Джон Карр

Видеть – значит верить

John Dickson Carr

SEEING IS BELIEVING

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1941

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© А. С. Полошак, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2025

Издательство Азбука®

* * *

Глава первая

Однажды вечером, в самой середине лета, Артур Фейн убил девятнадцатилетнюю Полли Аллен, и это достоверный факт.

Девушка, игравшая в жизни Фейна эпизодическую роль, потеряла голову, грозила разрушить его брак и даже намекала на женитьбу, но жителям города Челтнем, что в графстве Глостершир, – а в первую очередь главе юридической фирмы «Фейн, Фейн и Рэнделл» – необходимо соблюдать приличия.

Поэтому однажды вечером, когда Вики Фейн, дядя Хьюберт и двое слуг были в отлучке, Артур пригласил Полли к себе. Та пришла, соблюдая осторожность и надеясь на приятное времяпрепровождение, после чего была задушена собственным шарфом из искусственного шелка. Под покровом ночной темноты Артур Фейн погрузил тело в багажник автомобиля, отвез на Лекхэмптон-Хилл и закопал неподалеку от заброшенной каменоломни.

Полли Аллен, относительно приличная девушка сомнительного происхождения, не имела ни родни, ни близких друзей и часто переезжала с места на место. Фейн предположил, что разыскивать ее не станут, и оказался прав. По сей день убийство остается нераскрытым. Более того, о нем никто не подозревает.

Не считая двоих людей. Дядя Хьюберт узнал о поступке племянника в тот же вечер, а Вики, супруга Артура, – чуть позже, причем осознание приходило к ней постепенно и сопровождалось нарастающим ужасом.

В противоположность тридцативосьмилетнему Артуру миссис Фейн была миловидной и приятной в общении дамой двадцати пяти лет. В браке она провела два года – и еще до убийства начала питать к мужу тихую, но стойкую неприязнь.

Осознание, повторимся, приходило исподволь. На следующий день после убийства Вики обнаружила в гостиной незнакомый носовой платок, спрятанный под подушкой мягкого кресла. На платке было вышито: «Полли», и Вики сожгла находку, чтобы та не попалась на глаза слугам. Спустя некоторое время она навела справки и выяснила, что Полли Аллен, по всей очевидности, покинула Челтнем. Стало быть, речь шла о мимолетном увлечении. Но затем душными летними ночами, озаренный луной Артур Фейн начал разговаривать во сне.

Вики слушала его с побелевшим лицом, чувствуя, что ей необходимо узнать о случившемся, и догадываясь, что об убийстве известно еще одному человеку, поскольку после ночи на шестнадцатое июля его положение в доме заметно изменилось.

Этим человеком был дядя Хьюберт.

В апреле он приехал погостить у Фейнов. «Ненадолго, мальчик мой, чтобы осмотреться». В Англию он вернулся из неких колоний; предполагалось, что деньги у него имеются, и поэтому Артур встретил родственника с безудержным гостеприимством, но вот уж близился конец мая, а у Хьюберта Фейна и в мыслях не было искать другое жилье, не говоря уже о том, чтобы платить за выпивку, случись им с племянником наведаться в бар гостиницы «Олений рог».

Напротив, он стал перехватывать у племянника фунт-другой, причем делал это с завидным постоянством. «Пока не обналичу чек, дорогой мой мальчик». В июне Артур понял, что сыт по горло, а по прошествии еще одного месяца решился было выставить дядю за дверь, но в ночь на шестнадцатое июля все изменилось.

Наутро Хьюберт переехал в другую, более светлую спальню с видом на лужайку. Он стал чаще занимать деньги, а временами озвучивал мысли касательно блюд, что предпочел бы отведать за ужином, и Артур лаконично отдавал супруге распоряжение «все устроить».

Напрашивается вывод, что Хьюберт Фейн оказался самым обычным шантажистом, но означенная мысль далека от истины. Этот пятидесятилетний мужчина со стройной фигурой, благородным лицом и подернутыми сединой волосами вызывал приязнь у всех, включая Вики. Она понимала, что перед ней старый жулик, но жулик непритязательный, со скромными запросами и, если так можно выразиться, добрым сердцем. Человек начитанный и повидавший мир, он предпочитал дорогие костюмы в серых тонах, имел безупречные манеры и был приятным, не лишенным остроумия собеседником, хотя отличался пристрастием к пышным и замысловатым фразам.

В Челтнеме он нравился даже отставным воякам, в разговорах с коими проявлял степенное почтение капрала к полковнику. Не упоминая ни звания, ни воинской части, дядя Хьюберт исхитрился убедить офицеров, что ему тоже довелось повоевать – разумеется, в меньшей степени, нежели его собеседникам, но в достаточной мере, чтобы с понимающим видом выслушивать их рассказы. «Нормальный малый, – был вынесен вердикт, – вполне нормальный».

Итак, дядя Хьюберт тоже знал об убийстве и даже признал это под натиском Вики, подбирая слова так, чтобы не скомпрометировать себя.

Вики навсегда запомнила этот разговор. Был конец августа, жаркий день клонился к вечеру, и даже с открытыми окнами воздух в комнате оставался совершенно неподвижен. Дело было в дальней гостиной с видом на пурпурный розарий – той самой, где Артур задушил Полли Аллен.

Дядя Хьюберт, печально опустив большой нос, сидел напротив Вики и смиренно улыбался.

– Но… это же убийство! – прошептала Вики.

– Тсс! – шикнул Хьюберт, которому тоже было не по себе, и добавил: – Да, убийство, но непредумышленное. Меня не покидает чувство, что Артур совершил его по неосторожности. В жизни всякое бывает. Даже такое.

Вики беспомощно смотрела на него.

Голубоглазая шатенка с крепким телосложением и любовью к физическим упражнениям на свежем воздухе, она ничем не отличалась от других женщин, относящихся к верхушке среднего класса: слушалась мужа, разбиралась в ведении хозяйства, умела обращаться со слугами, и все было в полном порядке, покуда не случилось это чудовищное недоразумение.

Дядя Хьюберт прочистил горло.

– Поверьте, – продолжил он настоятельным тоном, – если потихоньку обсудить этот вопрос с Артуром…

– Обсудить? С таким вопросом я к нему и близко не подойду!

– В таком случае, моя милая, – с тревогой посмотрел на нее дядя Хьюберт, – надеюсь, вы не обдумываете прискорбный шаг – наподобие… мм… неуместного сближения с органами власти? Не следует забывать о семейной чести…

– О семейной чести?! – с горечью воскликнула ослепленная гневом Вики. – Вас заботит не честь семьи, а собственное благополучие, ведь вы шантажируете Артура, и не смейте говорить, что это не так!

На физиономии дяди Хьюберта отразился шок вкупе с обидой и страданиями столь очевидными, что в любом ином случае Вики бросилась бы его утешать.

– Вы заблуждаетесь, моя милая, – возразил он. – Откровенно заблуждаетесь. Как человек порядочный, допускаю, что мог поднять эту тему в беседе с юным Артуром и посочувствовать племяннику, оказавшемуся в столь затруднительном положении. Только и всего. Даю слово, что в разговоре не прозвучало ни намека на постыдные финансовые транзакции.

– Не прозвучало, – задумчиво повторила Вики, – поскольку ни вы, ни Артур не нуждались в подобных намеках.

– Спасибо, милая. В ваших словах слышится скрытая ирония, но я, как человек воспитанный, пропущу ее мимо ушей. Благодарю вас.

– Как вы об этом узнали?

– Мне стало любопытно. Артур отправил вас ночевать к матушке, и это вполне объяснимо. Дал слугам выходной, что также не вызывает особых подозрений, но подаренный мне билет на концерт Джильи в Кольстон-холле да еще предложение оплатить не только дорогу до Бристоля, но и номер в гостинице… Это попросту невероятно! И еще мне не понравилась его ремарка – дескать, он планирует задержаться на работе до поздней ночи. Хотя подозрительность мне несвойственна, я смекнул, что дело нечисто, и вместо поездки в Бристоль вернулся сюда, чувствуя, что обязан присмотреть за Артуром – в первую очередь ради вас, моя милая.

– И что увидели?

– Как бы вам сказать…

– Но почему вы его не остановили?

– Милая, что я мог сделать? – с прежней убедительностью ответил старый негодник, из вежливости напустив на себя смущенный вид. – Ведь я, не зная замыслов Артура, полагал, что стану свидетелем банальной сцены вульгарного свойства, – и, должен признаться, ожидал ее с немалым интересом. Несчастье случилось так быстро, что никто не успел бы вмешаться. Все произошло на том диване, где вы сейчас сидите… – (Вики тут же вскочила на ноги, чувствуя, будто чья-то рука сжала ей сердце.) – А когда все случилось, я не мог выдать себя, поскольку поставил бы юного Артура в неловкое положение. Никогда не следует забывать о приличиях, моя милая.

«Это сон», – подумала Вики и, обхватив себя руками так, будто продрогла, принялась расхаживать по комнате, все той же уютной комнате, где стояли пухлые кресла, обитые белым кретоном, лежали многочисленные коврики, а блестящий паркет из древесины твердых пород так разошелся от времени, что стал поскрипывать у дальнего окна. Она обвела глазами светло-желтые стены, бросила взгляд на прилежно вычищенный камин из красного кирпича и букет цветов на рояле. Все оставалось прежним, но в то же время изменилось самым кардинальным образом.

Ведь Артур, ее Артур, задушил здесь девушку. Странно. Да, первым делом Вики поразила странность этой ситуации. Но если поразмыслить, что в ней странного? Ей представился Артур: коренастая фигура, смуглая кожа, нечастый смех. Вполне приятный мужчина, если не выдергивать его из интеллектуальных глубин, опрятный и довольно прижимистый.

Интимная жизнь у них не складывалась. Любовником Артур оказался грубым и неловким; это наводило на опасные мысли, и по истечении двух лет совместной жизни Вики Фейн, чья чувственность понемногу пробуждалась под неуклюжими ласками супруга, сделала определенные выводы. К примеру, стала догадываться, что в умелых руках ощутила бы нечто куда более приятное.

Например, в руках Фрэнка Шарплесса.

Достаточно обратиться в полицию, и…

Вики с омерзением отвергла эту предательскую мысль. Артур – ее муж, и невозможно делить с кем-то свою жизнь, дом, спальню – два года, двадцать четыре месяца, бог знает сколько часов, – не испытывая к этому человеку хотя бы умеренной симпатии. Что бы ни случилось, мужа надо оберегать.

Честное слово, Вики уже не помнила, почему вышла за него замуж. Прошлое сделалось нереальным. Его затянуло туманной пеленой. Два года назад Артур казался ей человеком довольно пылким, байронического типа; кроме того, указывала мать, девушке пора замуж. И снова опасные мысли… Резвятся в голове, будто сатиры.

– Милая моя, – заботливо произнес Хьюберт Фейн, в очередной раз прочистив горло, – вам нездоровится. Должно быть, здесь слишком жарко.

Услышав это, Вики замерла у камина, после чего на нее напал истерический смех.

– Тсс! – повторил дядя Хьюберт. – Однако, поскольку мы не в состоянии сменить тему разговора, не позволите ли затронуть деликатный вопрос?

– Разве бывают вопросы деликатнее того, что мы сейчас обсуждаем? – осведомилась Вики.

– Не вижу причин, по которым этот прискорбный случай должен испортить нам жизнь, – объяснил Хьюберт.

– Теперь, когда любой звонок в дверь может означать… – начала Вики.

– Нет, это вряд ли, – задумчиво остановил ее дядя Хьюберт, – ведь наш Артур спланировал все с присущей ему дотошностью. Но позвольте договорить, милая. С возрастом понимаешь, что в основе любой нераскрытой лжи лежит компромисс.

– Вот бы полисмены придерживались такого же мнения!

Но Хьюберт оставался непоколебим.

– Артур оценил бы эти слова по достоинству, – не без удовольствия продолжил он, – а теперь перейду к сути дела. Будучи любящим дядюшкой, пусть и не родным для вас, я не мог не заметить, что ваш брак, имеющий все внешние признаки удачного, не вызывает вопросов у окружающих, но и не лишен своих трудностей.

Вики промолчала.

– Как юная дама, вы, несомненно, обожаете мужское общество. – Хьюберт сделал паузу. – К примеру, общество капитана Шарплесса.

Вики вздрогнула. Хорошо, что она стояла к дяде Хьюберту спиной и старый плут не увидел, как изменился цвет ее лица – нет, не из чувства вины, но от досады, что этот пройдоха подмечает все на свете. «Что, теперь он и меня станет шантажировать?» – лихорадочно думала она.

– В вопросах общения с противоположным полом то же самое относится и к нашему Артуру, – вещал Хьюберт. – Вы же замечали, что он находит мисс Энн Браунинг чрезвычайно привлекательной?

И снова Вики промолчала.

– Ну вот! – просиял дядя Хьюберт и подмигнул ей, словно благосклонное божество. – Как гласит затасканная поговорка, сам живи и другим не мешай. Если обе стороны проявят должную осмотрительность, не вижу причин забивать голову судьбой Полли Аллен; в конце концов, пусть с ней разбираются библейские авторитеты. Что сделано, то сделано. Размышлять над этим неприятно и невыгодно. Куда лучше жить дружно и счастливо. Думается, при желании я сумел бы подтвердить эти слова цитатой из Священного Писания.

Вики сделалось тошно.

– Вы что угодно подтвердили бы цитатой из Священного Писания! – выпалила она и развернулась, придерживаясь за край каминной полки. – Вы шанта…

– Милая моя, – с искренней озабоченностью перебил ее Хьюберт, – ну зачем вы себя накручиваете? Это вредно для здоровья. Главное, помните: вы должны выглядеть наилучшим образом и вести себя так, будто ничего не случилось. Если не ошибаюсь, сегодня на ужин придут капитан Шарплесс и мисс Браунинг. – Он умолк и задумался. – Ах да, припоминаю… Я взял на себя смелость пригласить еще одного гостя.

– О господи!

– Да-да. Это врач. Психиатр, чье профессиональное мнение непременно вызовет у вас интерес. Доктор Рич его имя, Ричард Рич. Мы познакомились много лет назад, а сегодня утром я случайно встретил его в баре гостиницы «Руно». Доктор Рич так и не добился особого успеха в этом мире, и я решил, что славный ужин придаст ему моральных сил. – Хьюберт насторожился, будто дрессированный пес. – Вы же не против?

Вики подумала, что времена, когда она могла быть против, остались в прошлом.

Она подошла к двум окнам в дальней стене гостиной, остановилась у одного и, барабаня пальцами по подоконнику, выглянула в сад, залитый светом жаркого солнца. Паркет громко скрипнул под ногами, напоминая, что пора бы его починить; но как его вообще чинят, этот паркет?

Ее мысли не опускались до подобных пустяков. Требовалось заново спланировать ужин с поправкой на еще одного гостя, и Артур оказался убийцей, и в любую минуту в дверь мог постучать коренастый полисмен. Крепкая, здоровая, красивая Вики, в коричневом джемпере, черной юбке, телесного цвета чулках и таких же туфлях, стояла у безупречно чистого окна, склонив голову, и отчитывала себя за неподобающие мысли. Ее сознание уподобилось чистому бланку под заглавием «Перечень сомнений и страданий».

– Дядя Хьюберт, – вдруг спросила Вики, – какой она была?

– Кто, моя милая?

– Та девушка. Полли Аллен.

– Ну же, милая, повторяю, вам не следует…

– Скажите, какой она была!

– Если честно, – ответил после минутного колебания Хьюберт, – она слегка походила на Энн Браунинг. Разумеется, не общественным положением. И не возрастом, поскольку ей было несколькими годами меньше – то ли восемнадцать, то ли девятнадцать. И еще она была брюнеткой, а не блондинкой. Пожалуй, она напоминала мисс Браунинг впечатлением, которое производила. Сказал бы, что она была хорошенькая; хотя когда я видел ее в последний раз, это утверждение не соответствовало истине.

Вики сжала кулаки. Заевшей пластинкой фонографа в голове крутилась одна и та же мысль:

«Ну и ситуация! Ну и ситуация! Ну и ситуация!»

Глава вторая

Назавтра утром – то есть в пятницу, двадцать третьего августа – мистер Филип Кортни вышел из гостиницы «Руно» на солнечную Риджент-стрит.

На душе у него тоже светило солнце.

Было одиннадцать утра. Кортни уже позавтракал, хоть и позже обычного, выкурил трубку – первую за день, а потому самую вкусную – и не спеша просмотрел газеты. До вечера, когда ему предстояло сделать несложную работу, он был совершенно свободен.

Челтнем, не менее симпатичный, чем другие английские городки, с благородством его выкрашенных в белый цвет домов и цветочными клумбами, просторными тенистыми улицами и схожестью с городом Бат, но без присущих тому тесных и замусоренных переулков, производил самое приятное впечатление, и Кортни задумался, не совершить ли предобеденный моцион.

Но пока он размышлял над этим, стоя на теплом от солнца тротуаре, за спиной воскликнули:

– Фил Кортни! Ах ты, старый конь!

Кортни обернулся.

– Фрэнк Шарплесс! – воскликнул он в ответ.

В тысяча девятьсот тридцать восьмом году на улицах Челтнема форма цвета хаки встречалась значительно реже, чем в наши дни. Фрэнк Шарплесс, капитан одного из многочисленных инженерно-саперных полков, просиял всеми пуговицами и повторил:

– Ах ты, старый конь! Как ты здесь оказался? Командировка?

– Да. А ты?

– Увольнение. Приехал проведать отца. Он живет здесь, в Челтнеме. – Радушным жестом Шарплесс указал на гостиницу. – Зайдем выпьем по одной?

– С радостью.

Поднявшись в бар американского образца, они поставили пинтовые кружки на столик у окна и стали с нескрываемым удовольствием рассматривать друг друга.

– Фил, – сказал Шарплесс, – я поступил в штабной колледж.

– И это хорошо? – предположил Кортни, обдумав услышанное.

– Хорошо? – гулким эхом отозвался его собеседник, будто не поверив своим ушам. – Черт побери! Да будет тебе известно, что для военных это самая большая честь! Учеба начинается в следующем году. Шесть месяцев, а там может произойти что угодно! Не исключено, что однажды меня произведут в полковники. Представляешь? Полковник Шарплесс! – Он покосился на три звездочки на погонах, словно пытаясь представить, каково это – быть полковником.

Этот симпатичный поджарый брюнет с прекрасным чувством юмора, вызывавшим всеобщую симпатию, и складом ума, характерным для первоклассных математиков, не отличался особым умением скрывать свои чувства. Сегодня он находился в приподнятом настроении, но Кортни сразу понял: Шарплесса что-то тревожит.

– Поздравляю от всей души, – сказал он, – и желаю доброй удачи. Твое здоровье.

– Твое здоровье.

– Отец, наверное, доволен?

– Вне себя от радости! Послушай, Фил… – После долгого глотка Шарплесс решительно поставил кружку на стол, но потом, как видно, передумал и сменил тему разговора: – Ну а ты как? Все еще призрак?

Утверждение, что Филип Кортни является призраком и даже королем всех фантомов, означало лишь, что он трудился призраком пера – проще говоря, литературным негром.

Занимался он тем, что писал автобиографии и мемуары известных персон – выдающихся, прославленных или хотя бы пользующихся дурной славой, – после чего означенные персоны ставили под текстом свое имя.

Как добросовестный ремесленник, получающий от работы неподдельное удовольствие, Фил Кортни был ярым приверженцем реализма. Автобиографию светской львицы он приводил в такой вид, дабы читатель поверил, что ее и впрямь сочинила светская львица, будь она в чуть большей степени – совсем чуть-чуть большей степени – культурна и наделена воображением; выходившие из-под его пера воспоминания праздного аристократа выглядели так, будто их и в самом деле перенес на бумагу праздный аристократ, будь у него чуть больше – совсем чуть-чуть больше – мозгов, и это всех устраивало.

Самого Кортни эти книги удовлетворяли целиком и полностью, ведь он вложил частицу души во множество персонажей, причем не вымышленных, а самых настоящих, чьи имена можно найти в телефонной книге, а случись им довести вас до белого каления, всегда можно наградить любого из них пинком под зад.

Поэтому до сего дня Фил Кортни, невзирая на мелкие перебранки со своими натурщиками, был совершенно счастлив.

– Все еще призрак, – признал он.

– И на кого теперь работаешь?

– Говорят, что на важную персону. Кстати, это человек из Военного министерства.

– Да ну? Как его зовут?

– Мерривейл. Сэр Генри Мерривейл.

Фрэнк Шарплесс, только что поднесший кружку к губам, медленно поставил ее на стол, не отпив ни капли.

– Ты… – начал он и сделал паузу, будто стараясь поточнее подобрать слова, – ты что, будешь писать мемуары сэра Генри Мерривейла?

– Ну да. Издателю он посетовал на нехватку времени. Сказал, что сам писать не станет, но надиктовать готов. Ясное дело, так говорят почти все, и это, как правило, ничего не значит. Придется редактировать…

– Редактировать? – взревел Шарплесс. – Тебе придется их сжечь!

– В смысле? Мне сказали, во время войны он занимал высокую должность, а еще расследовал множество громких убийств.

– Ни тени рока… – заговорил Шарплесс, глядя на Кортни с неподдельным любопытством на лице, чьи тонкие черты не могли не произвести приятного впечатления, – ни тени рока, что омрачила бы твой светлый день, ни голоса, что предупредил бы шепотом: «Беги, пока еще в своем уме, беги и не возвращайся». Но это ненадолго.

– Э! Погоди-ка! Что ты несешь?

– Послушай, старина. – С глубоким вздохом Шарплесс оперся кончиками пальцев о край стола. – Не хочу ходить вокруг да около, поэтому буду краток. Мемуаров сэра Генри Мерривейла ты не напишешь. А если у тебя иное мнение – поверь, ты заблуждаешься.

– Не напишу? Почему? Если намекаешь, что старик вспыльчив и неуравновешен, – улыбнулся Кортни с уверенностью человека, чья тактичность, бывало, одерживала верх над гонором популярной актрисы и спесью великого князя, – могу гарантировать, что…

– Беспечный юноша! – покачал головой Шарплесс, не отводя от собеседника угрюмых глаз. – О господи! Видал ли свет подобную беспечность? – Он сдвинул брови. – Кстати говоря, я не знал, что старикан здесь, в этом городе. Где он остановился?

Кортни выудил из кармана трубку, кисет и записную книжку. Закурил и принялся листать страницы.

– Ага, вот. «Резиденция майора Адамса, дом номер шесть по Фицгерберт-авеню, Олд-Бат-роуд, Лекхэмптон, Челтнем». Как мне сообщили, сперва он побывал в Глостере, где консультировал начальника полиции по какому-то уголовному делу, а сюда приехал отдохнуть.

Он умолк, внимательно глядя на Шарплесса, на чьем лице отражалось то же, что и несколько минут назад. Капитан пригладил жесткие черные волосы, затем сжал кулак и, похоже, задумался, не стукнуть ли по столешнице, но вместо этого, предварительно убедившись, что в ярко освещенном зале нет никого, кроме бармена, перегнулся через стол и понизил голос до шепота:

– Послушай, Фил…

– Что?

– Этот адрес… По соседству с Адамсом живут мои друзья. Фейны.

– И что?

– Фил, меня угораздило влюбиться в замужнюю женщину.

Тишина.

– Я не шучу, разрази меня гром! – Шарплесс отсел и поднял правую руку так, будто собирался принести некую клятву. – Дело серьезное! Все по-настоящему! – исступленно шептал капитан, чей лоб избороздили горизонтальные морщины.

– Но как же… Как же штабной колледж? – остерег друга Кортни.

– Вот именно! Никак! Всему конец! Думаешь, я этого не понимаю? Но ничего, совершенно ничего не могу поделать!

– Что это за женщина?

– Виктория Фейн – вот как ее зовут. Вики. Тоже живет на Фицгерберт-авеню, в большом квадратном белом доме с большой лужайкой. Как будешь проходить мимо, непременно заметишь. Муж у нее свинья и мошенник под личиной солиситора. Господи, Фил, она просто чудо! Не хотелось бы докучать тебе подобными разговорами…

– Ты прекрасно знаешь, что никто никому не докучает. Выкладывай.

– Вчера я ходил к ним на ужин, – глубоко вздохнул Шарплесс. – И сегодня пойду.

– Два дня подряд?

– Для этого имеется предлог. Видишь ли, вчера за ужином нас было шестеро. Вики, этот ее хряк Фейн – да, я в курсе, что нельзя так говорить о тех, кто угощает тебя ужином, но он действительно свинья, – его дядя, замухрышка по имени Энн Браунинг, я и один врач из тех, что рассказывают, какие у тебя комплексы. Эти врачи, как же они называются?..

– Психиатры?

– Точно! Он психиатр. Фамилия Рич. Короче, этот доктор Рич – типичный Джон Буль, благодушный старикан, у которого не все дома, но весь такой деловой, – стал рассказывать о своей практике, и оказалось, что он зачастую гипнотизирует пациентов.

– Чего-чего?

– Гипнотизирует. – В подтверждение своих слов Шарплесс загадочно поводил руками. – Понял? Любопытное дело. Я всегда считал, что гипноз – удел шарлатанов. Конечно, я видел выступления гипнотизеров, когда на сцену приглашают кого-нибудь из публики и делают так, чтобы тот закрякал по-утиному, но всегда считал, что все это сплошной обман и надувательство.

– Никакого надувательства, Фрэнк.

– Именно так и сказал Рич, и все стали ему поддакивать, но так уж получилось, что на меня нашла охота поспорить. В общем, я заявил, что не отрицаю эффективность гипноза, но хотел бы увидеть его при таких обстоятельствах, где вероятность обмана сводится к нулю. Говорю: «Допустим, вы способны загипнотизировать человека так, чтобы он полностью подчинился вашей воле; и что, этот человек выполнит любой ваш приказ?» Ну, ты понял, дело-то опасное! А дальше говорю: «Вот, к примеру, сумеете принудить девушку к неким действиям?»

Шарплесс, чья очаровательная наивность позволяла ему с честью выйти из любых конфузий, умолк и задумался, потирая подбородок. В глазах его светился тусклый огонек.

– Пожалуй, это был не самый тактичный вопрос, – признал он.

– С учетом обстоятельств склонен с тобой согласиться, – подтвердил Кортни. – Ну а дальше что?

– А дальше доктор Рич помрачнел и говорит: «Да, сумею, если у девушки есть такая склонность, и в этом опасность гипноза, творимого беспринципными людьми». Тут я вижу, что попал впросак, и начинаю оправдываться: мол, можно ли устроить так, чтобы она, к примеру, совершила преступление? Дескать, если жертва находится во власти гипнотизера, а тот прикажет ей совершить ограбление или убийство, не дойдет ли дело до беды?

– И что ответил доктор Рич? – спросил Кортни, попыхивая трубкой.

– Объяснил, что к чему. И должен признать, объяснение оказалось вполне рациональным.

– То есть?

– То есть под гипнозом человек делает лишь то, на что способен, находясь в сознании. Понял? Допустим, сюда входит Вики Фейн. Мы ее гипнотизируем, а затем говорим: «Ступай к барной стойке, выпей стакан виски». Вики почти не пьет, но время от времени может и выпить. Поэтому она по-солдатски выполнит приказ. Улавливаешь?

– Да.

– Но если провернуть тот же фокус с настоящей фанатичкой из общества трезвости, дамочкой, которая вообще не прикасается к спиртному, кем-нибудь вроде леди Астор, к примеру, – в общем, если загипнотизировать ее…

– Прекрасная мысль.

– Умолкни. В общем, если загипнотизировать ее, налить полтамблера виски и сказать: «Ну давай глотни» – ничего не произойдет! Она этого не сделает, поскольку физически не способна на такое. Да, ей будет больно, ведь слово гипнотизера – закон. Допустим, она даже возьмет стакан. Но пить не станет. А если выпьет, мы сразу поймем, что с ее принципами трезвенницы что-то не так. Ну да ладно. В итоге доктор Рич посетовал, что не захватил с собой каких-то приспособлений. Иначе провел бы любопытный эксперимент и убедился бы в его правоте. Тут у меня снова зародились подозрения, и я спросил, почему бы не провести эксперимент прямо сейчас, без реквизита, но Рич ответил, что так ничего не выйдет, и тут дядя Фейна – кстати говоря, очень приятный старикан – предложил встретиться назавтра в той же компании, чтобы доктор мог провести свой эксперимент. Фейн надулся как волдырь. Все это ему не понравилось. Однако, насколько я понял, дядя Хьюберт – человек состоятельный, ссориться с ним Фейну не с руки, и этот свин раскошелился на еще один ужин, сегодня вечером.

Шарплесс снова умолк. Похоже, ему было не по себе.

– Что это за эксперимент, Фрэнк?

– Не знаю, – с заметным беспокойством признал Шарплесс. – Слушай, Фил, тебе никогда не казалось, что у меня… что я этот, как его… А, вспомнил! Тебе не казалось, что у меня имеется склонность предвидеть будущее?

Кортни расхохотался.

– Ладно, смейся. Скоро тебе станет не до смеха. Но дело в том, – тут Шарплесс все-таки стукнул кулаком по столешнице, – что я чувствую: в доме Фейнов творится нечто странное. Они скрывают какую-то тайну.

– То есть муж этой леди подозревает о твоих намерениях? – напрямую спросил Кортни и, не дождавшись ответа, продолжил: – Как далеко зашла ваша интрижка?

– Никуда она не зашла. Проклятье, нет даже причин считать, что Вики испытывает ко мне хоть какую-то симпатию! – Шарплесс поразмыслил. – Но все же мне кое-что известно. Черт возьми, на прошлой неделе в зале на Променад-стрит был концерт. Играли «До дна очами пей меня…»[1]. А если станешь смеяться, я тебя убью! – Смеяться Кортни даже не думал, и Шарплесс, с откровенным подозрением изучив его лицо, смущенно уставился в свою кружку и продолжил глухим голосом: – Она не любит этого мерзавца Фейна. Вот что мне известно. Хотя оба старательно это скрывают. А доктор Рич – даром что маститый психолог – не видит психологии прямо у себя под носом! Вчера мы с ним ехали на автобусе домой, и, пока я не вышел, он все твердил, что за идеальная пара эти Фейны и как приятно видеть подобную семью в наш век разводов, а меня так и подмывало его стукнуть.

– Хм…

– Говоря о странностях у них в доме, я имел в виду не любовь, а нечто иное. Нечто подозрительное. Так что жду не дождусь сегодняшнего ужина. Вот бы ты составил мне компанию!

– Рад бы удружить, но в девять вечера у меня встреча с сэром Генри Мерривейлом.

– Ну так что? – повел плечами Шарплесс. – Теперь ты обо всем узнал. Что посоветуешь?

– Посоветую не горячиться.

– Тебе-то легко так говорить, прохлаждаясь в баре, Фил. Но не горячиться я не могу.

– Так чего ты хочешь? Развода?

– Развод, даже если он устроит Фейна, – ответил Шарплесс, – поставит крест на моей карьере. Но я начинаю задумываться…

– Начинаешь задумываться, не послать ли штабной колледж ко всем чертям. Мол, не очень-то и хотелось. Я прав?

– Не совсем. Хотя отчасти. И вообще, хватит дымить трубкой с видом главного героя комедии «Восточный мудрец»! Дело серьезное, и мне нужны не саркастические замечания, а нормальные советы. Ну же, соберись с мыслями и придумай что-нибудь полезное!

Кортни поерзал на стуле. Ему стало неловко. На каких-то шесть лет старше двадцатисемилетнего Шарплесса, он вдруг почувствовал себя человеком в почтенных годах, но при этом лишенным сколько-нибудь значимого опыта.

– Послушай, Фрэнк… Никто, включая меня, не решит за тебя эту проблему. Ты должен разобраться с ней самостоятельно…

– О господи!

– …И никак иначе. Если вы с этой дамочкой любите друг друга и найдется способ избежать скандала, я бы сказал: дерзай. Пусть тебе достанется и дамочка, и учеба в штабном колледже. Вот только я тебя умоляю, не надо действовать наобум.

Шарплесс промолчал.

Его плечи поникли, взгляд устремился куда-то вдаль, а глаза под насупленными бровями, обычно серые, сделались почти черными.

– Значит, так тому и быть. – Он отвернулся от окна с видом человека, принявшего важное решение, и добавил уже другим тоном: – Отец будет счастлив с тобой познакомиться. Как насчет пообедать у нас дома?

– С радостью. Но если…

– Нет. Забудь. – Шарплесс допил пиво и встал из-за стола. – Вот бы сегодняшний вечер уже миновал. Боже мой, как мне этого хочется!

Возможно, то был голос инстинкта – и, определенно, пророчество. На глазах у Кортни обрел законченную форму некий загадочный план. Стрелу наложили на тетиву, лук натянули в полную силу, и оставалось только ждать глухого стука, когда наконечник ударит в цель.

Глава третья

– Если все готовы, не пора ли начать эксперимент? – предложил доктор Ричард Рич.

Дело шло к девяти вечера. Единственным источником света в продолговатой и просторной гостиной был стоявший у дивана торшер с подвижным абажуром из белого пергамента.

Одеваясь к ужину, Артур Фейн всегда был щепетилен до мелочей, но сегодня уступил жаркой погоде настолько, что надел под смокинг легкую рубашку. Так же поступили и другие мужчины – за исключением Фрэнка Шарплесса, чей красно-черный клубный пиджак офицера тесно облегал накрахмаленную сорочку, дополненную черным галстуком. Вики Фейн щеголяла в темно-фиолетовом платье с длинными рукавами и пышной юбкой до самого пола. Энн Браунинг была в белом. Несмотря на полумрак, силуэты всех присутствующих отчетливо выделялись на фоне светло-желтых стен.

В той стене, что была покороче, открыли окна, но шторы задернули почти полностью; и когда Ричард Рич занял место у камина из красного кирпича, его освещали только финальные сполохи вечерней зари.

Доктор Рич, невысокий коренастый мужчина приятной наружности, стоял, засунув руки в карманы засаленного смокинга и сверкая лысиной, окаймленной черными с проседью кудрями, что брали начало на затылке и, дерзко низвергаясь на воротник, придавали в общем-то заурядной внешности своего владельца легкий сценический шарм. Круглое лицо психиатра раскраснелось то ли от жары, то ли от выпитого за ужином бренди. Рич улыбался.

– А когда мы все же начнем, – прогудел он голосом чуть выше звука бас-трубы, – капитан Шарплесс непременно поймет, почему эксперимент нельзя было провести вчера вечером.

– Ладно, ладно, – отмахнулся Шарплесс. – Ну так в чем он заключается, ваш эксперимент?

– Мне тоже хотелось бы знать об этом, – добавил Артур Фейн чуть резче, нежели уместно в подобных обстоятельствах. – Что вы собираетесь сделать?

– С вашего позволения… – доктор Рич снова улыбнулся тошнотворно-загадочной улыбкой, – для начала я предложил бы загипнотизировать одного из присутствующих.

– Кого-кого, а меня вы точно не загипнотизируете, – сказал Артур, – и не дождетесь, чтобы я выставил себя на посмешище. Кроме того, я не одобряю подобных развлечений. Какие-то они… нездоровые.

– В любом случае вы далеко не лучший подопытный для гипноза, – с улыбкой парировал доктор Рич. – Нет. Для эксперимента я предложил бы кандидатуру миссис Фейн – разумеется, с ее разрешения.

По некой причине эта фраза произвела среди собравшихся небольшой фурор.

Вики, сидевшая неподалеку от камина, в изящном кресле, с совершенно прямой спиной и сложенными на коленях руками, изумленно повернула голову:

– Я? Но почему? В смысле, почему я?

– В первую очередь потому, миссис Фейн, что вы подходите для гипноза лучше остальных. А во-вторых… что ж, о второй причине вы узнаете, когда мы закончим.

– Но я считала…

Вики не договорила. Однако по направлению ее взгляда было ясно, что она считала наилучшей кандидатурой для гипноза мисс Энн Браунинг.

Та, охваченная искренним и глубоким интересом, сидела в тени, в одном из мягких белых кресел, и зачарованно следила за происходящим. Ровесница Вики, Энн не обладала такой же яркой внешностью. Она была пониже ростом и не такая фигуристая. Ее волосы, уложенные «корзинкой», золотились там, где на них падал свет, а кожа на фоне белого платья казалась бледной по сравнению с легким загаром Вики.

Проницательные глазки доктора перехватили взгляд хозяйки дома, расшифровали его, и Рич ответил:

– Вы ошиблись, миссис Фейн.

– Ошиблась?

– Как вижу, вам свойственно распространенное заблуждение: дескать, проще всего загипнотизировать человека впечатлительного или находящегося в состоянии нервного напряжения. Но любой врач подтвердит, что это мнение в корне ошибочно.

– Хотите сказать, что я впечатлителен? – с недоверием спросил Артур Фейн, расправляя плечи. – Или напряжен?

– Нет, мистер Фейн. Вы всего лишь упрямы, а потому склонны сопротивляться влиянию извне. Вряд ли существует специалист, способный вас загипнотизировать.

– Ей-богу, в этом вы правы, – негромко вымолвил Артур. Он был польщен – и, как всегда в подобных случаях, его смуглое лицо озарила приятная улыбка. Оставив попытки раскурить потухшую сигару, он продолжил: – Но почему в эксперименте должен участвовать кто-то из нас? Разве нельзя загипнотизировать кого-то из прислуги?

– Артур, они могут выболтать что-нибудь лишнее! – предупредила Вики.

Понимая, что она права, Артур умолк, но довольным уже не выглядел. Вики прекрасно видела, как он то и дело бросает жадные взгляды на Энн Браунинг.

– Что скажете, миссис Фейн? – напомнил Рич, и Вики усмехнулась:

– Вообще-то, я не против сыграть роль жертвы. Но, как и Артур, не желаю выставлять себя на посмешище. Насколько мне известно, под гипнозом высвобождается подсознательная сторона человеческой натуры. Это так?

– Лишь отчасти. Вы окажетесь под моим контролем и будете вынуждены повиноваться приказам.

– Да, именно это я и имела в виду, – второпях ответила Вики. – В том смысле, что не заставляйте меня крякать по-утиному, целовать кого-то из присутствующих или вытворять что-то в подобном роде.

До сего момента дядя Хьюберт Фейн, с наслаждением куривший одну из лучших Артуровых сигар, время от времени делал чрезвычайно задумчивое лицо. Внимательный зритель сказал бы, что этого человека изводит тревожное предчувствие. При упоминании подсознательной стороны дядя Хьюберт покашлял, будто намереваясь вмешаться в разговор.

Но доктор Рич опередил его.

– Миссис Фейн, – рассудительно начал он, – прошу не забывать, что это не интермедия и не салонный фокус, а полноценный научный эксперимент. Я даже не уверен, что сумею провести его. Даю слово, что вам не придется совершать нелепых или предосудительных поступков.

– Ну же, Вики, сделай нам одолжение! – добавила негромким и приятным голосом Энн Браунинг.

– Обещаете? – спросила Вики.

– Обещаю, – ответил Рич.

– Ну хорошо, – не без лукавства улыбнулась Вики и повела плечами. – Да начнется грязная работа. Что я должна сделать?

По гостиной пронесся вздох облегчения.

Рич повернулся к каминной полке, где находилась картонная коробка из-под обуви, которую доктор поставил рядом с часами в самом начале вечера.

– Итак, миссис Фейн, во-первых, я должен сказать остальным то, чего вам не следует слышать. Вы не могли бы ненадолго выйти в коридор и подождать, пока я вас не позову?

– Это еще что за шарады? – осведомился после паузы Шарплесс.

– Капитан Шарплесс, – повернулся к нему Рич, – если соблаговолите помолчать и удовольствуетесь созерцанием эксперимента, на проведении которого настояли, то через несколько минут сами все поймете.

– Прошу прощения, не хотел вас обидеть, но…

– Вы не против, миссис Фейн?

– Нет, вовсе не против.

Рич уже снял крышку с картонной коробки, и Вики, проходя мимо, не удержалась от беглого взгляда на ее содержимое. С очевидной поспешностью доктор вновь закрыл коробку, сунул ее под мышку и отправился открыть для Вики дверь, что находилась в той же длинной стене, у которой стоял камин.

Пропуская Вики, Рич посторонился, после чего притворил массивную дверь, но сделал это весьма небрежно, и замок не защелкнулся. Когда доктор вновь повернулся к остальным, дверь со скрипом приоткрылась на дюйм-другой.

Шарплесс хотел было указать на эту оплошность, но Рич твердо посмотрел ему в глаза и пробасил:

– В этой коробке два предмета. Предмет номер один: резиновый кинжал.

– Эй, погодите… – начал было Артур Фейн, но его перебила Энн Браунинг:

– Так-так?

Рич показал всем игрушечный кинжал с черной рукояткой и клинком, неаккуратно и неубедительно окрашенным в серебристо-серый цвет, после чего самым серьезным манером продемонстрировал, что резина сгибается во всех направлениях, и объяснил:

– Сегодня утром я купил его в магазине «Вулворт» за шесть пенсов. Вряд ли эту вещицу можно назвать опасной. Это предмет номер один. Но предмет номер два – совершенно другое дело.

Кинжал отправился в коробку, и в руке у доктора появился следующий экспонат, при виде которого публика оцепенела от страха и по гостиной пронесся испуганный вздох.

– Это настоящий револьвер, – объявил Рич, – заряженный настоящими патронами.

Ответом ему была тишина.

Казалось, «уэбли» под патрон 38-го калибра, блестящий и черный, за исключением рукоятки из слоновой кости, наложил на присутствующих злые чары. Рич открыл барабан, вынул патрон и подбросил его на ладони.

– Определенно не игрушка, – заметил он, вернул патрон на место и защелкнул раму. – Оружие не менее опасное, чем любой смертоносный предмет. А посему… Да? Что такое? – И он умолк, хмуро глядя на Шарплесса, с невероятно сосредоточенным видом исполнявшего некую пантомиму. Сперва капитан скривил лицо и произвел несколько жестов, привлекая внимание Рича, а затем принялся тыкать пальцем в сторону приоткрытой двери.

Доктора осенило. С неразборчивым восклицанием он подбежал к двери и защелкнул замок.

– Она вас услышала! – просипел Шарплесс. – Не могла не услышать!

– Искренне надеюсь, что это так, – хладнокровно улыбнулся Рич, – а если нет, наш эксперимент будет лишен всякого смысла.

– Чего-чего?!

Рич бросил револьвер Шарплессу, и тот машинально поймал его.

– Осмотрите оружие, – велел доктор. – Вернее сказать, осмотрите патроны.

Пули оказались ненастоящими.

В медных гильзах находились скругленные цилиндры из дерева, окрашенные в серый цвет. Шарплесс изучил все шесть патронов, по очереди извлекая их из барабана и аккуратно возвращая на место.

– Похоже, я начинаю понимать, – пробормотал он, – что у вас на уме. Этот револьвер не представляет никакой опасности. Но…

– Вот именно, – подтвердил Рич. – Он не опаснее резинового кинжала. Но миссис Фейн уверена в обратном!

Хьюберт Фейн, чья тревога, вызванная видом револьвера, сменилась теперь облегчением, затягивался сигарой столь часто и энергично, что его голову окутали клубы густого дыма.

– Понимаете, о чем я? – уточнил Рич. – Перед нами два предмета. Миссис Фейн подсознательно знает, что кинжал безвреден, но револьвер представляет угрозу для окружающих. Итак, я загипнотизирую миссис Фейн, а затем прикажу ей…

– Кого-то убить! – ахнула Энн Браунинг.

– Вот именно, – подтвердил Рич.

Стало совсем темно, если не считать белого света, чьим источником служил стоявший у дивана торшер под бумажным абажуром. Шторы шевелил прохладный ветерок.

– Обратите внимание, – добавил Рич, энергично потирая лысину, – я не утверждаю, что все получится. Возможно, я не сумею оказать должного влияния на миссис Фейн, но в обратном случае…

– В обратном случае?.. – подсказала Энн.

– В обратном случае, – улыбнулся Рич, – могу в точности сказать, что произойдет в этой комнате. Как известно, под гипнозом субъект лишен разума и воли. Это механизм. Зомби. Ходячий труп, которым управляю я, и только я. Но…

– Но?..

– Получив приказ взять револьвер и застрелить человека, которого любит, миссис Фейн непременно заартачится. Она не сможет сделать этого, даже испытывая острый дискомфорт. Независимо от силы моего влияния она не сумеет преодолеть подсознательный барьер. Но когда я велю заколоть этого человека кинжалом, миссис Фейн без промедления нанесет удар, поскольку ее подсознанию известно, что кинжал – всего лишь игрушка.

Вновь наступила тишина.

– Что скажете, капитан Шарплесс? – спросил Рич. – Если все пройдет в соответствии с моими словами, согласитесь ли вы, что я вас убедил?

– Мне все это не нравится! – возразил молодой человек и вскочил на ноги.

– Не нравится? Напомню, вы сами предложили провести эксперимент.

– Да, но я не знал, что́ вы собираетесь сделать. Не знал, что вы собираетесь сделать… такое!

– Если честно, я в жизни не слышала ничего интереснее, – призналась Энн Браунинг.

– И кого же, – спросил Шарплесс, – вы прикажете убить?

– Разумеется, мужа, – удивленно ответил Рич. – Кого же еще?

Фрэнк Шарплесс, изогнув шею, бросил взгляд на Фейна, но если и ожидал от него какой-то поддержки, то не получил ее.

По неизвестной причине Артур, похоже, изменил свое мнение. Некрупный и коренастый, он неподвижно сидел на самом краю кресла, разглядывая начищенные туфли. В руке он держал потухшую сигару. Вдруг он раздвинул пятки врозь, снова свел их, щелкнув каблуками, что выглядело довольно-таки странно, и поднял бесстрастное смуглое лицо.

– Я не одобряю этой затеи. Хотя… Моя супруга не пострадает?

– Нет-нет. Разве что почувствует усталость, когда все закончится. Но если миссис Фейн здоровая женщина без каких-либо комплексов – а я уверен, что так оно и есть, – гипноз не причинит ей никакого вреда.

– Будет ли она понимать, что происходит?

– Нет.

– А позже вспомнит об этом?

– Нет.

– Так вот оно что… – задумчиво молвил Артур, почесал кончик носа ногтем той же руки, которой держал сигару, внимательно посмотрел на Рича, и его губы вновь тронула странная улыбка. – А если допустить – просто допустить, – что в глубине души жена хочет… моей смерти?

Рич оторопел.

– Любезный сэр, – начал он, краснея, – мне не приходило в голову… То есть все так очевидно!.. Мистер Хьюберт Фейн заверил меня…

– О нет, это всего лишь допущение! – твердо повторил Артур. Теперь он улыбался по-настоящему и говорил с таким самодовольством, что произвел бы впечатление даже на членов своего мужского клуба. – Как понимаете, я не намерен обсуждать свой брак, однако скажу следующее: в поисках пары счастливее нас с Викторией вам пришлось бы проделать долгий, очень долгий путь. – Он помолчал. – Некоторые назвали бы мою жизнь серой и однообразной…

– Дорогой мой мальчик, – вмешался дядя Хьюберт, пристально разглядывая абажур, – знай эти «некоторые» тебя так, как знаю я, они не проявили бы столь вопиющей несправедливости.

– …Но я придерживаюсь иного мнения, – заключил Артур, покосившись на дядю. – Продолжайте эксперимент.

Фрэнк Шарплесс сделал несколько шагов, стуча каблуками по паркету и стараясь не наступать на яркие коврики. В черном пиджаке с красными лацканами и тесных брюках того же цвета с алыми лампасами, он, несмотря на по-юношески наивное лицо, походил на Мефистофеля. Он сделал протестующий жест, но не сказал ни слова.

– То есть все согласны? – подытожил Рич. – Отлично!

Он закрыл коробку с револьвером и резиновым кинжалом, после чего передал ее Артуру:

– Подержите ее при себе, мистер Фейн, пока я не дам соответствующую команду.

Затем Рич подошел к двери, открыл ее и позвал:

– Войдите, миссис Фейн!

Глава четвертая

Вики нерешительно застыла на пороге.

Со стороны могло показаться, что она, будто в игре на угадывание, размышляет, какой вопрос задать первым, но в глазах, ярче обычного сверкавших на чистом смуглом лице, читались иные эмоции, и Шарплесс понял, что ей страшно.

– Что дальше? – с сомнением произнесла Вики, и Рич взял ее за руку:

– Пройдите сюда, миссис Фейн, и присядьте на диван. Устройтесь поудобнее.

– Я предпочла бы не сидеть на диване, – остановилась Вики, и по гостиной вновь скользнула мимолетная тень беспокойства.

– Ну что ж, – согласился после недолгой паузы Рич, – попробуем устроить вас поудобнее где-нибудь еще.

Он обвел глазами комнату и подошел к окну, но резкий скрип паркета, как видно, подействовал ему на нервы. Еще раз наступив на проблемную половицу – в порядке эксперимента, – доктор перевел взгляд на противоположную стену комнаты, у которой сидел Артур Фейн с картонной коробкой на коленях.

– Нельзя ли занять ваше кресло, мистер Фейн?

Артур встал.

Торшер находился у дивана, придвинутого к длинной стене напротив камина. Убедившись в достаточной длине шнура, Рич перенес светильник к белому креслу, где только что сидел Артур, и поправил абажур так, чтобы свет падал на будущее сиденье Вики, после чего придвинул кресло вплотную к стене.

– Это вас устроит, миссис Фейн?

– Да, вполне, – кивнула Вики, усаживаясь в кресло.

– Замечательно. А теперь расслабьтесь. Остальным следует сесть поближе, но не слишком близко. Располагайтесь сбоку, чтобы миссис Фейн вас не видела. Да, вот так.

Вики сидела спиной к стене и лицом к окнам примерно в двадцати пяти футах от нее. Шторы Рич задернул, а в углу приметил телефонный столик из полированного красного дерева. Убрав с него телефон, сигаретницу и адресную книгу, доктор перенес столик в освободившийся центр комнаты, после чего вернулся к Вики и объявил:

– Приступаем! Миссис Фейн, вы должны довериться мне. Скажите, вы мне доверяете?

– Пожалуй, да.

– Замечательно, – с напором произнес Рич. В его мягком басовитом голосе появились музыкальные нотки. Он снова повернул абажур, теперь так, чтобы свет падал на его лицо, а из кармана выудил сверкающий новенький шиллинг, и на нем заиграли серебристые отблески. – Миссис Фейн, я буду держать монетку чуть выше ваших глаз. Просто смотрите на нее, не отвлекаясь. Вот и все. Ничего сложного. Вы меня поняли?

– Да.

– Остальных попрошу молчать. Пускай здесь будет очень тихо.

Впоследствии Фрэнк Шарплесс не сумел бы объяснить, каким образом все произошло.

Казалось, гостиная наполнилась негромким голосом, и этот бесконечный шепот уводил присутствующих за барьер между мирами. Слов Шарплесс почти не запомнил, разве что голос говорил о сне, глубоком искусственном сне без сновидений, сне, выходящем за пределы жизни, и этот шепот действовал даже на тех, кто не смотрел на блестящую монетку, за которой мерцали глаза доктора Рича.

Ни тиканья часов, ни ветерка в деревьях, ни чувства времени.

– Усните, – увещевал голос, – погрузитесь в спокойный сон, глубокий сон, усните…

Когда Рич попятился, по телу Шарплесса пробежал холодок, будто к нему прикоснулись льдинкой.

В мягком белом кресле покоилось полностью расслабленное тело Вики Фейн. Когда Рич направил на нее свет, все увидели, что глаза Вики закрыты, а грудь медленно вздымается и опадает в затененной ложбинке между гладкой кожей и лифом фиолетового платья.

Лицо, обрамленное короткими каштановыми волосами, стало безмятежным, веки отяжелели, а губы изогнулись в едва заметной мечтательной улыбке.

Шарплесс, Артур, Хьюберт и Энн Браунинг все еще пытались стряхнуть с себя гипнотические чары, выпутаться из них, как из противомоскитной сетки при входе в дом.

– Она слышит нас? – спросила Энн, машинально понизив голос до шепота.

– Нет, – ответил Рич обычным тоном, отчего присутствующим стало не по себе, и промокнул вспотевший лоб носовым платком.

– Она что, и правда…

– О да. Ее здесь больше нет. Итак, мистер Фейн, не могли бы вы положить кинжал и револьвер на круглый столик, поставленный мною в центре комнаты?

Артур помедлил. Впервые за вечер казалось, что он не в своей тарелке. Достав предметы из картонной коробки, он внимательно осмотрел их, согнул клинок резинового кинжала, а затем, открыв барабан, изучил патроны, после чего снова защелкнул раму.

Презрительно усмехнувшись, будто над самим собой, он встал, сделал несколько шагов и положил револьвер с кинжалом на телефонный столик.

Когда Артур, громко стуча каблуками, возвращался к остальным, произошло нечто непредвиденное. Приотворив дверь, в гостиную заглянула служанка по имени Дейзи.

– Если можно, сэр… – начала она.

Артур обернулся.

– Какого черта вы нам мешаете? – осведомился он. В тяжелой тишине его обычный голос прозвучал на удивление громко и грубо. – Я же говорил…

Дейзи отпрянула, но не сдалась.

– Ничего не поделаешь, сэр! Какой-то мужчина на крыльце спрашивает мистера Хьюберта и отказывается уходить. Говорит, его зовут Дональд Макдональд, и еще говорит…

– Это… – Повернувшись к дяде, Артур сглотнул, но закончил фразу: – Это опять ваш букмекер?

– Сожалею, дорогой мой мальчик, – признал Хьюберт, – но факты говорят сами за себя. Вне всяких сомнений, в лучшем мире мистеру Макдональду простят все грехи – включая, хотелось бы надеяться, его алчность, – но в данный момент этот человек с присущей ему вульгарностью требует денег. Несмотря на сведения, полученные прямиком из конюшни, я слегка просчитался…

– В таком случае ступайте и расплатитесь с ним. Недопустимо, чтобы подобных людей видели на крыльце моего дома! Понятно?

– Увы, мой мальчик, но я только что вспомнил, что не заходил сегодня в банк. Сумма пустяковая, каких-то пять фунтов. Нельзя ли занять ее у вас до завтрашнего утра?

Артур звучно выдохнул через нос. После паузы он достал из кармана бумажник, отсчитал пять фунтовых купюр и протянул деньги Хьюберту.

– До завтрашнего утра, – пообещал Хьюберт. – Не успеете оглянуться, как я вернусь. Прошу, продолжайте эксперимент.

И дверь захлопнулась у него за спиной.

Чары должны были развеяться, но ничего подобного. Едва ли кто-то, кроме Артура, обратил внимание на этот эпизод. Шарплесс, Энн Браунинг и даже сам доктор Рич, собравшись вокруг Вики, разглядывали ее с теми чувствами, что не нуждаются в описании.

– И что теперь? – тихо спросил Артур Фейн.

– Теперь? – Прежде чем убрать платок, Рич снова промокнул лоб. – Теперь самое трудное. Передышка закончена. Сядьте, не двигайтесь и не говорите без моего разрешения. Это может быть опасно. Вы меня поняли?

– Но…

– Будьте добры, сделайте, как я говорю.

По обе стороны и чуть впереди от Вики разместили четыре кресла. Справа сели Шарплесс и Энн Браунинг, слева, рядом с пустующим креслом Хьюберта, занял место Артур, а доктор Рич встал в центре этого полукруга лицом к Вики, выдержал долгую паузу и негромко заговорил все тем же голосом, от которого мороз шел по коже:

– Виктория Фейн, вы меня слышите. Вы слышите меня, но еще не проснулись. – Он помолчал. – Виктория Фейн, я ваш повелитель. Мое желание для вас закон. Теперь говорите. Повторяйте за мной: «Вы мой повелитель. Ваше желание для меня закон».

Казалось, этот голос доносится из длинного тоннеля. По прошествии нескольких секунд манекен в кресле шевельнулся. По телу Вики прошла дрожь. Голова качнулась к плечу, губы приоткрылись.

– Вы…

Когда она заговорила, все изменились в лице. Этот шепот был даже не голосом, а карикатурным эхом голоса, исходившего из самых глубин человеческой души.

– Вы мой повелитель, – пролепетала Вики, – и ваше желание для меня закон.

– «Все, о чем меня попросят, я сделаю не задумываясь, поскольку это делается для моего же блага», – продолжил Рич.

Фигура в кресле снова вздрогнула, обмякла и равнодушно повторила:

– Все, о чем меня попросят, будет сделано. Поскольку это делается для моего же блага.

– «Не задумываясь»!

– Не… задумываясь.

Рич перевел дух.

– Теперь вы проснетесь, – велел он. – Откройте глаза. Сядьте. Медленно и осторожно.

– О господи! – непроизвольно воскликнул Шарплесс, но Рич утихомирил его энергичным жестом, после чего закрепил эффект строгим взглядом, брошенным за спину.

Лежавшая в кресле женщина не была Викторией Фейн – по крайней мере, той Вики, которую все знали. В глазах у нее, да и во всем лице, не осталось ни воли, ни характера, ни интеллекта – ничего из тех качеств, благодаря которым лицо становится человеческим. Это существо дышало, было теплым на ощупь, но оставалось земным прахом, из которого Бог еще не сотворил человека. Стоило Вики утратить собственное «я», и ее красота сошла на нет.

Не говоря ни слова, не проявляя ни малейшего любопытства, даже не моргая на свету, Вики приняла сидячее положение.

– Я вас предупреждал, – вполголоса произнес Рич, облизнув губы. – А теперь смотрите. – И он обратился к своей жертве: – На полу у окна – там, где стоял телефонный столик, – вы найдете сигаретницу и спичечный коробок. Принесите мне сигарету и спичку.

– Но там нет спич… – начал было Артур Фейн, но очередной взгляд Рича заставил его умолкнуть.

Сидевшее в кресле существо поднялось на ноги, твердо направилось вперед и не глядя миновало круглый столик с кинжалом и револьвером.

В другом конце комнаты было темно. У окна Вики наклонилась, ощупью взяла сигарету, а сигаретницу отодвинула в сторону. Затем она стала искать спичечный коробок. Под ее высокими каблуками похрустывал и поскрипывал паркет, требовавший ремонта. Наконец Вики Фейн тихонько застонала.

– Видите? Не может найти спички, – объяснил Рич.

– Это откровенная жестокость, – сказал Шарплесс, чьи губы сделались белее мела. – Прекратите. Такого я не потерплю.

– Не потерпите, капитан Шарплесс? – с любопытством спросил Артур.

– Забудьте о спичке. Она мне не требуется. – Успокоительный голос Рича пролетел по гостиной и, казалось, теплым пледом лег на плечи дрожавшей Вики. – Просто принесите мне сигарету.

Вики послушалась.

– Она играет? – спросил доктор у Артура, кивнув на рояль в углу у дальней стены.

– Да, но…

– Сядьте за рояль, – мягко скомандовал Рич. – Вы счастливы, моя дорогая. Предельно счастливы. Сыграйте что-нибудь. Чтобы показать, насколько вы счастливы, можете напевать себе под нос.

Что-то снова пошло не так. Пальцы Вики коснулись клавиш инструмента. Рояль тонул в сумраке; Вики сидела спиной к остальным и, похоже, пыталась перебороть себя.

– Таков мой приказ, дорогая. Сыграйте что-нибудь. Что угодно.

Из-под крышки рояля полилась тихая мелодия.

До дна очами пей меня,

Как я тебя – до дна.

Иль поцелуй бокал, чтоб я

Не возжелал вина. Мечтаю я…[2]

Неровное пение закончилось всхлипом.

– Довольно, – тут же сказал Рич.

Помрачнев до неузнаваемости, он окинул присутствующих проницательным и даже подозрительным взглядом, провел ладонью по лысине, разгладил седые волосы над воротником, после чего вновь превратился в доктора Рича, разве что сильно встревоженного.

– Джентльмены, – начал он, – похоже, я совершаю серьезную ошибку. Прежде чем дать согласие на этот эксперимент, надо было… изучить нюансы. Эта песня навевает на миссис Фейн какие-то воспоминания?

– Об этом мне неизвестно, – с печальным удивлением ответил Артур. – Быть может, нас просветит мистер Шарплесс?

– По-моему, пора заканчивать, – сказал Рич, глядя в глаза капитану.

– А по-моему – нет, – возразил Артур Фейн.

– Вы настаиваете, сэр?

– Вы обещали кое-что продемонстрировать, доктор, но еще не сделали этого.

– Как вам угодно, – выдохнул Рич. – В таком случае прошу сесть. – Когда трое зрителей расселись по местам, он продолжил: – Виктория Фейн, подойдите к столу в центре комнаты. Там вы найдете заряженный револьвер. Возьмите его.

Остальные затаили дыхание. Энн Браунинг, до сих пор хранившая молчание, скрестила ноги, подалась вперед и обхватила колени узкими ладонями. На ее золотистых волосах играли отблески света, а румяные щеки и сверкающие светло-голубые глаза разительно контрастировали с заплаканным лицом Вики, механизма из плоти и крови, чей вид не вызывал ничего, кроме жалости.

– Идите вперед, пока я не прикажу… Вот! Стойте! Теперь повернитесь направо… еще чуть-чуть… и встаньте лицом к мужу.

Артур Фейн облизнул пересохшие губы.

– Отступите на несколько шагов… Да-да, вот так. Предупреждаю, капитан: коснувшись миссис Фейн, вы можете причинить ей серьезную травму.

Шарплесс тут же отпрянул.

– Виктория Фейн, вы ненавидите сидящего перед вами человека. Он совершил нечто непростительное. Вы ненавидите его всем сердцем и желаете ему смерти.

Вики не шевелилась.

– В руках у вас заряженный револьвер. С вашего места совсем не трудно застрелить этого человека. Пустить ему пулю прямо в сердце. Смотрите. – Из внутреннего кармана Рич достал черный карандаш с довольно мягким графитным грифелем, после чего приблизился к Артуру и, прежде чем тот успел возразить, поставил на мягкой рубашке крестообразную метку. – Здесь его сердце. Чуть выше, чем вы думали. Вы хотите, чтобы этот человек был мертв. Приказываю вам убить его. Досчитаю до трех, а затем вы выстрелите. Раз… Два…

Сработав, боек револьвера, даже ударив по муляжу патрона, издал бы характерный щелчок, и все в напряжении ожидали этого звука.

Палец Вики задрожал, как и вся рука, плечо и тело, а затем расслабился, соскользнул со спускового крючка, и револьвер с грохотом упал на паркет.

Испытуемая не смогла подчиниться приказу.

Доктор Ричард Рич медленно выдохнул, с облегчением закрыл глаза, а секундой позже снова выдавил улыбку.

Артур Фейн оставался бесстрастным, но по губам его скользнула тень самодовольной ухмылки. Как ни старался он сохранить отстраненный вид, к напускному спокойствию добавилось тщеславие, по всей видимости бравшее начало в самых недрах его существа.

– Ага! – произнес Рич. – Значит, не хотите стрелять из револьвера? Наверное, он вам не подходит. Быть может, вас устроит кинжал? Ведь это женское оружие. Кстати говоря, он лежит на столе. Возьмите его.

Нетвердым шагом Вики приблизилась к телефонному столику.

– Хорошо. Берите. Покрепче сожмите рукоятку. Теперь вернитесь сюда и… Стоп!

Он прикрыл глаза ладонью.

– Вы ненавидите этого человека сильнее прежнего. В руке у вас оружие не менее смертоносное, чем револьвер. Сердце там, где крест. Действуйте.

Без колебаний Вики с быстротой атакующей змеи вскинула руку и нанесла удар.

Величественный, будто конферансье, доктор Ричард Рич повернулся к Шарплессу и Энн Браунинг. Улыбаясь, он поднял руку ладонью вверх, будто собираясь произнести: «Ну что?» – но не успел ничего сказать.

Позади отворилась дверь. Ее открыл лучезарный Хьюберт Фейн, но тут же замер, глянув на Шарплесса, Энн Браунинг, а затем на сидевшего в кресле Артура.

Увидев, как изменилось лицо дяди Хьюберта, Рич проследил за его взглядом.

Артур Фейн кашлянул один-единственный раз. Из груди у него, над нарисованным на белой рубашке крестом, торчала черная рукоятка, что походила на резиновую, но не являлась таковой, а вокруг нее, пропитывая тонкую ткань, расплывалось тускло-красное пятно.

Упершись в подлокотники кресла, Артур попробовал встать. Его колени дрожали. На секунду его губы искривились в гримасе мучительной боли, а затем Артур Фейн пошатнулся и упал ничком.

Глава пятая

Никто не шевельнулся. Уместно будет предположить, что присутствующие утратили способность двигаться, поскольку для начала им требовалось осознать увиденное.

Шли секунды: десять, двадцать, тридцать. Артур Фейн лежал на боку, лицом вниз, и тоже не шевелился. В полированных дощечках паркета неровными пятнами отражался свет торшера.

По прошествии некоторого времени доктор Рич опустился на колено подле Артура и перекатил того на спину. Сперва прощупал пульс на запястье, затем вынул из кармана часы и поднес их к губам Артура. Не замутненное дыханием, стекло осталось кристально чистым. Рич взглянул на хронометр, будто проверяя, который час, а затем спрятал его в карман.

– Невероятно, но факт. Этот человек мертв.

– Мертв? – эхом отозвался Шарплесс.

– Мертв. Клинок пробил ему сердце.

– О нет! – воскликнул Хьюберт Фейн, в чьем тоне преобладал испуганный скептицизм: мол, не может быть, чтобы судьба сыграла с ним настолько злую шутку. – Нет-нет-нет-нет-нет! Нет, ну же, нет! – повторил он, словно пресекая неуместную выходку. – Это уже слишком. Я протестую. Встаньте, дорогой мой мальчик, встаньте и…

– Он вас не слышит, – заметил Рич, когда Хьюберт потянул племянника за руку. – Говорю же, этот человек мертв. – Затем он коснулся черной рукоятки, торчавшей из груди Артура, сдавил ее пальцами, покраснел и добавил: – Скажу кое-что еще. Я принес сюда совершенно другой кинжал.

– На вашем месте я не стал бы к нему прикасаться, – предупредил Шарплесс. – Если испортить улики, полиция поднимет страшный шум. По крайней мере, так бывает в детективных романах. Так что ничего не трогайте!

– Но почему? – спросила Энн Браунинг. – В конце концов, нам известно, кто ударил его кинжалом, – разве нет?

Эти слова впервые повергли присутствующих в полноценный шок.

Вики Фейн, свесив руки по швам, молча стояла в нескольких футах от убитого ею человека. Она не смотрела ни на свою жертву, ни куда-либо еще. Глядя на это безмозглое, утратившее рассудок существо, что заменило собой жизнерадостную, смешливую, привлекательную девушку, существо с мертвыми глазами, напоминавшими голубой фарфор, и заплаканным, но совершенно равнодушным лицом, Фрэнк Шарплесс едва не лишился чувств.

– Доктор Рич, – сказал он, – своими деяниями вы превзошли даже доктора Франкенштейна.

Рич схватился за голову.

– Только не вздумайте ее будить! – рявкнул Шарплесс, неверно интерпретируя этот жест. – Бога ради, не вздумайте ее будить!

– Я и не собирался, молодой человек!

– Она нас слышит?

– Нет.

– Но даже если вы ее не разбудите… – тут Шарплесс судорожно сглотнул, – разве нельзя что-нибудь сделать?

– Можно. Один момент. – Рич повернулся к Вики и произнес тяжелым басом: – Виктория Фейн, ступайте к дивану и лягте головой на подушку.

С беспрекословным повиновением Вики направилась к дивану, но, коснувшись его, сильно задрожала. Рич тут же подбежал и легко коснулся ее висков кончиками пальцев, после чего дрожь прошла, и Вики улеглась.

– Теперь усните, – забормотал Рич голосом, имевшим влияние на всех в гостиной. – Вы снова стали собой, Виктория Фейн. Усните. Вы не проснетесь, покуда я не велю вам проснуться, а там забудете обо всем, что случилось. Теперь спите. Спите…

Шарплесс тоже подскочил к дивану и сдавленно прошептал нечто вроде молитвы.

При взгляде на Вики могло показаться, что размытая картинка обретает резкость или безжизненная глина напитывается теплой человечностью. Девушку наполнило нечто – разум? сердце? душа? – изменившее черты ее лица, и на месте манекена лежала теперь Вики с нетипичными для нее разводами от слез на щеках.

Кожа обрела прежний цвет здорового загара, а линия губ – знакомые очертания. Легко и размеренно дыша, Вики спала и улыбалась во сне.

– Слава тебе господи… Если кто-то еще хоть раз попробует сделать с ней что-нибудь подобное…

– Капитан Шарплесс, – оглянулся Рич, – нет ли у миссис Фейн неприятных ассоциаций, связанных с этим диваном?

– Клянусь, не знаю!

– Мистер Хьюберт Фейн?

– Дорогой мой доктор, меня не спрашивайте. – Манеры седовласого Хьюберта оставались утонченными, но лицо приобрело грязно-серый цвет. – Трудно вообразить, что неодушевленный предмет мебели способен оказать на человека подобное действие… Девушка… Ей известно, что произошло?

– Нет, – отрезал Рич. – А вам?

– По-моему, я начинаю все понимать, – произнес Шарплесс.

– И я тоже, – согласился Рич. – Кто-то подменил кинжал. Смотрите.

Снова опустившись на колени подле мертвого тела, он – не без труда и невзирая на протестующие возгласы – вытащил клинок из раны. Поскольку сердце перестало биться, крови выплеснулось совсем немного.

Нож был изготовлен из легкой и тонкой стали. Длина клинка составляла примерно четыре дюйма. Когда Рич вытер его носовым платком, все увидели, что металл неаккуратно окрашен в серебристо-серый цвет, а тонкая рукоятка затянута в мягкую черную резину.

Если не присматриваться на свету, кинжал как две капли воды походил на тот, что лежал в коробке перед началом эксперимента.

– Так я и думал, – сказал Рич. – Толстая резина на рукоятке. И возле столика совсем темно. Миссис Фейн почувствовала, что держит в руке резиновый предмет, а подсознание любезно подсказало, что кинжал игрушечный, в полном соответствии с ожиданиями. Поэтому она без колебаний выполнила приказ. – Он взвесил нож на ладони. – Даже массой не отличается. Кому-то придется за многое ответить.

– Хотите сказать, что…

– Хочу сказать… – Рич положил нож на пол и выпрямился, – что меня винить нельзя. Не в этот раз. Кто-то заменил безвредную игрушку настоящим оружием, чтобы миссис Фейн убила мужа, не понимая, что делает. – Он прижал ладонь к розовому лбу. – Странно. Чертовски странно. Нам известно, кто убийца. Но мы не знаем, кто виновен в преступлении.

В гостиной стало тихо.

– Но каким образом подменили кинжал? – задумчиво произнесла Энн Браунинг.

– Прошу прощения?

– Я спрашиваю, – тихо, но отчетливо повторила Энн, – каким образом подменили кинжал?

Все взгляды устремились к ней.

Впервые с начала эксперимента Энн Браунинг напомнила о себе, поскольку до сей поры не вскрикнула, не взвизгнула, не лишилась чувств… Короче говоря, не повела себя ожидаемым образом, и присутствующие об этом не забыли.

Она сильно побледнела, отодвинула кресло подальше от мертвеца и вцепилась в подлокотники тонкими пальцами. Только и всего.

– Видите ли… – Она смущенно запнулась, но в скором времени продолжила: – Последним, кто касался этого кинжала, был мистер Фейн, так?

Снова тишина.

– Так, – лаконично подтвердил Шарплесс.

– Он сидел вон там, – продолжила Энн, наморщив лоб, – с кинжалом и револьвером в руках. Кинжал был игрушечный, ведь я отчетливо помню, как мистер Фейн сгибал резиновый клинок.

Каждый прокрутил в голове образы из недавнего прошлого.

– Верно, – признал Рич с той же армейской лаконичностью. – Я видел это своими глазами.

– А затем вы, – взглянула на него Энн, – велели положить оба предмета на столешницу. Мистер Фейн встал, выполнил вашу просьбу, а затем вернулся на место, и с тех пор никто из нас не приближался к этому столику.

Воспоминания были настолько явственными, а факт – таким неопровержимым, что никто не сказал ни слова. Все повернулись к столику. Тот стоял как минимум в двенадцати футах от растерянных людей, собравшихся вокруг кресла.

– Только не подумайте, – Энн облизнула розовые губы, – что я вмешиваюсь в происходящее или на чем-то настаиваю. Но сами посудите: никто из нас не покидал этого полукруга. Все или сидели, или стояли, но оставались на своих местах, даже когда Вики ушла в другой конец комнаты. Доктор Рич не последовал за ней; он тоже остался здесь. Все были друг у друга на виду. К столику никто не подходил. Следовательно, ни один из нас не имел возможности подменить кинжал.

И снова долгая пауза.

– Вот именно! – не выдержал Шарплесс. – Истинная правда, как Бог свят!

Рич не без труда изобразил вымученную улыбку.

– Вы прирожденный детектив, мисс Браунинг, – заметил он, и девушка слегка покраснела. – Не могу не согласиться. Вы правы. И в таком случае…

– И в таком случае, – сдвинула брови Энн, – нельзя не предположить, что в комнату проник посторонний, а затем…

Она умолкла. Ее взгляд остановился на лице Хьюберта Фейна, и в глазах Энн Браунинг промелькнул испуг.

– Так-так… – задумчиво протянул доктор Рич.

Опиравшийся на спинку кресла Хьюберт Фейн походил на человека, с которым судьба играет злые шутки куда чаще, чем того заслуживает любое живое существо.

– Прошу, только не подумайте… – начала Энн.

Хьюберт откашлялся.

– Ваша тактичность, мисс Браунинг, – сказал он, – приводит меня в совершенный восторг, но в то же время я умею улавливать намеки. Мэм, я не убивал своего племянника. Свято заверяю, что нет на свете человека, которому я желал бы здоровья и благополучия в большей степени, чем Артуру. Да, мне пришлось покинуть эту комнату, но если не принимать во внимание мой разговор с алчным букмекером по имени…

– Погодите! – прервала его Энн, приложив кончики пальцев ко лбу. – Прошу, дайте закончить мысль!

Хьюберт ответил учтивым жестом согласия, но заметно было, что в более интимной обстановке он охотно задал бы этой девушке хорошую трепку.

– До выхода из комнаты вы не могли подменить кинжал, – сказала Энн, – поскольку вели себя так же, как остальные, и не приближались к телефонному столику. Когда вас вызвали, помню, как проводила вас глазами. Вы покинули наш полукруг, только когда отправились в коридор следом за Дейзи.

– И это тоже соответствует истине, – согласился Шарплесс.

– Сэр, мэм, позвольте поблагодарить вас, но…

– Но, – подхватила Энн, – я не понимаю, как вы – прошу, не обижайтесь! – как кто угодно мог проникнуть в гостиную после вашего ухода. Или, если посудить, в любое другое время.

Доктор Ричард Рич, похоже, был смущен быстротой, с которой эта тихоня взяла расследование в свои руки.

– Никто не мог сюда проникнуть? Не понимаю…

– Ну… Возьмем, к примеру, дверь.

– Так-так?

– Она прямо перед нами, – сказала Энн, – и ее невозможно открыть без скрипа. Мог ли кто-то войти сюда, миновать освещенное пространство, бесшумно пробраться по деревянному полу, подменить кинжал и снова уйти, оставшись незамеченным?

Все задумались над ее словами.

– Нет, – наконец ответил Шарплесс. – Это невозможно. К тому же я готов поклясться, что сюда никто не входил.

– Что насчет окон? – предположил Рич, массируя виски.

– Там скрипучий пол! – воскликнула Энн. – И задернутые шторы! И…

Задумчиво прищелкивая языком, Шарплесс направился к окнам, но остановился, когда под ногами у него скрипнул паркет, и уставился на безупречно задернутые белые шторы, после чего раздвинул их, высунул голову в одно из двух окон и сообщил:

– До земли восемь футов. У кого-нибудь найдется чем посветить?

Из выдвижного ящика в телефонном столике Хьюберт Фейн извлек фонарик. Включив его, Шарплесс поводил лучом по земле.

– Да, восемь футов, – подтвердил он, – а внизу нетронутая цветочная клумба. Сюда никто не залезал. Не говоря уже о том, чтобы отодвинуть шторы, пройти двенадцать – если не пятнадцать – футов по чертовски скрипучему полу и остаться незамеченным. Это попросту невозможно. Подойдите и взгляните сами.

Шарплесс выключил фонарик, отвернулся от окна и запустил пальцы в волосы. Рослый сердцеед в черно-красном пиджаке превратился в испуганного и озадаченного юношу.

– Но мы не виноваты! – наконец выпалил он так, словно кому-то возражал.

– Вот именно, – подтвердил Рич. – Мы определенно не виноваты. Никто из нас. И мы можем обеспечить друг другу… как это называется… ах да, алиби.

– Но кто-то подменил кинжал!

– Каким образом? – спросила Энн.

– Вы же не думаете… – Шарплесс запнулся. – Вы же не думаете, что это сделал сам Фейн?

– Зная, что его ударят настоящим ножом? – задумался Рич. – Помните, как я хотел закончить эксперимент, но покойный настоял на продолжении?

Все переглянулись.

Рич застегнул пуговицу на неопрятном смокинге и расправил плечи. Хотя он был встревожен сильнее остальных, любой сказал бы, что он, в отличие от других, полон решимости.

– Увы, мы не в состоянии продолжать этот спор, – объявил он. – Нравится нам это или нет, пора звонить в полицию. Предлагаю делегировать полномочия одному из нас. Пусть этот человек расскажет о случившемся. Что будет непросто.

– Если хотите, позвонить могу я, – вызвалась Энн Браунинг.

Все снова уставились на нее, и девушка потупилась.

– Видите ли… – неохотно объяснила она, – я… я живу в Челтнеме, но работаю в Глостере личной секретаршей начальника тамошней полиции и немного разбираюсь в подобных вещах, поскольку полковник Рейс иногда берет меня с собой. По его словам, я умею склонять женщин к откровенному разговору. – Она пренебрежительно скривила губы. – Если я свяжусь с полковником Рейсом напрямую, это упростит дело. Хотя… Вам не кажется, что уместнее будет, если об убийстве сообщит мужчина?

Рич смотрел на нее с возрастающим интересом, и даже Фрэнк Шарплесс навострил уши, хотя прежде почти не замечал существования этой девушки. На лице Хьюберта Фейна читалась сдержанная гордость.

– Милейшая леди, – жарко выдохнул Рич, – считайте, что получили эту работу. Телефон вон там. Ступайте. Но ради всего святого, объясните нам, что вы собираетесь сказать полиции!

– Не знаю, – призналась Энн, закусив губу. – Для нас дело обернется довольно скверным образом. В особенности если вызовут людей из Скотленд-Ярда. А так, наверное, и будет, ведь полковнику не захочется, чтобы действия его подчиненных послужили здесь причиной неловких ситуаций. Но видите ли, я полностью уверена, что никто из нас не виноват в смерти мистера Фейна. Однако…

– Однако, – с чувством подхватил Шарплесс, – вы не подвергаете ни малейшему сомнению еще один факт. Как и я. Ведь у меня есть глаза и уши, и я готов присягнуть на Библии и поклясться собственной жизнью, что никто не мог проникнуть в эту комнату – ни через дверь, ни через окно!

И по существу, он был совершенно прав.

Глава шестая

В библиотеке дома по соседству сэр Генри Мерривейл приступил к диктовке мемуаров.

Момент был впечатляющий. Г. М., чьи очки съехали на кончик носа, а лысина сверкала, как бильярдный шар, кое-как вместился в кресло, что стояло в окружении стен, увешанных старинным оружием из коллекции хозяина дома, и принял позу Виктора Гюго, которую считал впечатляющей, – локоть на столе, палец у виска, – пытаясь при этом согнать с лица довольную улыбку, отчего приобрел весьма чопорный вид.

– Я родился, – напыщенно изрек он, – шестого февраля тысяча восемьсот семьдесят первого года в местечке под названием Крэнли-Корт, неподалеку от Грейт-Юборо, что в графстве Сассекс.

«Проще простого», – подумал Филип Кортни.

Вторую половину дня он провел в праздности: прогулялся по Променад-стрит, выпил кофе в кафе «Кавендиш», отведал целебных вод и посетил музей, а ближе к девяти вечера, покончив с поздним ужином, сел в автобус номер три и попросил кондуктора об остановке у поворота на Фицгерберт-авеню.

Но в глубине души ему было не по себе.

На улице насчитывалось полдюжины домов. Каждый стоял на своем участке, обнесенном каменными стенами высотой по мужское плечо. Минуя квадратный белый дом, по всей видимости принадлежавший Артуру Фейну, Кортни остановился и оглядел фасад.

Света в окнах не было. На неподвижные ветви деревьев легли теплые летние сумерки.

Кортни задумался, как дела у Фрэнка Шарплесса и почему любовь играет с мужским рассудком такие скверные шутки, но времени на решение столь нелегкой задачи у него не осталось, поскольку в последнем доме, за которым виднелся Котсуолд, его встретил майор Адамс, предложивший пройти в библиотеку, где сэр Генри Мерривейл приветствовал Кортни крепчайшим рукопожатием и настолько свирепым взглядом, что писатель второпях прокрутил в голове события недавнего времени, пытаясь понять, не совершил ли чего-нибудь предосудительного. Вскоре, однако, он понял, что такова обычная манера общения Г. М., проявлявшего таким образом дружелюбное расположение духа. Как бы то ни было, тучный старик уселся за стол, принял пафосную позу и сообщил, что готов приступать.

– Итак, сэр?

Г. М. прочистил горло и, как вы уже знаете, напыщенно изрек:

– Я родился шестого февраля тысяча восемьсот семьдесят первого года в местечке под названием Крэнли-Корт, неподалеку от Грейт-Юборо, что в графстве Сассекс. Моя мать, в девичестве мисс Агнес Онория Гейл, дочь преподобного Уильяма Гейла и его супруги миссис Уильям Гейл, происходила из Грейт-Юборо, а отцом моим, невзирая на распространенные в то время клеветнические слухи, был Генри Сент-Джон Мерривейл, восьмой баронет в нашем роду.

Кортни пробурчал нечто невнятное.

– Записали? – осведомился Г. М., глядя на него поверх очков.

– Да, сэр. Но вы уверены, что хотите начать мемуары именно так?

– Вас что-то не устраивает? – мрачно спросил Г. М., опустив уголки рта. – Кто пишет эту книгу? Вы или я?

– Я лишь подумал, что было бы уместнее…

– Не действуйте мне на нервы, сынок, – настоятельно посоветовал Г. М. тоном, подразумевающим самые зловещие намерения. – Я знаю, что делаю, – и не без причины пользуюсь именно этими словами. Разрази меня гром! Даже если всю остальную книгу напишет кто-то другой, я не упущу случая прояснить пару давних недоразумений и свести застарелые счеты. Так вы собираетесь записывать мои слова?

– Ясное дело. Выкладывайте.

Г. М. недовольно поерзал в кресле, пытаясь возобновить прерванный ход мысли.

– Эти слухи, – продолжил он, – намеренно распространял младший брат моего отца, Джордж Байрон Мерривейл, подлый мерзавец, и это еще мягко сказано, а чтобы читатель понимал, о ком идет речь, опишу личность этого человека.

В тысяча восемьсот восемьдесят втором году его выставили из клуба «Терф», а годом позже выгнали из клуба «Будль» за мошенничество в карточных играх; где-то в девяностых, точнее не припомню, он женился на Софи Трелисс, поскольку та считалась дамой при деньгах, а в тысяча девятьсот четвертом году умер от цирроза печени, оставив после себя двоих сыновей, Роберта Бландфорта и Хьюго Парра, что держат теперь в Сити маклерскую контору, будучи такими же прохвостами, как их папаша.

– Нет, – провозгласил Кортни, звонко хлопнув по краю столика, за которым его разместили для записи воспоминаний великого человека.

– Исав милосердный, теперь-то что не так?!

– Клевета и дискредитация.

– Чушь! Разве можно дискредитировать покойника?

– Его сыновья еще живы. По крайней мере, вы не утверждали обратного.

– Считаете, я слегка перегнул палку? – задумался Г. М.

– Слегка? Еще не закончен первый абзац, а я уже вижу тысячефунтовый иск за моральный ущерб!

– Что ж… – снова задумался Г. М. – Быть может, последняя фраза и впрямь звучит чересчур откровенно. Ну хорошо. Вот что мы напишем. Мы напишем: «…двоих сыновей, Роберта Бландфорта и Хьюго Парра, что ведут теперь дела в Сити и унаследовали множество фамильных черт». Теперь не подкопаешься – согласны?

– Но…

– Заметьте, черты я упомянул не отцовские, а фамильные. Батюшки-светы, говорить, что кто-то унаследовал семейные черты, – все равно что делать человеку комплимент, разве нет?

Сей довод Кортни счел малоубедительным, но промолчал.

– Теперь же вкратце опишу дни детства, – без предупреждения переключился на диктовку Г. М., – что запомнились бы как умеренно приятные, не будь они отравлены вышеупомянутым Джорджем Байроном Мерривейлом.

Этот проныра вечно настаивал, чтобы меня отправили к парикмахеру или дантисту, а еще проверял у меня уроки, спрашивая, как называется столица Бессарабии, или задавая задачки на сложение, где всегда фигурировал скудоумный простофиля, покупавший в бакалейной лавке такое количество продуктов, что обычная семья протянула бы на подобном рационе не меньше четырнадцати лет.

Случись мне ошибиться с ответом – а я, как правило, ошибался, – этот человек поворачивался к отцу и говорил: «Генри, мальчик не получает должного воспитания», после чего мне, как не получающему должного воспитания, задавали нещадную взбучку. Разве это справедливо? – возопил Г. М. тоном бывалого оратора и уставился на слушателя, будто ожидая ответа, но тут же вернулся к размышлениям вслух. – Хотя не без радости добавлю, что жизнь Джорджа Байрона Мерривейла вовсе не была сладкой, как имбирная шипучка. Помнится, впервые увидев его, а в тот момент мне было полтора года, я разорался так, что едва не потерял голос. В возрасте трех лет я почти насквозь прокусил ему палец, в пять налил ему в шляпу горячей патоки, а когда мне стукнуло семь, разделался с этим невежей по-настоящему и теперь поведаю читателям, как это случилось. Вы же все записываете, верно? – не без волнения уточнил Г. М., на чьем лице отражалось теперь злорадное ликование.

– Да, записываю.

– Дословно?

– Дословно. Но вы уверены, что помните себя в возрасте полутора лет?

– Я, знаете ли, был вундеркиндом, – самодовольно ответил Г. М., – но вернемся к рассказу о том, как я разделался с дядей Джорджем. – Он снова принял напыщенный вид, означавший, что сейчас продолжится диктовка. – Погожим солнечным днем я открутил от материнского трюмо четырехфутовое зеркало, затащил его на крышу и расположил среди дымоходов, после чего поймал отражение солнца и направил его лучи прямо в глаза Джорджу Байрону Мерривейлу, проезжавшему мимо в пижонской рессорной коляске. – (Кортни представил, как злонравный мальчуган в громадных очках сидит по-турецки среди каминных труб, придерживая громадное зеркало.) – Этому хаму пришлось остановиться. Он не мог сдвинуться с места. Как бы он ни вертелся, вперед, назад или вбок, я не переставал слепить его, и дяде Джорджу это совершенно не понравилось. Печально известный склонностью к сквернословию, этот подонок превзошел самого себя, а когда мне вконец опостылели потоки площадной брани, я повернул зеркало так, чтобы солнечный луч угодил в правый глаз впряженной в двуколку лошади.

– Лошади?

– Лошади, – подтвердил Г. М., чья напыщенность на миг улетучилась, но тут же вернулась вновь. – И это оказалось весьма эффективно. Благородное животное, испугавшись, рвануло по дороге со скоростью, сравнимой разве что со скоростью самого Джорджа Мерривейла, когда тому доводилось улепетывать от кредиторов, и не ожидавший такого поворота дядя Джордж кубарем вылетел из коляски.

Спешу заверить читателей, что он совершенно не поранился, но из-за этой невинной шалости, которая, как согласится любой, не могла бы обидеть человека, обладающего чувством юмора, мне пришлось трижды обежать вокруг конюшни, спасаясь от преследователей, а когда меня поймали, то задали наихудшую трепку из всех, что выпадали на мою долю вплоть до нынешнего дня. Разве это справедливо?

Г. М. взял паузу.

– Если честно, – произнес Кортни, решив, что от него ожидают ответа, – я бы сказал, что да, справедливо.

– Да ну? Вы действительно так считаете?

– По правде говоря, свет не видывал такого негодника, каким вы были в детстве.

– Да уж, паинькой я себя не назвал бы, – подтвердил с мрачным удовольствием Г. М., заложив большие пальцы обеих рук за проймы жилета. – А теперь расскажу о том, как залил крем для бритья в дядин будильник и при звоне тот начинал пениться, будто пивной кран. Или моим читателям интереснее будет узнать…

– Простите, сэр, но случалось ли вам донимать кого-то еще, кроме дяди Джорджа?

– О чем это вы?

– Хочу представить ваш рассказ в перспективе, только и всего. Если продолжить в том же духе, читатель будет ждать, что в пятнадцать лет вы отравите дядю каким-нибудь ядом.

– Признаться, я подумывал его отравить, – кивнул Г. М. – Я недолюбливал этого паршивца в прошлом, недолюбливаю его сейчас, и эти воспоминания, сынок, немало радуют мою душу. Ха! Стоит лишь начать…

– Не в этом ли нежном возрасте сформировался ваш интерес к преступлениям?

– К преступлениям? – оторопел Г. М.

– Я имею в виду ваши успехи в раскрытии преступлений – как в Военном министерстве, так и вне службы.

– Ах, сынок, – скорбно качнул головой Г. М. и окинул писателя сожалеющим взглядом, – в преступлениях нет ничего интересного.

– Неужели, сэр?

– Ну да. Давайте лучше я расскажу о по-настоящему любопытных вещах. Не докучайте мне вопросами о преступлениях. Они меня не интересуют. Теперь я и близко не подойду…

– Вам звонят, сэр, – прервала его, просунув голову в дверь, тощая пожилая служанка.

– Что-что?

– Звонок из Глостера. Говорят, что от начальника полиции.

Г. М. бросил на гостя сердитый взгляд, полный глубокого подозрения, но Кортни, судя по бесхитростной физиономии, не имел никакого отношения к этому звонку. Проклиная телефоны и начальников полиции, Г. М. тяжелой поступью вышел в коридор, и Кортни услышал, как он орет в трубку, будто сержант-майор на плацу:

– Послушайте, Рейс, я же сказал, что цианид был в сумочке с принадлежностями для вязания, и если арестовать золовку…

Пауза.

– В каком смысле – еще одно преступление? Рейс, говорю же, я не могу! Сейчас я занят важным делом. Надиктовываю… Погодите! Если считаете, что расследование будет непростым, почему бы не позвонить в Скотленд-Ярд? Ах, именно это вы и собираетесь сделать? Ну а меня зачем беспокоите? Что значит «еще одно невероятное происшествие»?

Долгая пауза.

– Ах вот оно что… И как зовут этого бедолагу, которого убили? Скажите по буквам. Да, принял! Фейн. Артур Фейн.

Филип Кортни, начавший было набивать трубку, выронил ее на стол и вскочил на ноги.

За минувший час он испытал самые разнообразные эмоции. Во-первых, ему приходилось сохранять серьезный вид и удерживаться от смеха над важностью сэра Генри; во-вторых, он пришел к выводу, что подобные мемуары оставят равнодушным разве что покойника не первой свежести – при условии, что в процессе Кортни не тронется умом и сумеет свести к минимуму клеветнические, оскорбительные и скандальные подробности; но теперь…

Он снова прислушался к разговору.

– Ну ладно, хорошо, говорю же – хорошо! – громогласно объявил Г. М. – В общем, так, Рейс. Займусь, но при одном условии. Парня, которого надо вызвать из Лондона, зовут Мастерс. Старший инспектор Мастерс… Да, вот именно. Бросьте его в это варево, и я тоже туда прыгну. То есть могу на это рассчитывать? Тогда ладно. Да, сейчас буду, коли вы так настаиваете. Хорошо. Угу. Всего доброго.

Телефонная трубка с грохотом вернулась на рычаг, а Г. М. – в библиотеку, скрывая под хмурой гримасой слегка виноватый вид.

– Берите шляпу, сынок, – заявил он, агрессивно выпятив огромный живот, украшенный толстой золотой цепочкой для часов. – Пойдете со мной.

– Куда?

– В соседний дом, – объяснил Г. М., чья агрессивность вдруг сменилась вкрадчивой настойчивостью. – Некоего солиситора, по имени Артур Фейн, только что укокошила его супруга.

– Боже всемогущий!

– Но не совсем ясно, кто в этом виноват.

Кортни вдруг понял, что проницательные глазки за стеклами очков видят его насквозь, и ему стало не по себе.

– В чем дело, сынок? – непринужденно спросил Г. М. – Вам что-то известно об этом происшествии?

– Нет, но автобиография…

– Наполеон, – перебил его Г. М. – умел делать пять или шесть дел одновременно, а мне выпал случай справиться с двумя. Пойдете со мной. Я разузнаю, что к чему, а в перерывах буду диктовать мемуары, так что не отходите от меня ни на шаг.

Кортни чуть было не заявил, что столь нелепого предложения не ожидал услышать даже от сэра Генри Мерривейла, но, вспомнив Фрэнка Шарплесса, взял себя в руки. В конце концов, почему бы и нет?

– Но не могу же я без приглашения заявиться в чужой дом!

– Можете, – бесхитростно ответил Г. М., – если вы со мной. Полковник Рейс сказал, там его секретарша, девица по имени Энн Браунинг. По его заверениям, она свое дело знает, да и голова у нее на месте. Естественно, это вздор. Не родилась еще женщина, из которой получилась бы толковая секретарша – разумеется, не считая моей конфетки Лолли, хотя это совсем другое дело. Но будет любопытно выслушать, что скажет эта дамочка.

– Но все же…

– Берите шляпу – и за мной! – рявкнул Г. М.

Шляпы у Кортни не было, но, когда Г. М., сняв с вешалки безобразную панаму, протопал по коридору и вывалился в жаркую серебристо-лунную ночь, писатель последовал за ним.

Случись кому проходить в ту пору по Фицгерберт-авеню, этот человек непременно вздрогнул бы, услышав гортанный, неестественный голос, доносившийся из-под сени вязов, подобно голосу вошедшего в транс пророка или басовитого чревовещателя.

– Теперь же, – раздавалось в темноте, – в общих чертах опишу политическую ситуацию, что установилась между годами тысяча восемьсот семидесятым и тысяча восемьсот восьмидесятым, а также о пристальном внимании, с которым я следил за ней даже в самом раннем возрасте.

Глава седьмая

– Вот сюда, – указал Фрэнк Шарплесс. – Положи ее на кровать.

Какими бы ни были планы Кортни на десять тридцать того вечера, он и подумать не мог, что будет поднимать на второй этаж чужого дома потерявшую сознание женщину под аккомпанемент разговора оставшихся внизу полисменов.

Но именно этим он и занимался.

По прибытии в прямоугольный белый дом, на кованой ограде которого значилось малоуместное название «Гнездо», они с сэром Генри Мерривейлом обнаружили, что входная дверь открыта, а посреди ярко освещенной прихожей разгорается спор между Шарплессом, державшим на руках девушку в платье с длинными рукавами и пышной юбкой, и инспектором полиции графства Глостершир.

– Никуда она не убежит, – настаивал Шарплесс. – Позвольте хотя бы отнести ее наверх и уложить в постель.

Инспектор призадумался.

– Ну хорошо, сэр. Но затем немедленно спускайтесь, понятно? – Он повернулся к новоприбывшим. – Вы, должно быть, сэр Генри Мерривейл? – Г. М. кивнул, и полисмен отдал честь. – Я инспектор Агню. Полковник Рейс приказал встретить вас. Не пройдете ли сюда, сэр?

Планировка дома оказалась проста: продолговатые комнаты по обе стороны от коридора, слева одна за другой две гостиные (из второй доносились голоса), позади кухня и еще библиотека, на которую указал инспектор Агню.

– Сегодня я не собираюсь никого допрашивать, – резко произнес Г. М. – Подождем до завтра, когда здесь объявится Мастерс. Но хотелось бы, сынок, чтобы вы описали ситуацию в общих чертах, так что составьте мне компанию.

– Фил, – попросил Шарплесс, – задержись на минутку.

Г. М., дав согласие кивком и окинув капитана проницательным взглядом, проследовал за инспектором Агню в библиотеку, и Кортни остался в распоряжении Шарплесса. Если тот и не ожидал увидеть здесь старого друга, то изумления не выказал.

– Бери Вики, – велел он, – а я покажу, куда ее нести.

Привлекательная, подумал Кортни. Чертовски привлекательная. Неуклюже и с немалым смущением он понес девушку наверх. Шарплесс, шедший первым, включал повсюду свет.

Планировкой второй этаж походил на первый. Здесь было шесть спален и две уборные. Шарплесс открывал двери и щелкал выключателями, пока не нашел комнату Вики и Артура, просторную, справа от коридора, с окнами на Фицгерберт-авеню.

Выглядела спальня симпатично, хотя женский вкус вел здесь беспощадную битву с мужским. На лужайку выходил белый каменный балкончик. Мебель была из клена, на полу – коричневый ковер, на окнах – шторы цвета пыльной розы.

– Вот сюда. Положи ее на кровать.

Кортни послушался, а Шарплесс тем временем закрыл дверь, после чего оба уставились друг на друга.

– Фрэнк, – начал Кортни, – что, во имя Всевышнего…

– Тише!

– Да, но что здесь происходит? Что она натворила? Если потеряла сознание, почему бы не привести ее в чувство, брызнув в лицо водой?

Шарплесс обо всем рассказал. На прикроватном столике тикали часы; ночник с зеркальной подставкой и абажуром из какого-то стекловидного розового материала отбрасывал свет на бесстрастное лицо Вики Фейн; легкий ветер тревожил шторы и ветви деревьев за окном. Шарплесс изложил историю во всех подробностях, а Кортни не сводил с него глаз.

– Послушай, Фрэнк, – наконец вымолвил он, – вы здесь что, спятили?

– Нет.

– И все готовы поклясться, что никто из вас не мог подменить резиновый кинжал настоящим?

– Совершенно верно.

– И вдобавок этого не мог сделать никто из посторонних?!

– Истинная правда. Я сам это доказал.

– В таком случае, – объявил Кортни, – докажи обратное, и чем быстрее, тем лучше. Вот и все, что я могу сказать.

– Это еще почему?

– Господи боже мой, ну сам подумай! Стряхни этот морок и пошевели извилинами! Ты по-прежнему любишь эту девушку?

Похоже, для надлежащего ответа на этот вопрос понадобилось бы столько пламенных слов, что Шарплесс просто подошел к кровати и взял Вики за руку.

– Понятно, – заключил Кортни. – И теперь она твоя, понял? Ее муж мертв. Это мотив. М-о-т-и-в. Мотив для убийства. Если докажешь, что в дом мог проникнуть кто-то еще, – прекрасно, ты в безопасности. Но если полиция придет к выводу, что кинжал подменил человек, находившийся в комнате…

Шарплесс выронил руку Вики и медленно обернулся.

– Ей-богу, Фил! – воскликнул он, ударив правым кулаком в левую ладонь. – Об этом я и не подумал!

– В таком случае начинай думать прямо сейчас.

– Но почему? Будь оно все проклято, меня невозможно заподозрить! Ни меня, ни Рича, ни эту девицу Браунинг. У каждого из нас алиби, незыблемое, словно каменный дом.

– Уверен?

– Абсолютно.

– Значит, продолжай твердить об этом полисменам. Только и всего. Но строго между нами, ты же не…

По губам Шарплесса скользнула странная улыбка, неожиданно изменившая его лицо, которое вдруг очень состарилось.

– Нет, – ответил капитан. – Кроме того, как бы я это сделал? Я ни разу не гений, что бы себе ни думало начальство в инженерных войсках. – Он сверился с наручными часами. – Фил, мне надо вниз, иначе инспектор устроит скандал. Побудешь с ней, ладно?

Волосы на пуританской голове Кортни встали дыбом.

– Мне нельзя здесь оставаться!

– Очень даже можно. И ты останешься. – Лицо Шарплесса сделалось отчаянно-серьезным. – Знаешь что? Сегодня утром ты славно посмеялся над моими предчувствиями, но в этом доме действительно творилось нечто странное. И до сих пор творится. У меня чутье на подобные вещи. И я все разнюхаю, а тем временем пусть Вики побудет под надзором человека, которому я могу доверять.

– Чушь! Ты же не думаешь, что кто-то попробует…

– Однажды я уже оказался прав, и это может повториться. Бога ради, не спорь. Не такая уж это громадная услуга, верно? Просто побудь здесь, пока я не вернусь. Уважь меня хоть однажды, будь человеком!

– Ну ладно, ладно.

– Спасибо. А теперь… – Шарплесс разгладил крылья галстука-бабочки – Теперь надо продолжить расследование. Постараюсь не задерживаться. Чувствуй себя как дома.

Легко сказать; чувствовать себя как дома при подобных обстоятельствах – задача не из простых.

Когда за спиной Шарплесса закрылась дверь, Кортни обвел комнату угрюмым взглядом. Увидел обитое парчой кресло, но решил в него не садиться. Хотел было рассмотреть две-три картины на стенах, но пол оказался капризным, и каждый шаг сопровождался скрипом, возвещавшим о присутствии чужака.

Кортни слышал, как тикают часы и размеренно дышит Вики Фейн. «Да, она привлекательная, – подумал он, – но лучше уж отправиться на виселицу, чем угодить в подобную ситуацию из-за женщины».

Меж окон стоял письменный стол с личными вещами Артура Фейна. Лежала на нем и банковская книжка, раскрытая и аккуратно прижатая линейкой. Кортни отметил, что на счету Фейна в «Кэпитал энд Каунтиз бэнк» числилась приличная сумма – две тысячи двести фунтов, второпях отвел глаза и, размышляя, зачем держать такие деньги на текущем счету вместо сберегательного, открыл стеклянную дверь и вышел на балкон.

Двумя минутами позже дверь спальни тихо отворилась.

Вдыхая аромат травы, разогретой недавним солнцем, Кортни ничего не услышал бы, не будь дверь открыта с чрезвычайной скрытностью, чтобы не произвести ни малейшего скрипа, – и в результате она, конечно же, заскрипела.

Кортни обернулся.

В комнату осторожно вошла молодая женщина со светло-золотистыми волосами и лицом вроде тех, что обожали прерафаэлиты.

Окинув коридор быстрым взглядом, женщина закрыла дверь.

Сознание тридцатитрехлетнего и свободного от привязанностей Филипа Кортни зарегистрировало два факта. Во-первых, судя по описанию, перед ним была Энн Браунинг, которую Шарплесс однажды назвал замухрышкой, а полковник Рейс – по словам сэра Генри Мерривейла – заявил, что «она свое дело знает». А во-вторых, означенная Энн Браунинг оказалась самой красивой и желанной женщиной из всех, кого Филип Кортни повидал за тридцать три года жизни.

Он смотрел на нее и не мог насмотреться.

Простое белое платье с довольно длинной юбкой подчеркивало и хрупкость, и прелесть ее фигуры. Энн Браунинг осмотрела комнату, дабы убедиться, что здесь никого нет, после чего обогнула кровать, стоявшую изголовьем к стене напротив окон, и приблизилась к туалетному столику в левом углу у той же стены.

Кортни, прикусив язык и сдерживая внезапный приступ кашля, остался на месте.

На столике стояло большое круглое зеркало. В свете ночника в нем отражались раскрасневшиеся щеки Энн и ее внимательные вороватые глаза. Девушка стояла так, что Кортни не видел, чем она занимается, но предположил, что объектом ее интереса служат туалетные принадлежности. Звякнуло стекло, раздался звук, с которым роются в коробке с заколками, и тут снова открылась дверь, ведущая в коридор.

Энн ахнула и распрямилась.

Вошедший изумился не меньше, чем она.

Под тиканье часов он медленно убрал ладонь с дверной ручки. По описанию – типичный Джон Буль с забавной прической; Кортни пришел к выводу, что перед ним доктор Ричард Рич.

– Надеюсь, не помешал? – вежливо пробасил он.

– О нет! – с улыбкой ответила Энн; Кортни видел ее профиль, отчасти отраженный в зеркале, видел приподнятый подбородок и грациозный изгиб лебединой шеи. – Я думала, что оставила здесь косметичку, только и всего. Но, как видно, ошиблась.

– Знаете ли, – с прежней отрешенной вежливостью заметил Рич, – зачастую мне думается, что косметичка – лучшее оправдание из всех, что имеются в женском арсенале. У нас, мужчин, нет ничего подобного. – Его тон переменился. – Мисс Браунинг, вы и впрямь сомневаетесь, что миссис Фейн находится под гипнозом?

– Не понимаю, о чем вы.

– Дайте, пожалуйста, булавку, – попросил Рич и выставил перед собой ладонь.

– Какую еще булавку?

– Ту, что у вас в руке.

Энн подняла брови, но, когда доктор Рич приблизился и аккуратно взял у нее булавку, девушка отвернулась и по ее лицу скользнула легкая тень облегчения.

Рич склонился над кроватью, расстегнул два крючка на запястье Вики Фейн и почти до плеча закатал рукав платья. Кортни видел, как на свету блестит длинная булавка.

– Смотрите! – велел Рич.

Левой рукой он натянул кожу на предплечье безвольной Вики, после чего коснулся ее кончиком булавки, а затем надавил на круглую головку большим пальцем правой руки, и булавка на всю длину вошла в бесчувственную плоть.

Кортни показалось, что Энн едва сдержала испуганный возглас. Всю эту сцену окутывала зловещая аура неизвестной природы. Что касается Вики, она не промолвила ни слова, не вскрикнула, не шевельнулась и лишь продолжала размеренно дышать. Мгновением позже искусные пальцы Рича извлекли булавку так аккуратно, что на коже не осталось ни капли крови.

– Двести лет назад, – заметил доктор, – эту женщину повесили бы за ведьмовство. Хвала Небесам, что мы не настолько суеверны. Или я ошибаюсь? – Он с улыбкой обернулся. – Ступайте вниз, мисс Браунинг. Я разбужу миссис Фейн. Эта перспектива мне не по душе, но…

Энн направилась к двери.

– Я действительно поднялась сюда за косметичкой, – заверила она доктора и вышла в коридор.

Кортни собрался было разрешить возникшую неловкость, вернувшись в комнату, но тут доктор Рич, на чьем лбу проступила красная полоса, закрыл дверь на замок – с резким щелчком, прозвучавшим в тишине как дурное предзнаменование, – и сделал пару шагов по комнате. Похоже, он что-то бормотал себе под нос.

Затем Рич с глубоким вздохом снова подошел к постели со стороны туалетного столика и склонился над Вики:

– Виктория Фейн…

Ноль реакции.

– Виктория Фейн… – завибрировал тихий шепот, преодолевая гигантские расстояния и проникая за самые дальние двери. – Вы слышите меня, Виктория Фейн. Вы еще не проснулись, но слышите меня. Ваш разум чист. Вы помните все, вплоть до сегодняшнего вечера. Я задам несколько вопросов, и вы ответите. Скажете правду – и ничего, кроме правды. Вы меня поняли?

Лежавшая на кровати женщина застонала – отчетливо, хотя не громче дыхания. Рич ждал. Тиканье часов затерялось в вечности.

– Виктория Фейн, вы ненавидите своего мужа?

– Да. Нет. Да.

Ее глаза оставались закрыты, губы едва шевелились, но тело заметно напряглось.

– Почему вы его ненавидите?

– Потому что он убил человека.

Согбенный Рич, опиравшийся ладонью на желто-коричневое стеганое покрывало, не сдвинулся с места, но его пальцы сомкнулись в кулак.

– Кого он убил?

– Девушку. Полли Аллен. Здесь.

При упоминании этого имени Рич крепче прежнего стиснул кулак, а затем разжал пальцы.

– Здесь? В этой комнате?

– Нет. Внизу.

– Где именно? В дальней гостиной, да?

– Да!

– Как он убил эту девушку?

– Задушил.

– Задушил ее на диване?

– Да!

Еще один глубокий вздох. Рич распрямился и кивнул, будто его осенила некая мысль.

Надо признаться, Кортни охватила такая дрожь, будто он хорошенько продрог. Вид заурядной спальни состоятельных людей, похожей на тысячи других английских спален, разительно контрастировал с прозвучавшими в ней страшными словами.

– А эта песня, «До дна очами пей меня…», – продолжил Рич, – она как-то связана с поступком вашего мужа?

– Нет!

– В таком случае с кем она связана?

Молчание.

– Вы должны ответить, с кем она связана.

– С Фрэнком Шарплессом.

– Вы влюблены в Шарплесса?

– Да. Да. Да.

Рич накрыл глаза короткопалой ладонью и снова кивнул, словно подтверждая некую догадку. Пряди волос у него на затылке пришли в совершенный беспорядок – местами растрепались, а местами слиплись и лежали поверх воротника.

– Кому-нибудь, кроме вас, известно о Полли Аллен?

– Да. У Артура…

Кто-то дернул дверную ручку. За этим последовал решительный стук.

С приглушенным возгласом доктор метнулся к двери и отомкнул ее. В коридоре стояли сэр Генри Мерривейл, инспектор Агню и Фрэнк Шарплесс, коих Рич приветствовал самым серьезным и сдержанным тоном:

– Входите, джентльмены. Я как раз собирался разбудить миссис Фейн. Но пожалуй, лучше сделать это при свидетелях. Хотя не думаю, инспектор, что вид вашей формы окажет на миссис Фейн благотворное действие.

– Ничего страшного, сэр, – с подозрением взглянул на него инспектор Агню. – Я уже ухожу. Сэр Генри хотел бы перемолвиться с вами внизу, если это удобно. Очень хотел бы. А капитан Шарплесс считает, что способен… ввести миссис Фейн в курс дела лучше любого из нас.

Как видно, Шарплессу это не понравилось.

– Я так не говорил, – возразил он. – Сказал лишь, что пусть лучше обо всем ей расскажет друг, а не чужой человек. – Протолкавшись мимо инспектора и Г. М., он вошел в комнату, замер у кровати и огляделся. – Эй! А куда подевался Фил Кортни?

– Кто-кто, сэр?

– Фил Кортни. Парень, которого я оставил здесь без малого четверть часа назад.

Услышав эти слова, Кортни сделал то, что счел необходимым. Пусть этот поступок был недостойным, неоправданным или даже смехотворным, но Кортни, не дожидаясь, пока его найдут – или хотя бы обнаружат его присутствие, – ухватился за балконные перила и проворно спрыгнул на лужайку.

Глава восьмая

Впоследствии стало ясно, что он поступил совершенно правильно. Линию поведения подсказал здравый смысл, хотя в тот момент Кортни было не до размышлений.

Он лишь следовал слепому инстинкту, желая обдумать услышанное, не попадаясь никому на глаза, а затем уже встретить последствия лицом к лицу.

Мягко и почти бесшумно он приземлился на цветочную клумбу. В его пуританской душе царил полнейший кавардак. Вдобавок к событиям этого вечера Кортни увидел девушку, задевшую его за живое, а затем отчалил с балкона с проворством удирающего взломщика или пойманного с поличным Ромео.

Хорошо хоть его никто не видел. Кортни поднялся на крыльцо и, поскольку дверь оставалась открытой, с самым беспечным видом вошел в прихожую.

Там было безлюдно.

Итак, что же он услышал? Очевидно, новая информация не свидетельствовала против Фрэнка Шарплесса или Вики Фейн. Артур Фейн, солидный обладатель солидного дома, задушил девушку по имени Полли Аллен и, предположительно, избавился от тела, о чем проведала его жена. Но, зная об этом и желая отделаться от Фейна, чтобы выйти замуж за Шарплесса, она не стала бы подталкивать последнего к убийству своего мужа. В этом не было необходимости. Они с Шарплессом могли бы проинформировать полицию, и от преграды на пути к обоюдному счастью их избавил бы муниципальный палач.

Кортни отбросил эти мысли, глядя, как по лестнице спускаются Г. М., инспектор Агню и весьма недовольный доктор Рич.

– Говорю же, миссис Фейн обессилена, – возражал он. – Она слаба, куда слабее, чем я предполагал, и едва понимает, где находится. Думаете, этому юноше достанет тактичности при столь серьезном разговоре?

– Так или иначе, сэр, она уже очнулась, – указал Агню, – а сэр Генри хотел бы поговорить с вами, прежде чем отправится домой.

– Как ни странно, – ответил Рич, отряхивая рукав смокинга, – мне тоже хотелось бы с ним перемолвиться.

Тут все трое увидели Кортни, и доктор умолк.

– Ага, – проворчал Г. М., глядя на писателя поверх очков, – и где же вы были?

– Выходил на свежий воздух. Миссис Фейн в присмотре не нуждалась. Надеюсь, теперь с ней все в порядке?

– Нет, – коротко ответил Г. М. – Ей худо. Хуже не бывает. И все из-за этих идиотских фокусов. Ну да ладно. Что там за комната?

Он кивнул на закрытую дверь в конце коридора, справа, если смотреть в сторону кухни, и напротив дальней гостиной.

– Столовая, сэр, – ответил Агню.

– Можно ею воспользоваться?

– Не вижу препятствий.

С этими словами Агню открыл соответствующую дверь, включил свет и обнаружил в комнате Хьюберта Фейна, стоявшего у серванта с поднесенной к губам бутылкой. По всей видимости, дядя Хьюберт, пользуясь темнотой, решил причаститься лучшим бренди усопшего племянника.

Не выказав ни капли смущения, он поставил бутылку на место, заткнул ее пробкой, вытер губы носовым платком и, удостоив вошедших чем-то средним между кивком и официальным поклоном, вышел из комнаты с таким апломбом, что никто не рискнул сказать ему ни слова.

– Исав милосердный… – Г. М. поправил очки, поскольку те опять сползли на кончик носа. – Это еще кто?

– Мистер Хьюберт Фейн, сэр. Дядя мистера Фейна.

– Дядя, говорите? – Г. М. перевел взгляд на блокнот, торчавший из кармана Кортни, и в глазах его вспыхнули недобрые огоньки. – Значит, это его дядя? Ну и ну! Любопытное дело. Быть может, его также выставили из клуба «Терф»? Или нет?

Агню вытянулся по стойке смирно:

– Не знаю, почему вы об этом упомянули, сэр Генри, но так уж вышло, что сегодня вечером к мистеру Хьюберту Фейну приходил букмекер.

– Да что вы говорите? – Задумчивое лицо Г. М. накрыла зловещая тень, но тут же развеялась. – Нет, – заключил он, – не может быть, чтобы на белом свете существовали сразу двое таких мошенников. Надо довериться здравому смыслу, и пусть он ведет меня к цели. – Г. М. развернулся. – А вы, сэр? Вы доктор Рич?

– Он самый.

– Прошу, присаживайтесь.

Столовая была размером с гостиную. С потолка свисала гроздь электрических лампочек. На фоне желтовато-белых стен выделялся резной мебельный гарнитур времен короля Якова – не подделка, а дорогущий оригинал. Над сервантом, где стояли серебряные блюда и фруктовая ваза, висела одна-единственная картина: выполненный на дереве портрет ребенка семнадцатого века, с тонкой паутиной трещин, мерцавших на свету.

Рич выдвинул из-под стола высокий стул и уселся.

– Минутку! – Словно собираясь с духом, он сложил руки на коленях и опустил глаза. – Прежде чем начнете задавать вопросы, я должен кое-что сказать. – Он взглянул на сэра Генри. – У меня больше нет законного права называться доктором.

– Ах вот как… – без малейшего удивления сказал Г. М. – А почему?

– Восемь лет назад мое имя вычеркнули из медицинского реестра. Но вы, конечно, все это проверите.

– Вычеркнули? За что?

После паузы Рич кивнул в сторону Кортни и инспектора Агню:

– Это ваши коллеги?

– Да.

– Можно ли рассчитывать, что сказанное мною не покинет этих стен, если только не потребуется в качестве свидетельских показаний на суде?

– Да, сэр, – ответил Агню. – Думаю, в наших силах дать такое обещание.

– Меня обвинили именно в том, – продолжил Рич, снова опустив глаза, – о чем вчера вечером упоминал капитан Шарплесс. Надеюсь, без всякой задней мысли. Предполагается, что в бытность свою психиатром я воспользовался беспомощностью дамы, находившейся в состоянии гипнотического транса.

– Обвинение было обоснованным? – поинтересовался Г. М.

– Нисколько, – ответил Рич, едва сдерживая гнев. Его руки дрожали. – Подобной опасности подвергается всякий врач. Прибегать к гипнозу без свидетелей – глупейшая затея. Позвольте объяснить почему. К примеру, некоторые стоматологи отказываются делать пациентке анестезию, если только в кабинете не присутствует ассистент. То есть свидетель происходящего. – Он посмотрел в глаза сэру Генри. – Я говорю о врачебной практике. Понятно ли это?

– Да, сынок. Все понятно.

– У меня был счастливый брак, – развел руками Рич, – и двое детей, которых жена забрала после развода. – Он помолчал и снова развел руками. – Я так и не понял, почему против меня выдвинули подобное обвинение. Другое дело, будь на моем месте Хьюберт Фейн… Ну да ладно. Подобные события означают крест на карьере. В самом буквальном смысле.

– Ричард Рич… Это ваше настоящее имя?

– Теперь – да. В прошлом – нет. Я взял это имя, когда начал выступать на сцене.

– На сцене?

Рич расправил плечи:

– Надо же как-то жить? Я не увидел другого применения своим профессиональным навыкам. Вы скажете, что это пóшло; тем не менее я не вышел за рамки закона. Я чрезвычайно искусный гипнотизер, и на этом строится мой номер. Я показывал его тысячу раз, не внося никаких изменений, и почти всегда успешно. Вот откуда у меня револьвер с фальшивыми пулями.

– С этим номером вы выступали на сцене?

– Нет. На сцене он демонстрировался не часто. Обычной публике я показывал банальные фокусы, иногда с ассистенткой по имени… – Он махнул рукой. – Не важно. Этот номер предназначен для частных салонных вечеринок: концертов, рождественских празднеств, ну и так далее. Он не подходит для большого зала. Я согласился выступить здесь, когда этого потребовал капитан Шарплесс, поскольку…

– Поскольку?..

– …Поскольку хотел снова поужинать по-человечески, – снова расправил плечи Рич. – Сейчас не самые простые времена. – Он разгладил рукав смокинга и заправил под него левую манжету.

– Вы не добились успеха?

– Сама идея, – признался Рич, – сама программа неплохая, и я продолжаю так считать. Я сам ее разработал. Думал, что слухи о ней распространятся со скоростью лесного пожара. По правде говоря, мои выступления вызывают огромный интерес. Но…

Он сделал паузу, и Г. М. поднял брови: дескать, продолжайте.

– …Но подобных вечеринок не так уж много. И я упустил из вида еще одну опасность. Пару раз… – Его лоб покрылся красными пятнами, взгляд сделался напряженным, но на лице промелькнула тень улыбки. – С прискорбием сообщаю, что пару раз добропорядочная супруга все же спускала курок револьвера, и это вызывало у присутствующих дикий восторг. По-вашему, супруге это нравилось? Нравилось ли это ее мужу? А когда информация становилась общеизвестной, появлялось ли у других людей желание оказаться в подобной ситуации? Вовсе нет. У моего фокуса имеется серьезный изъян: это не фокус, а научный эксперимент.

Тяжело дыша, Рич опустил глаза на рубашку, хлопнул себя по коленям и с горечью добавил:

– Успех? Разве я похож на преуспевающего человека?

Все промолчали.

Г. М. хмуро отвернулся, тяжелой поступью приблизился к подоконнику и уставился на посеребренный лунным светом розарий, а Филип Кортни с удивлением осознал, что кряжистый коротышка, что сидел, потупив взор, вызывает у него глубокую симпатию. В его словах не было ни намека на ложь. Любой понял бы, что перед ним бесхитростный и честный человек.

Тем не менее Рич не рассказал полиции о том, что узнал от загипнотизированной Вики. По крайней мере, пока что. Кортни тоже хранил молчание. Вполне возможно, Рич держал рот на замке, следуя общепринятым правилам хорошего тона.

Г. М. обернулся:

– Видите ли, по сути дела, вы уже ответили на вопрос, который я собирался задать. Насчет ваших документов.

– Показать документы я могу, но они уже недействительны. И, предвосхищая следующий вопрос, хочу заверить, что в моем выступлении нет никакого мошенничества.

– Мошенником я вас не считаю, – согласился Г. М., опустив уголки рта. – Напомните, кто настоял на проведении этого вашего… эксперимента?

– Капитан Шарплесс.

– Да, но кто привел вас в этот дом?

– Хьюберт Фейн.

– Да ну? Не он ли предложил, чтобы вы загипнотизировали миссис Фейн?

– Нет. Эту тему затронули случайно. Надо отдать Хьюберту должное: обеспечив себе должный комфорт, он не прочь оказать дружескую услугу. Я познакомился с ним много лет назад, когда был уважаемым врачом. Затем он уехал – то ли в Кению, то ли куда-то еще – и, кажется, сколотил состояние. – Рич поморщился. – Господи! Вот бы мне оказаться на его месте…

Эту ремарку Г. М. проигнорировал.

– И давно вы проводите эти… развлекательные вечера?

– Три или четыре года. С перерывами.

– Где?

– По всей стране.

– Понятно. И любому, кто однажды побывал на подобном представлении, известно, что вы будете делать, каким воспользуетесь реквизитом и даже как долго продлится ваш номер?

– Пожалуй.

– Гм! Ну да. Должно быть, вы понимаете, к чему я клоню. Подумайте, не бывал ли кто из присутствующих на других ваших выступлениях?

Рич почесал в затылке:

– Любезный сэр, ответить на ваш вопрос весьма непросто. Вернее сказать, невозможно. Если не считать Хьюберта, я не припоминаю, чтобы до вчерашнего вечера встречал кого-то из этих людей. Поэтому, – неожиданно добавил он, – смею надеяться, вы не станете подозревать меня в причастности к смерти мистера Фейна. Я определенно не стал бы убивать человека, с которым никогда раньше не встречался. Что касается присутствия этих людей на других моих выступлениях… Признаюсь честно, не помню. Но в то же время…

Дверь открылась, и в библиотеку скользнула Энн Браунинг – так тихо, что ее не заметили бы, не будь на ней белого платья.

С усталым, но невозмутимым видом она села в кресло за спиной у инспектора Агню и стала слушать.

Г. М. воззрился на нее.

– Эй! – воскликнул он без малейшего намека на любезность. – Эй, вы!

– Это упомянутая мною мисс Браунинг, сэр Генри, – пояснил Агню. – Секретарша полковника Рейса. Полковник разрешил ей присутствовать, после чего мисс Браунинг отчитается перед ним в частном порядке.

– Отчитается? Неужели? – побагровел Г. М. Казалось, его вот-вот хватит удар.

– Надеюсь, не помешала, – сказала Энн с таким волнением в голосе, что ее тон успокоил бы кого угодно. – И не помешаю, честное слово. Просто посижу и послушаю, если вы не против.

– Кроме того, сэр, поскольку здесь и ваш секретарь… – Агню кивнул на Кортни и блокнот у него в кармане.

– Я не… – огрызнулся было писатель, но Г. М. строго одернул его:

– Уймитесь!

Однако Кортни и сам решил обойтись без объяснений, заметив в адресованном ему взгляде Энн Браунинг разгоравшийся дружеский интерес, а когда ее губы тронула легкая улыбка, по телу Кортни разлилось приятное тепло.

– Короче, – прорычал Г. М., подбоченившись и глядя на всех сверху вниз, – если хотя бы на пару минут меня перестанут перебивать, я покончу с этим делом так быстро, как только смогу. – Он покосился на Рича. – Вы сказали, что не помните, чтобы в прошлом встречались с кем-то из этих людей, а потом добавили: «Но в то же время…» Но в то же время – что?

– Хорошо, что здесь мисс Браунинг, – насупился Рич, – поскольку у меня, если можно так выразиться, отчасти сложилось впечатление, что мы с ней где-то встречались. Или это относится к миссис Фейн? Не могу сказать наверняка.

– Встречались? Где?

– Не знаю.

– На одном из ваших выступлений?

– Не знаю, честью клянусь!

Г. М. повернулся к Энн Браунинг и спросил, указывая на Рича здоровенной ладонью:

– Когда-нибудь видели этого малого?

– Нет. Я почти уверена, что не видела, – озадаченно улыбнулась Энн, – и могу сказать наверняка, что запомнила бы внешность доктора Рича.

– Должен заметить, мисс Браунинг не особенно доверчива, – произнес Рич с таким лицом, что обидеться на его слова было невозможно. – По-моему, она усомнилась, что миссис Фейн и впрямь была под гипнозом. Совсем недавно она собиралась провести элементарную проверку: узнать, не притворяется ли подопытная, уколов ее булавкой. Поэтому я взял на себя смелость развеять ее опасения.

Он в подробностях рассказал об инциденте с булавкой – и только.

– Это не очень-то красиво с вашей стороны, доктор Рич! – воскликнула Энн, взывая не к нему, но к остальным. – Честное слово, такого у меня и в мыслях не было. Хотя, так или иначе, теперь мы знаем все наверняка.

– В общем, так. – Г. М. обвел собравшихся внимательным взглядом. – Я не стану опрашивать никого по отдельности. Никого. Этим займется парень, который приедет завтра из Лондона. Но ответьте, есть ли хоть что-нибудь, о чем вы могли бы рассказать, за исключением того, что уже изложили инспектору? Быть может, кому-то известно то, о чем мы не знаем?

– Нет, – твердо ответил Рич.

– Ничего такого, – согласилась Энн.

Г. М. испустил тяжелый вздох:

– Ну хорошо. Ступайте по домам. Я тоже пойду к себе, где посижу и подумаю, пока буду диктовать мемуары.

Пятью минутами позже входная дверь Фейнов захлопнулась за спиной у Кортни, а Г. М. опустил поля своей панамы. Его спутник решил было, что сэр Генри направится к воротам, но вместо этого услышал, как чиркают спичкой, и в ночи вспыхнул огонек.

Сэр Генри прогулялся вдоль стены, встал под балконом второго этажа, повыше поднял спичку и склонился над клумбой, где в свете пламени стал рассматривать довольно крупные отпечатки подошв.

Наконец он обернулся, и огонек спички зловеще замерцал в стеклах его очков.

– Ну-ну, – промолвил Г. М. – Так я и думал. Так и знал, что это вы спрыгнули с балкона. А теперь рассказывайте, что на самом деле произошло в спальне. Или во всем этом жульничестве замешан даже мой биограф?

Над головой у них в лунном свете шевельнулась тень.

Ее никто не заметил.

Глава девятая

Назавтра, в три часа пополудни, старший инспектор Хамфри Мастерс отодвинул щеколду на калитке дома, расположенного на Фицгерберт-авеню и принадлежащего майору Адамсу.

В тот вторник, двадцать четвертого августа, стояла адская жара, но Мастерс, вопреки погоде, застегнул синий саржевый китель на все пуговицы, а на голову, по обыкновению, водрузил шляпу-котелок. Войдя во двор, он тут же замер на месте.

На лужайке разворачивалась идиллическая сцена.

Сэр Генри Мерривейл, в белой рубашке с короткими рукавами и фланелевых брюках того же цвета, увлеченно играл в часовой гольф. Рядом в плетеном кресле устроился солидный молодой человек, лет тридцати с небольшим. Он курил трубку и делал пометки в блокноте. Соседнее кресло занимала светловолосая девушка в ситцевом платье; обеими руками она держалась за лицо, словно сдерживая приступ хохота.

Пасторальная безмятежность навевала дрему. Лужайку покрывала гладкая блестящая трава, которая переливалась в лучах солнца. На зеленом фоне отчетливо выделялись белые цифры позиций и красный металлический флажок, отмечавший местоположение лунки, в тени вязов стоял приземистый дом с остроконечной крышей, а за ним виднелось сине-зеленое марево Котсуолдса.

Короткая клюшка в руках Г. М. выглядела вполне уместно; в какой-то мере это же относилось к его рубашке и фланелевым брюкам, но головной убор не выдерживал никакой критики. То была широкополая соломенная шляпа небрежного плетения, коническая, с высокой тульей, из тех, что негры в южных штатах Америки традиционно надевают на своих лошадей.

– Теперь я расскажу, – донеслось до Мастерса, – о первом семестре школьной жизни, вдали от дома, и множестве приятных воспоминаний, навеянных этим временем. Для начала читатель узнает, как мы с Дигби Дьюксом подменили органные трубы в церкви Святого Юста. Дело было субботним вечером, осенью восемьдесят первого года.

Перестановку мы произвели умело и с должным тщанием. Местоположение труб мало отличалось от изначального, и заметить изменения можно было лишь при внимательном осмотре. Но когда воскресным утром органист начал играть вступление к первому гимну, эффект превзошел ожидания.

Даже после этого все могло бы закончиться куда лучше, если бы органист, старина Поп Гроссбауэр, не потерял голову и не пытался доиграть гимн до конца; звуки, что издавал орган, покуда от него не оттащили обезумевшего Гроссбауэра, перестанут вспоминать в церкви Святого Юста, лишь когда размякнет железо или рассыплется камень. Сравнить их можно разве что с перебранкой Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини, возымевших подозрение, что один украл часы у другого.

Светловолосая девушка, крепче прежнего прижав ладони к лицу, закачалась в кресле, а молодой курильщик трубки, сохранявший невозмутимость испанского гранда, продолжил делать в блокноте какие-то пометки.

– «…Наручных часов», – подытожил он во время паузы. – Так-так…

Прежде чем продолжить, Г. М. глубоко задумался, а старший инспектор Мастерс приблизился к нему, на ходу сняв шляпу, и произнес:

– Вот вы где, сэр!

– А, это вы! – Г. М. вышел из ступора и бросил на новоприбывшего косой взгляд поверх клюшки для гольфа.

– Да, сэр, это я, – мрачно подтвердил Мастерс. – Можете ничего не рассказывать. Я и так все знаю. Старая песня: еще одно невероятное преступление и вы нарочно послали за мной.

– Сядьте и помалкивайте, – строго сказал Г. М. – Поговорим, когда я надиктую еще одну главу. Что там у нас? – вопросительно глянул он на человека с блокнотом.

– Если после завтрака, то примерно тридцать восемь тысяч слов, – ответил Кортни, вынув трубку изо рта. – Не считая тех десяти тысяч, что я записал вчера вечером.

– Слышали, Мастерс?

– Но если позволите спросить, сэр… Чем, во имя Небес, вы занимаетесь?

– Диктую воспоминания.

– Не понял?..

– Мои-муары, – объяснил Г. М., сделав ударение на собственной версии первого слога. – Автобиографию.

Мастерс замер. Бесстрастный, будто карточный шулер, с седеющими волосами, зачесанными так, чтобы скрыть лысину, он стоял на солнцепеке с видом человека, обуреваемого тяжелым предчувствием.

– А, ну да… То есть историю вашей жизни?

– Вот именно. Хвалю за смекалку.

– Понял. Но вы… мм… вы же не упоминали обо мне, верно?

– Пока нет, – с ухмылкой признал Г. М., – но когда придет ваша очередь, это будет самый смак, ох, глазоньки мои!

– Предупреждаю, сэр…

– На вашем месте, старший инспектор, – вежливо вмешался молодой человек, – я бы не беспокоился. У нас что-то около сорока восьми тысяч слов, и сэр Генри едва добрался до одиннадцатилетнего возраста. Если у него есть что сказать на ваш счет, я бы начал волноваться где-нибудь ближе к следующему Рождеству.

Г. М. указал на него клюшкой:

– У меня зародилось сильнейшее подозрение, что этот паршивец постоянно надо мной подшучивает. Но у него непробиваемая физиономия. К этой книге я отношусь самым серьезным образом. Она станет важным документом эпохи что в общественном, что в политическом смысле. А вы… – покосился он на Энн Браунинг, – вы что, смеетесь надо мной?!

Девушка убрала ладони от лица.

– Сами знаете, я не стала бы так рисковать, – заверила она сэра Генри с такой искренностью, что его подозрения моментально развеялись, – но у мистера Кортни, должно быть, уже онемели пальцы. Давайте сделаем передышку, а старший инспектор расскажет то, что хотел рассказать.

Мастерс оцепенел.

– Доброе утро, мисс, – уклончиво произнес он, со значением посмотрел на сэра Генри, а затем перевел взгляд на Кортни. – Доброе утро, сэр.

Г. М. представил всех друг другу.

– Эта девица – протеже Рейса, – добавил он. – Ей велено держаться рядом со мной, так что, сынок, избавиться от нее не надейтесь.

Мастерс с возросшим интересом взглянул на Энн.

– Вы та самая девушка, что присутствовала при вчерашнем происшествии! Рад знакомству, мисс! Вы единственная, с кем мне еще не довелось поговорить.

– Да ну? – оторопел Г. М. – Вы, Мастерс, времени даром не теряли!

– Сейчас далеко за полдень, сэр, если позволите заметить.

– Ладно, ладно. Давайте-ка полегче с полицейской строгостью, сынок. Что вы узнали?

Мастерс сделал могучий вдох:

– Я поговорил с инспектором Агню и прочел его записи. Также пообщался с миссис Фейн, капитаном Шарплессом, мистером Хьюбертом Фейном, доктором Ричем, служанкой и кухаркой. Внимательно осмотрел гостиную, где произошло убийство.

– И?..

– Это вы мне расскажите, – многозначительно предложил Мастерс.

Г. М. отложил клюшку, ушел на крыльцо и вернулся с двумя шезлонгами. После лаокооновой борьбы шезлонги, претерпев видоизменения еще более непостижимые, нежели те, что присущи подобного рода креслам, наконец-то заняли место на лужайке. В один из них Г. М. уселся сам, а на другой кивнул Мастерсу.

– Дело обстоит следующим образом, – продолжил инспектор, положив шляпу на траву. – Как ни прискорбно, эти люди твердят совершенно одно и то же. И вдобавок клянутся, что не выпускали друг друга из вида. Почему же… – Тут он умолк, вспомнив, что один из «этих людей» находится рядом.

– Но это истинная правда, – заверила его Энн.

– Да ладно вам, мисс! – Мастерс изогнул шею и спросил доверительным тоном: – Только между нами: почему вы так в этом уверены?

– Потому что мы вчетвером сидели совсем рядом – так же, как сидим сейчас, – а доктор Рич стоял посередине, вот так… – С этими словами Энн Браунинг взяла клюшку для гольфа и поставила ее вертикально, обозначив позицию Рича. – Торшер светил прямо на нас, а столик стоял по меньшей мере в двенадцати футах…

– Ровно в двенадцати футах, – заметил Мастерс. – Я измерял.

– …И все оставались на своих местах, – заключила Энн. – Единственным, кто приближался к столику, был сам Артур Фейн.

– Послушайте, Мастерс, – вклинился Г. М., откинувшись на спинку шезлонга так, что его омерзительная шляпа сползла на очки, – как вам предположение, что некто мог пробраться в комнату через дверь или окно?

Отвечать Мастерс не торопился.

– Ну же, сынок! Что скажете?

– Скажу, сэр, что это полностью исключено. И это подтверждают не только те, кто присутствовал в комнате, хотя их показания не вызывают вопросов. Касательно двери у меня имеется независимый свидетель.

– Свидетель? Кто?

– Дейзи Фентон. Служанка. – Мастерс достал записную книжку. – В общем, этой Дейзи стало до чертиков интересно узнать, что творится в гостиной. Она знала, что происходящее как-то связано с гипнозом, но подробности оставались ей неизвестны. Пожалуй, на ее месте любая девушка сгорала бы от любопытства. Поэтому с того момента, когда после ужина все перешли в гостиную, и до самого убийства Дейзи не покидала коридор.

– Ого! – заметил Г. М.

– Именно так, сэр, – мрачно кивнул Мастерс, – но дайте договорить. Итак, Дейзи слоняется по коридору. Чуть позже она видит, как из гостиной выходит миссис Фейн, когда ее просят побыть снаружи, как в игре на угадывание. Дейзи прячется в темной столовой и ждет. По ее словам, миссис Фейн подслушивала у двери, которую сперва закрыли не полностью, но чуть позже захлопнули накрепко. Несколькими минутами позже доктор Рич открыл дверь, пригласил миссис Фейн войти – в полном соответствии с тем, что мы уже слышали, – и Дейзи вернулась на пост в коридоре. Через некоторое время позвонили во входную дверь. Букмекер, по фамилии Макдональд, интересовался, нельзя ли увидеть мистера Хьюберта Фейна. Дейзи пробовала отделаться от него, но тот ни в какую не хотел уходить. Поэтому она отправилась в гостиную и позвала мистера Хьюберта.

Мастерс откашлялся. Предзакатное солнце жгло ему лоб. Хотя Кортни не видел вчерашней сцены, теперь она разворачивалась перед ним во всех подробностях.

– Мистер Хьюберт Фейн вышел на крыльцо, где они с букмекером затеяли какой-то спор. Какой? Неизвестно, поскольку Дейзи осталась, где была, в коридоре, прижав ухо к двери.

Г. М. размеренно сопел из-под шляпы так, будто на него сошла дрема, но вдруг открыл один глаз:

– Стоп, сынок! Неужто служанка не боялась, что старый Хьюберт разозлится, увидев, как она подслушивает?

– Нет, – помотал головой Мастерс. – По ее словам, мистер Хьюберт не стал бы ее отчитывать. Такое за ним не водится. Она говорит… – тут Мастерс без особого успеха сымитировал женский голос, – говорит, что он милейший старик и настоящий джентльмен.

– Угу. Давайте дальше.

– После разговора с букмекером мистер Хьюберт Фейн вернулся в коридор. Вошел в столовую, украдкой глотнул бренди – мне сказали, это вошло у него в привычку, – направился в гостиную и открыл дверь примерно через десять секунд после того, как мистера Артура Фейна ударили кинжалом в грудь. Другими словами, алиби у мистера Хьюберта не менее прочное, чем у всех остальных, кто находился в той комнате.

Мастерс звонко захлопнул блокнот.

– Но важнее всего показания Дейзи, понимаете? Она клянется – и, видит Бог, у меня нет причин сомневаться в ее словах, – что, пока она была в коридоре, никто не сумел бы пройти мимо, оставшись незамеченным. Вот он, наш свидетель. Так что дверь исключается.

– Да. Именно этого я и опасался.

– Так вы согласны со мной, сэр Генри? Согласны или нет?

– Ну ладно, сынок, согласен, – простонал Г. М. – Что насчет окон?

– Их я осмотрел на совесть. Под ними цветочная клумба шириной четыре фута. Ближе к вечеру ее поливали, так что стоило только ветерку подуть, и на ней остались бы следы. Окна находятся в восьми футах от земли. На отливах толстый слой пыли, совершенно нетронутый, а какой в комнате пол, вы сами знаете. Столик стоял в двенадцати футах от зашторенных окон, и, по заверениям свидетелей, шторы ни разу не шевельнулись. Как заколдованные! Конечно, окна не были затворены и закрыты на щеколду, ведь августовскими вечерами такое в высшей степени неуместно, но все равно не представляю, как злоумышленник мог забраться в гостиную этим путем. Так что окна тоже исключаются.

– Да, – признал Г. М., – исключаются.

В голове у Филипа Кортни вихрем кружились всевозможные мысли. Он надеялся, что вечером услышит хорошие новости или хотя бы узнает об изъяне в показаниях, но теперь, казалось, место преступления запечатали гуммированной бумагой – плотнее, чем когда бы то ни было.

– Но это невозможно! – воскликнул он.

Мастерс медленно обернулся и пристально посмотрел на него с видом человека, затерянного в чужой стране, но услыхавшего давно знакомую мелодию.

– Ах, – прошептал старший инспектор, – где-то я уже слышал эти слова. Господи, где же я их слышал? Нет, вы только посмотрите на сэра Генри! Как видно, его это вообще не беспокоит.

Действительно, у развалившегося в шезлонге сэра Генри был исключительно безмятежный вид. Над головой у него кружила муха. Наконец она села на тулью шляпы.

– К нынешнему делу, – настойчиво продолжил Мастерс, – надо подходить иначе. В этом сумасшествии все задом наперед. Нам с самого начала известно, кто убийца, но убийца – единственный человек, которого никак нельзя обвинить. Мы…

– Тише, тише, сынок, – попробовал утешить его Г. М., но Мастерс как с цепи сорвался:

– Надо найти человека, заменившего резиновый кинжал настоящим, но свидетели показывают, что никто не мог этого сделать. Бессмысленно задавать вопрос «Где вы были в таком-то часу?» – поскольку нам известно, где они были. От вопроса «Как вы объясните это подозрительное поведение?» не будет толку, ведь никто не вел себя подозрительно! Гипноз! Резиновый кинжал! Брр!

Он вытер лоб рукавом.

– Ну же, Мастерс, вы разгорячились…

– Да, сэр, разгорячился – и признаю это. А кто не разгорячился бы? Если вы в состоянии объяснить, каким образом подменили кинжал, я с радостью вас выслушаю. Но пока что, насколько мне известно, никакого объяснения у вас нет.

– Ох, сынок! Само собой, объяснение у меня имеется!

– С учетом всех фактов?

– С учетом всех фактов.

– И вы способны его озвучить?

– Конечно. Это проще простого.

Мастерс вскочил было на ноги, но снова упал в шезлонг, а Г. М. не без труда принял сидячее положение.

– Нет, сынок, не подумайте, что мне нравится хранить молчание. На самом деле я встревожен. Боюсь, что мое объяснение направит вас по неверному пути.

– Доказательствам я поверю, сэр Генри.

– Да, знаю. Именно это меня и беспокоит. Вот смотрите. – Г. М. потер лоб кончиками пальцев. – Чисто гипотетически вы верите показаниям свидетелей? Рассказам, что Энн Браунинг, капитан Шарплесс, доктор Рич и Хьюберт Фейн даже близко не подходили к этому столику?

– Ну а что мне еще остается? Если это убийство не дело рук преступного квартета лжецов, что мне еще остается? Я вынужден поверить их словам!

– Ну хорошо. Кроме того, вы считаете, что в комнату не мог проникнуть посторонний?

– Именно так, и охотно это признаю!

– Выходит, – расстроенно молвил Г. М., – если положиться на доказательства, существует лишь одно объяснение, которое можно назвать правдивым. Слепое пятно, которого, как ни странно, никто не заметил.

– Если вы о том, – тут же возразил Мастерс, глядя на сэра Генри с неприкрытым сомнением и даже скептицизмом, – что кинжал подменил сам Артур Фейн… Что ж, я лишь скажу «ха-ха» и воздержусь от дальнейшего обсуждения. Мистер Фейн знал, что его ударят этим кинжалом. Он сам на этом настоял. Ему даже нарисовали крестик над сердцем, чтобы миссис Фейн не промахнулась. Только не говорите, что человек может спланировать подобное самоубийство. Хотя мистер Фейн и впрямь единственный, кто подходил к телефонному столику.

– Ну вот, – вздохнул Г. М.

– Что «вот»?

– Вот оно, слепое пятно. Разрази меня гром, мы так часто повторяем, что никто не подходил к столику, что эта фраза утратила всякий смысл. Мы забыли, что, по общему признанию, к столику приближался еще один человек, причем на виду у всех. И не только приближался. Этот человек стоял спиной к свидетелям и, следовательно, закрывал обзор своим телом, а в той части гостиной было довольно темно. На этом человеке было платье с длинными рукавами, прихваченными на запястьях. Следовательно, этот человек мог вынуть из рукава настоящий кинжал и заменить им резиновый, причем в мгновение ока.

Г. М. вконец помрачнел.

– Короче, – сердито заключил он, – речь идет о миссис Фейн.

Глава десятая

Энн не шелохнулась. Она сидела в прежней позе – пятки вместе, носки врозь, – размеренно дыша и глядя в землю. Наконец она подняла лицо, и в ее волосах сверкнуло солнце. В блестящих глазах, смотревших на сэра Генри, читалось недоверие.

– Но это абсурд! – возразила Энн. – По-вашему, она только притворялась, что находится под гипнозом? Быть такого не может! Кроме того, я неплохо знаю Вики, и она мне страшно нравится. Она никогда бы…

– И что? – вопросил Г. М., глядя на нее поверх очков. – Разве не вы поднялись к ней в спальню только ради того, чтобы уколоть миссис Фейн булавкой?

– Я искала косметичку! – сцепила руки Энн. – И это правда, хотя мне никто не верит!

Впервые за день на лице Мастерса появилась рассеянная, но удовлетворенная улыбка.

– Так-так-так… – задумчиво молвил старший инспектор, потирая руки. – Спешу сообщить, что у нас появилось нечто похожее на улику!

Г. М. издал очередной стон.

– Скажу по секрету, – расцвел Мастерс, – что никогда, никогда не любил эти гипнотические штучки, хотя знаю, что они имеют под собой научную основу. С подобным мы столкнулись несколько лет назад, расследуя дело Мантлинга[3]. Но здесь… Здесь все выглядит как-то неубедительно. Хотя погодите. Постойте. – Он сдвинул брови и потер подбородок. – Этот фокус с булавкой… Миссис Фейн укололи булавкой, верно? И она даже не поморщилась?

– Именно так, – решительно подтвердила Энн. – Я видела это собственными глазами.

– И вы, и кое-кто еще. – Г. М. повернулся к Мастерсу. – Не найдется ли у вас булавки, сынок?

– Зачем?

– Не важно. Если есть булавка, давайте ее сюда, – протянул руку Г. М. и многозначительно пошевелил пальцами.

Пару секунд Мастерс смотрел на него, а затем отвернул лацкан пиджака, за которым обнаружились две булавки.

– «Коль булавку подобрал, на весь день удачу взял», – не без шутливости процитировал он старую присказку. – Так говаривала моя старушка-мать, и я никогда не мог удержаться…

– Кончайте балаболить, – прервал его Г. М. – Дайте сюда.

Мастерс положил булавку ему на ладонь.

Закусив булавочную головку, Г. М. выудил из кармана спичечный коробок, прищурился и, взяв булавку левой рукой, тщательно прожарил ее над огоньком спички.

– Надеюсь, – проворчал он, – что наш друг Рич стерилизовал булавку, прежде чем колоть ею миссис Фейн.

– Такого не припомню, – сказала Энн.

– Да вы что? Значит, он проявил халатность. И подверг миссис Фейн серьезной опасности. Ну а теперь старик покажет вам фокус. Смотрите внимательно.

Прижав левое предплечье к ноге – так, чтобы натянулась кожа, – Г. М. отыскал нужное место на внешней стороне руки, коснулся его кончиком булавки, а затем вогнал ее в тело по самую головку.

Все инстинктивно напряглись, противясь столь разительному контрасту меж послеполуденным солнцем, безмятежностью зеленой лужайки, белизной чисел для часового гольфа и сталью, пронзившей человеческую плоть.

– Брр! – передернулась Энн. – Но вы даже не дрогнули!

– Нет, любезная. Ведь мне не было больно. Я вообще ничего не почувствовал.

Мастерс окинул его недоверчивым взглядом.

– Да, сынок, – заверил инспектора Г. М. – Это медицинский факт. Такой же, как гипноз. Старый салонный трюк, хорошо известный любому фокуснику, и…

Он умолк, моргнул, уставился в пустоту и громко засопел. Похоже, столь разительная перемена свидетельствовала о некой мысли, пришедшей ему в голову. Словно в трансе, он вытянул правую руку и согнул пальцы так, будто сжимал какой-то предмет, но, когда все испуганно загалдели, он пришел в себя и выкрикнул:

– Нет! Гори оно все огнем, никакой я не йог! Это может сделать любой. Сами проверьте. Надо всего лишь выбрать место, где нет ни вен, ни артерий, туго натянуть кожу и пронзить ее одним движением. – Он извлек булавку, не оставив на коже ни капли крови. – Хотите попробовать?

– Нет, спасибо, – пролепетала Энн.

– А я хочу, – объявил Кортни.

Особого желания он не испытывал, но, решив не упускать случая покрасоваться перед Энн Браунинг, закатал левый рукав до локтя, взял булавку – вновь простерилизованную педантичным сэром Генри, – коснулся кожи ее острием, стиснул зубы и…

– Ай! – вскрикнул Кортни и подскочил так, будто его ужалила гадюка.

И не сказать, что его утешило неприкрытое злорадство сэра Генри.

– Так и знал, что рано или поздно мне удастся вас расшевелить! – радостно изрек Г. М., но его тон тут же изменился. – Ничего не получилось, поскольку вы инстинктивно боялись причинить себе вред, – терпеливо объяснил он. – Сперва укололи кожу, проверяя, какими будут ощущения, – и, разумеется, почувствовали боль. Так не пойдет, сынок. Ваше подсознание…

– В этом треклятом деле, – сказал Мастерс, – все какое-то подсознательное. Скажите, сэр, этот фокус действительно работает?

– Ну конечно, сынок. Вы же видели, как я его показал. Разумеется, он требует тренировки и присутствия духа.

Мастерс смерил его взглядом:

– Получается, вы у нас фокусник?

– Еще какой! – подтвердил Кортни, извлекая булавку из раненой руки. – Случись вам писать его мемуары, старший инспектор, вы бы поняли, что у него одни фокусы на уме.

Г. М. расплылся в довольной улыбке.

– Есть у меня предположение, – продолжил Кортни, – что именно так он и ловит убийц. Ведь у него такой же преступный склад ума.

– Суть в том, – сменил тему Мастерс, – что способ и впрямь действенный, и нельзя исключить, что на самом деле миссис Фейн притворялась. Хотя постойте! Всем заправлял доктор Рич. Не напрашивается ли вывод, что он в сговоре с этой женщиной?

– Нет, нет, нет, нет, нет! – прорычал Г. М. – Это не значит, что миссис Фейн притворялась или что эти двое сговорились. Рич прекрасно знал, что она не притворяется…

– Неужели? – скептически заметил Мастерс.

– …Иначе не стал бы задавать ей некоторые вопросы, когда миссис Фейн находилась под гипнозом. О чем расскажу через пару минут. Но вот эта девица… – указал он на Энн, – эта девица усомнилась. Поэтому Рич, пользуясь случаем, по-быстрому отделался от нее, провернув фокус с булавкой. Вот, собственно, и все.

Мастерс достал записную книжку, аккуратно положил ее на колено и поддернул манжеты рубашки, давая понять, что сейчас произнесет нечто важное.

– Минуточку, сэр! Вы сами признали, что миссис Фейн – единственная, кто может быть виновен в этом убийстве. Я правильно понял?

– Исходя из улик – да.

– Вот именно. И она могла притвориться, что находится под гипнозом, – верно?

– Допустим.

– Притвориться и обмануть доктора Рича? Вот именно! – вновь разошелся Мастерс. – Ясное дело, для этого требуются незаурядные актерские способности, но нам доводилось иметь дело с превосходными актрисами. Помните Гленду Дарворт? А Дженет Дервент? А Хилари Кин? Да, согласен, она могла подменить кинжал. Но вот вам новый вопрос: куда делся первый, резиновый? Говорите, миссис Фейн спрятала его в рукаве? Но там его не оказалось. В таком случае где он? Агню сказал, что провел в гостиной тщательный обыск, но резинового кинжала так и не нашел.

– Верно, – с безутешным видом признал сэр Генри. – Ведь его нашел я.

– Вы?

Из кармана брюк Г. М. вытащил кинжал, хлипкий и неприглядный в ярком свете солнца, покрытый исцарапанной серебристой краской, из-под которой проступала черная резина, и демонстративно согнул его пополам.

– Где вы его нашли, сэр?

– В диване. Его спрятали между спинкой и сиденьем. На том же диване, где находилась предположительно загипнотизированная миссис Фейн.

Все представили лежащую на диване Вики Фейн. Повисла недобрая тишина, но нарушивший ее голос Мастерса казался еще более зловещим.

– Да что вы говорите? – любезно произнес старший инспектор, забрав у сэра Генри поддельный кинжал и внимательно изучая его. – И когда же вы его нашли?

– Вчера вечером.

– Вчера вечером? В таком случае какого черта рассказали об этом только сейчас?

– По той же причине, – Г. М. почесал кончик носа, – по которой не горел желанием его показывать. Признаю, Мастерс, версия прелестная. Женщина, притворяясь, что находится под гипнозом, закалывает мужа, и все считают, говоря вашими словами, что убийца – единственный человек, которого никак нельзя обвинить.

– Эта версия, – выдохнула Энн, – завораживает и одновременно повергает в ужас. Не правда ли, страшно подумать, что человек сыграл совершенно не ту роль, которую ему приписывали?

При этих словах Г. М. не без интереса взглянул на девушку, но снова обратился к Мастерсу:

– Эта версия кажется безупречной. Черт возьми, разве это не так? Идеальный замысел. Наличие мотива. Твердые доказательства. Но есть одна проблемка.

– Какая?

– Эта версия не соответствует истине, – сказал Г. М.

– Что вы такое говорите, сэр? – начал выходить из себя Мастерс. – Ведь вы сами только что признали…

– Этот малый, – перебил его Г. М., указывая на Кортни, – стоял на балконе спальни с тех пор, как Фрэнк Шарплесс принес туда миссис Фейн, и почти до того момента, как она очнулась. Теперь послушайте, что он скажет, а затем ступайте пыль глотать.

Филу Кортни сделалось жарко и неуютно. Изумленная Энн заглянула ему в глаза; он отвернулся, но вспоминал ее взгляд, пока рассказывал о том, что видел.

Г. М. выпытал у него все факты, стоя у дома Фейнов под луной в тени вязов, темневших на фоне неба. Это звучало – по крайней мере, для Энн, подумал он, – как исповедь вероломного шпиона, но ради Вики Фейн он не задумываясь обо всем рассказал, причем довольно быстро.

– Вы не шутите, сэр? – осведомился Мастерс, с недоверием глядя на Кортни.

– Нет. Клянусь, я не сказал ни слова неправды.

– Такой респектабельный парень, как мистер Фейн, убил некую Полли Аллен из-за… банальной интрижки?

– Такое, знаете ли, случается не впервые, – заметил Г. М. – Мы с вами запросто вспомним несколько имен. Раз уж вы упомянули о наших расследованиях, не подскажете, кто воспользовался атропином в деле семьи Хей?[4]

– Минуточку, сэр! – остановил его Мастерс. – Мистер Кортни, а что стало с телом девушки? Об убийстве не сообщалось. По крайней мере, Агню ничего мне не говорил.

Кортни тоже не мог ничего сказать об этом.

– Мне известно лишь, как миссис Фейн ответила на вопросы Рича, – произнес он.

– Под гипнозом? Или, допустим, когда она притворялась загипнотизированной?

– Можно и так сказать, раз уж вы настаиваете. Артур Фейн задушил эту девушку на диване, что стоит в гостиной. Других ответов Рич получить не успел, поскольку его прервали. Спросил лишь, известно ли об этом кому-то еще, и миссис Фейн ответила утвердительно, но договорить не успела, поскольку ее прервали стуком в дверь, и Ричу пришлось закончить расспросы.

– Так миссис Фейн не сказала, кто еще знает об убийстве Полли Аллен?

– Нет.

– Давайте-ка все обдумаем, – предложил Г. М., производя гипнотические пассы. – Наш славный Фейн, несомненно, был тем еще хлыщом и бабником… – (Кортни заметил, что при этих словах Энн поежилась.) – Он совершил преступление, и всем известно, какое за него полагается наказание. Его жена знает, что он убийца. Ну хорошо. Предположим, она ненавидит мужа. Ненавидит его лютой ненавистью. Допустим, она положила глаз на другого мужчину. Станет ли она преднамеренно убивать мужа, когда всего-то и надо, что сообщить в полицию?

Тишина.

Шах и мат.

Закатное солнце над Челтнемом ослепительно сверкало на красно-белых крышах. И, кроме того, освещало физиономию Мастерса, исполненную недоверия и скептицизма.

– Ну что ж, прекрасно, – уступил он, – если только миссис Фейн не выдумала эту историю.

– Выяснить это, сынок, будет довольно просто. Такова ваша работа. Ступайте к Агню. Найдите следы Полли Аллен. Все разузнайте. Но если слова миссис Фейн окажутся правдивыми – а я готов спорить, что так оно и будет, – обвинить ее будет не проще, чем козла Пэдди![5]

Мастерс вскочил на ноги.

– Осторожнее! – взвыл Г. М. – Не наступите на шляпу!

Казалось, Мастерс раздумывает, не прописать ли оной шляпе доброго пинка. Затем, однако, могучим усилием воли он взял себя в руки, хотя багровый цвет его лица трудно было списать на жаркую погоду.

Тем временем Г. М. повернулся к Энн и тихо спросил:

– Что скажете? Вы неплохо знали Фейна. По-вашему, он мог бы совершить подобный поступок?

Девушка потупилась, и Кортни во второй раз отчетливо разглядел ее профиль. Будь ее нос чуть поуже, это лицо с полными губами и крупным ртом было бы эталоном красоты. У Кортни сложилось впечатление, что Энн готова сделать какое-то признание, но она вовремя сдержала себя и, водя носком туфли по траве, ушла в глухую оборону.

– Нет, я знала его хуже, чем вы думаете.

– А эта Полли Аллен? Кто она? Вернее, кем она была? Вы ее встречали?

– Даже имени не слышала, – решительно помотала головой Энн. – Наверное, она была… Ну, вы понимаете!

– Вы не ответили на мой вопрос. По-вашему, Артур Фейн мог бы совершить подобный поступок?

– Думаю, да, – подняла лицо девушка, в чьих проницательных глазах светился незаурядный ум. – Судя по тому, что я знаю о его родне. И о некоторых других вещах. – Она помолчала, затем заговорила быстрее прежнего: – Но когда убили девушку? Примерно в середине июля? Четырнадцатого или пятнадцатого числа?

– Не могу сказать, – ответил Кортни. – Об этом миссис Фейн не говорила.

– Погодите! – повысил голос Г. М. – Почему вы упомянули эти даты?

– Потому что в один из тех вечеров я приходила к ним домой, – ответила Энн.

Ее слова возбудили всеобщий интерес, и даже Мастерс отвлекся от созерцания инвентаря для часового гольфа.

– Наверное, это не имеет никакого значения. Поймите, я всего лишь…

– И все же, – облизнул губы Г. М., – рассказывайте.

– Рассказывать нечего. Я отправилась к Вики одолжить шерстяных ниток, ведь отсюда до моего дома рукой подать. Был одиннадцатый час вечера, но в середине июля темнеть начинает ближе к десяти, а дата… Четырнадцатое… Нет, пятнадцатое! Точно! Днем раньше друзья-французы приглашали меня на вечеринку по поводу взятия Бастилии.

– Так-так…

– Я позвонила в звонок, но дверь не открыли. Света в доме не было. Я подумала, что вряд ли все они, включая прислугу, куда-то ушли. Позвонила еще раз, и снова безрезультатно. Собиралась уйти, но тут дверь открыл Артур.

– Продолжайте.

– Он был в рубашке. Помню, что впервые увидела его без пиджака. Он сказал, что Вики нет дома, после чего захлопнул дверь у меня перед носом. «Ну и нахал!» – подумала я, после чего ушла домой.

Этот простой, ничем не примечательный рассказ слушатели сочли весьма любопытным.

Кортни вновь ощутил присутствие зла, природу которого не мог осознать, – зла, что коснулось его прошлым вечером. В его воображении возникли неожиданные картины за накрахмаленными занавесками: темный дом и бесформенный силуэт на диване. Он подумал, что иной раз лучше не заглядывать в глубину летней ночи.

– Это все, что вы можете рассказать?

– Клянусь, больше я ничего не знаю.

– Извините, мисс, но ничего особенного мы не услышали, – неохотно произнес Мастерс. – Но могу обещать, что мы расследуем этот случай. Хотя…

– Хотя – что, сынок? – негромко спросил Г. М.

– Так или иначе, мистера Фейна кто-то убил! Сперва вы выдвигаете основательное, жесткое обвинение против миссис Фейн, а затем не оставляете от него камня на камне, мол, у миссис Фейн не было мотива, хотя она и испытывала лютую ненависть к супругу. Что у вас на уме, сэр? Вы что-то задумали, и в этом я ни капли не сомневаюсь!

Г. М. сложил руки на животе.

– Ну… я бы так не сказал. Но все же, Мастерс, по-моему, вы не уделяете достаточного внимания мотиву. Вот что беспокоит меня сильнее кары небесной. Мотиву для убийства.

– С удовольствием поспорю на эту тему. – Мастерс с видом заправского дуэлянта снова захлопнул записную книжку. – Поспорю, если считаете, что это пойдет нам на пользу. Но никакой пользы не будет. Предлагаю взглянуть на список подозреваемых и определиться, что мы имеем. Во-первых, миссис Фейн. О ней мы уже говорили. Далее, капитан Шарплесс. Гм… Допустим, мотив у него имелся. Такое чувство, что этот юный джентльмен слишком увлечен Викторией Фейн. Но в убийстве он невиновен, поскольку все свидетели клянутся, что у него не было возможности подменить кинжал. В-третьих, мистер Хьюберт Фейн. Мотива я не вижу. Мне сказали, он состоятельный джентльмен, и даже если это не так, он не получит ни пенни наследства. Кстати говоря, мистер Фейн завещал все деньги супруге, а та, в свою очередь, после смерти оставит капитал благотворительному фонду, как и подобает настоящей леди. К тому же алиби у мистера Хьюберта Фейна не хуже, чем у всех остальных. В-четвертых, доктор Рич. Вообще никакого мотива, и даже намека на мотив. И подобно капитану Шарплессу, он попросту не мог подменить кинжал. Наконец, мисс Браунинг. – Мастерс прервал тираду и с обманчивым добросердечием взглянул на Энн. – Вы же не против, что я включил вас в список подозреваемых, мисс?

– Нет-нет, вовсе нет!

– Никакого мотива, – объявил Мастерс. – А если он и был, мы о нем не знаем. К тому же, – он примирительно улыбнулся, – она физически никак не могла подменить кинжал. Вот и все, что у нас имеется, сэр! – Мастерс закрыл блокнот и потряс им над головой. – Если только вы не хотите включить в этот список служанку Дейзи Фентон или кухарку миссис Проппер.

– Кстати, Мастерс, – снова потер лоб Г. М., – кухарка. Вы взяли показания у служанки. Ну а кухарке, этой миссис Проппер, добавить нечего?

– Нет. По вечерам, ровно в девять, она уходит спать на второй этаж. Вчера она даже не слышала никакого шума. Повторяю, это все, что у нас имеется. Список людей, у которых мог быть мотив для убийства и возможность его совершить. Бога ради, скажите, где тут мотив? Где возможность?!

Кортни, стоявший лицом к дому майора Адамса, увидел, как из-за угла выскочил человек в форме цвета хаки с позолоченными пуговицами. К собравшимся бежал Фрэнк Шарплесс, и хотя солнце клонилось к закату, даже на расстоянии по глазам капитана было видно, что случилось нечто непредвиденное.

За домами, вспомнил Кортни, параллельно улице тянулась в тени вязов поросшая травой тропинка. Очевидно, Шарплесс выбрал кратчайший путь от резиденции Фейнов. «Зря он решил навестить Вики, – с досадой подумал Кортни. – Это крайне неосмотрительно. И без того расползаются весьма недвусмысленные слухи».

Однако по приближении Шарплесса он отбросил эту мысль.

– Сэр Генри, – без прелюдий начал капитан, – вчера вы сказали, что помните меня. Во всяком случае, знаете моего отца, полковника Шарплесса.

– Да, сынок?

– Правда ли, что, помимо юридического образования, вы получили еще и медицинское?

– Совершенно верно.

– В таком случае, – Шарплесс ослабил пальцем воротник рубашки цвета хаки, – ради всего святого, вы не могли бы взглянуть на Вики? Прямо сейчас?

Летний вечер наполнился безмолвием.

– Что с ней случилось?

– Не знаю. Я вызвал ее семейного врача, но он живет на другом конце города, а Вики с каждой минутой становится все хуже. Сперва она жаловалась на тугоподвижность шеи, затем на какую-то странную боль в челюстном суставе, а потом – она не хотела вызывать врача, но я настоял, – а потом…

Лицо сэра Генри разгладилось и приобрело бесстрастный вид. Поправив очки, Г. М. внимательно смотрел на Шарплесса; Кортни чувствовал, как от того исходят волны страха, не менее осязаемые, чем телесное тепло.

– Как долго это продолжается, сынок? – сухо спросил Г. М.

– Около часа.

– И с самого утра миссис Фейн неважно себя чувствовала, верно?

– Да.

– Нет ли у нее затруднений при глотании?

– Точно! – воскликнул по размышлении Шарплесс. – Мы пили чай, и Вики пожаловалась, что ей трудно глотать.

Тут до него дошло, что у окружающих какой-то странный вид. Г. М. бросил быстрый, чрезвычайно быстрый взгляд на руки Кортни, рассеянно вертевшего в пальцах булавку, которой он недавно пытался уколоть себя так, чтобы не почувствовать боли.

Затем сэр Генри достал часы, сверился с ними и провел пальцем по циферблату, словно отсчитывая время.

– Что такое? – спросил Шарплесс, едва не срываясь на крик. – Вам что-то известно. В чем дело?!

– Спокойно, сынок!

– Вы о чем-то умалчиваете! – взвился Шарплесс, шагнул вперед и схватил сэра Генри за плечо. – Что-то утаиваете, но, Богом клянусь, вам придется обо всем рассказать. Так что случилось? Что случилось?!

Г. М. стряхнул его руку.

– Если я расскажу о своих подозрениях, можно ли рассчитывать, что вы не станете путаться под ногами, а при необходимости окажете посильную помощь?

– Конечно. Итак?

– Заражение крови, – без обиняков сообщил Г. М. – Столбняк. Спазм жевательной мышцы. Довольно скверный способ умереть.

Глава одиннадцатая

Издали донесся бой церковных часов. Половина одиннадцатого.

Выглянув из-за туманной пелены, желтоликая луна осветила две фигуры, мужскую и женскую, что стояли под вязами перед домом Артура Фейна, время от времени поднимая глаза к окнам спальни, расположенной в левой половине дома. Эти окна были закрыты и зашторены, поскольку при столбняке даже малейшее дуновение ветра вызывает жестокие судороги.

За оградой стоял автомобиль доктора Нисдейла, а рядом – карета «скорой помощи», доставившая антитоксическую сыворотку.

На лужайке перешептывались Энн Браунинг и Фил Кортни.

– Но есть ли надежда? – тихо спросила Энн. – Вот все, что я хочу знать. Есть ли надежда?

– Этого сказать не могу. Помнится, читал, что, если симптомы развиваются с такой скоростью, ты покойник.

Энн коснулась его руки теплой мягкой ладонью, сжала пальцы и отчаянно потрясла Кортни за предплечье. Здесь, во тьме, глаза Энн казались больше, а лицо выглядело мертвенно-бледным, губы темными. Кортни почувствовал какую-то особенную близость с этой девушкой.

– Но это всего лишь булавка! – настаивала она. – Неужели такая мелочь может причинить столько бед?

– Может. И причинила. Как помните, Рич вонзил ее до самой головки.

– Хвала Небесам, что это не я ее уколола, – поежилась Энн. – Бедняжка Вики!

Кортни пожал ладонь, лежавшую у него на предплечье.

– Я даже не заметила, – продолжила Энн, – что булавка… заржавела.

– Она не заржавела. – Кортни воскресил в памяти эту картину. – Помню, как она сверкнула на свету. Но споры столбняка находятся повсюду, включая воздух и пыль. Особенно пыль.

И снова Энн поежилась. В высоких окнах передней спальни, что была напротив комнаты Вики, вспыхнул свет и замаячила долговязая тень Хьюберта Фейна, стучавшего кулаком о ладонь. Из дома не доносилось ни разговоров, ни другого шума.

– Послушайте, – настойчиво произнес Кортни, – так вы изведетесь до смерти. Здесь, глядя на закрытое окно, вы не принесете никакой пользы. Ступайте в дом, присядьте. Как только будут новости, Г. М. поставит нас в известность.

– Вы… вы думаете, что так будет лучше?

– Определенно.

– Беда в том, – выпалила Энн, – что Вики такая приличная, такая порядочная женщина! Всегда старается поступить правильно и думает о других, даже в ущерб себе. Такое чувство, что у нее в жизни остались одни лишь проблемы, проблемы, проблемы, с тех пор как мы два дня назад впервые увидели…

У ограды что-то щелкнуло.

Доктор Ричард Рич, в темно-синем костюме и мягкой черной шляпе, почему-то наделившей его сходством с актером театральной труппы, закрыл калитку за спиной и нерешительно побрел по дорожке, ведущей к дому.

– Мисс Браунинг, да? – спросил он, вглядываясь в сумрак. – И мистер…

– Кортни.

– Ах да, Кортни! Секретарь сэра Генри. – Рич потер щеку. – Надеюсь, меня простят за вторжение. Я пришел узнать о развитии дела.

– О развитии?! – ахнула Энн.

– Прошу прощения?

– Доктор Рич, – начала Энн, безжалостно чеканя каждое слово, – не знаю, скольких пациентов вы свели в могилу по халатности – с тех пор, как начали профессиональную деятельность, – но вчера вечером вы убили Вики Фейн. Она умирает, слышите? Умирает!

Ничего не понимая, Рич вытаращился на нее в неровном свете луны:

– О чем вы говорите? Что за безумие?

– Держитесь, Энн! – Кортни крепко обнял ее за плечи, и все ее тело обмякло. – Доктор, вы помните, как показывали, что миссис Фейн действительно под гипнозом? Как вонзили булавку ей в руку?

– Да, и что?

– Столбняк. Сейчас миссис Фейн у себя в спальне. К ней вызвали врача.

Они слышали, как Рич набрал полную грудь воздуха, а затем объявил рассудительным басом, за которым таился страх:

– Это невозможно!

– Если не верите на слово, ступайте и посмотрите.

– Говорю же, это невозможно! Булавка была совершенно чистой. Кроме того…

Рич поглубже натянул шляпу. После паузы, во время которой его губы беззвучно шевелились, он развернулся и продолжил путь к дому. Кортни и Энн отправились следом. Входная дверь не была заперта, и в прихожей горел свет. Когда Рич снял шляпу, стало заметно, что на коже у него проступили красные пятна.

– Можно подняться наверх?

– Вряд ли вас впустят. Там врач и еще человек из Скотленд-Ярда.

Рич растерянно стоял на месте. В библиотеке, находившейся впереди и слева, горел свет. Жестом пригласив всех войти, Рич проследовал за ними и закрыл дверь.

Чувствовалось, что в эту комнату заглядывают не часто. Здесь витал дух добротной основательности: глобус, стол с ножками в виде птичьих лап и тяжелая резная полка над камином. Вдоль двух стен выстроились книги – по всей видимости, купленные на ярмарке и непрочитанные; судя по контрастным сочетаниям красных, коричневых, синих и черных кожаных и матерчатых корешков, а также художественным зазорам между собраниями сочинений, к расстановке приложил руку опытный дизайнер. На столе горела бронзовая лампа.

– А теперь, – сказал сквозь зубы Рич, – опишите, пожалуйста, симптомы.

Кортни выполнил его просьбу.

– И когда они появились?

– Насколько я понял, около четырех пополудни.

– Господь всемогущий! – в недоумении пробормотал Рич, словно не веря своим ушам, помассировал лоб и второпях сверился со своим хронометром. – Шестнадцать часов! Каких-то шестнадцать часов! Поверить не могу, что болезнь развилась до этой стадии за каких-то… Ну да, совсем вылетело из головы, – жалобно добавил он, – что я не практикую врачебное дело уже восемь лет, и знания понемногу забываются. – Он обвел глазами книжные полки. – Вряд ли здесь имеются медицинские справочники… Стоп. По крайней мере, должна быть «Британника». Она поможет освежить память.

Комплект четырнадцатого издания «Британской энциклопедии» находился на довольно высокой полке. Привстав на цыпочки, Рич дрожащими руками схватил двадцать первый том, «SORD to TEXT», и отнес его под лампу. Но листать книгу в поисках статьи о столбняке ему не пришлось, поскольку нужную страницу заложили конвертом.

– Кто-то уже искал эту информацию, – отметил Рич, раскрывая книгу.

– Ничего странного, – сказала Энн. – Быть может, кому-то хотелось узнать… насколько все плохо. Там пишут о судорогах, верно?

– Да. На последней стадии. Минутку…

– И это вы виноваты. Это ваших рук дело, – произнесла Энн.

– Юная леди… – Рич поднял измученное лицо, не отрывая пальца от страницы. – В жизни у меня хватало бед, и еще одной я не заслуживаю.

Открылась дверь, и в библиотеку вошел грузный сэр Генри, в тех же фланелевых брюках и рубашке, здоровенные кулаки уперты в бока. Судя по виду, его беспокойство усилилось. Энн и Кортни вопросительно воззрились на него.

– Ей не лучше, – проворчал Г. М. – Если уж на то пошло, чуть хуже. И болезнь прогрессирует. – Он сдвинул брови и продолжил, обращаясь скорее к себе, нежели к остальным: – Знаете ли, я рад, что не мне пришлось нести ответственность за диагноз. Все симптомы совпадают, на туалетном столике ржавая булавка. Ох, батюшки-светы, как же такое вышло?!

– Сэр Генри! – резко окликнул его Рич.

– Я! – очнулся Г. М. – Вы тоже здесь, сынок?

– Пришел как раз вовремя, – захлопнул книгу Рич, – чтобы узнать, что у меня очередные неприятности. Но скажу честно и откровенно: я не допущу, чтобы меня… как это называется?.. Ах да. Чтобы меня подставили во второй раз. Не верю! Четырнадцать часов. Нет, шестнадцать, но все равно не верю! Симптомы появились слишком быстро!

– Знаю, сынок, – тяжело выдохнул Г. М. – И меня это тоже беспокоит.

– Не знал, что вы врач, сэр, – прищурился Рич.

– Угу. Да, врач. Не светило медицины, но все же…

– Что ей прописали?

– Противостолбнячную сыворотку.

– Сколько?

– Тысячу единиц. Ввели интратекально, в спинномозговой канал. И морфин в качестве обезболивающего. Плюс обеспечили темноту и покой. Что еще тут сделаешь? Но все же, знаете ли… – Г. М. прошелся по комнате, опустился стокилограммовой тушей в резное кресло и окинул присутствующих сердитым взглядом. – Если задуматься, мы видим, что симптомы – самые скверные симптомы – развились с невероятной быстротой. Если только… – Темп его речи замедлился. – Если только булавку не окунули в раствор с возбудителем столбняка.

В библиотеке стало так тихо, что слышен был даже скрип досок под чьими-то осторожными шагами в спальне Вики Фейн. Казалось, тишина обрела вещественность, отчего в помещении стало трудно дышать. Рич отступил от стола, шлепнул правой рукой по глобусу, и тот пошел кругом, как и головы всех присутствующих.

– Вы намекаете на предумышленное убийство? – спросил он.

– Не знаю, сынок. Предположение из разряда маловероятных, согласны? Но похоже, других объяснений нет. Если только…

Г. М. вдруг умолк и уставился куда-то вдаль. Его рука зависла в воздухе, а в глазах за стеклами больших очков появилась настороженность. Наконец сэр Генри щелкнул пальцами, поднялся на ноги, пробормотал: «Простите, мне пора» – и вышел из библиотеки в такой спешке, что никто не успел и слова сказать. Из коридора донеслись его тяжелые шаги.

– Раствор с возбудителем столбняка… – с недоверием прошептала перепуганная Энн. – Но этого не может быть! Или может? – воззвала она к Ричу.

– Меня не спрашивайте, мисс Браунинг. Я предпочел бы воздержаться от… – Не договорив, Рич умолк, а после паузы добавил: – Ведь это ловушка!

– Доктор?

– Да?

– Если Вики суждено умереть, когда это случится?

– Откуда мне знать? Смерть от столбняка может наступить в течение суток после того, как проявились первые симптомы, хотя такое бывает не часто.

– В течение суток, – повторила Энн, глядя на закрытую дверь. – В пять утра. На рассвете. Или когда придет время завтрака. Какой ужас…

Не сказав больше ни слова и даже не глянув на остальных, Рич покинул библиотеку.

Тянулись минуты. Энн – как видно, у нее имелась природная склонность к наведению порядка – вернула том энциклопедии на полку и уныло произнесла:

– Пожалуй, пойду домой. Здесь я ничем не могу помочь, а утром рано вставать. Вы не могли бы… Не могли бы немного пройтись со мной?

– Я провожу вас до самого дома.

– Выйдем через черный ход. Я живу совсем рядом, на Дрейтон-роуд. За домом прогуляемся по Элм-лейн, а затем свернем на Олд-Бат-роуд.

Не имея никаких предчувствий касательно того, что произойдет в следующие полчаса, Кортни последовал за девушкой в коридор, и по деревянному полу оба направились в сторону столовой. Наверху разгорался негромкий спор. Г. М. громко произнес: «…Непрерывные судороги», но доктор Нисдейл тут же шикнул на него, призывая соблюдать тишину.

В столовой было темно, но в выложенной белым кафелем кухне горел свет. На полке над холодильником уютно тикали часы. Заплаканная Дейзи Фентон чинно сидела на стуле, время от времени вытирая покрасневшие глаза уголком передника.

У раковины стояла тучная седовласая женщина. Кортни предположил, что перед ним миссис Проппер – та самая кухарка, о которой упоминал Мастерс. Держалась она по-гренадерски, но напряжение во взгляде подсказывало, что миссис Проппер с трудом сдерживает эмоции.

Пендельные двери (как ни странно, даже не скрипнув) впустили Энн и Кортни в этот уютный домашний мирок.

– Добрый вечер, миссис Проппер, – вежливо поздоровалась Энн.

– Добрый, мисс Энн.

– Не спится?

– Чтоб после девяти я была не в постели? Такое со мной впервые, – призналась миссис Проппер, придерживаясь за край мойки, – с того грандиозного ужина, когда на десерт заказали пирожные а-ля рэн. Ох, Дейзи, хватит уже носом хлюпать; вот, умница! Мисс Энн, что это за сумасброд?

– Какой сумасброд?

– Ну тот, плешивый.

– Вы имеете в виду доктора Рича?

– А, этого? Гипнотизера? Нет, его-то я знаю. Он был здесь несколько минут назад. Вышел в сад через заднюю дверь и даже не попрощался. Нет, я про другого – большого, толстого, в рубашке с длинными рукавами. Того, что приходил сюда до гипнотизера и, с вашего позволения, совсем замучил нас вопросами.

– Имеете в виду сэра Генри Мерривейла?

Миссис Проппер оторопела:

– Господи! Неужто у него титул имеется? – (Как видно, Г. М. существенно подрос в ее глазах.) – Ну кто бы мог подумать? Ничего не хочу сказать, но вел он себя так, будто у него не все дома. И еще капитан Шарплесс. Вот позорище!

– Тетя! – воскликнула Дейзи. – Тетя!

– А я говорю, позорище! – В подтверждение этих слов миссис Проппер стукнула по раковине кулаком. – И не сомневаюсь, что мисс Энн того же мнения. Тело мистера Фейна еще не остыло, а этот Шарплесс уже тут как тут. И куда он, по-вашему, направился? С вашего позволения, прямиком в спальню миссис Фейн! Да-да, к ней в спальню. Ровно в четыре часа дня. А сейчас он в саду. Позорище-то какое!

– Знаете что, миссис Проппер… – начала Энн, но на кухарку, не пожелавшую выказывать горя в связи с болезнью или смертью хозяев, нашла охота выпустить пар посредством спора, и на глаза ей навернулись слезы.

– Имейте в виду, мисс Энн, я не говорю, что мистер Фейн был образцовым джентльменом. Расходы на ведение хозяйства контролировал так, будто думал, что я его обманываю, и против каждой мелочи ставил галочку. По-моему, джентльмен не должен быть прижимистым, иначе какой из него джентльмен?

– Миссис Проппер, ну хватит…

– О мертвых или хорошо, или ничего; так меня всегда учили, и правильно делали. Но возьмем, к примеру, мистера Хьюберта. Своим-то деньгам он счет знает, зато не скупится на доброе слово.

– Ну что вы так разволновались, миссис Проппер?

– Кому ж не понравится, – продолжила кухарка, чьи губы дрожали, а по лицу струились слезы, – когда тебе доброе слово скажут? Но о мертвых или хорошо, или ничего; да и в конце концов, он и правда был ее законным мужем…

Эти слова подействовали на Энн самым неприятным образом, и окончательно смущенный Кортни испугался было, что все закончится вакханалией трех плакальщиц, но тут ему в голову пришла еще одна мысль.

– Миссис Проппер! – сказал он таким резким и повелительным тоном, что кухарка по привычке вытянулась в струну.

– Да, сэр?

– Говорите, сэр Генри Мерривейл задал вам какие-то вопросы?

– Да, сэр.

– О чем он спрашивал?

– О том, что сегодня ела миссис Фейн, вот о чем, – ответила миссис Проппер с новой обидой в голосе.

– Вот как?

– Да, именно так. Но Дейзи подтвердит, что миссис Фейн сегодня ни кусочка не проглотила, вообще ни кусочка, если не считать того грейпфрута, что отнес ей капитан Шарплесс, а было это в четыре часа пополудни. Когда миссис Фейн нездоровится, она не ест ничего, кроме грейпфрутов, и вы, мисс Энн прекрасно об этом знаете, а я тысячу раз говорила, что такой еды маловато будет, чтобы душа в теле удержалась.

– Да, понятно, миссис Проппер, но…

– Да и по-любому теперь, когда бедняжка умирает, и, как говорят, в страшных конвульсиях, вот что я скажу: какая разница, что она ела, а что не ела? Вот и все, что я скажу.

Глава двенадцатая

– Любопытно… – задумался Кортни, чей голос перекрыл громкое тиканье часов.

Его одолевали смутные догадки и предположения. На кухне было тепло и сыро. В воздухе витал назойливый запах тушеной ягнятины.

– Прошу прощения, – обратился Кортни к миссис Проппер, отвлекшись от своих мыслей, – но мисс Браунинг хочет домой.

– И если позволите дать совет, правильно делает, – объявила кухарка, после чего распахнула заднюю дверь. – Сегодня в этом доме никому не выспаться. Доброй ночи, мисс Энн, и вам доброй ночи, сэр.

– Доброй ночи, миссис Проппер.

На миг ослепленные контрастом между ярко освещенной кухней и лунным светом, Энн и Кортни спустились по двум ступенькам, и дверь закрылась у них за спиной.

Они очутились на бетонной дорожке, что тянулась параллельно задней части дома и упиралась в гараж, а под прямым углом от нее отходила посыпанная гравием тропинка к розарию. Миновали садовый сарай, свернули на гравийную дорожку, и тут Энн заговорила:

– Почему Г. М. задал этот вопрос?

Кортни показалось, что в ее словах слышится тревога – и острое желание разобраться, в чем дело. Обоих окутало ароматом зацветающих роз.

– Нет ли в грейпфруте вещества, – продолжила Энн, – способного навредить… то есть спровоцировать спазм жевательной мышцы?

– Не знаю. В соке этих фруктов содержится кислота. Или алкалоид?.. В любом случае что-то сильнодействующее.

За розарием обнаружилась лужайка с несколькими яблонями и сливами, чуть дальше каменная стена, в стене калитка, за ней – заросший травой переулок. Когда Кортни открыл калитку, Энн обернулась:

– Спасибо, что вызвались проводить меня. Это очень любезно. Но я предпочла бы дальше пойти одна.

Кортни захлестнуло разочарование.

– Только не подумайте, что мне не хочется пройтись в вашей компании, – тут же добавила Энн. – Очень хочется. Но сейчас мне надо кое-что обдумать. И я не могу говорить на эту тему – даже с вами. А в следующий раз непременно прогуляемся. Вы не против?

– Нисколько.

– В таком случае доброй ночи. – Энн протянула ему руку, и Кортни аккуратно пожал ее:

– Доброй ночи. И постарайтесь себя не накручивать. За вас точно не стоит волноваться?

– Волноваться? – с удивленным смешком переспросила Энн. – Бога ради! Зачем за меня волноваться?

– Да так… Наверное, у меня приступ мнительности, как у Фрэнка Шарплесса. Не обращайте внимания. Но страшно не хотелось бы, чтобы с вами что-то произошло.

– Вы очень милый, – после паузы произнесла Энн, ответила на его рукопожатие и ушла.

Кортни закрыл железную калитку на засов, перегнулся через нее и посмотрел влево – туда, где мягкая нестриженая трава приглушала звук шагов. С одной стороны переулок ограждала непрерывная каменная стена с нависавшими над нею кронами фруктовых деревьев, а с другой, за порослью жгучей крапивы, выстроились вязы. Тут и там догнивали упавшие яблоки. Днем здесь хозяйничали осы, а ночью на этой улочке царила гнетущая тишина.

Кортни провожал взглядом девушку в ситцевом платье, пока она не растворилась во тьме.

Затем он отошел от калитки, нащупывая в кармане трубку. Жарко сегодня. Тяжко от этой жары. Хотя прежде Кортни этого не замечал.

Далеко слева высился на фоне лунного неба Лекхэмптон-Хилл, где раньше была каменоломня. Там начинался Котсуолдс, и с глинистой вершины холма Челтнем казался серым игрушечным городком. Кортни не к месту вспомнил стихи, прочитанные однажды в каком-то сборнике поэзии.

Ноябрьский вечер, сер и стыл,

Спустился на Лекхэмптон-Хилл,

И ветер, будто Арлекин,

Играет листьями осин…[6]

Что ж, сейчас был не ноябрь. Нет, для ноября слишком жарко. Адски жарко, и в этой жаре заросшая травой улочка походила на тоннель в царстве перезрелых фруктов.

Фил Кортни набил трубку и закурил, чиркнув спичкой, вспышка которой, признаться, испугала его, будто это был взрыв, после чего Кортни повернулся к дому, понимая, что если тебя пугает язычок пламени, то с нервами явно не все в порядке.

Даже на расстоянии чувствовалось, что в доме тихо продолжается невеселая деятельность.

Кортни задумался о Вики Фейн, пышущей здоровьем красавице Вики, чьи челюсти теперь сковало, словно гипсом, а кожа лица натянулась в мучительном оскале risus sardonicus[7]. Представил, как она лежит в постели и даже легкое дуновение ветра или скрип половиц способны вызвать у нее сильнейшие судороги.

Сделав еще несколько шагов, Кортни остановился. Донесшийся издали дробный звон колокольчика «скорой помощи» эхом раскатился в тяжелом неподвижном воздухе над стихшими улицами. Быть может, это знак?

В тот же миг где-то вдалеке, в поросшем травой переулке, истошно закричала женщина.

Наземь посыпались искры из трубки. Кортни сунул ее в карман, не задумываясь, что делает, и даже толком не выбив из чашки тлеющий табак. Пронзительные возгласы разом стихли, будто испуганной женщине заткнули рот. Затем тишина – и еще один вопль.

Пальцы не слушались Кортни, и, казалось, прошло несколько минут, прежде чем ему удалось открыть калитку. Он точно знал, откуда доносится крик, и поэтому бросился влево, на бегу поддев ногой раскисшее яблоко.

– Энн! – крикнул он. – Энн!

Нет ответа.

– Энн!!!

Впереди послышалось движение; затем пауза из тех, которым лучше всего подходит определение «тревожная», и потом раздался треск, будто кто-то продирался сквозь кусты или заросли крапивы.

Лунный свет лишь отчасти проникал в этот сырой, топкий тоннель, и Кортни пробежал несколько сотен ярдов, прежде чем увидел Энн – вернее сказать, размытые очертания фигуры в ситцевом платье, стоявшей на четвереньках у расположенной слева каменной стены. По-видимому услышав шорох его шагов в траве, девушка вскочила и, будто слепая, пустилась наутек в противоположном направлении.

– Энн, это я, Фил!

Едва различимая в рассеянном свете луны, девушка оступилась, сбавила скорость и наконец замерла на месте, стоя спиной к догнавшему ее Кортни.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего. Н-ничего!

Энн сипло дышала и с трудом выговаривала слова. Должно быть, от пережитого испуга. Кортни поднял зажженную спичку.

Поначалу девушка не хотела поворачиваться к нему лицом, а когда повернулась – первая спичка к тому времени догорела, и Кортни зажег следующую, – на губах ее играла улыбка. Впрочем, не самая убедительная.

Тонкое ситцевое платье было разорвано на левом плече, и стала видна белая шелковая комбинация, под которой обозначились очертания груди. На шее под левым ухом наливался синяк. Густые волосы, уложенные вокруг головы, немного растрепались; из прически торчали заколки-невидимки. На платье в области коленей, а также на измятых светло-коричневых чулках остались пятна от травы. Энн перепачкалась и, очевидно, была вне себя от страха, но пыталась вести себя так, будто ничего не произошло.

– Не шумите! – настойчиво попросила она. – Я в п-полном порядке. Прошу, погасите спичку. Хотя нет, не гасите. Зажгите еще одну.

– Но что…

– На меня напали. Какой-то мужчина.

– Что за мужчина?

– Н-не знаю. – Тыльной стороной ладони она провела по лбу. – Налетел со спины, зажал мне рот ладонью. Он… Так или иначе, я вырвалась и закричала, но он снова зажал мне рот. По-моему, я укусила его за ладонь, но не уверена. Когда он услышал ваши крики, то, наверное…

– Куда он убежал?

– Скорее всего, в-вон туда. В сторону поля. Там открытая местность. Нет! Стойте! Вернитесь!

В густой тьме крапивные заросли оказались труднопреодолимой преградой. Кортни зажег еще одну спичку и поднял ее над головой, но не увидел ничего, кроме неухоженной травы и пары-тройки гнилых слив.

– Сумеете его опознать?

– Нет. Я его не видела. Умоляю, не надо поднимать шум! Лучше проводите меня домой.

Ее била сильная дрожь.

Держа Энн за руку, Кортни вел ее по переулку все триста ярдов – туда, где светили тусклым белым светом фонари на Олд-Бат-роуд.

– Здесь со мной ничего не случится, – заверила девушка. – Нет, дальше не ходите. Не надо, чтобы вас видели мать с отцом. Да и самой не хотелось бы попадаться им на глаза; бог знает что подумают. Доброй ночи. И спасибо.

Прежде чем Кортни успел возразить, она убежала, легко ступая и придерживая рукав испорченного платья. Когда Энн юркнула в калитку, предварительно окинув взглядом улицу, Фил Кортни, потрясенный до глубины души, отправился туда, откуда пришел.

Выходит, предчувствия бывают полезны. Этот эпизод, промелькнувший с головокружительной скоростью, казался видением из ночных кошмаров. Вновь остановившись неподалеку от черных деревянных ворот с белой эмалированной табличкой «Продавцам и рекламщикам вход воспрещен», там, где он обнаружил Энн, Кортни принялся зажигать спички, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но не увидел ни отпечатков ног, ни потерянных запонок, ни прочих улик, которые так любят сыщики. Только поросший примятой травой зловещий переулок в тесном обрамлении громадных вязов.

– Будь я… – начал Кортни вслух, но спичка обожгла пальцы.

Выронив ее, он вернулся к дому Фейнов, открыл калитку, и тут перед ним выросла чья-то тень. Не успел Кортни испугаться, как сумрачный силуэт осведомился голосом Фрэнка Шарплесса:

– Кто здесь?

– Я.

– А… Который час?

– Не знаю. Наверное, ближе к полуночи. Фрэнк, ты никого здесь не видел?

Чтобы осмыслить его рассказ, Шарплессу потребовалось некоторое время. Он стоял как зачарованный, и на лице его читалась такая тоска, что обуреваемый сочувствием Кортни едва не забыл, как сильно он волнуется за Энн. Ему вспомнилось, что там, наверху, в душной комнате, умирает от столбняка Вики Фейн.

– Кто-то напал на Энн? – тупо повторял Шарплесс. – Где? Когда? Зачем? – Сосредоточиться он не мог, как ни пытался. – Она в норме?

– Более или менее. Отделалась синяком и порванным платьем.

– Неужели ее собирались…

– Не знаю. Скорее, тоже хотели убить.

– Что значит «тоже»? – спросил Шарплесс после паузы, ушедшей на осмысление услышанного.

– Ничего. Неудачно выразился.

– Ты же не думаешь, что кто-то пытался убить Вики? – Могучие пальцы Шарплесса сомкнулись на руке у Кортни. – Не думаешь, что это сделали преднамеренно?

– Нет-нет. Конечно нет!

– Вижу, Энн тебе приглянулась.

– Да, это так.

– Удачи, старина. Я бы сердечно порадовался за тебя, вот только… – Широким жестом он указал в сторону дома, помрачнел и добавил уже другим, более низким тоном, вложив в эти слова всю душу: – Пусть она не умрет. Господи, пусть она не умрет!

– Тише, тише!

– Но почему они до сих пор наверху? Там что-то происходит. В этом я уверен. Приехали еще какие-то люди, то ли из больницы, то ли еще откуда. Но меня даже в комнату не пускают. Погоди! Забыл спросить. Который час?

– Ты уже спрашивал, и я сказал…

Вдали, словно отвечая на вопрос, стали бить церковные часы.

– Всего лишь полночь? – не поверил Шарплесс. После первых трех ударов он обернулся. – Двенадцать? Вот те на! Быть такого не может. С этими часами что-то не так. Сейчас должно быть как минимум два ночи.

– Возьми себя в руки, Фрэнк.

– Говорю же, с этими часами что-то не так!

Но с часами все было в порядке, и это выяснилось задолго до того, как они пробили четверть, половину, три четверти и час.

Решив, что в таком состоянии Шарплесса лучше не подпускать к дому – как бы сцену ни закатил, – Кортни усадил его на каменную лавочку под вязами и время от времени напоминал, что не мешало бы выкурить сигарету. В городе погасли огни, но окна в доме Фейнов, казалось, горели ярче прежнего, хотя из комнаты, отведенной для пациентки, не поступало никаких известий.

В голове постоянно звучал бой церковных часов. И при этом они вздрагивали каждый раз, когда действительно слышали его.

Чтобы скоротать время, Шарплесс говорил. Говорил много, быстро, монотонно, тихим голосом, редко менявшим тональность. Говорил о себе и Вики Фейн. О том, что будет, когда она поправится. О том, как он поступит в штабной колледж. Предположение, что его могут отправить в Индию, Шарплесс дополнил долгим описанием индийской жизни, основанным на рассказах отца, дядьев и деда.

Близится рассвет, думал Кортни. Еще чуть-чуть, и за фруктовыми деревьями забрезжит белесое марево.

Церковные часы пробили два тридцать.

Десятью минутами позже, когда Шарплесс вспоминал беззаботное, казавшееся вечным детство и «войнушку», в которую они играли, ведущая на кухню дверь отворилась.

– Капитан Шарплесс! – крикнула миссис Поппер, чей голос сочился ядом. – Капитан Шарплесс!

Шарплесс со всех ног бросился на зов, и Кортни последовал за ним.

– Говорят, вам лучше войти в дом, – мрачно произнесла миссис Проппер.

– Держись, Фрэнк!

– Не могу, – сказал Шарплесс. – Я этого не вынесу.

– Ты должен. Проклятье, не вздумай нюни распускать! Пойдем.

Шарплесс медленно проследовал через кухню, минуя зареванную Дейзи, споткнулся о стул в столовой и нашел дорогу, лишь когда Кортни включил свет.

В прихожей по лестнице спускались люди – с периодическими остановками, будто их тянуло вернуться в спальню. Первым шел невысокий доктор Нисдейл, следом сэр Генри Мерривейл, за ним какой-то человек в белом халате. Глядя на их лица, Кортни опешил так, будто его стукнули по голове.

Несмотря на покрытый испариной лоб, мужчина в белом халате улыбался до ушей; в глазах меланхоличного сэра Генри светилось облегчение, и даже доктор Нисдейл, свирепый человечек, чей врачебный такт довел бы до ручки самого Мафусаила, уже не казался убежденным в самом трагическом исходе вечера.

– Ну, догадочка-то ваша путная была, тут и толковать не о чем, – говорил он сиплым, но в то же время пронзительно-резким голосом. – У вас в жилках небось шотландских кровей – хоть залейся, это как пить дать! Тьфу ты пропасть! И не перечьте, напраслину на себя не наводите, но и с выводами не поспешайте, будто вся чреватость позади или что дамочке враз полегчает, покуда… – Тут он умолк, перехватив взгляд стоявшего у нижней балясины Шарплесса, застыл на месте и продолжил: – Тьфу ты пропасть! Вот кому хлебнуть-то не повредит! Слышь, милок, держись покрепче, а не то…

– Она мертва?!

– Тьфу ты пропасть! – с неописуемым негодованием объявил доктор Нисдейл, а на вопрос ответил сэр Генри.

Когда Шарплесс обеими руками схватился за перила, Г. М. жестом остановил его и мягко произнес:

– Все в порядке, сынок. Не волнуйтесь. Она будет жить.

Глава тринадцатая

Пятница сменилась субботой, а в воскресенье, во второй половине дня, старший инспектор Мастерс – последние дни он был очень занят – вновь заглянул посовещаться с сэром Генри Мерривейлом.

Фил Кортни тоже не сидел сложа руки.

Он уже записал около девяноста тысяч слов и прикинул, что если убрать всю откровенную клевету и вопиющее дурновкусие, то останется примерно пятая часть, что его вполне устраивало. Перед публикацией книга обретет надлежащий объем, а торопиться со сдачей работы… Зачем?

Некоторые из анекдотических эпизодов он вычеркивал с болью в сердце. Одним из таких было яркое и реалистичное описание первой влюбленности шестнадцатилетнего Г. М., но, поскольку упомянутая дама была теперь замужем за членом Кабинета министров, а своей набожностью славилась на всю Англию, Кортни пришел к выводу, что эту историю лучше опустить.

В другом случае речь шла о дьявольски зловредной выходке, призванной повергнуть дядю Джорджа в состояние крайнего замешательства. По мере взросления Г. М. возрастала и его смекалка, но в рассказе фигурировал унитаз – вернее, его новое амплуа, до которого не додумался бы сам Сатана, – а посему Кортни с грустью вычеркнул и этот эпизод.

Диктовка также проходила не без затруднений. Нет, Филу Кортни не помешало разбирательство, проведенное в субботу по требованию полиции, после того как Хьюберт Фейн формально опознал тело своего племянника.

Ему препятствовала вспыхнувшая в сердце сэра Генри страсть к посещению аптек.

Кортни знать не знал, что на белом свете – не говоря уже о городке вроде Челтнема – существует такое множество подобных заведений. Ясное дело, Г. М. вел расследование; и если бы он показывал в аптеках фотографии для опознания или наводил справки о тех или иных людях, Кортни нисколько не удивился бы. Но сэр Генри вел себя совершенно иначе.

Зайдя в аптеку, он просил приготовить лекарство по тому или иному рецепту, после чего вел десятиминутные разговоры с фармацевтом, покуда тот занимался своими делами, и в этой пустой болтовне не проскальзывало ни имен, ни вопросов.

В результате у сэра Генри скопилось множество покупок. Их число и разнообразие озадачили бы даже того простофилю, что фигурировал в арифметических задачках дяди Джорджа. Майора Адамса, в чьем доме квартировал Г. М., они довели до белого каления.

– Но черт возьми, дорогой мой друг! – протестующе воскликнул майор. – И шутить я, поверьте, даже не думаю! Черт возьми!

– Что такое, сынок?

– Если вам так надо ходить по аптекам, почему бы не приобрести что-то полезное? Мыльную стружку для бритья? Бритвенные лезвия? Зубную пасту? Пока что, – принялся считать майор, – вы купили четырнадцать пузырьков микстуры от кашля, двенадцать пузырьков успокоительного, девять пузырьков лошадиной мази, восемь пузырьков…

– Оставьте меня в покое, сынок. Я знаю, что делаю.

И Кортни оставалось лишь принять как данность, что Г. М. говорит правду.

С четверга по воскресенье они с Энн не виделись. Днем она уезжала на работу в Глостер, а вечерами Кортни в поте лица записывал воспоминания сэра Генри.

В душное, обещавшее быть дождливым воскресенье он с досадой обнаружил, что Г. М. снова уходит в штопор многословных воспоминаний, и обрадовался перерыву, когда вскоре после обеда к ним заглянул старший инспектор.

Мастерс нашел сэра Генри в библиотеке, где тот, водрузив на стол ноги в домашних тапочках, увлеченно рассказывал занятную историю о том, как в середине восьмидесятых годов прошлого столетия братцы Дэвенпорт нашли новое применение раздвижным щипцам-хваталкам, и не открывал глаз, пока не договорил, после чего бросил строгий взгляд на неумолимого Мастерса, вздохнул, давая понять, что диктовка окончена, и спросил:

– Да? Какие новости?

– Новостей множество, – заверил его старший инспектор. – Миссис Фейн чувствует себя значительно лучше и уже готова дать показания, что очень хорошо, поскольку я вынужден признать, что в деле этой Полли Аллен и впрямь что-то есть.

– Ага!

– Но это неточно, – осторожно предупредил Мастерс, побагровевшая физиономия которого выдавала, чтó он на самом деле думает об этом «ага», – однако сегодня я выпытаю у нее правду, это как Бог свят! Мы с Агню опросили множество людей, знавших Полли Аллен.

– Молодцы. Она что, была девицей легкого поведения?

– В профессиональном плане? – Мастерс выложил на стол раскрытый блокнот. – Нет. Ни в коем случае!

– Да что вы? Очень интересно…

– Да, она постоянно ошивалась в барах и от угощения не отказывалась, но вела себя очень… привередливо. Предпочитала парней помоложе и плевать хотела, водятся у них деньжата или нет. Да, такое не в человеческой природе, но как есть, так есть. По-своему она была настоящей леди.

– Чем зарабатывала на жизнь?

– Похоже, этого никто не знает, – сдвинул брови Мастерс. – У нее не было… как бы это сказать… близких подружек. Лишь знакомые, с которыми здороваешься и перекидываешься словечком о дрянной погоде. Так вот, им она говорила, что с некоторых пор выступает на сцене.

– На сцене? И с каким номером?

– Об этом помалкивала. Любила важности на себя напустить. Но можно пробить ее по театральным агентствам, если считаете, что оно того стоит. У меня есть ее снимок.

Из-под страницы блокнота старший инспектор выудил небольшую фотокарточку. Г. М. изучил ее, сняв ноги со стола, в то время как Мастерс и Кортни разглядывали изображение из-за его плеча.

На сделанном у моря снимке была стройная девушка – лет, пожалуй, девятнадцати – в чрезвычайно откровенном купальнике в цветочек. Она стояла на людном пляже и смеялась, подняв руки так, будто готовилась поймать надувной мяч. Фото сделали на ярком солнце и твердой рукой, так что внешность девушки – сверкающие черные волосы, полные губы и округлый нос – была запечатлена во всех подробностях.

– Скажите-ка, Мастерс, – заговорил вдруг Г. М., – она вам никого не напоминает?

– По-моему, нет, сэр.

– Никого из тех, что мы видели совсем недавно? Исав милосердный, подумайте! – настаивал Г. М. Наконец он взглянул на Кортни. – Ну а вы что скажете?

Кортни, имевший свои причины заметить это сходство, ответил кивком:

– Она слегка похожа на Энн Браунинг. Цвет волос другой, но черты и выражение лица…

– А, ну да, – подхватил Мастерс, с сомнением глядя на фотокарточку. – Пожалуй, есть немного. Ну и что? Считаете, это зацепка?

Кортни, которого снова стали одолевать дурные предчувствия, подумал, что в четверг вечером у Энн Браунинг имелись все шансы повторить июльскую судьбу Полли Аллен. Он уже рассказал сэру Генри о нападении, и тот встретил его слова многозначительным молчанием, отчего Кортни разволновался сильнее прежнего.

Г. М. сунул фотографию под защитный коврик на столешнице и на какое-то время умолк, задумчиво шевеля пальцами, после чего произнес:

– Хм… Ну ладно. Что добавите насчет Полли Аллен?

– Последний раз ее видели, – сверился с блокнотом Мастерс, – пятнадцатого июля, около восьми вечера.

– Что совпадает с предположением этой девицы Браунинг… Ого!

– Да, сэр. Полли Аллен пропустила стаканчик в обществе двух девушек в баре «Королевской гостиницы» – насколько я понял, это самое шикарное заведение в городе – и сказала, что ей пора на «особое свидание».

– Ее интрижка с Артуром Фейном – о ней кто-то знал?

– Нет. Полли Аллен держала ее в секрете. Это вполне естественно. По словам тех девушек, из бара она ушла в приподнятом настроении (если дословно – «веселая была») около восьми вечера, и с тех пор ее никто не видел. Она снимала комнату над магазином на Променад-стрит. Ее вещи по-прежнему там. Но поскольку жилье она оплатила до конца месяца и за ней водилась привычка срываться с места, не сказав никому ни слова, домовладелица не заподозрила неладного. – Мастерс побагровел пуще прежнего. – Обратите внимание, это не означает, что она мертва, но я вынужден признать…

– Да. Вот именно.

Какое-то время все молчали. В редких лучах солнца поблескивало висевшее на стенах старинное оружие. Г. М. сдвинул брови:

– Еще что-нибудь раскопали?

Мастерс перевернул страницу:

– Так-так… Продолжим. После трудных переговоров с руководством банка мы получили доступ к информации о счетах всех фигурантов. И тоже не обнаружили ничего полезного или примечательного. По-моему, я уже говорил, что, по завещанию Артура Фейна, все отходит его жене, а если с нею что-то случится, имущество передадут в заранее выбранный благотворительный фонд. Артур был единственным Фейном в фирме «Фейн, Фейн и Рэнделл». Его отец умер много лет назад, а мать скончалась в тысяча девятьсот двадцать девятом году. Вот перечень его имущества: полностью выкупленный дом на Фицгерберт-авеню, несущественная страховка жизни, а также, когда все будет улажено, около двух тысяч фунтов наличными. Не сказать, что миссис Фейн озолотится.

– Погодите! – возразил Фил Кортни, и остальные с недоумением взглянули на него.

– Что такое, сынок?

– Тем вечером, когда началась вся эта неразбериха, меня занесло в треклятую спальню Фейна, и так уж вышло, что я видел его банковскую книжку, где только на текущем счету значились двадцать две сотни фунтов.

Он в подробностях рассказал о том эпизоде, но его слова не произвели на Мастерса никакого впечатления.

– В общем и целом вы правы, – согласился старший инспектор, – но есть еще долги. Я видел цифры. Почти все средства находятся на текущем счету – наверное, чтобы Артур Фейн мог немедленно получить к ним доступ, коль скоро возникнет такая необходимость. Ходят слухи, что в фирме «Фейн, Фейн и Рэнделл» не все гладко. Нам известно, что полгода назад мистеру Фейну пришлось заложить страховку жизни, но он выкупил ее снова. И какую бы сумму ему ни пришлось выплатить, теперь все улажено. Мистер Фейн был очень педантичный малый, и с бухгалтерией у него полный порядок. Все подшито так, что булавку не просунешь.

– Если это не та булавка, что пришла мне на ум, – заметил Кортни.

– То есть?

Все жгучее любопытство, что Кортни уже три дня как держал в узде, все мучительные воспоминания о той ночи, когда они с Шарплессом сидели в саду, а Вики Фейн боролась за жизнь, нахлынули на него внезапной волной сомнений.

– Послушайте, – сказал Кортни, – у меня нет личного интереса к этому делу, если не считать, что в нем замешан мой друг. Я понимаю, что все это меня не касается, но нельзя ли задать один вопрос?

– Конечно, сынок, – разрешил Г. М. – Валяйте.

– Что это за чушь насчет столбняка? Я прекрасно знаю, что все выглядит весьма сомнительно, и еще я знаю, что вы ожидали иного исхода, но понять не могу, где, собственно, нас обманывают. Позвольте объяснить. В среду, около одиннадцати вечера, доктор Рич вошел в спальню и уколол Вики Фейн булавкой. Так?

Г. М. и Мастерс переглянулись. После легкого пожатия плечами и едва заметного кивка старший инспектор, как видно, передал бразды правления сэру Генри.

– Вам лучше знать, сынок, – фыркнул тот. – Это вы у нас свидетель.

– Верно. Я видел все своими глазами. Примерно шестнадцатью часами позже у миссис Фейн появились симптомы, характерные для поздней стадии столбняка. Правильно?

– Правильно.

– Вы влетаете в дом, осматриваете Вики и в спальне, в стеклянном лотке на туалетном столике, находите ржавую булавку. По крайней мере, так вы сказали в четверг вечером. Это тоже верно?

– Да.

– Дело в том… – Кортни набрал полную грудь воздуха, – что булавка, которой Рич пронзил руку Вики Фейн, не была ржавой. Заявляю как очевидец. Возможно, ее заразили соответствующими бактериями, этого я знать не могу, но ржавой она точно не была. Ведь я помню, как она сверкала на свету. А теперь вопрос: что все это значит? В чем подвох? К чему эта беготня, щелканье пальцами и споры с докторами?

– Это значит, сынок, – вздохнул Г. М., – что мы едва не совершили чудовищную ошибку.

– Ошибку?

– Да. Ту, которой ожидал от нас убийца. И она напрашивалась сама собой. Видите ли, преступник знал об эпизоде с булавкой. Для него это все равно что манна небесная. Так что убийца просто оставил на столике ржавую булавку, а на следующий день совершил кое-какие манипуляции и позволил природе закончить начатое. Любой врач, изучив обстоятельства, увидев симптомы и, конечно же, обнаружив эту булавку, непременно диагностировал бы столбняк. В результате несчастного случая миссис Фейн скончалась бы, а дискредитированный Ричард Рич снова остался бы крайним: мол, всему виной его халатность. Ни подозрений, ни вскрытия тела, а следовательно…

– Стойте! – Кортни вытер вспотевший лоб. – Бога ради, стойте! Так что с той булавкой, которую Рич вонзил в руку Вики Фейн?

– Ничего.

– Ничего?

– Неужто не догадались, сынок? – осведомился сэр Генри. Казалось, ему докучает невидимая муха. – Миссис Фейн вовсе не страдала от столбняка. Ее отравили стрихнином.

Глава четырнадцатая

– Стрихнин… – начал было Фил Кортни, вскочив на ноги, но Г. М. вытащил из кармана мятую сигару, откусил кончик, метко выплюнул его в камин, закурил, и над головой у него повисло облако жирного дыма.

– Дело в том, – объяснил сэр Генри, – что симптомы столбняка в точности такие же, как при отравлении стрихнином, разве что яд действует куда быстрее. Единственная разница, и она весьма незначительна, заключается в природе судорог. При столбняке мышцы постоянно напряжены, но даже самый наблюдательный врач, определившись с диагнозом, не обратит внимания на этот нюанс. – Г. М. мрачно выдохнул клуб дыма. – Миссис Фейн спасли не мы, сынок, а сам убийца, давший ей чрезмерную дозу яда. Настолько огромную, что стрихнин сам себя нейтрализовал. Когда я вызвал «скорую», чтобы бедняжке промыли желудок…

Почти не слушая, Кортни устремил взгляд в прошлое, и неясные образы, обретая резкость, соединились в вереницу воспоминаний.

– Этот убийца – приятный джентльмен, – хмуро заметил Мастерс. – Или леди. Ах да! Вижу, мистер Кортни, у вас появилась еще какая-то мысль?

Он был совершенно прав.

– Минуточку! – взмолился Кортни. – Когда же ей дали стрихнин?

– По нашему мнению, в четверг, около четырех часов дня, – ответил Мастерс. – То есть примерно за двадцать минут до того, как проявились первые симптомы. Обычно стрихнин начинает действовать в течение двадцати минут.

– Понятно. И в организм он попал перорально, так? Вместе с грейпфрутом?

– И что? – Приподняв брови, Г. М. выглянул из-за клубов зловонного дыма. – Вы тоже подались в сыщики? Но да, это так. Яд, по всей видимости, находился в грейпфруте. Во-первых, кухарка клянется, что в четверг миссис Фейн больше ничего не ела, а во-вторых, этот фрукт – один из немногих, чья горечь маскирует такой же привкус стрихнина… Пропади он пропадом!

– Вы о ком?

– О том, кто нас одурачил! – взревел Г. М. – Ведь именно я повел всех за собой по этой тропинке, именно я угодил в эту ловушку – кстати говоря, устроенную с немалым искусством – и начал разоряться насчет столбняка. Так что миссис Фейн выжила отнюдь не благодаря мне. Господи!..

– А тот грейпфрут вы нашли?

– Нет, сэр, – ответил Мастерс, – и вряд ли найдем. Тем вечером, когда отравили миссис Фейн, у нас других забот хватало. Позже сэр Генри беседовал с кухаркой, и та сказала, что выбросила грейпфрут в мусорный бак. Мы проверили, но его там уже не было. Естественно. Его кто-то забрал. – По ходу объяснения он взял карандаш, изобразил на странице блокнота нечто вроде узора, недобро зыркнул на Кортни, добавил к рисунку несколько зловещих завитушек и продолжил: – Вряд ли убийца стал бы копаться в мусоре средь бела дня. Это выглядело бы подозрительно, ведь бак стоит неподалеку от задней двери, возле садового сарая. Так что нам очень хотелось бы узнать, сэр, кто слонялся по саду после наступления темноты.

Кортни призадумался.

– И еще неплохо бы выяснить, – добавил Мастерс, обрамляя свое творение черными штрихами, – кто шнырял по дому, когда миссис Проппер готовила грейпфрут к подаче. И у кого был доступ к этому фрукту. И, помимо прочего, кто отнес его наверх, в комнату миссис Фейн.

– Но это определенно был не… – второпях начал Кортни, но тут же осекся. В него впились две пары глаз.

– Так-так, сэр? – любезно напомнил Мастерс. – Вы хотели что-то сказать?

Кортни попытался изобразить смешок.

– Я хотел сказать, что это определенно был не Фрэнк Шарплесс. Кто угодно, только не он. Предположение, что он отравил миссис Фейн, настолько невероятное, что едва ли заслуживает внимания.

– По всей видимости, вы правы, – уклончиво ответил Мастерс. – И если этот юный джентльмен проявит неосторожность, его лишат офицерского звания. Но улики есть улики…

– Кроме того, – перебил его Кортни, – это предположение вовсе не облегчает вам жизнь. Ведь вы уже доказали, что в среду вечером никто не мог подменить кинжал. И если доказать, что в четверг ни у кого не было возможности отравить грейпфрут, следствие окончательно зайдет в тупик.

Он не хотел никого оскорбить, однако румянец на щеках старшего инспектора приобрел багровый оттенок. Мастерс так долго сдерживал эмоции, что даже намек на неудачу едва не вывел его из себя.

Перехватив блокнот резинкой, он с глубоким вздохом встал и принялся расхаживать туда-сюда вдоль рядов старинного оружия, на которое поглядывал с такой любовью, будто эти инструменты смертоубийства являлись глашатаями его настроения.

– Знаете что? – твердо спросил он. – Хватит с меня этих жульнических мистификаций! С ними покончено!

– Вы так думаете? – осведомился Г. М. – Господи…

– Говорю же, с ними покончено. Меня уже тошнит от слов «не было возможности», и впредь я не желаю слышать эту фразу. Что в этом невозможного? Да, отравили грейпфрут – ну и что?

– Придите в себя, Мастерс, – взялся утешать его Г. М. – Готов спорить, что на самом деле вы не думаете о фразе «не было возможности». Вы думаете о безупречном и элегантном деле против миссис Фейн. Разве нет?

– Это лишь предположение, сэр.

– Неужели? Ведь эта ваша гипотеза, сынок, разлетелась вдребезги. Миссис Фейн не стала бы травить себя стрихнином ради того, чтобы доказать, что она умерла от столбняка. Вы согласны?

Мастерс промолчал, устремив тоскливый взор на стену, где висел страшный малайский крис.

– Любопытно… – Г. М. задумчиво пыхнул сигарой. – Если исключить из списка подозреваемых миссис Фейн – разумеется, с возможностью внесения ее обратно, – можем ли мы вычеркнуть кого-то еще?

– Нет, не можем, – с жаром ответил Мастерс. – В ваших расследованиях я не стал бы вычеркивать даже папу римского, не говоря уже об архиепископе Кентерберийском, поскольку виноват всегда тот, кого вообще нельзя заподозрить. Так что вы хотели сказать?

– Мне пришел на ум доктор Рич.

– По правде сказать, сэр, мне тоже.

– Перед нами парень, – продолжил Г. М., – которого не раз обвиняли в том, чего он не совершал. К примеру, в случае с предположительно ржавой булавкой. В четверг вечером бедняга, наверное, чуть рассудка не лишился.

– Ну да, ну да, – признал Мастерс. – К тому же у него нет мотива.

– Похоже на то. Что скажете, сынок?

– Скажу, – схватил шляпу Мастерс, – что довольно разговоров. Чем скорее опросим кухарку и миссис Фейн, тем раньше вернемся к нашим спорам. Готовы, сэр Генри? А вы, сэр? В таком случае чего мы ждем?

Десятью минутами позже, убедив сэра Генри надеть пиджак, они стояли на крыльце дома Фейнов.

Двери открыла счастливая Дейзи, чей курносый нос и веснушчатые щеки блестели, как полированные. Мастерс приветствовал ее доверительной и добросердечной улыбкой.

– Доброе утро, мисс.

– Доброе утро, сэр.

– Как себя чувствует миссис Фейн? Надеюсь, ей лучше?

– Гораздо, гораздо лучше! – просияла Дейзи, глядевшая на сэра Генри едва ли не с благоговением. – Она уже начинает садиться в постели.

– Как считаете, можно ли с нею увидеться?

– Почему бы и нет, сэр? Сейчас у нее мисс Браунинг, но я сбегаю наверх и спрошу. Проходите, пожалуйста.

– Никакой спешки, мисс, никакой спешки! Вообще-то, сперва мы хотели бы поговорить с миссис Проппер. Нет-нет, тревожиться не о чем. Мы лишь думаем, что она поможет прояснить одну мелочь.

– Тетушка на кухне. Сюда, пожалуйста.

Энн Браунинг была уже не в спальне; в тот самый момент она, облаченная в белое твиловое платье без рукавов, спускалась по лестнице, и на лице ее читалось почти полное спокойствие. Синяк под ухом она, должно быть, припудрила, поскольку его не было видно.

В прихожей ее радушно приветствовал Мастерс:

– Добрый день, мисс Браунинг! Прискорбно было узнать о ночном происшествии. Надеюсь, на вас больше никто не нападал?

Энн застыла на месте.

– Вы проболтались! – сказала она, с упреком глядя на Кортни. – И напрасно!

– Черт возьми, Энн, дело-то серьезное! Похоже, вы не понимаете, что за опасность вам грозила.

– Не произошло ничего особенного, мистер Мастерс, – заверила Энн старшего инспектора, пропустив ремарку Кортни мимо ушей. – Умоляю, забудьте. Беспокоиться совершенно не о чем. Я… Полагаю, вы пришли к Вики? Узнали что-то новое?

Мастерс скроил шутливую физиономию, и Кортни подумал, что тот слегка переигрывает.

– Ничего такого, мисс. – Старший инспектор понизил голос. – Разве что вам стоит поблагодарить удачу за то, что в четверг, в четыре часа пополудни, вы сидели с нами на лужайке майора Адамса.

– Почему?

– Ах, мисс, это секрет. Большой секрет. Пойдемте, сэр Генри.

На глазах у озадаченной девушки Мастерс и Г. М. проследовали за Дейзи в сторону столовой, но Кортни задержался.

– Почему? – спросила Энн, глядя в пол. – Почему вы не позвонили и не зашли? Ни в пятницу, ни в субботу? Я надеялась, что вы зайдете. Или хотя бы позвоните.

Мрачный и грозивший дождем день вдруг будто солнце озарило.

– Вы серьезно?

– Ну разумеется.

– Дорогая моя, – взорвался Кортни, – знай вы хотя бы отчасти, насколько… Боже милосердный, это еще что такое?!

Причиной оглушительного грохота – признаться, от него подскочил бы кто угодно – послужила целая совокупность обстоятельств. Паркет столовой, изготовленный из дерева твердых пород, не только не скрипел, но и отличался исключительной прочностью, а также гладкостью замерзшего озера. Коврики лежали на нем, будто острова; весьма неразумно наступать на подобный коврик, когда не смотришь под ноги. Именно эту ошибку и совершил сэр Генри Мерривейл.

Сказать, что Г. М. не устоял на ногах, – значит ничего не сказать, поскольку эта фраза ни в какой мере не отражает той масштабности, что сопутствовала означенному событию.

Ноги вылетели из-под сэра Генри, будто обрели собственную жизнь; сэр Генри издал при этом отчаянный вопль, а его внушительная задняя часть, описав подобие дуги, ударила в половицы с такой силой, что задрожала люстра; сам Г. М. ехал по паркету футов шесть, покуда не врезался в сервант. Наступила пауза, а за ней последовала такая буря сквернословия, такой поток богохульства и площадной брани, что запертый в пределах преисподней Джордж Мерривейл, должно быть, покраснел от стыда.

– Тише! – настаивал Мастерс, также утративший способность двигаться. – Нет-нет-нет! Тише!

Дверь кухни распахнулась, и в столовую влетела миссис Проппер. Она начала было кричать, что не потерпит таких выражений, но тут же умолкла. Видать, ей передалась частичка благоговения Дейзи.

– Спаси нас Господи, – выдохнула она, – это же кудесник-доктор!

В ответ раздалось нечленораздельное кулдыканье, поскольку Мастерс успел зажать сэру Генри рот крупной ладонью и убрал ее, лишь сочтя, что опасность миновала.

– Мэм, – сказал Г. М., переведя дух, но не вставая с пола, – смею заметить, вы ошиблись с формулировкой. Я вовсе не кудесник и в данную минуту сам нуждаюсь в помощи врача. Нуждаюсь в ней, как никогда в жизни.

– Надеюсь, вы не ушиблись, сэр?

– Ушибся? Я парализован! Я…

– Если желаете, я разотру больное место целебной мазью… – начала миссис Проппер, но Г. М. остановил ее красноречивым взглядом.

– Вставайте, сэр, – в отчаянии шептал смущенный Мастерс, пробуя поднять сэра Генри, но тот не двигался с места, будто упрямый мул, покуда в голову ему не взбрела некая мысль; тут он самостоятельно вернулся в вертикальное положение и прошелся по столовой, подсчитывая коврики и, как видно, забыв о том, что смертельно ранен.

В четверг вечером миссис Проппер нарекла сэра Генри сумасбродом, но сегодня ей это и в голову не пришло. В ее богобоязненных глазах Г. М. стал кем-то вроде чародея – ведь именно этот человек не позволил Вики Фейн умереть от столбняка.

Настрой миссис Проппер не остался незамеченным, и Мастерс решил обернуть его в свою пользу.

– Очень интересно, – ворчал Г. М., осматривая комнату. – Очень! – Вдруг он вспомнил об ушибе, издал жалобный стон и запоздало сымитировал сильную хромоту, но, увидев, что его потуги не впечатляют даже взволнованную миссис Проппер, перестал лицедействовать и недовольно изрек: – Никому меня не жалко. Никому вообще никого не жалко! Послушайте, мэм, старший инспектор Мастерс хочет задать несколько вопросов…

– Лучше вы их задайте, сэр, – шепнул Мастерс.

– Поверьте, если я в состоянии чем-то помочь, – сказала миссис Проппер, – то с радостью это сделаю. Не угодно ли пройти на кухню?

Предложение было принято. Энн и Кортни последовали за остальными. Мастерс хотел было возразить, но Г. М. утихомирил его свирепым взглядом, после чего облокотился на холодильник и задумчиво молвил:

– Буду предельно честен, мэм. Вы умеете хранить секреты?

За окном кухни Кортни заметил мусорный бак близ садового сарая. Металлическая крышка была приоткрыта, и содержимое контейнера увлеченно исследовала бродячая кошка.

– Можете на меня рассчитывать, сэр! – сверкнула глазами миссис Проппер.

– Очень рад, мэм. Вы, верно, думаете, что миссис Фейн едва не скончалась от столбняка?

– Зная, что ее спасли именно вы, сэр…

– Погодите, – остановил ее Г. М. – Дело в том, что никакого столбняка у нее не было. Миссис Фейн преднамеренно отравили веществом под названием «стрихнин». Яд находился в том грейпфруте, что вы нарезали для нее в четверг, примерно в четыре пополудни. Помните?

Мертвая тишина, если не считать тиканья кухонных часов.

Будь это замечание сделано кем-то из других знакомых миссис Проппер, она, скорее всего, впала бы в ярость или истерику, но, поскольку слова исходили от сэра Генри Мерривейла, кухарка лишь изумленно заморгала. Смысл сказанного дошел до нее не сразу. Но доктору виднее. Доктор в этом разбирается…

На Энн Браунинг слова Г. М. тоже произвели впечатление. Кортни бросил косой взгляд на ее профиль и напряженные руки. Все, кто находился на кухне, стояли как вкопанные.

– Спаси нас Господь, – прошептала миссис Проппер, приходя в себя. – Я…

– Только не волнуйтесь! Мы вовсе не намекаем, что это ваших рук дело. Более того, мы уверены в вашей невиновности и утверждаем только, что грейпфрут отравили. Яд мог иметь форму жидкости или белого порошка. Вам такое запомнилось бы, верно?

– Ей-богу, сэр, – сглотнула миссис Проппер, – об этом я вообще ничего не знаю! Всю жизнь была приличной женщиной, Господь мне в помощь, и никогда бы…

– Ну же, ну же! Повторяю, нам известно, что это не ваших рук дело! Неужто вы не расслышали? Ну да ладно. Хочу лишь спросить: помните ли вы, как резали грейпфрут?

Миссис Проппер рухнула на белый стул и принялась будто зачарованная обмахивать лицо передником. Предсказать, как она поведет себя, совладав с этим шоком, было невозможно.

– Да. Конечно помню. Но…

– Расскажите, как все произошло.

– Я… – Кухарка задумалась. – Я взяла грейпфрут из холодильника, разрезала надвое, одну половину положила на красивое блюдо…

– Угу. А до этого?

– До чего? А! Понимаю, о чем вы. Не торопите меня, сэр. Прошу, не торопите. Миссис Фейн позвонила в звонок, – кухарка без объяснений указала на стену, где висела панель вызова, – и к ней поднялась Дейзи.

– Так-так?

– Затем спустилась и говорит, что миссис Фейн съела бы грейпфрут. Впрочем, Дейзи сама об этом расскажет. Хотя не счесть, сколько раз я говорила миссис Фейн, что одного грейпфрута организму мало, чтобы Богу душу не отдать…

– Продолжайте.

– Я взяла грейпфрут из… – На сей раз она просто указала на холодильник.

– Целый? Или уже разрезанный?

– О нет, сэр, я резала его сама. Ножом, – добавила миссис Проппер, желая, по всей очевидности, внести в свой рассказ как можно больше ясности.

– Кто находился в тот момент на кухне?

– Только я и Дейзи.

– Вы в этом уверены? Точно?

– Ей-богу, только Дейзи и я.

– Ну хорошо. Куда делась вторая половина грейпфрута?

– Я сама ее съела.

На кухне было очень жарко. Повернув голову, Г. М. переглянулся с Мастерсом.

– Итак, мэм, вы разрезали грейпфрут…

– Да. И положила его на стеклянное блюдо. – Свои слова миссис Проппер сопровождала пояснительной пантомимой. – Блюдо поставила на красивый поднос. Добавила к нему ложечку и маленькую сахарницу. А сам грейпфрут присыпала сахарком.

– Присыпали сахарком, значит, – пробурчал Г. М. – Вспомните хорошенько, мэм. Стрихнин – белый порошок, невероятно похожий на сахар. Его могли добавить в сахарницу, верно?

– Какая мерзость! – в сердцах воскликнула миссис Поппер. – Мерзость-то какая! Клянусь, сэр, быть такого не может!

– То есть стрихнин не мог оказаться в сахарнице? Почему?

– Потому, – нервно сглотнула миссис Проппер, – что сахаром я посыпала не только половинку миссис Фейн, но и хорошенько так… то есть чуть-чуть… в общем, посыпала и свою половинку тоже. И съела ее. И превосходно себя чувствую.

Г. М. обернулся, и они с Мастерсом обменялись удрученным взглядом. Даже сэр Генри начинал понемногу выходить из себя. Он поправил очки, покашлял и снова уставился на миссис Проппер.

– Вы абсолютно уверены, что никто – абсолютно никто, даже Дейзи, – не подходил к этому грейпфруту, пока вы готовили его к подаче?

– Ох, сэр, зачем мне вас обманывать?

– Только не начинайте! Что было дальше?

И тут миссис Проппер пронзило воспоминание.

– А затем, сразу после этого, дверь открыл капитан Шарплесс. До тех пор он был наверху, в комнате миссис Фейн. (Если хотите знать, есть такие вещи, которых Господь милосердный не дозволяет!) И сказал Дейзи, чтобы та не беспокоилась, поскольку он сам отнесет этот грейпфрут в комнату миссис Фейн, так что я отдала ему поднос. – Испуганно глядя в одну точку, она продемонстрировала, как передают подносы. – После этого он ушел. И если кто-то отравил грейпфрут этой гадостью… Спаси нас Господи, это мог быть только капитан Шарплесс!

В стенах кухни еще звенели отзвуки последнего возгласа миссис Проппер, когда из столовой донеслись шаги, и Фрэнк Шарплесс, распахнув дверь так, что та едва не ударила Энн в плечо, сунулся в дверной проем и с лучезарной улыбкой произнес:

– Здравствуйте! Кто-то упомянул мое имя?

Глава пятнадцатая

– Дейзи сказала, что все собрались на кухне, – продолжил он. – У вас какое-то совещание? Что-то стряслось?

Выражение лица миссис Проппер говорило само за себя. Она отпрянула всем крупным телом, едва не издав глухой возглас, а в широко раскрытых глазах явственно читалось, что она всегда считала Шарплесса дурным человеком, но не настолько же!

Капитан не удостоил ее взглядом. Сегодня он, являя собой эталонный – как сказали бы в еженедельнике воскресной школы – образец здоровья и юной невинности, разительно отличался от того раскисшего болтуна, что сидел в ночном саду.

Посвежевший после стрижки и бритья в парикмахерской, с лоснящейся прической, широкой дружелюбной улыбкой и беспечным взглядом, Шарплесс салютовал присутствующим поднятой фуражкой. Под левой подмышкой он зажал офицерский стек.

Мастерс решительно выдвинулся вперед, словно опасаясь, что миссис Проппер вскочит на ноги с криком «Убийца!» или, будучи дамой простой и бесхитростной, выкинет еще какой-нибудь эксцентричный номер и в помещении взорвется эмоциональная бомба.

– Мы всего лишь проясняем пару моментов, – громко заявил Мастерс предупреждающим тоном, адресуя эти слова кухарке. – Вы, случайно, не помните, как отнесли этот… ну как его… ах да, грейпфрут! Вы, случайно, не помните, как в четверг отнесли половинку грейпфрута в комнату миссис Фейн?

Шарплесс улыбнулся шире прежнего:

– Ну как же, припоминаю! Я прекрасно помню весь тот день. А что?

– Так-так… То есть вы действительно это сделали?

– Ну да, конечно. Так о чем речь?

– Вы нигде не оставляли его по пути? И не останавливались, чтобы с кем-то поговорить? Просто взяли блюдо и отдали его миссис Фейн?

Если счесть изумление Фрэнка напускным, подумал Кортни, этот парень входит в число лучших актеров на свете. Казалось, все его помыслы были как на ладони.

– Совершенно верно. И при желании добавьте, что я остался в комнате и смотрел, как Вики его ест. – Тут его осенило. – Ага! Понял! Вы хотите выяснить, мог ли этот грейпфрут поспособствовать или воспрепятствовать отравлению?

– Что-то вроде этого.

– Что ж, – вздохнул Шарплесс, – если его влияние оказалось благоприятным, я очень рад. В противном случае это, благодаря сэру Генри, уже не имеет значения. Я так и не поблагодарил вас должным образом, сэр, хотя до сих пор не понимаю, каким образом вам удалось спасти Вики. Но Богом клянусь, если вам понадобится помощь – какое-нибудь там убийство или что-нибудь в этом роде, – обращайтесь. Я в вашем распоряжении.

– Ах ты!.. – возопила миссис Проппер и вскочила со стула, будто сова, атакующая добычу, но Г. М. спас ситуацию, незаметно столкнув с полки кухонный таймер.

Да, он принес в жертву хорошие часы, но добился своего. Старательно скрывая огорчение, миссис Проппер принялась рассматривать таймер с торчавшими из разбитого корпуса пружинками и шестеренками.

– Несчастная старушка убита горем, – сочувственно отметил Шарплесс. – Пойду проведаю Вики. Всего хорошего и до скорой встречи.

Дверь закрылась.

– Бедные мои часы! – воскликнула миссис Проппер. – Милые мои часики!

– Сэр Генри, – негромко, но твердо и отчетливо произнесла Энн Браунинг, – мальчик невиновен, и это известно вам не хуже, чем мне.

– Почему он шастает по моему дому, не сняв шляпы? – осведомилась миссис Проппер, указывая погибшим таймером на Мастерса. – У нас в доме не принято носить головные уборы! Такого я не потерплю!

Сдерживаясь из последних сил, Мастерс подошел – вернее сказать, подкрался – к двери, ведущей в сад. Открыл ее, посторонился и кивнул остальным. Г. М., Энн и Кортни гуськом вышли из дома. Старший инспектор последовал за ними и крепко затворил дверь.

После спертого кухонного воздуха летняя теплынь в саду казалась приятной и освежающей.

– Господин старший инспектор, – начал Кортни, – я не собирался предсказывать будущее и не хотел никого обидеть, но, как уже сказала Энн, вы прекрасно знаете, что Фрэнк Шарплесс ни за что не отравил бы грейпфрут, предназначенный Вики Фейн. Это ясно как день. Но Фрэнк – единственный, у кого была возможность это сделать. Отсюда следует, что никто не мог отравить этот грейпфрут.

В словах Кортни имелся логический изъян.

– Никто не мог отравить этот грейпфрут, – повторил Мастерс. – И еще никто не мог подменить кинжал. Но черт побери, кто-то сделал и то и другое.

Раскрыв ладонь левой руки, он постучал по ней указательным пальцем правой. Взятая инспектором пауза не предвещала ничего хорошего.

– Неужели не понятно, что здесь снова происходит то же самое? Судя по уликам, единственным человеком, способным подменить кинжал, была миссис Фейн – но ее нельзя обвинить, поскольку у нее имелись самые веские причины не делать этого. Единственным человеком, способным отравить грейпфрут, был капитан Шарплесс, но и его нельзя обвинить, поскольку у него тоже имелись самые веские причины не делать этого. О господи, отведите меня в сумасшедший дом.

Черные тучи, окаймленные тусклым серебром, заслонили яркое солнце.

С угрюмым недоверием Г. М. медленно покачал головой и ушел обследовать мусорный бак. Снял крышку и с лязгом вернул ее на место. Затем приоткрыл дверь сарая и просунул в образовавшуюся щель большую лысую голову, но не обнаружил ничего, кроме газонокосилки, всевозможных грабель и секаторов, короткой лестницы, тачки и нескольких шезлонгов.

– Нет! – сказал он.

– Что значит «нет»? – поинтересовался Мастерс.

– Это значит, что на сей раз мы имеем дело не с каким-то случайным стечением обстоятельств, а с продуманным замыслом.

На ведущей к розарию тропинке зашуршал гравий. Из сада вышел Хьюберт Фейн, в сером двубортном костюме, при благочинном черном галстуке, с белой розой в петлице и секатором в руке. В неярком свете солнца, подчеркнувшем легкие залысины на висках, жидкие волосы дяди Хьюберта походили на стекловолокно, а весь его облик, включая крупный нос, имел безмятежный и благожелательный вид.

– Добрый день, моя милая, – по-отечески улыбнулся он, обращаясь к Энн. – И вам добрый день, джентльмены. Со старшим инспектором Мастерсом я уже знаком, но еще не имел удовольствия представиться сэру Генри Мерривейлу – по крайней мере, официально.

– Угу, здрасте, – процедил Г. М. – В саду работали?

– Если у меня и есть безобидная слабость, – ответил Хьюберт, бросив секатор на землю и вытирая руки шелковым носовым платком, – то это слабость к розам. Подобно сержанту Каффу[8] и Гамильтону Клику[9], я…

– Знаете что-нибудь о грейпфрутах? – перебил его Г. М.

– Не в качестве садовника. Скажу лишь, что не питаю к этим фруктам любви, хотя племянница их обожает, да и племянник бывал не прочь отведать грейпфрута.

– Да? Артур Фейн тоже любил грейпфруты?

– Именно так. Но к чему эти вопросы?

– С помощью грейпфрута отравили миссис Фейн, – объяснил Г. М.

Хьюберт редко выказывал удивление, но на сей раз едва сдержался и замер с застывшей на губах полуулыбкой.

– Позвольте прояснить, – молвил он после паузы. – Хотите сказать, что мою отважную, многострадальную племянницу отравили? Да не один раз, а дважды?

– Нет. Всего лишь один раз. В том грейпфруте, что капитан Шарплесс в четверг отнес к ней в комнату, было примерно три грана стрихнина.

– Мой добрый сэр, – Хьюберт провел ладонью по прилизанным волосам, – должен заметить, что вы несете какую-то чушь.

– Ничего подобного. Это правда, и у меня имеются свидетели: я сам, доктор Нисдейл, один санитар и аппарат для промывки желудка. Скажите, где вы были, когда Шарплесс относил грейпфрут миссис Фейн? В доме?

– Да. Помню, как разминулся с ним в коридоре. Но…

– Разминулись? Вы с ним разговаривали?

– Да, и разговор был таков: проходя мимо, я спросил, не грейпфрут ли это, а капитан Шарплесс ответил, что да, грейпфрут, и пошел своей дорогой. Как видите, наша беседа не отличалась ни продолжительностью, ни блеском остроумия.

– О времена, – сказал Г. М., – о нравы! О дьявол!

– В данном случае, – заметил Хьюберт, – уместнее цитировать не Цицерона, а римскую сивиллу. Сэр, вы вселяете в меня беспокойство. Что происходит?

Не ответив, Г. М. по-совиному воззрился на розарий, где большинство кустов поддерживали узкие ромбы шпалер из тонких реек, выкрашенных в белый цвет. Судя по зачарованному лицу, это зрелище помогало сэру Генри избавиться от дурного настроения.

– Думаю, – предположил Хьюберт, – вы пришли поговорить с Викторией?

– В общем и целом – да.

– Излишне упоминать, что я весьма заинтересован в ее благополучии. Эта милейшая особа любезно предложила мне остаться здесь, покуда не найдется для меня отдельное жилье. Нельзя ли вас попросить, чтобы вы не волновали и не расстраивали ее множеством вопросов? На мой взгляд, она еще не в том состоянии, чтобы принимать гостей.

– С этим я согласна, сэр Генри, – тут же добавила Энн. – Вики слишком много на себя берет. Мы же не хотим, чтобы у нее начался рецидив? Прошу, не расстраивайте ее, ладно?

– Да-да, мы будем очень осмотрительны. Пока миссис Фейн не поправится, все адресованные ей вопросы будут совершенно нейтральными. – Г. М. расправил плечи. – Пойдемте, Мастерс. Пора заканчивать. – Он пристально посмотрел на Энн и Кортни. – Хотите с нами?

– Нет, спасибо, – с некоторым волнением отказалась девушка.

Тяжелой поступью Г. М. и Мастерс ушли в дом. Хьюберт последовал за ними, а Энн повернулась к Филу Кортни, на ее лице читалось отчаяние. И тут им снова помешали.

На бетонной дорожке, проходившей под окнами дальней гостиной, появился доктор Ричард Рич, и Кортни поразился перемене, которую претерпела его внешность.

Волосы Рича, выбившиеся из-под мягкой черной шляпы, не видели расчески уже несколько дней, но осунувшееся лицо лучилось облегчением, которое трудно передать словами.

– Прошу прощения, – остановился Рич и приветственно поднял шляпу, – не здесь ли сэр Генри Мерривейл? Служанка сказала, что он где-то за домом.

– Вряд ли вы сможете с ним увидеться. Они с инспектором Мастерсом ушли говорить с миссис Фейн. А что случилось?

– Я лишь хотел поблагодарить его, – бесхитростно ответил Рич и промокнул лоб. – Он был столь любезен, что прислал мне записку. Дом, где я снимаю комнату, не может похвастаться наличием телефона. В записке значилось, что у миссис Фейн был не столбняк, а отравление стрихнином, и еще… – Рич умолк, порылся в нагрудном кармане и выудил сложенный листок бумаги для записей. – И еще кое-что. – Моргая на свету, он зачитал: – «В некоторых сферах я имею определенное влияние, сынок, и хотел бы сделать так, чтобы медицинский совет поднял ваше давешнее дело. Вы понимаете, о чем я. Думаю, мы сумеем вернуть вам лицензию. Приободритесь, сынок. Жизнь продолжается». – Дочитав, Рич сложил записку, спрятал ее в карман и добавил: – Я уж думал, что не доживу до того дня, когда снова захочется сказать «слава тебе господи», но такой день настал.

Потупившись, Энн смущенно переминалась с ноги на ногу.

– Той ночью я наговорила вам всяких глупостей, доктор Рич, – сказала она. – Простите. Я была очень расстроена.

– Боже мой, мисс Браунинг! – улыбнулся Рич. – Это не имеет никакого значения. Прошу, забудьте. Если уж на то пошло, все мы были слегка не в себе. – Он снова улыбнулся. – Что, смотрите на мою руку? Ничего страшного. С четверга я находился в состоянии крайнего волнения, вот и порезался во время бритья. Повторяю, ничего страшного. Проблему решил кусочек пластыря. – Он махнул рукой. – А, ерунда. Что имеет значение, так это новый поворот в нашем деле.

– Стрихнин? – спросил Кортни.

– Вот именно! Стрихнин! Нельзя ли где-нибудь присесть?

По усыпанной гравием тропинке Кортни проводил остальных вглубь сада, к тенистой лужайке. Энн села на каменную скамейку под яблоней, а покрасневший и запыхавшийся Рич устроился на другом ее краю.

– Не сочтите за чрезмерное любопытство, – начала Энн, – но в записке говорится о каком-то «давешнем деле». Что это за дело?

– Но вы же… – прищурился Рич, погружаясь в воспоминания. – Ах да! Во время моего рассказа вас не было в комнате. Вы пришли чуть позже. Совсем забыл. – Он покраснел сильнее прежнего. – Ничего особенного. Не сменить ли нам тему?

– Что за давешнее дело? Расскажите! Ну пожалуйста!

Пару секунд Рич задумчиво смотрел на Энн, а затем помрачнел и кивнул:

– Ну хорошо. Вы имеете право знать, с кем преломили хлеб. Я жалкий грешник, мисс Браунинг. Меня лишили медицинской…

– Ну хватит, хватит, – решил успокоить его Кортни. – Разве это необходимо?

Рич дал ему знак помалкивать и продолжил:

– …Лицензии. И обвинили… говоря приличным языком, «в соблазнении» пациентки, находившейся под гипнозом.

– Понятно…

– Клянусь, я был невиновен и однажды – быть может, в самом скором времени – сумею это доказать, а затем… Во всем, что касается общей практики, мое имя, конечно же, останется очерненным, но я смогу получить официальную должность. К примеру, должность корабельного врача.

Глядя на ветви дерева над головой, Энн кивала в такт его словам.

– Но обвинение в подобном поступке, в том, что я, потеряв разум, мог уколоть человека зараженной булавкой, поставило бы крест на моей жизни. Чувствую ли я облегчение? Господи! Да я готов танцевать фанданго!

– Доктор, – тихо прервал его Кортни, – не будете ли вы против, если я кое о чем спрошу?

– Вовсе нет. Спрашивайте.

Кортни набил трубку, закурил и стал смотреть, как в тяжелом предгрозовом воздухе собираются в серое облако струйки табачного дыма.

Среди ветвей бранились птицы. Каменную стену между лужайкой и переулком покрывали блеклые пятна. Деревья, усыпанные темно-синими сливами и яблоками, зелеными и желтыми, защищали от жары, будто палаточный тент. Монотонно гудели осы.

– Доктор, – начал Кортни, вынув трубку изо рта, – в тот вечер, когда вы показали Энн фокус с булавкой, я стоял на балконе.

Молчание.

– То есть?!

– Я подслушивал. Не по собственной воле, но так уж вышло. Я все видел и слышал – в том числе и вопросы, что вы задали миссис Фейн, когда она находилась под гипнозом.

– Вот как… – сказал Рич. Казалось, в горле у него пересохло. Его пальцы сомкнулись на краешке скамьи.

– И я слышал ее ответы. А теперь хочу знать, почему вы не сообщили об этом. Во время разговора с сэром Генри – того самого разговора, о котором упоминалось минуту назад, – у вас была такая возможность. Но вы сказали, что добавить вам нечего.

Снова молчание.

– Полиции об этом известно? – спросил по размышлении Рич.

– Да.

– То есть через какое-то время меня непременно…

– …Спросят об этом? Да. Странно, что до сих пор не спросили.

Краем глаза Кортни заметил, что Энн тоже внимательно смотрит на Рича. Тихий гул фруктового сада, обнесенного каменной стеной, мягко отдавался в голове.

Рич откашлялся.

– Молодой человек, – сказал он, – суть всей этой череды событий заключается в том, чтобы обманом поставить меня – и только меня – в затруднительное положение. Вы совершенно правы. Не стану отрицать, что я действительно задал миссис Фейн все эти вопросы.

– Спасибо.

– Давайте без сарказма, сэр. Интересовался я из чистого любопытства. Только и всего. Работая с миссис Фейн в гостиной, я самым естественным образом догадался, что у нее имеются сильные эмоциональные ассоциации, связанные с диваном и песней. Мой интерес был научным. Мне хотелось узнать – что, как и почему?

– Вас можно понять.

– Да. Но погодите… – Рич снова помолчал. – Видите ли, тут возникает еще одна проблема, но рано или поздно о ней придется рассказать. Задавая вопросы в спальне миссис Фейн, я услышал определенное имя.

– Да, помню, как вы изменились в лице и стиснули кулаки.

Рич закрыл глаза и открыл их снова.

– Мистер Кортни, когда пару лет назад я давал представления в качестве гипнотизера, мне ассистировала девушка. Беседуя с сэром Генри Мерривейлом – да, при том же разговоре, – я растерялся, допустил оговорку и едва не произнес имя той юной леди.

– Да, – кивнул Кортни. – Ее звали Полли Аллен, верно?

Глава шестнадцатая

Рич побагровел.

– Осмелюсь предположить, – с горечью произнес он, – что полиции тоже об этом известно?

– Нет. По крайней мере, пока что. Хотя все непременно выяснится, когда полисмены начнут наводить справки в театральных агентствах. Я догадался лишь потому, что никак не мог забыть выражения вашего лица; и еще Полли Аллен выступала на сцене, но не говорила, в каком номере. Я много думал об этой девушке, ведь она очень похожа на…

Кортни умолк.

Энн с тревогой и недоумением смотрела на него, вздернув подбородок.

– Да, вы совершенно правы, – признал Рич, поправляя манжету. – Моей ассистенткой была Полли. Теперь видите, в каком я положении?

– Пожалуй. Вы боялись, что, если рассказать обо всем полиции, вас заподозрят…

– В том, что я отомстил мистеру Фейну. Вот именно.

– Но ведь это не так?

Рич усмехнулся, коротко и сухо.

– Нет, не так. Полли мне нравилась, но не настолько… Опять же поймите меня правильно. – На его лице появилось выражение человека, которого постоянно подозревают в одном и том же. – Я не испытывал… интереса к этой девушке. Вернее сказать, к ее личной жизни. По-моему, Полли предпочитала друзей помоложе, а мужчину на пятом десятке попросту подняла бы на смех. Я даже не уверен, что это одна и та же девушка. Но Полли исчезла в середине июля, не забрав вещей… Это был шок. Настоящий шок, черт возьми! Поэтому я решил держать рот на замке.

– И это тоже можно понять.

– Спасибо. Хочется верить, полисмены придут к такому же выводу. Надеюсь, они не подумают, что даже если бы я знал об убийстве Полли – чего, повторюсь, я в тот момент не знал, – то отплатил бы Артуру Фейну ударом кинжала. Я просто обратился бы в полицию.

Задумчиво глядя на траву, Рич – этот неверно понятый всеми Джон Буль – покачал головой. Его глаза сверкнули. Казалось, несмотря на все сказанное, в нем зреет циничное веселье.

– Господи, – добавил он, – сколько же на свете не соблазненных мною женщин!

Кортни рассмеялся. Напряжение спало, и он вновь почувствовал былую приязнь и уважение к доктору Ричу.

– Что ж, – сказал тот, хлопнув себя по коленям и вставая со скамейки, – пожалуй, мне пора признаться. Чем дольше держать этот груз на совести, тем хуже буду спать по ночам.

– Только между нами, доктор. Чтоб вы знали: вряд ли вам стоит о чем-то беспокоиться.

Рич остановился:

– Да? Почему вы так считаете?

– Для начала взгляните на факты. В четверг вы и близко не подходили к этому дому, верно? То есть пока не явились сюда поздно вечером?

– Нет, меня здесь не было. Ага! Понимаю, о чем вы. Стрихнин! – Озаренный, Рич потер подбородок. – За своими проблемами я совсем забыл про стрихнин. В записке сэра Генри значится, что яд находился в грейпфруте.

– Именно так. Поэтому, если науке неизвестен способ дистанционного отравления грейпфрутов, вас нельзя обвинить. Так же, как и мисс Браунинг.

– С чего это вы так уверены? – насмешливо улыбнулась Энн. – Сами знаете, я была здесь.

– Нет. Вы находились у майора Адамса – со мной, Мастерсом и сэром Генри.

– Допустим, это так. И, кроме того, я определенно не приближалась к столовой и кухне, даже если бы у меня были причины желать зла бедняжке Вики. Но все же я заходила проведать ее около двух часов дня, по пути к майору. – Ее глаза задорно блеснули, но за этим блеском пряталось глубокое беспокойство. – Так что при желании можете донести эту зловещую информацию до всех и каждого.

– Таким желанием я не горю, – признался Кортни.

– И я тоже, – улыбнулся Рич. – Должен сказать, я снова чувствую себя свободным человеком. – С удивлением и даже недоверием он провел ладонью по лбу. – Свободным. Освобожденным! Когда я снова увижу Мерривейла…

Ждать пришлось недолго, поскольку Г. М., в мешковатом пиджаке вольного покроя, полы которого развевались над белыми фланелевыми брюками, уже шагал в их сторону. Судя по виду, он был озадачен и сильно спешил.

Лицо Рича оживилось.

– Сэр Генри, – начал он, – хочу поблагодарить…

– Не за что, сынок, – недовольно и небрежно отмахнулся Г. М. – Как-нибудь в другой раз. Стойте, погодите. Мастерс хочет поговорить с вами. Он сейчас на кухне, доводит кухарку до истерики. Ступайте к нему, хорошо?

– С удовольствием! – объявил Рич и двинулся в означенном направлении, словно под звуки музыки.

Хотя Г. М. старательно напускал на себя беззаботный вид, Кортни понял, что дело нечисто, и в глубине души у него шевельнулось дурное предчувствие. Вспотевший на жаре, сэр Генри промокнул лоб носовым платком, снял очки, протер их и снова водрузил на нос с видом человека, надевающего военный шлем.

– Вы, – обратился он к девушке, – ступайте к миссис Фейн. Она хочет поговорить с вами. – Он взглянул на Кортни. – И вы тоже ступайте. Нет, черт побери, никому вы не помешаете! Она сама сказала, что хочет вас видеть.

Беспокойство усилилось.

– Но что происходит, сэр?

– Это не ваша забота. Просто сделайте, как я велю. Миссис Фейн все расскажет. Через кухню не ходите; там творится черт-те что. Обогните дом и войдите с крыльца. Ну же, кыш!

С видом человека, желающего побыть в одиночестве, Г. М. тяжело опустился на скамейку, вынул из кармана черную сигару, закурил и выпустил громадный клуб маслянистого дыма.

Кортни выбил трубку и, следуя за Энн по тропинке, бросил последний взгляд на сэра Генри. Тот продолжал сидеть под раскидистой яблоней: очки на кончике носа, сигара в уголке рта, зловещий взгляд устремлен на ботинки.

Поднявшись наверх, Энн и Кортни обнаружили, что в коридоре второго этажа солнечно, тепло и безлюдно. Энн постучала в дверь первой по счету спальни.

– Войдите, – отозвался приятный голос.

Казалось, с тех пор, как Кортни побывал в этой комнате, минуло несколько лет. Хотя после уборки все следы Артура исчезли, обстановка осталась прежней: кровать из светлого клена, покрытая темно-золотистым стеганым покрывалом, круглое зеркало на туалетном столике у дальней стены, ночник на зеркальной подставке, письменный стол между окнами и открытая стеклянная дверь, ведущая на балкон.

В постели сидела, прислонившись к подушкам, Вики Фейн – так, чтобы смотреть в окно, поверх деревьев в переулке. Сегодня она выглядела куда привлекательнее, чем в тот вечер, когда находилась под гипнозом. Не без труда она повернула голову, чтобы приветствовать гостей; еще не спавшая опухоль шеи и нижней челюсти, как видно, причиняла ей некоторые неудобства, хотя Вики старалась этого не показывать. Загар отчасти скрывал ее бледность. Поверх ночной рубашки Вики надела кружевное неглиже.

Она улыбнулась, также не без труда, демонстрируя превосходные зубы, и с легкой хрипотцой в голосе пригласила:

– Прошу, входите. Боюсь, комната выглядит не лучшим образом, но сиделку мы отпустили. Чувствую себя превосходно. Могла бы легко сыграть шесть сетов в теннис.

– Сама знаешь, что это не так, – довольно резко заметила Энн, но Вики проигнорировала ее слова.

– Вы мистер Кортни, верно?

– Да, миссис Фейн. Простите, что ввалился к вам в спальню…

– Прошу, зовите меня Вики. Все в полном порядке. – Она протянула руку, и Кортни пожал ее. – Насколько мне известно, вы старый друг Фрэнка. Он много о вас рассказывал.

Казалось, она светилась от глубокого внутреннего счастья, которое питало ее энергией, как и сила воли. Кортни видел, что Вики Фейн еще очень больна, хоть и не хочет этого признавать.

Он не знал, как себя вести. Заявить: «Наслышан о вас и Фрэнке, примите мои поздравления»? Нет, вряд ли такое годится. Но слова соболезнования по поводу смерти супруга могут оказаться еще неуместнее. Поэтому Кортни промолчал, а Вики устроилась поудобнее и продолжила с мечтательной улыбкой:

– Насколько понимаю, в четверг вечером я причинила всем немало неудобств.

– Вовсе нет.

– Совершенно никаких неудобств, – подтвердила Энн, поправляя коврик. – Прошу, выкинь это из головы!

– Но кто-то же должен об этом думать, дорогая моя Энн, – трезво рассудила Вики. – Нельзя не признать, что ситуация весьма неприятная, и я еще легко отделалась.

Кортни спросил себя, знает ли Вики причину своей болезни. Очевидно, нет.

– Но о чем это я… – Помрачнев, она осторожно коснулась горла. – Ах да. Энн, не окажешь ли мне большое одолжение?

– Разумеется.

– Ты не могла бы остаться со мною на ночь? Сегодня и, быть может, завтра? Старший инспектор Мастерс сказал, что договорится с полковником Рейсом, чтобы тот позволил тебе не выходить на работу.

Вдали за окном едва заметно сверкнула молния.

Энн замерла, схватившись за изножье кровати.

– Ну конечно я останусь! – Помедлив, она продолжила: – Но ты же не думаешь, что тебя снова… снова…

Вики попробовала рассмеяться, но ей, должно быть, стало больно, и она отказалась от этой затеи.

– Нет-нет, – заверила она, – ничего подобного! Просто хочу, чтобы кто-то… был рядом, а общества миссис Проппер или Дейзи я не вынесу. – Она опустила глаза и вцепилась в покрывало. – Видишь ли, Энн, так или иначе, но я убила человека.

– Вики!

– Милая моя, это истинная правда. Не собираюсь устраивать истерику или постоянно думать об этом, но все же я убила беднягу Артура, даже если сама не понимала, что делаю. Факт остается фактом, верно?

– Да, но винить тебя – все равно что винить кинжал. Ты была всего лишь… всего лишь…

– Орудием, – подсказала Вики. – Ходячим и говорящим орудием, выполнявшим чужие приказы. Но чтоб ты знала, мне очень не нравится быть «орудием», неодушевленной вещью. Я действительно убила Артура. На его рубашке даже нарисовали крестик, чтобы удар пришелся точно в сердце. По крайней мере, так мне сказали. «Здесь его сердце». Вот что случилось, когда я была под гипнозом. Кто-то заранее все спланировал.

– Вики, что сказали полисмены? – тихо спросила Энн.

– Ничего. То есть… Ничего. Они не расстроили меня, если ты об этом. Вообще-то, они вели себя чрезвычайно вежливо. А сэр Генри Мерривейл полностью оправдывает свою репутацию.

Энн обошла вокруг кровати и аккуратно присела на край туалетного столика. Ее щеки раскраснелись, в глазах светилась тревога.

– Вики, я… я не хотела спрашивать, и даже когда поднялась сюда, старалась молчать, старалась изо всех сил, но… Но что ты помнишь?

Тишина.

– Почти ничего. Помню, как говорил доктор Рич, как сверкала монета… А потом я в изнеможении очнулась на этой кровати. Помню, что меня била дрожь, а рядом сидел Фрэнк и обнимал меня за плечи. Я попросила: «Бога ради, не надо. Что, если нас увидит Артур?» И Фрэнку пришлось все рассказать.

– Хватит, Вики! Довольно!

– Нет-нет, все в порядке, я не против. Но между голосом доктора Рича и пробуждением – сплошная тьма и какой-то шум. Спросишь, на что это было похоже? Скажи, тебе доводилось выпить лишнего? На вечеринке? Наутро просыпаешься и понятия не имеешь, что произошло; противно даже думать о том, что ты могла натворить…

Энн виновато кивнула.

– Не то чтобы я люблю участвовать в таких попойках, – искренне улыбнулась Вики, бросив на Кортни взгляд темно-синих глаз, – но помню, как однажды на Новый год, вскоре после нашей с Артуром свадьбы… По-моему, он так и не простил меня. Его костюмы по-прежнему в шкафу… Не подашь воды? Глотать больно, но в горле совсем пересохло, надо попить…

Из графина, стоявшего на прикроватном столике, Энн налила четверть стакана воды. Вики выпила ее, держа стакан обеими руками. Заметно было, что она держится из последних сил.

– Не позволяй, чтобы тебя загипнотизировали, Энн, – посоветовала она, возвращая стакан. – Чтобы заставили сделать то, что сделала я. Это недопустимо.

– И что будет дальше?

– Я выйду замуж за Фрэнка, – просто ответила Вики, – если пойму, что это не повредит его карьере. В ином случае, если запахнет скандалом, перееду поближе к месту его назначения и буду жить с ним… Фил Кортни, наверное, скажет, что это отвратительно?

– Вовсе нет, – ответил он улыбкой на улыбку, – но, думаю, вам лучше пожениться. Против второго варианта я не возражаю, вот только у таких историй редко бывает счастливый финал.

– Если бы мы только… – Вики сжала кулаки и понизила голос. – Если бы мы только нашли это чудовище! Того, кто за всем этим стоит! Этого безжалостного проныру, что заставил меня убить Артура, а затем хотел избавиться от меня с помощью самой болезненной отравы на свете! Такого я простить не могу. Вся эта боль…

– Значит, полисмены обо всем рассказали, – выдохнула Энн.

– Ну… Да. И еще мне показалось, что у того грейпфрута был странный привкус.

– Ты уверена, что яд находился в грейпфруте?

– Да. Мне никто не подсказывал. Я сама им подсказала. В смысле, полисменам. Видишь ли, у меня сохранилась ложка.

– Ложка?

– Да. По случайности. Та самая, что лежала на подносе с грейпфрутом. Поднос Дейзи унесла, а про ложку забыла. Парой минут позже я заметила ее и положила на туалетный столик. Собиралась отдать ее Дейзи, когда та принесет чай. Но потом скверно себя почувствовала, и все вылетело из головы. Все это время ложка пролежала на туалетном столике. Я только что отдала ее инспектору Мастерсу. Он говорит, что если на ней обнаружат следы стрихнина…

Кортни не стал спрашивать, помнит ли она, кто принес грейпфрут. Вернее, кто тот единственный человек, имевший возможность отравить ее стрихнином.

Вне всяких сомнений, Мастерс и Г. М. тоже не затрагивали эту тему.

– Ты начинаешь волноваться, Вики, – сказала Энн. – Перестань. Прошу, ложись. Будь умницей.

Вики расслабилась и признала с кривой усмешкой:

– Да, мне велели поменьше говорить. Таковы рекомендации врача. Но ты же заночуешь у меня, Энн?

– Ну конечно. Схожу домой, соберу вещи и вернусь.

– Буду страшно признательна. Как понимаешь, бояться нечего. Просто не хочу оставаться одна. И еще мне… снятся сны.

– Понимаю. Пойдемте, Фил.

Снова интуиция?

На западе опять блеснула молния. Быть может, это было влияние жаркого дня с его гнетущей атмосферой. Прощаясь с Вики, Фил Кортни вновь ощутил дурное предчувствие, впервые давшее о себе знать, когда он стоял за дверью на балконе. Вот только теперь оно стало сильнее. Близилось что-то недоброе.

Позже он вспоминал эту сцену, прохладную руку Вики в своей ладони, дрожащие на легком ветру шторы цвета пыльной розы и чувство, что в комнате сделалось чуть темнее. Вики отвлеклась на далекие отблески за окном.

– Зарница, – сказала она.

– Да, – подтвердила Энн. – Зарница. Пойдемте, Фил.

Глава семнадцатая

Начался ливень.

– Значит, никто не станет спорить, – подытожил сэр Генри Мерривейл, – что виновным может быть только один человек?

В полицейском участке, в кабинете Агню, Мастерс, Г. М. и сам хозяин помещения придвинули стулья к письменному столу, где небольшими группами лежали разнообразные предметы и официальные формуляры. Последними здесь появились ложечка и соответствующий рапорт лаборанта, где значилось, что в оставшемся на ней грейпфрутовом соке обнаружена одна пятнадцатая грана C_21H_22N_2O_2, или, говоря проще, стрихнина.

Дождь хлестал по окнам и журчал в водосточном желобе. Было без малого десять вечера.

– Все согласны? – осведомился Г. М.

– Определенно, – кивнул Агню.

– Ну, пожалуй, – со свойственной ему осторожностью признал Мастерс.

– Отлично. В таком случае почему, во имя бобов святого Игнация, все сидят сложа руки? Заполняйте ордер, и пусть старший констебль его подпишет. Поверьте, тянуть время совершенно незачем, и наш приятель слишком опасен, чтобы оставлять его на свободе.

Мастерс потер подбородок.

– Мы защищаем эту девицу, – настаивал Г. М. – как только можем. Разве что полисмена к ней не подселили…

– Как это не подселили?! – сердито проворчал Мастерс, оскорбленный до глубины души.

– Этому пора положить конец. Надо что-то делать, и чем быстрее, тем лучше.

Инспектор Агню взял ложечку и постучал ею по столу.

– Не кажется ли вам, сэр, – спросил он, – что виновный подстроил все так, чтобы мы пришли именно к этим выводам?

Г. М. обдумал услышанное.

– Не вижу, как такое могло произойти, сынок. Эту тему не поднимали – по крайней мере, ни я, ни Мастерс, – и главный свидетель готов ответить на любые вопросы. Мастерс, говорите: что вас не устраивает?

– Все звучит очень складно, сэр, но стоит ли горячиться? – усомнился настырный инспектор. – Признаю, что человек, о котором идет речь, действительно виновен. Господи, этого нельзя отрицать! Нас одурачили невинным лицом и актерской игрой, причем сделала это такая гадина, какой я в жизни не видел!

– Здесь вы правы, – согласился Агню, погруженный в безрадостные мысли.

– Ну хорошо! – согласился Мастерс. – Дело крепкое. Но следствие не завершено. – Он постучал пальцем по стопке документов. – Мотив доказан, и это хорошо. Здесь, – он указал на формуляр, – свидетельство аптекаря Льюиса Л. Льюиса, что еще лучше. А здесь, благодаря блестящей административной работе инспектора Агню, – продолжил Мастерс, свято веривший, что с местной полицией лучше дружить, а не ссориться, – у нас свидетельство о приобретении ножа в Глостере, и это попросту замечательно.

Он показал всем нож, которым убили Артура Фейна. Если не присматриваться, кинжал действительно походил на резиновый.

– Продавец готов опознать покупателя. Здесь наш приятель совершил досадный промах. Но так всегда бывает. Сколько ни умничай, непременно проколешься.

Положив нож на место, Мастерс взял служебный целлофановый пакет со следами белесого порошка.

– Место, где мы обнаружили это вещество… Высший класс! Скажу – и присяжные подтвердят мои слова, – что это ключевая улика. Но следствие не завершено, сэр. Сказать: «Заполняйте ордер» – проще простого, но мы не можем его составить, а констебль – подписать, пока не выясним, как подозреваемый сумел подменить этот треклятый нож на глазах у такого числа свидетелей.

– Ах вот вы о чем… – индифферентно пробурчал Г. М.

Не сдержавшись, Мастерс отодвинулся от стола и передразнил:

– «Ах вот вы о чем»? По-вашему, это не имеет значения?!

– Разумеется, я так не считаю. Но не вижу здесь ничего необъяснимого.

– Да ну? В таком случае объясните, как это произошло – с практической точки зрения, – и тогда моргнуть не успеете, как наш приятель загремит в каталажку. Что до отравленного грейпфрута – да, здесь все проще простого, в полном соответствии с нашими рассуждениями. Но с кинжалом я всю голову сломал и не стыжусь в этом признаться!

– Ну же, сынок, пораскиньте мозгами! – огорченно воззвал к Мастерсу Г. М. – Я-то думал, вы давно разгадали эту загадку. Особенно с учетом произошедшего в той комнате. Вы все слышали, но так ничего и не поняли. Не забывайте, что человеческое зрение – и чувство времени – выкидывает фокусы, достойные описания в книге Джона Данна[10].

– Проклятье! Хотите сказать, что все в той комнате ослепли? Все, кроме одного?

– Нет-нет. Гляньте сюда. Чем рассказывать, я лучше покажу, как все было, – конечно, если вы не против снова посетить дом Фейнов.

– Меня это устраивает, сэр! – объявил Мастерс с глубоким вздохом, полным злорадного удовлетворения.

– И меня, – добавил Агню.

– Отлично. Так и знал, что вы захотите все увидеть. Поэтому попросил, чтобы шофер Адамса… – Г. М. умолк, широко открыл глаза и затем прищурился. – Чтоб меня! Адамс! И юный Кортни!

– Что с ними не так?

– Юнца я не видел с тех пор, как мы отправили его и девицу Браунинг навестить миссис Фейн. Но я сказал, что вечером, как обычно, буду в прекрасной форме для диктовки, и велел, чтобы ровно в девять Кортни ждал меня в доме Адамса. Он ушел под проливным дождем, а сейчас уже начало одиннадцатого. Пожалуй, мне предстоит объясниться.

– Так вот же телефон, – раздраженно заметил Мастерс. – Звоните и объясняйтесь.

Телефон находился на столе, на подвижной полочке из скрещенных металлических реек. Г. М. взялся за трубку, хотя его взгляд рассеянно блуждал по предметам на столе Агню, с гипнотической четкостью подсвеченным лампой с зеленым абажуром. Среди этих предметов был резиновый кинжал, кинжал настоящий, ложечка, а также столбики чисел на еще одной улике, не менее важной, чем остальные.

– Наверное, в доме Фейнов уже легли спать, – продолжил Мастерс, забирая с вешалки дождевик, – но скажу прямо: чтобы беспрепятственно посадить кого-то за решетку, я не постеснялся бы разбудить даже заместителя комиссара столичной полиции. Если…

Но тут его прервали.

– Гос-с-поди! – взревел сэр Генри Мерривейл и отодвинул стул с омерзительным скрежетом ножек по дощатому полу, напоминавшим скрип мелка по грифельной доске. Оба полисмена подскочили от неожиданности. Устремив взгляды на сэра Генри, они обнаружили, что тот рассматривает столешницу с видом человека, в приступе белой горячки заметившего, как по стене шествует очередной паук.

– «Одержимый, – сказал Г. М., – или Сделка с призраком»[11]. Мастерс, не вздумайте жалеть, что вы не на моем месте.

– Я никогда об этом не жалел, – отозвался Мастерс, – и, клянусь святым Георгием, никогда не пожалею! Ну а теперь-то что за глупость?

– Никакая это не глупость, – с чрезвычайной серьезностью заверил его Г. М. – Они меня преследуют. И вас тоже, хотя вам недостает наблюдательности, чтобы это заметить.

– Преследуют? Они? О ком вы?

– Не берите в голову, – насупился Г. М. и снова повернулся к телефону. – Эй! Диспетчер! Диспетчер? Соедините с челтнемским номером: две четверки, две четверки. Да, верно. Что? Занято? – Он стукнул трубкой о рычаг. – Интересно, чем сейчас занят наш юнец?

Что касается Кортни, тот не испытал бы особой радости, услышав подобный вопрос. До звонка – вернее, за несколько минут перед звонком – он занимался тем, что сидел в библиотеке майора Адамса, выслушивая долгую лекцию об Индии.

Ее читал сам майор. И поскольку в последнее время это была уже вторая долгая лекция об Индии, Кортни от нее слегка устал.

Однако он вел себя по-честерфилдовски[12] учтиво. После первого визита в этот дом Кортни не имел удовольствия видеть хозяина, поскольку тот весь день играл в гольф, а почти всю ночь – в бридж, но теперь, в отсутствие сэра Генри, майор делал все, чтобы произвести на гостя приятное впечатление.

Дождь лил как из ведра. Г. М. опаздывал уже на час и десять минут. Кортни, приехавший в Челтнем без дождевика, кое-как обходился зонтом, одолженным у администратора гостиницы «Олений рог». Его туфли промокли насквозь; та же участь постигла и брюки, но сильнее всего ему досаждали приступы беспокойства, и со временем они только усиливались.

– Довольно странный случай, не находите? – спросил майор, с удовольствием затянувшись сигарой-чирутой. – А вот еще один, даже более странный. В Пуне, в тысяча девятьсот девятом…

В прихожей зазвонил телефон.

– Наверное, звонок предназначен мне, – вскочил на ноги Кортни. – Не возражаете, если отвечу?

– Черт возьми, дружище! – воскликнул майор. – Нисколько не возражаю! Отвечайте!

Сняв трубку, Кортни услышал шепчущий женский голос, так дрожавший от испуга, что слов было почти не разобрать:

– Мне нужно поговорить с доктором.

– Вы ошиблись номером, – утомленно ответил Кортни. – Куда вы звоните?

– Две четверки – две четверки. – В голосе слышалась легкая истерика. – Это две четверки – две четверки?

– Да, совершенно верно. Но доктора здесь нет. Какой вам нужен доктор?

– Кудесник!

Кортни осенило.

– Вы про сэра Генри Мерривейла? С кем я говорю? Это вы, миссис Проппер?

– Да, да, да! Цыц! Дейзи, если не успокоишься, нам обеим глотку перережут! Боже мой…

– Миссис Проппер, послушайте! С вами говорит Кортни. Мистер Кортни.

– Секретарь доктора?

– Ну… да. Что такое? Что случилось?

– Немедленно приходите, сэр, – тише прежнего зашептала миссис Проппер. – Нам срочно требуется помощь. В доме какой-то человек. Грабитель. Я видела, как он забрался через окошко.

Вот тебе и предчувствие!

– Так, миссис Проппер, вы меня слышите? Отлично! Ступайте и разбудите мистера Фейна, мистера Хьюберта Фейна…

– Из комнаты я не выйду, – горячо заявила миссис Проппер, – даже если мне предложат все капиталы Банка Англии.

– Но где вы сейчас находитесь?

– У себя в спальне. Тут есть параллельный телефон. Ах, сэр, бога ради, сделайте так, чтобы сюда пришел доктор. Или сами приходите. С полисменами я связываться не хочу, особенно после тех гадостей, что наговорил мне сегодня инспектор. Не хочу, даже если мне предложат…

– Понял. Уже бегу. Но надо, чтобы кто-то впустил меня в дом.

За этими словами последовало энергичное совещание с еще более перепуганной Дейзи.

– Когда придете, – прошептала миссис Проппер, сообразительная, как и пристало заговорщице, – трижды позвоните в дверной звонок. Раз, два, три. Так мы поймем, что это вы. Сбегаем вниз и откроем вам дверь.

– Договорились. До встречи.

Кортни старался говорить самым непринужденным тоном, но при последних словах майор Адамс все же выглянул из библиотеки:

– Что-то не так, старина?

– Звонила кухарка миссис Фейн. Кто-то вломился к ним в дом, и я спешу на помощь.

– Вломился? – сверкнул глазами майор. – Ну и ну! Вам помочь?

– Нет, спасибо. Справлюсь.

Майор приуныл, но, как человек порядочный, он прекрасно понимал, что Кортни не терпится проявить себя.

– Возьмите с вешалки макинтош. И погодите секунду. У меня есть именно то, что вам нужно.

Он убежал на второй этаж и тут же вернулся, с любовью сжимая в руках крупнокалиберную винтовку, способную – и это при самой скромной оценке – остановить разъяренного тигра на расстоянии пятисот ярдов.

– Возьмите ее с собой, – сказал майор. – Всегда было интересно узнать, какое впечатление она произведет на грабителя, но ко мне никогда никто не вламывался. Проклятье! Берите-берите. Вдруг пригодится. Что скажете?

– Не могу же я…

– Дружище, ни слова больше. Дождь этой винтовке не повредит. Однажды мы с ней упали в реку. Если у вас нет желания убивать мерзавца, хотя бы напугаете его. Или, если хотите, могу принести пару кастетов. Вдруг пригодятся. Что скажете? – приговаривал майор, в спешке помогая Кортни натянуть макинтош, который оказался маловат на несколько размеров, отчего ткань грозила разойтись в плечах, а запястья торчали из рукавов на пару-тройку дюймов.

– Не могу же я врываться к людям в дом и палить по взломщикам из винтовки! Во-первых, это противозаконно. Во-вторых, если я попаду в грабителя из этой штуковины, его придется отскребать от стен. А в-третьих…

– Не забудьте головной убор, – перебил его майор и нахлобучил шляпу Кортни на макушку. – А теперь бегите. Доброй охоты, дружище. Если услышу шум, немедленно приду на помощь.

Дверь захлопнулась, и Кортни очутился под проливным дождем.

Он бросился вперед, но тропинка была скользкой, калитка – какой-то засаленной, а тротуар Фицгерберт-авеню напоминал речную стремнину, и поэтому Кортни, не желавшему изваляться в грязи, пришлось существенно сбавить ход.

Этот тропический дождь, должно быть, многих жителей Челтнема заставил вспомнить о прежних местах обитания. Ни грома, ни молнии, лишь равномерный ливень, стучавший по мостовой и рикошетивший от нее до самого подбородка; сквозь гул его вы не услышали бы и собственного крика.

Под тающим светом фонарей Кортни, опустив голову, упрямо пробирался сквозь этот потоп. Шляпа и воротник насквозь промокли, в туфлях тяжело хлюпала вода, но в этой ревущей тьме он думал лишь о том, что чужак, о котором сообщила миссис Проппер, на самом деле никакой не грабитель и что Энн Браунинг совсем одна, если не считать до смерти перепуганной Вики Фейн, и обе они заперты в комнате, полной самых скверных воспоминаний.

«Все-таки хорошо, что у меня есть винтовка», – решил Кортни, покрываясь испариной.

У ворот дома Фейнов он снова перешел на бег. За лужайкой сквозь пелену дождя проступали белые очертания «Гнезда», и света в окнах не было.

Кортни мчался по тропинке, чувствуя, как легкие царапает каждый вдох. Чем бы ни занимался этот «грабитель», вряд ли он продолжит свое черное дело, услышав, что у дверей кто-то есть. Кортни бросил взгляд на окна спальни Вики Фейн – темные, но, быть может, просто занавешенные.

С чувством глубокого облегчения он протопал по ступенькам крыльца, трижды, как велела миссис Проппер, нажал на кнопку дверного звонка и стал ждать.

В доме не слышно было никакого движения. Кортни различал только шелестящий гул проливного дождя, журчание воды в водостоке и барабанный бой сердца в груди. Тянулись минуты, но ничего не менялось. В отчаянии Кортни снова подал условленный сигнал – три коротких нажатия на кнопку звонка – и наконец понял, в чем загвоздка.

Дверной звонок не работал.

Глава восемнадцатая

Кортни попятился и окинул фасад изучающим взглядом.

Несомненно, звонок испорчен, иначе его звук слышался бы и в прихожей, и на крыльце, а «грабитель», выводящий из строя дверные звонки… Кортни подергал дверную ручку. Заперто. По общепринятым канонам, дабы привлечь внимание, требовалось бросить в оконное стекло пригоршню щебенки. Но щебенки Кортни не увидел. К тому же, поскольку спальня миссис Проппер находилась на третьем этаже, шансы, что за гулом дождя она услышит стук в окно, стремились к нулю, даже если бы Кортни знал, в которое из окон бросать эту самую щебенку.

У ступеней крыльца обнаружилась половинка кирпича. Взвесив ее на ладони, Кортни призадумался. Люди вроде сэра Генри или майора Адамса могли бы возвестить о своем прибытии, высадив этой половинкой какое-нибудь окно, но на психике испуганных женщин такая выходка может сказаться похлеще, чем взлом с проникновением.

С другой стороны, если привлечь внимание Энн или Вики…

И кроме того, за домом имеется посыпанная гравием тропинка, ведущая через розарий.

Во всю силу могучих легких Кортни попробовал докричаться до обитателей, но его голос, должно быть, затерялся в шуме дождя. По крайней мере, ответа не последовало.

Кортни бросился за щебенкой, охваченный слепой паникой и в то же время сознающий всю нелепость своего положения. Вот он, остолоп с крупнокалиберной винтовкой, топчется вокруг дома и не может войти – и совсем не факт, что внутри происходит нечто неординарное. И Дейзи, и миссис Проппер вполне могли увидеть каких-то грабителей там, где их в помине не было.

Если вдуматься, как этому грабителю удалось бы проникнуть в дом? Через окно, сказала миссис Проппер. Но окна первого этажа находятся довольно высоко…

Не часто нам выпадает случай проявить крайнюю самоотверженность или исключительный героизм. Разбить кирпичом окно дома, на втором этаже которого лежит в постели очень больная женщина, и заодно причинить ощутимые неудобства всем, кто находится внутри? Нет. Так поступают в фильмах или романах, но в реальной жизни тебе остается лишь бегать по кругу.

С тропинки за домом Кортни подхватил пригоршню гравия, но тут его взгляд упал на смутные очертания садового сарая, и в голову пришла очередная мысль. Кортни вспомнил, что днем видел там лестницу.

И если грабитель – при условии, что он существует, – проник в дом через окно, почему бы Филу Кортни не сделать то же самое?

Несмотря на макинтош, его одежда превратилась в отсыревшую стылую массу. Поля мокрой шляпы нависали над залитыми дождем глазами. Кортни ощупью направился к сараю. Влажные пальцы не без труда совладали с дверным крючком. Внутри, в затхлой тесноте, под аккомпанемент дождя, барабанившего по крыше, Кортни наступил на грабли и врезался в газонокосилку, представлявшую собой замысловатую конструкцию, наделенную даром издавать зловещее жужжание, после чего решился зажечь спичку.

В соответствии с ожиданиями лестница оказалась короткой и могла достать лишь до окон первого этажа. Кортни выволок ее из сарая, по пути обрушив все, что еще стояло на местах.

Ничего сложного. Поставив лестницу на бетон подъездной дорожки за домом, Кортни опустил ее верхний край на отлив окна дальней гостиной.

К счастью, оно оказалось не заперто – но, взявшись за перекладину фрамуги, Кортни вспомнил, что дьявольская винтовка майора Адамса осталась в сарае.

Ну и ладно.

Сойдет и без винтовки.

До упора подняв раму и кое-как извернувшись, будто гармошка-концертино, Кортни уселся на подоконник, перекинул через него ногу, другую и наконец спрыгнул в кромешную тьму комнаты.

Разумеется, он не раз слышал о том, как ужасно скрипит здесь паркет под окном, но, когда пол вдруг оглушительно затрещал и заскрипел у него под ногами, от неожиданности Кортни едва не лишился чувств.

Выпутавшись из штор, он выпрямился во весь рост и прислушался. В безжизненной темной комнате царила тишина. Он шагнул вперед, и паркет отозвался новым скрипом. В этой гостиной Кортни был впервые и понятия не имел, где находится выключатель, хотя предполагал, что искать его следует рядом с дверью, а дверь… Ну да, верно. Несколько шагов вперед, затем налево.

Кортни зажег спичку.

На призрачно-белом диване, где задушили Полли Аллен, сидел человек. В мерцающем свете пламени он смотрел прямо на Кортни.

Тот выронил спичку, лишь когда она обожгла пальцы. В наступившей темноте ему стало совсем нехорошо, поскольку – как бывает, когда выключили свет, – воображение любезно снабдило неподвижную фигуру самыми жуткими подробностями.

– Кто здесь? – громко спросил Кортни. – Скажите, кто здесь?!

И тут он сообразил – будто мозг с запозданием обработал вводные данные, – что по щеке неподвижной фигуры тянулась темная полоска засохшей крови, бравшая начало у левого виска.

Кортни схватил еще одну спичку и даже сумел зажечь ее, хотя оставшаяся на пальцах дождевая вода промочила коробок. Хлюпая туфлями по паркету, прикрыв ладонью горящую спичку, будто священный огонь, сгорбившись и не отваживаясь смотреть по сторонам, он отправился в сторону двери на поиски выключателя.

Их было три. Кортни щелкнул верхним, но ничего не изменилось. Щелкнул нижним, и у дивана вспыхнул белым светом торшер под пергаментным абажуром.

На диване, будто вольготно раскинувшись, сидел Хьюберт Фейн, чуть живой после удара по голове. Его левая рука покоилась на подлокотнике, а на коленях лежал раскрытый номер «Тэтлера».

Диван слегка отодвинули от стены; торшер стоял так, чтобы светить читающему из-за левого уха, а толстая обивка не давала телу соскользнуть ниже уровня плеч, где верхняя одежда сбилась в плотный валик.

Изящные смокинг и сорочка, тщательно поддернутые – чтобы избежать пузырей на коленях – брюки, черные шелковые носки и до блеска начищенные туфли разительно контрастировали с мертвенно-бледным лицом и подсохшей раной на затылке.

Кортни заставил себя подойти к дивану и, хотя каждый его мускул подергивался от отвращения, через силу коснулся Хьюберта. Приподнял ему веко, но радужки не увидел. Дотронулся до затылка, и тот оказался теплым. Хьюберт был жив, но свидетельствовало об этом лишь поверхностное дыхание. В свете торшера ясно видна была уютная комната с букетом цветов на рояле, где Хьюберт читал «Тэтлер», покуда в гостиную не явился некто, кого он знал…

Зайти ему за спину было проще простого. Затем тихонько выйти из комнаты, выключив свет…

И подняться наверх.

Что же происходит наверху?

Позже Фил Кортни не раз вспоминал, что вид смирно сидящего во тьме бесчувственного тела поразил его до такой степени, что он сдвинулся с места, лишь вспомнив о находившейся на втором этаже Энн Браунинг.

За окнами хлестал и барабанил дождь.

Кортни бросился к двери, поскользнулся на предательском коврике и уберег себя от падения, схватившись за стену. Ему хотелось поскорее покинуть эту комнату с ее отравленной атмосферой.

Яркий луч света вырвался из раскрытой двери, указывая путь к лестнице. Кортни нащупал перила и рванул наверх, преодолевая по три ступеньки зараз.

В коридоре второго этажа тоже было темно, но под дверью спальни Вики Фейн виднелась светлая полоса.

В другое время мысль о том, чтобы без стука, да еще и ночью, ворваться в чужую спальню, показалась бы Кортни верхом неприличия. Теперь же он просто повернул ручку, обнаружил, что дверь не заперта, и вошел в комнату.

Свет настольной лампы падал на будильник. На дальней половине кровати под натянутым до груди желто-коричневым покрывалом спала – или выглядела спящей – Вики Фейн в белой ночной рубашке-безрукавке: голова на двух подушках, обнаженные руки на покрывале. Она глубоко дышала, но иногда всхлипывала и содрогалась всем телом.

Над ней, полусогнувшись, стояла Энн Браунинг в цветастом халате поверх серой шелковой пижамы.

В правой руке она держала маленький шприц для подкожных инъекций: цилиндр из полированного металла с длинной, похожей на булавку иглой.

Энн взглянула на вошедшего Кортни, округлила глаза и удивленно разинула рот.

– Фил Кортни! Что, во имя всего святого, вы тут делаете?

– Только не вы… – сказал Кортни. – О господи, только не вы!

Сам он не помнил, как произнес эти слова, хотя впоследствии его нередко ими попрекали.

Зато ему запомнилась комната, причем во всех подробностях: краски, очертания, даже тени, падавшие от предметов. Тусклый блеск острой иглы. Стеклянный графин с водой, пузырьки с лекарствами на прикроватном столике, а среди них – круглая коробочка с белыми таблетками. Тяжелый лекарственный дух в непроветренной комнате. Гипнотический шум дождя за закрытыми окнами. Движение губ, мышц, смутная тень вернувшейся боли на лице спящей Вики Фейн.

Боль…

Ярче всего ему запомнилось испуганное – нет, перекошенное от ужаса – лицо Энн, увидевшей нежданного гостя.

– Вы что, думаете, это я?! – С этим возгласом она отбросила шприц, и тот покатился по ковровому покрытию.

И хотя Фил Кортни и так промок до нитки, возглас Энн – после нелепой мысли, пришедшей ему в голову, – вернул его в чувство, будто ледяной душ.

– Что здесь происходит? – спросил он. – Вам известно, что кто-то вломился в дом?

– Мне… То есть как – вломился? Откуда вы знаете?

– Миссис Проппер звонила майору. Вы что, не слышали, как я кричу под окном?

– Н-нет… Так это вы шумели?

– Где? Когда?

– П-примерно двадцать минут назад. После того, как Вики приняла снотворное и уснула. Я тоже пыталась уснуть, но до смерти испугалась. На первом этаже будто упало что-то тяжелое. Я с-сходила посмотреть, но было очень страшно, и я тут же убежала назад в комнату.

– Продолжайте. Что-нибудь еще?

Энн, крепко прижав ладони к раскрасневшимся щекам, взирала на Кортни глазами, полными невыразимого ужаса. Очевидно, ее сознанием завладела единственная мысль.

– Вы, – сказала она после паузы, – подумали, что я….

– Ей-богу, я сам не знаю, о чем подумал! Там, внизу, сидит Хьюберт Фейн с пробитой головой. В этом доме что-то происходит. Погодите! Простите, что погорячился! Быть может, Фейн не так уж сильно пострадал. Я…

Чтобы не упасть, Энн схватилась за изножье кровати, но сумела указать на шприц.

– Я… я вернулась сюда. Знала, что не усну, и просто ходила из угла в угол. Наконец решила принять снотворное Вики. Подошла вот сюда, – она указала на прикроватный столик, – и собиралась взять коробочку, но тут увидела на столе этот… шприц. Прежде я его не замечала. Быть может, врач делал Вики какой-то укол? Несомненно! Вы же не думаете…

– Как долго вас тут не было?

– Пару минут.

Двадцать минут назад. Двадцать минут назад. Двадцать минут назад. Губы Вики Фейн конвульсивно подергивались. Громко тикали часы.

Не думая о струйках воды, стекавших с макинтоша, и мокрых отпечатках подошв на ковре, Кортни подошел к постели и поднял шприц для подкожных инъекций, после чего выудил из кармана платок и до упора надавил на поршень. С кончика иглы на ткань упала капля воды – или вещества, похожего на чистую воду.

Кортни осторожно коснулся ее языком. Несмотря на микроскопическое количество жидкости и наличие в ней спирта, вкусовые сосочки обожгло интенсивной горечью. Кортни немедленно стер каплю с языка и объявил:

– Снова стрихнин.

– Вы уверены?

– Я не врач, но ошибиться практически невозможно. Если это стрихнин и его ввели прямиком в кровоток… Весьма вероятно, что на сей раз ее не спасти. Так, спокойно!

Энн сильно задрожала, словно это не Вики, а она стала жертвой отравления. Время неумолимо мчалось вперед, и остановить его они не могли.

– Я в норме, – ровно произнесла Энн, запахнула халат и твердо взглянула на Кортни. – Что будем делать?

– Знаете телефон доктора Нисдейла?

– Девять-семь-ноль-один. Это наш семейный врач.

– Я спущусь и позвоню ему, а вы бегите к миссис Проппер и Дейзи. Как отыщете их, скажите, чтобы приготовили… Нет, черт возьми! Если яд ввели с помощью укола, рвотное не поможет! – в смятении воскликнул Кортни. – Господи, понятия не имею, что делать, пока не приедет врач. Ни малейшего понятия! Как бы то ни было, бегите. Живо!

– Хорошо, – спокойно согласилась Энн. – Но запомните: отныне я с вами не разговариваю.

Спорить было некогда. Не сомневаясь, что номер вот-вот забудется, а потому приговаривая: «Девять-семь-ноль-один, девять-семь-ноль-один», Кортни бросился на первый этаж.

Где же телефон? Стоп. Все неоднократно упоминали, что он в дальней гостиной. Кортни совершенно не хотелось вновь оказаться один на один с дядей Хьюбертом – вернее, жутким объектом, что сидел с «Тэтлером» на коленях и струйкой засохшей крови, тянувшейся под воротник, – но других вариантов не оставалось.

Телефон стоял на круглом столике у окон, откуда до Хьюберта можно было дотянуться рукой. Дрожащим пальцем Кортни набрал номер. Получилось с первого раза. Не отводя глаз от телефона, он присел на краешек стула. Казалось, гудки длятся целую вечность. По истечении минуты, показавшейся Кортни нескончаемой, в трубке раздался голос доктора Нисдейла.

Узнав, что случилось, врач разразился чудовищной бранью.

– И еще, – добавил Кортни, – будьте готовы оказать помощь человеку, которого, по всей видимости, ударили по затылку.

– Приятель, вы там что, совсем сдурели?

– Нет-нет! В дом проник какой-то безумец. Просто сделайте, как я прошу. Кстати, доктор!

– Чего еще?

– Если стрихнин ввели подкожно, что я могу сделать до вашего приезда?

– Ничего. И я, наверное, тоже. До свиданья.

С этими словами доктор бросил трубку.

Кортни сжал руками пульсирующую голову. Если не считать гула стихии за открытым окном, в доме стояла полная тишина. Дождь промочил шторы и усеял паркет продолговатыми каплями, похожими на сверкающие иглы.

Обернувшись, Кортни взглянул на тело на диване и испытал, пожалуй, самое сильное потрясение за тот вечер. Хьюберт не шевелился. Он сидел в прежней позе, но теперь его глаза были широко раскрыты, а взгляд устремлен прямо на Кортни.

Их разделяло каких-то шесть футов.

– Здравствуйте, – любезно произнес Хьюберт слегка заплетавшимся языком. – Как видно, я уснул, что крайне странно. Крайне странно.

Глава девятнадцатая

Надо признать, Хьюберт Фейн был не в себе. Кортни понял это, оценив выражение его лица.

Ему вспомнился друг, перенесший сотрясение мозга после удара головой о дверь железнодорожного вагона. Сперва он потерял сознание, но тут же пришел в себя и принялся заверять окружающих, что с ним все в порядке, после чего отправился по своим делам, а несколькими часами позже снова лишился чувств.

Хьюберт, до нелепого опрятный, если не считать струйки засохшей крови на лице, моргнул и потрогал лоб.

– Крайне странно, – повторил он тем же благостно-полупьяным голосом. «Тэтлер» соскользнул на пол. – Я, знаете ли, не в состоянии вспомнить…

– Не шевелитесь, сэр!

– Позвольте спросить, мистер Кортни, как вы здесь оказались? И не могли бы вы оказать мне услугу эстетического свойства – а именно снять этот весьма неказистый плащ, а заодно и шляпу?

– Послушайте…

– С головой и впрямь творится нечто неописуемое. Боли нет, но ощущения весьма диковинные. Не припоминаю, чтобы после ужина я переусердствовал с бренди.

– Кого… – спросил Кортни, чувствуя сухость в горле, – кого вы последним видели в этой комнате, мистер Фейн?

На лицо Хьюберта легла тень легкого удивления.

– Кстати говоря, – ответил он, осторожно ощупывая лоб кончиками пальцев, – вот еще одна загадка. Не припоминаю, как я здесь оказался. Последнее, что отчетливо помню, – это как сижу в библиотеке и читаю вечернюю газету. Эта комната не вызывает у меня ассоциаций столь приятных, чтобы появилось желание проводить здесь время. Пожалуй, мне будет полезно сходить умыться. Да-да, я просто обязан сходить и умыться.

– Сядьте, мистер Фейн! – воскликнул Кортни, когда Хьюберт встал, но тут же зашатался на длинных тонких ногах. – Не двигайтесь! Оставайтесь на месте! Вы ранены!

– Я… что?

– Вы ранены.

– Ну что за глупости, любезный сэр! – вежливо молвил Хьюберт и упал ничком.

Не понимая, как быть, Кортни в отчаянии огляделся по сторонам – и как раз вовремя, чтобы увидеть, что на него смотрит еще один человек.

В открытом окне за беспокойными, иссеченными дождем шторами виднелись голова и плечи сэра Генри Мерривейла, укутанного в прозрачный клеенчатый дождевик с натянутым на шляпу капюшоном, а если добавить свирепый взгляд из-под запотевших очков, станет ясно, что слабонервным это зрелище не предназначалось.

– Что здесь происходит? – осведомился Г. М. – Кто поставил лестницу?

– Это я. Надо было как-то забраться в дом. – Кортни едва не завопил от радости – такое он испытал облегчение. – Входите! Говорите, что делать!

– Гм… Я думал… – Г. М. умолк, повел носом и многозначительно указал пальцем на Хьюберта Фейна. – А с ним что случилось?

– Это вы мне скажите.

Г. М. с трудом сумел протиснуться в окно, после чего запутался в шторах и едва не сорвал их с карниза, а затем спрыгнул на пол с грохотом, от которого содрогнулся потолок, и, оставляя за собой мокрый след от развевающегося дождевика, подошел к дивану и склонился над бесчувственным телом.

– Сотрясение, – заключил он, осмотрев Хьюберта Фейна. – Причем серьезное. Что за чертовщина?!

– Забудьте о нем! – выпалил Кортни, что было не очень-то вежливо по отношению к дяде Хьюберту. – Ступайте наверх. На миссис Фейн совершили очередное нападение. Убийца вколол ей дозу стрихнина, и доктор Нисдейл говорит…

За спиной у сэра Генри загремели ботинки: в комнату спрыгнул Мастерс, а за ним инспектор Агню, и оба стали отряхиваться, подняв вокруг себя облачко мелких брызг. По паркету растеклись сверкающие лужицы дождевой воды.

– А что, в этом доме не принято впускать гостей по-человечески? – гневно вопросил Мастерс. – Последние десять минут мы только и делали, что колотили в дверь. Звонок-то не работает.

– Вы что, не слышали? – крикнул Кортни. – Там, наверху, миссис Фейн! Ее снова отравили стрихнином! Я позвонил врачу. Кто-то пробрался в комнату, когда Энн отлучилась, и вколол миссис Фейн целый шприц стрихнина! Ей совсем худо!

– Неужели? – равнодушно заметил Г. М.

Кортни не сразу осознал значение этого слова, отметил безразличный тон, которым оно было сказано, и, даже осмыслив все это, все равно ничего не понял.

– Сэр Генри, вы спятили? И вы, господа, что, вы все спятили? Почему стоите столбом? Говорю же, ей вкололи целый шприц. Когда я нажал на поршень, с иглы сорвалась единственная капелька! Я коснулся ее языком, и она оказалась горькой…

– Ах вот оно что? – Не снимая мокрого дождевика, Г. М. глянул за плечо. – Говорите, языком коснулись?

– Вот именно!

– Ну-ну. А кончик языка впоследствии онемел?

– Нет.

– Вы в этом уверены, сынок?

– Абсолютно.

– Значит, – снова повернулся к нему Г. М., – это был не стрихнин.

Стало тихо – если забыть, что за окнами хлестал дождь. Мастерс и Агню с напыщенным видом стояли без движения, с укоризной поглядывая на Кортни.

Тот в ответ прожигал их обезумевшим взглядом.

– Не мог бы кто-нибудь, – донесся с пола тактичный голос, – по доброте душевной помочь мне подняться? Самочувствие у меня прекрасное, но… мм… двигательные рефлексы почему-то перестали быть таковыми в общепринятом смысле этого слова. Что весьма досадно.

– Агню!

– Сэр?

– Отведите этого малого в его в комнату, – велел Г. М. – Ему крепко досталось. Ступайте. – Когда Агню бросился выполнять приказ, сэр Генри хмуро посмотрел на Кортни и продолжил: – А я на всякий случай проверю состояние миссис Фейн.

– Так что же это такое? – спросил Мастерс. – Что тут происходит, мистер Кортни?

Когда Кортни начал вводить его в курс дела, Мастерс обошел вокруг дивана, осмотрелся и поднял с пола тяжелую каменную вазу, на шершавой поверхности которой не могло остаться отпечатков. При весе в десять-двенадцать фунтов эта ваза представляла собой грозное оружие. Мастерс взвесил ее на ладони.

Кортни, однако, был краток и в самом скором времени проследовал наверх вдогонку за сэром Генри.

В коридоре второго этажа шел неразборчивый разговор. Миссис Проппер и Дейзи, кутаясь в многочисленные одежды так, словно готовились покинуть горящий дом, оживленно – но куда сбивчивей, нежели хотелось бы, – посвящали Энн в события последнего часа.

– Вот он, наш доктор-кудесник! – возопила миссис Проппер, вцепившись в рукав проходившего мимо нее сэра Генри. – Сюда, сэр. Войдите, поглядите на миссис Фейн.

– Ну-ка, пустите! Пустите, кому сказано! Я…

С этими словами Г. М. протиснулся в спальню, сбросил дождевик и склонился над Вики Фейн. Взял ее безвольную руку, прощупал пульс. Легонько провел пальцами от ушей до подбородка и вокруг шеи. Приподнял веко и взглянул на радужную оболочку. Все эти телодвижения казались зловещими как никогда, но Кортни видел, как с лица сэра Генри спадает пелена тревоги, а дыхание возвращается к размеренному ритму.

– Ну как она? – спросил Кортни. – Что с ней?

– Ничего.

– Ничего?! – ахнула Энн.

Женщины сгрудились в дверях и заглядывали в спальню, будто персонажи с рисунка Уильяма Хогарта.

– То есть она ничем не отравлена?

– Ничем, – подтвердил Г. М., – поскольку хлоралгидрат в снотворных пилюлях за отраву не считается. Ох, чтоб меня, ну вы и паникеры! Теперь рассказывайте, что это за переполох насчет грабителя. Мы заглянули к Адамсу, а он по потолку бегает. Говорит, дал вам винтовку, – покосился он на Кортни, – чтобы было чем отстреливаться от преступника. Какого еще преступника?

Миссис Проппер, в кружевной шапочке поверх папильоток, покрепче запахнула свои халаты, пледы и стеганые одеяла.

– Был здесь грабитель, это как Бог свят, – с жаром объявила она. – Не верите, так у Дейзи спросите.

– Как он попал в дом?

– Через окошко.

– Какое окошко?

– Я покажу.

– Вот, это другое дело. Пусть наша девица спокойно поспит.

Женщины выпорхнули из комнаты, а Г. М., выключив ночник, вышел за ними в ярко освещенный коридор, где встретил перепуганного Фрэнка Шарплесса. Тот, в промокшей фуражке и прорезиненном плаще, длинными шагами поднимался по лестнице.

– Добро пожаловать, – глумливо усмехнулся Г. М., сопроводив эти слова широким, но язвительным жестом. – Чем больше, тем лучше. Да продолжится вечеринка. Сынок, вам не приходило в голову, что проще переехать сюда, и дело с концом?

Миссис Проппер обратилась в камень – не в буквальном смысле, но впечатление было именно таким.

– Я должен был увидеть Вики, – выдохнул Шарплесс, вытирая мокрое лицо. – С ней все хорошо?

– Она в полном порядке.

– Я звонил майору Адамсу. Хотел поговорить с Филом. И майор сказал…

– Угу. Могу представить, что он сказал. Нет, стойте! Держитесь подальше от этой двери! Пусть девушка отоспится. – Он повернулся к миссис Проппер. – А теперь, мэм, покажите мне окно, через которое влез ваш грабитель.

– Сэр! – Миссис Проппер стремительно приближалась к состоянию, граничившему с бешеной яростью. – Вы же не позволите этому… этому убийце…

– Какому еще убийце? – перебил ее Шарплесс, и миссис Проппер ткнула пальцем в его сторону:

– Это был он, Богом клянусь! Это он залез в окошко!

Шарплесс, на чьем лице отразилось неописуемое, запредельное изумление, стащил с головы фуражку и встряхнул ее, забрызгав при этом миссис Проппер, отчего та спряталась за широкую спину сэра Генри, схватила его за руку и поволокла к двери чуть дальше по коридору.

Включив свет, Г. М. увидел необжитую, а потому неприветливую спальню с двумя выходившими на юг окнами, одно из которых было полностью открыто. На образовавшемся сквозняке пузырились промокшие шторы из цветастого кретона.

– Вот! – воскликнула миссис Проппер, указывая на окно. – Там, за окошком, железная труба, и Дейзи говорит – а мы как раз были наверху, на третьем этаже, прямо над этой комнатой, – и Дейзи, значит, говорит: «Тетушка, там кто-то по трубе постукивает», а я говорю: «Нет, кто-то по ней взбирается!» – и мы обе давай смотреть в окошко, но без толку, разве что услышали, как этажом ниже поднимают раму!

– В таком случае откуда вы знаете, что это был капитан Шарплесс?

– Сказала же, знаю! Только не рассказывайте, что это не он. Знаю, и все тут. Это был капитан Шарплесс, вон он стоит. Правильно, Дейзи?

– Ой, тетушка, не глупите, – отозвалась, чуть не плача, Дейзи. – Капитан Шарплесс никогда не полез бы по водосточной трубе.

– Старушка рехнулась, – провозгласил Шарплесс, но тут в спор вмешалась невозмутимая Энн Браунинг.

– Знаете что, миссис Проппер? – начала она, ласково приобняв кухарку за плечи. – Почему бы вам с Дейзи не заварить всем чаю? Теперь вы в полной безопасности, ведь здесь наш кудесник-доктор, а чай никому не повредит. Я что-нибудь надену, приведу себя в порядок и спущусь вам помочь.

– Это, – прорычал Г. М., после того как выглянул в окно, отчего у него снова запотели очки, – первая здравая мысль, озвученная в вашем чокнутом домохозяйстве. Ступайте. Брысь отсюда, все как один!

Хотя Шарплесс задержался в коридоре – очевидно, в надежде увидеть Вики, после того как Энн закончит наряжаться, – миссис Проппер и Дейзи отправились вниз по лестнице, понукаемые Филом Кортни и сэром Генри. В дальней гостиной последние обнаружили Мастерса, ожидавшего их с чрезвычайно мрачным лицом.

– Ну что, сэр?

– Цела и невредима, – выдохнул Г. М., – хотя наш приятель сделал еще одну попытку.

– Укол? – побледнел Мастерс.

– Да.

Старший инспектор уже снял плащ и котелок. Фил Кортни, запоздало следуя его примеру, бросил промокший макинтош на каменную плиту перед очагом.

– Итак, сэр, последняя деталь головоломки встала на место?

– Ох, Мастерс, сынок! Ну конечно она встала на место. Это неизбежно. И мы, похоже, теперь избавлены от множества проблем.

– Может быть. Так или иначе, вынужден признать, что в итоге вы оказались правы. Не вижу смысла идти на новый риск. Поскольку дело обрело завершенный вид, не пора ли провести для нас обещанную демонстрацию?

– О какой демонстрации речь? – устало спросил Кортни.

– Сэр Генри собирался показать, как убили Артура Фейна, – угрюмо ответил Мастерс.

Повисла пауза, наполненная нескончаемым плеском дождевой воды.

– Выходит, вы всё знаете? – уточнил Кортни.

– О да, сынок. Знаем и кто, и как, и зачем. Теперь смотрите.

Фил Кортни поверить не мог, что следствие завершено. Охваченный благоговейным трепетом, он поежился от пробежавшего по спине холодка. Он все еще соображал хуже обычного и даже отдаленно не представлял, кто, как и зачем убил Артура Фейна.

Г. М. деловито приступил к подготовке. Положил клеенчатый дождевик на диван и отодвинул его к стене, освобождая середину комнаты. Отнес торшер с длинным проводом к тому креслу, где незадолго до убийства сидела Вики Фейн. Очистив столешницу, передвинул в центр гостиной телефонный столик, изготовленный из красного дерева, и проворчал:

– Надо обустроить все именно так, как было. Приведите кого-нибудь.

Тем временем Энн Браунинг, снова надевшая белое платье, спустилась на первый этаж и направилась на кухню. Кортни вышел в коридор и остановил ее:

– Вас зовут. Сейчас будут показывать, как убили Артура Фейна.

– Говорю же, – непреклонно возразила Энн, – что отныне я с вами не… – Она умолкла. – Что-что будут показывать?

– Воссоздание картины преступления. По-моему, так это называется. Послушайте, Энн, клянусь, я ничего такого не имел в виду.

– Вы подумали, что я убийца, и не смейте этого отрицать.

– Ничего подобного! Я лишь…

– Идите сюда, вы оба! – громогласно позвал Г. М.

Их с Мастерсом лица оказались столь суровы, что Кортни и Энн невольно стали двигаться тихо-тихо, едва ли не на цыпочках.

– Нам нужен кто-то из свидетелей убийства, – сказал Г. М. – Теперь закройте дверь. Мебель стояла именно так, как сейчас?

– Д-да, – ответила Энн.

– Торшер находился в таком же положении? Если нет, поправьте.

Помедлив, Энн подошла к светильнику и опустила абажур на дюйм-другой – так, чтобы яркий свет падал на кресло, почти доставая до телефонного столика, но остальное пространство оставалось в полутьме.

– Теперь расставим другие сиденья.

Следуя указаниям Энн, Кортни подтащил два кресла – одно побольше, другое поменьше – и поставил их справа от того места, где в день убийства сидела Вики. Слегка выдвинул их вперед и развернул под небольшим углом, обозначив положение сидевших бок о бок Артура Фейна и его дяди. Еще два кресла он поставил слева – там, где находились Энн Браунинг и Фрэнк Шарплесс, – и тоже развернул их, но в другую сторону, чтобы замкнуть полукруг.

– Ага… – проворчал Г. М., подбоченившись и оценивая расстояние. Понять, что у него на уме, было невозможно. – Все предметы стояли именно так? Вы уверены?

– Да.

– Хорошо. Мастерс, положите на стол резиновый кинжал.

Старший инспектор сделал как велено, но перед тем согнул клинок, словно чтобы убедиться, что тот сделан из резины и не превратится в сталь прямо у него под носом. Кортни видел, что тот сбит с толку не меньше, чем они с Энн.

– Продолжим. Мастерс, займите кресло, где сидел Артур Фейн.

Мастерс послушно сел на указанное место.

– Теперь вы, сынок. Встаньте там, где стоял Рич.

С ощущением, будто он очутился во сне, где может произойти что угодно, Кортни помотал головой:

– Я не знаю, где стоял Рич. Меня тут не было.

– Девица покажет. Объясните ему, куда встать, моя милая. Так. Вот, собственно, и все – верно? Хорошо… – С невыносимой медлительностью Г. М. обвел глазами сложившуюся картину и продолжил, сунув ладони в проймы жилета: – Револьвер опустим, поскольку в преступлении он не фигурировал. Разве что без него убийца не смог бы совершить задуманное так, чтобы все сошло ему с рук. – Он покачал головой. – Ох, черт возьми, как же все просто! Просто до безобразия, настолько просто, что аж душа болит от этой простоты!

Побагровевший Мастерс впился ногтями в обивку кресла.

– Сэр, – произнес он, – так вы сами все расскажете или придется вас пытать?

– Тише, тише. Не горячитесь, сынок. – Г. М. взглянул на Энн и Кортни. – Сегодня вечером я начал было говорить Мастерсу и Агню, что шофер Адамса изготовит мне один предмет, необходимый для этой демонстрации. Теперь смотрите.

Он подошел к лежавшему на диване дождевику. Сунул руку в карман. Еще две секунды – и секрет будет раскрыт.

Но сэру Генри помешали.

Сверху донесся сдавленный крик – вернее сказать, леденящий душу вопль, заставивший всех обернуться. За ним хлопок, серия глухих ударов и хриплый голос:

– Попался, мерзавец!

Подняв руку, Мастерс, с лица которого почти сошел апоплексический румянец, взглянул на сэра Генри:

– Господи, этот идиот опять за старое!

Позже Кортни так и не вспомнил, кто из них первым оказался у выхода. Может, и Г. М., хотя с его нескладной тушей это маловероятно. Кортни знал лишь, что все столпились вокруг сэра Генри, застряли в дверях и только спустя несколько секунд оказались в коридоре, а там, следуя за Мастерсом, ринулись к лестнице.

На втором этаже, в коридоре с натертым до блеска паркетом, обнаружились трое. Фрэнк Шарплесс взирал на происходящее, стоя у стены. На полу, поперек коридора, бился и брыкался, издавая протестующие вопли, второй человек, а над ним склонился инспектор Агню. Кортни смотрел на эту картину и не верил своим глазам.

Незамедлительно вступив в бой, вновь покрасневший Мастерс выхватил из кармана какой-то предмет и сурово глянул на Энн:

– Прошу прощения за наручники, мисс. – С этими словами он защелкнул браслеты на запястьях Хьюберта Фейна. – Но этот человек – убийца по зову сердца, равно как и по необходимости, и мы считаем, что лучше не рисковать.

Глава двадцатая

Неделей позже, приятным теплым вечером третьего сентября, в той же гостиной собралось множество людей.

Там была Вики Фейн, которая снова лучилась здоровьем. Там был Фрэнк Шарплесс. Там была Энн Браунинг, и на подлокотнике ее кресла сидел Фил Кортни. В углу скромно устроился доктор Ричард Рич, а доктор Нисдейл – он заглянул проведать Вики и провозгласил, что в его опеке она больше не нуждается, – сидел в соседнем углу, но с куда менее скромным видом.

И наконец, там был сэр Генри Мерривейл.

– Видите ли, – важно сказал он, сидя в напыщенной позе с пальцем у виска, – главная фраза в этом расследовании прозвучала по чистой случайности. – Он взглянул на Энн. – И ее произнесли вы.

– Я?

– Вот именно. Вы сказали: «Страшно подумать, что человек сыграл совершенно не ту роль, которую ему приписывали». Помните?

– Да, но…

Г. М. взглянул на Вики:

– Вы, мэм, считали Артура Фейна убийцей, а Хьюберта Фейна – шантажистом. На самом деле все было наоборот. Убийцей оказался Хьюберт, а шантажистом – Артур. Хьюберт убил Полли Аллен, и знавший об этом Артур извлек из своей осведомленности немалую пользу. Вот и весь секрет нашего дела, больше ничего необычного, как я полагаю. – Он закинул ногу на ногу. – Видите ли, мэм, вы считали, что убийство, якобы совершенное вашим мужем, – достоверный факт. Но кто преподнес этот факт в качестве достоверного? Будь наша история записана на бумаге, вы, пролистав страницы, обнаружили бы, что единственным источником подробной информации, имевшей отношение к Артуру, был сам Хьюберт. За подушкой кресла вы обнаружили носовой платок. Вы слышали, как во сне Артур Фейн мямлит что-то насчет убийства Полли Аллен. Да, верно, то был груз на его совести, но не такой, как вы думали. Вы второпях пришли к выводу, что Артур виновен. На вашем месте так поступила бы почти любая женщина. Вы отправились к дяде Хьюберту, и тот сочинил первоклассную сказку.

Вики кивнула. Ее лицо омрачила тень.

Г. М., не спросив разрешения, раскурил одну из своих зловонных сигар.

– К несчастью, до нашей воскресной беседы мы – то есть я и Мастерс – не знали, о чем вам известно. Или якобы известно. Владей мы этой информацией заранее, прижали бы месье Хьюберта вдвое быстрее. А после разговора с вами детали головоломки встали на место.

Видите ли, почти все считали Хьюберта состоятельным человеком. Так думал Шарплесс. Так же думал Рич. И Мастерс тоже так думал. А вот вам и джокер в колоде: Хьюберт действительно богат.

С самого начала вас и вашего мужа сбила с толку одна мелочь. Хьюберт Фейн – скупердяй. Самый заурядный и презренный скряга. Он из тех – и все мы знаем подобных людей, – кто не запустит руку в карман, чтобы заплатить за выпивку для всех присутствующих, даже если от этого будет зависеть его жизнь; из тех, кто пользуется добротой родственников, квартируя у них весь год напролет, хотя запросто мог бы купить десяток собственных домов.

Все эти люди по большей части любезны и очаровательны. Но в своем реестре я заношу их в категорию паразитов – вместе с моим покойным дядюшкой.

Итак, вы сочли Хьюберта шантажистом, в то время как мы с Мастерсом попросту не понимали, что к чему. Ведь нам были известны факты, гори все огнем!

В прошлое воскресенье после обеда Мастерс заглянул ко мне с кучей собранной информации. С помощью руководства банка он проверил финансовое состояние всех, кто относился к нашему делу, и сказал, что не нашел совершенно ничего полезного или примечательного. Другими словами, Хьюберт был именно тем, за кого себя выдавал, – то есть состоятельным человеком.

Однако финансовое положение Артура мне сильно не понравилось.

Что мы успели узнать? Полгода назад Артур влез в долги и оказался на такой мели, что ему пришлось заложить медицинскую страховку. Но что потом? Артур выкупил ее. И что еще? Ни с того ни с сего деньги стали прибывать на его текущий счет, пригодный для погашения долгов, и к середине августа бухгалтерия Артура была в полном порядке.

Г. М. снова взглянул на Вики поверх очков и пожевал кончик черной сигары.

– Затем мы побеседовали с вами. Вы в подробностях – разумеется, со слов Хьюберта – рассказали, как Артур убил Полли Аллен, а затем добавили, что Хьюберт – шантажист без гроша в кармане и что он аккуратно, не нарушая приличий, выпрашивал у Артура деньги.

Тут, повторюсь, детали головоломки встали на место. Я понял, что ситуация поставлена с ног на голову. Если Хьюберт был убийцей, а ваш Артур – шантажистом… Щелк – и картинка сложилась воедино! Ведь теперь я получил ответ на вопрос, терзавший меня сильнее адского пламени: вопрос насчет мотива преступления.

Меж бровей Вики пролегла морщинка, после нескольких фальстартов она все же сумела подать голос.

– То есть, – нерешительно сказала она, – Артур никого…

– Никого не убивал? Нет, – ответил Г. М. – С финансовой точки зрения он был мошенник, но оставался чертовски верным мужем. Помните, Артур сказал, что во всей Англии не сыскать пары счастливее, нежели ваша? Он действительно так считал.

Вики спрятала лицо в ладонях.

Судя по всему, сэру Генри стало неловко.

– Пожалуй, – продолжил он, выпустив клуб густого дыма, – лучше рассказать историю с самого начала.

Итак, с первой нашей встречи я положил глаз на дядю Хьюберта. Он смахивал на одного паршивца, которого я знавал много лет назад. Ну да ладно. Чем сильнее к таким присматриваешься, тем больше замечаешь подозрительных нюансов.

К примеру, он любил играть роль заботливого дядюшки или даже папаши для знакомых женщин, «милейшего пожилого джентльмена», который расточал благожелательные советы для юных леди. Но пожилым он не являлся, если только вы не настолько молоды, чтобы считать стариком мужчину, которому слегка за пятьдесят. И что мы услышали о нем от доктора Рича – человека, который был его врачом и, несомненно, знавшего многое, чего не знаем мы? – Изогнув шею, Г. М. бросил пронзительный взгляд на Рича; тот мрачно рассматривал паркет. – Помните, сынок, как вы сказали, что обвинение сродни вашему – дескать, женщину загипнотизировали, дабы воспользоваться ею, – скорее могло быть адресовано Хьюберту Фейну?

– Помню, – ответил Рич.

– И считаете это адекватной оценкой его характера?

– Да, считаю. И всегда так считал.

– Вот-вот. И внешний вид, и поведение, и манера одеваться подсказывали, что Хьюберт Фейн охоч до женщин, причем молодых. Чем моложе, тем лучше. Ему нравились утонченные и хрупкие девушки. Вроде Полли Аллен. Или…

– Что вы на меня смотрите? – вспыхнула Энн, поскольку не могла не заметить обращенный к ней пристальный взгляд сэра Генри.

– Да, на вас, моя милая. Я смотрю на вас. И готов поспорить, что Хьюберт Фейн, как говорится, подкатывал к вам. А вы чуть не рассказали об этом, когда мы стали спрашивать, не проявлял ли Артур подобного интереса. Но все же не рассказали. Поскольку не смогли себя заставить.

Помню, как вы выглядели при первом разговоре о Полли Аллен в тот четверг, возле площадки для часового гольфа. Вы сказали, что плохо знакомы с Артуром, но подчеркнули, что знаете его «родню». Говоря о супруге, вы выбрали бы иное слово, а родителей у Артура не было: его отец и мать скончались, когда вы еще пешком под стол ходили. То есть единственная его родня – это Хьюберт. Вы говорили о нем?

– Да, – признала Энн, энергично кивая; ее лицо сделалось пунцовым.

– И давно вы с ним знакомы? – осведомился Г. М.

– Некоторое время.

– Как он себя вел? – не без интереса спросила Вики.

– Ну-ка! – строго перебил ее Г. М. – Давайте не будем об этом!

– Любопытно же, – заметил Шарплесс с искренней улыбкой до ушей. – Ну да ладно. Продолжайте, сэр. Поведайте нам самые грязные подробности.

– Итак, наш милый и безвредный Хьюберт запал на Полли Аллен. Быть может, потому, что Полли походила на другую девушку, что ответила ему отказом. Это уж вам решать. Вряд ли стоит акцентировать на этом внимание. Но теперь, дорогие мои тугодумы, хотелось бы привлечь ваше внимание к любопытной аналогии. Слыхали когда-нибудь о загадке Сэндифорд-Плейс?

– Тьфу ты пропасть! – с глубоким презрением воскликнул доктор Нисдейл. – Кто ж о ней не слыхал-то?

– Я, к примеру, – сказал Шарплесс.

Коротышка-доктор смерил его свирепым взглядом, но Г. М. утихомирил обоих:

– Можете прочесть об этом случае в сборнике «Громкие преступления Британии». Дело было в Глазго, в начале шестидесятых годов. На Сэндифорд-Плейс, неподалеку от Саучихолл-стрит…

– Соу-и-Олл-стрит, – твердо поправил его доктор Нисдейл. – От вашего акцента, милок, аж в озноб кидает, да так, что эскимос в бане продрогнет!

– Ну хорошо, пусть будет Соу-и-Олл-стрит, – принял возражение Г. М., хотя так и не сумел сделать надлежащий выдох меж двух первых слогов. – Однажды вечером, когда дома не было никого, кроме служанки, по имени Джесси Макферсон, и некоего Джеймса Флеминга, благочестивого пожилого джентльмена, служанку убили самым жестоким образом. Зарубили топориком для разделки мяса.

Улики до сих пор остаются предметом обсуждения, и оспаривать их я не стану. Скажу лишь, что в итоге арестовали женщину по фамилии Маклахлан, а благовоспитанного Джеймса Флеминга освободили из-под стражи. На суде, где он играл роль главного свидетеля, судья называл его «милейший пожилой джентльмен». Такими же словами было принято характеризовать Хьюберта Фейна.

Но мне всегда казалось, что девушку убил Флеминг, поскольку та отказала ему, подняла шум, и милейшему пожилому джентльмену захотелось замять дело. Процитирую Маклахлан: «Он сказал, что теперь ничего не поделаешь, хотя ему очень жаль». Очевидно, наш джентльмен оказался отъявленным мошенником…

– Это точно! – с гордостью подтвердил доктор Нисдейл. – Один из величайших мерзавцев, даже среди сынов Шотландии таких еще поискать!

– И вечером шестнадцатого июля в этой самой комнате, – продолжил Г. М., – произошло то же самое.

Пауза.

– Видите ли, Хьюберт допустил ошибку. Он привык к легким победам, но с Полли Аллен просчитался. Мы уже знаем, что она предпочитала кавалеров помоложе и поднимала на смех любого ухажера старше сорока; кроме того, совершенно не интересовалась финансовым положением своих избранников. Вот почему, собираясь той ночью на загадочное свидание, она – по словам подруг – «веселая была».

Хьюберт думал, что все пройдет как по маслу. Выбрал вечер, когда женщин не было дома, а его племянник собирался работать допоздна. Верно?

– Да, – сказала Вики.

– Разумеется, никто из знакомых не слышал об интрижке Полли с Артуром Фейном. Поскольку никакой интрижки не было.

Итак, Хьюберт пригласил сюда свою зазнобу. И что дальше? Она посмеялась над ним. Поняли? Подняла его на смех. После чего милейший джентльмен потерял голову и задушил Полли Аллен.

Артур, вернувшийся с работы раньше ожидаемого, стал свидетелем неприглядной сцены, и Хьюберт сделал то же, что приписывают старому Джеймсу Флемингу, – то есть предложил Артуру деньги в обмен на молчание. «Деньги? – наверное, спросил Артур. – Но у вас за душой ни гроша». И тогда Хьюберт – не сомневаюсь, что ценой страшных мучений, – поведал Артуру о состоянии своего банковского счета.

Артур Фейн нуждался в деньгах. И поэтому…

– Помог избавиться от тела? – вмешалась Энн.

– Именно так, милочка. Когда Артур открыл вам дверь в одной рубашке, без пиджака, он не был настроен на романтический лад. Нет, он готовился махать лопатой.

Что они сделали с телом? Этого мы не знаем. И наверное, не узнаем. Но можете быть уверены, что оно не закопано близ Лекхэмтон-Хилл, поскольку Хьюберт утверждал, что искать его следует именно там.

Неудивительно, что во сне Артур Фейн говорил об убийстве. С тех пор Хьюберт занял в доме новое положение, и вы, мэм, – сэр Генри взглянул на Вики, – неверно интерпретировали эту перемену. Видите ли, люди склонны забывать, что у человека, которого шантажируют, появляются некоторые преимущества. Он может потребовать жилье получше и заказывать на ужин любимые блюда, поскольку говорит себе: «Пропади оно все пропадом! Раз уж с меня содрали пару тысяч фунтов, надо извлечь из ситуации хоть какую-то пользу». И еще он не упустит случая поставить шантажиста в неудобное положение. Будет постоянно напоминать ему – ехидными намеками, как это делал Хьюберт, – что они в одной лодке. Раз уж Хьюберт Фейн – убийца, Артуру следовало помнить, что он, респектабельный солиситор, помог избавиться от тела и получил за это кругленькую сумму. А теперь вспомните все, что говорил Хьюберт, и его слова обретут совершенно иной смысл. Но что бы ни говорил наш милый джентльмен, на тот момент он уже решил, что шантажист умрет.

Среди собравшихся прошел ропот.

– Ага, – прошептал Рич, – наконец-то мы подходим к сути дела.

– Минутку, сынок. Не торопите меня. Думаю, сперва Хьюберт собирался действовать напрямую – то есть отравить грейпфрут стрихнином. Ведь мы помним, что Артур тоже обожал грейпфруты.

– Погодите, – вмешался Кортни. – Где он взял стрихнин? И не связано ли это с вашим загадочным туром по аптекам Челтнема, где вы скупили всю лошадиную мазь?

– Видите ли, сынок, – напустил на себя целомудренный вид сэр Генри, – мне пришло в голову, что будь у меня желание отравить кого-то в деревушке или городке вроде этого…

– Боже упаси! Держу пари, вашей жертве не поздоровится!

Г. М. утихомирил его пламенным взглядом, выдержал душераздирающую паузу и наконец продолжил:

– Будь у меня такое желание, я ни за что не стал бы покупать яд и расписываться в реестре, поскольку я не круглый болван. Да мне и не пришлось бы этого делать. Опыт подсказывает, что аптекари подобных городков – люди весьма дружелюбные, разговорчивые и вовсе не возражают, что знакомый ошивается в рецептурной комнате, пока они готовят то или иное лекарство. Никогда не забуду, как однажды, много лет назад, рассуждал в аптеке на философские темы, пока аптекарь бродил из комнаты в комнату и даже вышел поправить вывеску, а под рукой у меня тем временем стояла бутылочка с пятью унциями стрихнина. Обычно это самый заметный предмет на полке: прозрачная емкость с белым порошком и красной наклейкой. Она прямо-таки бросается в глаза. Тогда я подумал, что мог бы отсыпать щепотку-другую и аптекарь, глянув на ту бутылочку, не заметил бы разницы. А позже ни за что не вспомнил бы, у кого имелся доступ к яду.

– Знаете, сэр, – покачал головой Шарплесс, – уж простите, но вы и впрямь старый сукин сын, это как Бог свят!

– Я старый маэстро, – похлопал себя по груди Г. М., расправив плечи, – и не советую потенциальным преступникам забывать об этом! Но вернемся к делу. Я спросил себя, кто мог бы провернуть подобный фокус. Хьюберт Фейн – дружелюбный парень, и он прекрасно со всеми ладит. Мне стало любопытно, поощряют ли здешние аптекари праздношатание. Разумеется, понадобились рецепты, и еще нельзя было задавать относящиеся к делу вопросы, иначе всякий аптекарь закрылся бы, словно устрица. Поэтому я решил, что сперва соберу общую информацию, а выяснением нюансов займется полиция. Но хватит сбивать меня с мысли! Я собирался рассказать про Хьюберта Фейна.

Думаю, в его первоначальный план входило банальное отравление стрихнином. Но затем, во-первых, он встретил старого знакомого – Ричарда Рича, – а во-вторых, миссис Фейн пристала к нему с вопросами насчет убийства Полли Аллен, тем самым поставив Хьюберта в крайне неловкое положение. Отвечая на вопрос, действительно ли Артур убил девушку, он не мог сказать: «Нет, это я ее убил», но не мог и отрицать факт убийства, поскольку Вики непременно продолжила бы собственное расследование – и трудно сказать, до чего докопалась бы.

Чтобы она замолчала, Хьюберт подтвердил ее предположение, добавил к нему вымышленных подробностей и притворился тем, кем его считала Вики, – то есть безобидным шантажистом, – не выходя из роли милейшего джентльмена.

Г. М. указал раскуренной сигарой на Вики и поднял брови.

– Готов поспорить, мэм, сперва вы услышали что-то вроде «Почему бы вам не поговорить с Артуром?» – причем это было сказано самым робким и примирительным тоном.

Вики кивнула.

– Да, вы правы. Но я просто не могла обсуждать такое с Артуром! – воскликнула она. – Даже заикнуться об этом не могла. По крайней мере, в тот момент. Мне требовалось время на раздумья.

– Вот именно, – подтвердил Г. М., – и Хьюберт прекрасно об этом знал. К тому времени, как вы набрались бы мужества, было бы уже слишком поздно, поскольку этот находчивый малый, помнивший сержанта Каффа и Гамильтона Клика, когда почти все, к несчастью, забыли эти имена, уже спланировал убийство Артура. Вплоть до мельчайших подробностей.

Хьюберт пригласил Рича сюда, в этот дом. Он знал, что так или иначе речь непременно зайдет о гипнозе, а если нет, соответствующую тему мог поднять сам Хьюберт. Но в этом не было нужды, поскольку настойчивость Фрэнка Шарплесса, нашего юного спорщика, сыграла ему на руку. Затем Рич…

Г. М. умолк, шмыгнул носом и поерзал.

– …Почуял еще один плотный ужин, – без церемоний подсказал Рич. – Продолжайте. Не стесняйтесь. Говорите как есть.

– Рич предложил показать салонный фокус. Не забывайте, что именно Хьюберт настоял, чтобы на следующий вечер все снова собрались за ужином. И его план был уже готов.

Важно помнить, и об этом говорил сам Рич, что «эксперимент» всегда проходит одинаково и его время рассчитано до секунды. Верно, сынок?

– Да, – кивнул Рич. – Любой эстрадный артист скажет то же самое. Номер оттачивается до автоматизма. По возможности я всегда начинал его в девять вечера.

– Итак, леди и джентльмены, вы спросите, каким образом Хьюберт узнал об этом фокусе, но ваши предположения будут ничем не хуже моих. Нам остается лишь гадать. Но Хьюберт определенно видел номер Рича – пожалуй, не раз – и точно знал, что произойдет в тот или иной момент. Спланировать ход событий оказалось несложно. Если сказать букмекеру, да еще шотландскому еврею…

– Нету в Шотландии никаких евреев, – перебил его доктор Нисдейл. – Еврею там не прокормиться.

– Помолчите. Если сказать букмекеру, да еще шотландскому еврею, которому вы задолжали пять фунтов, чтобы тот в определенное время явился за деньгами к вашему дому, можете быть уверены, что он будет на месте минута в минуту. Это незыблемо, как земная твердь. Поэтому Дональд Макдональд позвонил в дверь во время паузы – или передышки – после того, как уснула миссис Фейн. И наш славный Хьюберт покинул сцену, – заключил Г. М.

За окнами сгущался вечерний сумрак. Источником света в гостиной служил не торшер, а яркая люстра. Все слушатели сэра Генри, подавшись вперед, жадно впитывали каждое его слово.

– А теперь, – продолжил Г. М., – позвольте задать вопрос. В какой момент во время «эксперимента» – единственно возможный момент! – все взгляды могли быть прикованы к миссис Фейн или Артуру Фейну и никто не отвлекся бы даже на взрыв бомбы?

Задумались? Что ж, отвечу. Когда Рич велел миссис Фейн взять револьвер, подойти к мужу и застрелить его. Я прав?

– Да, – признала Энн.

Остальные кивнули.

– Хьюберт Фейн вышел в коридор, а оттуда на крыльцо, где поговорил с букмекером, поглядывая на часы, а когда рассудил, что близится нужное время, отправил Дональда Макдональда прочь.

Он знал, что Дейзи топчется возле гостиной, сосредоточив все свое внимание на происходящем в этой комнате. И что же сделал Хьюберт? Как известно, он направился в столовую. А теперь напрягите память. Вы! – указал он на Кортни. – Напомните, чем занимался Хьюберт Фейн, когда мы с вами увидели его впервые.

– Стоял в столовой, – ответил по размышлении Кортни. – Возле серванта. И тайком пил бренди. В полной темноте.

– Вот именно, – кивнул Г. М. – Тайком, в темноте, поскольку имел такую привычку. И Дейзи, зная о ней, понимала, чего ожидать.

Вот только на сей раз Хьюберт Фейн поступил иначе. В воскресенье я обнаружил в столовой одну особенность. Заметил ее после неприятнейшего происшествия, когда поскользнулся на коврике и получил серьезную травму, из-за которой, быть может, останусь хромоногим до конца своих дней. Эти коврики разбросаны по полу, будто острова – так, чтобы человек мог быстро дойти от серванта до кухонной двери, ни разу не ступив на паркет и, следовательно, не издав ни звука.

И еще один момент. Кто-нибудь заметил, что кухонная дверь совершенно не скрипит и не издает иного шума?

– Да, – вспомнил Кортни, – я тоже обратил на это внимание.

– Итак, Хьюберт вошел в столовую, неплотно закрыв за собой дверь, протопал по полу и звякнул бутылкой, после чего бесшумно, будто призрак, ускользнул на кухню, а оттуда – наружу, через заднюю дверь.

Он знал, что никого не встретит, поскольку – и нам это известно – миссис Проппер всегда ложится спать в девять часов. Таково ее извечное правило. Далее… За кухонной дверью Хьюберт оставил… Что? Сами скажите. Вы пользовались этим предметом совсем недавно, в воскресенье вечером, для той же цели, что и Хьюберт.

– Он оставил там короткую лестницу, – нарушил глубокую тишину Кортни.

– Вот именно. Короткую лестницу. Видите ли, тупицы, весь этот треп и болтовня насчет четырехфутовой клумбы, где не осталось ни следа, ни нетронутого слоя пыли на отливе за окном, – все это ни черта не значит. Стоит ли волноваться о следах на земле и слое пыли, если вам только и надо, что расположить лестницу на бетонной дорожке, не задев клумбы, а верхний ее конец поставить на оконную раму, не касаясь отлива?

Как понимаете, все ваши версии основывались на убеждении, что некто должен был пролезть в окно и оказаться в комнате. Но разумеется, в гостиную никто не проникал. В этом не было необходимости.

Снова тишина.

– Но подумайте, сколько на это ушло времени! – возразил Шарплесс, и Г. М. ответил с чертовски недоброй усмешкой:

– Так и знал, что кто-нибудь скажет нечто подобное. Поэтому захватил секундомер. – Он продемонстрировал означенный предмет. – Ступайте в столовую, сынок. Как услышите крик «Пошел!», сделайте то же, что сделал Хьюберт. Лестницу найдете снаружи. Приставьте ее к окну, поднимитесь и просуньте голову в комнату.

Он передал секундомер Филу Кортни. Шарплесс вышел из гостиной.

– Готов! – донеслось из-за стены.

– Засекайте, – велел Г. М.

– Пошел! – крикнул Кортни, нажал на кнопку, и неумолимая стрелка побежала по кругу. Чуть позже над подоконником незашторенного окна появился отчетливо видимый в сумерках край лестницы. Увидев голову Шарплесса, Кортни остановил секундомер и с удивлением заметил: – Должно быть, он неисправен! Показывает всего лишь тринадцать секунд…

– Нет, сынок. Все верно. Теперь попрошу очистить центр комнаты и поставить столик туда, где он стоял в момент убийства.

Все расступились, а Энн и Кортни принесли телефонный столик. Г. М. с самым серьезным видом выложил на столешницу резиновый кинжал.

– А теперь – внимание.

С этими словами он достал из внутреннего кармана белый предмет, вызвавший у всех неподдельное изумление. В сложенном виде он представлял собой прямоугольник из тонких и легких деревянных реек, оканчивающийся двумя рукоятками.

– Но что это такое? – спросила Энн.

– Раскладные щипцы-хваталки, – объяснил Г. М. – Вы наверняка видели нечто подобное. В магазинах «Вулворт» продавались такие же, только игрушечные. Наверное, и сейчас продаются.

Он надавил на рукоятки, и плоский деревянный прямоугольник начал удлиняться. Наконец он превратился в серию соединенных друг с другом деревянных ромбов.

Чем ближе Г. М. сводил рукоятки, тем сильнее вытягивались ромбы, и приспособление удлинялось – на фут, два, шесть, восемь, – наподобие негнущейся змеи. Г. М. развел рукоятки в стороны, и ромбы вновь сложились в компактный прямоугольник.

– Впервые об этой штуковине я подумал в четверг, – продолжил Г. М., – когда мы говорили о фокусе с безболезненным уколом булавкой. Такими щипцами пользуются фокусники – и, разумеется, мошенники-медиумы. Ведь с ними ты, находясь на одном месте, в полутьме можешь влиять на пространство всей комнаты. К примеру, передвинуть предметы. Сделать так, чтобы из сумрака появилась рука, испускающая призрачный свет, ну и так далее.

В воскресенье я в присутствии Мастерса нарочно упомянул такие щипцы, говоря о братьях-медиумах Дэвенпорт, отпетых мошенниках, чтобы проверить, сообразит ли наш инспектор, что к чему. Нет, не сообразил!

А затем – ох, пропади оно все пропадом! – эти щипцы начали меня преследовать. Покоя мне не давали. Для начала ромбовидные шпалеры у вас в розарии. Хьюберт стоял среди них, когда беседовал с нами. Затем, когда я звонил из кабинета Агню, прямо передо мной обнаружилась складная металлическая полочка, которую можно выдвигать и задвигать по тому же самому принципу. Нет, это и впрямь какая-то бесовщина. Короче, Хьюберт соорудил подобные щипцы, а на конце у них – вот здесь, видите? – пружинная защелка, и с помощью нее можно захватить любой предмет подходящего размера.

Стоя за окном, Хьюберт подглядывал в щель между шторами. Когда миссис Фейн получила приказ застрелить мужа и все в комнате с предельным вниманием следили за этим спектаклем, из-за штор выскользнули щипцы, вытянулись на двенадцать футов, схватили кинжал и ускользнули обратно. Старый добрый Хьюберт заменил резиновый кинжал настоящим – ведь второй едва ли тяжелее первого, – и сделал это так, чтобы пружинная защелка раскрылась от прикосновения к столешнице.

Когда Рич крикнул: «Раз, два, три – огонь!» – и никто в этой комнате не заметил бы даже стада слонов, щипцы снова появились из-за штор. Одно касание – и кинжал лег на стол. Любой шум, что мог при этом прозвучать, приглушила прорезиненная рукоятка, да и вы, увлеченные зрелищем, пропустили бы этот звук мимо ушей. Вот, собственно, и все. Мы с Мастерсом выяснили, что на подмену кинжала ушло примерно десять секунд.

Г. М. развернулся к Шарплессу:

– А теперь слезайте оттуда, сынок. Отнесите лестницу в сарай и бегите сюда. А вы, – взглянул он на Кортни, – засекайте время.

В наступившей тишине равномерно затикал секундомер. Когда Шарплесс открыл дверь гостиной, Кортни нажал на кнопку, и стрелочка остановилась.

– Уже дольше. Семнадцать секунд.

– Тринадцать, плюс десять, плюс семнадцать, – задумчиво произнес Г. М. – Сорок секунд. Меньше минуты. Сделаем поправку на возраст Хьюберта. Пусть будет одна минута. Разве это, по-вашему, долго? Теперь понимаете, почему Дейзи готова была поклясться, что Хьюберт заглянул в столовую глотнуть бренди? Как помните, сюда он вошел в тот самый момент, когда сидевший в кресле Артур получил нож в сердце. – Сэр Генри нахмурил брови, сложил щипцы и спрятал их в нагрудный карман. – Вот и вся печальная история, дети мои. При себе у Хьюберта имелись щипцы и резиновый кинжал. Оставалось лишь спрятать его с глаз долой. То есть сунуть за диванные подушки. Ну а щипцы… Быть может, Хьюберту хватило дикой, безумной, предельной наглости развернуть их в половину длины, закрепить гвоздиками и оставить на самом виду в качестве шпалеры? Этого не знаю. Но есть у меня смутное ощущение, что это в его духе. Вернее сказать, соответствует его чувству юмора.

Все опять расселись по местам.

– Это лишь часть истории, – подсказала Энн, – но не вся история целиком. Что было дальше?

– А дальше, – откинулся на спинку кресла Г. М., – сущие пустяки. Для нас, но не для Хьюберта. В тот самый вечер, когда его затея увенчалась успехом, он пережил серьезнейшее потрясение. Ведь атмосфера в этом доме вызвала у Рича живейшее любопытство. Ему захотелось узнать, что на душе у хозяйки, и наверху, пока та была под гипнозом, он начал задавать вопросы. И миссис Фейн – в присутствии Рича и еще одного свидетеля – рассказала об убийстве Полли Аллен.

– Но как об этом узнал Хьюберт? – осведомился Кортни.

– Подслушал наш с вами разговор, вот как! – отрезал Г. М. – Вспомните, сынок, где вы впервые выложили мне все, о чем узнали, находясь на том балконе?

Кортни погрузился в размышления.

– Мы стояли снаружи, у самого крыльца, – наконец ответил он. – И было темно.

– Верно. А кто занимает вторую спальню со стороны фасада – напротив спальни миссис Фейн, тоже с балконом и окнами, выходящими на переднюю лужайку?

– Хьюберт, – тут же ответила Энн.

– Мы… мы переселили его после пятнадцатого июля, – произнесла Вики сквозь стиснутые зубы.

– А мы с Филом, – добавила Энн, – видели в окне его силуэт. Вечером того дня, когда ты слегла.

– Вот именно, – согласился Г. М. – Тем вечером мне мерещилась нависшая над головой призрачная тень, но я не придал этому значения. Хьюберт высунул из окна свой длинный нос, чтобы подышать воздухом, и услышал, как Кортни рассказывает о Полли Аллен.

Короче, наш милый джентльмен струхнул, и это еще очень мягко сказано. Предполагалось, что фараоны ни слова о Полли не услышат. Но все-таки услышали, и миссис Фейн, оказавшись под давлением, наверняка выложит все как на духу. Зачем ей хранить этот секрет? Артур, которого она считала убийцей, теперь мертв. Полиция начнет разнюхивать, свяжет Хьюберта с убийством и выяснит, что он вовсе не шантажист без гроша в кармане… Что ж, теперь ему требовалось сделать так, чтобы Вики замолчала и не смогла рассказать полиции все, что знает о Полли Аллен. В тот момент – помните? – мы даже не подозревали, что Хьюберт как-то связан с этим преступлением.

На блестящую мысль его – будь он проклят – натолкнул не кто иной, как я. У меня имеется пунктик насчет чистоты, и в разговоре с Кортни я поднял шум: дескать, как это Рич уколол руку девушки нестерильной булавкой. И тут Хьюберт призадумался: что, если бедняжка Вики случайно умрет от столбняка?

Он отправился в библиотеку и нашел в энциклопедии статью об этой болезни, где выяснил, что признаки столбняка точь-в-точь похожи на симптоматику отравления стрихнином. Да-да, сами можете пойти и почитать. Так что Хьюберт в конце концов нашел применение стрихнину.

Г. М. умолк и тщетно затянулся потухшей сигарой.

– Он не сомневался, что на следующий день, в четверг, после всего пережитого миссис Фейн будет чувствовать себя скверно. А когда ей нездоровилось, она не ела ничего, кроме грейпфрутов. Хьюберту оставалось лишь держать под рукой некоторое количество яда и ждать удобного случая.

– О каком случае вы говорите, сэр? – вклинился Шарплесс. – Я сам отнес ей этот чертов грейпфрут и могу поклясться…

– О нет, не можете, сынок. Вы несли поднос. Позвольте спросить, что на нем было?

– Грейпфрут на стеклянном блюде и ложечка.

– Хорошо. Что еще?

– Ничего, кроме сахарницы.

– Вот именно. Когда вы шли по коридору, там оказался Хьюберт. Он преградил вам путь, верно?

– Лишь на долю секунды. Я не остановился. Я…

– Ну ладно, ладно. И что он сказал? Он спросил: «Не грейпфрут ли это?» Верно? И что еще он сделал? Указал на него пальцем?

– Да, но грейпфрута он не коснулся.

– В этом не было необходимости. Когда вы машинально посмотрели на его указательный палец, с помощью другой руки Хьюберт реализовал свой замысел. То есть подсыпал стрихнин в сахарницу, где находился белейший сахар.

Видите ли, миссис Проппер подсластила грейпфрут, но чисто символически, а миссис Фейн любит сладкое. Так что она отравила грейпфрут собственной рукой, причем не поскупилась и тем самым спасла себе жизнь. Вот и все. А позже у Хьюберта имелась масса возможностей вымыть сахарницу, поскольку он желанный гость на кухне.

Он даже не потрудился как следует замести следы, поскольку не ожидал, что мы подумаем о стрихнине, и подбросил на туалетный столик ржавую булавку. Вот почему он так оторопел, узнав, что у миссис Фейн не столбняк, а отравление стрихнином.

В каком-то смысле Хьюберта можно назвать болваном, ведь его жертва осталась жива, а сам он попал под подозрение.

Не стану напоминать, в каком состоянии он находился в четверг вечером, когда вы видели, как он маячит за окном, стуча кулаком в ладонь, словно безумец. Ему требовалась какая-то разрядка. Также не стану смущать вас рассказом о том, что он сделал следующим вечером, то есть набросился в переулке на некую особу: ведь именно этого он желал так давно и так сильно, что под влиянием страстей убил человека.

Сидевший на подлокотнике кресла Кортни опустил глаза на Энн. Та равнодушно разглядывала сцепленные руки.

– Значит, это был Хьюберт? – спросила она.

– Хьюберт, моя милая, – подтвердил Г. М., – но, думаю, вы и так это знаете. Его, достойного джентльмена и милейшего старика, спугнул Кортни, иначе все могло бы закончиться куда хуже. – Г. М. хмыкнул. – Итак, мы подходим к последнему акту этой пьесы. В воскресенье Мастерс явился ко мне со стопкой отчетов. К тому времени я уже не сомневался, что за этими преступлениями стоит Хьюберт. Оставалось найти мотив.

Если помните, перед нашей встречей с миссис Фейн Хьюберт просил не утомлять ее большим количеством вопросов. Я пообещал не делать этого. Но, – Г. М. взглянул на Вики, – вопросы мы все же задали. И вы изложили нам всю историю Артура, Хьюберта и Полли Аллен. Наконец-то дело обрело завершенный вид.

Но ситуация выглядела весьма тревожно, черт возьми! Ведь впервые после отравления вы, в сущности, остались в этом доме наедине с убийцей, а медсестре, что ночевала у вас в комнате, дали выходной.

Вики поежилась, а Кортни вспомнил выражение лица Г. М., когда тот вышел к лавочке под фруктовыми деревьями после разговора с хозяйкой дома.

– Мы с Мастерсом как чуяли, что этот паршивец не угомонится. – Изогнув шею, сэр Генри окинул взглядом всех присутствующих. – Поэтому уговорили миссис Фейн попросить Энн Браунинг, чтобы та заночевала у нее. Если наша девица не останется в одиночестве, решили мы, Хьюберту хватит ума не покушаться на убийство.

И еще мы возликовали, когда при поверхностном и неофициальном обыске в комнате Хьюберта обнаружился тайничок с запасом стрихнина, готовый спиртовой раствор и шприц для подкожных инъекций. Стрихнин мы заменили безобидным горьким порошком, после чего отправились восвояси.

Но пока следствие не закончилось, нельзя было, чтобы Хьюберт догадался, что он у нас под колпаком. Иначе он мог бы заявить, что стрихнин ему подбросили. Поэтому мы велели миссис Фейн не распространяться о нашем разговоре – на тот случай, если Хьюберт начнет ее расспрашивать…

– Что он и сделал, – негромко подтвердила Вики.

– Но тем же вечером у нас появилась железная улика: Агню сообщил, что глостерский торговец скобяным товаром готов опознать Хьюберта как человека, купившего кинжал. А сам Хьюберт напоследок выкинул очередной фортель.

При всем тщеславии ему хватило ума понять, что его могут, вполне могут взять на карандаш. Поэтому он выдумал призрачного грабителя: постучал по водосточной трубе под окнами миссис Проппер, а затем открыл окно, создав видимость проникновения в дом, после чего пошумел на первом этаже, чтобы привлечь внимание Энн Браунинг и выманить ее из спальни. Если бы она не купилась… честно говоря, при мысли об этом у меня мурашки по коже бегут. Но все прошло по плану. Хьюберт прокрался в спальню, сделал укол спящей женщине и улизнул прежде, чем Энн вернулась на свой пост.

Теперь, обезопасив себя, он испортил звонок, чтобы в дом не попали посторонние, а дальше… Думаю, вы уже догадались. Дальше он отправился в эту гостиную, выключил свет и уселся на диван. Взял увесистую каменную вазу, на чьей поверхности не остается отпечатков, на вытянутых руках поднял ее над головой, а затем разжал пальцы, тем самым совершив последнюю и глупейшую ошибку в жизни…

– Минутку, сэр Генри, – перебил его доктор Рич. – Одного не могу понять. Все это время вы говорили о нем в прошедшем времени, а теперь упомянули последнюю ошибку в жизни. Почему?

– Ах, сынок! – оглянулся Г. М. – Вам что, не сказали? Вы не знаете?

– О чем вы?

– В понедельник рано утром Хьюберт скончался от черепно-мозговой травмы.

– Неужто? – присвистнул Рич.

– Обычный человек оправился бы после такого удара, но разве вы, как врач, не обратили внимания на голову Хьюберта? Не заметили впадин на висках и других особенностей остеогенеза? Этот парень был из тех, у кого череп не крепче яичной скорлупы. Удар, от которого мы с вами просто потеряли бы сознание, для него мог быть смертельным. Но Хьюберт этого не знал. Чтобы доказать, что его вырубил вымышленный преступник, Хьюберт, не понимая, чем ему это грозит, поднял каменную глыбу высоко над головой и лишил себя жизни. К счастью, для всех присутствующих это наилучший вариант из возможных.

– Вы имеете в виду, – глухо произнес Шарплесс, глядя себе под ноги, – публичный скандал?

– Да. Скандал. Предполагаю, вы с миссис Фейн все еще намерены пожениться?

– Еще как намерены! – возопил Шарплесс и взялся за руку просиявшей Вики. – Скажи, ведь намерены?

– Что ж, сынок, окажись Хьюберт Фейн в суде, он непременно сделал бы так, чтобы последующий скандал вызвал немалый интерес у газетчиков, а также Военного министерства и вашего отца. Теперь же…

– Теперь же?

– Теперь же обнародована информация, что Артура Фейна убил его покойный дядя, которого многие считали слегка помешанным. Что недалеко от истины. Поэтому не торопите события, и все должно быть хорошо.

Опустив уголки рта, Г. М. швырнул сигару в камин с таким лицом, будто весь мир сговорился против него и этот сговор причиняет ему невероятную боль.

– Черт возьми, вечно одна и та же проблема! – посетовал он. – Гляньте на меня. Предполагалось, что я буду надиктовывать важнейший социально-политический документ эпохи! Но закончил ли я эту книгу? Нет! А закончу ли?

– Да, – ответил Кортни.

– Нет! – жарко возразил Г. М. – И почему? Я скажу вам почему! Потому что всю неделю, всю эту долгую неделю, парень, который должен записывать мою диктовку, только и делает, что вьется вокруг девицы, сидящей в этом кресле! Эти двое неразлучны как в буквальном, так и в переносном смысле слова, поскольку…

И снова Фил Кортни ощутил, что находится в гармонии со всем миром. Он наклонился, обнял Энн за плечи, и, покраснев, она прильнула к нему.

– Это беспардонная ложь! – произнесла Энн.

– Неужели?

– Да. Но завтра вечером он свободен – при условии, что мне тоже позволят прийти и послушать ваши мемуары.

– Что ж, – усмехнулся Шарплесс, – удачи тебе, старина. И вам, Энн, тоже.

– Да побольше, – добавила Вики.

– Разрешите присоединиться к поздравлениям, – сказал доктор Рич. – Такое чувство, что мир куда лучше, чем виделся мне пару недель назад. Несмотря на Хьюберта Фейна и все его злодеяния. Надеюсь, не пройдет и нескольких месяцев, как с помощью сэра Генри…

– Спасибо, – поблагодарил Кортни.

– Огромное спасибо, – подхватила Энн.

– Тьфу ты пропасть! – решительно и мрачно подытожил доктор Нисдейл.

Тихим сентябрьским вечером следующего дня, случись вам оказаться в славном городе Челтнеме, вы могли бы увидеть троих людей, что шествовали в ряд по Фицгерберт-авеню, наслаждаясь вечерней прохладой.

Слева шла светловолосая девушка, рядом с ней – молодой человек, деловито вносивший в блокнот скорописные заметки, а справа, у проезжей части, шагал величественный мужчина во фланелевых брюках и небрежного плетения соломенной шляпе с высокой тульей. Под вязами эхом разносился его раскатистый голос:

– Припоминаю, как за день до своего пятнадцатилетия, по случаю оказавшись в зале церкви Святого Юста, я забрался на служебную платформу над алтарем – в то самое время, когда его преподобие доктор Септимус Вустер собрал там мальчишек, намереваясь прочесть им лекцию о Палестине.

Также припоминаю, что над амвоном, прямо перед залом, находились две неприметные дверцы – вроде тех, что бывают на кухонных шкафчиках. Когда доктор Вустер завел речь о Палестине, что-то – не могу сказать, что именно, – побудило меня распахнуть эти дверцы, высунуть голову, прокричать: «Ку-ку! Ку-ку!» – и тут же снова захлопнуть дверцы.

Это напомнило мне о том случае, когда я сумел устроить так, чтобы моего дядю Джорджа Байрона Мерривейла забрали в местный околоток за браконьерство. Теперь поведаю читателям, каким образом я этого добился…

Процессия удалялась, голос звучал все тише, и вскоре на город Челтнем спустился предсонный покой.

Сноски

1

«До дна очами пей меня…» – старинная песня на стихи Бена Джонсона. Перевод В. Лунина.

2

Перевод В. Лунина.

3

См. роман «Загадка Красной Вдовы», 1935.

4

См. роман «Смерть в пяти коробках», 1938.

5

Сэр Генри ссылается на песенку «Козел Пэдди Макгинти» (англ. «Paddy McGinty’s Goat», 1917).

6

Джеймс Элрой Флеккер «Вечер в ноябре».

7

Букв. сардоническая улыбка (лат.).

8

Сержант Кафф – персонаж романа Уилки Коллинза «Лунный камень» (1868).

9

Гамильтон Клик – персонаж романов Томаса Хэнши.

10

Джон Данн (1845–1949) – ирландский авиационный инженер, философ и писатель, автор книги «Эксперимент со временем» (1927).

11

«Одержимый, или Сделка с призраком. Рождественская фантазия» (1848) – повесть Ч. Диккенса.

12

Имеется в виду Филип Дормер (1694–1773), 4-й граф Честерфилд Стэнхоуп, в чьих «Письмах к сыну» содержатся рекомендации по соблюдению правил приличия.

Content

Джон Карр
Видеть – значит верить

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Сноски