Геннадий Сорокин

Убийство в садовом домике

© Сорокин Г. Г., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая

1

– Как дела? – спросил знакомый голос в трубке. – Все нормально? Тогда записывай! Звонила некая гражданка Фурман. Знакомая фамилия? Писатель был такой, Фурман… Или Фурманов?.. Не важно! Он про Чапаева книгу написал. Писатель давно умер, а гражданка Фурман Лидия Ильинична жива. Сегодня утром она пришла в свой садовый домик и обнаружила в нем мужа с пробитой головой. Суть уловил? У вас убийство. Сообщения по телетайпу от нас не дожидайся, считай, что информация подтвердилась. Немедленно высылай на место происшествия следственно-оперативную группу, и ждите остальных. На убийство все начальство съедется… Как вы найдете садовый домик?.. Логичный вопрос. Гражданка Фурман покажет, где ее убиенный муж лежит… Что, что?.. Откуда у нас информация об убийстве? Фурман сообщила. Она позвонила по «02» по телефону-автомату от гастронома «Рассвет»… Почему оттуда?.. Честно признайся, ты вчера горячительными напитками не злоупотреблял?.. Нет?.. А почему тогда сегодня дурацкие вопросы задаешь? Откуда гражданка Фурман должна была звонить, если ни в одном садоводческом товариществе телефона нет? Даже у сторожей в правлении нет… Записывай адрес, данные заявительницы и номер сообщения…

Дежурный по Кировскому РОВД положил трубку прямой связи с городским управлением, сделал пометку в рабочем журнале: «11 час. 50 мин. 22 апреля 1978 года. Убийство. Фурман».

Позевывая, в дежурную часть вошел водитель дежурного автомобиля, худощавый усатый мужчина лет сорока пяти. В силу возраста в райотделе к нему обращались не по имени, а по отчеству.

– Петрович! – не отрываясь от записей в журнале, сказал дежурный. – Собирайся, на убийство поедешь.

– Куда? – не проявляя ни малейшей заинтересованности, спросил водитель.

– В садоводческое товарищество «Огонек». Там некоего Фурмана топором по голове огрели.

– Фурмана? – все так же безразлично переспросил водитель. – Какого Фурмана? Друга Чапаева? Долго же он от белогвардейцев скрывался!..

Водитель, словно споткнувшись, замолчал на полуслове – до него дошло, куда придется ехать.

– Мать его! – взорвался от негодования Петрович. – Не могли этого Фурмана где-нибудь в городе завалить? Как я вглубь садов проеду? У меня же не танк Т-34, а обычный УАЗ, потрепанный, как после битвы на Курской дуге. У меня передний мост барахлит, еле переключается!

– Чего ты разошелся? – попытался остудить коллегу дежурный. – Там часть дороги гравием отсыпана…

– Каким гравием! – перебил дежурного Петрович. – Там гравийки – с гулькин нос! Сто метров от трассы отсыпку сделали, и все, привет! Дальше грунтовая дорога начинается. По ней сейчас только на вездеходе «Урал» можно проехать или на тракторе.

Дежурный не стал ввязываться в бессмысленную дискуссию о состоянии дорог в массиве садово-огороднических товариществ, поднял трубку прямой связи с начальником РОВД Симоновым, сообщил о происшествии. Выслушав указания Симонова, он нажал кнопку вызова следственно-оперативной группы. Звонок, наподобие школьного, пронзительно прозвучал в коридорах районного отдела милиции. Свободные от дежурства сотрудники вздрогнули от неожиданности и продолжили заниматься своими делами. К звуковому оповещению в РОВД еще не успели привыкнуть – звонки на этажах установили совсем недавно, не больше месяца назад.

Первым в дежурную часть спустился инспектор уголовного розыска Иван Абрамов, здоровенный молодой мужчина, бывший спортсмен. В райотделе за глаза его звали Дуболомом. За ним следом пришел эксперт-криминалист с дежурным чемоданчиком. Последней соизволила явиться следователь Татьяна Арефьева, манерная дама тридцати пяти лет. Узнав, что выезжать придется на убийство, она встала в позу.

– Никуда я не поеду! – заявила Арефьева. – Убийство – не моя подследственность. Пусть следователь прокуратуры на труп выезжает. Почитай закон, узнаешь, кто должен на убийство выезжать, а кто – нет.

– Арефьева! – повысил голос дежурный. – Ты мне здесь комедию не ломай! Если считаешь, что начальник РОВД законов не знает, то пойди к нему и скажи об этом, а я посмотрю, что от тебя потом останется. Шеф сегодня не в духе, так что с порога выдаст тебе по первое число… Пойдешь к нему или нет? Если нет, то садись и слушай. Вчера супруги Фурман договорились, что в субботу поедут на садовый участок, начнут прибирать там после зимы. Вечером супруги разругались. Муж психанул и уехал ночевать в загородный дом один. Утром жена поехала мириться и обнаружила его в садовом домике мертвым, с пробитой топором головой. Жена оказалась крепкой женщиной, в панику не впала, действовала разумно. Она нашла замок от входной двери, закрыла садовый домик и пошла в город к ближайшему телефону-автомату.

Абрамов посмотрел на карту района, висевшую на стене рядом с дежурным. От массива садовых товариществ до трамвайной линии, за которой начинались пятиэтажные кирпичные жилые дома, идти было километра два с половиной, не меньше.

– После звонка дежурный по городскому УВД направил находившийся поблизости к месту происшествия экипаж ГАИ. Сотрудники Госавтоинспекции подобрали заявительницу, подтвердили ее сообщение и доставили гражданку Фурман к городской прокуратуре. Даю вам три минуты на сборы, и в путь! Вначале в прокуратуру, заберете следователя и заявительницу, потом в сады, на место происшествия!

Водитель скептически посмотрел на модные демисезонные сапожки Арефьевой и сказал:

– Таня! Ты бы обувь поменяла. В садах сейчас грязь непролазная. Всю ночь дождь шел!

– Вот еще! – фыркнула следователь. – Я из машины выходить не собираюсь. Если кого-то надо будет допросить, то ко мне приведете.

Абрамов забрал в кабинете дежурную папку с бланками допросов, вышел во двор, посмотрел на небо. Тяжелые дождевые тучи медленно плыли над крышами близлежащих домов. Было сыро. По всему двору райотдела сверкали лужи. Клумба, недавно освободившаяся от снега, была настолько пропитана водой, что из земли можно было лепить фигурки, как из глины или из снега.

Узнав об убийстве, начальник РОВД принял решение усилить следственно-оперативную группу сотрудниками уголовного розыска. По его указанию в садоводческое товарищество выехали начальник ОУР Сергей Агафонов и инспектор Альберт Кейль, самый опытный сыщик в отделе. Спустившись в дежурную часть, Агафонов уточнил обстоятельства происшествия, посмотрел на доску объявлений и увидел плакат «Встретим 108-ю годовщину со дня рождения В. И. Ленина ударным трудом и перевыполнением плана!» Плакат был предназначен для агитационной работы на предприятиях, так как на нем были изображены рабочий с огромным молотом и женщина в косынке и с гаечным ключом в левой руке. Для милиции такой плакат не подходил, но других Агитпроп к праздничной дате не выпустил, вот и пришлось замполиту отдела довольствоваться тем, что есть. Вернее, тем, что дали в политуправлении областного УВД.

– Раскроешь преступление, тебе замполит премию выпишет, – сказал дежурный. – Прикинь: день рождения Ленина, раскрытое убийство – это же праздник души! Будет о чем рапортовать начальству.

– Я и без праздников убийства раскрываю, – тоном, не скрывающим неприязнь ко всякой показухе, ответил Агафонов и поехал на происшествие.

В дежурном автомобиле УАЗ, за форму кузова прозванном «буханкой», Агафонов по праву старшего сел на переднее кресло, рядом с водителем. Здоровяк Абрамов с трудом разместился в самом конце салона, у задних дверей. Арефьевой досталось место рядом с ним. Всю дорогу Иван вынужден был вдыхать запах ее духов «Красная Москва».

«Лучше бы от нее перегаром несло, – подумал Иван. – Советской женщине духи ни к чему. От нее должен исходить природный чистый запах, а не смесь какой-то химии с цветами».

В мичуринском садоводческом товариществе «Огонек» никаких садов не было, так же как их не было нигде в Сибири. Климат не тот! Единственным плодовым деревом были яблони-ранетки, которые давали урожай яблочек – мелких и кислых, по вкусовым качествам не годившихся ни в компот, ни на варенье. Яблони-ранетки садоводы высаживали в декоративных целях, чтобы радовали глаз красивыми цветочками по весне. Плоды с ранеток не собирали, и они, опав осенью, оставались на земле до начала полевых работ, когда их вкапывали в почву в качестве удобрения. Вторым условно плодовым деревом в садоводческих товариществах была черемуха. Ее сажали в единственном экземпляре рядом с домом: считалось, что запах черемухи отгоняет комаров. Некоторые садоводы перекручивали ягоды черемухи вместе с косточками на варенье. Спелые ягоды черемухи заменяли садоводам аптечные лекарства от расстройства пищеварения. При полевых работах помыть руки не всегда удавалось, так что в случае диареи черемуха была незаменимым средством. Больше плодовых деревьев в сибирских «садах» не было. Название «мичуринский сад» пришло в Сибирь из Центральной и Южной России, где плодоносили вишни, яблони и груши. В Сибири словосочетание «мичуринские сады» стало синонимом огородов, разбитых на трех или шести сотках вокруг больших и малых городов. Добраться до своего участка было еще тем приключением! Каждую весну, навьючив на себя поклажу, садоводы выдвигались к заветному клочку земли. В переполненном общественном транспорте они добирались до ближайшей остановки и дальше пешком по пыльным грунтовым дорогам или по непролазной грязи несколько километров брели на участок. От садоводческого товарищества «Огонек» до трамвайной линии грунтовая дорога шла через пустырь. В дождливое время года движение автотранспорта по ней прекращалось. По размытой дороге могли передвигаться только люди или военные грузовики из расположенной неподалеку учебной части войск ПВО. Абрамов, рассматривая карту района, представил, как некая женщина прошла три километра по непролазной грязи в сады, а потом еще столько же – обратно, к ближайшему телефону.

«Дежурный метко сказал: „Крепкая женщина!“ – подумал Абрамов. – Моя супруга шесть с лишним километров не осилила бы. Располнела, разленилась. Посреди дороги бы упала и стала бы звать на помощь. А эта Фурман сама весь путь прошла и до милиции дозвонилась. Интересно, как она выглядит?»

Лидия Ильинична Фурман оказалась полноватой женщиной средних лет, невысокого роста, без косметики на лице. Вела она себя замкнуто. На расспросы следователя отвечала с небольшой задержкой, но не потому, что обдумывала ответ, а потому, что первоначальный шок у нее стал проходить и она начинала приближаться к неконтролируемому состоянию, которое могло вылиться либо в истерику, либо в полный ступор, из которого без помощи врача не выйти.

В салоне УАЗа было тесно. Арефьева, сама не желая того, прижалась бедром к ноге Абрамова. Иван, чтобы выйти из неловкого положения, закрыл глаза и притворился спящим. Арефьеву он презирал и считал падшей женщиной, которой не место в милиции. Следователь была сама виновата, что потеряла в глазах коллеги всякое уважение.

Прошлым летом было душно, даже ночь не приносила облегчения. Абрамов и Арефьева дежурили в одной следственно-оперативной группе. Ночью следователь позвала Ивана попить чай. Обстановка в районе была спокойной, выездов до утра не предвиделось, и Абрамов согласился. Арефьева, немного отпив из чашки, расстегнула пуговички на форменной рубашке так, что стал виден краешек бюстгальтера. Иван с удивлением посмотрел на коллегу.

– Жарко, – томным голосом пояснила Арефьева и кончиком языка эротично провела по верхней губе. – Тебе не жарко, Ваня?

– Нет! – отрезал Абрамов и вышел прочь.

С тех пор он и Арефьева на дух не переносили друг друга, хотя на людях вели себя подчеркнуто корректно, язвительных выпадов не допускали. Абрамов после этого случая много раз задумывался: чем именно хотела заняться Арефьева глухой ночью? Кровати или раскладушки в ее кабинете не было. Спрашивается, тогда как? Иван до женитьбы опыта интимной жизни не имел, а женившись, сексуальную жизнь не разнообразил, считая отклонение от предписанных канонов развратом. Супруга его придерживалась такого же мнения, а Арефьева, видать, перепробовала все, что только можно. Куда только ее муж смотрит! Или он сам такой же?

– Ну все! – весело воскликнул Петрович. – Теперь держитесь, любезнейшие! Асфальт закончился. Попрем по бездорожью!

В подтверждение его слов автомобиль занесло на скользкой дороге. Арефьева завалилась на Ивана, чтобы не слететь с узкого сиденья, оперлась ладонью на его бедро. Ладонь у нее была теплой, а ногти – коротко подстриженными. С длинными ногтями на механической печатной машинке работать невозможно.

2

Массив мичуринских садов на окраине Кировского района был шириной три километра вдоль дороги, отделяющей начало садов от пустыря. В глубину он простирался на два-четыре километра, в зависимости от рельефа местности. Садовые участки были от трех до шести соток, как правило прямоугольной формы. На главную дорогу участки выходили узкой стороной, длиной от восьми до двенадцати метров. На этом пространстве, поближе к дороге, располагались садовые домики. Со стороны пустыря строения, стоящие вплотную друг к другу, создавали впечатление целого района города, отведенного под частный сектор. Постоянных жителей в этой «деревне» было немного: сторожа, проживавшие в правлении в зимнее время, да несколько чудиков, уединившихся от цивилизации в паре шагов от нее.

Необходимыми признаками государства являются занимаемая им территория и население, проживающее на ней. Если одного из признаков нет, то ни о каком государственном образовании не может быть и речи. Область в СССР или штат в США – это государство в миниатюре. У области нет своего независимого от центра правительства, зато есть территория и население. Исходя из численности населения формируется штат органа внутренних дел, обслуживающего данную территорию. Каким бы огромным ни был массив мичуринских садов в Кировском районе областного центра, штатного участкового инспектора милиции для него предусмотрено не было, так как постоянное население отсутствовало. Даже летом, когда в сады на выходные приезжали тысячи горожан, руководство городской и районной милиции не выделяло специального сотрудника, который бы занимался разбором происшествий и жалоб.

– Кто у нас обслуживает эту территорию? – спросил начальник ОУР.

– Раньше сады у Носика были, теперь, после перераспределения обязанностей, их или Анисимову отдали, или еще кому-то подсунули, – ответил всезнающий Петрович. – Зимой сюда только на лыжах можно пройти, а у нас участковые – еще те спортсмены! Их на лыжи под страхом смертной казни не поставишь. Отрастили животы – смотреть противно.

В тесноте салона Иван не мог пошевелиться и был вынужден смотреть в окно напротив. По пустырю растянувшейся от трамвайной линии колонной, словно караван африканских невольников, шли люди, навьюченные сумками, бидонами и рюкзаками за спиной.

– С трамвая идут, – сказала, ни к кому не обращаясь, Фурман. – Раз в полчаса трамвай приходит. Весной все на себе тащить приходится. Магазинов-то в садах нет. За любой мелочью надо в город выбираться.

По безразличному тону женщины Кейль понял, что она близка к осознанию произошедшей с ней беды и сейчас говорит первое, что пришло на ум, – так мозг человека в стрессовой ситуации пытается сохранить контроль над сознанием.

«Надо поддержать ее», – решил инспектор.

– Как у вас с электричеством? Перебоев нет? – спросил он.

– В наше товарищество свет провели всего два года назад. До этого керосиновой лампой по вечерам домик освещали. Еду вначале на керогазе готовили, потом газовую плитку купили. Одного баллона почти на месяц хватало, если муж в отпуске в саду не жил. Он каждое лето туда с сыном перебирался, а я только на выходные приезжала.

– Как с водой? – продолжил расспросы Кейль. – У моих знакомых воду по графику дают. Не успел полить – все засохнет.

– У нас воду тоже по графику дают, утром или вечером. Если не успеваем огород полить, то за водой приходится на ручей идти. У нас прямо за забором ручей протекает. Пить из него, конечно же, нельзя, а для поливки вода годится.

– Знаю я этот ручей! – не отрываясь от дороги, сказал Петрович. – Говорят, в конце пятидесятых годов после обильных снегопадов овраг, где течет ручей, размыло и на поверхность выступили трупы. Много трупов. Штабелями лежали. В этом овраге в сталинские времена врагов народа расстреливали.

Рассказ водителя был интригующим, но к действительности никакого отношения не имел. Согласно городским легендам, массовые захоронения обнаруживались во многих местах, что, конечно, было неправдой. Во времена сталинских репрессий врагов народа расстреливали тысячами, но не в оврагах на окраине города, а на стрелковом полигоне, тщательно охраняемом войсками НКВД. Трупы врагов сбрасывали в безымянные братские могилы, над которыми не устанавливали никаких опознавательных знаков. После войны полигон ликвидировали, и где сейчас находятся могилы, показать не смог бы никто. Все кустарником да полынью заросло.

Примерно через километр пути Петрович свернул на дорогу, уходящую вглубь садов, и через пять минут остановился на пригорке. Дальше размытая дорога спускалась в неглубокий лог, по дну которого тек ручей. Мостика для транспорта через ручей не было.

– Я вниз не поеду! – твердо сказал Петрович. – Если я спущусь, то назад меня всем колхозом вытягивать придется.

– Ладно, оставайся здесь! – усмехнулся Агафонов.

УАЗ остановился на перекрестке грунтовой автомобильной дороги и пересекающей ее пешеходной аллеи, отделяющей участки одного садоводческого общества от другого. Арефьева осталась в автомобиле, остальные пассажиры гуськом, стараясь не поскользнуться на размытой дороге, двинулись вниз по склону. Водитель из любопытства пошел с ними. Фурман шла первой, по пути рассказывая о соседях.

– Справа Масловы живут. Слева – Безуглов. Непутевый мужик. Выпить любит. За его забором – наш сад. За ним – участок Евдокимова.

– Сколько у вас соток? – спросил Кейль.

– Когда покупали, было три. Потом муж добавил немного от дороги. С нее все равно толку нет, машины не ходят. Потом еще часть пустыря у ручья огородил. Сколько сейчас земли, я точно не знаю, соток пять, наверное. Я мужу говорила: «Давай вызовем землемера и переоформим участок на новую площадь». Но он все откладывал и откладывал. Платим мы за три сотки, а если заново замерить, то больше получится.

На участке Масловых две женщины лет сорока в синих растянутых трико из синтетического волокна граблями убирали прошлогоднюю траву. От Кейля не ускользнуло, что обе женщины украдкой зоркими взглядами оценили делегацию, направляющуюся к соседям, но подходить к забору не стали, словно их это не касалось.

«В таком захолустье наша компания смотрится как отряд рыцарей-крестоносцев, заблудившийся во времени и пространстве. Дуболом, Петрович и эксперт в милицейской форме, а женщины демонстративно пожухлую траву в кучу сгребают. Странно это, очень странно! Фурман об убийстве никому не говорила, а они… Где природное женское любопытство? Где элементарная вежливость? Могли бы подойти к забору, поздороваться. Спросить, что случилось, не нужна ли какая помощь».

Садовый участок Фурманов был шириной около десяти метров. В верхней его части хозяева построили шлакозаливной домик три на четыре метра. На втором этаже была крытая шифером мансарда с окном, выходившим на дорогу. Как пояснила Фурман, после первого этапа строительства, занявшего почти два года, ее муж пристроил к домику веранду, мансарду продлил на всю длину дома. В прошлом году со стороны огорода ныне покойный садовод построил открытую летнюю веранду, на которой пили чай. В домике было два окна. Изначально в шлакозаливной коробке было встроено одно оконце, закрывающееся ставней. Помещение получилось темным и сырым. Чтобы добавить света, хозяин прорубил новое большое окно с видом на дорогу. Это окно закрывалось двухстворчатыми ставнями, обитыми жестью. Отапливался домик печкой-буржуйкой с прямоточной вытяжной железной трубой. С наступлением осени такая печь ни обогреть шлакозаливную коробку, ни просушить ее не могла: тепло по прямоточной трубе буквально вылетало наружу, оставляя под колосниками гору золы от угля или дров.

«Здесь соток шесть, не меньше, – прикинул Иван. – У моей матери огород примерно в три раза больше, а у нее усадьба почти двадцать соток».

Фурман открыла навесной замок и осталась снаружи, на летней веранде. Кейль обернулся. Масловы спустились по огороду вниз, чтобы через забор наблюдать за действиями сотрудников милиции. С другой стороны участка Фурманов, через два ряда заборов, работал мужчина в черных рабочих штанах и поношенной осенней куртке, делая вид, что собирает на участке мусор. Больше любопытствующих в округе не было.

– Иди первым! – подтолкнул в спину эксперта Агафонов.

Иван вошел в домик минут через пять, когда эксперт уже сфотографировал следы обуви на полу. Прямо перед ним за столом у окна сидел мужчина лет пятидесяти. Стол был поставлен к окну торцевой частью, чтобы за ним могли сесть минимум пять человек. На столе были остатки закуски, две стопки, початая бутылка водки «Пшеничная», двухлитровая банка с водой и пепельница с несколькими окурками сигарет «Астра». Печь в углу комнаты давно прогорела, в помещении было холодно и сыро, как на улице. На кровати у окна, выходившего на дорогу, лежали старый матрац и сложенное в несколько раз шерстяное одеяло.

– Значит, дело было так! – сказал Кейль, бегло осмотрев место происшествия. – Хозяин в момент удара лежал грудью на столе лицом вниз, на сложенных перед собой руках. Перед тем как лечь, он отодвинул от себя тарелку с квашеной капустой и банку с водой. Значит, на стол он лег еще в сознании, похоже, сильно пьяный. Убийца вошел в комнату, взял топор у печки и со всего размаху врезал ему обухом по макушке. Мозги наружу, весь стол в крови. Похоже, смерть наступила мгновенно. Кровь не размазана по столешнице. Значит, он после удара уже не двигался.

– Вы подходили к трупу? – спросил у потерпевшей Агафонов. – Как вы догадались, что он мертв?

– Дверь была незапертой. Я с веранды позвала его, вошла, а там…

Фурман всхлипнула и сразу же, без перехода, завыла так, что у мужчин кровь в жилах застыла. В это время по дороге вдоль забора Фурманов шли первые садоводы с трамвая. Услышав душераздирающий вой, они притормозили, но Петрович отогнал их:

– Идите, граждане! Здесь ничего интересного нет.

Кейль прикрыл дверь на веранду и злобно вполголоса спросил начальника:

– Что ты к ней с идиотскими расспросами лезешь? Весь стол в крови, в голове у покойника дыра, а ты спрашиваешь, как она поняла, что мужу череп проломили? Теперь все, хана! Без медиков мы ее из истерики не выведем. До сего момента она действовала на автомате, а теперь будет выть, пока ее транквилизаторами не успокоят.

Агафонов ничего не ответил, вышел наружу.

– Петрович! – позвал он. – Вызови по рации «Скорую помощь».

– Какая «Скорая»! – запротестовал водитель. – Ты на дорогу посмотри! Здесь ни один рафик не проедет, а ты: «Скорая», «Скорая»!

– Иди вызывай! – прикрикнул на него Агафонов. – Если «Скорая» не сможет проехать, то ты поедешь врачей встречать. Не дай бог она умом тронется! Со стрессом шутки плохи.

Петрович матерно выругался и пошел выполнять приказ. Не успел он дойти до автомобиля, как на летней веранде появилась одна из женщин с участка Масловых. С собой у нее был чемоданчик с красным крестом на боку.

– Что случилось? – встревоженно спросила она. – Лида, что с тобой?

Женщина заглянула в комнату, увидела труп за столом, смертельно побледнела, но самообладание сохранила.

Под пристальными взглядами сотрудников милиции она вынула из чемоданчика шприц, сломала головку у ампулы и сделала беспрерывно воющей Фурман укол в руку. Потерпевшая всхлипнула и постепенно затихла. Абрамов принес из комнаты стул, усадил Фурман в углу веранды.

– Спасибо за помощь! – поблагодарил женщину Агафонов. – Вы, собственно говоря, кто?

– Я соседка, Маслова Зоя Петровна. Мой садовый участок находится через дорогу.

– Вы всегда с собой носите медицинский чемоданчик?

– Когда еду в сад, то всегда. Здесь медпункта в округе нет. Случись что, первую помощь оказать некому будет.

– Вы врач?

– Медсестра хирургического отделения областной больницы.

«Что-то для медсестры хирургического отделения она странно на труп отреагировала. Чуть в обморок не упала», – подумал Кейль, но промолчал.

– На какое время гражданка Фурман успокоилась? – спросил Агафонов.

– На полчаса, не больше. Вызывайте «Скорую помощь». У меня успокоительного одна ампула была.

– Уже вызвали.

Начальник ОУР многозначительно посмотрел на Кейля.

– Пора делать обход, Альберт Иванович!

Кейль кивнул: «Понял! Сделаю».

– Пройдемте, гражданка, – сказал он Масловой. – Поговорим у вас в домике. Здесь сейчас не самое лучшее место для дачи показаний.

Абрамов посмотрел на топор, валявшийся на полу.

«Тяжелая штука! – подумал он. – Таким колуном запросто можно череп раскроить, но подозревать в этом женщину? Агафонов ведь в первую же секунду прикинул, не Маслова ли убила соседа, а потом пришла посмотреть, не оставила ли следов на месте происшествия. Агафонов – мой ровесник, а ведет себя как Кейль. Тому до пенсии год остался, он уже выработался, ненавидит и подозревает всех подряд, в каждом встречном видит вора или убийцу. Так нельзя! В нашем советском обществе преступники – это исключение из правил, редкое, очень редкое явление. Не может такая добросердечная женщина своего соседа убить. Не может!»

С пригорка раздался звук автомобильного клаксона – это водитель начальника РОВД потребовал уступить место на вершине спуска. Петрович, матерясь про себя, задом сдал на аллею около садового участка Масловых. Из «Волги» вышли начальник Кировского РОВД Симонов и Хворостов, прокурор города. По инструкции на убийство в обязательном порядке должны были выезжать начальник районного отдела милиции и прокурор района. В субботу прокурор Кировского района уехал на мичуринский участок, который располагался где-то в районе аэропорта. Симонов не стал мотаться по размытым дорогам в поисках его и позвонил прокурору города домой. Хворостов понял начальника милиции с полуслова и велел заехать за ним.

– Ты что здесь притаилась! – хлопнул ладонью по УАЗу Симонов. – Живо за работу!

Арефьева тут же пулей выскочила из автомобиля и покорно пошла вслед за начальством в домик Фурман.

– Хана Танюшкиным сапожкам! – злорадно заметил Агафонов. – Не будет на дежурство как фифа обуваться! Дежурство, оно и есть дежурство, а не дефиле по райотделу.

Прокурор города вошел на веранду, постучал ногами по полу, сбивая налипшую к ботинкам грязь. Симонов приличия соблюдать не стал, как был в грязной обуви, так и прошел в домик. Через минуту он вышел и подозвал Агафонова.

– Зацепки есть? – спросил Симонов.

– Кейль пошел к соседям. Думаю, он раскрутит этих бабенок. Слишком уж они странно себя ведут. А я пойду, поговорю с одной старушкой. Когда мы приехали, она нас в бинокль рассматривала.

– Действуй! – разрешил начальник милиции. – Я с собой участкового привез. Он останется с нами, а Дуболома пошли делом заниматься.

– Иван! – позвал Абрамова начальник ОУР. – Мужика на соседнем участке видел? Поработай с ним.

На пригорке вновь зарычали автомобильные моторы – приехал судмедэксперт на УАЗе. Водитель Симонова не хотел отъезжать в сторону, но патологоанатом пригрозил:

– Или ты отъедешь куда угодно, или труп сам наверх потащишь!

С веским аргументом водитель начальника милиции спорить не стал и задом сдал немного в сторону. Агафонов сунул сигарету в зубы, чиркнул спичкой, прикурил и пошел на пригорок с другой стороны ручья.

3

Старушка, заинтересовавшая Агафонова, жила на два участка выше. Ее домик и участок наглядно демонстрировали два разных подхода к ведению садово-огородного хозяйства. Основу дома Фурманов составлял шлакозаливной куб, у старушки был щитовой домик с засыпными стенами. Если физически крепкий мужчина, например Иван Абрамов, со всей силы ударил бы ломом по стене дома Фурманов, то лом отскочил бы от стены, оставив на ней небольшую выбоину. Домик старушки лом бы прошил насквозь. Огород Фурманов был ухоженным, каждый кустик на своем месте, каждая грядка расположена вдоль склона, чтобы в случае ливня вода не застаивалась на одном месте. У старушки на огороде был беспорядок. Посреди участка рос большой куст крыжовника, часть земли вообще не обрабатывалась. Если Фурман строил дом в расчете на то, что будет жить в нем все лето, то родственники старушки приезжали на садовый участок только переночевать на выходные. Возводить дом с капитальными стенами и просторной мансардой не собирались. Вместо веранды они построили что-то наподобие крыльца со стенами, закрывающими вход в дом со стороны улицы и соседнего участка. На этом-то крыльце Агафонов и заметил пожилую женщину, рассматривавшую в бинокль противоположную часть склона.

Поднявшись к участку старушки, начальник ОУР, не спрашивая разрешения, открыл калитку, вошел внутрь и услышал, как в домике хлопнула дверь и лязгнул засов – хозяйка забаррикадировалась от незваного гостя.

– Здорово, мать! – постучал в окно Агафонов. – Дай воды напиться!

– Иди, куда шел, а то милицию вызову! – отозвалась хозяйка.

– Так я и есть милиция! – весело ответил начальник ОУР. – Посмотри, вот удостоверение!

Он раскрыл краснокожую книжицу, поднес к давно немытому окну. Спустя некоторое время засов отодвинулся, в дверном проеме появилась старушечья голова в платочке.

– Покажи, что там у тебя? Врешь, поди, что ты из милиции? – спросила хозяйка.

– За нами смотрят! – заговорщицким тоном ответил Агафонов. – Я войду в дом?

– Конечно, конечно! – засуетилась старушка. – Соседи, они такие, им только дай поглазеть, что да как, а потом такой чепухи навыдумывают, что уши вянут.

Начальник ОУР прошел внутрь хлипкого строения, с первого взгляда оценил обстановку.

«Это не жилое помещение. Это место ссылки. Детям старушки надо задницу надрать за то, что они мать в таких условиях содержат. В собачьей конуре уютнее, чем здесь».

В углу крохотной сырой комнаты стояла печь-буржуйка, рядом с ней – кровать. У окна примостился старый облезлый обеденный стол, у стены – шкаф для посуды. Рядом с ним – массивный сундук, покрытый самодельным ковриком, сшитым из обрезков цветных лоскутков. Ни телевизора, ни транзисторного приемника в домике не было. Как не было в нем ни книг, ни газет, ни журналов.

Обстановка подсказала Агафонову, с чего начать разговор.

– Тяжко, поди, одной жить в такой глуши? Дети давно приезжали?

– Сволочей я наплодила, вот и маюсь одна под старость лет, – с неожиданной злостью ответила хозяйка домика. – Спасибо Николаевичу, сторожу. Он как в город поедет, так мне продуктов купит, а дети… Сегодня дочь обещалась приехать, денег да еды привезти, но что-то нет ее. Завтра появится, скажет, что из-за дождя проехать не могла. Люди вон за забором идут, а ее все нет и нет!

«Это от одиночества, – оценил всплеск эмоций старушки Агафонов. – Тут, особенно ранней весной или поздней осенью, озвереешь от унылого пейзажа и вынужденного уединения. Целыми днями словом переброситься не с кем. Даже кошку или собаку она не может завести! Лето пройдет, надо будет домой возвращаться, а дома – дети, которые за кошкой шерсть убирать не собираются. Если бы я жил тут один с весны до осени, то спился бы от тоски или сбежал куда глаза глядят».

Хозяйке мичуринского участка было много лет. Вполне возможно, что она во время Гражданской войны могла видеть поезд адмирала Колчака, отступавшего под ударами Красной армии из Омска на Дальний Восток. Старушка была смуглая, морщинистая, невысокого роста, очень худая. Одета она была в красную кофту, заштопанную на локтях, и домашний халат, вылинявший от времени и солнца. На ногах у хозяйки были калоши, обутые на толстые шерстяные носки.

– Дай-ка свой документ! Я еще раз посмотрю, не дурачишь ли ты меня! – потребовала хозяйка.

Агафонов раскрыл удостоверение. Старушка надела очки, взяла в руки лупу, по слогам прочитала фамилию и звание гостя.

– Так ты майор? – с недоверием спросила она. – Не похож, ой, не похож ты на майора!

– Почему? – удивился Агафонов.

– Майоры, они постарше тебя будут, с усами. Видела я майоров, солидные мужчины, а ты…

Старушка сбилась на полуслове, не зная, как охарактеризовать гостя, чтобы не обидеть его. Вдруг он действительно майор из милиции? Скажешь лишнее слово, греха потом не оберешься.

Агафонов посмотрел в окно, убедился, что никто не подслушивает, повернулся к старушке и тихо, как заговорщик заговорщику, сказал:

– Брежнев запретил майорам усы носить. Говорит: «У меня усов нет, и у майоров не будет!» Только ты об этом никому не рассказывай, а то мне влетит по первое число. Выговор дадут или премии лишат.

– Что ты, что ты! – замахала руками хозяйка. – От меня никто ничего не узнает. Я секреты хранить умею. Будут про Брежнева расспрашивать, скажу, что я глухая и ничего не слышала.

Контакт был установлен. Настало время переходить к цели визита.

– Эту штуковину дети вместо телевизора оставили? – спросил Агафонов, указывая рукой на театральный бинокль, лежавший на подоконнике.

– Угадал! – невесело согласилась старушка. – Вот скажи, за что мне такое наказание? Каждую весну привозят меня сюда и оставляют до поздней осени сад охранять. А какой с меня сторож? Прошлой осенью пьяный шел, руку между досок в заборе просунул и целую ветку облепихи отломал, чтобы по одной ягодке не отщипывать. Я на него закричала, так он на меня так рыкнул, что я от страха в туалете закрылась. Думаю: «Пропади оно все пропадом! Пускай все что хочет из дома выносит, лишь бы меня не трогал». Еще раз было – хулиганы шли и гнилой помидоркой прямо в окно мне кинули. Я даже выходить не стала.

– Да-а, – протянул Агафонов, – тяжело в деревне без нагана!

– Скажи, вы чего такой делегацией к Буржую приехали? Натворил он чего?

– Кто такой Буржуй? – не понял милиционер.

– Не прикидывайся, что не знаешь! Ты же из его дома пришел.

– У него фамилия Фурман, а не Буржуй.

– Откуда бы мне знать его фамилию? – удивилась хозяйка. – Я тут всем соседям от скуки клички дала. Буржуй – он крепкий хозяин. Каждый год что-то строит. Спрашивается, откуда у него деньги на доски и шифер? На стройке, поди, работает и тащит с нее все что может.

– Вчера он ничего не строил? – спросил Агафонов и почувствовал, как сердце веселее забилось, предвкушая удачу.

– Не до того ему было! – оживилась хозяйка. – Чего расскажу – не поверишь! Дом напротив его участка видишь? Тот, что через дорогу? Там живет черненькая такая женщина, я ее Врачихой зову. Она один раз на машине «Скорой помощи» приезжала. Муж у нее лысый, лет пятидесяти. Вахтовым методом работает. Спросишь, как я догадалась? Посиди тут в одиночестве с мое, обо всех все знать будешь. Смотри! Дом он сам не строил, работников нанял. Значит, деньги у него водятся, и деньги немалые. На садовый участок он приезжает только в мае и живет на нем недели две. Каждый божий день у него пьянка-гулянка, шашлык жарит, гостей принимает. На огороде палец о палец не ударит, все жена делает. Потом он месяц появляется только по выходным и исчезает на все лето. Осенью приедет на зеленой машине, урожай соберет и все, с концами, до следующего года! Жена у него каждый выходной здесь. Развратничает.

– Да ну! – Агафонов сделал вид, что удивился.

– Точно тебе говорю, так оно и есть! Если бы не знала, не стала бы зря на человека наговаривать. Врачиха с Буржуем шуры-муры крутит. Полюбовники они. То он к ней в домик вечером придет и до темноты останется, то она к нему, когда у Буржуя жены нет. Один раз, стыд сказать, какой разврат был. Видишь, у Буржуя на участке баня стоит? Стемнело. Они пошли туда вдвоем. Выходят. Он – в одних трусах, а она – в халатике. Их бы никто не заметил, да машина с моей стороны пригорка вниз ехала и фарами их осветила. Они от света увильнули и к нему в дом зашли, посидели немного и свет выключили. Скажи, это что, не разврат, что ли? У нее муж есть, у него – семья: жена, сын и дочка маленькая. Есть ли у Врачихи дети, не знаю. Приезжала какая-то молодежь, может, и ее детки, а может, племянники какие. Не знаю.

– Вчера она опять к нему ходила? – направил разговор в нужное русло Агафонов.

– Хуже! Вчера они все развратничали. Врачиха приехала с подругой, светленькая такая женщина, стройная. С ней мужик. Приехали они втроем на красной легковушке. Мужик шашлык пожарил, сели в домике, поужинали. Потом выходит светленькая, и этот мужик стал ее тискать на крыльце, обнимать. Любовник он ее, понимаешь?

– Может, муж? – усомнился Агафонов.

– Какой муж! – возмутилась старушка. – Что ты ерунду собираешь? Ты свою жену на улице обнимаешь?

– Нет, – немного подумав, ответил начальник ОУР. – У меня своя квартира есть.

– То-то! – веско подытожила хозяйка. – Приличный человек не будет с женой миловаться при всем честном народе. Неприлично это. Если мужик никого не стесняется, то, значит, он от страсти сгорает и ему на всех наплевать. Точно тебе говорю, с любовницей он приехал. Прошло еще немного времени, смотрю, Врачиха шасть к Буржую в домик, минут пять там побыла и выбежала как ошпаренная. Пришла к себе, и они все втроем у нее ночавать остались. Утром мужик уехал, а Врачиха с подругой пошли на огороде порядок наводить.

– Буржуй когда приехал? До них или после?

– Чуть-чуть позже нее. Вначале Врачиха с компанией заявилась, а потом он. Приехал, печку затопил и из дома носа не показывал. Нет, вру! Один раз он до туалета дошел и потом все, в доме сидел.

– Буржуй что, на машине приехал?

– Пешком пришел. Нет у него машины. На их стороне только у Психа и у Врачихи машины есть. Остальные, как мои дети, все безлошадные. Пешочком ходят.

– Псих – это кто?

– Мужик один нервный, все на жену покрикивает да на детей. Участок у него в самом логу расположен, забор на ручей выходит. Правее участка Буржуя зеленую машину видишь? Это и есть садовый участок Психа. Он вчера раньше всех приехал. В обед уже тут был.

– Погоди, мать. Я немного запутался. У Врачихи тоже машина есть?

– Еще какая! «Волга»! Как у большого начальника. На ней ее муж ездит, а она сама пешком ходит, или ее знакомые подвозят. Но эти знакомые с ней не развратничают. Привезут, вещи выгрузят, посидят в домике немного и уезжают. А вот с Буржуем она давно крутит! Года три, не меньше.

– Что еще интересного было?

– Стемнело рано. Тьма наступила, хоть глаз коли! Дождь надвигался. Я уже ко сну готовилась, потом, думаю, посмотрю Врачихе в окна, может, что интересное увижу. Смотрю, Алкаш на крыльцо вышел и прямо от дверей струю на крыльцо пустил. У Алкаша в доме света не было, и он, чтобы дверь найти, свет на веранде включил.

– Алкаш – это кто?

– У него участок рядом с Буржуем, выше по склону. Алкаш этот, как приедет, так обязательно напьется. У него дом недостроенный уже который год стоит. Шлаком коробку залил, а до крыши руки все никак не дойдут. Он вчера после Буржуя самый последний приехал. Напился, до туалета дойти не мог. Свернет за угол дома и мочится на стену, как бомж какой-нибудь. Срамота! По-другому не скажешь.

– Я посмотрю? – спросил Агафонов.

Не дожидаясь разрешения, он взял бинокль, стал изучать склон напротив.

Хозяйка убогого домика рассказала начальнику уголовного розыска много интересных сведений. Чтобы их запомнить максимально подробно, нужно было либо записывать за старушкой, либо «привязать» ее рассказ к местности.

Пока Агафонов рассматривал склон, старушка обдумала его слова и сказала:

– При Сталине, помню, все его соратники с усами были. Микоян, Ворошилов, Молотов и этот еще, с широким лицом из Ленинграда, тоже с усами был. Калинин был с бородой, и еще один мужик бородку носил. Как зовут его, уже не помню, но его Хрущев из правительства прогнал и из партии исключил. Все соратники у Сталина усатые были, а у Брежнева, видать, усы не растут, вот он и велел всем побриться… Зимой смотрела я телевизор. Брежневу медаль вручали. Все его гости без усов были… Ты не переживай, я про него никому не скажу. Я с детства не болтливая. Тайны хранить умею.

Агафонов кивнул и продолжил рассматривать садовые участки. На крыльце у Врачихи-Масловой нервно покуривала ее светловолосая подруга. Симпатичная женщина с короткой стрижкой. Душ на участке у Фурмана-Буржуя стоял рядом с туалетом. Он располагался в небольшом дощатом строении с перевернутой бочкой на плоской крыше. Летом под лучами солнца вода в бочке нагревалась и становилась достаточно теплой, чтобы можно было принять комфортный душ.

«Как ни странно, это баня, – подумал Агафонов, присмотревшись к строению с бочкой. – Рядом с бочкой труба выходит, значит, внутри есть печка. В холодное время года можно дровами воду нагреть. Настоящую баню с толстыми стенами на мичуринском участке никто возводить не позволит, а вот такой курятник, который можно в теплое время года ненадолго прогреть до банной температуры, это – пожалуйста!»

– Скажи, мать, вчера все печки топили? – спросил он.

– Конечно! Как без печки в такой холод ночевать? Буржуй топил, и соседи его топили. Врачиха, та даже баньку затопила. Видишь, у нее на участке сарай стоит с бочкой наверху? Это баня. В ней даже осенью помыться можно. У Психа тоже баня есть, и он ее ночью затопил.

– Да ну, прямо ночью! – сделал вид, что не поверил старушке, Агафонов.

– Я тебе точно говорю, что ночь была! – заверила хозяйка домика. – Мне не спалось. Я посмотрела в окно, а у него над баней дым столбом стоит. Дым-то в любую погоду, даже ночью увидишь.

Агафонов посмотрел на баню на садовом участке Психа. От нее до садового домика было рукой подать, даже зимой от крыльца до крыльца раздетым добежать можно.

– Буденновец что-то в этом году не появляется, – прервала молчание хозяйка. – Его Степаном Савельевичем зовут, а лет ему, не поверишь, – девяносто два года! Он похвалялся, что с самим Буденным был знаком, вместе в Конной армии воевали. Врет, поди! Но усищи у него как у Буденного на картинке, такие же пышные, в стороны торчат. Степан Савельевич этот – матерщинник, каких свет не видывал. Двух слов без матерка связать не может. Раз он поддатый от нашего сторожа мимо моего забора шел и частушки пел. Прости, Господи! За такие частушки в тюрьму сажать надо. Там такие слова, что я в жизнь не повторю. Но с буденновцем никто не связывался. Старый он. Кто его судить будет? Каждый год он приезжал в сады, как только снег сойдет, а уезжал даже позже меня, когда первые морозы ударят. Все года ходил, а нынче что-то не видать его. Собака у него есть, дворняжка. Он с ней, бывало, все участки обойдет, со всеми переговорит. Общительный был старичок, да что-то, видать, с ним случилось.

– Спасибо за беседу! – сказал Агафонов, кладя бинокль на место.

– Оставь мне сигаретку, – попросила старушка.

– Так ты куришь? – поразился гость.

– Сроду не дымила, даже не пробовала, а нюхать сигареты люблю.

Агафонов выложил три сигареты на стол. Старушка скрюченными пальцами взяла одну, поднесла к носу. С наслаждением вдохнула запах табака.

Просто так уходить от словоохотливой бабульки Агафонову было неловко. Прощаясь, он пообещал, что заедет на следующей неделе, привезет еще сигареты. Старушка не поверила ему, но виду не подала. Ей была приятна ложь случайно зашедшего в гости майора. Хоть кому-то на свете было интересно с ней поговорить!

Спускаясь к ручью, Агафонов подумал:

«Свинство это, другими словами не скажешь! Я даже имени старушки не узнал. Ну и черт с ним! Все равно больше не увидимся».

4

Старшего инспектора уголовного розыска звали Кейль Альберт Иоганнович. Немецкое отчество было непривычно для русского слуха, звучало пафосно, наводило на мысли о немецких композиторах и прочих иностранцах, оставивших свой след в истории. Для простоты Кейля стали звать Альберт Иванович. Против нового прочтения отчества Кейль не возражал.

На субботний выезд Кейль попал случайно – зашел в РОВД забрать форменную рубашку в стирку, а тут – убийство! Он бы никуда не поехал, но Агафонов к каждому инспектору умел найти свой подход.

– Иваныч! – по-товарищески сказал он. – Давай съездим! Без нас Дуболом только дров наломает. Самим же потом расхлебывать придется.

На месте происшествия у Кейля «включился» режим поиска. Незаметно для окружающих он внимательно осмотрел все предметы на веранде и в доме Фурманов, по разговорам и внешнему виду свидетелей оценил правдивость их показаний. От Кейля с самого начала не ускользнуло странное поведение Масловой, увидевшей труп соседа, но поспешных выводов он делать не стал.

Работа работой, а от обычных мужских мыслей никуда не уйдешь! Поднимаясь вслед за Масловой к ее садовому участку, Кейль невольно рассматривал обтянутые трико ягодицы медсестры.

«Она отлично выглядит для ее лет, – отметил он. – Рука сама, куда не просят, тянется».

Почувствовав взгляд в спину, Маслова обернулась. Кейль ободряюще кивнул ей: «Все в порядке, я не отстаю!»

На открытой веранде домика Масловых их поджидала светловолосая женщина лет сорока с короткой стрижкой, одетая в старую болоньевую куртку и синие вытянутые трико. Эти трико были традиционной одеждой для работы в саду. Выпускали их на заводе химического волокна из синтетической износостойкой ткани. За один сезон трико вытягивались и выцветали, но сохраняли прочность и не рвались по швам. Как-то Кейль задумался: для каких целей выпускают эти трико? В городе на улицу в них никто не выходил, даже мусор выбрасывать в них стеснялись. Трико надевали только для работы на мичуринском участке, на овощной базе, для выездов на уборку урожая в подшефный совхоз или на субботник. Судя по этикетке, трико назывались «штаны спортивные», но заниматься спортом в них было неудобно: в начале носки трико слишком плотно облегали ноги, а через год начинали болтаться, как на пугале.

– Этот товарищ из милиции, – представила Маслова светловолосой женщине Кейля.

– Светлана Николаевна Абызова, – назвалась полным именем гостья Масловой.

«Фамилия явно по мужу, – тут же отметил Кейль. – На татарку она не похожа, хотя всяко может быть! Жил в нашем подъезде дядя Саша, „городской“ татарин. Он был голубоглазым и светловолосым. Жена его была типичной татаркой: смуглая, кареглазая, черноволосая. Дочь их пошла в отца, а сын – в мать. Дочь подросла, стала собираться замуж, и ее жених с удивлением узнал, что невеста по паспорту вовсе не Зина, а Забеля».

– Пройдемте в дом, – предложил Кейль.

– Там не прибрано. Давайте лучше здесь поговорим, – предложила в ответ хозяйка домика.

Кейль усмехнулся:

– Что же у вас, гражданочки, может в доме быть такого, чтобы я смутился и покраснел? Там, часом, еще один труп с пробитой головой не лежит?

– Еще один? – ужаснулась Абызова. – Там что, где-то есть…

– Николая Николаевича убили, – вместо инспектора ответила Маслова.

– Да ты что! – воскликнула подруга и картинно зажала рот ладошкой.

– Так мы войдем в жилище или будем на холоде стоять? – повторил вопрос Кейль.

Маслова открыла дверь. Инспектор и женщины вошли внутрь. Кейль на пару секунд задержался на веранде, оценил батарею пустых бутылок из-под спиртного на полу, старую детскую коляску в углу, оцинкованный банный таз, подвешенный на вбитый в стену гвоздь.

«Строение в конце огорода – это летняя баня, – догадался инспектор. – Видел я такую. В ней можно приличную температуру нагнать, если углем топить. Для дров банная печь с каменкой слишком прожорливая».

Старушка с пригорка метко заметила, что Масловы жили в достатке. Мебель, которую они привезли из дома, была еще не старой. Посуда на столе – практически новая: фарфоровые тарелки без трещин, кружки без несмываемого темного налета изнутри. На широком подоконнике стоял переносной транзистор «ВЭФ» – незаменимая вещь в садовом хозяйстве. Транзистор можно было взять с собой на улицу и заниматься огородными работами под развлекательную музыку, прерываемую только программой новостей.

– Начнем! – официальным тоном сказал Кейль.

Из кожаной папки он достал бланк объяснения, авторучку и два чистых листа писчей бумаги. Маслова проворно схватила с подоконника тряпочку, протерла столешницу перед Кейлем, сдвинула полную окурков пепельницу в сторону. Инспектор разложил бумаги, приготовился записывать. Не успел он сказать и слова, как Маслова сбивчиво начала давать показания:

– Светлана – моя подруга. Мы дружим с детства. В одном дворе росли. Вчера я пригласила ее в гости в сад. Мы приехали, поужинали…

– Не так быстро, – перебил инспектор женщину. – На чем вы приехали сюда?

– На трамвае, – не задумываясь, ответила Маслова.

– Пешочком пришли?

Инспектор встал, подошел к женской обуви, составленной у порога, взял туфлю, осмотрел ее со всех сторон.

– Странно, – пробормотал Кейль. – Как вы дошли по размытой дороге, не испачкав ног?

– Дождь только вчера начался, – напомнила Маслова.

– Спору нет – ливень был вчера. Но дорога здесь еще не просохла. Почему у вас на обуви нет грязи?

– Мы пришли и помыли обувь, – вступила в разговор Абызова.

– Вот как! – усмехнулся инспектор. – Туфли помыли, а на них…

Кейль провел пальцем по лакированной поверхности туфли, и на ней четко проступил след от стертой пыли.

– Это у вас за ночь туфли так запылились? – с издевкой спросил он. – Ах да, вы же печку топили! Зола из поддувала летела, на туфельки осела. Тогда почему на пороге, рядом с которым стояла обувь, пыли нет? Ногами стерли, когда из дома выходили? Вы на старушек не похожи, ножками еще не шаркаете, к тому же пыли нет ни на подоконнике, ни на дужке кровати. Вы, Зоя Петровна, хорошая хозяйка! Давно на мичуринском не были, как приехали, стали порядок наводить: пол помыли, полки протерли. Везде чистоту навели, а обувь протирать не стали. Если назад пешком идти, то смысла обувь протирать нет. Так ведь?

– Зоя, давай не будем отпираться! – сдалась Абызова. – Нас вчера мой знакомый до сада подвез и уехал. Кто этот знакомый, я говорить не буду. Не хочу его впутывать в историю, к которой он не имеет никакого отношения.

– А кто к ней имеет отношение? – тут же переспросил Кейль. – Вы имеете? Вы вчера заходили в дом к Фурману?

– Нет! – одновременно ответили женщины.

– Нет так нет! – охотно согласился Кейль. – Продолжим! Что вы делали после того, как навели в доме порядок?

– Поужинали и легли спать, – немного подумав, ответила Маслова.

– За ужином выпили? Естественно, выпили! Кто же открывает садово-огородный сезон без спиртного! В такую унылую погоду сам бог велит выпить. Не многовато ли на двоих по бутылке водки за вечер выпить?

– Почему по бутылке? – не поняла Абызова.

– На веранде стоят несколько пустых бутылок. Две – чистенькие, остальные в пыли. Даю гарантию: если я сейчас переверну чистые бутылки вверх дном, то из них выкатится по капельке водки. Водка, как известно, быстро испаряется. За неделю бутылка сухой будет, а вот за ночь в ней останется немного содержимого.

Женщины промолчали, не зная, что сказать. Инспектор продолжил:

– Я наблюдал за вами, Зоя Петровна, когда вы делали укол Фурман. Ни одного лишнего движения, никакой суеты, а обстановка была стрессовая! Сосед убит, соседка воет, а вы только побледнели немного, но самообладание сохранили. Это после бутылки водки у вас были такие четкие и выверенные движения? Руки не тряслись, перегара нет. Странно, правда?

Маслова хотела ответить, но Кейль не дал ей и слова сказать.

– Я знаю, что вы можете ответить! – продолжил он. – Всю водку выпила подруга, а вам досталось так, совсем немного, пара стопок. Бывает. Сядут подруги выпивать, одна скромничает, а другая на спиртное налегает, словно его в любой момент отобрать могут. Но вот что странно! Гражданка Абызова выглядит свеженькой, не помятой. Это после литра водки она так замечательно себя чувствует? Я бы умер, если бы столько выпил.

Кейль вернулся за стол, пододвинул к себе пепельницу.

– Давайте исследуем ее содержимое и сделаем правильные выводы! – сказал он. – Гражданка Абызова курит сигареты с фильтром. Как они называются?

– «Стюардесса», – ответила Абызова.

– А вы, Зоя Петровна, что курите? Папиросы «Беломорканал»? Здесь, в пепельнице, три окурка от папирос.

Маслова открыла рот, чтобы ответить, но инспектор вновь остановил ее.

– Тс-с! Не будем спешить! Если вы сейчас заявите, что курите папиросы, то я по рации велю поднять персонал вашей больницы и выяснить, что вы курите и курите ли на самом деле. Теперь дальше! – неожиданно повысив голос, усилил натиск Кейль. – Две бутылки водки и всего шесть окурков: три от папирос и три от сигарет. Почему так мало? Выпив, человек много курит, а тут – всего ничего! Где остальные окурки, которые должны остаться после вечерних посиделок? Окурки в печке! Пепельница переполнилась, и ее содержимое отправили в топку. Утром, когда на улице было еще холодно, вы курили в доме. Итак, кто курил сегодня утром папиросы «Беломорканал»? Где пачка от этих папирос?

– Вчера нас привез мой знакомый. Он остался на ночь, – решилась признаться Абызова. – Уехал сегодня рано утром. Хотел добраться до дома, пока гаишники на улицах не появились. От него после водки за версту разило, вот он и решил…

– Снявши голову, по волосам не плачут! – жестко перебил ее Кейль. – Мы все равно узнаем, кто этот мужчина. Чем быстрее вы назовете его, тем быстрее выяснится, имеет он отношение к убийству или нет. Если вас смущает морально-этическая сторона дела, то мне и моим коллегам совершенно безразлично, как вы тут проводили время.

– Я расскажу, – решилась Абызова.

– Света… – попыталась остановить ее подруга, но та уже приняла решение.

– Инспектор прав! – сказала она. – Рано или поздно милиционеры узнают, кто нас привез. Какой смысл запираться? Мы к преступлению отношения не имеем. Меня в супружеской измене обвинить нельзя. Я мужа уже полгода как выгнала и теперь могу встречаться с кем хочу.

– Ты-то можешь, а Женя как? – спросила хозяйка.

Кейль вначале не понял, в чем проблема. Потом догадался: неизвестный мужчина мог быть любовником Масловой, а подругу они захватили для конспирации. В любом варианте мужу Масловой будет неприятно узнать, что какой-то мужик ночевал в его садовом домике на одной кровати с женой и ее подругой. Почему на одной кровати, а не на матраце, на полу? По полу сквозило так, что ночевка на нем неминуемо привела бы к воспалению легких. Безопасно спать можно было только на кровати.

– Стоп, девушки! – приказал Кейль. – Даю вам слово офицера, что подробности частной жизни вашего знакомого не станут известны никому, кроме меня и моих коллег. Я не священнослужитель, а милиционер, сотрудник уголовного розыска. Мой долг не мораль взрослым женщинам читать, а раскрывать преступления. Если ваш знакомый женат, то мы будем особенно осторожны, чтобы информация не ушла на сторону.

– Женат, конечно, – со вздохом сказала Абызова. – Где в наше время нормального мужика без штампа в паспорте найдешь? Будете записывать?

– Про штамп в паспорте – нет, про события вчерашнего дня – запишу.

Из протокола допроса Абызовой Светланы Николаевны, 1939 года рождения, работающей врачом в гинекологическом отделении областной больницы.

«Вчера, 21 апреля 1978 года, перед окончанием работы мне позвонила подруга Маслова З. П. и попросила съездить с ней на мичуринский участок, помочь прибраться в домике после зимы. Я согласилась. По моей просьбе за мной заехал на личном автомобиле „Москвич“ красного цвета мой знакомый Палицын Евгений Сергеевич, работающий слесарем в автомастерской. Загрузив вещи у Масловой, мы поехали на ее садовый участок. Вечером поужинали, помылись в бане. Палицын по нашему настоянию выпил рюмку водки и остался ночевать в домике, расположившись на полу. Утром он уехал. Вечером и ночью мы с участка не выходили, ничего подозрительного на соседних участках не видели…»

– По-моему, получилось вполне безобидно, – сказал Кейль, зачитав протокол вслух.

– С машиной было бы лучше, – неуверенно возразила Маслова.

Она предлагала свой вариант размещения гостей ночью: она с подругой – в домике, а мужчина – в автомобиле. Кейль отверг ее предложение как неправдоподобное: «Он бы столько бензина за ночь сжег, прогревая автомобиль, что утром бы не на чем было ехать».

Маслова дала показания, слово в слово повторяющие допрос подруги. Кейль записал их, вышел на улицу.

Муж Масловой второй месяц находился в командировке. Он работал вахтовым методом на Севере, добывал природный газ. Супруг медсестры был предусмотрительным хозяином. Аллею, ведущую вдоль его забора, он расширил за счет своего участка и сделал площадку для стоянки легкового автомобиля. Площадка была засыпана гравием.

«Если бы Палицын поставил машину в логу, то она бы и сейчас там стояла, – подумал Кейль. – После ливня ни один легковой автомобиль въехать на пригорок бы не смог».

На участке Фурманов Кейль встретил только что вернувшегося Агафонова, пересказал ему показания Масловой и Абызовой.

– Врет, стерва! – сказал как отрезал Агафонов. – Старушка видела, как Врачиха заходила в дом к Фурману.

– «Врачиха» – это кто? Они обе медички.

– Маслова. Она давно шуры-муры с соседом крутила.

5

Иван Абрамов пошел к владельцу зеленого автомобиля не через низину лога, а поверху, по пешеходной аллее. С правой стороны, за недостроенным домом Безуглова, был узкий садовый участок, простиравшийся от аллеи до ручья. Домик на участке был крохотный, метра три длиной и два шириной. Крыша домика была покрыта рубероидом, а не шифером, как у соседей. Нижняя часть участка заросла сорняками. Иван рассчитывал, что за этим полузаброшенным садом начнутся владения автовладельца, но он ошибся: верх участка принадлежал другому хозяину. Между садами был забор, сквозной тропинки сверху вниз не было.

«Нет так нет! – не стал огорчаться Абрамов. – Дойду до конца аллеи и сверну вниз».

Пройдя мимо пары участков, Абрамов остановился. Вначале его внимание привлекла металлическая табличка на заборе «Осторожно, злая собака!». Потом он увидел дом и оторопел: в самом центре садово-огородного массива стоял настоящий деревенский дом-пятистенок, собранный по финской технологии из утепленных деревянных панелей. Над крышей дома торчала кирпичная труба.

«Вот дела! – удивился Абрамов. – Хозяина этого участка за одну табличку можно из садоводческого товарищества исключить. Нельзя в садоводческом товариществе иметь животных на постоянной основе. Если на собачьи будки глаза закрывать, то садоводы начнут кроликов разводить или кур, а это – самое настоящее частное предпринимательство, уголовно наказуемое деяние».

Он решил исследовать загадочный участок. Хозяев в доме или на огороде видно не было. Входная дверь на веранде была прочная, с двумя врезными замками. Посреди двери была прибита вырезанная из фанеры пятиконечная звезда. Окна дома наглухо закрыты ставнями, обитыми жестью. Около крыльца была врыта в землю низкая лавочка, рядом с ней – собачья конура, напротив крыльца – клумбы. Абрамов отломал стебель с ближайшего растения, потер между пальцами.

«С прошлого года цветы остались, – определил он. – Странно, что хозяева осенью не срезали их».

За домом на участке росли шесть яблонь и две черемухи. Под ними были установлены столик и две скамейки. От деревьев до конца участка свободной земли оставалось немного, сотки две, не больше.

«Странное дело! – подумал Абрамов. – Хозяин этого участка построил настоящий деревенский дом, высадил яблони, которые не дают съедобных плодов, соорудил под деревьями уголок отдыха. Ему что, овощи на зиму не нужны? Этот участок больше похож на дачу, куда приезжают отдыхать, а не заниматься огородным хозяйством. На оставшихся за домом двух сотках только щавель, лучок и укроп можно вырастить».

Иван вернулся к входной двери, посмотрел на алую звезду.

«Тимуровцы, что ли, постарались? Не похоже. Откуда тут тимуровцы возьмутся? Здесь же не город и не деревня, пионерской организации нет… Черт возьми, кто тут живет? Кто так дерзко нарушает наши советские законы?»

Согласно постановлению Совета министров СССР в садоводческих товариществах запрещалось строить дома площадью свыше 30 квадратных метров. Веранда не должна была превышать 10 квадратных метров. Строить второй этаж, иметь в доме подвал или отопление запрещалось. Дома, построенные с нарушением предписанных правительством ограничений, подлежали сносу в административном порядке. Печное отопление в районах Сибири и Крайнего Севера было разрешено, иначе большую часть садоводческого сезона домики были бы непригодны даже для временного проживания человека. Под печным отоплением подразумевались металлические печи всех видов и конструкций. Кирпичные печи закон прямо не запрещал, но в садоводческих товариществах их не выкладывали. Во-первых, домики были слишком малы для кирпичной печки, а во-вторых, кирпичная печь наводила на мысль о том, что владелец дома собирается в нем постоянно проживать, что было строжайше запрещено. На садовых участках также не разрешалось строить теплицы и содержать домашних животных, кроме собак и кошек. Будки для собак иметь запрещалось, так как будка говорила о том, что и собака, и ее хозяин постоянно проживают на участке, а не используют его для выращивания плодоовощной продукции для личного потребления.

«Кем бы ни был владелец этого участка, – подумал Абрамов, – он ни комиссии из правления садоводческого товарищества, ни инспекции из бюро технической инвентаризации не боится».

От загадочного домика инспектор прошел до конца аллеи, по отсыпанной гравием дороге спустился вниз к ручью. До нужного места вела тропинка вдоль заборов. Стараясь не поскользнуться, придерживаясь за штакетины, он дошел до нужного участка. Владелец зеленого автомобиля «Жигули» место стоянки железного коня отсыпал гравием, но до выезда на дорогу у него стройматериалов или денег не хватило. После ночного ливня выехать на пригорок автовладелец не смог бы. «Жигули», как бы ни хвалили их за проходимость, все же не армейский грузовик с тремя ведущими мостами, по размытой дороге вверх вскарабкаться самостоятельно не сможет. Хозяин участка стоял за домом на огороде, делал вид, что собирает накопившийся за зиму мусор. Гостя, появившегося со стороны ручья, он явно не ожидал.

– Добрый день! – громко поприветствовал его Абрамов.

От неожиданности мужчина, наблюдавший за событиями у дома Фурманов, выронил грабли.

– Вы владелец этого участка? – спросил инспектор.

– Да, я, – согласился мужчина. – Моя фамилия Пономарев.

Пономареву было лет сорок пять. Он был среднего роста, кареглазый, темноволосый, с резко очерченными высокими скулами и слегка приплюснутым носом. Одет Пономарев был в рабочую куртку с шевроном «Спецмонтажстрой», рабочие черные штаны и обут в резиновые сапоги. На голове – спортивная шапочка. Куртку и штаны Пономарев явно позаимствовал на работе. В продаже такая спецодежда не появлялась.

Задав дежурные вопросы, Абрамов предложил пройти в дом. Пономарев поспешно согласился.

– Пойдемте, конечно! Не на улице же стоять. Сегодня холодно. Всю ночь пришлось печь топить.

Пономарев был законопослушным гражданином. Его садовый домик не превышал установленных ограничений ни по площади, ни по этажности. Вторым этажом домика была просторная мансарда, которая считалась крышей, а не жилым помещением. Обстановка в доме была стандартной для таких строений: печка-буржуйка в углу, у окна – обеденный стол, с противоположной стороны – кровать с панцирной сеткой. На тумбочке у другого окна стоял переносной телевизор «Юность». Автовладелец мог себе позволить иметь телевизор: не на себе же его тащить каждый раз, когда на садовый участок приезжаешь!

Абрамов сел за стол, достал бланк допроса свидетеля, заполнил анкетные данные Пономарева.

– Чем вы вчера занимались после приезда на участок? – спросил инспектор.

– Выпивал! – признался хозяин. – В это время года заниматься в саду особенно нечем, так, по мелочи кое-какая работа есть: мусор собрать, забор поправить. Я, честно говоря, приехал проверить участок, посмотреть, не нашкодили ли воры зимой, не выломали ли дверь. Приехал – все в порядке. Сел, приготовил еду. Выпил, посмотрел телевизор и лег спать.

Иван кивнул на бутылку водки в углу комнаты.

– Не много на одного, целый пузырь?

– Да ну! – запротестовал хозяин. – Что такое бутылка водки на свежем воздухе? Так, размяться немного. В городе с бутылки опьянеешь, а здесь – только легкий хмель появится. На свежем воздухе, сколько ни выпей, голова наутро не болит.

Пономарев выглядел помятым, перегар от него исходил страшенный, но язык у свидетеля не заплетался, и во рту не пересыхало.

«Привычный, видать!» – подумал Абрамов, но ошибся. За несколько минут до его прихода Пономарев выпил сто граммов, опохмелился и сейчас чувствовал себя с каждой минутой все лучше и лучше.

– Соседа знаю, – выслушав инспектора, сказал Пономарев. – Мы тут все друг друга знаем: участки-то рядом. То по поводу водоснабжения соберемся переговорить, то оплату электричества обсудим. В гости друг к другу не ходим, в домашние дела не лезем. Я знаю, что фамилия мужика, к которому вы приехали, Фурман. Запоминающаяся фамилия! Пролетарская… Вы по верхней аллее сюда пришли? Большой дом с кирпичной трубой видели? Там настоящий буденновец живет. Старик лет под девяносто. Говорит, что в Первой конной армии воевал. Матерщинник, каких свет не видывал! Вы бы с ним про Фурмана поговорили. Старик частенько болтал с ним через забор. Я ничем вам помочь не смогу!

– Кто этому буденновцу разрешил на участке такие хоромы отгрохать? – спросил Абрамов. – Это же незаконно – на садовом участке капитальное строение иметь.

Пономарев в начале беседы боялся, что инспектор заметит, как у него дрожат руки. Теперь надуманный страх прошел: водка сделала свое дело – организм пришел в норму, появилась тяга поговорить, поболтать о всякой чепухе.

– Тут такое дело было, – усмехнулся Пономарев. – Сам дед-буденновец стройкой не занимался, всем его сын руководил. Соседи, как увидели, какую на садовом участке траншею вырыли под фундамент, побежали жаловаться в правление. Говорят: «У нас не дома, а курятники, а этот старик что, исключение из правил? Он же собирается дом-пятистенок возводить!» Пятая стена в таком доме поперек постройки стоит, кухню с печкой от жилой комнаты ограждает. Из правления пришли, старик их матом послал. Они обиделись и заявились к нему целой делегацией: с милиционером и представителями БТИ. Дед вышел за забор и говорит: «Вы зачем ко мне с рулеткой приперлись? Будете отхожее место замерять, не слишком ли его широким для моей задницы построили?»

– Он так и сказал: «отхожее место»? – усомнился Абрамов.

– Нет, конечно! Дед обычный уличный туалет таким словом назвал, что женщины покраснели. Председатель комиссии стоит, не знает, что сказать, а дед продолжил. Говорит: «Старый я стал, рука уже не та, а так бы выломал штакетину из забора и этой штакетиной вас погнал бы, как деникинцев с Украины. Рука у меня слабая стала, но авторучку еще держит, и этой рукой я напишу письмо моему бывшему командиру маршалу Советского Союза Буденному Семену Михайловичу. Он меня в обиду не даст, а вас, белогвардейское отродье, накажут по всей строгости наших советских законов».

Участковый не выдержал, вступил с ним в спор. Говорит: «Наши советские законы запрещают на садовых участках капитальные дома возводить».

Дед как завопит: «Ты, сопляк, кого законам учить решил? Ты декрет Ленина „О земле“ читал? Где там написано, что я на своем участке не могу дом построить? Вы сюда зачем такой толпой пришли? Последние штаны с меня снять хотите? Напишу Буденному, что не всю белогвардейскую сволочь мы добили. Пора опять коней седлать».

Председатель правления первым ушел, за ним – остальные. Никто не стал в суд на старика подавать, побоялись, и правильно сделали! В тот год, когда старик фундамент заливал, Буденный еще живой был. Если бы старик ему письмо написал, то до Буденного оно бы, конечно, не дошло. На почте бы перехватили и в обком партии отправили бы. В обкоме бы за голову схватились: «Не дай бог у старика сердце прихватит! Буденный за своего конника всех в порошок сотрет. Пусть этот герой Гражданской войны хоть пятиэтажный дом у себя на участке строит, только бы он никому не жаловался». Председатель правления, чтобы к нему вопросов больше не было, договорился с какой-то школой, и оттуда послали к старику пионерский отряд. Ребятишки стихи ветерану прочитали, на входную дверь красную звезду прибили, пообещали над стариком шефство взять, но больше не появлялись. Пионервожатая не пустила.

– Почему? – удивился Абрамов.

– Как «почему»? – не понял Пономарев. – Старик без мата не мог двух слов связать, а тут – дети! Какой пример он им подаст?

Задав еще несколько вопросов о соседях, Абрамов пошел к выходу. У калитки остановился, спросил:

– Как вы отсюда выбираться будете?

– К завтрашнему дню дорога подсохнет, – посмотрев на «Жигули», ответил Пономарев. – Если опять дождь пойдет, то оставлю машину здесь, а сам пешком вернусь. В распутицу тут никакие воры шастать не будут.

Вернувшись к дому Фурманов, Иван доложил Агафонову о результатах допроса Пономарева.

– Врет, сволочь! – со злостью сказал начальник ОУР. – Он вчера поздно вечером баню топил. Зачем? Кровь хотел смыть? Ты, Ваня, как будто вчера родился! Если мужик приехал на мичуринский участок водку пить, то на фига ему баня-то сдалась? Зачем зря дрова тратить?

– Я про баню его не спрашивал, вот он ничего про нее и не говорил, – заступился за словоохотливого автолюбителя Абрамов.

Начальник уголовного розыска сплюнул с досады и вошел в дом, где следователь под диктовку судебно-медицинского эксперта заканчивал составлять протокол осмотра трупа.

6

Прокурор Хворостов начинал карьеру со следователя районной прокуратуры. В далекие 1960-е годы экспертов-криминалистов было так мало, что следователю на месте происшествия приходилось все делать самому: и отпечатки пальцев снимать, и следы взлома фотографировать. Работа с материальными доказательствами въелась в плоть и кровь прокурора, и на каждом месте происшествия он в первую очередь начинал искать следы, которые мог оставить преступник.

Выйдя на открытую веранду, Хворостов покурил в одиночестве и щелчком отправил окурок в огород. Дымящаяся сигарета упала рядом с небольшим прямоугольным клочком плотной бумаги. Хворостов отошел к началу веранды, стал прикидывать, как было дело.

«Некто шел с папироской в руке, – размышлял он. – Перед входом на крытую веранду он остановился и, так же как я, отбросил окурок в огород».

Не боясь испачкать туфли грязью, Хворостов прошел по тропинке, ведущей к туалету, и увидел, что был прав: рядом с его окурком лежала папиросная гильза, размокшая под дождем.

«За зиму бумага пожелтела бы, а этот фрагмент папиросной гильзы беленький. Если учесть, что садово-огородный сезон только начался, то этот окурок оставил человек, приходивший к Фурману вчера вечером или ночью… Да, да! Так оно и было. Некто шел в гости к Фурману, покуривал по дороге папироску. В дом с дымящимся окурком входить не стал и отбросил его в сторону. Жалко, дождь размыл папиросную бумагу на гильзе! Теперь марку папирос узнать нельзя, но по форме гильзы кое-что определить можно. Во всяком случае это не окурок, который бросил Фурман. Потерпевший курил сигареты „Астра“ без фильтра. От них после ливня даже следов не останется».

Прокурор вернулся в дом, позвал на улицу эксперта-криминалиста, объяснил, какие следы надо зафиксировать и изъять.

– Тут еще один окурок! – воскликнул эксперт, зайдя на огород.

У прокурора чуть не вырвалось: «Болван! Это мой окурок. Не надо его изымать». Но Хворостов был сдержанным человеком, и он терпеливо объяснил эксперту, какие вещественные доказательства будут иметь значение для дела, а какие – нет.

– Изымай окурок вместе с землей, на которой он лежит, – дал последнее указание Хворостов.

Из дома вышел начальник милиции.

– Всех разогнал, одни мы остались! – сказал он. – Вы, Олег Андреевич, заметили металлические дуги за верандой?

– Нет. Не обратил внимания, – ответил прокурор.

Хворостов и Симонов знали друг друга много лет, но в общении фамильярности не допускали. Между ними всегда была незримая граница, переходить которую было запрещено. Разные ведомства, разные интересы! Один преступления раскрывает, другой надзирает, чтобы он социалистическую законность не нарушал.

Если бы прокурор приехал сюда на своем служебном автомобиле, то он бы давно уехал домой, так как ему на месте происшествия делать больше было нечего. Но в эту субботу своего транспорта у Хворостова не было, и он был вынужден торчать на весеннем холоде, выслушивая разглагольствования начальника милиции об особенностях социалистической экономики.

– Эти металлические дуги, согнутые из стальных прутков – каркас для парника. Теплицы в мичуринских садах строить запрещено, а парники – можно. Дуг у Фурмана на два парника хватит. Хозяйственный мужик, ничего не скажешь! Но от парника без навоза толку мало. Земля сама по себе тепло не дает, навоз нужен! А навоз купить негде.

– Почему? – из вежливости спросил прокурор, далекий от садоводческих проблем.

– Здесь рядом нет деревни, откуда можно было бы на тачке привезти навоз. Из близлежащих к городу совхозов навоз не привезешь. Для перевозки любого груза автомобиль должен иметь товарно-транспортную накладную. На навоз документы в совхозе не выпишут, так как он товарной стоимости не имеет и на балансе у совхоза не стоит. Замкнутый круг! Люди охотно купили бы навоз, совхозы с удовольствием бы продали его, но не могут, так как навоз – это побочный продукт животноводства, не имеющий материально-учетной ценности.

– Как же его садоводы покупают? Я у знакомых видел огурцы, высаженные на навозной грядке.

– В совхозе выписывают водителю наряд на вывоз мусора. Вместо него грузят навоз, и водитель едет по садовым товариществам, предлагает товар по сходной цене. Выручку делят между собой бригадир скотников, водитель и диспетчер, выписывающий наряд.

Неожиданно Симонов замолчал на полуслове. За домом Фурманов раздалась приглушенная матерная брань.

– Это что еще за новости? – пробормотал начальник милиции и поспешил к забору, отгораживающему участок Фурманов от соседнего.

По размытой тропинке к недостроенному дому шел, пошатываясь и ругаясь последними словами, мужчина, одетый в рабочую одежду. Подойдя к дому без крыши, он открыл незапертую дверь веранды и вошел внутрь.

– Черт возьми! – разозлился Симонов. – Меня заверили, что на соседнем участке никого нет, а там какой-то алкаш бродит. Ну, блин, дайте мне до райотдела доехать! Я вам такую взбучку устрою, век не забудете!

– Проворонили, ушами прохлопали! – воскликнул за спиной Симонова Хворостов. – Как специально, все оперативники по соседним участкам разошлись. Допросить бы его надо, а некому!

– Допросим, – буркнул Симонов.

Ему было досадно, что прокурор стал свидетелем оплошности его сотрудников. Но кто бы мог подумать, что в закрытом домике притаился сосед-алкоголик? Если бы он не вышел справить нужду в туалет, стоящий впритык к забору Фурман, то его бы и до вечера никто не обнаружил.

– Сам разберусь! – сказал Симонов.

Он забрал у участкового дежурную папку с бланками и пошел лично допрашивать нетрезвого соседа. Хворостов со словами: «Ну что же, тряхнем стариной!» – пошел следом. Заняться прокурору было все равно нечем, а тут какое-никакое развлечение вырисовывалось.

Симонов и прокурор поднялись к аллее, открыли калитку, постучались в недостроенный дом. Дверь им открыл опухший от пьянки мужчина лет сорока.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Я – начальник Кировского РОВД, – представился Симонов. – Это мой коллега, прокурор города Хворостов. Вот мое служебное удостоверение, можете посмотреть.

Мужик посмотрел через плечо Симонова и увидел на участке Фурманов участкового инспектора милиции в форме.

– Мы здесь стоять будем или в дом пройдем? – строгим голосом спросил прокурор.

Хозяин домика не успел ответить: с аллеи к крыльцу подошел Петрович.

– Тут такое дело, – сказал он Симонову, – надо на дорогу выехать, машину «Скорой помощи» встретить. Я сгоняю?

– Поезжай, – разрешил Симонов.

Толком не протрезвевший хозяин участка видел, как милиционер в форме спрашивает у незнакомого мужчины в гражданской одежде разрешение уехать, и понял, что влип.

«Если по мою душу начальник милиции явился, то все, крышка!» – обреченно подумал он и шагнул в сторону, освобождая для гостей проход.

Хворостов и Симонов вошли внутрь. Хозяин – следом.

– Фамилия! – приказным тоном спросил Симонов.

– Безуглов Сергей Сергеевич, – ответил мужчина и достал из висевшей на гвозде спецовки удостоверение стропальщика третьего разряда.

– Рассказывай, как ты до такой жизни докатился! – потребовал прокурор.

– Выпил, что такого? – обиженно пробормотал Безуглов. – Я гостей не ждал, прибраться не успел.

В комнате домика Безуглова был беспорядок: на столе – остатки еды в немытых тарелках, в пустой консервной банке – гора папиросных окурков, на полу комнаты – грязь. У кровати, застланной одним матрацем, стояли две пустые большие бутылки из-под вина «Агдам», прозванные в народе «огнетушителями».

– Ну-ка, покажи руку! – потребовал Симонов.

Мужчина нехотя подчинился. На среднем пальце правой руки у него был вытатуирован перстень «Дорога через зону».

– За что сидел? – спросил начальник милиции, неплохо разбиравшийся в уголовных татуировках.

– За драку… Фу, черт! Забыл, с кем разговариваю. За кражу я сидел, но это давно было.

В Советском Союзе отбывать срок «за драку» не считалось тяжким преступлением. Подрался человек в горячке сильнее, чем надо, ударил противника и сел на пару лет. С кем не бывает! Тем более что почти все, сидевшие «за драку», утверждали, что они-то драться не хотели, но пришлось за незнакомую девушку заступиться. Девушка потом куда-то скрылась, милиция вникать в причину драки не стала, и заступник девичьей части получил срок ни за что ни про что.

– По малолетке я еще был судим за кражу, но то уж совсем давно было.

– Так, так, – задумчиво сказал прокурор. – Курточку с работы прихватил?

– Переодеться не успел, – не задумываясь, ответил Безуглов.

– Не успел! – набросился на бывшего сидельца Симонов. – Ты мне дурака не валяй! Начал зубы заговаривать, то-се, моя хата с краю, я ничего не знаю! Зато мы про тебя все знаем. Не покаешься, я тебя на катушку раскручу, лет на десять забудешь, как портвейн пахнет. Признавайся, как дело было!

Прокурор хотел остановить Симонова, но Безуглов заговорил первым:

– Я-то что, я так, сбоку стоял. Это Малек все придумал, пусть он за все и отвечает.

– Не надо спешить, – миролюбиво попросил прокурор. – Рассказывайте обо всем по порядку. Чистосердечное признание облегчает вину.

– Да я-то не виноват! – начал горячиться Безуглов. – Я ему говорю: «Малек, спалимся!» А он: «Не дрейфь! Все будет чики-пики, комар носу не подточит!» Вот и не подточил!

– Да уж, вляпались вы крепко, – согласился Симонов.

Прокурор почувствовал, что Безуглов рассказывает не об убийстве, а о чем-то другом, но допрос нельзя было прерывать, и он уточнил:

– Малек – это кто?

– Урод он, вот кто! – разъярившись на неизвестного «Малька», ответил Безуглов. – Я на стройке работаю стропальщиком. Бригадир наш пошел в отпуск. Вместо себя за старшего оставил монтажника Малькова. Малек этот – проходимец самый настоящий! Вчера подходит и говорит: «Я тут с одним ханыгой договорился на поддон кирпича. В обед он заедет, ты подцепишь поддон, и делу конец!» Я, ей-богу, не хотел целый поддон кирпича на сторону пускать, но Малек, он же за старшего остался, он настоял. Говорит, что у нас на стройке сторожа нет, местные жители каждый вечер кирпичи воруют, и никто не поймет, что они утащили, а что мы ханыге сбагрили. Я, гражданин прокурор, хочу сразу заявить, что после отбытия срока наказания ни одного гвоздя со стройки не унес. Был грех по молодости, но потом я за ум взялся и стал вести честную трудовую жизнь.

Симонов расспросил Безуглова о краже и как бы невзначай поинтересовался, какие у стропальщика были отношения с Фурманом.

– Да урод он, конченый человечишка. Шкурник, мелкий собственник. Мы с ним постоянно ругались. Он считает, что я туалет вплотную к его дому построил. Говорит: «Дети пойдут к забору малину собирать, а там ты сидишь, вонищу по всей округе распускаешь». Спрашивается, где мне туалет поставить? Посреди своего участка, что ли? Я же не виноват, что у меня сад не в логу заканчивается, а около его дома.

– Ты вчера к нему заходил?

– Я отродясь в его ограде не был! – не заметив подвоха, поклялся Безуглов. – Мы с ним через забор ругаемся.

Тут до Безуглова дошло, что для начальника районного отдела милиции как-то мелковато самому лично кражу кирпичей расследовать.

– С Фурманом что-то случилось? – встревоженно спросил он.

– Его убили этой ночью. Топором голову проломили.

Безуглов набожно перекрестился.

– Я к мокрухе отношения не имею! Я даже в лагере с убийцами отношения не поддерживал. Это же последнее дело – человека жизни лишить. Каюсь, ругался с соседом, но до рукоприкладства наши ссоры не доходили. Это хоть кто может подтвердить.

– Собирайся! С нами поедешь, – приказал Симонов.

– Запросто! – согласился Безуглов. – Моя совесть чиста. Я соседа не убивал. Только вот это… чисто по-мужски… причаститься перед КПЗ дадите? Не с похмелья же на нарах помирать.

Начальник милиции махнул рукой: «Пей!» Безуглов достал припрятанную бутылку портвейна, зубами сорвал пробку и почти всю ее выпил из горлышка.

– Теперь я готов! – доложил он.

Хворостов понял, для чего Симонову понадобился безобидный алкоголик. Если бы Безуглов сам не признался в краже кирпичей, то прокурор бы не позволил задерживать гражданина только потому, что он злоупотребляет спиртными напитками и является соседом потерпевшего. Но коли Безуглов сам покаялся, то основания для его задержания появились.

Симонова кража кирпичей в другом районе города не интересовала. Побывав на месте преступления, он понял, что по горячим следам убийство вряд ли будет раскрыто, а если так, то надо было позаботиться о завтрашнем «разборе полетов». Советская система статистического учета количества совершенных и раскрытых преступлений была основана на подтасовке фактов и откровенном жульничестве. Начальство требовало от подчиненных стопроцентного раскрытия преступлений, что было, конечно же, невозможным. Начальники всех уровней мухлевали с цифрами, то завышая процент раскрываемости, то искусственно понижая его. Статистическая отчетность передавалась территориальными органами в информационный центр УВД раз в месяц. Кроме нее существовала система ежедневного отчета о раскрытии преступлений, совершенных за сутки. Преступление считалось предварительно раскрытым, если начальник органа милиции давал в городское и областное управления МВД сведения по телетайпу о задержании подозреваемого в совершении преступления. Безуглов идеально подходил на роль подозреваемого. Не важно, что его после ночи в милиции отпустят домой и снимут с него все подозрения. Главное, что в момент доклада он будет находиться в органах внутренних дел и давать показания. Если бы Симонов не доложил о раскрытии преступления, то с него начали бы снимать стружку: в воскресенье – начальник городского УВД, а в понедельник – генерал.

«Симонов, ты чем там занимаешься? – гневался бы на селекторном совещании генерал. – Ты что, преступления раскрывать разучился? У тебя инспекторы уголовного розыска мхом еще не обросли? Живо бери материалы дела – и ко мне на доклад!»

Задержание «липового» подозреваемого давало передышку на два месяца – установленный законом срок предварительного расследования преступлений. За два месяца спокойной и планомерной работы можно любое преступление раскрыть.

7

Получив от Агафонова указание – вызвать для Лидии Фурман «Скорую помощь», Петрович по рации связался с дежурной частью РОВД и повторил приказ. Дежурный по отделу позвонил в диспетчерскую службу «Скорой помощи» и сообщил адрес в садоводческом товариществе. Водитель «Скорой», не разобравшись, что к чему, повез бригаду врачей на вызов. На выезде с асфальтовой дороги автомобиль РАФ сел по пузо в грязь и намертво завяз. Врач связалась с диспетчером, попросила помощи. Диспетчер «Скорой помощи» позвонила дежурному по воинской части, расположенной неподалеку от садов. Офицер мигом оценил обстановку и выслал на помощь завязшей машине «Скорой помощи» грузовик «Урал» с солдатом срочной службы за рулем. Старшим на «Урале» поехал прапорщик автотранспортной службы. Без офицера или прапорщика в экипаже машины солдаты за пределы части не выезжали. Прибыв к застрявшему автомобилю, прапорщик выяснил, что водитель «Скорой» толком не знает, куда ехать и в каком месте сворачивать вглубь садов.

– Я думал, доеду до середины и запрошу ориентиры, где повернуть, – пояснил водитель «Скорой» свои намерения.

Прапорщик взял дело в свои руки и наладил связь в обратном направлении: врач связалась с диспетчером, тот – с милицией. Петрович, проинструктированный дежурным по РОВД, пошел к Симонову за разрешением встретить врачей на дороге. Прапорщик, узнав, что их будут встречать, решил, что тащить РАФ по грязи вглубь садов нет никакого смысла, и оставил машину «Скорой помощи» там, где она завязла.

– На обратном пути на дорогу вытянем, – объяснил он.

Солдата прапорщик пересадил в кузов, за руль сел сам. Пассажирские места в кабине предоставил врачу и фельдшеру. После встречи с Петровичем «Урал» доставил бригаду врачей к садовому домику Фурманов. Маслова, увидев коллег, объяснила, какой препарат она вводила Фурман и сколько времени прошло с момента инъекции.

Пока «Скорая помощь» пробивалась к месту вызова, в том же направлении двигались две «Волги». По инструкции, утвержденной в МВД СССР, руководство городских и областных управлений было обязано выезжать на место совершения тяжких преступлений. На практике оказывать помощь следственно-оперативной группе отправлялся ответственный по управлению. Почему-то считалось, что любой руководитель, заступивший ответственным по городскому или областному УВД, априори умнее и опытнее сыщиков из РОВД. На месте убийства Фурмана сложилась ситуация, которая выглядела бы забавной, если бы речь шла не о жизни человека. От городского управления на видавшей виды «Волге» приехал начальник службы тылового обеспечения. От областного УВД – начальник ГАИ. Тыловик и главный автоинспектор области были умными мужиками. Они не стали путаться под ногами у инспекторов уголовного розыска. Для приличия они сходили в домик, посмотрели на покойника и убыли восвояси, сказав напоследок Симонову: «Как вернешься в отдел, не забудь дать сведения по телетайпу о раскрытии преступления!» Никакой практической пользы от их визита не было, зря только государственный бензин сожгли.

Тело Фурмана погрузили на носилки. Его супруга тут же завыла. Врач «Скорой помощи» сделала ей инъекцию успокаивающего препарата, предложила поехать в больницу, но Фурман отказалась.

– Мне надо будет дом закрыть, и потом… – Женщина безудержно зарыдала, но по смыслу присутствующие догадались, что она хотела сказать про похороны, организация которых ляжет на ее плечи.

– Это хорошо, что вы заплакали, – ободряющим тоном сказала врач. – Слезы принесут облегчение.

После отъезда врача наступил момент истины. Надо было решать, кто понесет носилки с трупом наверх, к автомобилю СМЭ[1]. Одним из носильщиков был санитар, второго надо было искать. Патологоанатом по традиции трупы не носил. Водители – тоже. Следователь прокуратуры и прокурор города считали, что возиться с трупом – это обязанность милиции и судебно-медицинской службы. Среди милиционеров желающих тащить носилки не нашлось. Пришлось, как всегда, впрягаться Абрамову.

Водитель СМЭ дождался, пока «Урал» и «Волги» с начальниками уедут, развернулся на пятачке и оставил свою машину на пригорке.

– Ты что, спуститься не можешь? – крикнул Агафонов. – Зачем мужикам носилки на самый верх тащить, когда ты к самой калитке можешь подъехать?

– Ты на дорогу посмотри! – сказал вылезший из машины водитель. – Как я спущусь? Меня по этой грязи в самый лог утянет.

– Тогда не надо было «Урал» отпускать! Он бы тебя вытянул.

– Ты сам думай, что говоришь! Я что, ему скажу: «Постой здесь, я сейчас вниз соскользну, потом ты меня на буксире вытянешь»? Тащите его пешком, других вариантов нет.

Санитар и Абрамов взялись за носилки. У самой вершины пригорка идущий впереди санитар поскользнулся и упал на землю. Не ожидавший подвоха Абрамов выпустил носилки из рук и на коленях съехал по грязи вниз метра на два. Покойник вывалился из носилок. При скольжении Абрамов наехал на незаметный в грязи осколок стекла и до крови распорол колено.

Судебный медик пришел в себя быстрее других.

– Грузите его обратно! – скомандовал он. – На грязь внимания не обращайте. Мне его сегодня вечером вскрывать, а я помню, в каком состоянии была его одежда на момент осмотра.

Абрамов поднялся, осмотрел себя. Форменные брюки и плащ были в плачевном состоянии. Левая брючина на колене порвалась. Ладони выглядели так, словно Иван на четвереньках взбирался наверх. Абрамов негромко выругался, рукавом плаща отер кровь с колена. Посмотрел на огород Масловой и увидел женщин у забора. Черненькая медсестра была испугана происшествием, а ее светловолосая подруга… Иван посмотрел в глаза незнакомой женщины и увидел в них искреннее сострадание. Незнакомке было жаль его, здоровенного красивого мужика, из-за досадной случайности вывалявшегося в грязи и поранившего колено. В тот миг, когда их глаза встретились, Иван понял, что никто и никогда в жизни не переживал за него так, как эта светловолосая женщина в старенькой демисезонной куртке. От взгляда незнакомки в груди Абрамова потеплело, и тут же появилось предательское, ранее неизведанное чувство, что, возможно, он шел по жизни не той дорогой и не встретил ту женщину, которую должен был встретить. Один взгляд, одна секунда, и добропорядочный семьянин был сбит с толку и не знал, что ему делать, как поблагодарить незнакомку.

Санитар и судебный медик вернули тело на место. Абрамов кивнул в знак благодарности женщинам за забором и взялся за носилки. Вторая попытка подъема тела прошла без происшествий.

После отъезда бригады СМЭ Симонов собрал на открытой веранде личный состав на совещание. Первым высказался Агафонов:

– Маслова и Пономарев топили ночью бани. Зачем? Если Маслова с подругой перед сном мылись в целях гигиены, то тут еще можно понять. А Пономарев? Ему-то зачем зря дрова жечь? Далее. Папиросы курят трое: знакомый Масловой, Безуглов и Пономарев. Патологоанатом сказал, что после удара топором на убийце должны остаться брызги крови. Если он застирал одежду, то при такой сырой погоде она еще не просохла.

– Он мог ее около печки высушить, – возразил Кейль.

– В холодной воде стирать не будешь, – посмотрев на баню Фурмана, задумчиво сказал Симонов. – С одеждой понятно…

Договорить он не успел. На веранду зашла Маслова с медицинским чемоданчиком.

– Давайте я обработаю рану и сделаю противостолбнячную сыворотку, – сказала она Абрамову.

– Да ладно, чего там, – смутился Иван.

– Товарищ милиционер! – строго сказала Маслова. – Вы с огнем не играйте! Через рану в организм может попасть инфекция, и тогда вы лишитесь или ноги, или жизни.

– Ваня! – приказал Симонов. – Делай, как врач говорит.

– Снимайте штаны! – велела Маслова.

– Как снимать? Совсем? – не понял Абрамов.

– Могу отрезать штанину, – серьезным тоном ответила Маслова.

Кейль, посмотрев на обескураженного коллегу, не смог сдержать улыбки и отвернулся.

– Ваня! – вступил в разговор Агафонов. – Ты что как девочка выделываешься! Снимай штаны, или тетя тебе из них шорты сделает. Приедешь в райотдел, как модный франт с курорта.

Абрамов покраснел, спустил брюки, обнажил порезанное колено. Маслова перекисью водорода обработала рану, наложила на нее пропитанный йодом пластырь, замотала повязку бинтом.

– Повернитесь ко мне спиной и спустите трусы, – велела она.

– Может, в руку укол сделаете? – предложил Иван.

– Мне виднее, куда сыворотку колоть, – строго сказала Маслова.

Иван подчинился. Когда игла по самое основание вошла ему в мягкое место, Абрамов даже глазом не моргнул. Больше всего ему было неудобно, что Маслова – подруга светловолосой женщины, и теперь она расскажет ей, как выглядели его семейные трусы и как белела ягодица на темном фоне шлакозаливной стены.

«Зря я согласился, – подумал Иван. – Ничего бы со мной не случилось, а тут – такой позор! Перед посторонней женщиной в чем мать родила стоял».

После ухода Масловой совещание продолжилось.

– Версию о том, что убийство совершил случайный прохожий, вы отметаете? – спросил Симонов.

– Один процент из ста, что преступление совершил некто, скрывшийся с места происшествия, – за всех ответил Агафонов. – Картина преступления, погода и местность говорят, что убийца где-то здесь, хотя исключать ничего не следует.

– Тогда начнем! – решил Симонов. – Кейль и Абрамов – к Масловой. Участковый и Агафонов – к Пономареву. Я с экспертом – к Безуглову, потом пошлю его к вам. Переверните все, ни одной тряпки на месте не оставьте. Пепел, окурки, бутылки – все изымайте, в отделе разберемся, что к чему.

Следователь прокуратуры тут же, в садовом домике, вынес три постановления о производстве обыска и раздал милиционерам. Абрамов не хотел идти с обыском к Масловой, но возразить начальнику милиции не посмел.

– Вы что-то забыли? – спросила Маслова, увидев милиционеров на пороге.

Кейль молча протянул ей постановление о производстве обыска.

– Прочтите и распишитесь, – сказал он.

Маслова недовольно скривилась, но подруга успокоила ее:

– Зоя, товарищи выполняют свой долг. Должны же они с нас подозрения снять.

Абрамов уже второй раз за день испытал к светловолосой женщине чувство благодарности. Во время обыска он узнал, что фамилия ее Абызова, а зовут – Светлана.

«Какое красиво имя! – подумал Абрамов. – Как оно ей подходит!»

Иван отошел к бане, прошептал «Света» и ощутил, как легко и красиво произносится имя Абызовой.

Кейль быстро и профессионально осмотрел одежду в домике, нашел на мужской рабочей куртке пятно, похожее на засохшую кровь.

– Муж, наверное, в прошлом году поранился, когда дрова для мангала рубил, – предположила Маслова.

– Эксперт разберется, – сухо ответил Кейль.

Пока старший инспектор занимался одеждой, Абрамов выгреб золу из печки в доме и в бане. В топке печи в домике были окурки из пепельницы. Маслова после первого визита Кейля выбросила их в печь, но затопить ее не успела. Пришедший на помощь сыщикам эксперт снял отпечатки пальцев с бутылок, на которые указал Кейль.

Во время обыска Маслова успокоилась. Увидев, как Абрамов выгребает содержимое печи в доме, пошутила:

– Хоть какой-то прок от вашего вторжения есть – золу выбросите. С золой этой одна морока! За забор не выкинешь, на участке закапывать негде. Приходится в темноте в ручей сыпать, чтобы соседи не видели.

Закончив с обысками, милиционеры собрались у домика Фурманов. Следователь бегло пробежался по протоколам обысков и велел найти понятых. Абрамов остановил первых встречных садоводов и завел их на веранду к следователю. Тот стал объяснять права понятых, но мужчина с большим рюкзаком за спиной перебил его.

– Давайте мы распишемся где надо и пойдем, – предложил он.

Когда с формальностями было покончено, Симонов, Хворостов и следователь прокуратуры уехали на машине начальника РОВД. Агафонов и инспекторы уголовного розыска загрузили изъятые вещественные доказательства в уазик, в котором, кроме задержанного Безуглова, сидела Арефьева, ловко уклонившаяся от участия в обысках и допросах свидетелей.

Когда набитый до отказа УАЗ тронулся с места, Абрамов посмотрел на участок Масловой и увидел, как Абызова помахала ему вслед рукой. Чувство теплоты и признательности вновь нахлынуло на него и уже не проходило до самого конца дежурства.

На выезде из садов пошел дождь. Дорога, немного просохшая за день, вмиг превратилась в размытую грунтовку. В том самом месте, где днем застрял рафик «Скорой помощи», милицейский УАЗ по самое днище сел в вымоину. Все попытки выбраться самостоятельно, переключая скорости и давая задний ход, ни к чему не привели.

– Передний мост не работает, – объяснил Петрович. – Надо выйти, подтолкнуть, иначе мы тут навеки зависнем.

Выходить отказались Безуглов и Арефьева.

– Я арестованный, – сказал Безуглов. – Меня к работам привлекать нельзя.

– Ваня, объясни гражданину политику партии на данном этапе, – велел Агафонов.

Безуглов тут же проворно выскочил на дорогу и приготовился толкать автомобиль. Арефьева выходить наотрез отказалась.

– Я вам ничем не помогу, – сказала она. – Толкайте машину вместе со мной. Я не тяжелая.

– Или она выйдет, или у меня нога болит! – безапелляционно заявил Абрамов.

Начальник уголовного розыска не стал церемониться с манерной дамой. В двух словах он объяснил Арефьевой, где видал ее и ее маму и что будет, если она не выйдет. Арефьева обиделась, надула губки и вылезла из салона. Абрамов прикинул, как будет двигаться автомобиль, если его с силой подтолкнуть со стороны садов к обочине, и занял место слева у кормы УАЗа. По команде Агафонова Петрович дал газу, мужики навалились на уазик, он двинулся вперед, стал выбираться из промоины. В нужный момент Абрамов толкнул кузов в сторону. Из-под бешено вращающегося заднего колеса жидкая грязь полетела на обочину, где стояла Арефьева.

– Сволочь! – завизжала следователь. – Ты это специально сделал!

Общими усилиями УАЗ выбрался на твердую поверхность. Перепачканная грязью с ног до головы Арефьева со слезами на глазах забралась в салон. Заняла место рядом с Безугловым у задней двери.

– Я этого так не оставлю. Я рапорт на тебя напишу, – пообещала она Абрамову.

Иван ничего не ответил. Он устал за день, хотел переодеться, умыться, поесть, остаться наедине и вспомнить глаза Абызовой, самые прекрасные глаза на свете.

– Дуболом! – прошипела Арефьева.

Абрамов мысленно усмехнулся: «Нашла чем оскорбить! Меня так всю жизнь зовут».

8

Летом 1960 года Ивану Абрамову исполнилось восемнадцать лет. Он готовился уйти в армию, но готовился по-своему: не пьянствовал с дружками, не волочился за каждой юбкой, а усиленно занимался спортом. В то время семья Абрамовых жила в пригородном поселке Предзаводском в двухэтажном кирпичном доме с печным отоплением. За поселком была разрушенная насосная станция, пустырь, поросший одинокими колючими кустарниками, и пыльная грунтовая дорога, ведущая в свиноводческий совхоз «Путь Октября». За пустырем начинался частный сектор, неофициально называемый Нахаловка. Пацаны из Предзаводского и Нахаловки враждовали. Корни их взаимной неприязни уходили в послевоенные годы, когда поселок Предзаводской стал расширяться и вплотную подошел к частному сектору. Делить парням было нечего, но нахаловские считали, что они являются истинными хозяевами пустыря и разрушенной насосной станции. Предзаводские пацаны имели на этот счет другое мнение. К тому же девушки! Любовь вспыхивала независимо от места жительства, и тогда начинались страдания в духе бессмертной драмы Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта». Вместо враждующих семей в Сибири были группировки молодежи, на дух не переносившие друг друга. По неписаным законам парень из Предзаводского не мог проводить девушку из частного сектора до дома, и наоборот. Вторгшегося чужака местная шпана немедленно избила бы, чтобы неповадно было на чужое добро зариться. Но все равно, вопреки запретам, молодые люди из географически враждебных населенных пунктов влюблялись, встречались на пустыре, и это зачастую приводило к конфликтам, которые заканчивались не только разбитыми носами и выплюнутыми из окровавленного рта зубами, но и кое-чем более серьезным.

В конце августа приятель Абрамова по кличке Воробей, невысокого роста щуплый паренек, провожал девушку до насосной станции. Дальше ему путь был заказан. У руин станции его поджидали трое парней из Нахаловки. Расстановка сил была ясна с первого взгляда. Возлюбленная Воробья попыталась предотвратить драку, но ее соседи по частному сектору слышать ничего не желали. Один из них грубо оттолкнул девушку, сжал кулаки и двинулся на Воробья, но щупленький паренек из Предзаводского был не лыком шит. Неделю назад его дядя, брат матери, в очередной раз освободившийся из мест лишения свободы, привез племяннику подарок – настоящий выкидной нож – предел мечтаний любого пацана. Воробей в безвыходной ситуации не струсил, выхватил нож, выщелкнул лезвие и прохрипел:

– Кто первый? Подходи! Кишки выпущу.

Нахаловские замерли на месте. Получить ножом в бок из-за соседки не хотелось, но и отступить они не могли. Если бы они ретировались, то по законам улицы опозорились бы на веки вечные. Позор для настоящего пацана – хуже смерти. Выход нашел семнадцатилетний парень по кличке Окурок, один из предводителей нахаловской молодежи.

– Что, без ножа слабо за себя постоять? – с издевательской ухмылочкой спросил он.

– Одному против троих? – резонно парировал Воробей.

– Ну давай один на один! – предложил Окурок.

Он был на голову выше Воробья и гораздо сильнее. Тут уже представитель предзаводских не захотел возвращаться домой с разбитой физиономией. Жизненный опыт подсказывал, что дружки Окурка просто так стоять не будут и вмешаются в драку.

– Толпа на толпу схлестнемся? – предложил Воробей.

Договорились встретиться на пустыре в ближайшую субботу в четыре часа дня. Каждая из враждующих сторон могла привести по восемь человек. Драться – только на кулаках.

– Воробей, ты дурак, что ли? – узнав о новости, возмутились предзаводские пацаны. – Кто на пустырь пойдет? У нас сейчас народу нет. Лето же, еще не все собрались, не все из деревень приехали, а нахаловские – они сроду своего слова не держали. Они в руинах насосной станции запасную бригаду посадят и в самый критический момент на нас всей толпой обрушатся. Они уже делали так!

Воробей метался по поселку, объяснял, что у него не было другого выхода, кроме как предложить выяснить отношения толпой на толпу. К субботе ему удалось найти шесть человек, готовых постоять за честь поселка, но это были не первоклассные уличные бойцы, а обычные парни. Разгром был неминуем.

Вечером парни и девчонки из Предзаводского сели выпить на школьном дворе, в двух шагах от дома Абрамова. Воробей взял в руки гитару, девушки грустно запели. Настроение у собравшихся было отвратительным. Даже пущенная по кругу бутылка портвейна «777» оптимизма не прибавила. Иван Абрамов шел мимо с тренировки и решил узнать, что случилось, отчего у местной молодежи настроение, словно кто-то из пацанов попал в аварию и должен умереть со дня на день. Выслушав Воробья, Иван удивился его дерзости, но пойти на пустырь драться отказался.

– Струсил? – спросила симпатичная девчонка.

Девушку звали Маша. Ей было шестнадцать лет, но грудь у нее выпирала, как у взрослой женщины. Про Машу поговаривали, что она таскается по мужикам чуть ли не с тринадцати лет, но Абрамов в это не верил. У Маши были такие чудесные невинные глаза, что поверить в сплетни о ней мог только озлобленный на весь мир человек. Маша нравилась Ивану, но подойти первым он не решался. К тому же в армию скоро идти, какой смысл отношения заводить, если скоро расставаться?

Абрамов посмотрел в глаза Маши, потом на парней, на девчонок и увидел в их глазах отчуждение, словно он был не своим, поселковым, а чужаком, которому наплевать на честь коллектива. В первый раз в жизни Ивану стало неловко за свое невмешательство в дворовые дела, за игнорирование интересов общества.

– Ждите меня около моего дома в половине четвертого, – велел он и ушел.

На другой день Иван велел Воробью с пацанами оставаться в поселке, а сам пошел на пустырь. Подходя к выстроившимся в ряд на пустыре нахаловским, он краем глаза заметил движение в руинах насосной станции. Враги заранее спрятались на станции, но Ивану было безразлично, сколько человек притаилось за кирпичной стеной и когда они будут готовы напасть.

Был ясный солнечный день. По небу пробегали редкие тучки. В кустах на пустыре шуршали мыши, где-то вдалеке каркали вороны. Враги выстроились поперек тропинки, ведущей из поселка в частный сектор. Вид у них был самый решительный. С доброй улыбкой Абрамов подошел к парням и спросил самым дружелюбным тоном на свете:

– Привет, пацаны! Чего собрались? Не меня ждете?

– Иди, куда шел, – растерянно сказал Окурок. – У нас тут дело.

Остальные парни промолчали. Если бы Иван просто шел мимо, то они бы разошлись в стороны и дали ему пройти, но он остановился и начал разговор. Окурок, как инициатор драки, просто обязан был что-то ответить, и он посоветовал Абрамову первое, что пришло на ум.

Иван не обиделся на хамский тон, кивнул на велосипедные цепи в руках нахаловских:

– Вы зачем цепи с собой принесли? Велик собрались ремонтировать?

Нахаловские ничего не ответили. Дружелюбная улыбка с лица Абрамова сползла. Он мрачно осмотрел врагов. Стоявший ближе всех к нему парень с ужасом увидел, как глаза Ивана помутнели, и он стал похож на племенного быка, приготовившегося поддеть на рога совхозного пастуха вместе с лошадью. Нахаловским было чего бояться! В восемнадцать лет Иван Абрамов был ростом сто восемьдесят девять сантиметров. Весил он больше ста килограммов. В плечах Иван был в полтора раза шире самого крепкого из врагов. Абрамов занимался легкой атлетикой, но не бегом или прыжками в высоту, а метанием копья. Кулак у него был как пивная кружка, как верхняя часть молота в руках у кузнеца с пятидесятикопеечной монеты сталинских времен. С одного удара он мог с легкостью разнести вдребезги челюсть чемпиону области по боксу, а уж если по ребрам даст, так тут все, без заупокойной молитвы не обойтись.

Окурок тоже видел, как глаза у Абрамова налились кровью.

«Он меня плевком перешибет, – предчувствуя встречу с кроватью в больничной палате, подумал главный задира. – Зачем меня мама на свет родила, если такие чудовища по нему бродят?»

Иван набрал воздуха в легкие и взревел так, что у пацанов ноги подкосились:

– Я не понял! Вы чего тут собрались? Где велик? Вы что ремонтировать будете? Вы куда, сукины дети, велик дели?

Нахаловским не надо было повторять два раза. Они разбежались кто куда, и каждый своим путем помчался под защиту родных стен. Группа поддержки из руин незаметно выскользнула и растворилась между кустами и телеграфными столбами. Все закончилось как нельзя лучше. Ничья честь не пострадала. Нахаловские пацаны не обязаны были биться с какой-то гориллой из-за велосипеда, который у него украли. Кто украл, тот пускай и бьется с этим чудовищем, а Окурок с друзьями на пустырь по другому поводу пришли. Казалось бы, восьмером, с велосипедными цепями в руках, нахаловская шпана одолела бы одного, даже самого сильного противника, но это только так казалось. Чтобы нанести удар по чужаку, к нему надо было сделать шаг, который бы гарантированно закончился многооскольчатым переломом челюсти или потерей печенки-селезенки. Расставаться со здоровьем из-за какой-то девчонки с соседней улицы никто не хотел.

Вернувшись домой, Абрамов победу не праздновал. Ему было противно, что он поддался обманчивому чувству дворового товарищества и вмешался в разборки, которые его, спортсмена и комсомольца, не касались. Не того Иван был воспитания, чтобы своей силой похваляться. А сила у него была, и еще какая!

Ваня Абрамов родился ширококостным крепким мальчиком. Породой он пошел в отца, погибшего в пьяной драке, когда сыну исполнилось пять лет. В школе с первого класса Иван был самым высоким и физически крепким мальчиком, хотя спортом никогда не занимался и посвятить ему свою жизнь не планировал. Когда Абрамов учился в седьмом классе, в его школу приехали представители областного спортивного общества «Урожай», чтобы отобрать перспективных юношей для занятий спортом. Иван сразу же привлек их внимание. Тренеры «Урожая» поговорили с учителем физкультуры, расспросили его о приметном ученике.

– Он самородок, который требует терпеливой огранки, – высказал свое мнение физрук. – Здесь, в поселке, для занятий спортом условий нет. Попробуйте в городе, но я сомневаюсь, что у вас что-то получится. Ваня не годится для командных видов спорта. Он индивидуалист. Скоростные качества у него низкие, гибкости нет, но силовые данные просто великолепные!

Тренерам «Урожая» долго уговаривать Абрамова не пришлось. Они соблазнили его бесплатными талончиками на питание. Вечно голодный Иван согласился пройти испытания. Почти полгода тренеры не могли понять, к какому виду спорта приобщить перспективного юношу. К игровым видам спорта он действительно не был приспособлен. Иван не понимал, что такое чувство локтя и зачем оно вообще нужно, если все можно сделать самому. Тренер по боксу после нескольких пробных занятий сказал, что у Абрамова нет природной агрессивности и хороший боец из него не получится. Заниматься тяжелой атлетикой Абрамов отказался по совету отчима, считавшего, что подъем тяжестей пагубно скажется на позвоночнике и суставах. «Сегодня ты будешь чемпионом, а завтра – никому не нужным инвалидом», – сказал отчим, и Ваня внял его словам. Специалист по общефизической подготовке, понаблюдав за Абрамовым, пришел к выводу, что из него выйдет толк в технических видах легкой атлетики. С наступлением тепла Иван стал пробовать на стадионе свои силы в метании диска, молота, копья и толкании ядра. В первый раз, взяв спортивное копье, Абрамов почувствовал необъяснимую любовь к этому спортивному снаряду. После пары месяцев тренировок он играючи выполнил норматив на первый спортивный разряд. Через год Абрамов победил на областных юношеских соревнованиях по легкой атлетике в разряде «метание копья». В 1957 году Иван окончил семилетнюю школу и собрался пойти работать, так как учиться дальше не хотел, но у руководства общества «Урожай» были свои планы. Перспективного спортсмена они упускать не хотели.

Профессиональных спортсменов в СССР официально не было, так как в общесоюзном классификаторе профессий рабочих, должностей служащих и тарифных разрядов профессия «спортсмен» отсутствовала. Ее не могло быть в принципе. Спорт в Советском Союзе был только любительский. Это за границей процветал профессиональный спорт, а в Советском Союзе слесари или чертежники устанавливали мировые рекорды исключительно в свободное от основной работы время. Казалось бы, советский спорт не сможет развиваться, но выход был найден. Перспективные спортсмены закреплялись за воинскими частями или предприятиями, получали зарплату по месту работы и могли целиком посвятить себя служению советскому спорту. Ивана Абрамова по профилю спортобщества «Урожай» оформили скотником в свиноводческий совхоз «Путь Октября». Зарплата у Вани была небольшая, но как скотник он мог за копейки приобрести выбракованных поросят, не годившихся для дальнейшей откормки. Родители Ивана были в восторге. Мало того что сын отдавал им всю зарплату, так еще и регулярно привозил тушку молочного поросенка, купленную по символической цене. На свиноферме Абрамов появлялся только в день получки, в свинарнике был один раз, когда директор совхоза проводил для него экскурсию по производству. Директору совхоза скотник, который воротит нос при виде свиньи и на работе не появляется, был бы даром не нужен, но в сельскохозяйственном отделе облисполкома приказали: «Надо!» – и директор взял под козырек. До самой армии Иван усиленно тренировался, стал чемпионом области по метанию копья, успешно выступал на всесоюзных соревнованиях, выполнил взрослый норматив мастера спорта.

После бескровной победы на пустыре Маша сама пошла на сближение. Воспользовавшись случаем, она попросила Абрамова проводить ее до дома. Ваня, краснея от смущения, согласился. Теперь он все свободное время проводил с девушкой, рассказывал ей о соревнованиях, о строгой дисциплине на сборах в спортивных лагерях. Маше было откровенно скучно с Иваном, но ее устраивал новый статус – быть девушкой самого видного парня в поселке. Маше завидовали не только подруги, но и незамужние молодые женщины. «Выйдешь за него замуж – всю жизнь будешь как сыр в масле кататься, – говорили они. – Спортсмены знаешь сколько зарабатывают? Ого-го! Не чета нашим заводским мужикам». Перед призывом Маша решила перейти к более активным действиям и перевести отношения на новый уровень. Она пригласила Ивана домой и стала вести себя так, что Абрамов пулей вылетел на улицу. Он не ожидал, что чистая, невинная девушка окажется такой порочной и сама предложит интимную близость. До отъезда на призывной пункт Абрамов избегал встреч с бывшей подругой. На ее письма в воинскую часть не отвечал. С тех пор при имени Маша Абрамов стал себя чувствовать так, будто у него грязь на руках, а вот имя Света после выезда в садоводческое общество «Огонек» стало его завораживать.

9

В военкомате личное дело Абрамова лежало в отдельной стопке. Офицеры, набиравшие в свою часть призывников, листали дело, пожимали плечами и откладывали назад. Спортсмены были нужны в каждой части, но спортивная специализация Абрамова была такой узкой, что применения для нее на полковом или батальонном уровне просто не было. Если бы он был известный бегун или боксер, тогда другое дело! Бегуны в армии пользовались особым почетом, а места для копьеметателей в ней просто не было.

По разнарядке Абрамов попал служить в охранный полк внутренних войск, дислоцированный на Урале. В первый месяц Иван прошел карантин, принял присягу, стал изучать уставы. Солдаты в части обращались друг к другу не по воинскому званию, как в популярных советских кинофильмах, а по имени или кличке. Имя Иван было распространенным, так что Абрамова стали звать Абрамом. Обычное явление, когда кличка является производной от фамилии. Замполит батальона, услышав, как стали звать новобранца, собрал в ленинской комнате авторитетных сержантов третьего года службы и сказал:

– Вы что, сучье племя, совсем страх потеряли? Дембель голову вскружил? Если я еще раз услышу, что вы новобранца Абрамом зовете, я вас в нарядах сгною! В рваных гимнастерках домой поедете! Я сионистскую заразу из ваших мозгов вычищу! Чтобы больше никаких «Абрамов» в моем батальоне не было!

– Ничего не понял! – откровенно признался один из старослужащих. – Какие сионисты, какие евреи? Абрамов – что, еврей?

Замполит с размаху грохнул кулаком по столу.

– Три наряда вне очереди! И запомни: в Советской Армии нет ни русских, ни евреев, а есть только солдаты и сержанты! Дома евреев искать будешь, а здесь их нет.

Еврейская кличка новобранца больно била по репутации замполита. В 1956 году войска Израиля, Франции и Великобритании напали на Египет, прогрессивное миролюбивое арабское государство. В ходе скоротечной войны армия Египта была разбита, Синайский полуостров оккупирован Израилем. Советский Союз с трибуны ООН заклеймил агрессоров позором. После завершения боевых действий Египет пошел на сближение с СССР. По всему Советскому Союзу тут же прокатилась волна митингов, на которых главным виновником войны был назван международный сионизм, прочно окопавшийся в Израиле.

«Если в дивизии узнают, что у меня новобранцу дали кличку „Абрам“, то меня тут же обвинят в провале идеологической работы с личным составом, – подумал замполит. – Мне проще с дембелей шкуру спустить, чем сионистским выходкам потакать».

Вернувшись от замполита, сержанты собрали солдат в кружок на хозяйственном дворе и пригрозили, что устроят «темную» тому, кто Абрамова по кличке или фамилии назовет.

– Я из-за этого дуболома с замполитом связываться не собираюсь! – сказал один из старослужащих.

С тех пор Ивана в части стали звать Дуболомом. Что удивительно, точно такую же кличку ему дали еще в начальной школе в родном поселке. Земляков в батальоне у Абрамова не было, знать о его кличке на гражданке никто не мог, но каким-то таинственным образом она вновь прилипла к нему. Наверное, сказалось не только его мощное телосложение, но и черты характера: замкнутость, отсутствие фантазии, ограниченный кругозор. Иван на кличку не обижался.

– Дуболом, – объяснял он всем желающим, – это тот, кто дубы ломает! Эта кличка значит богатырь, удалой молодец, а не дубиноголовый дурак.

Полк, в котором служил Иван, занимался охраной военных заводов. Основная служба солдат проходила в караулах. По выходным командир полка проводил спортивные мероприятия, состоявшие из кросса по пересеченной местности с полной выкладкой или из бега на различные дистанции. Командир полка искренне считал, что хороший солдат не тот, кто метко стреляет или назубок знает уставы, а тот, кто хорошо бегает и может выполнить норматив на турнике. Абрамов мог подтянуться только шесть раз при минимальном нормативе десять подтягиваний хватом от себя. На кроссе к финишу он приходил в числе последних. Командир полка считал Абрамова физически слабым бойцом, которого нужно гонять до седьмого пота, пока бегать не научится.

В начале октября в полк с плановой проверкой приехали офицеры штаба дивизии. Начальник боевой и физической подготовки дивизии полковник Мухарев опытным взглядом окинул построившихся на плацу солдат и сразу же обратил внимание на широкоплечего парня, явно профессионально занимавшегося спортом. Переговорив с новобранцем, Мухарев в шутку предложил метнуть что-нибудь, продемонстрировать свои навыки. Абрамов шуток с детства не понимал. Посмотрев вокруг, он вытащил половинку кирпича из ограждения клумбы и зашвырнул ее через весь плац в стену хозяйственной постройки.

«Начальство уедет – он у меня все стены на хоздворе заново побелит», – решил командир части.

Мухарев, сам бывший спортсмен, бросок оценил и решил попробовать свои силы. Хмыкнув: «Ну, посмотрим!», он снял китель, сделал несколько разминочных движений, вытащил половинку кирпича из клумбы, взвесил ее на руке, широко размахнулся и метнул в хозяйственную постройку. Кирпич полковника до стены не долетел, упал на середине плаца.

Состязание в метании нового спортивного снаряда происходило на глазах офицеров полка и штаба дивизии. Они с невозмутимыми лицами наблюдали, как полковник разоряет клумбу и швыряет кирпичи в стену. А что такого, спрашивается? Почему бы полковнику не размяться, не показать личному составу пример того, что военнослужащий всегда должен находиться в отличной физической форме независимо от возраста и звания? Полковник же не виноват, что учебную гранату для него заранее не приготовили, что было под рукой, тем и воспользовался.

– Я забираю бойца! – безапелляционно заявил Мухарев. – Подготовьте приказ о его временном откомандировании в распоряжение штаба дивизии.

Ни командиру полка, ни командиру батальона не было жалко расставаться с солдатом, только-только начинающим обживаться в части. Подписывая документы на Абрамова, командир полка вчитался в его анкетные данные и засмеялся.

– Ей-богу, парню повезло! Иван Абрамов – это нормально, а вот Абрам Иванов – это было бы вызывающе.

Больше в свою часть Абрамов не возвращался. После откомандирования охранную службу за него стали нести другие парни, так как он до самого дембеля продолжал числиться в полку, и на его место не могли призвать другого бойца.

Спорт во всех странах мира имеет многоуровневую составляющую. Советский Союз не был исключением. В нем были футбольные клубы, выступавшие на чемпионате СССР, а были спортивные команды, бившиеся за призовые места на областных или районных соревнованиях. В армейском спорте было также несколько уровней. На самом верху находились спортивные роты, сформированные из призванных на военную службу известных спортсменов. Военнослужащие в этих ротах были небожителями и ничем, кроме совершенствования профессиональных навыков, не занимались. Спортроты были окружного подчинения. На уровне армий и дивизий были свои спортивные подразделения, в штатном расписании не числившиеся. Командир армии, решивший блеснуть подготовкой своих бойцов на общеармейских соревнованиях, собирал перспективных спортсменов в отдельную воинскую часть, на бумаге не существовавшую. Бойцы этой части числились в списках подразделений, откуда их забрали для совершенствования спортивной подготовки. Абрамов попал в отдельную спортивную роту, которую опекал лично начальник политотдела дивизии. Иван не подвел руководство. На первых же армейских соревнованиях он занял почетное третье место и на три года прописался вдали от родного полка. Положенный по штату автомат ему заменило копье, охраняемый объект – стадион. За все время службы Абрамов ни разу не ходил в караул, из автомата стрелял только один раз, перед принятием присяги.

Через полгода службы курирующий спортивное подразделение офицер предложил Абрамову вступить в партию. Иван, не задумываясь, согласился. С большим трудом он освоил партминимум и был принят кандидатом в члены КПСС. На партийных собраниях ему выступать не доверяли, так как Абрамов на трибуне становился косноязычным, партийной фразеологией не владел, политику партии и государства по насущным вопросам объяснить не мог. Что говорить, семь классов образования – это не институт и даже не техникум, где труды Ленина и Маркса несколько лет усердно изучают под руководством опытных преподавателей! Но каким бы малообразованным ни был Абрамов, партийный билет он получил.

Еще в школе Иван стал отличаться от сверстников безоговорочной верой в то, что говорили старшие: учителя, тренеры, представители райкома комсомола. Если одноклассники на переменах рассказывали похабные, а то и политически вредные анекдоты, то Абрамов просто отходил от них и в общем веселье участия не принимал. Недоверие к рассказам пацанов об интимной жизни привело к задержке в его половом воспитании. Лет до двенадцати Иван верил, что его младшего брата мама достала из живота через пупок. Как братик появился в животе мамы, Ваня не знал. До семнадцати лет он не сомневался, что сифилис – следствие частых половых сношений, а не инфекционное заболевание, передающееся половым путем даже через единичный контакт. Все, что касалось взаимоотношений полов, смущало Абрамова, а иногда вызывало в нем физическое отвращение. Будучи совсем молодым человеком, в душе Иван был консерватором. Он не понимал, как советский человек может слушать буржуазный джаз или рок-н-ролл. Брюки «дудочкой» и узкий галстук, эти отличительные признаки стиляг, действовали на него, как красная тряпка на быка, – Иван всей душой ненавидел стиляг, считал их антисоветчиками и тунеядцами. В то же время Абрамов не смог бы объяснить, какую музыку должен слушать молодой советский человек или как ему одеваться, чтобы выглядеть модно и стильно. В армии, на политзанятиях, Абрамову внушили, что на свете есть только хорошее и плохое. Никаких полутонов не существует. Все хорошее исходит от партии, а все, что противоречит партийным догмам, является происками милитаристских правительств Запада. Замполитам на словах нравилась непоколебимая вера солдата в идеалы социализма, но между собой они посмеивались: «Дуболом, он и есть Дуболом! Он, наверное, один в дивизии искренне верит, что в 1980 году наступит коммунизм».

В спортивной части царили довольно свободные нравы. После вечерней поверки и отбоя бойцы могли беспрепятственно выйти в город, где их поджидали местные девушки, жаждущие познакомиться с будущими звездами советского спорта. Иван откровенно брезговал знакомиться с «ночными» девицами, считал их грязными развратницами. Сослуживцы посмеивались над Абрамовым, но он своих убеждений не поменял и оказался прав. Один из солдат, известный бегун на короткие дистанции, заразился от случайной подруги гонореей и был с позором изгнан из спортивной роты в свою часть.

Из армии Абрамов вернулся не только убежденным коммунистом, но и строгим моралистом. Он искренне считал шлюхами и проститутками всех женщин, кто курит, пьет пиво, носит юбку выше колен или первой знакомится с мужчинами. Как понял Иван на месте происшествия, Абызова выгнала своего мужа, завела любовника и приехала с ним развлечься к подруге. По всем меркам она должна была быть самой падшей из всех падших женщин в стране, а нет, не тут-то было! Света Абызова с одного взгляда перевернула мир моралиста и добропорядочного семьянина и стала порядочнее и честнее всех женщин, которых Абрамов встречал в своей жизни. За исключением жены, конечно. Но жена оказалась как-то сбоку, ушла в тень, уступив место случайной знакомой.

10

Альберту Кейлю было восемь лет, когда началась война. При подходе немецких войск его семью выслали из Украины в Сибирь. В первый год ссылки Кейль не смог пойти в первый класс – его семью несколько раз перебрасывали на постоянное место жительства в новый район. К лету 1942 года мать Кейля с родственниками осела в деревне Осиновка. Отца Альберта призвали в трудовую армию, и больше о нем никто ничего не слышал. Даже похоронки на главу семейства не было. В школе Альберту нравилось учиться, но иногда, когда в селе получали похоронку, одноклассники избивали немецких ребятишек, как будто это они были виноваты в нападении Гитлера на СССР. В драках с одноклассниками и ребятами постарше Кейль мог рассчитывать только на себя. Учившиеся в параллельных классах немецкие мальчишки на помощь прийти не могли, так как их тут же объявили бы антисоветской организацией и разбросали бы по всей Сибири: кого – в детский дом, кого – в воспитательную колонию для несовершеннолетних. После школы Кейль поработал в совхозе, отслужил в армии и осел в областном центре. По комсомольской разнарядке пошел работать в милицию, заочно окончил институт, со временем стал самым опытным сыщиком в Кировском РОВД.

После армии Альберт женился на немке из семьи спецпоселенцев. Марта была ровесницей Кейля, прекрасно готовила национальные блюда, квартиру содержала в идеальной чистоте.

В субботу, вернувшись с места происшествия, Альберт Иванович поужинал тушеной капустой с домашними колбасками, выпил три стопки водки, дождался, когда дочери школьного возраста убегут на улицу. За столом остались глава семейства, его супруга и их сын Максим, двадцати трех лет. В семье Кейля умели хранить тайны. Он мог без опаски поведать домочадцам о странностях в убийстве Фурмана.

– Ключ к разгадке событий лежит в садовом домике Масловой. Кровать в нем одна, мужик – тоже один, – размышлял вслух Кейль. – Женщин две. Маслова – любовница Фурмана. Получается какой-то странный четырехугольник, и я никак не пойму расстановку сил: кто из них с кем был.

– Это так важно? – спросила Марта.

– У нас нет мотива убийства. Первое, что приходит на ум в данной ситуации, это ревность или месть обиженной женщины. Маслова сама могла врезать любовнику топором по голове, а могла подослать к нему любовника Абызовой. На Безуглова или Пономарева подозрения пока не падают. Им вроде бы нечего делить с Фурманом. Ссоры Безуглова с соседом насчет туалета – это несерьезно. Они не первый год собачились, и оба прекрасно знали, что Безуглов не будет переносить туалет на другое место. Остаются женщины. На них трудно подумать, но больше кандидатов в убийцы нет.

– Ей-богу, тут даже думать нечего! – воскликнул сын. – Кто убийца, я не знаю, а с женщинами все ясно.

Максим на втором курсе мединститута решил жениться, год ухаживал за девушкой и случайно узнал, что она встречается не с ним одним. Горю влюбленного студента не было предела! Он мучился, страдал, устроил бывшей невесте грандиозный скандал, потом успокоился, остыл, начал встречаться с другой девушкой. После неудавшейся женитьбы Максим стал считать себя повидавшим жизнь многоопытным мужчиной, не чета отцу, скучному, добропорядочному семьянину.

– Они встретились пара на пару, – продолжил Максим. – Одна пара не сложилась, и они устроили славный вечер втроем. Фурман из их коллектива выпал, кровать одна, дальше все понятно.

– Не говори чушь! – поставила его на место мать. – Это в твои годы глупостями голова забита, а взрослый человек о свальном грехе подумает в последнюю очередь. Как они после такого «мероприятия» будут в глаза друг другу смотреть? Народ нынче развращенный пошел, но не до такой же степени!

– Мама права! – согласился Кейль. – У молодежи на пьяной вечеринке всякое может приключиться, а сорокалетние женщины в омут страстей бросаться не будут. Ближе к сорока годам стабильность становится важнее, чем самое азартное сексуальное приключение.

– Если бы в домике собралась молодежь лет двадцати, то я бы допустила, что втроем они не только спали, – продолжила Марта. – Наши ровесники, если приедут на тайную встречу, то каждый со своим партнером. Меняться мужчиной женщины не будут.

– Чей он мужчина, вот в чем вопрос! – вернулся к началу разговора Кейль. – Мужчина мог быть любовником Масловой, а Абызову они пригласили для маскировки. Если кто-то из соседей стуканет супругу медсестры, что у нее ночевал посторонний мужик, то она с легкостью отопрется, скажет, что это подруга его привезла. Муж Масловой появится примерно через месяц. Кто вспомнит, какая погода была прошлой ночью? Это я понял, что на полу спать было невозможно, а муж Масловой как об этом догадается? Предположим, Маслова вечером пошла к Фурману, чтобы сообщить, что между ними все кончено. Он вспылил и получил топором по голове.

– Он даже не сопротивлялся? – засомневался сын. – Интересные у них разборки были: Маслова объявляет о расставании, Фурман лежит на столе, никак не реагирует на ее слова. И она за это бьет его топором?

– Согласен, не очень складно, – немного подумав, сказал Кейль. – Но все равно, ключ к разгадке убийства лежит внутри их взаимоотношений.

Примерно в это же время Агафонов рассказал супруге о Масловой и ее подруге Абызовой. Жена начальника уголовного розыска была более категоричной.

– Этот мужик – любовник Масловой. Не веришь? Докажу как дважды два. Абызова выгнала мужа и стала свободной женщиной. У нее своя квартира. Скажи, на кой черт она попрется с любовником в холодный домик к подруге, вместо того чтобы наедине, с комфортом, провести время? Зачем какие-то экстремальные испытания устраивать, если у нее все есть?

– Соседи по подъезду могли увидеть…

– Ну и что! – воскликнула жена. – Она – свободная женщина. Кого хочет, того и приводит в дом. Дети у нее есть?

– Дочь в институте в Томске учится.

– Тем более! Кого ей стесняться? Ты можешь складывать из троицы любые комбинации, но ты никуда не денешься от квартиры Абызовой. Баня у Масловой – это будка, в которой можно нагреть воду и помыться без сквозняков? Романтика, конечно! Только не в сорок лет. Если бы в домике собирались подростки, вырвавшиеся из-под присмотра родителей, то им бы и баня была не нужна, а женщина с собственной квартирой менять комфорт на сомнительные удовольствия не станет.

– Если ты права, то выпадает Фурман. Маслова его бросила, приехала с новым мужиком, для маскировки привезла подругу. Зачем ей идти к Фурману и нарываться на неприятности?

– Мало ли как люди расстаются! Последний поцелуй, последнее «прости». Она пришла попрощаться…

– И схватилась за топор, чтобы между ними больше точно ничего не было?

Супруги Агафоновы еще немного поспорили о мотиве убийства и перешли к домашним делам.

Этим же вечером Ивана Абрамова с места происшествия завезли домой переодеться. Жена, увидев мужа в грязи, с порванными брюками, заохала:

– Штанину уже не зашить! Пропали брюки. Я поставлю на них заплату, будет в чем у матери на огороде работать.

– Мне ногу стеклом распороло, – мрачно заметил Иван. – Врач укол сделала от столбняка.

– Тем более не о чем беспокоиться, – отмахнулась от пустяковой травмы супруга. – Когда тебе новые брюки выдадут? Только осенью? Вот беда-то! В чем ты ходить будешь? Одни брюки ты быстро за полгода затаскаешь.

Абрамов вспомнил взгляд Абызовой, полный сострадания, и поразился, что его законная супруга переживает только по поводу испорченной одежды, словно он, Иван, неуязвим для инфекции. Ничего не сказав, он переоделся и уехал в РОВД продолжать дежурство. Арефьева на оставшуюся часть дежурства поменялась с другим следователем.

– Я бы рада отдежурить, – объяснила она по телефону начальнику следствия, – но с меня грязь ручьем течет. У меня даже волосы от грязи слиплись. Если я поеду на место происшествия, то всех свидетелей распугаю.

В ночь с субботы на воскресенье судебно-медицинский эксперт произвел вскрытие тела Фурмана. Оставив санитарам зашивать разрез на груди трупа, он посмотрел записи, которые надиктовал во время исследования тела, и покачал головой. Картина убийства была ясна, но что-то с внутренними органами Фурмана было не так. «Подождем заключения гистологической экспертизы, – решил патологоанатом. – Пока окончательные выводы делать рано».

Ночью он позвонил Абрамову и сообщил, что смерть Фурмана наступила 21 апреля, примерно в 21 час. Причина смерти – открытая черепно-мозговая травма. Смерть потерпевшего наступила мгновенно.

Эксперт-криминалист Кировского райотдела милиции этой ночью тоже трудился. Он исследовал отпечатки пальцев рук, изъятые в домиках у Масловой, Пономарева, Фурман и Безуглова. Предварительное исследование показало, что у Фурмана, Безуглова и Пономарева отпечатки пальцев рук, оставленные на бутылках из-под спиртного и на посуде, принадлежат им самим. У Масловой на одной из бутылок водки был отпечаток, который не принадлежал ни ей, ни Абызовой. Закончив с дактилоскопией, эксперт пошел проявлять фотопленку, отснятую на месте происшествия.

Пока милиционеры или отдыхали в кругу семьи, или продолжали дежурить, Маслова и Абызова навели в домике порядок и сели пить чай.

– Света, признайся, зачем ты этому милиционеру глазки строила? Не наигралась еще в любовь?

– Должна же я проверить, осталась я привлекательной для мужчин или постарела за последний год. Как ты думаешь, я понравилась ему?

11

В воскресенье, в восемь часов утра, когда в семье Евгения Палицына все еще спали, раздался звонок в дверь. Бормоча проклятия, хозяин квартиры встал, натянул домашнее трико с вытянутыми коленками и пошел открывать дверь. На пороге стоял милиционер в форме.

– Евгений Сергеевич? – строго спросил он. – Вам необходимо проехать со мной для выяснения некоторых обстоятельств.

– Женя, кто там? – не вставая с кровати, спросила жена Палицына.

Милиционер понимающе улыбнулся и показал Евгению Сергеевичу фотографию Масловой, переснятую ночью с ее алфавитной карточки, заполняемой при получении паспорта.

– Это из милиции, – всматриваясь в фото, отозвался Палицын.

– Что, что случилось? – испуганно выглянула из спальни женщина лет сорока, лицо которой после сна было помятым. – Женя, что-то серьезное?

– В мастерскую кто-то ночью залез. Товарищи из милиции хотят уточнить ущерб, – пришел в себя Палицын.

– Что за напасть такая! – стала причитать хозяйка. – Вчера всю ночь ты срочный заказ на ремонт автомобиля выполнял, а сегодня – кража! Ни дня покоя нет.

Палицын посмотрел в глаза милиционеру и понял, что тот знает, где и как выполнял автослесарь «срочный заказ».

– Это надолго? – спросил он. – Позавтракать успею?

– Дело не терпит отлагательств! Собирайтесь. Машина ждет.

По дороге в райотдел Палицын не задал ни одного вопроса, но было видно, что автослесарь мучительно пытается понять, зачем его подняли с кровати рано утром. Не из-за супружеской же измены! Не из-за ночи же, проведенной вне дома с развеселыми девицами. Тут должно быть что-то серьезное, но что?

У сотрудников милиции ненормированный рабочий день. В переводе с учетно-казенного языка на бытовой, понятный гражданам, это означает, что начальство вольно распоряжаться свободным временем милиционеров по своему усмотрению. Феодальный принцип «вассал моего вассала – не мой вассал» тут не действует. В воскресенье Агафонов вызвал на работу в РОВД Кейля и инспектора уголовного розыска Амбарцумяна. Начальнику РОВД этого показалось мало, и он приказал прибыть на службу еще двум инспекторам ОУР.

Абрамов после суточного дежурства мог с чистой совестью пойти домой отдыхать. Никакой служебной необходимости в его присутствии при допросе Палицына не было, но Иван решил остаться. Ему всю ночь не давал покоя вопрос: «С кем из женщин был Палицын? Так ли порочна Абызова, как кажется со стороны?» Многоопытный Кейль догадался, что Абрамов остался в РОВД из личных побуждений. В ожидании Палицына он стоял у окна, курил и размышлял:

«Мудрое философское высказывание гласит: „Каким пышным кустом расцветает благодетель, когда исчерпываются возможности!“ Моралистами и поборниками аскетического образа жизни становятся, как правило, те, кто не имеет возможности согрешить: напиться, предаться обжорству или переспать с чужой женой. Язвенник не будет злоупотреблять спиртным, импотенту незачем волочиться за женщинами. Философская добродетель и физические возможности человека взаимосвязаны. Но в каждом правиле есть исключения. Ваня Абрамов изначально был добродетельным, но после поездки в сады в нем что-то изменилось. Иван – молодой здоровый мужик. К нему не подходит поговорка „Седина в бороду – бес в ребро“. Это поговорка о мужиках, движущихся по нисходящей синусоиде: „бурная молодость – спокойная семейная жизнь – и вновь взлет к последнему безумству страстей“. Ваня в этой синусоиде изначально был на дне и теперь решил рвануть вверх? Философская аксиома имеет продолжение? Как бы оно звучало? „Как быстро вянет пышный куст добродетели, как только появляются возможности“? Что интересно, в физическом плане Абрамов не приобрел вторую молодость. Он еще с первой не распрощался. Нашего Ваню бог внешностью и статью не обделил. Если он пальцем поманит, то любая вертихвостка за ним вприпрыжку побежит, но до вчерашнего дня в общении с женским полом он всегда был сдержан, как тибетский монах. Что же произошло? Почему философская категория изменилась и началось движение назад? Интересно, на кого из женщин он клюнул? Я бы выбрал Маслову. Фигура у нее более рыхлая, чем у Абызовой, на лицо они примерно одинаково симпатичны, но в Масловой чувствуется надежность, приверженность стабильности. Она в припадке ревности не будет названивать супруге любовника и рассказывать, что рога растут не только у неверных мужчин».

Его размышления прервал заглянувший в кабинет Агафонов.

– Пошли! – сказал он. – Клиент прибыл.

Палицына допрашивали в кабинете Абрамова. Свидетелю предложили сесть за стол напротив Агафонова. Кейль примостился на стуле рядом. Абрамов остался за своим рабочим местом, за спиной у Палицына. Чтобы оправдать свое присутствие при допросе, он стал перешивать оперативное дело, до которого почти месяц руки не доходили.

Евгению Палицыну было тридцать пять лет. Он был младше и Масловой, и Абызовой на целую пятилетку. Палицын был симпатичным, физически развитым мужчиной. Чувствовалось, что он нравится женщинам и знает об этом. Особый шарм ему придавали узенькие щегольские усики – отличительный признак коварных злодеев из вестернов производства киностудии ДЕФА. У восточногерманских режиссеров был своеобразный подход к типажу героев. В ранг главного индейца всех времен и народов они возвели югославского актера Гойко Митича. Положительные бледнолицые герои были всегда гладковыбритыми, как Дин Рид. Злодеи-европейцы носили пышные усы или бородку-эспаньолку. Узенькие усики, по мнению режиссеров, могли иметь только беспринципные подлецы, весь фильм вставляющие палки в колеса положительным героям.

– Приступим! – предложил Агафонов. – Чем вы занимались в пятницу и в субботу?

Не успел Палицын открыть рот, как в разговор вступил Кейль:

– Вчера я пообещал Зое Петровне Масловой, что мы не будем предавать огласке интимные подробности вашей жизни. Как вы могли убедиться, мы свое слово держим. Советую вам не юлить и рассказать, как все было, не утаивая от нас ни малейшей подробности. Тем более что мы уже знаем гораздо больше, чем вы можете подумать.

Палицын спросил разрешения закурить, достал из кармана пачку папирос «Беломорканал».

«Маслова не солгала, – отметил Кейль. – Он действительно курит „Беломор“, что для хорошо зарабатывающего автослесаря странно. Палицын мог бы курить сигареты с фильтром, но он предпочитает дешевый табак, словно каждую копейку экономит».

– У меня есть любовница, – поразмыслив, начал Палицын. – Вернее, была. Зовут ее Абызова Светлана Николаевна. Работает врачом-гинекологом в областной больнице. Мы встречаемся, вернее, встречались почти три года. Вначале мы виделись редко, не чаще пары раз в месяц, но потом, когда муж Абызовой увлекся спиртным, начали встречаться каждую неделю.

– Ее муж сильно пил? – спросил Агафонов.

– Еще как! Его в последний год несколько раз в психбольницу увозили с приступом белой горячки. Однажды я пришел к Абызовой, когда муж был дома. Мы сидели на кухне. Пили чай, ждали, когда он уснет. Муж проснулся, пошел в туалет, заметил меня и спрашивает:

«Кто это?»

Абызова отвечает:

«Мой любовник. Хочешь познакомиться?»

Он перекрестился и говорит:

«Слава богу, что это твой знакомый, а то я подумал, что вор в дом забрался».

Потом он уснул, и Абызова объяснила, что муж временами вообще не понимает, что вокруг происходит. По ее словам я понял, что когда-то ее супруг был здравым мужиком, передовиком производства, стоял первым в очереди на расширение жилплощади. Потом стал увлекаться спиртным и спился. С завода его выгнали за прогулы, он стал перебиваться случайными заработками, а в последний год вообще не работал, только пил. Абызовой это все надоело, и она выгнала его из дома.

– Где он сейчас живет?

– К матери перебрался.

– Чья квартира у Абызовой, ее или мужа?

– Я такими вопросами не интересовался. Какое мне дело, кто из них в ордере записан ответственным квартиросъемщиком? Я из семьи уходить не собирался. Абызова была для меня временным увлечением. Я для нее – тоже.

Краем глаза Кейль заметил, как Абрамов слегка улыбнулся. Ему явно понравилось, что между Палицыным и Абызовой не было серьезных отношений.

– Жизненный опыт говорит, – вновь вступил в разговор Кейль, – что внебрачные любовные отношения бывают двух типов. Первый основан на половом влечении, второй – на душевной общности любовников. К какому типу вы бы отнесли ваши отношения с Абызовой?

– Секс и только секс! – не задумываясь, ответил Палицын. – Нас больше ничего не связывало. Были, конечно, разговоры о жизни, но это так, для заполнения пустоты между действиями. Когда мы начали встречаться, между нами все искрилось, каждый час, проведенный вместе, был незабываемым событием. Угроза разоблачения дает такой выброс адреналина в кровь, что кажется, взмахни руками – и взлетишь, как птица. Потом краски блекнут, любовь превращается в рутину. Коньячок хорош в праздничный день. Если его каждый вечер пить, то просто сопьешься, какой бы отличный коньяк ни был. Шашлык на природе – это здорово! Тот же шашлык каждый день быстро приестся и станет невкусным.

Свидетель задумался, посмотрел в окно и продолжил:

– Примерно год назад, как раз после встречи с мужем Абызовой на кухне, у нас появилась возможность встречаться чуть ли не каждый день. Поначалу нас это радовало, но потом оказалось, что чем меньше срок между свиданиями, тем меньше общих тем для разговора. Секс со временем потерял новизну, и между нами стала расползаться трещина. Потом… Потом к нам в автосервис пришла привлекательная молодая женщина и объяснила, что у нас на ремонте стоит автомобиль ее мужа. Они с супругом собирались поехать к морю, и она пришла узнать, как можно ускорить ремонт. Слово за слово, и она добилась ускорения чисто женским методом. После близости с ней, молодой и интересной библиотекаршей, Абызова показалась мне скучной и старой. Я спросил себя: «Зачем мне все это надо, если в кровати от Абызовой я получаю то же самое, что могу каждый день получать от своей жены? Где новизна, где азарт?» Ничего нет, все закончилось. После того как Абызова выгнала мужа, она охладела ко мне. Наши отношения стали скорее дружескими, чем любовными. Но какой может быть дружба между мужчиной и женщиной, если их не связывает ни душевное родство, ни секс? Никакой.

– У Абызовой появился другой мужчина? – спросил Кейль.

– Пока нет, но она решила найти мне замену, вот и стала холодна, как айсберг. Попробую объяснить по-другому. Горит свеча, фитиль ее догорает. Рано или поздно он прогорит, и наступит темнота. Абызова решила, что дожидаться темноты не стоит, надо зажечь новую свечу. Зажечь, пока она относительно молода и привлекательна.

– Перейдем к событиям пятницы, – подвел итог первой части беседы Агафонов.

– Не спеши! – остановил его Кейль. – Палицын, какие у вас были отношения с Масловой?

– Да так, никаких, в общем-то, не было, – смутился свидетель. – Мы просто знакомые. Маслова – подруга Абызовой, они позвали меня…

– Стоп! – перебил свидетеля Кейль. – Мы же договаривались – не врать!

Агафонов, подтверждая слова коллеги, кивнул: «Договаривались, было дело!»

– Было у меня с Масловой, было! – неохотно признался Палицын.

Кейль незаметно ткнул носком ботинка в кроссовку Агафонова. «Понял? Я был прав!»

Еще в субботу, перед проведением обысков, Агафонов сказал Кейлю:

«Старуха видела, как мужик, приехавший к Масловой на машине, тискал светленькую женщину на веранде. Он – ее любовник!»

«Фигня! – опроверг выводы старухи Кейль. – При допросе Абызова с легкостью назвала Палицына, а Маслова не хотела, чтобы мы добрались до него. Спрашивается, с чего бы это Масловой так о любовнике подруги заботиться?»

Рассказ Палицына расставил все на свои места. Для Абызовой бывший любовник был отработанным материалом, а вот для Масловой… Не ведет ли ниточка от их отношений к пробитой топором голове Фурмана?

12

– Прошлой осенью, – продолжил исповедь Палицын, – в автосервис позвонила Маслова и попросила помочь увезти вещи с мичуринского участка домой. Ее муж еще в сентябре убыл в очередную командировку, сама она автомобиль водить не умеет, а на себе все накопившееся за лето имущество до остановки не дотащишь и на трамвае не увезешь. Обычная просьба «безлошадного» человека к автовладельцу, ничего необычного. Мы приехали к Масловой, и как-то само собой получилось, что «закрыли» садово-огородный сезон, лежа в кровати. Инициатором была Маслова. Потом мы встречались несколько раз в городе. Однажды даже в моем автомобиле на заднем сиденье любовью занялись. Мне это было в диковинку, а Масловой, кажется, нет. По Абызовой я догадался, что она знает о наших отношениях с Масловой…

Палицын прервал исповедь на полуслове, задумался.

– Смелее! – подбодрил его Агафонов. – Мы не на комсомольском собрании. Все сказанное здесь за двери не выйдет.

– Все так запутанно, что со стороны выглядит неправдоподобно, – попытался объяснить свою заминку свидетель, – но я попытаюсь выстроить перемену в наших отношениях в логическую цепочку.

– У вас какое образование? – спросил Кейль.

– Я инженер-механик по ремонту и обслуживанию колесной и гусеничной техники.

– Почему же тогда вы работаете простым автослесарем?

– Я инженером на автобазе получал бы сто двадцать рублей, а в автосервисе, с переработкой и выполнением срочных заказов, меньше трех сотен не имею.

«Триста рублей официальной зарплаты плюс сотни две он сдерет с заказчиков за дефицитные запчасти и качественный ремонт, – посчитал Кейль. – Так жить можно! На подарочки любовницам денег хватит и на семью останется».

Кейль посмотрел на Абрамова. Иван перестал делать вид, что перебирает бумаги, и замер за столом, стараясь не пропустить ни одного слова Палицына.

«На кого он клюнул? – в который раз подумал Кейль. – Что Абызова, что Маслова – бабенки так себе, немолодые, потрепанные жизнью, но Ваня в кого-то из них не на шутку втюрился. Когда успел, спрашивается? Вроде бы вчера он весь день на глазах был, а нет, наш пострел везде поспел!»

– Про Абызову я, кажется, все рассказал, теперь пару слов о Масловой, – продолжил Палицын. – У нее с мужем интересные отношения. Маслова считает, что у мужа на Севере есть вторая семья или постоянная любовница. Но ее это устраивает! Здесь, дома, муж ведет себя как примерный семьянин, деньги не транжирит, каждую копейку на безбедную старость откладывает. Летом он и Маслова уезжают отдыхать в ведомственный санаторий в Сочи. На курорте муж проводит месяц, а то и больше, а Маслова всегда через две недели возвращается. Она говорит, что для нее климат в Сочи слишком влажный и жаркий, к тому же сад не на кого оставить. Зачем ей это садоводство, когда с деньгами ее мужа можно все овощи на рынке купить, я не знаю. Когда она летом уезжает на юг, растения в ее саду поливают соседи Фурманы. В основном пацана своего заставляют на велосипеде приезжать и соседский участок в порядке поддерживать. Если Фурман во время отъезда Масловой живет в летнем домике, то тогда он помидоры в теплице поливает. Маслова и Фурман стали любовниками еще несколько лет назад. Жена Фурмана об этом знает, но молчит. Маслова ей, как соседке, подарочки дарит, дефицитные вещи по государственной цене продает. Муж Масловой с Севера много чего интересного привозит. У них двухкассетный японский магнитофон «Сони» есть, машина «Волга» – не дом, а полная чаша! Короче, жили они все в мире и согласии. Фурман украдкой встречался с Масловой, жена Фурмана на это глаза закрывала, мужу Масловой, по-моему, было наплевать, чем его жена, оставшись без присмотра, занимается. Прошлой осенью этот устойчивый многоугольник дал трещину, и годами складывавшаяся гармония нарушилась. Фурман и Маслова резко охладели друг к другу. Что между ними произошло, я не знаю. В эту пятницу Маслова решилась на окончательный разрыв и пошла к Фурману выяснять отношения.

Агафонов слушал свидетеля с безразличным выражением лица. По нему было не догадаться, что при упоминании конфликта между Масловой и соседом сердце в груди начальника уголовного розыска застучало в ритме копыт жеребца, пустившегося с места в галоп. Но Агафонов умел сохранять хладнокровие и невозмутимость даже в самых непредсказуемых ситуациях. Кейль также оставался невозмутимым. Замершего как изваяние Абрамова Палицын не видел, но по каким-то мельчайшим необъяснимым признакам почувствовал, что отношение к нему изменилось, и наконец-то осмелился спросить:

– Объясните, что происходит? Зачем вы меня из дома выдернули? Не про Маслову же узнать?

– Дойдем и до этого, – ушел от ответа Агафонов. – Сейчас с максимальными подробностями припомните все события пятницы и утра субботы.

– Тогда вернемся к женщинам! – предложил свидетель. – Абызова решила вручить меня подруге как переходящее Красное знамя. Со мной у нее отношения подошли к концу, так почему бы с подругой не поделиться проверенным любовником? Я ее намерения понял еще с месяц назад и решил подождать, чем дело закончится. Конкретно мне Абызова ничего не предлагала. Все было, как в песне: «Милый мой хороший, догадайся сам». С Масловой я весной не виделся, но чувствовал, что они подготовили какое-то мероприятие по смене состава. Мне, ей-богу, это было больше забавно, чем интересно. С чего они решили, что я одну сорокалетнюю тетку с радостью поменяю на другую, я не знаю. Если бы Абызова познакомила меня с молодой и симпатичной подругой, с такой же, как библиотекарь, то я был бы рад новому знакомству, а так на кой черт мне шило на мыло менять? Я с Масловой-то встречался не понять почему. Для экзотики, наверное. Раз, два – куда ни шло, но вступать в постоянную связь – увольте, господа! У Абызовой хоть своя квартира есть, а с Масловой где встречаться? У нее дочь в доме напротив живет, каждый день маму проведать забегает. Словом, Маслова со всех сторон не вариант. О поездке к ней на садовый участок мы договорились еще на прошлой неделе. В четверг я сказал жене, останусь ночевать в автосервисе, буду выполнять срочный заказ. Сразу после обеда я заехал за Абызовой в больницу, потом мы из дома забрали Маслову и поехали к ней на садовый участок. Я, как приехал, налил водки полстакана, выпил и почувствовал такой кураж, что словами не описать! У меня во времена бурной молодости таких приключений не было! Сам момент передачи у меня, самодостаточного во всех отношениях мужчины, будоражил кровь так, что картины рисовались одна эротичнее другой. Но самое интересное я им приготовил напоследок. Я решил, что, когда буду утром уезжать, сообщу, что уже давно решил поставить точку в нашем треугольнике и больше встречаться с ними не хочу и не буду.

– Ты не побоялся, – неожиданно перешел на «ты» Агафонов, – что они жене сообщат, где ты автомобиль «ремонтировал»?

– Нисколько! Абызова и Маслова – женщины порядочные, пакостить не будут.

«Согласен, – подумал Кейль. – Маслова выглядит женщиной надежной, но какова постановка вопроса! Какое оригинальное толкование порядочности! Интересно, если бы жена Палицына как „порядочная“ женщина наставила ему рога, то он бы воспринял это как должное или возмутился бы, стал скандалить и называть супругу нехорошими словами?»

– Вернемся к вечеру пятницы, – предложил Агафонов. – Чем вы там занимались в хозяйственном плане? Земля еще не просохла, накопившийся за зиму на участке мусор собирать рано. Зачем вы туда приехали?

– Предлог был такой – помочь перевезти Масловой вещи на участок и «открыть» садово-огородный сезон. У владельцев мичуринских садов есть такой обычай – весной «открывать» садово-огородный сезон: жарить шашлыки, пить водку, справляться у соседей, как их домик перезимовал, не обворовали ли. В этот день, как правило, хозяйственными делами не занимаются, только пьянствуют и строят планы на лето.

Кейль посмотрел на Абрамова, но увидел не его, а одного из героев восточногерманского вестерна – индейского вождя Чингачгука, весь фильм уклоняющегося от исполнения обязанностей военно-политического руководителя племени апачей. Противостоял ему коварный и умный злодей с узенькими усиками. Где и когда в условиях засушливых прерий и непрерывных стычек с индейцами злодей успевал побриться и подправить усы, кинематографисты умолчали, но типаж ими был выбран безупречно. Палицын оказался не только коварным малым, но и проницательным наблюдателем, способным увязать события между собой.

«Значит, так! – осенило Кейля. – Женщины приехали на мичуринский участок решить свои личные проблемы, а заодно и… Нет, нет! Не стоит ломать голову над вопросом: „Что было раньше – яйцо или курица“. Женщины поступили умно и осмотрительно. Они в любом варианте с пользой провели бы время. Если бы обменялись любовником, то хорошо, а если нет, то они бы с толком, весело и пьяно, провели бы выходные, отдохнули от городской суеты. К тому же Палицын привез бесплатно имущество Масловой на участок, помог открыть домик, шашлык пожарил. Тут все логично. А что делали на мичуринском участке Фурман, Безуглов и Пономарев? В одиночку садово-огородный сезон не открывают. Для этого как минимум нужны домочадцы».

Киношный злодей растаял, и на его месте появился сосредоточенный и серьезный Абрамов. Кейль вернулся к действительности.

– Вечером уже, как стемнело, – дошел до него голос Палицына, – мы затопили баньку. Мыться в ней можно было только наскоком: забежал, вылил на себя горячей воды – и назад, в дом. Пока я с Абызовой «мылся», Маслова накрыла на стол, выставила водку и пошла потолковать с Фурманом. Я и Абызова остались в доме. Маслова вернулась минут через пять в состоянии, близком к истерике. Она тут же выпила рюмку водки, успокоилась и говорит: «Этот подонок обещал, что мы все обсудим, а сам сидит за столом настолько пьяный, что меня не узнал!»

Больше играть втемную было нельзя.

– На Масловой не было следов крови? – спросил Агафонов.

– Крови? – удивился Палицын. – Они же не дрались. Маслова зашла в домик к Фурману, увидела, что он в невменяемом состоянии, и вернулась назад… Подождите, там, у Фурмана, что-то произошло?

– В этот вечер кто-то проломил ему череп топором.

– Насмерть?

– Конечно.

– Фу, черт! Вот так история! В детективах пишут, что время смерти человека можно установить с точностью до одного часа. Я хоть и пил водку, но на часы посматривал. Когда именно его убили?

– Время смерти определяется по температуре тела на момент осмотра трупа и еще по ряду других показателей. Температура тела зависит от состояния окружающей среды. В садовом домике температура внутри помещения зависит от отопления. Затопил печку – стало тепло, прогорела буржуйка – наступил холод. Пока мы с уверенностью можем сказать, что Фурман был убит именно в тот вечер, когда вы открывали садово-огородный сезон у Масловой.

Палицын немного подумал и сказал:

– Маслова к этому отношения не имеет. Она пришла в домик в той же одежде, в которой вышла. Забежать в баню и умыть лицо или руки у нее времени не было. На Масловой была надета светлая куртка. Снимала она ее внутри дома. Если бы на ней была кровь, то мы бы ее заметили.

– Трико? – спросил Агафонов.

– Ни пятнышка! – заверил свидетель. И тут же, без перехода, сказал: – Если вы подозреваете в убийстве меня, то совершенно напрасно. У меня не было ни малейшего мотива убивать совершенно незнакомого человека. У Абызовой, кстати, тоже.

– Как я понял, у Масловой мотив был? – воспользовавшись неосторожным замечанием свидетеля, спросил Агафонов. – Если бы у нее и Фурмана получился конфликт, то она бы побежала к вам просить защиты?

– Отвечу по порядку, – не теряя самообладания, сказал Палицын. – Маслова вполне серьезно хотела завязать отношения со мной, так зачем ей убивать Фурмана? Я не возьмусь сказать, с какой именно целью она пошла к нему, но в одном могу заверить: ее взбесило именно то, что он был пьяным, а не то, что он ей сказал. Состояние Фурмана спутало карты Масловой, но свет-то клином на Фурмане в этот вечер не сошелся! К утру бы он протрезвел и стал бы вменяемым. Если она хотела объявить ему о расставании, то могла бы отложить мероприятие до утра… Теперь обо мне как о защитнике Масловой. Я бы заступился за нее, но тогда бы драка была не в домике Фурмана, а на участке Масловой. Теперь представьте драку. Маслова убегает от Фурмана, истошно визжит и взывает о помощи. Фурман бежит за ней, кричит, матерится на все сады, потом сталкивается со мной, и вновь вопли и крики. И что, никто такого конфликта в округе не слышал? За участком Фурмана в домике в логу горел свет. Там были люди. Они ничего не слышали? Ливень пошел часа через два, а до этого времени погода была спокойной. Любой крик бы на всю округу был слышен.

– Логично, – согласился Агафонов. – Драки в этот вечер на улице не было.

– Теперь о круговой поруке, – продолжил оборонительную линию Палицын. – У нас не настолько тесные отношения, чтобы мы покрывали друг друга. Если бы Маслова пришла в крови, то я бы этого скрывать не стал. Зачем мне ее проблемы?

Агафонов задал еще несколько уточняющих вопросов и передал инициативу в разговоре Кейлю.

– Как вечер-то прошел? – с мужицкой прямотой спросил Альберт Иоганнович.

– Во! – показал большой палец свидетель. – Я выпил, захмелел, целовался то с Масловой на веранде, то с Абызовой. От наклевывающегося разговора о перемене мест слагаемых я ловко увернулся. Когда пошел ливень, я стал посматривать на кровать. Спать-то больше негде! Мои подруги решили во все тяжкие не пускаться, и ночь мы провели целомудренно: я спал у стенки, за мной – Абызова, с краю – Маслова. Теснота ужасная! Под утро стало холодно. Мы сбились в кучу, как слепые котята в лукошке, обняли друг друга и с нетерпением ждали, когда за окном посветлеет. Скажи кому, не поверят: с двумя любовницами в одной кровати ночь провел и ни одну из них ниже пояса не погладил. Рано утром я уехал. Дорога была размытой, но мне опыта за рулем не занимать, так что я выбрался на трассу, а вот мужик, у которого в низине машина стояла, тот бы выехать не смог. Склон от участка Масловой в лог был скользким, как каток.

– Вы всегда курите папиросы? – спросил Кейль.

– До армии пробовал сигареты с фильтром курить и без фильтра, а в армии к папиросам пристрастился. У нас в части считалось престижным курить «Беломорканал». Офицеры, прошедшие войну, курили исключительно папиросы, сигарет не признавали. Если у кого-то из солдат офицеры замечали в руках сигаретку, то начинали подтрунивать: «Что, маменькин сынок, соску нашел? Ты еще к ней мундштук приделай, чтобы на проститутку был похож». Курево менять – глупое дело. Только кашель заполучишь. Если куришь папиросы, то на сигареты переходить не стоит.

После ухода Палицына Агафонов спросил коллег:

– Ну как?

– Абызова тут ни при чем, – не задумываясь, ответил Абрамов.

– Иди ты к черту со своей Абызовой! – разозлился начальник ОУР. – Я вас про Палицына спрашиваю, а не о бабах. До них еще дело дойдет.

– Палицына пока из списка подозреваемых вычеркнем, – задумчиво сказал Кейль. – Посмотрим, что его подруги скажут. Одно понятно: если кто-то из них троих имеет отношение к убийству, то мы об этом скоро узнаем.

13

Выйдя из здания районного отдела милиции, Палицын отправился на остановку. На молодого человека, который изучал доску с объявлениями о розыске преступников, автослесарь внимания не обратил. Своих забот хватало. Юноша, мельком взглянувший на Палицына, дочитал объявление, снял с головы спортивную шапочку, сунул ее в рукав куртки и пошел следом за объектом наблюдения. Если бы Палицын обернулся и заметил идущего немного поодаль парня, то он бы не опознал в нем незнакомца, повстречавшегося у крыльца РОВД. Небольшая деталь, например головной убор, способна изменить внешность человека до неузнаваемости.

Палицын, не ожидавший слежки, вел себя непринужденно. Доехав до своей остановки на автобусе, он зашел в рюмочную, пробыл в ней минут десять и направился домой. Молодой человек проводил его до подъезда.

Кейль пришел с работы около двух часов дня. Сын с порога отрапортовал:

– Задание выполнено, товарищ майор! Объект к телефону-автомату не подходил, к знакомым не заезжал. Зашел в рюмочную, выпил и направился домой.

– Ты не заходил за ним в «распивашку»?

– Не стал зря лишний раз показываться.

– Правильно сделал, – похвалил отец.

Кейль сел на кухне, закурил. Стал прикидывать, что к чему. Сегодня утром он и Агафонов оказались в сложной ситуации. После допроса Палицына надо было установить, пойдет ли он на контакт с Абызовой или Масловой, сообщит ли им о вопросах, которые ему задавали в милиции, как обрисует сложившуюся следственно-оперативную ситуацию. Вызвать группу наружного наблюдения сотрудники уголовного розыска не могли, так как до появления Палицына в РОВД было непонятно, состоится его допрос или нет. Зря держать оперативно-поисковую группу около здания РОВД им никто бы не позволил. За срыв запланированного мероприятия начальник службы наружного наблюдения написал бы гневный рапорт начальнику областного УВД, и тогда инициаторы слежки получили бы такую взбучку, что надолго забыли бы, как задания на привлечение сторонних сил писать. Кейль решил пойти простым путем и отправил проконтролировать действия Палицына своего сына Максима, уже не раз выполнявшего щекотливые поручения. Да что там сын! Как-то к оперативному мероприятию он подключил пятилетнюю дочь, которая изображала потерявшуюся в магазине девочку.

– Папа! – позвал Максим. – Он же может из дома позвонить?

– Дома жена, а он по легенде в день убийства работал в автомастерской.

– Он может сделать дозвон, положить трубку. Потом еще раз перезвонить, и его сообщницы поймут, что они разоблачены.

– Не говори чепухи! – отмахнулся от предположений сына Кейль. – Они обычные советские граждане, а не агенты ЦРУ.

– И все-таки… – настаивал на своей версии сын.

– У Абызовой домашнего телефона нет.

– Почему?

– Потому, что в ГТС нет свободных номеров для домашних телефонов. В очереди на телефон надо отстоять лет восемь-десять или иметь блат на ГТС. Палицын – автослесарь, он нужным людям машины чинит. Муж Масловой – уважаемый человек. В отпуске он в промышленный отдел облисполкома как к себе домой заходит, с большими начальниками за руку здоровается. А Абызова – кто она такая? Врач в областной больнице? Женские заболевания лечит? Пока к ней в палату жена большого начальника не попадет, Абызова будет стоять в общей очереди, а это – песня долгая.

У Кейля был домашний телефон. Установили его вне очереди, по разнарядке областного УВД. У Абрамова телефона не было.

Придя домой, Абрамов пообедал, тщательно помылся и лег спать. За прошедшие сутки он вымотался и хотел отдохнуть, разобраться в своих чувствах. Едва закрыв глаза, он уснул.

Сон после беспокойного суточного дежурства похож на провал в пустоту. Вначале человек летит в пропасть, потом вокруг него начинают происходить события, в которых спящий активно участвует и в то же время чувствует, что он еще не спит, а как бы живет в двух параллельных мирах одновременно. Но это обман. На самом деле вымотавшийся бессонной ночью человек спит нервным, но крепким сном.

Абрамову снились события, произошедшие много лет назад. В конце 1960-х годов до СССР дошла западная мода на мини-юбки. Иван считал юбку, едва прикрывающую нижнее белье, верхом пошлости. По его мнению, порядочная девушка никогда не станет оголять ноги выше трети бедра. Но это он, консерватор, так считал, а его старшие коллеги по спортивному обществу относились к дерзкой молодежной моде лояльно. В гостях у тренера Абрамов услышал, как в соседней комнате спорили супруга тренера и его шестнадцатилетняя дочь.

– Маман, не рассказывай мне сказки! Юбка должна быть на двадцать сантиметров выше колена!

– Тебя же в такой юбке в школу не пустят! Давно ли тебя прямо с уроков переодеваться отправили?

– Мама! У нас новая завуч, она с линейкой в дверях не стоит и к десятиклассницам зря не придирается. Давай обрежем юбку еще на пять сантиметров, и будет в самый раз!

– Много. Давай укоротим подол на два сантиметра. Вот так.

– Мама! Я в такой юбке в школу позориться не пойду! Ты что, хочешь, чтобы я как старуха выглядела? Загибай еще три сантиметра…

В тот день Иван замерил портновским метром длину бедра у жены, прикинул, как бы на ней смотрелась юбка, укороченная по стандартам старшеклассницы, и пришел в изумление: известный тренер спортивного общества «Динамо» позволяет дочери разгуливать по улице в полуголом виде.

Во сне подсознание вернуло Абрамова к событиям тех лет, и тут же он оказался на размытой дороге около садового домика Фурманов. За забором, сколоченным из редких узких штакетин, стояли Маслова в синем синтетическом трико и Абызова в очень которой юбке. Иван просунул руки через забор и замерил портновским метром расстояние от колена Абызовой до края юбки. Ровно двадцать сантиметров!

– Нравится? – спросила с улыбкой светловолосая красавица. – Знаешь, почему у меня юбка такой длины?

Абызова просунула колено сквозь штакетник. Иван, не задумываясь, стал перед ней на колени и стал целовать ногу Абызовой от колена все выше и выше, к самому краю юбки.

«Только бы жена не узнала», – подумал он и проснулся.

В комнате было темно. Рядом на кровати мирно посапывала супруга.

«Пока я спал, ночь наступила», – догадался Абрамов и тут же снова уснул.

До утра ему снились ноги, колени, юбки, улыбающееся лицо Абызовой и портновский метр, которым он пытался измерить все подряд. Этот сон был не признаком начинающейся шизофрении. Это так подсознание Ивана отреагировало на смену жизненных приоритетов.

14

Иван Абрамов вернулся из армии в ноябре 1963 года. Не успел он встать на учет в военкомате, как его вызвали в областное управление Министерства охраны общественного порядка РСФСР и предложили службу в милиции. МООП РСФСР не было вновь созданной структурой. Это министерство было осколком некогда всемогущего МВД СССР, ликвидированного в 1960 году. Глава партии и правительства Н. С. Хрущев искренне считал, что сможет привести к 1980 году советский народ к коммунизму. Как будет выглядеть на практике коммунистическое общество, ни он, ни его соратники не представляли, но верили, что преступность к этому времени будет искоренена, а последнего в стране преступника покажут по телевидению. Функции охраны общественного порядка на переходный период должны были взять на себя рабочие дружины и республиканские министерства ООП. Главный упор делался на поддержание общественного порядка силами самих трудящихся. Республиканские МООП рассматривались как вынужденный атавизм переходного периода. Несмотря на усилия правительства, преступность в стране не пошла на убыль, а, наоборот, увеличилась. Роль республиканских МООП в повседневной жизни страны выросла. При отсутствии органов общесоюзного МВД началась жесткая конкуренция между республиканскими министерствами. Конкуренция шла во всех сферах деятельности. Не остался в стороне и спорт. Руководство МООП всех уровней сил и средств на развитие спортивного общества «Динамо» не жалело. После ликвидации общесоюзного МВД республиканские министерства делегировали часть полномочий областным и краевым управлениям. Иметь в составе областного «Динамо» известного легкоатлета стало престижно: он поддерживал честь области на республиканских соревнованиях. Благодаря его достижениям область поднималась выше в спортивной табели о рангах. До реформы эта привилегия принадлежала республиканскому звену. Чтобы обеспечить профессиональных спортсменов заработной платой и вещевым довольствием, их начали зачислять в территориальные подразделения милиции. Абрамову, который показывал во время службы в армии неплохие результаты, предложили занять должность милиционера роты патрульно-постовой службы Центрального РОВД в областном центре. Иван, не имевший ни профессии, ни специального образования, согласился. Первые три года он не вылезал со сборов, в РОВД появлялся только в день зарплаты, на патрулирование улиц не выходил.

В январе 1966 года Абрамов женился. Зарплаты милиционера ППС стало не хватать. Начальник отдела боевой и физической подготовки Кошевой, курировавший областное общество «Динамо», считал Абрамова перспективным спортсменом и решил поспособствовать молодому семьянину в продвижении по службе. Посовещавшись с кадровиками, он предложил перевести Абрамова на любую вакантную офицерскую должность в областном центре. Кадровики изучили штатное расписание и предложили назначить Абрамова на должность инспектора уголовного розыска Кировского РОВД. Других подходящих должностей в областном центре не было. Требования для занятия офицерской должности в то время были щадящие: наличие образования не ниже среднего и желательное членство в партии. Абрамов был членом КПСС, а соответствующего образования не имел. Кошевой, поразмыслив, нашел выход из положения. На должность инспектора ОУР Абрамова перевели временно, с перспективой – после получения им среднего образования закрепить его в ОУР на постоянной основе. По протекции политотдела Абрамов поступил в вечернюю школу и через два года окончил ее. На занятиях он не появлялся, на экзаменах мычал что-то невразумительное, но из обкома КПСС дали команду, и директор школы выписала нерадивому ученику аттестат о среднем образовании. В ноябре 1968 года Абрамов получил погоны младшего лейтенанта и стал полноправным членом уголовного розыска Кировского РОВД. Как и во время службы в ППС, в райотделе он появлялся только в дни получки и на торжественных мероприятиях, где рассказывал коллегам о своих успехах в спорте. Похвалиться Ивану было чем! Он выиграл республиканские соревнования по метанию копья. На общесоюзных соревнованиях уверенно занял второе место и был рекомендован в сборную СССР по легкой атлетике. Следующим шагом в его спортивной карьере был выход на международный уровень. От открывающихся перспектив у Абрамова кружилась голова. Его всегда скромная супруга стала намекать, что если им предложат перебраться в Москву, то отказываться не стоит. Столица, она и есть столица!

В это же время Кошевой засобирался на пенсию. Он вызвал Абрамова и сказал:

– Спорт – это здорово, но временно! Я бы посоветовал тебе поступить в институт, получить гуманитарное образование и перевестись из уголовного розыска в политотдел.

– Разве я не могу остаться в «Динамо» на тренерской работе?

– Во-первых, у тебя нет специального спортивного образования, а во-вторых, в стране грядут перемены, и никто не знает, как оно дальше с ведомственным спортом сложится.

Абрамов мудрому совету покровителя не внял, и началось его падение. Буквально через месяц после разговора с Кошевым он на тренировке вывихнул правую руку. Травма оказалась сложной. Для ее лечения потребовалось хирургическое вмешательство и длительная реабилитация. Посетивший Абрамова в больнице сотрудник кадрового аппарата разъяснил сложности, возникшие для его дальнейшего прохождения службы.

– У нас в штатном расписании нет должности «спортсмен». Для занятия спортом ты был временно откомандирован из Кировского РОВД в распоряжение политотдела областного УВД. Если ты сейчас будешь не в состоянии заниматься спортом, то мы будем вынуждены издать приказ о твоем откомандировании к постоянному месту службы, то есть в ОУР Кировского РОВД.

Кошевой в этой трудной ситуации вновь пришел на помощь подопечному. По его предложению Абрамова избрали парторгом секции легкой атлетики областного «Динамо».

– Это даст тебе некоторую передышку, – объяснил Кошевой. – Пока ты не сможешь соревноваться, я могу объяснить твое пребывание в «Динамо» организацией партийно-политической работы среди спортсменов. Но это только до начала соревновательного сезона, а дальше ты должен будешь или всерьез заняться партийной работой, или вернуться в Кировский райотдел. В уголовном розыске тебе делать нечего. Ты не сыщик, ты – спортсмен. Ты всегда будешь инородным телом среди «настоящих» ментов. Они не примут тебя за своего и при первой же возможности выплюнут из органов, как начавшуюся крошиться иностранную жвачку. Единственный способ остаться в милиции – всерьез заняться партийной работой. Ты должен начать изучать труды Маркса и Ленина. Ты должен с брошюрами Брежнева ложиться спать и знать их, как «Отче наш». Твоей настольной книгой должен стать Устав КПСС. Я выйду на пенсию летом, так что время у тебя пока есть.

Легко сказать: займись самообразованием! Изучай труды Ленина! Но как в них вникнуть, если базовых знаний нет? Со стороны кажется, что работа в политотделе – не бей лежачего! Набросал конспект выступления – и молоти с трибуны всякую чушь, густо приправленную цитатами из классиков марксизма-ленинизма. Для рядовых членов партии такая галиматья сойдет, а профессиональные партаппаратчики верхогляда и пустомелю сразу разоблачат и из своих рядов изгонят, чтобы не позорил честь политработника и воспитателя масс.

Пока Абрамов пытался наладить партийную работу в «Динамо», тренерский совет общества заслушал главного спортивного врача, который заявил, что Абрамов достиг пика физической формы и больше призовых мест занимать не сможет. В то время как руководство общества решало, как поступить с парнем, отдавшим лучшие годы советскому спорту, МООП РСФСР было вновь преобразовано в МВД СССР. Республиканское МООП было ликвидировано. Министр МВД СССР Щелоков в 1968 году издал ряд приказов, направленных на реформирование органов внутренних дел. Во-первых, он ликвидировал в областных обществах «Динамо» спортивные секции, не относящиеся к служебно-прикладным или командным видам спорта. Легкоатлетам было предложено или перейти в столичное «Динамо», или заняться исполнением своих обязанностей согласно должности в МВД. Абрамова, потерявшего спортивную форму, в Москве никто не ждал. Второй приказ Щелокова лишил Ивана возможности стать профессиональным политработником. Министр МВД счел, что партийно-политическая работа в подчиненном ему ведомстве настолько сложная и важная, что заниматься ею могут только лица с высшим образованием.

Изгнание Абрамова из «Динамо» в райотдел стало неминуемым, но он пока каким-то чудом держался. В РОВД о его проблемах не знали, и вернуть на место инспектора уголовного розыска не требовали. Для руководства Кировского райотдела милиции он был пустым местом, некой абстрактной единицей, занимающей чужую должность.

15

За пять лет жизни в параллельном мире, оторванном от суровой действительности, у Абрамова сформировались стойкие убеждения о добре и зле. Иван искренне считал развратными женщинами всех лиц противоположного пола, которые ходили в мини-юбках, красили яркой помадой губы, курили или пили пиво. В этих убеждениях он был не одинок. В Советском Союзе невозможно было представить женщину, зашедшую в пивной бар пропустить кружечку «Жигулевского» или вставшую с бидоном в очереди за разливным пивом. На улице женщины не курили, прятались с сигаретами по укромным местам. Но время шло, тлетворное влияние западной культуры усиливалось. Началась ползучая и не всегда заметная деградация советской морали. Мини-юбки постепенно вышли из моды. На смену им пришли брюки-клеш, которые носили как мужчины, так и женщины. Даже Волк в мультфильме «Ну, погоди!» разгуливает в клешах. Не успели советские люди привыкнуть к клешам, как к ним в дополнение с Запада пришла мода на длинные волосы у мужчин. «Это хиппи!» – плевались вслед усато-бородатым молодым людям старушки у подъездов. В каждом номере журнала «Крокодил» печатались карикатуры на современную «патлатую» молодежь – бездельников, живущих за счет родителей. На комсомольских собраниях в институтах и техникумах «волосатиков» грозились исключить из ВЛКСМ, что было равнозначно исключению из института, но все было тщетно! Клешисто-волосато-бородатая культура уверенно шла по стране, завоевывая все новых и новых сторонников. Гимном западной моде можно считать мультфильм «Бременские музыканты», главный герой которого Трубадур одет в модные клеши, нейлоновую рубашку в стиле Элвиса Пресли, а его возлюбленная принцесса носит такое короткое платье, что даже у закоренелых моралистов мужского пола появлялись шальные мысли.

Советская молодежь к исходу 1960-х годов раскололась на два непримиримых лагеря: сторонников западной культуры и их противников. Обе враждующие группы были немногочисленными, основная масса молодежи придерживалась безопасного нейтралитета и с легкостью переходила из лагеря «западников» в стан «ретроградов» в зависимости от обстановки. Абрамов был убежденным противником разлагающей общество западной моды и советского варианта движения хиппи. Советская молодежь по-настоящему никогда не хипповала. Движение хиппи – это протест против консервативного буржуазного общества, заставляющего молодых людей жить по своим законам. Девиз хиппи – «Равенство, любовь и свобода». Их образ жизни – бродяжничество, легкие наркотики и свободные половые отношения. Равенство в Советском Союзе было и без хиппи, половая свобода в западном понимании слова называлась развратом, а за бродяжничество давали реальные сроки. Какие идейные хиппи могут быть в таких условиях? Никаких. Подражать американским волосатикам в рваных джинсах советские молодые люди могли, а вести их образ жизни – нет. Казалось бы, государству надо закрыть глаза на чудачества молодежи и дать ей перебеситься и перековаться в достойных советских граждан, но в ЦК КПСС никак не могли прийти к единому мнению: бороться с хиппи или нет? Отсутствие единогласно принятого решения означало отсутствие такого решения. Пока власти молчали или боролись с клешами и бородами карикатурами и расплывчатыми угрозами, у части советского общества зрело недовольство пассивностью дружинников и милиции по отношению к хиппи. Абрамов, например, считал, что с идеологически вредной прозападной накипью надо бороться жесткими мерами. Вышел в непотребном виде на улицу – получи срок. Не исправился – еще один! Когда в городе появились женщины в просторных брюках со стрелками, Абрамов в первый раз публично высказал свое мнение. На комсомольском собрании в областном обществе «Динамо» он выступил со страстной речью, в конце которой сказал: «Женщина в брюках выглядит так же нелепо и уродливо, как мужчина в юбке!» Зал аплодировал Абрамову, подобравшему столь меткое определение, но в ладоши били не все. Новому заместителю начальника политуправления Мерзлякову не понравился нездоровый консерватизм перспективного спортсмена.

«Если таким, как Абрамов, дать волю, они вернут нас во времена сталинизма, – подумал Мерзляков. – Гибче надо быть, гибче! Надо диалектически подходить к внешнему виду человека. Карл Маркс на всех портретах с волосами до плеч, никто же его не критикует за это и хиппарем не называет. Показное стремление к всеобщему однообразию не соответствует истинным целям воспитания молодежи».

Мерзляков прошел путь от инструктора в районном комитете комсомола до заместителя заведующего отделом в обкоме КПСС. В милицию он попал по разнарядке для укрепления партийно-политического аппарата вновь воссозданного МВД СССР. Мерзляков был сторонником прогрессивных методов партийной работы, основанных на глубоком понимании марксизма-ленинизма. Он не был догматиком и искренне старался донести правдивое ленинское слово до каждого коммуниста и комсомольца. Освоившись на новом месте, он решил провести эксперимент и выяснить, каков уровень теоретической подготовки у сотрудников политотдела и руководителей партийных организаций, входящих в аппарат областного УВД. Им был проведен научно-практический семинар на тему «Влияние научно-технического прогресса на развитие советского общества». Главным докладчиком был сам Мерзляков. Сорок минут он читал доклад в актовом зале УВД, потом отложил листочки с текстом, грохнул кулаком по трибуне и взревел:

– Что, мать вашу, уснули?! Бездельники! Кто вы такие и для чего здесь собрались? Я вам зачитал передовицу из журнала «Коммунист» за прошлый месяц. Эта статья никакого отношения к научно-техническому прогрессу не имеет, но никто из вас не возмутился, не поднял руку и не сделал мне замечание. Это так вы изучаете материалы главного партийного журнала? Для чего же вы его выписываете? Чтобы из почтового ящика за трубу в туалете переложить?

Мерзляков разгневанно осмотрел зал и скомандовал:

– Всем, кто выписывает журнал «Коммунист», встать!

Поднялась ровно половина зала. По сложившейся годами практике все коммунисты в стране обязаны были выписывать или журнал «Коммунист», или его аналог – партийный ежемесячник «Агитатор». В идейно-политическом плане между журналами разницы не было. Теоретические статьи в них были интересны только политработникам, пишущим доклады к памятным датам. Рядовые члены партии эти журналы не читали и использовали их в качестве бумаги для гигиенических нужд. Абрамову не повезло. В этом году его, секретаря партийной организации секции легкой атлетики областного общества «Динамо», подписали на журнал «Коммунист».

– Все, кто встал, будьте готовы в следующем месяце к сдаче зачета по организации партийно-политической работы в органах внутренних дел.

Абрамов с семинара помчался к Кошевому. «Помогите, пропадаю! Без вашей помощи мне зачет ни за что в жизни не сдать!» Политработник дал ему несколько конспектов по теории марксизма-ленинизма и посоветовал выучить ряд приказов МВД по организации партийно-политической работы. Иван с усердием стал изучать конспекты, но быстро понял, что из этой затеи ничего не выйдет. Слишком мудрено было учение Маркса! Ленинские работы были вроде бы понятнее, но они были посвящены революции и внутрипартийной борьбе. К организации партийной работы в современной милиции труды Ленина и Маркса отношения не имели. При желании и у Маркса, и у Ленина можно найти цитату на любой случай жизни или провести параллель от «Апрельских тезисов» к преобразованию современного общества, но для этого труды классиков марксизма-ленинизма надо было кропотливо изучать и анализировать, а не пытаться понять их наскоком. В институтах изучение марксизма шло планомерно с нескольких направлений: история КПСС, марксистско-ленинская философия, научный коммунизм, марксистско-ленинская этика и эстетика. По каждому направлению сдавались зачеты и экзамены, на лекциях и семинарах преподаватели разъясняли студентам спорные моменты, объясняли взаимосвязь учений и их диалектическое развитие на современном этапе. Умение диалектически понимать классиков было едва ли не важнее, чем понимать сущность самого учения. Без него было сложно объяснить, почему до октября 1964 года самым преданным учеником Ленина был Хрущев, а после Октябрьского Пленума ЦК КПСС им стал Брежнев. Хрущев-то никуда не делся! От учения Ленина он не отрекался, глупее явно не стал, но из числа учеников выбыл и исчез из информационного пространства.

В назначенный день Абрамов шел в областное УВД, как на Голгофу. Изучение конспектов и приказов знаний не прибавило. Наоборот, от обилия информации в голове Абрамова наступил сумбур, и он уже не был уверен даже в том, что еще вчера казалось ему незыблемым. Мерзляков не стал давать Абрамову экзаменационные билеты и предложил просто побеседовать, не вдаваясь в тонкости марксизма.

– Расскажите, в чем вы видите недочеты работы милиции с современной молодежью? – спросил он.

Абрамов воспрянул духом. В Мерзлякове он увидел единомышленника, с которым можно быть откровенным.

– Всех волосатиков надо подстричь наголо и отправить на принудительные работы, – с безапелляционной убежденностью средневекового инквизитора начал он. – Всех хиппарей из институтов выгнать, чтобы они не разлагали здоровое советское студенчество. Женщин за ношение брюк штрафовать!

Иван излагал свою точку зрения минут десять и так разошелся, что под конец раскраснелся. Пока он говорил, Мерзляков молча кивал, поддерживая каждый тезис молодого офицера. Выслушав Абрамова, заместитель начальника политотдела предложил пересказать основной приказ об организации партийно-политической работы в органах внутренних дел.

– Вы законспектировали приказ? – спросил Мерзляков. – Нет? Почему? У вас было мало времени на изучение директивных документов политуправления МВД СССР?.. Ах да! Как я мог позабыть! Вы же все время посвятили спорту, и на бумажную работу ни одной свободной минутки не осталось. Ну что же, я думаю, мы сможем исправить этот пробел.

Мерзляков вызвал референта и продиктовал указание.

– С завтрашнего дня откомандирование товарища Абрамова в распоряжение политотдела областного УВД отменяется.

– Как? – поразился Иван. – Да я… я же секретарь партийной организации…

– Стоп! – хлопнул ладонью по столу Мерзляков. – Вы, часом, не собрались прочитать мне лекцию о выборности руководителей партийных органов? Вы, Абрамов, полнейший бездарь и реакционер, не понимающий современных тенденций развития социалистического общества. Ваше дальнейшее пребывание на посту парторга я считаю недопустимым. Начните карьеру заново, а мы посмотрим, как у вас получится. Если не проявите себя в уголовном розыске, то, я думаю, нам надо будет расстаться.

– Расстаться? – Иван встал, с ненавистью посмотрел на самодовольного полковника. – Значит, когда я приносил вам медали и грамоты, то был ко двору, а сейчас вы решили задвинуть меня в какой-то райотдел? Я здоровье подорвал, чтобы вы могли моими чемпионскими титулами друг перед другом похваляться, а сейчас…

– Пошел вон! – вполголоса сказал Мерзляков.

Иван от обиды чуть не заплакал и, как побитая собака, убрался из начальственного кабинета. В отделе кадров его ждал новый удар. Молоденькая кадровичка, которой было все равно, куда и кого переводят, не глядя на Абрамова, спросила:

– Где вы у нас числитесь?

– Чего?! – взревел Абрамов. – Числюсь?

Женщины в отделе кадров перепугались вспышки гнева у здоровенного мужика, но начальник отдела не сплоховал. Он за свою жизнь истерик и припадков ярости насмотрелся.

– Что-то не так, товарищ Абрамов? – с насмешкой спросил он. – Вы – кадровый офицер милиции, сотрудник уголовного розыска. Подскажите, сколько преступников вы задержали за последнее время и сколько преступлений раскрыли? Зарплату офицера надо отрабатывать по месту службы, а не на стадионе.

Из областного УВД Абрамов поехал в «Динамо» и узнал там, что завтра состоится партийное собрание, на котором изберут нового секретаря партийной организации. Разгром был полнейшим. В тот день Абрамов в первый раз в жизни напился до бесчувствия и наутро встал с больной головой. В Кировском РОВД его приняли неласково. Начальник райотдела смотрел на нового-старого сотрудника ОУР как на соседа-пьянчужку, в который раз за месяц пришедшего попросить трешку до зарплаты. Начальник уголовного розыска нашел для Абрамова свободное рабочее место и велел входить в курс дел. Через день Иван услышал, как инспектора уголовного розыска говорят о нем.

– Надолго Ваня у нас не задержится. Через полгода он или сам уйдет, или его шеф за профнепригодность выгонит.

О том, что Абрамов со временем постигнет азы оперативно-разыскной работы, и речи не было! Как и предсказывал Кошевой, сыщики восприняли Ивана как временный чужеродный элемент, который надо эксплуатировать, пока есть возможность. Полгода Абрамов был в отделе на побегушках или осуществлял силовое сопровождение захватов и обысков. Раскрывать преступления агентурным путем он так и не научился, так как не имел ни профильного образования, ни природного дара к разыскной работе.

Осенью 1969 года должна была решиться судьба Ивана Абрамова. От неопределенности и ожидания самого худшего он впал в депрессию, стал апатичен ко всему, даже ежедневные утренние пробежки и занятия физкультурой забросил. От коллег он узнал, что его личное дело будет рассмотрено на кадровой комиссии УВД. О решении комиссии догадаться было нетрудно. Оперативному сотруднику, не имеющему показателей в работе, делать в уголовном розыске нечего.

16

Кадровая комиссия была назначена на вторник на следующей неделе. Терзаемый самыми мрачными мыслями, Абрамов решил в субботу после обеда зайти к матери, пожаловаться на жизнь, попросить совета. Разговор сразу не задался. Мать стала упрекать Ивана в том, что он, вместо того чтобы после армии найти приличную работу, пошел в милицию, где был вовсе не милиционером, а спортсменом, то есть человеком профессии несерьезной и временной. Иван старался сдержаться, но мать сама усугубила положение. В сердцах она сказала: «Лучше бы ты был как Аркаша!» Абрамов в первый раз в жизни выругался при матери матом и ушел не попрощавшись. Сравнение с Аркадием, своим единоутробным братом, Иван счел оскорбительным.

Отец Ивана Абрамова был убит в пьяной драке, когда мальчику едва исполнилось пять лет. Мать Вани недолго горевала и вышла замуж за инженера Абрамова. Новый супруг был старше ее на десять лет, работал на химическом заводе, неплохо зарабатывал. Он усыновил Ивана, дал ему свои фамилию и отчество. Через год у Абрамовых родился сын, которого назвали Аркадием. С рождения мальчик косил на левый глаз. Что только не предпринимали родители Аркаши, чтобы исправить его врожденный недостаток – ничего не помогало! Аркаша, с детства привыкший к насмешкам и издевкам сверстников, на косоглазие внимания не обращал и шел по жизни своей дорогой. В армию его не взяли, в институте Аркадий учиться не хотел. После окончания семи классов выучился на мастера по ремонту холодильных установок и устроился работать в службу быта. Вскоре об Аркадии Абрамове заговорили как о специалисте, способном воскресить любой холодильник. Сравнивая сыновей, мать Абрамова имела в виду не физический недостаток младшего отпрыска, а его умение приспособиться в жизни. Аркаша жил у матери, часть зарплаты отдавал ей на ведение хозяйства. Мать искренне считала, что Аркадий твердо стоит на ногах, а вот старший сын выбрал не ту дорожку.

Поссорившийся с матерью Абрамов решил пройтись по району, проветриться, подумать о дальнейшей судьбе. На оживленной улице ему встретилась симпатичная женщина в светлых брюках, ведущая за руку девочку лет пяти.

«Какой срам!» – посмотрев на женщину, подумал Абрамов.

Женщина перехватила его взгляд и расценила его по-своему. Ей было приятно, что красавец мужчина не обделил ее вниманием. Она приветливо улыбнулась Абрамову и повела девочку дальше.

«Вот ведь шлюха! – подумал Иван. – Стоило мне на нее посмотреть, как она уже хвостом завиляла. Какая из нее мать? Чему она дочь научит? Вот из-за таких вертихвосток я и пострадал!»

Дальше его мысли вернулись к невеселым перспективам.

«Ни помощи от коллег, ни положительных характеристик мне ждать не стоит. Для них я как был стрекозой, так и остался. Хотя за полгода ни одному человеку в помощи не отказал».

За месяц до объявления аттестации на рабочий стол Абрамова коллеги подбросили детскую книжечку с баснями Крылова. Закладку сделали на басне «Стрекоза и муравей». Басней Крылова коллеги намекали Абрамову, что для них он как был стрекозой, певшей и плясавшей все лето, так ею и остался. Полистав книжечку, Иван вспомнил слова Кошевого: «Ты для оперативников никогда не станешь своим. Для них ты – бездельник, получающий зарплату сыщика за спортивные достижения. Открыто выживать тебя они не будут. Сам уйдешь».

«Я бы ушел, – подумал Иван, – но куда? После кадровой комиссии меня или отправят дежурным в медицинский вытрезвитель, или вообще уволят. Я бы пошел дежурным в вытрезвитель, хотя это и самая низкая и унизительная для офицера милиции должность. Нет ничего хорошего в том, что придется возиться с алкашами целый день, но кто сказал, что такая должность для меня найдется? На гражданке меня тоже никто не ждет. Ни образования, ни опыта работы. Ни фига нет! Даже в школу учителем физкультуры не возьмут, так как для работы физруком необходимо окончить педагогическое училище, а я, как стрекоза, по стадионам порхал, медали собирал. Теперь мои медали никому не нужны, и я остался у разбитого корыта».

Погруженный в свои думы, Абрамов вышел на небольшой базар, главной достопримечательностью которого была просторная клетка с белками, поднятая над землей на высоту в половину человеческого роста. Кто построил клетку и ухаживал за белками, Абрамов не знал и никогда об этом не задумывался. Пока у Ивана все было хорошо, шустрые хвостатые зверьки были ему неинтересны, но сейчас, в трудную минуту, он ощутил непреодолимое желание понаблюдать за ними и понять: какого черта они добровольно бегают в колесе? Умные же зверьки, понимают, что из колеса они не выбегут на свободу, но крутятся и крутятся в колесе в бесконечном беге, силы зря тратят.

Абрамов встал напротив клетки, стал наблюдать за белками. Сзади него, по краям торговой площади, стояли ряды с прилавками. На них старушки продавали выращенный своим трудом урожай. За отдельным прилавком стояли два пропитых мужика с ведрами картошки, которую они наверняка выкопали на чужом огороде. Покупателей было немного. Погода стояла сухая, солнечная. Бабье лето! Последние теплые деньки перед наступлением дождливой осени.

Неожиданно Иван услышал шум за спиной, почти мгновенно переросший в истерические вопли. Он обернулся и увидел полуголого мужика с топором в руках.

– Всех порублю, сукины дети! – кричал безумец. – Никого живым не оставлю!

Пьяницы бросили ворованную картошку и поспешили перебежать на другую сторону улицы. Часть старушек побежала за ними следом, а часть осталась у прилавков. Им было жаль оставлять без присмотра с таким трудом выращенные овощи.

Абрамов шагнул к ближайшему прилавку, взял самую большую картофелину, подбросил ее на ладони, прикидывая вес, повернулся к человеку с топором и метнул картошину в него. Выпущенная со скоростью пушечного ядра картофелина попала безумцу прямо в лоб. Мужик взмахнул руками и упал на спину, ударившись головой об асфальт.

– Убили! – завизжала старушка за соседним прилавком. – Прямо насмерть убили!

– Заткнись, дура! – заорал на нее неизвестно откуда взявшийся старичок. – Если бы не этот гражданин, нас бы Петька всех порубал! Он вторую неделю из запоя не выходит, вот и допился!

Абрамов неспешно подошел к телу на земле, проверил пульс. Жив!

Первым на место происшествия прибыл наряд милиции. Следом за ним – машина «Скорой помощи». Свихнувшегося от пьянства Петра привели в сознание, отвезли в травмпункт, зашили рану на голове, вызвали бригаду из психиатрической больницы.

Иван по поводу случившегося написал рапорт в РОВД и пошел домой. В этот день судьба благоволила ему. Не успели с места происшествия уехать милиционеры и врачи «Скорой помощи», как по городу поползли слухи о кровавом побоище на базарчике с белками. Отсутствие правдивой информации порождает неверную информацию. О происшествии с психически больным человеком ни по радио, ни по телевидению не сообщили, так как о криминальных происшествиях в СССР вообще никогда не сообщали. Появившиеся прямо на базарчике слухи быстро стали обрастать новыми подробностями. Узнав о кровавых событиях на рынке, жена начальника УВД сказала мужу, что скоро по областному центру будет страшно ходить.

Начальником Кировского РОВД в то время был подполковник Козлов. Вечером он по телефону ознакомился со сводкой происшествий в районе и собрался лечь спать, когда в прихожей зазвонил телефон.

– Козлов, ты от меня что-то скрыть решил? – спросил его генерал. – Ты почему мне об убийствах не докладываешь?

Начальника РОВД мгновенно пробил холодный пот. Убийства! Какие? Когда произошли? Сколько человек пострадало?

Козлов начал что-то мямлить, но генерал перебил его.

– Объясни, почему я озаботился разобраться со слухами, а ты – нет? – сказал он. – Благоденствуешь, дни до пенсии подсчитываешь? Через полчаса жду тебя с докладом.

Козлов, забыв про сон, рванул в отдел. Дежурный доложил:

– Там вот как было дело. Один мужик свихнулся на почве пьянки и выбежал с топором на базарчик, где белки. Кричал, что всех зарубит, никого живым не оставит. Наш Ваня Абрамов картошиной в лоб ему так засадил, что мужик слетел с копыт и сознание потерял. Ничего страшного. Легкая травма головы. Сейчас его в психушке врачи осматривают, решают, в какое отделение поместить.

– Что Абрамов там делал? – с подозрением спросил Козлов.

– Прогуливался по городу, говорит.

– Почему он картошиной в преступника кинул?

– Чем же еще на рынке кидаться? Он мужик здоровый, мог бы, конечно, и ведро с картошкой метнуть, но тогда бы он психа насмерть зашиб, а так только с ног сбил. В нокаут отправил.

– Что с потерпевшими?

– Нет никаких потерпевших, никто в происшествии не пострадал, но по городу поползли слухи. Говорят, что мужик этот жену свою зарубил насмерть, потом соседке голову отрубил и погнался за другой соседкой, но та успела на базар выбежать, а там – Ваня-копьеметатель с картошкой. Он теперь герой! В городе только и говорят, что если бы не Абрамов, то этот псих бы полбазара порубил-покалечил.

Козлов помчался с докладом к генералу. Начальник областного УВД отнесся к нему снисходительно – генерал был доволен, что раньше районного начальника милиции разобрался со слухами.

– Поощри Абрамова от своего имени, – велел генерал.

«Обойдется!» – подумал Козлов и объявлять благодарность Ивану не стал.

Прохождение кадровой комиссии Абрамовым отменили. Не могли же Ивана наказать, когда в городе только и говорят, что он – герой из героев! Обезвредил опасного убийцу. Грудью встал на защиту старушек. Не побоялся с голыми руками пойти против вооруженного опасного преступника. Если бы Абрамова, как планировали, по результатам кадровой комиссии уволили, то в городе мгновенно появились бы другие слухи.

– Псих этот, с топором, оказывается, сын большого начальника, вот они его и выгораживают. Честного милиционера Ивана Абрамова уволили, а псих этот скоро опять на улицу выйдет, будет новые жертвы искать.

Политически вредные слухи дошли бы до обкома партии, и тогда милицейские чины имели бы бледный вид. В обкоме непродуманных кадровых решений, подрывающих доверие к власти, не прощали.

– Черт с ним, пускай еще поработает! – сказал Козлов начальнику ОУР. – Через полгода про базарчик забудут, и мы его уволим.

Но судьба вновь улыбнулась Абрамову. Через месяц после несостоявшейся кадровой комиссии сотрудники уголовного розыска задержали квартирного вора по кличке Окурок. На допросе Окурок ни в чем признаваться не хотел, хамил, через слово выражался матом. Сыщики решили сделать перерыв в допросе, пошли покурить и выпить по стопочке в честь окончания трудовой недели. Присматривать за вором отправили Абрамова. Иван с первого взгляда узнал старого знакомца и решил, что шанс отличиться он не упустит. Войдя в кабинет, он неспешно снял китель, расстегнул галстук.

– Помнишь меня? – зловещим голосом спросил он.

Страх, когда-то охвативший Окурка около разрушенной насосной станции, вернулся, и воспоминания далекой юности обернулись кошмаром наяву. Вновь перед ним стоял этот похожий на гориллу человек, но сейчас бежать было некуда. Кабинет в районном отделе милиции – это не чистое поле около поселка Предзаводского.

– В молчанку любишь поиграть? – спросил Абрамов. – Старых знакомых не узнаешь! Ну что же, придется освежить твою память.

Он театрально откашлялся и продекламировал начало четверостишия из киножурнала «Хочу все знать»:

Орешек знанья тверд,

Но мы не привыкли отступать!

Нам расколоть его поможет…

Абрамов положил ладонь на стол, оттянул средний палец и влупил по столешнице звонкую «пиявочку». Окурок был так поражен силой удара, что посмотрел на стол: не осталась ли на нем вмятина?

«Кранты! – подумал Окурок. – Сейчас он будет ставить мне „пиявочки“ до тех пор, пока мозги не вышибет. Извините, братаны! Своя рубашка ближе к телу! Вы бы на моем месте тоже молчать не стали».

– Я хочу написать явку с повинной, – сказал он.

Сказав «А», Окурок сказал и «Б». Вернувшиеся с перекура инспекторы мигом раскрутили его по полной программе и получили исчерпывающую информацию о ряде краж и лицах, их совершивших. Всю ночь шли обыски и задержания. Всего было раскрыто три квартирные кражи и шесть краж из ларьков. Задержали восемь преступников, а том числе случайно оказавшегося в воровском притоне рецидивиста Меченого, находившегося в общесоюзном розыске. Московское начальство выразило благодарность руководству УВД за умело проведенные оперативно-разыскные мероприятия, приведшие к задержанию неуловимого преступника. Генерал выписал Абрамову премию. Получив деньги, Иван сказал коллегам:

– Я обычаи знаю! Кто в магазин побежит?

– Ты, кто же еще! – засмеялись сыщики. – Ты же в отделе самый молодой!

Премию Абрамов пропил всю, до копеечки, и стал в коллективе равноправным участником, а не стрекозой из басни.

День за днем, год за годом потекли будни. Абрамов научился работать с агентурой, стал самостоятельно раскрывать преступления, но сложные дела ему не поручали. Дуболом, он и есть Дуболом! Там, где нельзя было действовать нахрапом и силой, Абрамову делать было нечего. За годы в уголовном розыске Иван не изменил своего мировоззрения, но научился скрывать его, не лезть на рожон с ненавистническими речами о женщинах в брюках или бездельниках с волосами до плеч. Больше он пламенных речей на собраниях не толкал и вообще стал сторониться общественной работы.

Встреча с Абызовой была для него озарением. Оказывается, в куче отбросов можно найти жемчужину! Абызова была женщиной во всех отношениях порочной: курила, пила водку, имела любовника, а может, и не одного, но, пожалев Ивана на размытой дороге, она вмиг стала для него исключением из правил. И даже больше, чем просто исключением.

Часть вторая

1

Если преступление не удалось раскрыть по горячим следам, то наступает второй этап расследования: неспешная планомерная работа, состоящая из двух направлений. Первое – сбор сведений о преступлении путем допросов свидетелей, потерпевших, подозреваемых. Второе – исследование материальных доказательств. С материальными доказательствами, как правило, работает следователь прокуратуры или милиции. Первоначальные допросы и поиск новых свидетелей ложатся на плечи инспекторов уголовного розыска.

В понедельник утром, 24 апреля 1978 года, начальник ОУР Кировского РОВД майор милиции Агафонов провел планерку с личным составом отдела, определился с объемом работы на день и неделю. Работу по раскрытию убийства гражданина Фурмана он решил продолжить в расширенном составе и привлек к нему инспектора ОУР Виктора Семенюка, рассудительного мужчину тридцати пяти лет.

– У нас пока ограниченный круг свидетелей, – сказал Агафонов. – Показания Масловой и Абызовой не вызывают доверия. После откровенного рассказа Палицына события прошлой пятницы смотрятся совсем в другом свете. Я не хочу сказать, что это Маслова убила любовника, но все же! С ними надо поработать еще раз, с учетом сведений, сообщенных Палицыным. Далее! Вдову пока оставим. У нее завтра похороны, так что не будем бежать впереди паровоза. У нас есть еще старик-буденновец, явно информированный гражданин. У нас не допрошен сосед Фурмана по фамилии Евдокимов. Вряд ли его допрос что-то даст, но прокурор не сегодня, так завтра потребует расширить круг свидетелей, так что включим Евдокимова в план первоначальных оперативно-разыскных действий. Пономарев и Безуглов интереса на данном этапе не представляют. Начальник РОВД передал информацию о краже кирпичей на стройке в БХСС. Если показания Безуглова подтвердятся, то он, как я считаю, вне подозрений.

– Не будем спешить, дождемся ответа из БХСС, – предложил Кейль.

– Спешить никогда не стоит, но на данном этапе нам ни Пономарев, ни Безуглов не нужны, – продолжил начальник уголовного розыска. – Работу распределим так: Абрамов допросит Абызову. Альберт Иванович, на тебе – Маслова. Разговор с ней будет трудным, и я считаю, что нового человека к нему подключать не стоит. Ты нашел с ней общий язык, тебе и карты в руки. На похороны пойду я. С буденновцем встретится Семенюк. Ты, Виктор, лучше нас всех разбираешься в садоводческой теме, и я думаю, что ты наверняка найдешь нужный подход к старику. Ах да! Остался Евдокимов. Иван, найди время, установи, кто он такой, и допроси его.

После совещания Агафонов и Кейль остались вдвоем.

– Ты решил покуражиться? – спросил Кейль. – На кой черт ты Ване Абызову поручил? Ты видел, какую он стойку сделал, когда Палицын про нее рассказывал?

– В том-то и суть!

Чтобы подчеркнуть значение своих слов, Агафонов, не задумываясь, сделал правой рукой жест, с каким обычно изображают Иисуса Христа на православных иконах. Атеист, сроду в церкви не был, а на тебе, жест Спасителя повторил!

– Влюбился Абрамов или нет – это не наше дело, – продолжил Агафонов. – Но Ваня – известный дуболом. Он попрет напрямик, и если Абызова в чем-то замешана, то мы сразу же поймем это. Я понятно объясняю политику партии на данном этапе? Абрамов – мужик принципиальный. Он не станет покрывать Абызову. С сожалением, со вздохами, но он отправит ее за решетку. Если же Абызова ни в чем не замешана, то Абрамов поймет это раньше нас, так как он лично заинтересован, чтобы понравившаяся ему женщина была вне подозрений.

– Это как сказать! – возразил Кейль. – Знавал я случаи, когда порядочнейшие мужики так влюблялись, что все принципы побоку пускали. Ваня – мужик на баб не падкий, а тут у него в глазах чертики стали бегать. Как бы не свернул он на кривую дорожку.

– Если свернет, то мы это первыми узнаем… Короче! Я принял решение и менять его не буду.

– Давай поменяемся местами: я пойду на кладбище и буду в резерве, а ты займешься Масловой. Ей чисто психологически будет легче давать другие показания новому человеку, чем мне. Сознаваться во лжи всегда нелегко.

– Согласен! Беру Маслову на себя.

2

Агафонов вызвал Маслову в РОВД. Разговор происходил один на один в кабинете начальника розыска.

– Что же вы, Зоя Петровна, нас так подводите? Мы к вам со всей душой, а вы? Мы даже вашего «знакомого» Палицына на допрос вызвали так, чтобы на него тень не бросить.

Расчет оказался верным. В трудной и запутанной ситуации, когда непонятно, как будут развиваться события, человек инстинктивно отсекает от своего окружения все лишнее, чтобы не брать на себя неблаговидные поступки других людей. Палицын не стал постоянным любовником Масловой, так что слова начальника ОУР «ваш знакомый» потребовали немедленного опровержения.

– Он – «знакомый» Абызовой, а не мой, – опровергла неверные сведения Маслова. – Если Палицын наплел вам, что между нами что-то было, то я могу признаться – было! И что с того? Как я понимаю, вы занимаетесь не расследованием моей личной жизни, а убийством соседа по мичуринскому участку.

– Поговорим о соседе! – охотно согласился Агафонов. – С ним-то у вас были более чем дружеские отношения? Когда они начались, знала ли о них супруга Фурмана? И ради бога, Зоя Петровна, не обвиняйте Палицына в том, что он не умеет держать слово и хранить секреты. В уголовном розыске, как в исповедальне, все обязаны выкладывать начистоту: кто, где, когда, с кем. У нас, как в церкви, сказанная на исповеди правда до чужих ушей не дойдет, но между нами и священниками есть большая разница: они грехи отпускают, а мы решаем, лишать человека свободы или нет. Как-то один гражданин, трое суток отсидевший по подозрению в преступлении, которого не совершал, рассказал мне, что вышел за ворота изолятора временного содержания, вдохнул воздух и почувствовал вкус свободы на губах. Свобода, она ведь не материальна, и какую ценность она представляет, человек понимает только тогда, когда ее лишается. Свобода пойти по своему усмотрению в магазин или в парк – великое дело!

– Вы подозреваете меня в убийстве Фурмана? Вы серьезно думаете, что это я ему голову топором размозжила?

– Нет! Пока нет. Но чем больше вы будете скрывать интересующие нас события, тем больше у нас будет оснований не доверять вам. Итак, сколько времени длилась ваша связь с Фурманом? Был ли он приятным человеком в общении или бирюком, который только о своем благосостоянии и думает? Выкладывайте все начистоту и ни о чем не думайте. Если уж мы о Палицыне помалкиваем, то вас будем оберегать как зеницу ока.

– Ох, как неохота мне всю эту грязь ворошить! – вздохнула Маслова.

– Странно! – искренне удивился Агафонов. – Вы считаете свои отношения с Фурманом грязью? Зачем же тогда с ним встречались? Он что, шантажировал вас? Угрожал предать ваши отношения огласке?

– Вам с самого начала рассказывать? – неожиданно разозлилась Маслова. – Вам, наверное, очень интересно, как у нас было в первый раз и кто был инициатором нашей порочной связи? Нравится же вам в чужом грязном белье копаться!

– Господи, как все любят попрекать нас этим грязным бельем! Но когда к заднице прижмет, и прижмет по-настоящему, то мчатся в милицию и умоляют: «Сделайте! Хоть что-нибудь сделайте!» Поверьте мне на слово: если завтра мы будем пытать подозреваемых каленым железом, то граждане, которых обворовали и лишили собственности, выстроятся в очередь угли в жаровне раздувать. Христианская добродетель торжествует ровно до того момента, пока у тебя шапку на улице не сорвали. Как шапки не стало, так начинаются упреки: «Что вы их, грабителей, по головке гладите? Жестче с ними надо быть, жестче!» А вы меня каким-то грязным бельем попрекаете. Иногда без грязи до правды не докопаться. Меня, честно говоря, не очень интересуют подробности вашей интимной жизни, но есть одно «но»! Это Фурман. Он сейчас находится в морге. Его дети остались сиротами, а человек…

– Я все поняла, – перебила его свидетельница. – Простите за несдержанность. Я все дни на нервах, сама не своя. Я не знаю, с чего начать. Задавайте вопросы, так мне будет легче сориентироваться и вспомнить события, которые помогут раскрыть преступление.

– Давайте начнем с прошлой пятницы.

– Хорошо, – немного подумав, согласилась Маслова. – Абызова давно намекала, что Палицын – мужик хороший, но ей надоел. Открыто она не говорила: «Забери его себе», но смысл ее речей был именно такой.

– Абызова знала, что у вас с Палицыным были встречи наедине? Не ревновала ли она вас?

– Знать, наверное, знала или догадывалась, но она же не будет об этом мне говорить. Что за детский сад – друг друга любовником попрекать? Любовник – это не муж. Сегодня он есть, а завтра – нет. Тем более что у меня и Палицына отношений-то никаких не было. Отношения – это общие интересы, а не случайный скоротечный секс. Простите, что прибегаю к таким словам, но я медсестра. Мне можно говорить так, как я думаю.

– Мне вот какой момент несколько непонятен. Надоел Палицын Абызовой, ну и черт с ним! Бросила бы его, и делу конец. Зачем его вам-то навязывать?

– Она его не навязывала, а намекала, что неплохо бы присмотреться к нему. Я не раз жаловалась Абызовой, что у меня и Фурмана зимой отношения испортились, а к весне мы вообще стали испытывать друг к другу неприязнь. Деньги, они кого угодно рассорят. Фурман попросил взаймы крупную сумму, я отказала. Он…

Маслова замялась, не зная, как продолжить. Агафонов тут же пришел на выручку.

– Оставим пока Фурмана и вернемся к вашему приезду на мичуринский участок.

– Никаких конкретных планов по передаче любовника из рук в руки у нас не было. Мы даже разговора об этом не вели, но как бы подразумевалось, что если Палицын мне понравится, то он займет место Фурмана. Лицемерие, конечно, но как по-другому? Абызова ведь не могла ему прямо сказать: «Женя, теперь ты будешь встречаться с Зоей». В общем, мы собрались, выпили, разговоры вели ни о чем. Я вышла из дома, Палицын – за мной. Стал целовать, игривые слова на ушко шептать. Я подумала: «Почему бы и нет?» – и пошла к Фурману, который уже давно приехал. Я хотела поставить последнюю точку в наших отношениях. Я разорвала бы отношения в любом случае, стал бы моим любовником Палицын или нет. Когда я пошла, было уже темно. У Фурмана горел в домике свет, входная дверь была не закрыта. Накануне по телефону мы договорились, что я приду к Фурману, мы откровенно поговорим и расстанемся, как цивилизованные люди, без взаимных упреков и проклятий. Я вошла в дом. Фурман сидел за столом, уткнувшись лицом в руки, сложенные на столешнице. На мое появление он никак не отреагировал, головы не поднял, не посмотрел, кто пришел. Я сказала: «Коля, это я!» Он поднял голову. Взгляд у него был мутный, ничего не понимающий. Он пробормотал что-то вроде «ноги» и снова бессильно уронил голову на стол. Я, честно говоря, психанула. Какие еще ноги? Он что, хотел сказать, что я ноги забыла вытереть перед тем, как в дом вошла? Представьте, какой гнев меня охватил. Мы по-человечески договорились встретиться и в последний раз откровенно поговорить, а он взял и напился до бесчувственного состояния. За несколько часов до моего прихода стал пить.

– Почему вы так решили?

– Фурман – мужик здоровый. Он с половины бутылки водки так бы не опьянел, значит, начал пить задолго до моего прихода.

Агафонов задумался. При осмотре места происшествия была обнаружена только одна бутылка водки, выпитая примерно наполовину. Действительно, до бесчувствия с такой дозы не напьешься. Больше «свежих» бутылок, не покрытых пылью, в доме не было.

– Одежда Фурмана не была в грязи, – сказал начальник ОУР. – Как он мог пьяный дойти по скользкой дороге до своего садового участка и ни разу не упасть?

– Дождь пошел поздно вечером. До этого было сухо.

Агафонов кивнул в знак того, что понял. Свидетельница продолжила:

– Я в сердцах сказала ему что-то обидное и пошла домой, то есть в свой домик. На улице было темно. Где-то завыла собака, и мне стало так страшно, что я бегом вернулась назад. Остальной вечер у нас прошел скомканно. Я чувствовала себя оскорбленной, на шутки Палицына не реагировала. Постепенно мое удручающее состояние передалось гостям. Мы допили водку и легли спать. Утром приехали вы.

– Кстати! Если бы ваша встреча с Фурманом прошла, как было задумано, то как бы вы там все разместились? Идеи, чтобы Абызова ушла к нему, у вас не было?

– Ну вы скажете! – подивилась Маслова. – Света – женщина манерная, а Фурман в душе мелкий собственник из крестьян. Абызова бы близко к нему не подошла. Если вас интересует, как бы мы втроем время провели, если бы я не пришла в шоковом состоянии, то все очень просто: Света вышла бы покурить и подождала, пока мы ее назад не позовем.

– Когда примерно приехал Фурман?

– Я время не засекала, но как только стало темнеть, у него в окнах уже был свет.

– Вы что-то говорили про деньги? – вернулся к началу разговора Агафонов.

– Скажите, вы верите, что я так психанула, увидев пьяного Фурмана, что нашла топор и размозжила ему голову?

– Кстати, о топоре. Где он был?

– Я его не видела. Так что насчет того, что это я любовника убила?

– Пока я даже для рукоприкладства повода не вижу.

– С деньгами дело было так. Фурман работал автоэлектриком на автобазе. Работа денежная. Калым всегда есть. Осенью он загорелся идеей купить половину соседского участка. Продавец заломил цену, и они до февраля не могли договориться. В феврале Фурман в гараже знакомого ремонтировал проводку на автомобиле и что-то там перепутал, какой-то проводок не туда подсоединил. Когда стали испытывать машину, двигатель в ней загорелся, но его успели быстро потушить. Знакомый оценил ущерб в две тысячи и пригрозил, что если Фурман немедленно не возместит ущерб, то он подаст в суд и взыщет с него сумму гораздо больше – тысячи три, а то и три с половиной. Фурману ничего не оставалось, как выложить денежки на стол. Тут подошел срок покупки соседского участка, а у него денег уже не было. Он последние сбережения за ремонт машины отдал. Фурман встретился со мной и попросил сто пятьдесят рублей в долг. Я отказала. Наши отношения подходили к концу. Зачем мне деньгами рисковать? Мы весной расстанемся, и кто сказал, что он отдаст мне деньги в срок?

– Мысль о расписке вам не приходила в голову?

– Какая еще расписка? Он бы написал хоть расписку, хоть подписку, но если бы началось разбирательство, то тут же бы встал вопрос: в честь чего это я постороннему человеку такую крупную сумму заняла? Но даже не в этом дело. У меня еще с лета отношение к Фурману стало меняться… У вас есть дети? Дети – это святое! Мы живем для них, а не для себя. У Фурмана есть сын лет семнадцати. Хороший воспитанный мальчик, начитанный, вежливый. Когда нас летом не было, он приезжал на велосипеде поливать наш участок. Если Фурман летом жил в саду, то сын всегда жил с ним. Однажды Фурман выпил и пошел ко мне. Мой муж был на Севере, так что мы могли встретиться ненадолго и провести время вдвоем. Фурман, когда был выпивши, себя иногда не контролировал. Он пришел ко мне и около домика обнял, стал ниже спины поглаживать. Я говорю: «Ты рехнулся?» Он засмеялся, отвечает: «Вторник же, соседей нет!» Я тут же посмотрела на его дом и увидела, как на втором этаже в окне зашевелилась занавеска, то есть там кто-то был и мог увидеть нас. Я говорю: «Коля, у тебя сын дома? Он же может увидеть, что ты вытворяешь». Фурман засмеялся: «Да мне наплевать, что он увидит! За Лиду не волнуйся. Сын ничего не расскажет, не захочет мать расстраивать. У меня у самого так же было. Мой папаша в деревне при мне девок на сеновал таскал и не стеснялся».

Фурман всегда был грубияном, но тут его слова задели за живое. Во-первых, зачем его сыну о наших отношениях знать? А во-вторых, что это за сравнение? Я для него что, какая-то девка с сеновала? С того дня я стала охладевать к Фурману, словно посмотрела на него с другой стороны и увидела, что он – хам и думает только о себе. Потом началась история с деньгами. Он кричал: «Как со мной переспать, так ты вприпрыжку бежишь, на все согласна, а как деньгами помочь, так каждую копейку считать начинаешь?» У меня от его слов с сердцем чуть плохо не стало. Это я-то за ним бегала? Было бы за кем бегать, может, и побежала бы, только не за ним.

– М-да, – не зная, что сказать, протянул Агафонов.

– Поймите меня правильно, – начала терять самообладание Маслова. – Я и Фурман – взрослые люди. Мы сами должны отвечать за свои поступки. Моего мужа месяцами нет дома, а я – живой человек. Я еще нестарая женщина, и мне хочется мужского внимания и ласки. Фурман жене всю жизнь изменял, но это его дело. Зачем втягивать в наши отношения детей? У Фурмана еще дочь есть. Он что, и ей скажет: «Ты за мной не подглядывай. Я тут к соседке кое за чем хожу»?

– Жена Фурмана знала о ваших отношениях?

– Я думаю, что знала, но она пошла проверенным путем: если мужик гуляет, так пусть блудит с кем-то из знакомых – заразу в дом не принесет.

– Ваш муж…

– Он-то здесь при чем? – занервничала Маслова. – Он к этой истории отношения не имеет. Муж сейчас на Севере. Это легко проверить. Приехать и убить Фурмана он никак не мог.

– Не надо обходить острые углы. Поговорим о муже.

Маслова с обреченным видом вздохнула. Собралась с мыслями и продолжила:

– Мы поженились совсем молодыми, денег не было. Перспектив быстро встать на ноги и обзавестись собственным жильем – тоже. Мужу предложили поработать вахтовым методом на Севере. Он согласился. Уехал в первую командировку и втянулся в жизнь на два дома. Меня вначале такое положение дел угнетало, потом я привыкла к его отсутствию по нескольку месяцев, а еще больше привыкла к хорошим деньгам, к материальному благополучию. Если судить по рассказам мужа, то на Севере он или работал, или спал после работы. Но это же не так! Чем-то он в свободное время занимался. Как-то во время его третьей вахты у нас дома раздался телефонный звонок. Незнакомая женщина сообщила, что она ждет ребенка от моего мужа. Я пожелала ей благополучных родов и положила трубку. Когда муж вернулся, я поинтересовалась, кто у них родился. Он потребовал объяснений. Я рассказала о звонке. Муж заверил, что это был чей-то злой розыгрыш и никаких детей у него на стороне нет. Я до сих пор не знаю, правда это или нет. Когда муж возвращается, он не отходит от меня. Ведет себя как самый примерный семьянин, а когда уезжает, то кто его знает, что он там вытворяет. Ему до выработки северного стажа осталось совсем немного. Закончит эпопею с Севером, осядет дома, будет огородом заниматься. Естественно, я к его возвращению стану образцовой женой, без порочащих связей на стороне. Как мы, многие живут! Природа есть природа, от нее не уйдешь. Главное – вовремя остановиться и не дать перерасти мимолетному увлечению во что-то большее.

– У Фурмана были враги?

– Где? В садоводческом товариществе? Какие там могут быть враги, если люди видятся только на выходные и общих интересов не имеют? Фурман рассорился со своим соседом Пономаревым. Они осенью друг друга за грудки хватали и последними словами называли, но потом все улеглось.

– Они что-то по пьяному делу не поделили?

– Были они выпившие, но не пьяные. Поссорились они из-за участка, который продает Евдокимов. У Фурмана мичуринский участок площадью почти шесть соток. У Пономарева – всего три. Евдокимов продает половину своего участка, три сотки. Если объединить участки Пономарева и Евдокимова, то у Пономарева получится один прямоугольный участок, вытянутый вдоль лога. Если землю купит Фурман, то участок получится в виде буквы «Г», но не это главное! Ему никто не даст объединить два участка, так как общая площадь будет превышать допустимые шесть соток. Зачем Фурману еще понадобилась земля, я не знаю. Жадность какая-то необъяснимая. Мог бы уступить, но он уперся: «Нет, и точка! Это я соседскую землю куплю».

Агафонов задал еще несколько вопросов и составил протокол допроса свидетеля Масловой. Ее показания уместились на половине листа писчей бумаги стандартного размера: «Пришла поздно вечером попросить у соседа Фурмана соли, увидела его пьяным и ушла». О любовных отношениях в сложившемся многоугольнике начальник уголовного розыска решил не упоминать.

3

Евдокимов оказался интеллигентного вида мужчиной лет тридцати пяти. Абрамов встретился с ним после занятий в пустой аудитории машиностроительного техникума, где Евдокимов преподавал обществоведение. Узнав, что произошло в садоводческом товариществе, свидетель посерьезнел.

– Надеюсь, меня не подозревают? – спросил он. – В пятницу я, слава богу, на мичуринском не появлялся, был на работе, потом дома. Часов около девяти вечера к нам заходила соседка. Она видела меня и может подтвердить, что я был дома.

– Вас никто не подозревает в убийстве Фурмана, – успокоил свидетеля Абрамов. – Расскажите о продаже вами участка в садоводческом товариществе.

– У вас есть время? – вместо ответа спросил Евдокимов. – Там песня долгая и требующая некоторых пояснений. В двух словах не расскажешь.

Абрамов заверил, что он не спешит. Евдокимов занял место за столом преподавателя, Абрамов сел напротив него, за первую парту.

– Участок в садоводческом обществе «Огонек» принадлежал моему отцу, скончавшемуся год назад. Отец начинал с нуля, то есть с шести соток земли, размеченных колышками на пустыре. Чтобы превратить часть пустыря в мичуринский сад, надо было выкорчевать дикорастущие кустарники, поставить забор, построить уличный туалет и все такое. Отец купил участок лет десять назад. Вернее, не купил, а получил его за символическую плату, вступив в садоводческое товарищество. Название забавное – «Огонек»! Как будто пожарники объединились или журналисты. Отец вступил в общество по приглашению профкома предприятия, на котором тогда работал. За землю он, естественно, не платил, так как земля не продается. Она принадлежит государству, и ее невозможно продать или купить частному лицу. Или вообще никому нельзя купить? Совхоз у колхоза может приобрести часть угодий?

– Понятия не имею, – честно признался Абрамов. – Никогда этим вопросом не интересовался.

– Мне до поры до времени тоже дела не было до земли, потом я волей-неволей был вынужден заняться этим вопросом вплотную… Вы, кажется, не поняли, платил отец за землю или нет? За землю он не платил, но он внес вступительный взнос в садоводческое общество, и этот взнос по факту был платой за землю на пустыре. После нарезки участков в чистом поле отцу пришлось изрядно потратиться. Деньги требовались на строительство домика, на доски для забора, на саженцы. Одновременно начались сборы на общественные нужды. В садоводческом товариществе все коммуникации строятся за счет средств участников товарищества. Отцу пришлось платить за строительство и оборудование для насосной станции, за прокладку водопровода по аллеям, за подключение к электросетям, за отсыпку гравием главной дороги. По моим подсчетам, он вложил в участок денег больше, чем смог получить с него прибыли в виде урожая. У моего отца три сына. Я – младший. Два других брата живут в соседней области. Они в стройке участия не принимали, но денег отцу иногда подбрасывали. Я же с самого начала был втянут в эту садово-строительную эпопею. Как бы я ни хотел увернуться от бесконечной стройки по выходным, ничего не получалось! Мать начинала хныкать, что ее все бросили и даже родной сын не желает помочь. Пришлось мне впрягаться и каждое лето задаром горбатиться на этом клочке земли. Когда с основным объемом работы было покончено, умерла мать, а через полгода – отец. Участок достался мне, но достался как? На словах! По документам он как принадлежал отцу, так и принадлежит. Я заходил в правление, поинтересовался, как его можно будет переоформить с отца на меня. Председатель общества сказал, что для переоформления участка нужно заявление от прежнего собственника, который с точки зрения права вовсе не собственник, а только член товарищества. Я понятно объясняю? У нас в стране до сих пор не изжито двоемыслие, подмена понятий, когда мы говорим одно, а подразумеваем совсем другое. Всем понятно, что садовые участки продаются и покупаются. Земля обменивается на деньги. Известная формула Маркса «товар-деньги-товар» в данном случае на практике действует, но отрицается нашими советскими законами. Любой участок в садоводческом товариществе не является собственностью садовода в материально-правовом смысле слова. Член садоводческого товарищества – это арендатор, получивший землю в бессрочную аренду. Опять-таки, что значит в бессрочную? После ликвидации товарищества право аренды у садовода теряется, так как садоводческое товарищество – это не объединение собственников, а общественная организация, призванная обеспечить взаимодействие арендаторов между собой. Председатель правления сказал, что сейчас не стоит заниматься формалистикой и надо оставить все как есть. То есть я буду платить взносы от имени отца, а потом, после годового собрания членов общества, он поменяет в книге учета членов товарищества данные отца на мои. В прошлом году у председателя руки не дошли до переучета арендаторов, так что участок формально до сих пор числится на отце. Запутанная ситуация, не правда ли? Человек умер, но я, его законный наследник, в права наследования участком вступить не могу, так как участок не является собственностью покойного. Ну да бог с ним! На практике это значения никакого не имеет. Теперь об участке. Он мне надоел хуже горькой редьки. Сколько я на него времени и здоровья ухлопал, одному богу известно! Я хотел его продать, но тут вмешалась жена. У нас с ней двое детей, и она заявила, что детям летом нужно как можно больше времени проводить за городом. Я попытался объяснить ей, что лучше мы будем пару раз в месяц выезжать на отдых, на берег реки или еще куда-нибудь, но она была непреклонна. Зачем мы будем разбивать палатку и комаров в лесу кормить, когда у нас есть хороший домик и свой участок земли? Будем на него приезжать по выходным дням. Большое хозяйство нам не нужно. Посеем укропчик, лучок, цветочки высадим, и все на этом. Но! Свежо предание, да верится с трудом! Знаю я эту песенку про зеленый лучок к столу! В последний год отец болел, за землей должного ухода не было. Соседи тут же стали жаловаться в правление, что с нашего участка к ним сорняки прут, как будто они с лога к ним забраться не могут. Пустующая земля как бельмо на глазу, всем до нее есть дело. Вы были на нашем участке? Он прямой и длинный, как кишка. Верхняя часть его выходит на аллею, а низ упирается в лог, в дорогу вдоль него. План у жены был такой: верх облагородим, укропчик-лучок посадим, а внизу пусть травка растет. Но я-то знаю, что земля пустой быть не может по определению! Во-первых, соседи будут жаловаться, а во-вторых, земля сама заставит ею заниматься. Где лучок, там и грядка с редиской, а ниже ее – картофельные грядки. Зачем земле пустовать, если можно ее картошкой засадить? Потом появятся плодовые кустарники вдоль забора, а там, глядишь, парник сам собой возникнет. Как же без своих огурцов за городом жить? Никак. Если земля есть, то ею придется заниматься, а я этого не хотел и не хочу. Я – городской житель, мне не в кайф лето на грядках проводить. Жена, кстати, тоже городская, на земле работать не жаждет, но выходные летом хочет проводить на свежем воздухе. Я подумал и пришел к выводу, что половину участка надо продать. На оставшейся половине места под полноценный огород не хватит, а лучок и грядку с редиской я как-нибудь переживу. По правилам садоводческого общества в случае отчуждения части участка или всего участка в целом преимущественное право приобретения имеют члены садоводческого товарищества. Не успел я сказать, что хочу низину продать, как тут же нашлись покупатели: Пономарев и Фурман. Пономареву приобрести низину сам бог велел! Участок у него маленький, а с моим он бы стал как раз шесть соток. Пономареву бы не пришлось заново свет тянуть и воду подводить, так как он приобрел бы только землю под огород, а домик у него уже есть. Фурману, на мой взгляд, эта земля была не нужна и по закону не положена. Он уже увеличил площадь своего участка до шести соток, так что никакое правление ему еще три сотки присоединить не дало бы. Но это опять-таки только на словах! На практике он мог бы оформить участок на тещу или соседку и пользоваться им по своему усмотрению. Он даже забор между нашими участками не стал бы снимать. Прорезал бы калитку и оставил бы остальной забор без изменений, чтобы вопросов лишних не вызывать. Я спросил у Фурмана: «Вам что, своей земли не хватает?» В ответ он мне целую лекцию прочитал, что в наше время без подсобного хозяйства не проживешь, к тому же надо детей к труду на земле приучать, иначе они бездельниками вырастут. Фурман подумывал на моем садовом участке картошку посадить и разбить грядки под овощи, а на своем на месте картошки еще пару парников поставить. Пока у нас шли предварительные разговоры, появились мои братья, каким-то чудом узнавшие о продаже части участка. Они заявили, что я должен им по одной трети от общей стоимости доставшегося мне от отца участка. Стоимость определили в триста рублей. То есть я, еще ничего не продав, стал им должен по сто рублей. Вам могут показаться такие отношения между родственниками странными, но лучше сразу решить материальные вопросы, чем потом друг на друга всю жизнь обиды таить.

– Вы решили продать участок за двести рублей и одним махом избавиться и от долга перед братьями, и от пустующей земли? – спросил Абрамов.

– Примерно так, – согласился Евдокимов. – Но землю я оценил в двести сорок рублей, по восемьдесят рублей за сотку.

– Не слишком ли дорого?

– Как сказать! – усмехнулся свидетель. – Пономарев и Фурман просто жаждали купить участок, но хотели цену сбить до ста – ста пятидесяти рублей. Меня по понятным причинам такая цена не устраивала. Я не собирался и не собираюсь платить братьям за участок из своего кармана. Если бы соседи денег на покупку земли не нашли, то я бы дал объявление в газету, и покупатель бы нашелся. Сейчас иметь мичуринский сад стало очень модно. Как же, дача за городом! Одна из трех составляющих благополучия советского человека: дача, машина, квартира.

– Но цена! – не понял взаимосвязь благополучия и цены за клочок земли Абрамов. – Цена, на мой взгляд, сильно завышена.

– Вспомните участок! – предложил Евдокимов. – Вдоль забора Фурмана дорога идет вниз, в лог, потом поднимается вверх и дальше ведет к пруду, расположенному километрах в двух от ручья в логу. Вдоль этой дороги расположены сады. Они простираются на несколько километров вправо и влево и от пруда идут до самого конца садового массива, который заканчивается черт знает где. Общественный транспорт туда не ходит, личные автомобили мало у кого есть. Садоводы доезжают на трамвае до пустыря и дальше идут пешком. Те, у кого участок около пруда, тратят на дорогу в один конец около двух часов. Почему так много? Да потому, что несут на себе груз чуть ли не больше собственного веса. С пустыми руками на садовый участок не ходят! Все на себе надо тащить. Теперь представьте, что вы решили купить участок, но в землю носом на все лето зарываться не хотите. Лучок, укропчик, цветочки! Шашлычок, водочка. Где вы купите землю, поближе к трамвайной линии или у черта на куличках, куда летом еле доползешь от жары, а осенью промокнешь под дождем? Тот, кто с грузом поднимался в гору за логом, наверняка не раз думал: «Да будь оно проклято, это садоводческое хозяйство!» Я ходил летом купаться на пруд. Я не представляю, как до него можно дойти с тяжелой ношей. Теперь пара слов о разном подходе к мичуринским участкам, и вам все станет понятно. Если я хочу купить участок, чтобы на нем выращивать богатый урожай, то мне надо много земли – чем больше, тем лучше. Если меня интересует только укропчик и лучок, то мне и трех соток за глаза хватит. Если у меня большой огород, то я нагружусь, как верблюд в караване, и побреду в гору. Все выходные проведу с тяпкой в руках, а в понедельник на работе отдохну от трудов праведных. Но если я хочу водки за городом попить и с детьми на пруд прогуляться, то зачем мне земля вдалеке от трамвая? Я буду искать участок поближе к остановке, чтобы дойти до него не в полуобморочном состоянии. Как ни покажется странным, но три сотки до ручья стоят столько же, сколько шесть соток около пруда.

– Я вижу, вы вплотную занимались этим вопросом, – пробормотал озадаченный Абрамов.

– Жизнь заставила! Вначале я бы продал три сотки за сто пятьдесят рублей, лишь бы избавиться от лишней земли, но тут появились браться с требованием своей доли. Я подумал и установил цену в двести рублей, чтобы не нести лишних расходов. Именно за эту цену я предложил купить землю Пономареву и Фурману. Пока они искали деньги и уговаривали меня продать участок подешевле, я навел справки и узнал, сколько стоит земля, если ее продавать по объявлению. Оказалось, что получить по восемьдесят рублей за сотку вполне реально. Спрашивается, зачем мне лишаться законных сорока рублей? Они на дороге не валяются. В феврале я увеличил цену до двухсот сорока рублей. Фурман был в ярости, Пономарев сказал, что к весне деньги найдет. Зимой примчался Фурман и говорит, что он сжег чью-то машину и у него возникли финансовые затруднения. Просил подождать немного. Я сказал, что мне безразлично, сжег он машину или разбил ее кувалдой. Кто первый заплатит, тот и купит. Следом за ним приехал Пономарев и заявил, что Фурман денег до весны не соберет, а он, Пономарев, в мае участок точно купит. В начале апреля появился Фурман и сообщил, что он нашел деньги и готов к сделке. Мы договорились, что 29 апреля я вызову землемера, мы определим границы земли, и он произведет оплату. До размежевания Фурман платить всю сумму не хотел, а от задатка я отказался. Я рассудил так: «Если у Фурмана с деньгами опять не получится, то я продам землю Пономареву, который заверил, что 1 мая деньги у него будут».

– Зимой Фурман был готов купить участок без межевания? – уточнил Абрамов.

– Зимой он спешил опередить Пономарева и готов был прибрести землю без четких границ. К весне у него деньги появились, и он стал осторожничать, опасаться, как бы я его с сотками не обманул. Фурман – еще тот жмот! У него снега зимой не выпросишь.

– А сейчас вы что будете делать?

– Если заплатит Пономарев, то продам землю ему. Если у него опять возникнут денежные затруднения, то дам объявление в газету.

О результатах допроса Евдокимова Абрамов вечером доложил Агафонову.

– Отношения к убийству Евдокимов не имеет, но он – спекулянт, которого необходимо привлечь к уголовной ответственности.

– Пиши рапорт начальнику РОВД, – разрешил Агафонов.

Начальник уголовного розыска прекрасно понимал, что привлекать Евдокимова к уголовной ответственности не за что, но объяснять это Дуболому он не хотел. Проще сбагрить инициативу подчиненного начальнику милиции, пускай тот объясняет ретивому сотруднику азы советского уголовного права. Симонов рапорт Абрамова о выявленном преступлении направил для проверки в БХСС, где его благополучно списали в архив. Возмущенному Абрамову начальник БХСС объяснил свое решение так:

– Спекуляция – это скупка или продажа с целью наживы. Евдокимов землю купил? Нет. Так откуда у него спекуляция возьмется?

– Но он же нечестно на земле наживается! – запротестовал Абрамов. – То он за двести рублей ее продает, то за двести сорок!

– Да не землю он продает, не землю! – взревел собеседник. – Он вообще ничего не продает! Он хочет даром переписать участок на другого человека, а деньги требует в качестве компенсации за изменения на участке. Он землю вскапывал, грядки разбивал? Как ты оценишь его труд? По каким тарифам надо платить преподавателю техникума за то, что он сотку земли перекопал? Ты что, думаешь, я не знаю, как участки продаются? Как только мы возбудим дело, так тут же прискачет адвокат: «Кто вам сказал, что мой клиент землю продавал? Это он за прополку сорняков такую цену назначил!»

Уязвленный Абрамов решил, что дело о спекуляции он просто так не оставит и привлечет Евдокимова если не к уголовной, то к партийной или дисциплинарной ответственности.

«Я обращусь в партийную организацию техникума и сообщу, что преподаватель общественно-политических дисциплин Евдокимов спекулирует землей, доставшейся ему даром. Это самое что ни на есть незаконное обогащение. Из-за наших несовершенных законов его нельзя посадить, но и на преподавательской работе оставлять нельзя. Чему он студентов научит? Как землю втридорога продавать и от наказания увиливать?»

Абрамов сел писать заявление и после первых строк понял, что как рядовой член партии он обязан сообщать о неблаговидном проступке другого коммуниста в свою партийную организацию, а не в партком техникума, который находился в другом районе. Подумав, Иван скомкал лист с заявлением и швырнул его в корзину.

– Против партийной дисциплины не попрешь! – со злостью пробормотал он и оставил Евдокимова в покое.

4

Вечером к Агафонову зашел с докладом Семенюк.

– Дважды мимо! – с порога заявил он. – Старик-буденновец умер, а его сын на контакт не пошел.

– Давай обо всем по порядку! – велел начальник уголовного розыска.

– Буденновцу в прошлом году исполнилось девяносто два года. В январе он умер в областной больнице. У него остался сын шестидесяти трех лет, пенсионер. Это тот самый сын, который руководил строительством дома. На все вопросы он ответил или «не знаю», или «не помню». По поводу дома сказал, что стройкой не занимался, а только советы иногда давал. Его позиция такая: «Я приезжал на садовый участок к отцу раз в неделю, привозил продукты и тут же уезжал. Никого из соседей не знаю, что мне отец рассказывал о них, не помню, так как мне это было неинтересно».

– М-да, не повезло, – протянул Агафонов.

Семенюк сел напротив начальника, закурил, посмотрел Агафонову в глаза.

– Серега, там дело темное! – сказал он. – Как бы у нас еще один труп не появился.

– Где труп? Там же, в садах? – не понял коллегу Агафонов. – Давай выкладывай, что раскопал.

– Я тебе объяснил, что я от самого сына ничего не узнал, но по его поведению понял, что он что-то скрывает. Вот протокол его допроса. Это пустышка, в которой нет никакой информации. Если бы я мог написать комментарий к тому, как проходил допрос, то… Короче, слушай! Установление личности буденновца я начал с правления садоводческого общества. Узнал адрес, приехал и выяснил, что старик тихо-мирно умер в больнице. Жил он отдельно в однокомнатной квартире. Сейчас там его внук или правнук ремонт делает. Я решил не останавливаться на половине дороги и поговорить с сыном, который руководил стройкой и мог знать все о соседях. Сына зовут Сергей Степанович. Фамилия – Ковалев. Живет с женой в девятиэтажке у кинотеатра «Октябрь». До выхода на пенсию он работал начальником цеха на «Химпроме». Я пришел к нему домой, и тут начались чудеса. Жены дома не было. Теперь слушай, как все происходило. Звоню в дверь, открывает мужик в очках. Волосы реденькие, на лице пигментные пятна.

«Здравствуйте! Я из милиции. У нас есть к вам пара вопросов. Вы разрешите пройти?»

«Конечно. Проходите!»

Мы идем на кухню. Хозяин – сама любезность и готовность помочь в любом вопросе. Он говорит:

«Вы наш новый участковый? Пришли по поводу соседа с третьего этажа?»

Я отвечаю:

«Нет. Я – из уголовного розыска Кировского РОВД».

У Ковалева пробежала тень недоумения по лицу, он попросил мои документы, раза два перечитал удостоверение. Спрашивает:

«По какому поводу я мог заинтересовать милицию Кировского района?»

«В садоводческом обществе „Огонек“, которое находится на нашей территории, в пятницу произошло убийство».

Как только я это сказал, Ковалев побледнел, руки затряслись, во рту пересохло. Потом он откашлялся и спрашивает:

«Кого убили?»

«Фурмана. Его участок находится недалеко от участка вашего отца».

Ковалев попросил подождать секунду. При мне достал таблетки из шкафчика. Одну выпил, другую положил под язык и говорит, что у него с утра сердце прихватывает, а как узнал об убийстве, так тут же разволновался и себя плохо почувствовал. Только подумай! Нормальный, еще не старый мужик, и на тебе! Так разволновался из-за того, что кого-то в садах убили, что за таблетками полез. Чушь! Бред собачий. Ковалев рассосал таблетку, немного пришел в себя и спросил, какое он имеет отношение к убийству, если он в садах с марта месяца не был. Я объяснил, что мы собираем сведения обо всех соседях потерпевшего. Слово за слово я сообщил, что Фурмана убили ударом топора по голове. Видел бы ты Ковалева в этот момент! Он на секунду потерял над собой контроль, с облегчением выдохнул, облизал пересохшие губы. У него реально камень с души упал. Понимаешь, камень! Он ждал неминуемой катастрофы, но она прошла мимо! Буквально через пару секунд Ковалев спохватился, окончательно пришел в себя и замкнулся, как улитка в раковине. Ни на один вопрос он толком не ответил. Что ты по этому поводу скажешь? Он с ужасом воспринял известие об убийстве, но не об убийстве именно Фурмана, а об убийстве вообще. То есть Ковалев ждет, что кого-то в садах должны убить, и это преступление будет иметь к нему отношение.

– Ты ничего не путаешь? – спросил Агафонов. – Он ждет убийства, и убийства, совершенного именно в садах?

– Получается, что так.

Агафонов задумался. Семенюк молча курил, ожидая, что решит начальник.

– Слова к делу не пришьешь, – обдумав ситуацию, сказал Агафонов. – Тем более что у нас и трупа-то никакого нет. Оставим твою информацию до востребования. Как только в садах кого-нибудь прикончат, так мы тут же пойдем за разъяснениями к Ковалеву.

– Заметь! Убьют чем угодно, только не топором… Да, вот еще что! Когда я просматривал список членов товарищества, то увидел, что соседом по участку Ковалева является мой одноклассник Пряников. Я его давненько не встречал, но парень он нормальный, если что знает, то скрывать не будет.

Начальник ОУР велел написать оперативное сообщение о полученной информации и поручил Семенюку другую работу, не связанную с убийством Фурмана.

Во вторник с похорон приехал Кейль.

– В квартиру, где стоял гроб, я не проходил, – сообщил он. – Так, потолкался у подъезда, послушал, о чем люди говорят. Ничего интересного! Потом поехал на кладбище, затесался в задние ряды, понаблюдал. На мой взгляд, сын покойного и его супруга выглядели немного странно. Они не плакали, не убивались, были погружены в собственные думы. Согласись, кладбище в момент похорон – не самое лучшее место для размышлений, как жить дальше. Дочка у Фурмана еще маленькая. Она и мать убитого рыдали в голос, а эти двое – нет. Причем они оба не выглядели ошарашенными свалившимся на них несчастьем.

– У жены Фурмана шок был в садах. Ты не забыл, как ее врачи «Скорой помощи» в себя приводили?

– На похоронах все начинается заново! – убежденно заявил Кейль. – Я что, никого из знакомых в последний путь не провожал? Кладбище – это особое место. Там все плачут. Вот еще момент! Пономарев недалеко от меня стоял. К гробу не подходил, землю в могилу не бросал. Постоял, посмотрел по сторонам и ушел. Меня он не заметил. Я отворачивался, когда он в мою сторону смотрел.

В тот же день следователь ознакомил Агафонова с заключением судебно-биологической экспертизы и справкой из химической лаборатории. Подозрительное пятно на рабочей куртке, изъятой в садовом домике Масловой, оказалось кровью животного, скорее всего свиньи. Пепел и остатки не прогоревших дров, изъятые из печей в бане и в доме на участке Масловой, посторонних включений не содержали, то есть вместе с дровами одежду с пластмассовыми пуговицами или резиновую обувь не сжигали.

Начальник ОБЭП проинформировал коллег из уголовного розыска, что кража кирпичей на стройке подтвердилась, но доказать ее будет очень сложно, так как должного учета стройматериалов на объекте не велось. Агафонова преступление против социалистической собственности, совершенное в другом районе города, не интересовало. Он распорядился освободить из ИВС Безуглова. Сосед Фурмана по мичуринскому участку претензий к сотрудникам милиции не имел и был рад быстрому разрешению дела.

Абрамов начал готовиться к допросу Абызовой еще дома. Вечером он раз за разом мысленно проговаривал вопросы, которые задаст ей, и начинал злиться, так как ни вопросы, ни ответы на них ему были не интересны. Ивана волновала сама встреча с Абызовой, возможность поговорить с ней без свидетелей, один на один. Жена Абрамова заметила, что муж ушел в себя, замкнулся и не обращает ни на кого внимания. Она поинтересовалась: что случилось, нет ли неприятностей на службе? Иван нагрубил супруге, потом извинился, сказал, что начальство на одного него взвалило раскрытие самого опасного преступления в городе и теперь он ни о чем другом, кроме убийства Фурмана, думать не может. Перед сном Абрамов выпил стопку водки, чего никогда не делал. Он даже на праздники спиртного почти не употреблял. Спортсмен же, привык за здоровьем следить, а тут у него на душе было так тяжко, что без водки хотелось волком завыть и спросить у Бога, в которого он не верил: «Что делать, Господи? Меня неудержимо влечет к этой женщине. Я знаю, что мне нельзя к ней приближаться, но я хочу побыть рядом с ней, даже если буду уверен, что она меня погубит».

До встречи с Абызовой Иван бы уверен, что счастлив в семейной жизни. Женился он в двадцать два года. После армии он жил с матерью, отчимом и младшим братом в двухкомнатной квартире в поселке Предзаводском. Мать, искренне желавшая счастья своему первенцу, решила устроить его личную жизнь. Она пригласила в гости племянницу своей знакомой, девушку двадцати лет, из обычной семьи, скромную, работящую. Ивану невеста понравилась, и через месяц он переехал жить к ней. Свадьбу молодые решили не играть. Во-первых, денег на торжество не было, а во-вторых, зачем вообще кровно заработанные рубли на пьянку тратить? Не лучше ли на них новую кофточку супруге купить? В назначенный день Абрамов с невестой пошли в ЗАГС, расписались и стали законными мужем и женой. Супругу Абрамова звали Ника. Имя ей выбрала мать, уверенная, что необычное, яркое имя обязательно поможет дочери устроить личную жизнь и быть счастливой. Супруга Абрамова в семейной жизни была безупречной хозяйкой и заботливой матерью. Вернувшись с работы в ателье, она не сидела без дела: до позднего вечера готовила еду, убиралась в квартире, стирала, вязала рукавички и носки, готовила с детьми уроки. Благодаря ей Абрамов не знал, сколько стоят продукты, так как в магазин после работы заходила Ника. Он никогда не забирал детей из детского сада, не выбрасывал мусор и не был ни на одном родительском собрании в школе. С первых дней семейной жизни он полностью переложил быт на плечи жены и должен был бы радоваться, что ему так повезло с супругой, но какой-то червь недовольства дремал в нем, готовился прогрызть дырочку наружу.

Супруга Абрамова была женщиной без изюминки, без искорки. Она не интересовалась ничем, кроме воспитания детей и ведения хозяйства. Вязание на спицах не было ее увлечением. Ника вязала только по мере необходимости, а не для души. В редкие свободные минуты она садилась перед телевизором и смотрела все передачи подряд: новости, фигурное катание, «Сельский час». Книг Ника не читала, журналы «Работница» или «Крестьянка» не выписывала. Абрамов сам не был книгочеем, но иногда покупал книжку, начинал читать, примерно на середине бросал и ставил ее на полку со словами: «Детям потом пригодится!» Быт, налаженный в семье Абрамовых, был без изысков. Блюда к столу – самые обычные. Других Ника готовить не умела. Она была скучной женщиной, но кто сказал, что в жене должна быть изюминка? В дальнюю дорогу берут булку хлеба, а не заварное пирожное. Хорошо пропеченный хлеб дольше сохраняет свежесть.

Абызова была представителем другого мира, и Абрамова тянуло узнать: а какая жизнь там, за горизонтом, где нет развешанного по квартире постиранного белья и большой кастрюли супа, сваренного на всю неделю?

5

Иван решил встретиться с Абызовой на месте ее работы – в областной больнице. После обеда он пришел в гинекологическое отделение, получил в гардеробе белый халат, накинул его на плечи, поднялся на второй этаж. Абызова поджидала его около лестничной клетки.

– Я случайно увидела вас в окно, – сказала она, улыбаясь Ивану, как старому знакомому. – Как ваша нога, не загноилась?

Абрамов смутился. Он не ожидал, что разговор начнется с вопросов о его здоровье.

– Вы, наверное, хотите меня еще раз допросить? Здесь не получится. В ординаторскую постоянно кто-то заходит, телефон без конца звонит, медсестры кого-то ищут. Вы мужчина видный, и если мои коллеги и больные узнают, что вы из уголовного розыска, то они всей больницей в ординаторскую слетятся. В коридоре говорить неудобно, около окна – тоже. Давайте встретимся после работы у меня дома.

Иван не успел ответить, как Абызова сама испугалась своего предложения.

– Я, наверное, что-то не то сказала? – встревоженным тоном спросила она. – Вам нельзя к свидетелям домой приходить?

– Можно, – растерянно ответил Абрамов.

– Даже к разведенным одиноким женщинам? – спросила Абызова шепотом. – Приходите! Не знаю, что вам Палицын про меня наплел, но я мужчинам на шею не вешаюсь. Даю вам слово, что буду вести себя прилично.

Абрамов вышел из больницы разозленный сам на себя.

«Что она себе позволяет! – мысленно гневался он. – Тоже мне, нашлась звезда на небосклоне! Я к вам не буду приставать! Что это за разговоры с сотрудником милиции, находящимся при исполнении служебных обязанностей?»

Злость Абрамова легко объяснялась: он шел в больницу с целью присмотреться к Абызовой, попытаться понять, что она за человек? Стоит ли иметь с ней дело вне служебной обстановки? Но все пошло не по плану. Абызова с ходу перехватила инициативу и пригласила к себе. Если бы приглашение было сделано без ехидства и унизительных намеков, то Иван отказался бы от него и продолжил бы разговор со свидетельницей в РОВД, но тут, в больнице, ему ничего не оставалось, как кивнуть: «Приду!» В РОВД он узнал адрес Абызовой и к семи часам вечера приехал к ней.

Светлана Абызова дожидалась сотрудника милиции, одетая в верхнюю одежду, стоя у окна, в неосвещенной гостиной. Ивана, мужчину очень приметного, она заметила еще на его подходе к дому. Быстро проверила приготовленные продукты на кухне, прошла в прихожую. Как только раздался звонок, она тут же открыла дверь, впустила гостя в дом.

– Проходите, не стойте в дверях! – скомандовала она. – Я сама только что приехала, даже плащ снять не успела. Вы посидите в гостиной, пока я переоденусь?

Хозяйка взглянула на ноги Абрамова и ойкнула, прикрыв ладошкой рот.

– Что случилось? – не понял Абрамов.

– Ноги! Простите, но у меня нет дома тапочек вашего размера. Мужские комнатные тапочки есть, но они вам будут малы.

– Не беспокойтесь! Я пришел в чистых носках, пол не запачкаю.

Хозяйка шутку оценила одобрительной улыбкой и упорхнула в спальню переодеваться.

– Проходите в гостиную! Не стесняйтесь. Я скоро.

Что делает человек, попав в незнакомую квартиру? Сравнивает ее со своей, а также с другими квартирами, где бывал ранее. Квартира Абызовой была старой планировки: две большие комнаты, расположенные параллельно. Комнаты были неодинаковой площади. Дальняя, обычно использовавшаяся как спальня, была меньше за счет большой кладовки, вход в которую был со стороны гостиной. Муж Абызовой до того, как спился, был хорошим хозяином. Кладовку он выломал, образовавшийся проем заложил кирпичом. Освободившуюся площадь присоединил к спальне. Как обставлена дальняя комната, Ивану оставалось только догадываться, и он сосредоточился на осмотре гостиной. Разница с его собственным жилищем была поразительной.

«Что за черт? – подумал Иван. – У меня гостиная такой же площади, но она кажется тесной и темной, а у Абызовой просторной и светлой. Мебель? Она в принципе такая же, как у меня, и обставлена комната точно так же. В стандартных квартирах мебель по-другому просто не расставить: телевизор всегда в углу, противоположном выходу на балкон, а диван – у торцевой стены. Мебельная стенка, радиола на тонких ножках. У меня на тумбочке магнитофон стоит. Здесь тумбочки нет, но не в этом дело. Так в чем?»

В квартире Абызовой не витал дух мещанства, произрастающий корнями из быта городских окраин довоенных времен. У Ивана телевизор и магнитофон были накрыты тонкими холщовыми полотенцами. В мебельной стенке стояли фарфоровые статуэтки певицы в длинном сарафане и казака, когда-то курившего трубку. Пластмассовые «сигаретки», вставляемые в трубку, давно закончились. Казак больше не «курил» и стал использоваться как украшение. Отдельно стояла статуэтка орла с распростертыми крыльями. Орел имел фосфорное покрытие, которое должно было светиться в темноте, но уже давно не светилось. На другой полочке мебельной стенки разместились портрет Есенина, подаренный матерью Ивана, и фигурка балерины. На полу лежал плотный палас, на котором вечно собирались волосы и неизвестно откуда взявшаяся шерсть. У Абызовой на телевизоре и радиоле декоративных полотенец не было. Мебельная стенка не была захламлена фигурками. Паласа не было, как не было и домотканых ковриков, идущих из прихожей на кухню или лежащих вдоль дивана. И, самое главное, на подоконнике не было комнатных цветов в массивных глиняных горшках. Ни герани, ни алоэ, ни растения с красными листьями, похожего на крапиву. Комнатные цветы не загораживали уличный свет, и оптически гостиная казалась длиннее, чем была на самом деле.

Пока гость осваивался в квартире, хозяйка переоделась, перед зеркалом поправила макияж и несколько секунд размышляла: снять колготки или нет? В колготках ее ноги выглядели эффектнее, без них – по-домашнему.

«Не буду выделываться!» – решила она и колготки сняла.

Хозяйка вышла к Ивану в красивом импортном домашнем халате на пуговицах, с глубоким вырезом на груди. Халат этот в некотором роде был парадно-выходной одеждой Абызовой. Она надевала его только для встречи с мужчинами, которым хотела понравиться. При покупке вырез на халате был глубже. Абызова уменьшила его в ателье так, чтобы он только чуть-чуть обнажал ложбинку между грудей. «В каждой женщине должна быть загадка, – объяснила она свое решение знакомой портнихе. – Мужики первым делом смотрят на грудь, вот пусть и ломают голову, как она выглядит!»

– Вы ужинали? – спросила хозяйка. – Нет? Я так и знала! У милиционеров, как и у нас, врачей, времени, чтобы по-человечески поесть, никогда не хватает. Все на бегу да на бегу! Пойдемте на кухню. Я быстренько что-нибудь приготовлю, а вы зададите вопросы, на которые я не успела ответить в прошлый раз. Только давайте сразу договоримся: о Палицыне я больше говорить не хочу. Зоя вам уже все рассказала.

Абрамов прошел за хозяйкой на кухню, сел за стол. Не успел он открыть рот, как пришлось не задавать вопрос, а отвечать на него.

– Как мне вас называть: товарищ Абрамов или можно по имени? – спросила Абызова. – Меня зовите только по имени. Терпеть не могу, когда ко мне обращаются по фамилии. Есть в этом что-то, проводящее барьер между людьми. Фамилия – это как граница в отношениях, но представьте, что есть женщины, называющие за глаза своих мужей исключительно по фамилии. Глупость несусветная!

– Зовите меня Иваном, – воспользовавшись секундной паузой, успел вставить Абрамов.

– Иван, сегодня вы – мой гость! Расслабьтесь, сбросьте маску строгого милиционера. Вы не на работе. Здесь нет начальников, которые будут контролировать каждое ваше слово. Забудьте на время об убийстве, и давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, чем труп в садовом домике. Кстати, у вас нет мичуринского участка?

– У моей матери частный дом, так что о работе на огороде я знаю не понаслышке.

Абрамов, сам не понимая почему, вдруг разоткровенничался. Ему захотелось рассказать случайной знакомой о своем сволочном брате и несправедливости, преследовавшей его всю жизнь.

– После смерти отчима – начал он и тут же сбился, так как вначале надо было объяснить, почему у него отчим и куда делся родной отец.

Хозяйка стояла к Абрамову спиной, нарезала хлеб. Иван посмотрел на ее талию и забыл, о чем он хотел рассказать.

Абызова обернулась.

– Вы росли без отца? – участливо спросила она.

Иван тут же пришел в себя и продолжил:

– Я почти не помню отца. Он погиб, когда я был еще маленьким. Из воспоминаний детства остался ЗАГС, где мне сменили фамилию и отчество. С тех пор я во всех анкетах пишу, что изменил фамилию по семейным обстоятельствам. Представьте, какие у пятилетнего ребенка могут быть семейные обстоятельства, чтобы он пошел и самостоятельно сменил фамилию? Воспитывал меня отчим. Он ко мне неплохо относился, но все же родной сын есть родной. К тому же угораздило Аркашку родиться косоглазым! Вся материнская любовь досталась ему, бедненькому! Как же, у Аркаши глазик косит, а у меня со здоровьем все в порядке, так что мамочка его всегда жалела и любые шалости прощала, а меня старалась держать в строгости, чтобы вырос настоящим мужчиной.

– Надо сказать, что ей это удалось, – вполне серьезно заметила Абызова.

Абрамов сделал вид, что пропустил похвалу мимо ушей, но по его слегка порозовевшим щекам было видно, что слова хозяйки достигли цели.

– После смерти отчима мать и Аркаша, мой младший брат, остались жить в двухкомнатной квартире в кирпичном доме в Предзаводском поселке. Я к тому времени жил с семьей отдельно. Вначале в общежитии, потом получил свою квартиру. Мать вышла на пенсию. Так как она работала в последние годы на малооплачиваемой должности, пенсию ей назначили крохотную. Прожить можно, на еду и квартплату хватит, а на обновки уже нет! На новое пальто надо год с пенсии деньги откладывать. Если сломается телевизор, то это самая настоящая катастрофа. Окно во внешний мир закроется. Аркаша взял мать на содержание. У меня своя семья, я ей рублем помочь не мог, а он – холостяк, зарабатывает больше меня, почему бы ему о маме не позаботиться? Три года назад моему братцу захотелось свободы, и он предложил матери переехать в частный дом, а квартиру оставить ему. Она отказалась. Тогда Аркаша съехал на съемное жилье и прекратил ей подкидывать деньжат с получки. Через пару месяцев мама согласилась на его условия. Аркаша купил ей небольшой дом на окраине города, а сам теперь наслаждается жизнью в собственной благоустроенной квартире. Мать одна с огородом не справляется, так что нам приходится и весной, и осенью гнуть спину на грядках.

Хозяйка накрыла на стол, достала бокалы и открытую бутылку сухого вина. Оценив угощение, Абрамов почувствовал, как проголодался за день, но приступать к еде не спешил. Абызова сервировала стол по праздничному варианту: рядом с тарелками положила вилки и ножи. В какой руке согласно правилам этикета надо держать нож, Иван все время забывал, поэтому решил подождать, когда хозяйка подаст пример.

– Разлейте вино! – велела Абызова. – Я сегодня смертельно устала, так что бокал хорошего вина за ужином мне не повредит. У вас, Иван, был трудный день?

Абрамов стал рассказывать о работе и как-то незаметно перешел к своей спортивной юности и опасностях, которые поджидали его на каждом шагу. От вина он не захмелел, а почувствовал какую-то легкость в общении с симпатичной одинокой женщиной, так понимающе кивающей по ходу его рассказа. Как бы ни был увлечен Иван своей одиссеей, он отметил, что стол сервирован совсем не так, как у него дома: не было привычного основного блюда посреди стола. Абызова подала ужин в больших плоских тарелках, на каждой из которых была котлета, разогретая на плите, отварной картофель, посыпанный мелко нарезанным укропом, и венгерские маринованные огурчики. Края тарелки хозяйка украсила тонко нарезанными колечками лука. Иван хотел спросить, всегда ли Абызова раскладывает еду по тарелкам, или это сделано исключительно в честь его прихода, но побоялся выглядеть глупо и продолжил говорить обо всем на свете, кроме сервировки стола. Ножом он решил не пользоваться, так как не умел есть одновременно вилкой и ножом. Котлета неплохо делилась на кусочки вилкой, колечки лука поддевались целиком, так что нож остался лежать невостребованным.

Незаметно они допили вино. Ивану казалось, что времени прошло совсем немного, хотя уже минуло полтора часа с момента его прихода в дом. Наконец наступил момент, когда говорить было больше не о чем и надо было или откланяться и уйти, или начать целовать хозяйку, нашептывая ей на ушко: «Света, ты необыкновенная женщина! У меня кровь в жилах вскипает, когда я прикасаюсь к тебе». Абызова почувствовала наступление неловкой паузы и вновь взяла инициативу в свои руки.

– Я кое-что вспомнила, – сказала она. – В тот вечер я видела, как из лога к дому Фурманов шел мужчина с карманным фонариком в руках.

– Почему вы раньше об этом не сказали? – спросил обескураженный сыщик. – Это же меняет все дело! Вы запомнили его?

– Я не могла его запомнить, так как было темно, и я видела его буквально пару минут. Я вышла покурить на свежий воздух. В доме остались Маслова и Палицын. Маслова пришла от Фурмана в состоянии, близком к истерике. Я, как могла, успокоила ее и вышла из дома. Человек с фонариком вначале шел по тропинке вдоль лога, потом повернул вверх, к дому Фурманов.

– Почему именно к нему? Может быть, он на остановку трамвая пошел или к вам решил на огонек заглянуть? Больше, как я помню, в округе людей не было?

– Если он хотел зайти к нам, то почему не зашел? Про остановку говорить несерьезно. Кто ночью перед дождем пройдет несколько километров в темноте по проселочной дороге?

– Этот мужчина зашел за ограду к Фурману?

– Я не видела, так что врать не буду. Я же не за ним наблюдать вышла. Я постояла, покурила и пошла в дом.

– Почему вы раньше об этом не сказали?

– Меня же не каждый день допрашивают! Допрос – это стресс. Начали про Палицына выпытывать, про папиросы, про спиртное. Зоя от ответов увильнула, и мне пришлось отдуваться за двоих. Как тут про свет фонарика вспомнишь? Сегодня мы поговорили в непринужденной обстановке, я успокоилась и вспомнила, как все было.

Абрамов не знал, что дальше делать. Абызова и тут пришла на помощь:

– Вам, наверное, нужно немедленно сообщить начальству важные сведения? Поезжайте! Поезжайте прямо сейчас и ни о чем не думайте. Я не обижусь. Работа для мужчины – прежде всего! Как поймаете преступника, обязательно придите ко мне и расскажите, как это было и кто убил соседа Масловой. Пока вы этого бандита за решетку не посадите, я спать спокойно не смогу, буду его бояться.

Иван был искренне благодарен Абызовой за то, что она вошла в его положение и не стала задерживать. Он быстро собрался, в дверях замешкался, не зная, как поступить: чмокнуть хозяйку на прощание в щечку или пожать ей руку, как товарищу? Абызова встала на цыпочки, чмокнула Ивана куда-то вниз подбородка, куда смогла дотянуться, и сказала:

– Это вам на удачу! Приходите в любой день. Вечерами я обычно дома.

На работу ехать было уже поздно, да и ни к чему – сведения, полученные от Абызовой, не требовали немедленной реализации.

«Надо все хорошенько обдумать, – решил Иван. – Я уже знаю, кто убийца. Я разговаривал с ним. Я догадываюсь, почему он пошел на преступление, и у меня есть ценный свидетель. Мне надо обобщить полученную информацию и завтра утром представить начальству не разобщенные сведения, а мое видение всей картины преступления в целом».

На остановке Абрамов обернулся. Посмотрел в сторону дома Абызовой.

«Черт возьми! Почему моя жена не нарезает лук тоненькими колечками? Это же красиво, эстетично! Почему сковороду с жареной картошкой надо ставить посреди стола, а не положить порцию каждому в отдельную тарелочку? Зачем эти цветы на окне? Они только мух приманивают и свет загораживают. На кой черт у нас в гостиной лежит палас, который надо пылесосить каждую субботу? Когда дети ползали по нему, палас был необходим, а сейчас-то он зачем? Выпавшие волосы собирать? Выброшу герань, как только руки дойдут!»

В автобусе пассажиров почти не было. Абрамов сел неподалеку от выхода, вспомнил фигуру свидетельницы, вырез на халате и представил, как грудь Светланы поместится в его ладони. Почувствовав на себе неодобрительный взгляд, он посмотрел на выход из автобуса и увидел, что на него с величайшим изумлением уставилась женщина в светлой куртке. Ей было на что посмотреть! Забыв, где находится, Иван правой рукой шевелил растопыренными пальцами, словно пытался охватить невидимый мяч.

– Баскетбол! – сказал Абрамов. – Кубок Сибири!

Женщина ничего не ответила и вышла на остановке.

Заждавшаяся мужа с работы Ника встретила супруга в прихожей. Недовольно принюхалась и спросила:

– От тебя вином пахнет, что ли?

– Встречался с важным осведомителем в рюмочной. Пришлось выпить немного для маскировки… А ты что подумала? – с вызовом спросил он.

– Ничего, – смутилась от собственной бестактности Ника. – Просто как-то необычно, но если для дела, тогда да, конечно, надо было выпить.

– Пошли спать! – устало сказал Иван.

Прошедший день был одним из лучших в его жизни.

6

После утреннего развода в кабинете начальника уголовного розыска остались Агафонов, Кейль, Семенюк и Абрамов.

– Что там у тебя, Ваня? Выкладывай! – предоставил слово сгорающему от нетерпения Абрамову начальник ОУР.

– Убийца – Пономарев! – выпалил Иван. – Его Абызова в ту ночь видела.

– Не спеши, мы не на скачках! Давай обо всем по порядку, а мы потом все вместе решим, убийца он или нет.

Абрамов хорошо подготовился к совещанию. Начал он сумбурно, но быстро привел мысли в порядок.

– В день убийства Фурмана Абызова вышла покурить и увидела, как из лога по направлению к дому Фурманов идет мужчина с карманным фонариком. Было уже темно. В логу кое-где оставались лужи, так что фонарик был просто необходим, если не хочешь наступить в грязь. Лица мужчины Абызова не видела, но кто еще мог подниматься из лога? Никого в той части садоводческого товарищества в пятницу больше не было.

«Лихо он раскрутил Абызову! – удивился Кейль. – Я думал, что все из нее вытащил, оказывается – нет! Самое важное она утаила, а Ване выложила все как на духу! Чудеса, да и только!»

– Я хочу напомнить вам показания Евдокимова, – продолжил Абрамов. – Фурман и Пономарев буквально помешались на покупке соседнего участка. Они оба пошли на принцип и были готовы на все, лишь бы завладеть этой землей. Теперь давайте отвлечемся на минуту и зададимся вопросом: зачем вообще все, прямо или косвенно замешанные в этом деле, оказались в садах? Я не большой специалист в сельском хозяйстве, но у матери на участке работать приходится. Так вот, в это время года и при той дождливой погоде, что стоит с середины апреля, делать на мичуринском участке нечего. Земля еще сырая и холодная. Накопившийся за зиму мусор будет некуда деть. Обычно его сжигают, но в прошлую пятницу этот номер бы не прошел – слишком сыро было.

– Что же, вспомним! – поддержал предложение Агафонов. – Безуглов продал ворованные кирпичи и поехал на мичуринский участок попьянствовать в одиночестве. Мне он честно признался, что сам не понимает, зачем поехал в сад. Жена Безуглова его отсутствию не удивилась. Он и раньше не приходил ночевать домой, распивал спиртное то с дружками, то в одиночестве. Далее идут Маслова, Палицын и Абызова. Начнем с Абызовой. С ней все просто – она поехала избавиться от надоевшего любовника. Палицын поехал из любопытства. Как мужчину его можно понять. Подруги надумали передать его из рук в руки, как переходящее Красное знамя. Кому было бы не интересно, под каким соусом они это преподнесут. Не будем ханжами! Щекотливые подробности всегда ко двору. Только импотента бы не заинтересовало, как один мужик с двумя женщинами на одной кровати ночь провел. С Масловой немного сложнее. В этот день она решила окончательно разорвать отношения со своим любовником Фурманом. Не получилось. Он был в неадекватном состоянии, пьян. Кроме выяснения отношений, Маслова хотела присмотреться к Палицыну. И еще один немаловажный момент! Палицын перевез ее вещи из дома в сад, избавил Маслову от необходимости тащить весь скарб на себе. С этой троицей, по-моему, все! Фурман поехал на мичуринский участок после ссоры с женой. Ссору он наверняка сам спровоцировал, чтобы без помех встретиться с Масловой. Зачем приехал Пономарев, я не знаю. Он утверждает, что решил посмотреть, что с домиком после зимовки. Звучит правдоподобно, но дальнейшие его действия не вписываются в рамки кратковременной поездки. Вместо того чтобы проверить замки и поехать назад, он открыл водку и начал распивать спиртное в одиночестве. Из всех фигурантов дела его поведение самое странное.

– Позвольте, я вот еще что добавлю, – вновь вступил в разговор Абрамов. – Каюсь, вначале я не обратил внимания на одну вещь. Потом до меня дошло, что Пономарев был странно одет. Сейчас объясню, о чем я говорю. У меня мать живет в поселке, который формально является частью города, а на самом деле деревня деревней: в каждом дворе есть корова. Свиньи, куры, в магазине товары как в сельмаге. Свою старую одежду я перевез к матери, чтобы дома не валялась. Одежду эту можно разделить на две части. Первая – это еще не износившиеся брюки, рубашки и куртки. Их я надеваю сразу же, как приезжаю к матери. Даже в магазин в них хожу. Совсем старые и износившиеся штаны и куртки я использую для работ по хозяйству. На мичуринских участках люди одеваются точно так же. Маслова и Абызова были в старых куртках и синих трико, но у Абызовой и куртка, и трико были новее. С собой она вещи не привезла и ходила в том, что ей дала хозяйка. Маслова не могла дать гостье вещи хуже, чем у себя, вот и получилось, что Абызова была одета чище и аккуратнее, хотя чувствовалось, что курточка ей немного великовата. Теперь о Пономареве. При разговоре со мной он был одет в новенькую спецовку, которую явно спер на работе. Я уже тогда обратил внимание, что у него в домике на вешалке только чистая одежда, в которой он приехал из города, а старья нет. Вначале я не придал этому значения, а сейчас думаю: «Куда делись заношенные старые вещи? Почему он вышел убирать мусор на участке в новой спецовке?» Ответ напрашивается сам собой – старые вещи он сжег, когда ночью топил баню.

Коллеги молчали, обдумывая информацию. Абрамов продолжил:

– Между домом моей матери и любым садовым участком есть огромная разница. Мать постоянно живет в поселке. У нее есть стиральная машина, на которой она может постирать испачканные вещи. В садах ни у кого стиральной машины нет. Стирать вещи руками…

– Тут Ваня прав! – сказал Семенюк. – В садах старье никто не стирает и с собой в город не возит. Если вещь стала грязной, ее носят до тех пор, пока лохмотья свисать не будут. Потом пускают на тряпки или сжигают. Чтобы стирать руками, надо воду греть, а зачем? Старье для того на садовый участок свозят, чтобы износить до конца и выбросить.

– Сопоставим все вместе, – предложил Абрамов.

– Пока нечего сопоставлять, – перебил его Агафонов. – У нас есть разрозненная информация, которая требует дополнительных данных. Абрамов хорошо поработал, и у нас наконец-то появился реальный подозреваемый. Спешить не будем. Подождем результатов экспертиз, понаблюдаем за Пономаревым, допросим жену Фурмана. У нас накопилось к ней много вопросов. От лица коллектива уголовного розыска я хочу выразить благодарность Абрамову. Спасибо, Ваня! Ты отлично поработал.

Благодарность Абрамову начальник ОУР объявил, чтобы не сбить у того боевой настрой. В кабинете остались Кейль и Агафонов.

– Знаешь, о чем я все утро думал? – спросил начальник розыска.

– Переспал Ваня с ней или нет?

Агафонов засмеялся:

– В точку! Ты заметил, что он сегодня не морщился, когда я сказал, что Абызова приехала к подруге от любовника избавиться? Видать, что-то интересное между ними произошло, что он на хулу в отношении Абызовой не реагирует.

– Кто бы подумал! Абрамов – праведник, каких свет не видывал, а увлекся вертихвосткой старше его. Абызова – женщина симпатичная, фигуристая, но она далеко не роковая красавица, от которой с ума сходят. Как говорила моя мама, кто в юности свое не отгулял, тот потом наверстает.

– Но-но! – осадил Семенюка Агафонов. – Моя жена во всех отношениях – безупречная женщина. Ты хочешь сказать, что она лет так через десять мне обязательно рога наставит?

– Слово «отгулял» не значит «спал со всеми подряд». Гулять можно по-разному. Юношеская влюбленность – это разновидность гулянки. Твоя жена что, в студенческие годы ни в кого не влюблялась, тебя ждала? Влюблялась, вздыхала, потом переболела, шоры идеализма с глаз спали, и она встретила тебя. Прикинула: «Нормальный мужик. Симпатичный, умный. Можно под венец идти». Ты к этому времени тоже перебесился и стал готов к семейной жизни. У Вани же все наоборот. Он вначале женился, а теперь… Что теперь? Фиг его знает, что у него на уме. Одно скажу точно: запала Абызова ему в душу, крепко запала.

– Он из семьи не уйдет? – встревожился Агафонов. – Меньше всего на свете я хочу объяснительные в политотдел писать, почему у меня сотрудник морально разложился.

– За это можешь не волноваться – Абызовой он не нужен. Она поиграет им и бросит. Абызова – женщина самодостаточная, с квартирой, с нужными связями. Она же не хирургом работает, а гинекологом. Жены у всех болеют, а к врачам, сам знаешь, какой подход нужен. Если хочешь, чтобы они свою работу на совесть сделали, дефицитные лекарства достали, были к больному внимательны и предупредительны, то будь любезен на подарочки раскошелиться и при первой возможности взаимную услугу оказать. Если Абызова и захочет с кем-то свою судьбу связать, так с мужчиной солидным, с положением в обществе, чтобы ей не пришлось под старость лет на новые сапоги копить.

– Его флирт с ценной свидетельницей может пойти нам на пользу.

– Если Абызова согласится.

В показаниях свидетельницы было слабое место – она не видела лицо человека с фонариком, но могла бы «вспомнить», что видела, и опознать его.

В Советском Союзе химическая промышленность развивалась семимильными шагами. В годы химизации производства и сельского хозяйства исследования в области прикладной химии вышли на мировой уровень. В криминалистических лабораториях МВД СССР появились новые методики судебно-химического исследования доказательств. В лаборатории судебных экспертиз исследовали пепел и золу, изъятые в топках печей на садовом участке Пономарева. Зола из домика интереса не представляла, над пеплом из бани пришлось потрудиться. При визуальном исследовании в золе были обнаружены сапожные гвоздики, которыми каблук крепится к подошве, и металлические колечки, вставляемые в отверстия для шнурков. Проверка по каталогу обувных гвоздей и колечек показала, что, скорее всего, они были использованы при производстве рабочей обуви. В золе также были обнаружены частички несгоревшей до конца резины и грубого кожзаменителя. Сопоставив данные, эксперты пришли к выводу, что в бане Пономарева сожгли пару рабочих ботинок, примерно сорок второго размера. Химическое исследование золы показало, что вместе с дровами было сожжено изделие из хлопчатобумажной ткани с пластмассовыми пуговицами, предположительно рабочая куртка. Обнаруженный в золе металлический плоский крючок эксперты идентифицировали как деталь мужских штанов для фиксации пояса над гульфиком.

Анализируя заключение экспертизы, Агафонов сказал:

– Дождь! Начавшийся поздно вечером ливень не дал Пономареву уехать домой. Его автомобиль не смог бы подняться в гору, вот он и остался ночевать. Если бы он смог выехать, то выбросил бы окровавленную одежду и ботинки по дороге, а так ему пришлось избавляться от улик на месте. Сжечь ботинки в доме он не мог – остался бы специфический запах, а так называемую баню легко проветрить и оставить на ночь с открытой дверью. Утром приехали мы, и он не рискнул выбросить пепел в ручей. Отлично сработано! Вовремя мы пепел и золу изъяли!

Папиросы «Беломорканал» в СССР были самыми распространенными папиросами. В них удачно сочетались цена – 25 копеек, количество папирос в пачке – 25 штук – и вкусовые качества. Многие любители папирос курили исключительно «Беломорканал» производства ленинградской табачной фабрики имени Урицкого. «У вас „Беломор“ ленинградский? Нет? Тогда не надо, в другом ларьке спрошу» – так выглядел обычный утренний диалог у киоска «Союзпечати». В ходе расследования убийства Фурмана выяснили, что папиросы «Беломорканал» курили Пономарев, Палицын и Безуглов. Потерпевший курил сигареты без фильтра, а Абызова – сигареты с фильтром.

В понедельник на исследование экспертам был представлен бумажный конверт с почвой, изъятой с участка Фурманов. При визуальном осмотре эксперты обнаружили, что вместе с почвой сотрудники милиции изъяли квадратик бумаги, предположительно папиросную гильзу, намокшую под дождем. Дальнейшие исследования показали, что в почве есть крупинки скелетного табака, обычно составляющего до 80% набивки папиросы «Беломорканал». Сорт табака определить не удалось из-за малого количества исследуемого материала. Квадратиком бумаги занялись эксперты-трассологи. Они выяснили, что листочек бумаги размером 60х50 мм ранее был папиросной гильзой, которую дважды смяли по окружности. Сравнение с окурками, изъятыми у фигурантов дела, показало, что мундштук папиросы дважды сминали Пономарев и Безуглов. Палицын сминал мундштук трижды (среди курильщиков бытовало мнение, что чем больше заломов на гильзе, тем меньше вредных веществе попадет в организм).

При производстве дешевых папирос для сокращения затрат используют бумагу с ближайшей бумажной фабрики, а не везут определенный сорт через всю страну. При одинаковой технологии изготовления бумага получается с разными химическими и физическими свойствами. Исследование изъятой папиросной гильзы на плотность бумаги показало, что ее изготовили на Восточно-Сибирском целлюлозно-бумажном комбинате. Продукция данной фабрики поставлялась исключительно на Прокопьевскую табачную фабрику. Палицын и Безуглов курили ленинградские папиросы. Пономарев – прокопьевские. Таким образом, эксперты пришли к выводу, что фрагмент окурка, обнаруженный на участке Фурмана, мог принадлежать Пономареву. На возможность принадлежности его Палицыну или Безуглову данных не было. Судебно-медицинское исследование на обнаружение остатков слюны на папиросной гильзе результатов не дало – ночной ливень смыл все следы.

Секретный агент-установщик по заданию уголовного розыска «поработал» с монтажниками в бригаде, где трудился Пономарев. Как именно он «поработал», не разглашалось: возможно, выпивал с друзьями подозреваемого, возможно, прослушивал их разговоры с помощью направленного микрофона. Агент сообщил, что об убийстве соседа по мичуринскому участку Пономарев рассказал мужикам в бригаде, особо подчеркнув, что убийцей оказался алкоголик Безуглов, которого на его глазах увезла милиция.

Ознакомившись с сообщением, Агафонов вызвал Абрамова.

– Немедленно найди Безуглова и отправь его в ИВС за мелкое хулиганство. Если будет возмущаться, то объясни гражданину: если он не пойдет нам навстречу, то я его за кирпичи посажу года на три.

Абрамов непонимающе посмотрел на начальника. Агафонов объяснил свое решение:

– Пономарев считает, что за убийство Фурмана мы арестовали Безуглова. Нам это только на руку. Мы не можем допустить их случайной встречи. В секретной части тебе выдадут десять рублей в подотчет. Купи Безуглову чекушку водки и запас папирос на пять дней. Если чекушек в продаже не будет, купи бутылку портвейна «Агдам» или «777». Через пять дней мы его освободим. И еще! Объясни ему, что если в камере слово лишнее вякнет, то на свободу он выйдет не раньше чем в следующей пятилетке.

– Водку с собой дать? – удивился Иван.

– Не говори ерунду! Кто ему даст водку в ИВС пронести? Отвезешь Безуглова в суд, там он получит пять суток за мелкое хулиганство. После суда дашь ему чекушку или портвейн, чтобы не скучно было в ИВС заезжать. Безуглов – парень крепкий, чекушку одним залпом выпьет.

Отправив Абрамова исполнять поручение, начальник ОУР прошелся до двери и обратно, посмотрел на портрет Дзержинского на стене. Портреты Железного Феликса были обязательным атрибутом в кабинетах милицейских начальников всех рангов, хотя к созданию милиции Ф. Э. Дзержинский отношения не имел. Он создал ВЧК, прообраз грозного КГБ, а советская милиция была образована декретом первого советского правительства, в которое Дзержинский не входил.

– Что мы имеем? – спросил Агафонов у портрета и сам же ответил: – Ни-че-го! У нас есть только косвенные доказательства, которые ни один суд не примет. Но у нас есть Абызова! Сыграем на том, что Пономарев не знает и не может знать, видела она его или нет. В понедельник начнем работать со всеми ними разом, чтобы ничего не упустить. Пономаревым придется заняться мне самому. Работа предстоит тонкая и творческая, даже малейшей оплошности в ней допустить нельзя. Как говорится, «если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам».

7

В субботу был день рождения тещи Агафонова. Отработав до обеда, он зашел домой и со всей семьей отправился на торжество. Тесть Агафонова был интересным человеком. До выхода на пенсию он преподавал в университете марксистско-ленинскую философию. Выйдя на заслуженный отдых, стал писать монографии на такие заумные темы, что Агафонов даже не пробовал их читать. Еще больше его удивляло: кто вообще читает эти труды? Ответ на любой неосторожно заданный тестю вопрос превращался в подробную, обстоятельную лекцию об интересующем собеседника предмете. Как-то Агафонов при нем усомнился, что Брежнев нашел свободное время и написал мемуары о своем участии в боях на Малой Земле. Тесть тут же воскликнул:

– Конечно, это не он написал! Брежнев надиктовал текст литературному обработчику, а тот превратил воспоминания главы государства в читаемый текст. Но! С политической точки зрения написание и публикация «Малой земли» были просто необходимы.

Далее последовала получасовая лекция об основных задачах партийной пропаганды на данном этапе строительства социализма.

Перед застольем Агафонов с отцом жены выпили по рюмочке для аппетита и вышли покурить на балкон, благо погода установилась теплая и солнечная. От ливня, который прошел в прошлые выходные, не осталось и следа – даже лужи на асфальте высохли. Начальник ОУР, не вдаваясь в детали, рассказал об убийстве в садоводческом товариществе.

– Я умом понимаю, что так оно и было, но нутром не могу понять, как из-за клочка земли можно убить человека, – сказал он.

Тесть тут же подхватил тему разговора:

– Здесь нет ничего удивительного! Все войны в истории человечества – это борьба за землю. Единственная война, которая произошла из-за женщины, – это Троянская война. Ты можешь сказать, что были религиозные войны. Были, но они являются разновидностью войн за землю, так как их конечной целью было распространение своего влияния на соседние территории. Историческая наука утверждает, что изначально человечество делилось на племена земледельцев и скотоводов. Скотоводы были богаче, а земледельцы – более трудолюбивыми. Это в корне неверно! Земледельцы были более развиты в культурном, политическом и техническом отношении в сравнении с кочевниками, не имеющими собственной земли. Где великие империи, созданные скотоводами? От владений Чингисхана осталась только Монголия, а арабский халифат распался на множество государств, ни одно из которых не имеет влияния на мировую политику. Земледельческие племена создали европейскую цивилизацию, которая процветает и поныне. Что такое земля? Это почва, на которой можно выращивать употребляемые в пищу растения. Брось в землю зерно, и оно прорастет само собой, без твоего участия. Если у тебя много земли, то будет много зерна, на которое ты сможешь выменять необходимые товары. Если у тебя мало земли, то тебя ждет голод в случае неурожая.

– Это-то понятно, – пробурчал Агафонов.

Но тесть, словно не уловив недовольства в его словах, продолжил:

– Чтобы ты вник в подоплеку произошедшего убийства, ты должен для начала понять сущность учения о крови и почве. Это учение было популярно в Германии в начале века и стало одной из причин гитлеровской экспансии в Европе, приведшей ко Второй мировой войне. Сущность учения в двух словах: нация и почва представляют единое целое. Из почвы родной земли, не из лесов и не из золоторудных месторождений, а именно из почвы нация получает кровь и жизнь. Без почвы любая нация вырождается и исчезает бесследно, как исчезли гунны и скифы. Теперь уменьшим вопрос крови и почвы с уровня государства и нации до одного индивидуума или группы людей. Ты читал «Тихий Дон»?

– Читал, – с неохотой соврал Агафонов.

– В «Тихом Доне» красной линией проходит кровная взаимосвязь казаков и родной земли. Земля кормит казачество. Война, не война, а казаки должны пахать землю и сеять пшеницу, иначе все вымрут с голода. Кормить их даром никто не будет. Во время Гражданской войны все мужчины в станицах ушли на фронт, и за плуг встали женщины, старики и дети. Земля не терпит безделья, на ней надо постоянно работать в поте лица. Теперь представь, что некий казак решил отрезать часть надела у соседа. Чем это закончится? В мирное время был бы станичный суд, и виновного бы строго наказали, а во времена смуты захватчика насадили бы на вилы, и весь сказ! В твоем товариществе два соседа не поделили землю, и один решил прибегнуть к крайним мерам. Вот и все! Ничего удивительного в этом нет.

– Они же не казаки, не крестьяне, а садовый участок – это не пашня, – возразил Агафонов.

– Какая разница! – воскликнул тесть. – Как ты не можешь понять, что взаимосвязь между почвой и кровью не исчезает с развитием научно-технического прогресса! Здесь дело в другом. Отношение к земле меняется в зависимости от удаленности человека от непосредственных работ на почве. Крестьянин за свой клочок земли, не задумываясь, пойдет на смертоубийство, горожанин – нет. У него связь с почвой ослабла, но не исчезла до конца. Теперь давай решим, кто среди нас крестьяне, а кто нет. Наш областной центр до 1927 года был провинциальным захолустьем. С началом индустриализации у нас стали возводить промышленные предприятия. Кто их строил? Процентов пять среди строителей составляли специалисты, приехавшие в Сибирь из городов, остальные были крестьянами, решившими начать новую жизнь. Лопатами на рытье котлованов махали бывшие хлеборобы, а не сталевары или механики. Крестьяне осели в городе. Их дети формально стали горожанами, но у них осталась кровная связь с землей. Моя жена как раз из таких горожан. Ее родители приехали на стройку из деревни. У жены осталась незримая связь с почвой. Когда я издал в прошлом году монографию и получил неплохой гонорар, предложил ей не высаживать картошку в поле, а купить ее на рынке. Что тут началось! «Как же мы без своей картошки жить будем! Что на работе скажут! Всю жизнь сажали картошку, а в этом году нет? Представь, какими глазами они на меня посмотрят». Скажи, на кой черт сажать картошку самому, если ее можно купить?

– Своя картошка будет дешевле.

– Не все упирается в деньги! Я физически не могу закинуть мешок картошки в кузов трактора. Мне надо просить помощи у незнакомых людей, что лично для меня унизительно. Зимой, вместо того чтобы заниматься делом, я вынужден идти за картошкой в погреб, раскидывать снег, тащить через весь район санки с туго набитым мешком. У меня уже здоровье не то, чтобы мешок картошки из погреба одному вытаскивать, но мне некуда деться! Кровь и почва в лице моей любимой супруги заставляют меня высаживать в поле наш второй сибирский хлеб!

– С картошкой как-то неубедительно, – осторожно возразил Агафонов.

– Пошли!

Хозяин привел гостя в спальню, отодвинул занавеску, указал на цветы на подоконнике.

– Что это? – спросил он.

– Это цветок, названия не помню. Это – алоэ, а это – кактус. Обычный кактус с иголками. Говорят, что он раз в сто лет цветет, но я в этом сомневаюсь.

– Вопрос второй: зачем этот цветник на подоконнике? Для красоты? Так его из комнаты не видно. Он за занавесками стоит. С улицы его тоже не видно. Пятый этаж! Не всякий голову задерет, не всякий рассмотрит. Так скажи мне, зачем нужны эти цветочки? Какой с них толк, в чем их практическая польза? Кислород вырабатывают?

– Алоэ к ранам прикладывают, – неуверенно сказал Агафонов.

– Ха! К ранам! – воскликнул философ. – Ты – человек опасной профессии. Подскажи, когда у тебя в последний раз были раны, к которым надо алоэ прикладывать?

– Не помню, – признался Агафонов. – Алоэ еще к чирьям прикладывают. Оно гной вытягивает.

– Какой гной? У тебя что, чирьи каждый день выскакивают? Хорошо. Оставим алоэ в покое. Забудем про цветок. От кактуса какая польза? Никакой. Зачем же он стоит в моей городской квартире и занимает место? А затем, что он – символ связи моей супруги с почвой. Эти цветочки – ее личный огород. Когда она поливает герань, то возвращается к своим крестьянским корням и получает духовную подпитку от земли. Супруга не раз намекала, что нам было бы неплохо купить мичуринский участок и выращивать на нем огурчики-помидорчики. Я на эту авантюру никогда не соглашусь. Почему? Да потому, что мои родители и деды обосновались в городах еще во времена Александра II, а родители жены родились в деревне. Поинтересуйся, давно ли родители подозреваемого в убийстве приехали в город, и ты узнаешь, что они покинули деревню во времена индустриализации или даже позже.

– Иными словами…

– Иными словами, дело было так! Ты не назвал ни одной фамилии. Поэтому всем участникам я дам свои, условные фамилии. Итак, Петров решил продать часть участка. Он горожанин и не имеет тяги к земле. Огурчики-помидорчики с собственной грядки его не прельщают. Он знает, что помидоры созреют только в конце лета, а в июне-июле помидорчики надо с собой из города везти, если хочешь салат поесть. Петров решил избавиться от ненужной земли. Его соседи загорелись идеей приобрести садовый участок. Иванову этот участок не положен и в принципе не нужен, но в нем живет кулацкая натура, и ему надо земли все больше и больше. У Сидорова садовый участок маленький, и соседская земля должна принадлежать ему. Он так считает, он в этом твердо уверен. Он уже мысленно распланировал, где и что посадит и наметил место, где поставит парник. Он считает, что сосед ставит ему палки в колеса, собираясь купить землю, насмехается и издевается над ним. Он, Сидоров, бьется за землю, но все тщетно. Иванов богаче, и перспектив стать хозяином спорной земли у него больше. Уязвленный Сидоров идет, чтобы поговорить с Ивановым, находит того в стельку пьяным и принимает спонтанное решение покончить с конкурентом одним махом. Точнее, одним ударом обухом топора по голове. Вспомни, что я говорил тебе о казаках. Сидоров считает землю своей и идет на крайности, чтобы ее отстоять. Вот и весь сказ! Не надо мудрить и искать скрытый мотив. Он на поверхности. Земледельцы со времен первобытно-общинного строя брались за оружие, чтобы отстоять плодородную почву и не дать своей крови угаснуть.

– Но ведь земля не его! – воскликнул Агафонов. – Она принадлежит государству, а садоводы только арендуют участки.

Тесть усмехнулся:

– Ты видел там табличку: «Эта земля принадлежит государству»? Если таблички нет, то это твоя земля, и ты можешь отгородить ее высоким забором, чтобы всякие проходимцы не пытались у тебя с кустов малины ягодку сорвать.

Жена Агафонова позвала мужчин к столу, не дав диспуту перейти в новую фазу. Больше они к обсуждаемому вопросу не возвращались.

8

Пока Агафонов выслушивал пространные лекции бывшего преподавателя философии, Кейль обрабатывал Абрамова.

– Спору нет, убийство Фурмана раскрыл ты! – сказал он. – Но что толку с того, что мы знаем имя убийцы? Суд не примет наши доказательства, прокурор не подпишет обвинительное заключение. Что мы имеем на данный момент? Ничего существенного, только косвенные доказательства его причастности к убийству.

Кейль действовал по давно отработанной методике: «Тезис-антитезис-синтез». Вначале уместная лесть, повышающая самооценку сотрудника, потом описание преград, перечеркивающих его заслуги (и Кейль, и Агафонов еще до выступления Абрамова на оперативном совещании догадались, кто совершил убийство, но решили отдать пальму первенства Абрамову). Синтезом рассуждений Кейля должно было стать стремление Абрамова вернуть статус-кво.

– Давай разберем наши доказательства и посмотрим, что получится, – продолжил Кейль. – У нас есть окурок, который мог бросить в огороде Пономарев. Почему «мог», а «не бросил»? Да потому, что не он один курит папиросы прокопьевской табачной фабрики. На гильзе папиросы один залом? Ну и что с того? Почти все курильщики один раз защепляют гильзу. Это Палицын эстетствует, делает два залома, а девяносто процентов любителей папирос – только один. Окурок в комплексе с другими доказательствами – ценнейшая улика. Сам по себе он говорит только о том, что некто бросил его с крыльца домику Фурманов в огород. Все, больше он ни о чем не говорит. Этим некто мог быть кто угодно: ты, я, Симонов или еще сто тысяч мужиков из нашего города. Ты хочешь возразить? Ах да, ты же не куришь! Но кто бы мог помешать тебе подобрать окурок на улице и бросить его в огород, чтобы сбить нас со следа? Никто. С окурком все понятно? Теперь поговорим об одежде и обуви, которые Пономарев сжег в бане. Сжег, и что с того? Он же не чужие вещи в топку запихал, а свои. Посмотрел на ботинки, счел, что они порвались, и сжег их. Могло так быть? Могло. Еще что? У него в субботу не было грязной одежды? А почему она должна была быть? Может быть, он привык копаться в земле, одетый как франт. Что остается? Мотив преступления и Абызова, которая видела человека с фонариком. Кого она видела? Неизвестно. Некто шел из лога вверх, ну и что с того? Юриспруденция не терпит предположений. Или ты доказал вину человека, или оставь свои обвинения при себе.

– Только у него был мотив… – начал Абрамов.

Но Кейль тут же перебил его:

– Ты, Ваня, возьми на досуге в ведомственной библиотеке учебник криминалистики и почитай раздел, посвященный раскрытию и расследованию преступлений. Мотив – это обоснование преступного деяния установленного лица, а у нас его нет.

– Как нет! – не мог согласиться с такой постановкой вопроса Абрамов. – Понятно же, что, кроме Пономарева, никто не мог размозжить голову Фурману. Не Маслова же топором в домике махала!

– Это, друг мой, бабушка надвое сказала. Представь, что Маслова, Абызова и Палицын сговорились и вешают нам лапшу на уши. Представь, что Абызова не видела человека с фонариком, а выдумала его, чтобы выгородить свою подругу. Как тогда?

– Она видела его, – убежденно сказал Абрамов.

– Если она его видела, то могла видеть его лицо и может его опознать.

– Она…

Кейль усилил натиск:

– Ваня! Что ты крутишься, как уж на сковородке? Ты же прекрасно понимаешь, что без ее скорректированных показаний мы не докажем вину Пономарева. В понедельник Агафонов начнет наступление по всем фронтам, но без Абызовой оно обречено на провал.

– Я не могу подтолкнуть ее к даче ложных показаний.

– Ах, вот в чем дело! – «изумился» Кейль. – Ты хочешь быть белым и пушистым, а грязь нам разгребать? Почему же ты Окурку физической силой угрожал? Окурок что, не гражданин, чьи права защищены законом? С Окурком ты поступил, как того требовала обстановка, а перед Абызовой пасуешь? Ты хочешь быть в ее глазах принцем на белом коне, рыцарем без страха и упрека? Но не получится, друг мой! От ассенизатора разит дерьмом, а не цветочными ароматами весеннего луга. Ассенизатор не работает в белых перчатках и не боится грязи, потому что знает: если он не будет выкачивать дерьмо из общественных туалетов, то в этом дерьме все погрязнут. Все станут ассенизаторами, а не он один. Ты добровольно пошел в милицию, значит, согласился быть ассенизатором, чистильщиком общества от накипи и грязи. Если ты не сможешь убедить Абызову дать нужные показания, то Пономарев останется безнаказанным. Будет пить водку на новом участке да посмеиваться над нами, неумехами. Ах да! Абызова, она ведь черт знает что может о тебе подумать! Вот ведь трагедия, ни один Шекспир не опишет! Запомни, Ваня: если ты хочешь встретиться с женщиной второй раз, то будь таким, какой ты есть, чтобы она не разочаровалась в своих ожиданиях. Ты – сотрудник уголовного розыска, а не преподаватель бальных танцев. Не надо скрывать свою сущность. Я помню, с каким состраданием Абызова посмотрела на тебя, перепачканного грязью, с порванной штаниной. Ты для нее изначально мент, и этим все сказано. У нас нет выбора. Или Абызова опознает Пономарева, или преступник останется на свободе, а родственники убитого Фурмана будут недоумевать: по телевизору следователь Знаменский[2] шутя преступления раскрывает, а наши менты ничего не могут! У Фурмана остались сын и дочь. Сыну семнадцать лет. Скоро в армию, а пофорсить напоследок будет не в чем. Дочка Фурмана новое платье не наденет, будет старье донашивать, пока не вырастет из него. Мы одеть и обуть детей Фурмана не сможем, так давай хоть за смерть отца отомстим! Не дадим убийце глумиться над детьми, оставшимися без кормильца.

– Я не знаю…

– Ваня! – не дал развиться сомнениям Кейль. – Поверь, Абызова пойдет тебе навстречу. Она уже пошла: вспомнила про фонарик. И про то, что видела убийцу, вспомнит. Если у тебя есть твердое внутреннее убеждение, что убийца – это Пономарев, то Абызова сама поверит, что видела его, а не кого-то другого.

Кейль пододвинул к Абрамову телефон.

– Звони! Договаривайся о встрече.

У Ивана не осталось времени на размышления. Кейль действовал так быстро, что он не успел опомниться, как набрал номер телефона Абызовой.

– Светлана Николаевна? Да, я…

«Стоило услышать голос Абызовой, как у Вани лицо изменилось, – ехидно подумал Кейль, украдкой наблюдая за Абрамовым. – Куда только делись строгие моральные принципы! Еще вчера он презирал развратных женщин с сигаретой в руке, а сегодня сгорает от нетерпения, чтобы с одной из них еще раз встретиться».

– Хорошо! В четыре часа я приду. – Абрамов положил трубку телефона, посмотрел на Кейля. – Завтра. Не знаю, как у меня получится…

– Получится! – отрезал Кейль. – Должно получиться.

Через полчаса позвонил слегка поддатый Агафонов.

– Как дела? – спросил он у Кейля.

– Угадай, что наш Ваня выбрал: еще раз встретиться с понравившейся женщиной под благовидным предлогом или провести воскресный вечер с семьей? Завтра Ваня пойдет к ней и все сделает как надо.

…В этот раз к приходу Абрамова хозяйка уже накрыла стол. Из прихожей она сразу провела Ивана на кухню, предложила пообедать и выпить по бокалу вина для аппетита. Иван пребывал в замешательстве. Он не знал, с чего начать и как перейти к сути дела. Передышка с обедом пришлась как нельзя кстати.

На обед Абызова приготовила мясо по-французски с жареным картофелем. Вновь на тарелке у гостя был тонко нарезанный лук и венгерские маринованные огурчики. Не дожидаясь окончания застолья, Абызова спросила:

– Как ваши успехи в поимке преступника? Мои показания про мужчину с фонариком помогли?

Хозяйка закинула ногу на ногу так, чтобы Иван, просто опустив глаза, мог видеть ее в меру оголенное бедро безупречной формы и белизны. Решение, как начать непростой разговор, пришло к Ивану само собой.

– Моя мать живет в частном доме. На ее улице, недалеко от магазина, жили два хозяина. Одного зовут Палыч, а второго как звали-величали, я уже не помню. Огороды у этих мужиков были рядом, между ними пролегала межа. Забора между участками не было, так как в поселке по весне землю под картошку лопатой не копают, а нанимают за бутылку водки тракториста, и тот за день все участки вспахивает. Внутренние заборы будут только мешать трактору переезжать с огорода на огород. Межа между Палычем и соседом была метра два шириной и шла через весь огород. Землю под межой они не обрабатывали. Изредка летом косили косой, чтобы сорняки не разрастались. Сосед Палыча умер, дети продали садовый участок. Новый хозяин решил навести порядок и четко определить границы своего участка. Он стал ровно посреди межи копать лунки под столбики для забора. Палыч пришел, спрашивает:

«Ты, сосед, зачем лунки копаешь?»

«Хочу забор поставить, чтобы было видно, где моя земля, а где нет».

«Погоди! Если ты поставишь забор, то весной трактор не сможет с участка на участок переехать. Как тогда землю пахать?»

«Я натяну сетку-рабицу. Приедет трактор – один пролет сниму».

Палыча такая постановка вопроса не устраивала, и он говорит:

«Если ты собрался отгородиться, то надо вызвать землемера. Чтобы он четко сказал, где между нами проходит граница».

Сосед говорит, что ему землемер не нужен, так как предыдущие владельцы сказали, что граница проходит четко посередине межи. Где на самом деле должна быть граница, даже в поселковом совете не знали, так как никакой необходимости в разграничении участков не было. У обоих хозяев в конце огорода по сотке невозделанной земли лежит. Загони туда трактор, вскопай и обрабатывай, а метр межи огород ненамного увеличит. Короче, слово за слово, соседи разругались, и новый хозяин зарядил Палычу кулаком в глаз. Сын Палыча спустил на него дворового кобеля, и пес сильно покусал обидчика. Я увидел Палыча с синяком под глазом в магазине, спрашиваю, что случилось. Он отшутился: «Бандитская пуля!» Я спросил у продавщицы, кто его поколотил, и она рассказала про межу. Их драку весь поселок видел.

Абызова догадалась, к чему этот рассказ. Она с нескрываемым интересом посмотрела на гостя. Иван смутился. Как перейти от драки мужиков в поселке к опознанию, он еще не решил. Хозяйка первая нашла выход из положения.

– Я поняла аллегорию, – сказала она.

Слово «аллегория» было Абрамову незнакомо, но по интонации он понял, что Абызова догадалась, о чем он хочет ее попросить.

– Мы не можем припереть Пономарева к стенке: у нас нет прямых доказательств его вины.

– Ах, так убийца – это Пономарев! – то ли удивилась, то ли обрадовалась Абызова. – Это тот мужик, что в самом логу живет?

– Вот черт! – расстроился Иван. – Я разболтал служебную тайну, назвал фамилию преступника.

– Давайте выпьем еще вина, и вы расскажете, что я должна сделать, – предложила хозяйка. – Мне надо будет опознать его? Было темно. Как я могла его рассмотреть и запомнить? Вы, Ваня, не смущайтесь! Для изобличения преступника я дам такие показания, какие надо. Я действительно видела человека с фонариком и после вашего рассказа убедилась, что только он может быть убийцей.

Абрамова неожиданно обожгла мысль: «Маслова! Она могла поделиться своими наблюдениями с Масловой».

– Вы рассказывали кому-нибудь об этом человеке?

– Нет, только вам.

Хозяйка скромно опустила глаза и на миг превратилась в саму невинность. На душе у Абрамова стало тепло: Светлана Абызова открыла тайну только ему! Какая чудесная женщина, просто прелесть! Слов нет, чтобы выразить ей благодарность.

Обдумывая то, что должна будет говорить Абызова во время проведения опознания, Кейль учел все подводные камни. Абрамову ничего не надо было выдумывать. Иван просто повторил реконструкцию событий, «восстановленных» коллегой.

– Когда человек с фонариком почти поравнялся с калиткой Фурмана, на пригорок въехал легковой автомобиль и осветил его фарами. Пономарев прикрылся от света, но до того, как он это сделал, вы успели его рассмотреть и хорошо запомнить. Автомобиль на пригорке хотел развернуться в проулке Масловой, но водитель заметил машину Палицына и уехал, сдав задним ходом.

Они договорились, что если в понедельник у сотрудников уголовного розыска возникнет необходимость провести опознание, то Абрамов позвонит Абызовой на работу и официально вызовет ее в райотдел для дачи показаний. В прихожей при расставании вновь возникла неловкая пауза. На сей раз инициативу взял на себя Иван. Он обнял хозяйку, прижал к себе. Потянулся для поцелуя, но Абызова прикрыла ему губы ладошкой.

– Не сейчас! – прошептала она. – Закончим с убийцей, тогда…

Абрамов все-таки исхитрился чмокнуть ее в щеку и пошел домой веселый и довольный жизнью.

9

Сотрудники милиции нагрянули к Пономареву в шесть утра. Пока часть оперативников во главе с Кейлем начала проводить обыск в жилище подозреваемого, вторая группа под руководством Виктора Семенюка направилась с Пономаревым в его садовый домик. На глазах у подозреваемого милиционеры тщательнейшим образом обыскали помещение и прекратили следственные действия только тогда, когда нашли карманный фонарик. Семенюк, не скрывая удачи, ликовал:

– Теперь дело сделано! Можно возвращаться в отдел.

– Вы что, ради фонарика это представление устроили? – изумился Пономарев. – Сказали бы, что он вам нужен, я бы его в самом начале отдал.

Семенюк ничего не ответил. Фонарик он нашел через пять минут после прибытия, но, следуя указаниям Агафонова, «искал» его в течение часа. В райотделе Пономарева оставили дожидаться допроса на лавочке в коридоре. Через полчаса он начал нервничать, осматриваться.

«За мной никто не присматривает! – подумал он. – Зачем меня привезли? Про фонарик поговорить? Что я на работе скажу, как объясню, где все утро был?»

Пономарев ошибался. За ним наблюдали, но скрытно. Сын Кейля стоял у окна и вполголоса, но так, чтобы Пономарев слышал, выражал недовольство долгим ожиданием допроса. Наконец Агафонов решил, что градус ожидания достиг нужной точки и пригласил Пономарева в свой кабинет. При допросе присутствовали Кейль, ничего интересного во время обыска не обнаруживший, и Семенюк, с интересом рассматривавший изъятый фонарик.

– Что за комедию вы здесь ломаете? – спросил с порога Пономарев. – Я буду жаловаться! Вас всех к чертовой матери из милиции уволят!

– Когда уволят, тогда уволят, – философски ответил Агафонов. – От судьбы не уйдешь! Советую запомнить это изречение. Оно нам сегодня еще пригодится, а пока поговорим о папиросах.

Ознакомившись с заключением экспертиз, Пономарев занервничал.

– Я не один курю такие папиросы! Я вообще не смотрю на то, кто произвел папиросы, когда покупаю в ларьке пачку.

– Тем не менее в день убийства только вы курили папиросы прокопьевской табачной фабрики, и именно окурок такой папиросы был обнаружен в огороде Фурмана. Но я вынужден согласиться с вами! Сам по себе папиросный окурок – слабое доказательство. Вот одежда – другое дело! Зачем вы сожгли в печке в бане одежду и обувь? Следы крови хотели уничтожить?

– Да пошли вы вместе со своей одеждой! – перешел на грубости Пономарев. – Дело на меня хотите повесить? Не получится! Я ваши штучки знаю! Когда вы преступление раскрыть не можете, хватаете первого встречного и заставляете его признаться в том, чего он не совершал.

– Вернемся к одежде, – не обращая внимания на приступ ярости, предложил Агафонов. – Зачем вы ее сожгли? Постарайтесь придумать правдоподобное объяснение, а то я вас отправлю в ИВС поразмышлять, почему именно в этот вечер вам приспичило всю ночь жечь ботинки в печке. Они ведь плохо горели? Сырая обувь – это не дрова, ее на щепки не поколешь и на кусочки не распилишь… Теперь насчет жалобы и угроз уволить меня из милиции. Если бы после каждой жалобы у меня вырывали с головы один волосок, я бы давно лысым ходил, а у меня с прической все в порядке. По моим наблюдениям, жалоба – это оружие наступательное. Кляузы прокурорам и в партийные органы пишут только те, кто душой не чист и хочет скрыть свои неблаговидные поступки.

Если бы Пономарев готовился к допросу, то он бы заранее продумал ответы на вопросы и про обувь, и про окурок, но он пребывал в полной уверенности, что опасность обошла его стороной и за убийство осудят пьяницу Безуглова. Теперь ему пришлось говорить первое, что пришло на ум. Надо отдать ему должное: подозреваемый не замкнулся, а попытался хоть как-то логически объяснить свои поступки.

– В тот вечер я был пьян, – немного подумав, ответил он. – Вышел во двор по малой нужде, упал в грязь, весь перепачкался. Переоделся в чистое, затопил баню, грязную одежду бросил на печку просушиться. Зашел в дом, настроил телевизор, а когда вернулся в баню, увидел, что одежда начала тлеть. Я разозлился сам на себя, что оставил вещи без присмотра, и сжег их. Ботинки тоже сжег, так как они около печки растрескались и стали непригодными для носки.

– Вы пошли в туалет, когда начался ливень? – уточнил Агафонов. – До того, как пошел дождь, грязи же не было?.. Хорошо. Предположим, вы такой поборник общественной нравственности, что решили струю с крыльца не пускать, а пошли через весь участок в уличный туалет, промокли до нитки и решили сжечь одежду. Остается фонарик, который привлек внимание женщины, курившей на крыльце у Масловых. Зачем вы ходили поздним вечером к Фурману?

– Я не выходил с участка, – растерянно ответил Пономарев и почувствовал, как у него по спине предательски потекла капля пота, верная предвестница наступающей паники.

– Кто же тогда шел по логу, освещая себе дорогу карманным фонариком? Кроме вас, в тот день садоводов в логу не было.

– Мало ли кто там мог идти! – начал приходить в себя Пономарев. – Может, вор, высматривал, кого ограбить.

– Женщина, курившая на крыльце у Масловой, вас хорошо запомнила, подробно описала и может опознать. Не стоит усугублять вину ненужными запирательствами. Из-за одного окурка и пепла из печки я бы вас на допрос не вызвал… Кстати, у вас появилась испарина на лбу. Открыть форточку?

Пономарев усилием воли овладел собой, на провокацию с форточкой не поддался.

– Если предположить, что к Фурману поднимался я, то как эта ваша свидетельница могла меня рассмотреть, если на улице была тьма? – спросил он.

– Разве я сказал, что на улице было темно? – вопросом на вопрос ответил Агафонов.

– Если я шел с фонариком, то, наверное, было темно, – резонно возразил задержанный. – Иначе зачем мне дорогу освещать?

– Все правильно, было темно.

– Если было темно, то как она могла меня рассмотреть? Я же себе фонариком в лицо не светил!

– В доме Фурмана, в торцевом окне, горел свет. Когда вы проходили мимо, то попали на освещенную часть участка.

– Чепуха! – искренне возмутился Пономарев. – Она не могла меня видеть. Во-первых, у Фурмана торцевое окно было закрыто ставнями, а во-вторых, где она стояла? Если ваша свидетельница была на крыльце у Масловой, то с ее месторасположения окна Фурмана не видать. Вернее, сами окна видно, а человека она рассмотреть бы не могла.

– Ну вот мы и приближаемся к сущности высказывания «От судьбы не уйдешь!». Не подскажете, как вы узнали, что у Фурмана торцевое окно было закрыто ставнями?

– Я вечером мимо ехал, посмотрел…

Пономарев осекся. Он понял, что попал в ловушку, но сдаваться не собирался.

– Послушайте! – подозреваемый представил себя у окна Фурмана и тут же поменял тактику. – Если бы меня осветил свет из его окна, то как ваша свидетельница смогла бы рассмотреть мое лицо, если она стояла у меня за спиной? Она бы только мой силуэт видела, но никак не лицо. Так что оставьте ваше окно при себе. Я попрошу у прокурора выехать на место, и он убедится, что это невозможно.

Агафонов спиной почувствовал прожигающий насквозь взгляд взбешенного Кейля. «Какое крыльцо, ты что несешь? Договорились же, что его фарами осветило. С крыльца-то на самом деле его лицо рассмотреть невозможно!» Но Агафонову было наплевать на осуждающий взгляд коллеги. Он еще в начале допроса понял, что натиском в лоб Пономарева не взять, и решил изменить рисунок допроса, внести в него дыхание неукротимо надвигающейся катастрофы.

– Все верно! – согласился с Пономаревым начальник ОУР. – Мы хотели вас немного запутать, но не получилось! В тот миг, когда вы подходили к калитке Фурмана, на пригорок въехала машина и осветила вас фарами. С крыльца вы были перед свидетельницей как на ладони!

– Не было там никакой машины! – не выдержав, воскликнул Пономарев. – Что вы все врете…

– У нас магнитофон пишет? – обернувшись, спросил Агафонов.

– Конечно! – не задумываясь, ответил Кейль. – Катушки еще часа на два хватит.

– Сходи проверь! – велел начальник уголовного розыска.

Трудно понять почему, но советские граждане были уверены, что в уголовном розыске все разговоры записываются через микрофоны, спрятанные в мебели или за портретом Дзержинского. На самом деле такого технического оснащения у милиции не было. Высокочувствительные микрофоны и современные диктофоны использовались в КГБ, а в районных отделах милиции о них даже не мечтали. В городском управлении был диктофон модели «Электрон-52Д». С момента поступления он хранился в сейфе начальника следствия. На руки его никому не выдавали, чтобы следователи или сотрудники уголовного розыска не могли его сломать. Что интересно: в штате районного отдела милиции была предусмотрена вольнонаемная должность секретаря-машинистки диктофона, а самих диктофонов не было. Секретари-машинистки диктофона работали обычными секретарями в канцелярии, но за умение обращаться с техникой получали на пять рублей больше обычных секретарей. Свою лепту в миф о скрытых микрофонах в милиции внес фильм «Семнадцать мгновений весны». В нем шеф гестапо Мюллер прослушивает на портативном диктофоне запись разговора Штирлица с Борманом. О том, что в роли немецкого диктофона выступал «Электрон-52Д», советские зрители не догадывались, но выводы делали правильные: если в 1945 году у немцев такие диктофоны были, то у наших-то через тридцать лет после войны такой техники должно быть полным-полно. Не успеешь рот открыть, как в соседнем кабинете уже начали катушки вращаться, каждый твой чих записывать.

– Так, значит, автомобиля на пригорке не было? – спросил Агафонов. – Это вы из своего домика пригорок рассмотрели? Не получится! С вашего садового участка пригорок дом Безуглова закрывает. Вы, кажется, хотели что-то прокурору на месте показать?

Вошел Кейль.

– Все в порядке! – сказал он. – На записи четко слышно, как он говорит, что никакого автомобиля не было.

– Ну вот и все! – картинно развел руками начальник ОУР. – Признание получено, и мне вы по большому счету больше не нужны. Окурка, сожженной одежды и фонарика для суда будет маловато, а в комплексе с признанием – в самый раз! Мотив преступления нам известен. Суд, сопоставив все имеющиеся доказательства, приговорит вас к высшей мере наказания – к расстрелу. Через пару лет ваша супруга получит извещение о том, что приговор приведен в исполнение.

– С машиной вы меня поймали, – усмехнулся Пономарев, – но это так, мелочи. Мало ли я что, не подумав, ляпнул? Думал об одном, а сказал совсем другое. Посмотрим, что у вас на суде получится, когда адвокат в дело вступит.

– Посмотрим, – охотно согласился Агафонов.

– В честь чего вы решили, что меня расстреляют? Я вижу, что вы наших советских законов не знаете. За обычное убийство высшую меру не дают.

– О нет! Я-то наши законы знаю. Труп трупу рознь. Вы пришли к Фурману с одним намерением, а вышли – совершив совсем другое преступление. Мы выяснили, что между вами и Фурманом были личные неприязненные отношения. Вы не могли поделить жалкий клочок земли, который продает ваш сосед Евдокимов. Фурман по закону не мог расширить свой участок больше, чем на шесть соток. Эта земля должна была быть вашей. Но Фурман упорствовал, всю зиму вставлял вам палки в колеса и в конечном итоге вывел вас из себя. Вы пришли поговорить с ним, но разговор не получился, и в ход пошел топор. Ровно до этого момента ваш умысел охватывается статьей 103 УК РСФСР «Убийство без отягчающих обстоятельств». Спор из-за земли, которую еще никто не купил, корыстным не является. После убийства у Фурмана исчезли деньги, которые он привез в качестве задатка для Евдокимова. Деньги меняют квалификацию деяния со статьи 103 на статью 102 УК РСФСР: «Умышленное убийство из корыстных побуждений». Наказание по ней вплоть до высшей меры. На суд произведет впечатление, что вы убили Фурмана таким зверским способом, и тут уже никакой адвокат не поможет.

– Не было там никаких денег! – цепляясь за жизнь, завопил Пономарев. – Не было!

– Как же не было, когда были? – с усмешкой возразил Агафонов. – Вдова Фурмана их видела у мужа перед отъездом, а когда обнаружила его мертвым, денег уже не было.

– Вы все врете! – ожесточился Пономарев. – Не было машины на пригорке, не было никаких денег! Не могла жена Фурмана дать показания про деньги, потому что он собирался внести задаток только на следующей неделе, а не в тот день, когда его…

Подозреваемый споткнулся на полуслове, не зная, что дальше делать: признаваться в убийстве или все отрицать.

– «Око за око, зуб за зуб!» – процитировал изречение из Библии начальник ОУР. – Вы лишили семью Фурмана кормильца. Вы отняли у детей отца, так что, по-вашему, жена Фурмана должна вас пощадить? Проявить христианское милосердие? Лидия Ильинична Фурман – обычная советская женщина, атеистка, а не свихнувшаяся на религиозной почве фанатичка. Она даст в суде именно те показания, которые я ей велю дать. Вас осудят по расстрельной статье. Материальные требования потерпевшей удовлетворят автоматически. В качестве компенсации за потерю кормильца все ваше имущество будет конфисковано и продано через комиссионный магазин. Часть денег пойдет вдове, другая часть поступит в доход государства. Садового участка вы тоже лишитесь. Я думаю, Фурман найдет на него покупателя.

Пономарев собрался с силами в последний раз и спокойно, уверенно заявил:

– Вы все подстроили! Вы сфальсифицировали доказательства: выдумали машину на пригорке, свидетельницу с сигаретой и деньги, которые я якобы украл.

Агафонов даже не стал его слушать, начал что-то искать в ящике стола. Кейль сел за соседний стол, поднял трубку телефона, набрал несуществующий номер телефона, плотно прижал трубку к уху, чтобы Пономарев не смог услышать длинные гудки.

– Дежурный по ИВС? – спросил он. – Это Кейль из Кировского РОВД. У вас содержится гражданин Безуглов. Подготовьте его к освобождению. Нам он больше не нужен… Что-что? Какое у Безуглова имя-отчество? Послушайте, у вас что, десять мужчин по фамилии Безуглов содержатся и все десять числятся за нашим РОВД? Вечером бумаги на освобождение привезем, в них все будет написано.

Этот звонок был последним нанесенным милиционерами ударом, сломившим волю Пономарева. Он понял, что допрос был не импровизацией, а тщательно подготовленным следственным действием с использованием как настоящих доказательств, так и сфальсифицированных. Пономарев не верил, что некая женщина могла видеть, как он идет к Фурману, освещая путь фонариком. Тем более она не могла видеть его лицо, так как никакой машины на пригорке не было. Но долго ли найти свидетельницу, которая даст нужные следствию показания? Фонарик-то у него нашли, от фонарика не отвертеться. Ложные показания свидетельницы будут только дополнять полученные в ходе расследования материальные доказательства, суд примет их за чистую монету, и тогда…

– Что вы от меня хотите? – хриплым голосом спросил Пономарев.

– Правду и только правду, – не переставая рыться в ящике, сказал Агафонов. – Начните с того, зачем вы вообще приехали в садоводческое общество «Огонек» 21 апреля 1978 года? Проверить сохранность домика – это дело трех минут, а вы остались в нем до позднего вечера.

Пономарев тяжко вздохнул и начал рассказывать:

– Накануне я созвонился с Фурманом и предложил новый вариант: он купит одну сотку, а я – две. В качестве отступного пообещал ему сто рублей. Фурман согласился. Я приехал, выпил сто граммов водки для поднятия настроения и пошел к нему. Не успел я выйти с участка, как увидел, что к Фурману в дом зашла женщина. Я решил подождать. Выпил еще. Наступила темнота. Я взял фонарик, чтобы не наступить в лужу, и снова пошел к нему. Никакого огонька сигареты я не видел, машина на пригорок не заезжала, ставни в доме Фурмана со стороны улицы были плотно закрыты. Фурман сидел за столом в совершенно невменяемом состоянии. Я спросил его: «Ты помнишь, о чем мы договаривались?» Он что-то прорычал в ответ и вывел меня из себя. Поймите, мы собрались обсудить серьезные вещи, поговорить по-соседски, по-человечески, а он нажрался как свинья, словно никакого договора и не было. Я вышел на веранду, включил фонарик и увидел топор в углу. Если бы не этот проклятый фонарик, я бы пришел домой с перепачканными ногами, но топора бы не увидел. Дальнейшее помню плохо. Пришел в себя только на своем участке. Одежду сжег… обувь тоже сжег.

– Для начала – пойдет! – одобрил признание Пономарева Агафонов.

Сказанное Пономаревым оформили как явку с повинной. В тот же день его допросил следователь прокуратуры, и он подтвердил свои показания. На другой день Пономарева повезли в садоводческое общество «Огонек». Предстояло важнейшее следственное действие: проверка показаний подозреваемого на месте совершения преступления. На сибирском милицейском жаргоне оно называлось «выводка». На Дальнем Востоке его называют «показ». Выводка признавалась судом как неопровержимое доказательство совершения преступления. После ее проведения уголовный розыск передавал инициативу следователю, так как с этого момента преступление считалось раскрытым. На месте совершения преступления Пономарев показал, как шел к домику Фурманов, где нашел топор, как нанес им удар и где потом сжег окровавленные вещи. Присутствовавшая при выводке Лидия Фурман упала в обморок, когда увидела, как Пономарев берет топор. Прокурор, ознакомившись с протоколом выводки, санкционировал арест Пономарева. Состоявшийся черед восемь месяцев суд приговорит его по статье 103 УК РСФСР к восьми годам лишения свободы. Опознание подозреваемого Абызовой не потребовалось.

10

Пятница обещала быть днем приятным во всех отношениях. Коллектив уголовного розыска Кировского РОВД уже принял поздравления от руководства за успешно раскрытое жестокое преступление. Начальник городского УВД пообещал выписать премию отличившимся сотрудникам. Симонов на оперативном совещании отдельно похвалил Абрамова, сумевшего разговорить ключевого свидетеля.

– Вот так надо работать: творчески, с огоньком! – указав в сторону Абрамова рукой, сказал Симонов. – Нестандартный подход к решению сложных задач – это верный путь к успеху.

Иван покраснел от смущения. Преступление раскрыл не он один, но Агафонов решил, что именно Абрамов первым соединил в одну цепочку вещественные доказательства, мотив преступления и личность возможного подозреваемого. В тот же день Иван позвонил Абызовой и поделился радостной новостью.

– Обязательно приезжайте и расскажите, как все было! – потребовала она.

Абрамов вечером сообщил жене, что ему придется подменить на дежурстве в субботу заболевшего коллегу. Жена поохала, но ничего не заподозрила. Внеплановое дежурство в уголовном розыске было обычной вещью.

Чем ближе к субботе, тем больше Иван начинал понимать, что с форсированием событий он поспешил. У него появились неуверенность в собственных силах, страх опозориться перед понравившейся ему женщиной. Парадокс: Абрамов, всю жизнь презиравший развратных, курящих женщин, боялся перед одной из них выглядеть неловким увальнем, который и целоваться-то толком не умеет.

«Мать его! – в отчаянии думал он. – Знать бы, что все так сложится, я бы всех девок в поселке перед армией перецеловал. С Арефьевой какого черта я дурака свалял? Она же сама предлагала, а я словно в другом мире жил».

К субботе Абрамов должен был решить, переводить отношения с Абызовой на новый уровень или остаться друзьями, то есть прекратить отношения и больше не встречаться. Первый путь был заманчивым, но полным подводных камней. О том, чтобы навсегда распрощаться с Абызовой, Иван даже думать не хотел.

«Пойду в гости, а там посмотрим, куда кривая вывезет! – решил он. – Опозорюсь, так опозорюсь!»

В пятницу сотрудники уголовного розыска решили всем коллективом отметить удачное раскрытие дела. Мужики скинулись, купили водки, закуски, договорились собраться в четырехместном кабинете к пяти часам вечера. Агафонов перед обедом распил бутылку коньяка с начальниками служб и был немало удивлен, узнав, что его по всему райотделу разыскивает Симонов.

«Какого черта ему надо? – раздраженно подумал он. – По обычаю, он должен прийти к пяти часам, поздравить коллектив, выпить с нами рюмку водки и покинуть помещение, чтобы не смущать подчиненных своим присутствием. Быть может, у Симонова планы изменились?»

В кабинете начальника милиции Агафонов сел за приставной столик, не спрашивая разрешения, закурил. Симонов мрачно посмотрел на него, с размаху врезал кулаком по столешнице и завопил:

– Что ты здесь расселся, как барин в кабаке? Благоденствуешь, лавры пожинаешь? Кто за тебя убийства раскрывать будет? Я, что ли? Нажраться ты уже успел, а убийца на свободе гуляет! Насмехается над нами, глумится!

– Какой убийца? – не понял Агафонов. – У меня в этом квартале почти все тяжкие преступления раскрыты…

– Все? – зарычал Симонов. – На, почитай, что люди о твоем умственном развитии думают.

Скрепленные канцелярской скрепкой стандартные листы писчей бумаги с машинописным текстом были озаглавлены «Заключение комплексной судебно-медицинский экспертизы исследования трупа гражданина Фурмана Н. Н.». Агафонов раскрыл последний лист, прочитал выводы эксперта и не поверил своим глазам.

– Не может быть! – прошептал он.

– Может, как видишь! – издевательским тоном передразнил его Симонов. – Чуял я, что в этом деле что-то не так, чуял, но ты меня с толку сбил, и вот теперь мы оба в дураках. Да что там оба! Ты весь отдел в грязи вымазал, никого не пропустил.

Удар был сильным. Агафонов не сразу пришел в себя. Он был крепким во всех отношениях мужчиной и мог, не дрогнув, пережить самое неожиданное развитие событий. Если бы Симонов не показал заключение эксперта, то начальник ОУР подумал бы, что босс сошел с ума, перетрудился на ниве охраны общественного порядка и раскрытия преступлений. Такие случаи были. В январе начальник одного из сельских отделов милиции на селекторном совещании отрапортовал, что построил для сотрудников милиции два трехэтажных жилых дома. Новоявленный строитель еще не закончил доклад, как к нему в район стартовала специальная комиссия. Худшие предположения подтвердились. Начальника милиции увезли в областную психбольницу и оставили там на длительное лечение. Это событие не один день обсуждали в кабинетах и курилках, и милиционеры никак не могли взять в толк, почему он «построил» два трехэтажных дома, а не двух- или пятиэтажных?

– Сельская местность, как он пятиэтажки построит? – предположил дежурный по Кировскому РОВД. – Я был у него в поселке. Там самое высокое здание – три этажа.

– Петрович, – возмутились коллеги, – ты сам-то соображаешь, что говоришь? У него денег на заливку фундамента для гаража не было, а ты про жилые дома толкуешь так, словно он их лет пять назад строить начал и наконец-то построил, подготовил к заселению. Тут что-то не то! Тут есть какой-то скрытый смысл, но пока он из психушки не выпишется, мы ничего не узнаем.

Агафонов еще раз прочитал выводы эксперта, внутренне мобилизовался, неспешно отложил листочки в сторону.

– В чем моя вина? – спокойным голосом спросил он.

– Ни в чем! – успокоившись, ответил Симонов. – Я сам такое заключение в первый раз вижу. Ты, Серега, парень крепкий! Мне надо было на ком-то сорваться, вот ты и огреб. Иди думай, как дальше это преступление расследовать. У меня лично никаких идей нет.

– У меня кое-что есть. Была одна зацепочка, но она была не в тему, а сейчас в самый раз пригодится.

Пока начальник милиции воспитывал Агафонова, Кейль дал Абрамову дружеский совет:

– Ты, Ваня, коли решил с этой бабенкой замутить, то не пасуй, иди до конца. Если сейчас остановишься на полпути, то потом всю оставшуюся жизнь будешь считать себя неудачником и трусом. Если у тебя что-то не срастется с ней, то не беда! Посмотри в окно. Таких, как Абызова, пруд пруди! Поманишь пальцем – они к тебе со всего города сбегутся.

– Да я совсем… – замялся Иван.

– Брось! – Кейль шутя ткнул коллегу локтем в бок. – Что мы, не мужики, что ли? Иногда надо пар выпустить, почудить, расслабиться. Я уже не молод, но шальные мысли нет-нет да и посетят мою седую голову. Ты только не дуркуй! Премию отдай жене, а к женщине иди с пустыми руками. Цветочки или тортик все испортят. Если ты интересен ей как мужчина, то она и без цветочков тебя как надо примет, а если она в тебе разочаруется, то и с тортиком за дверь выставит.

В кабинет вошел Агафонов, осмотрел инспекторов, нехорошо усмехнулся.

– Что, водку пить собрались? – с издевкой спросил он. – Рановато! Мы не того поймали. Убийца – не Пономарев.

Секунду или две в помещении была тишина. Сыщики с ходу не могли врубиться, тронулся начальник умом или решил пошутить зло и неумно. Первым в себя пришел Кейль:

– Серега, ты врешь? Как же это не Пономарев, когда он? Вспомни выводку. Его никто за язык не тянул и доказательства не подбрасывал. Только он и жена Фурмана знали, где у них топор на веранде лежит. Маслова его не видела, и Пономарев бы мимо прошел, не заметил бы в темноте, если бы фонариком не светил.

– Я не то сказал! – спохватился Агафонов. – Пономарев, без сомнения, убийца. Но не только он.

– Ты загадками не говори! – начал злиться Кейль. – Фурман умер от одного удара топором в голову.

– В том-то и суть, что нет! Если бы Пономарев зашел к Фурману на полчаса позже, то ему бы и убивать никого не пришлось. Фурман к тому времени был бы уже мертв.

Агафонов выложил перед коллегами заключение судебно-медицинской экспертизы. Кейль первым прочитал выводы эксперта и присвистнул:

– Вот дела! Вот это поворот! Прокурор новое дело возбудил?

– Пока нет.

Кейль посмотрел на опешившего Абрамова.

– Все началось заново, Ваня! – сказал он. – Один убийца у нас есть, а кто второй – неизвестно.

– Маслова? – спросил Абрамов. – У нее времени не было…

– Стоп! – прервал обсуждение начальник ОУР. – Выводы будем завтра делать, а сейчас – за работу! Альберт Иванович! Забирай Семенюка, и дуйте к Фурман. От нее – на садовый участок. Выгреби все до последней бутылки. Иван! На тебе Маслова. Найди ее где угодно и привези сюда. Я, пока вы ездите, поработаю с нашими экспертами. Если удача улыбнется нам, то главное вещественное доказательство хранится у нас в отделе. Если нет, то будем искать.

11

В субботу утром судебно-медицинский эксперт рассказывал Агафонову о ходе исследования трупа Фурмана.

– Мне с самого начала показалось странным состояние его внутренних органов, но так как причина смерти была налицо, образцы для исследования в биохимическую лабораторию я направил в обычном порядке. Когда заключение гистологической экспертизы было готово, мы пришли в изумление, и еще больше удивились, когда повторно исследовали кровь Фурмана. Вывод первый: незадолго до смерти он употребил раствор метанола в смертельном количестве. Вывод второй: в этом же растворе был крысиный яд. Метанол – это одно из названий метилового спирта. Метанол является опаснейшим ядом для любого живого существа. По запаху, вкусу и цвету он неотличим от этилового спирта, из которого делают водку. Есть несколько методик расчета смертельной дозы метанола для человека. Самая распространенная – это определение количества употребленного метанола на килограмм живого веса. Эта методика не совсем точная, так как процесс окисления метилового спирта до формальдегида у разных людей занимает разное время. Переработкой метилового спирта в организме занимается печень. Если у человека печень здоровая, то процесс окисления метанола будет идти быстрее. Если печень фиброзная, то медленнее. Отравление формальдегидом в первую очередь изменяет процесс окисления нейронов головного мозга. Первый признак отравления метанолом – это потеря зрения. Если доза принятого метанола большая, то зрение пропадает мгновенно и навсегда. Если доза умеренная, то вначале исчезает цветоощущение, потом наступает временная слепота. Следом за зрением дает сбой сердце, которое без четких команд головного мозга не может нормально работать. Но все это в теории! Первым может дать сбой периферическая нервная система, и человек еще до потери зрения потеряет способность самостоятельно передвигаться или говорить. В теории противоядием при отравлении метиловым спиртом является этиловый спирт. Поверь мне, это заблуждение. Этиловый спирт не нейтрализует метанол! Водка не является настоящим противоядием от него, так как она не может воздействовать на химическую структуру метанола. При смешивании этилового и метилового спиртов они не образуют нового вещества. Человеческий организм так устроен, что вначале печень начинает перерабатывать этанол, и только после его полного окисления берется за метиловый спирт. На практике это выглядит так: ты выпил сто граммов разведенного метилового спирта. Следом за ним выпил сто граммов водки. Ровно столько времени, сколько твоя печень будет перерабатывать водку, ты будешь жив и сохранишь зрение. Как только печень закончит переработку этанола, так она тут же возьмется за метиловый спирт, и ты умрешь. Навскидку предположу, что естественный распад ста граммов разведенного метанола в организме займет больше суток. Все будет зависеть от количества чистого метанола, попавшего в организм, и от общего состояния здоровья потерпевшего. Достоверных исследований на этот счет нет, так как никому не придет на ум экспериментировать с ядами на живом человеке.

– Так за счет водки можно какое-то время продержаться? – решил уточнить Агафонов.

– Водка не бальзам! При ее переработке в печени образуется ацетальдегид, токсическое соединение, пагубно воздействующее на нервную систему. Если ты будешь беспрерывно накачивать отравившегося метанолом человека этиловым спиртом, то он умрет от алкогольного отравления еще до того, как его печень приступит к переработке метанола. Теперь оставим теоретическую часть и вернемся к Фурману. Его вес – 82 килограмма, рост – 178 сантиметров. Состояние печени нормальное, неврологических заболеваний нет. Сердце без патологий, легкие – без особенностей. Количество метилового спирта в его крови и внутренних органах соответствует примерно одному миллиграмму на килограмм живого веса. Это смертельная доза. Он принял ее за несколько часов до момента предполагаемой смерти от отравления. Смерть Фурмана наступила не от яда, а от удара твердым тупым предметом по голове, так что назвать точное время его неминуемой смерти от метанола не сможет никто. Метанол он принял в смеси с разбавленным этиловым спиртом. Проще говоря, он выпил смесь водки и метилового спирта в пропорции, которую установить, исследуя труп, нельзя. Вначале его организм перерабатывал этанол, и Фурман опьянел. Потом начался процесс окисления метилового спирта. Он ослеп, пришел в беспомощное состояние и находился на грани коллапса нервной системы. Примерно за полчаса до смерти от отравления он получил смертельный удар по голове. Но это все приблизительно! У нас нет исходного яда, так что определить соотношение метанола и этанола мы не можем.

– Сколько времени… – начал было Агафонов.

Но эксперт перебил его:

– Найди мне остатки жидкости, которую выпил Фурман, и я начну строить предположения. Если ты с точностью до ста граммов вычислишь, сколько и чего он выпил за день, то я смогу более-менее точно назвать время, в течение которого он был просто пьяным, без признаков отравления.

– И все же! – стал настаивать начальник ОУР.

– Строить догадки – это по твоей части. Мое дело – оперировать фактами, а их для конкретных выводов не хватает.

– Хорошо! Давай зайдем с другой стороны, – предложил компромисс Агафонов. – Мог он после принятия смеси спиртов пройти пешком три километра или он должен был бы умереть по дороге?

– Ты или плохо меня слушал, или не хочешь понять! – начал раздражаться эксперт. – Пока в его организме печень перерабатывала этанол, он мог пойти куда угодно и быть в той степени опьянения, которая соответствует количеству выпитого им этилового спирта. Ты после двухсот граммов водки три километра пройдешь?

– Такой специалист, как ты, по капле крови может всю родословную человека восстановить, а тут какой-то метанол, какой-то спирт. Я не верю, что ты не сможешь высчитать хотя бы примерную пропорцию.

– Знаю, знаю! – усмехнулся эксперт – Вовремя сказанная лесть всегда уместна. Дай подумать пару секунд…

Он посмотрел на потолок, что-то прикинул, набросал на клочке бумажки пару формул, скомкал его и бросил в урну.

– Только из уважения к тебе! – сказал он. – Постарайся максимально точно вспомнить, сколько осталось водки в бутылке?

Агафонов достал фотографию бутылки водки «Пшеничная», сделанную при осмотре места происшествия.

– Ночью распечатали, – пояснил он.

– Уровень оставшейся жидкости идет почти посредине этикетки, как раз в том месте, где пшеничное поле переходит в опушку рощи. Будем считать, что это ровно половина бутылки, то есть двести пятьдесят граммов жидкости. В день смерти, примерно в шесть часов вечера, Фурман плотно поел, но пищу ел не жирную, так что алкоголь в его организме должен был всасываться в обычном темпе. Если он дома за ужином выпил двести граммов водки, то к семи часам вечера основной объем ее должен был окислиться. Потом он выпил смесь спиртов, и тогда…

Эксперт снова стал что-то вычислять. Агафонов осторожно, чтобы не вызвать гнев патологоанатома, спросил:

– Почему у него «домашняя» водка перегорела?

– Сам же говоришь, – не отрываясь от вычислений, ответил эксперт, – что он прошел пешком значительное расстояние. Физическая нагрузка вызывает увеличенное потребление энергии. Так как организму надо было получить дополнительные калории, водка, выпитая дома, окислилась в ускоренном порядке.

– На столе была банка с водой, – напомнил Агафонов.

– Воду перерабатывают почки. Если ты будешь мне мешать…

– Молчу, молчу!

– Значит, так! – сказал через некоторое время эксперт. – Примерное соотношение спиртов в бутылке – один к одному.

– Вечером он выпил сто граммов разбавленного метанола?

– Он выпил «коктейль», состоящий из водки и чистого метанола. Водка в свою очередь состоит из этилового спирта и воды. С какой скоростью у него шел процесс окисления этилового спирта, мы не знаем, но после употребления вечерней дозы Фурман часа полтора-два должен был быть в состоянии алкогольного опьянения средней степени тяжести, потом резко сдал и начал умирать от отравления. Учти, все это вилами на воде писано! Я не знаю состав исходного соотношения спиртов.

– Все понял! Теперь поговорим о крысином яде. Какое он оказал влияние?

– Никакого! Яд в крови Фурмана обнаружен в следовом количестве.

– Откуда он мог взяться?

– Кто-то подсыпал его в бутылку, – с улыбкой ответил эксперт.

– Я неправильно задал вопрос, – поправился Агафонов. – Где злоумышленник мог взять крысиный яд? Сколько работаю, ни разу с ним не сталкивался. Только в книжках про него читал.

– Сразу после войны крысиный яд не был под запретом. Его можно было купить в отделениях санэпидемслужбы за символическую плату. В стране с середины 1940-х годов была самая настоящая эпидемия крыс. Они пожирали все подряд: урожай, домашние заготовки, разрывали кладбища в поисках мертвечины. Кошек для борьбы с крысами не хватало, и крестьяне стали засыпать подвалы и сараи крысиным ядом. Потом обстановка нормализовалась, популяция крыс пошла на спад, яд убрали из свободного обращения, но у прижимистых хозяев он остался. Применительно к нашему делу я могу высказать предположение, как яд попал в бутылку. Не позже пары лет назад некто насыпал в бутылку водки крысиный яд, смертельно опасный для человека. Кого он хотел отравить, я не знаю и гадать не буду, но потом некто спохватился, что после употребления его «коктейля» собутыльник мгновенно умрет, и решил поменять состав. Крысиный яд он заменил метанолом, который в смеси с водкой подействует не сразу, а через какое-то время.

– Тогда почему в бутылке остался яд?

– Поставь себя на место отравителя и все поймешь! У тебя есть бутылка с крысиным ядом. Ты решил сделать новый «коктейль». Скажи, как ты поступишь: будешь использовать старую бутылку или пожертвуешь на изготовление отравы новую? В новой бутылке у тебя останется примерно граммов двести хорошей водки. Если ты рачительный хозяин, то поступишь так: отравленную ядом водку выльешь, вместо нее зальешь водку из новой бутылки и разбавишь ее метанолом. Остатки водки из новой бутылки ты выпьешь за удачу в нелегком деле отравления ближнего. Еще момент! Ты будешь мыть бутылку из-под яда? Нет, конечно! Зачем огород городить? Ты выльешь крысиный яд, нальешь в пустую бутылку метанол и разбавишь его водкой. До последней капельки вылить яд из бутылки не получится. В новой смеси спиртов остатки крысиного яда останутся в следовых количествах. С водкой они попали в организм Фурмана. Вреда его здоровью они не причинили, но в крови остались. Еще вопросы есть?

– Зачем вообще этот метанол нужен?

– О боже! – Эксперт картинно закатил глаза. – Как только начинается разговор о метаноле, так тут же возникает вопрос: зачем он нужен, если от него все только травятся? Скажи, почему никто не пьет электролит из аккумулятора? Почему никто не пьет керосин, ацетон или растворитель? Метиловый спирт выпускают не для того, чтобы травить население, а для применения в народном хозяйстве. Его даже в бензин добавляют, чтобы повысить октановое число. Не пей подозрительные жидкости, и ты не отравишься! В свободном обращении метанола нет, так что случайно ты его при всем желании не выпьешь.

Агафонов поблагодарил эксперта за консультацию и поехал домой. После бессонной ночи к серьезной аналитической работе он не был способен, а появляться в райотделе только для того, чтобы начальство видело, что он работает не покладая рук, ему было незачем. Безупречный авторитет он уже заработал, а вскользь брошенные похвалы за показное усердие его не интересовали.

12

В пятницу, так удачно начавшуюся, Агафонов не смог поговорить ни с Кейлем, ни с Абрамовым. Как только его сотрудники разъехались выполнять поручения, Симонов направил Агафонова руководить раскрытием квартирной кражи. Вызов оказался ложным, но с места происшествия начальник ОУР вернулся только ночью. «Разбор полетов» он отложил до понедельника.

Первым в понедельник докладывал Кейль:

– Жена Фурмана была в шоке от того, что мы вновь поехали на участок, да еще вечером, заранее не предупредив. Замки она открыла своими ключами. На первый взгляд, в домике ничего не изменилось, все осталось так, как было на выводке. Я сличил фотографии с места происшествия и с выводки. Когда мы осматривали труп Фурмана, рядом с ним, на столе, стояла початая бутылка водки. В момент выводки ее не было. Я бы не обратил внимания на ее исчезновение, но мы приехали искать туда бутылку, а ее не оказалось.

Ночью Агафонов поднял с кровати эксперта-криминалиста и спросил, почему он не изъял при осмотре трупа Фурмана бутылку, из которой тот пил. Эксперт резонно ответил, что смысла в изъятии не было.

– Я на месте происшествия определил, что на бутылке отпечатки пальцев только Фурмана. Зачем же мне бутылку с собой в райотдел везти? Какую она имеет доказательственную силу, если к ней, кроме потерпевшего, никто не прикасался? Я снял с бутылки отпечатки пальцев и оставил ее там, где она была – на столе справа, рядом с окном.

– В домике ничего не поменялось, – продолжил Кейль. – Как были брызги крови на стенах, так и остались. Даже тарелка с недоеденной закуской осталась на столе, а бутылка исчезла. При осмотре было еще не темно, и я на коленях всю комнату исследовал и нашел пробку от бутылки. Она упала за ножку обеденного столика и осталась там лежать. Чтобы ее обнаружить, надо было встать на колени, по-другому ее сверху видно не было.

Агафонов открыл протокол повторного осмотра места происшествия.

– Пробка от бутылки емкостью 0,5 литра, изготовленная из фольги белого цвета, – зачитал он. – Пробка открыта обычным способом, путем надрыва ее края за специальный хвостик. На лицевой поверхности пробки видимых повреждений или проколов нет. По кругу пробки механическим способом выдавлена маркировка мариинского ликеро-водочного завода. В центре пробки выдавлена буква «С».

Начальник ОУР отложил протокол осмотра.

– Альберт Иванович, ты уверен, что это пробка от бутылки, которая исчезла со стола? – спросил он. – Я поинтересовался в БХСС. Буква «С» на пробке означает водка «Столичная», а Фурман пил «Пшеничную».

– Я что, зря там на коленях ползал? – с насмешкой спросил Кейль. – Я видел притонов и мест происшествия больше, чем вы все, вместе взятые! Я могу отличить жилое помещение, где чувствуется рука хозяйки, от свинарника, в котором мужик беспробудно пьянствует. Фурманы всей семьей в начале апреля приезжали на садовый участок. Лидия Ильинична помыла в домике пол. Не поленилась, нагрела воду и смыла всю грязь и пыль, накопившуюся за зиму. Под кроватью пол чистый, если не считать пыли, осевшей с начала апреля. Если бы за ножкой стола пробка осталась с осени, то она бы ее нашла и выбросила. На столе бардак, объедки, мухи. Хлеб мыши по полу растаскали и нагадили, кстати, везде, где только могли. Я, естественно, спросил, зачем она такую антисанитарию оставила, и Фурман объяснила, что она не в состоянии на месте убийства мужа наводить порядок. Она говорит, что к ней должна сестра приехать, морально поддержать и все такое. Вдова договорилась с сестрой, что та с сыном Фурмана съездит на садовый участок, наведет в домике порядок, и только потом жена покойного сама приедет в сад. Она, кстати, решила участок продать. Говорит, что в этом году посадит только картошку, осенью соберет урожай и даст объявление о продаже. «Мне, – говорит, – одной огород не потянуть, а детям он не нужен». На веранде был мешок с пустыми бутылками. Фурман не успел их осенью сдать в пункт приема стеклотары, а весной у него не было транспорта увезти мешок в город. Да и времени не было, честно говоря. Так вот, на верхних бутылках в мешке пыли миллиметра три, а то и больше. Они всю зиму простояли нетронутыми, а на пробке пыли нет. Я, кстати, весь мешок в РОВД привез. Сейчас наши эксперты плюются, их осматривают и отпечатки пальцев пробуют снять. На химическую экспертизу их сдавать будем? Нас за такую подлянку все эксперты-химики проклянут.

– Плевал я на их проклятия, тут подумать надо…

– Да что тут думать! – перебил Агафонова Кейль. – Не надо быть ни химиком, ни экспертом-криминалистом, чтобы сделать один простой, но логически выверенный вывод: бутылка, из которой пил Фурман, была запечатана пробкой от другой бутылки.

– Почему Фурман не заметил подвоха? Он не такой уж пьяный был в тот вечер.

– Ты лучше спроси, откуда эта бутылка взялась? Скажу – не поверишь! Он ее в домике в первый приезд оставил. Фурман – это не Безуглов. Он всегда имел в домике запас спиртного на всякий случай. Чтобы воры бутылку не нашли, он сделал тайник. Рядом с кроватью одна короткая половица не прибита к лагам гвоздями, а прикручена шурупами. Если открутить шурупы и просунуть бутылку в пространство под досками, то ее ни один вор не найдет. В начале апреля он купил бутылку «Пшеничной» и оставил ее как резерв, на случай непредвиденных обстоятельств. Из дома он в пятницу уехал немного выпивший. Ему нужно было добраться до мичуринского участка засветло. В пятницу транспорт плохо ходит, в магазине вечером может водки не оказаться, так что он решил за бутылкой не заходить, и сразу поехал на садовый участок.

– Пробки от водочных бутылок отличаются по цветам?

– По идее «да», на практике – как бог даст. Это у молочной продукции есть ГОСТ на цвет фольги для крышек: молочные – белые, кефир – зеленые. У «Пшеничной» водки, по идее, должна быть зеленая пробка, но ГОСТа на ее цвет нет. Заготовки пробок поступают на винзавод от смежников, и их планы могут не совпадать. Скажем, винзаводу требуются зеленые пробки, а поступили золотистые. Что им, новую партию ждать? План кто будет выполнять? Вот они и ляпают те пробки, которые есть в наличии. Маркировка на них соответствует продукции, так какие могут быть вопросы? Или ты про букву на пробке спросить хотел?

– С буквой все понятно. Не каждый знает, что на водочных пробках разные буквы, и уж точно никто не будет сверять букву с названием водки. Я вообще никогда не смотрю, что на пробке выбито… Альберт Иванович, какое у тебя осталось общее впечатление от повторного осмотра? Что первое тебе пришло на ум?

– Вспомни выводку! – призвал Кейль. – Вдова в дом не входила. Когда Пономарев взял топор, она стояла у него за спиной на веранде, охнула и ушла в аут. В себя мы ее привели после окончания следственного действия, когда надо было подписывать протокол выводки и садовый домик закрывать на замок. Если она не великая актриса, которая падает в настоящий обморок, когда этого требует обстановка, то она в домик после убийства не заходила. Какой из этого следует вывод? Некто в период после нашего отъезда в день убийства Фурмана и до нашего прибытия с Пономаревым на выводку проник в домик и украл бутылку с остатками метила. Пробку он не нашел или не искал.

Молчавший весь разговор Абрамов доложил, что Маслову он ни в пятницу, ни за выходные найти не смог.

Агафонов отпустил сотрудников, вызвал служебный автомобиль и поехал в продовольственный магазин на углу. В кондитерском отделе он купил кулечек конфет «подушечки» с начинкой из повидла и велел отвезти его в садоводческое общество «Огонек». По пути он подумал, что будет глупо, если наблюдательная старушка скончалась или легла в больницу.

«Черт с ним! – решил Агафонов. – От кулька копеечных конфет не обеднею».

Старушка была жива и здорова. Начальнику розыска она обрадовалась, как ближайшему родственнику. Отложив гостинец в сторону, потребовала рассказать, что происходило на участках по ту сторону лога. Выслушав леденящую душу историю об убийстве Буржуя и аресте подозреваемого, старушка сообщила свои наблюдения за соседями:

– Без вас никого в садах не было. Даже Врачиха не появлялась, – сказала она.

– Так уж и не было! – «усомнился» Агафонов. – Мужик один к Буржую заезжал.

– Никого не было! – заверила старушка. – Участок Буржуя как раз напротив моего. Если бы на нем кто-то появился, то я бы обязательно увидела. Вы Алкаша в субботу арестовали. В воскресенье Врачиха с подругой уехали в обед, а Псих только вечером домой собрался, все ждал, пока дорога немного подсохнет. После этого дня ни один человек на их участках не появлялся.

– Ночью свет не включался?

– Что же ты такой непонятливый стал? – огорчилась старушка. – Или ты мне не веришь? Думаешь, что я просмотрела, глазами прохлопала, как кто-то свет в домике зажег? Не было здесь никого, словно вы всю гоп-компанию арестовали и в тюрьму посадили.

Агафонов оставил старушке три сигаретки, пообещал еще как-нибудь заехать проведать и вернулся в РОВД.

– Значит, так! – сказал он Кейлю. – Наш загадочный некто – исключительно осведомленный, хитрый и решительный человек. Он знал, что Фурман в начале апреля оставил под половицами бутылку водки. До двадцать первого апреля он успел подменить магазинную водку на смесь метилового и этилового спирта. После смерти Фурмана ночью или поздним вечером проник в садовый домик и похитил бутылку, которую мы по неосмотрительности оставили на месте происшествия. Свет в темноте он включать не рискнул и поэтому не смог найти пробку… Альберт Иванович, у Фурманов замки точно целые?

– Если снимем их и отдадим на экспертизу, то узнаем, подбирали к замкам ключ или нет. Вдова будет в экстазе, если мы приедем замки в домике изымать.

– Ни в коем случае! – запретил даже обсуждать эту тему Агафонов. – Мы спугнем преступника. Кто бы он ни был, о замках пусть не беспокоится.

Вечером к начальнику розыска зашел эксперт-криминалист, занимавшийся изучением водочной пробки.

– Ты знаешь, как грузчики наказывают жадных начальников складов? – спросил эксперт. – Есть такое неофициальное понятие, как «портовый сбор». На больших складах время от времени случается аврал, и грузчики работают сверхурочно, пока не переместят товар по складу. Эта работа оплачивается сдельно, с надбавкой за работу в выходной день или ночью. По обычаю, начальник склада отстегивает грузчикам «портовый сбор» тем товаром, который они грузят. Скажем, таскают мужики всю ночь ящики со сгущенкой. За работу им положено по три банки сгущенного молока на человека. Начальник склада потом эти банки спишет как пришедшие в негодность или раздавленные при погрузке на железнодорожной станции. Если грузчики таскают водку, то им положено по бутылке водки. Промышленные товары «портовым сбором» не облагаются, а с продуктов – отдай и не греши. Но бывает, что кладовщики зажмут «портовый сбор», и тогда грузчики им мстят. Делается это так: надеваешь грубую верхонку[3] и потихоньку, полегоньку начинаешь прокручивать пробку на бутылке. Когда она ослабнет, ее можно снять, не нарушив целостность нижнего края. Водку переливают в пустую тару, а на ее место заливают обычную воду. Пробку ставят на место и обжимают нижний край гитарной струной. Если все сделать аккуратно, то комар носа не подточит! Водка поступит в продажу, покупатель выпьет и пойдет скандалить: «Подонки! Все разворовали! Где моя водка? Почему вместо нее вода? Куда БХСС смотрит?» В магазине переведут стрелки на склад, и крайним окажется кладовщик. Он за качество товара отвечает. Смысл понятен? Пробку, которую Кейль нашел в садовом домике, сняли верхонкой с одной бутылки и переставили на другую.

– Ты сможешь переставить пробку? – спросил Агафонов.

– Если потренироваться, то смогу. Пока такой нужды не было, но если не спешить и знать технологию, то можно попробовать… Еще момент! Пробку на новой бутылке не должны исследовать. Но если внимательно рассмотреть ее нижний край, то можно будет увидеть, что зубчики обжима идут неравномерно, с наездом друг на друга.

– Чушь! – отмахнулся Агафонов. – Где ты видел мужиков, которые перед выпивкой края у пробки осматривают? Жирафиков из пробки делают, а края у них сроду никто не проверяет.

Следом за экспертом в кабинете начальника ОУР появилась Маслова, вызванная с работы.

– Господи, что у вас еще стряслось? – спросила она.

Агафонов протянул ей заключение судебно-медицинской экспертизы.

– Зоя Петровна! Фурман сказал вам не «ноги», а «помоги»! Он доживал последние минуты. Неужели вы, медицинский работник, не заметили его состояния?

– Если бы он не был пьяным, то я обратила бы внимание на его странное поведение, но он-то был пьян! Мне что, у него надо было пульс пощупать и попросить язык показать? Вы войдите в мое положение. Я пришла серьезно поговорить с ним, а он лыка не вяжет. Откуда бы мне было знать, что он отравился метиловым спиртом? Надеюсь, вы меня в его отравлении не подозреваете? Я бы никак не смогла ему бутылку с отравой подсунуть.

– Кто мог подсунуть? Жена могла?

– Зачем? – в недоумении пожала плечами Маслова. – Я уже вам объясняла треугольник или многоугольник, сложившийся между нами. Он до поры до времени всех устраивал. Он даже жену Фурмана устраивал. Она знала, что муж волочится за каждой юбкой, и хотела быть уверенной в том, что его похождения не закончатся ни сифилисом, ни разводом. Зачем ей травить мужа, отца своих детей? Фурман семью не обижал и из дома вещи не выносил. Если бы она хотела с ним расстаться, то подала бы на развод. Хотя какой может быть развод с двумя детьми? Кто детей будет содержать?

– Вернемся к вашей последней встрече.

Маслова тяжело вздохнула, собралась с силами, чтобы держаться в рамках приличия, и повторила то, что уже рассказывала этому же человеку в этом же кабинете.

– Я зашла в домик. Фурман сидел за столом. Рядом с ним, на столе, была наполовину пустая бутылка водки. Он поднял голову. Взгляд был мутный, речь заплеталась. Он пробормотал: «Ноги!» Я решила, что он возмущен, что я зашла и не вытерла ноги на веранде. Я рассердилась и вернулась к своим гостям. Надеюсь, вы их не подозреваете? У них, как и у меня, не было возможности отравить Фурмана. Если бы я принесла ему водку, то он бы не стал ее пить один. Он бы потребовал, чтобы я выпила с ним. Согласитесь, странно бы выглядело, что он один пьет, а я рядом сижу.

Агафонов положил перед свидетельницей подписку о неразглашении данных следствия.

– Никому о нашем разговоре ни слова! – предупредил он. – Никому! Ни Абызовой, ни дочери, ни Господу Богу, если он явится к вам во сне.

На другой день Агафонов получил предварительное заключение химической экспертизы. На внутренней стороне пробки, изъятой в садовом домике Фурмана, были обнаружены следы метилового и этилового спирта.

13

Хорошо быть единоличным начальником в своем коллективе! Хозяин, он и есть хозяин. Посреди недели, не ставя руководство в известность, Агафонов отправил Семенюка проведать Пряникова, соседа Ковалева по мичуринскому участку. Семенюк по легенде в этот день отдыхал после дежурства. Пряников работал посменно. Близилась садово-огородная страда, так что встретиться, поговорить бывшие одноклассники могли только в будний день. В субботу оба уезжали на мичуринский участок. За бутылкой водки приятели разговорились и от садоводческих тем перешли к убийству Фурмана. Об отравлении его Семенюк не упоминал.

– Там как было дело! – рассказывал Пряников. – Считай, что моя жена сына Фурмана от верной смерти спасла. У жены, когда она жила в деревне, был дед, который много лет маялся паховой грыжей. Лечиться ему было некогда: то покос, то картошку копать пора. Как-то прихватило, и он слег. На «Скорой помощи» его доставили в больницу в поселок, и там он умер от перитонита: кишка вылезла из мышечной складки, и ее спазмом зажало. Грыжа была запущенной, так что назад кишка уже не вправлялась. Прошлым летом, в июле, у нас в садах людей было полным-полно. Считай, на каждом участке кто-то ночевал. Отпуска, все такое. К тому же клубника поспела, и ее надо было по ночам охранять, а то воры так участок обчистят, что ни ягодки не оставят. Фурман, как всегда, летом с сыном был на садовом участке. Жены его с дочкой не было. Маслова была с мужем, так что шуры-муры он с ней крутить не мог. Ты, кстати…

Семенюк кивнул: «Я в курсе их отношений».

– У Фурмана был пунктик: он пил воду только из родника, – продолжил Пряников. – Водопроводной водой брезговал, считал, что она по трубам ржавая идет. За водой для чая или супа он своего сына гонял. Идти до родника не близко. Примерно километр в одну сторону. Пацан его с десятилитровой канистрой класса с шестого за водой ходил. Здоровому мужику и то полную канистру тащить в такую даль затруднительно, а он ребенка гонял. Естественно, тот ходил за водой по часу, а то и больше. Обратный путь для него был нелегким. Без нескольких остановок дойти не удавалось.

– Он таскал полные канистры, чтобы два раза не ходить? – догадался Семенюк.

– Конечно! – подтвердил приятель. – У меня сосед-буденновец. Лет ему очень много, около девяноста, наверное. Про себя он говорил, что с самим Буденным был знаком, вместе в Гражданскую войну в Первой конной армии воевал. Старик этот маялся от недостатка общения. Поговорить он ох как любил, а не с кем! Кому интересны его старческие разговоры? К тому же у старика был сложный характер, вспыльчивый. Короче, каждое лето старик вытаскивал на аллею к своему забору лавочку и сидел там днем в тени от ранетки. Кто мимо идет, того остановит, о жизни расспросит. Сын Фурмана стал у его участка останавливаться, со стариком парой слов перекидываться, потом они, если так можно выразиться, подружились. Старик стал его в свою усадьбу приглашать, чаем угощал, о своей боевой молодости рассказывал. Пока никто не видит, папироску даст, а когда пацану домой идти, то сорвет ему перышко чеснока, тот закусит, и запаха табака нет! Сын Фурмана от одиночества страдал еще больше, чем буденновец. Представь, тот хоть с соседями мог поговорить, позубоскалить, а подростку с кем в садах общаться? Ровесников нет, а если есть, то они на дальних участках. Со взрослыми он говорить не будет, домой, в город, не вырваться. Папаша его словно цепного кобеля при себе держал, работать на участке заставлял, за водой гонял и считал, что он правильно воспитывает сына, к труду приобщает. Короче, в то лето шел пацан мимо аллеи, встал у лавочки у дома буденновца и руку в кармане держит, к паху прижимает, от боли морщится. Моя жена тут же выскочила на аллею и говорит:

«Что с тобой? А ну, руку убери и показывай!»

Пацан покраснел, штаны снимать не хочет. Вышел старик и говорит:

«Снимай штаны, паскудник! Что ты там спрятал?»

Тут я вышел, на него надавил, и паренек вынужден был снять штаны, а там грыжа вылезла! У меня жена как взбесилась. Помчалась к Фурману и переполошила всю округу. Говорит:

«Ты что, сволочь, с ребенком делаешь? У него грыжу в любой момент защемить может, а ты его за водой гоняешь?»

Подбежал старик-буденновец и тоже стал Фурмана костерить:

«Отвечай, сукин сын! Я зачем кровь на войне проливал? Чтобы ты, буржуйское отродье, подрастающее поколение угробил? Какой из него теперь боец, если он винтовку в руках держать не сможет?»

Фурман за словом в карман не полез и таких матов в ответ наговорил, что мы с ним чуть не подрались. Он кричит:

«Вы в мои дела не лезьте! Мой сын, как хочу, так и воспитываю».

Прибежала Маслова. Узнала, в чем дело, велела парню снять штаны и показать, что случилось. Как увидела, что у пацана грыжа вылезла, так тут же взяла все в свои руки. Ее муж отвез парнишку в больницу, и его в тот же день прооперировали. Врач сказал: еще немного, и зашивать грыжу было бы уже поздно.

– Врачи всегда так говорят, цену себе набивают. Сколько я слышал про экстренные операции, всегда упоминают, что еще бы чуть-чуть – и все, умер бы пациент.

– Я за что купил, за то и продаю. Спорить не буду, смертельная опасность была или пацан еще бы неделю пожил, но шишку у него слева от лобка я сам видел. Вот такая здоровая, как грецкий орех, вылезла. Слушай дальше! Дальше интереснее было. Прошло три недели. Смотрю и глазам своим не верю: идет сын Фурмана по аллее с коляской, а в ней канистра. Я – к Масловой. Говорю:

«Зоя, он угробит мальчишку! Ему после операции тяжелое поднимать нельзя, а он его опять за водой посылает».

Маслова не пошла к Фурману разбираться. У ее мужа отпуск заканчивался, и ей не до соседей стало. Мы решили парня пожалеть. Как решить проблему с водой, догадался буденновец. Делать стали так. Парень доходил до его участка, закатывал коляску внутрь, садился за домом, курил, отдыхал. Старик в это время через тряпочку наливал в канистру воду из водопроводной трубы. Тряпка ржавчину задерживала, а в остальном вода она и есть вода! Родниковая вода только свежая особый вкус имеет, а как постоит, так ее от водопроводной воды не отличишь. В городе вода из крана иногда привкус хлорки имеет, а в садах ее в трубы из скважины закачивают, так что она, в некотором роде, природного происхождения, без химии.

– Никогда не задумывался, откуда вода в садах берется.

– Слушай дальше! Фурман до конца лета так и не догадался, что его дурачат. То гурманом был, только хрустальной чистоты воду признавал, а тут пил обычную воду и подвоха не заметил.

Мужчины еще выпили. Пряников продолжил:

– Мальчишка больше всего расстраивался, что теперь ему на год отсрочку от армии дадут, а через год в десантные войска не возьмут. Он героем-десантником хотел быть, а грыжа все перечеркнула. Старик-буденновец не со зла, а по старческому слабоумию мог и бензина в огонь плеснуть. Сказал однажды: «Жаль мне тебя! Теперь ни одна справная девка в твою сторону не посмотрит. Инвалидом ты стал! Я бы тебя только в обоз принял, кашу красноармейцам варить». У пацана после этих слов слезы на глаза навернулись. Жалко мне его было, по-человечески жалко, но что поделать, если ему такой отец попался? Родителей не выбирают!

– Зря Фурман так над парнем издевался! Мог бы сам за водой ходить.

– Он считал, что если сын не работает на огороде с утра до вечера, то ему всякая ерунда в голову лезть начнет. Чушь, по-другому не скажешь! Летом он его на мичуринском участке держал, а с осени парень был предоставлен сам себе. Курить-то он научился! Старик-буденновец говорил, что Фурман собирается после школы устроить сына в институт на инженера учиться. Спрашивается: если ты его не в колхозные бригадиры-полеводы готовишь, то на кой черт подростку твои грядки сдались? Он после тупого принудительного труда начнет землю ненавидеть, а сельский труд презирать. У меня дети поначалу на мичуринский участок с удовольствием ездили, а сейчас дочь подросла, и ее палкой на садовый участок не загонишь.

– Свежий воздух…

– Плевало подрастающее поколение на твой свежий воздух! – перебил Семенюка приятель. – Они выросли в загазованном городе. Он для них – родная естественная среда, а наши мичуринские участки для них – место ссылки, а не оздоровления.

От разговора о сыне Фурмана они незаметно перешли к больному вопросу всех советских садоводов – к кражам из садовых домиков.

– Почти каждую зиму обворовывают, – сказал Пряников. – Мне, конечно, обидно, что какой-то подонок в моих вещах копается, но у меня на зиму ничего ценного на участке не остается, а вот соседа-буденновца как-то обокрали, так обокрали! Он после этого случая как взбесился. Вбил себе в голову, что воров надо так наказать, чтобы их на куски разнесло.

– Что у него украли? – заинтересовался Семенюк.

– Портрет Буденного, написанный маслом на холсте. Я видел этот портрет. Его нарисовали с фотографии Буденного в Большой советской энциклопедии. Не с современной энциклопедии, а со старой, выпущенной еще в сталинские времена. Буденный в ней при всех орденах, маршал, трижды Герой Советского Союза. Такой портрет хоть кто мог заказать. Много ли ума надо с фотографии на холст изображение скопировать? Старик этот портрет очень ценил и каждую осень его с собой в город забирал, а тут – оставил! Забыл, наверное, со стены снять или решил, что воры не осмелятся к нему прикоснуться, а они взяли и сперли! Старик после этого немного умом тронулся. Он и раньше-то был с причудами, а тут обозлился на весь мир и стал планы мести вынашивать.

– Я слышал, что он через слово матом крыл.

– Материться он был мастер, – согласился Пряников. – В его возрасте можно уже никого не стесняться. Никто тебе замечание не сделает. Как-то шел он с пригорка в лог. Видит, старушка за ним из кустов наблюдает. Он повернулся к ней задом, снял штаны и себя по голому мягкому месту ладошкой похлопал. Навстречу люди шли, так он их не постеснялся. Показал им свой старческий зад. Так вот, решил он воров поубивать в прямом смысле слова. Вначале сделал самострел из обреза двуствольного ружья. Закрепил его на веранде, веревку к входной двери привязал. Чтобы войти в дом, надо было под крыльцом веревку отвязать, иначе как войдешь на веранду, так из двух стволов картечью в грудь получишь. Я ему говорю:

«Степан Савельевич, тебя же посадят к чертовой матери! Куда ты труп весной убирать будешь? На садовом участке под ранеткой закопаешь? Представь, что сам о ловушке забудешь. Что тогда?»

Тут Пряников спохватился, что рассказывает сотруднику милиции о готовящемся преступлении, и сдал назад.

– Ты только ничего не подумай! – стал оправдываться он. – Я сам обрез не видел, о ловушке только со слов старика знаю. Если бы видел, то…

– Проехали! – махнул рукой Семенюк.

– Короче, отговорил я его от самострела. Тогда он решил воров отравить. У нас давненько то один, то другой садовод об отравленной водке поговаривали. Мол, если оставить бутылку с ядом на видном месте, то воры выпьют и передохнут все. Приходит буденновец и говорит, что он приготовил «подарочек» для незваных гостей. Я стал расспрашивать, он и рассказал, что засыпал в бутылку водки крысиный яд, и теперь мерзавцы, которые у него портрет украли, получат свое по заслугам.

– Где он взял яд?

– С послевоенных времен остался. Буденновец говорил так: «В хорошем хозяйстве и ржавый гвоздь пригодится!» Он вообще много интересного говорил. Фурмана наставлял: «Фундамент заливай на совесть, а не пня ногой, по-советски!» Мне как-то раз сказал: «Всем хороша советская власть! Жаль, живет долго». Его бы за такие речи в сталинские времена к стенке поставили, а нынче… Сейчас за антисоветчину посадить могут?

– Чтобы осудили за пустопорожнюю болтовню, надо очень и очень постараться. С девяностолетним стариком никто бы связываться не стал.

– Так вот, буденновец прижимистый мужик был. Не скажу, чтобы он, как Плюшкин, всякий хлам собирал и в кладовке хранил, но кое-какие диковинные вещи у него были. Дуст, например. Как-то к нам в сады залетели здоровенные жуки бронзового цвета. Что за жуки, никто не знает. Как от них избавиться – неизвестно. Старик при мне куст с жуками дустом посыпал, и они все на землю попадали лапками кверху. Короче, был у него и дуст, и яд крысиный был. Ядом он решил воров отравить. Я ему говорю: «Степан Савельевич! Воры же от твоего яда за столом помрут. Следствие будет, суд. Охота тебе последние дни на свете в тюрьме встречать? Выбрось эту отраву, не бери грех на душу». Он опять согласился и больше планов мести не вынашивал. Или вынашивал, да никому не говорил.

– Как его сын к этим злодейским планам относился? – спросил Семенюк. – Я разговаривал с ним. Мне он показался запуганным человеком.

– Будешь бояться! Представь, что его папаня яда насыпал в бутылку и позабыл, в какую. Сядешь за стол, выпьешь рюмочку и отдашь богу душу. Никто же не знает, вылил он яд или оставил в кладовке рядом с дустом.

На другой день Семенюк доложил Агафонову о результатах встречи с бывшим одноклассником.

– Обрез и крысиный яд должны остаться в домике, если их сын буденновца не уничтожил.

Кейль засмеялся:

– Представьте, что мы еще раз в садоводческое общество «Огонек» с обыском приедем! Вот народ удивится. Скажут: вы что, ребята, сюда, как на отметку, каждую неделю приезжать будете?

– Другого пути нет! – не поддержал шутку Агафонов. – Завтра начнем.

14

Дождь начался около семи часов утра. Вначале по крыше милицейского уазика робко застучали первые капли, потом дождь припустил сильнее и превратился в кратковременный весенний ливень. Автомобиль стоял на въезде в аллею, ведущую к дому старика-буденновца. В салоне уазика сидели Абрамов в форме, с кобурой на боку, Кейль в гражданской одежде и с пистолетом в наплечной кобуре и сын покойного буденновца Сергей Степанович Ковалев в наручниках. Агафонов занимал место рядом с водителем. За уазиком, почти вплотную, стояли служебные «Жигули» уголовного розыска Кировского РОВД. В этом автомобиле были эксперт-криминалист с дежурным чемоданчиком и два студента, приглашенные в качестве понятых. Ковалева подняли с постели в шестом часу утра. Ничего не объясняя, увезли в садоводческое общество. По дороге Ковалев пытался выяснить, что происходит, но ответа не получил.

– Альтернатива! – неожиданно сказал Агафонов. – В жизни всегда должна быть альтернатива. Остаться верным своему слову или предать друга; жить с тяжким камнем на сердце или помочь вывести на чистую воду преступника – это все варианты, и каждый человек выбирает свой путь, делает свой выбор.

Начальник ОУР повернулся к салону и, глядя в глаза сыну буденновца, сказал:

– Как только мы выйдем из машины, так жернова правосудия закрутятся и отступать будет некуда. Я хочу дать тебе альтернативу…

– Не смейте называть меня на «ты»! – выкрикнул Ковалев. – Я – не преступник!

Абрамов легонько похлопал его по ноге и по-дружески сказал:

– Успокойся!

Ковалев тут же сник, словно из него вынули душу. Громадный офицер милиции с пистолетом на боку одним свои видом подавлял волю к сопротивлению немолодого мужчины.

– Альтернатива! – как ни в чем не бывало продолжил Агафонов. – Вариант первый: ты добровольно выдашь нам обрез охотничьего ружья, патроны к нему, крысиный яд и еще одно вещество, которое ты достал на заводе, когда был там начальником цеха. «Достал» в данном случае означает «украл». Если мы действуем по первому варианту, то после изъятия интересующих нас предметов мы поедем в РОВД, поговорим, и ты пойдешь домой с чистой совестью. На суде ты будешь свидетелем. Вариант второй, негативный. Мы проведем в домике обыск, и если я найду хоть одну молекулу метанола, то ты, уважаемый, на свободу больше не выйдешь. Никогда не выйдешь! Ты умрешь в зоне, а если чудом освободишься, то выползешь за колючую проволоку глубоко больным и никому не нужным стариком с пораженными туберкулезом легкими, почти слепым, с прогнившим насквозь от баланды желудком. Момент истины наступил! Выбирать только тебе. Иван, открой дверь!

Абрамов распахнул дверь. С улицы в салон автомобиля ворвался холодный, влажный воздух. Последние капли дождя залетели внутрь, Кейль невольно поежился. Ковалев, ушедший в себя, на открытую дверь не отреагировал. Мыслительный процесс в его голове зациклился на слове «метанол». Это слово означало конец счастливой семейной жизни. Агафонов мог бы в красках не расписывать последние дни осужденного Ковалева. Он все равно его не слушал.

– Высунь руку! – приказал Агафонов.

Ковалев не пошевелился.

– Ваня, помоги! – велел начальник ОУР.

Абрамов встряхнул задержанного, заставил высунуть руку наружу.

– Потрогай воздух! – приказал Агафонов. – Потрогай его! Чувствуешь, что воздух стал осязаемым? Он сейчас для тебя упругий, как первый снег. Ты можешь сжать его в комок в кулаке, и у тебя это получится. У нас – нет! Для тебя это последний воздух свободы, а для нас…

– Погоди! – остановил начальника Кейль. – Обрез в доме?

Спокойный товарищеский тон Кейля прорвался сквозь шквал угроз в помутненное сознание Ковалева, вывел его из ступора и включил мыслительный процесс. Задержанный встряхнул головой, несколько секунд приходил в себя, осознал, кто он, где находится и почему его сюда привезли. Слово «метанол» отошло на второй план. Инстинкт самосохранения избрал единственно верный путь: правдиво отвечать на вопросы и не выгораживать ни себя, ни покойного отца, втянувшего его в это дело.

– Я утопил его от греха подальше, – тихо сказал Ковалев.

Абрамов похлопал его по плечу.

– Отлично! – панибратски похвалил он мужчину, по возрасту годившемуся ему в отцы.

Никто из милиционеров заранее не распределял роли. Все получилось само собой, ненавязчиво. Агафонов стал агрессивным следователем, Кейль – добрым и рассудительным, а Иван Абрамов остался самим собой – Дуболомом, которому что прикажут, то он и выполнит. Велит начальник свернуть шею задержанному – он свернет. Прикажет нести его на руках до домика, чтобы ноги на аллее не замочил – понесет.

– Около родника есть пруд, – сказал Ковалев. – Год назад отец забыл про обрез, и я выбросил его на середину пруда. Вызовите водолазов. Они его найдут. Патроны я отдал знакомому мужчине, увлекающемуся охотой. Могу назвать его фамилию. Он подтвердит.

«Хозяйственный малый! – отметил про себя Кейль. – Зачем патроны выбрасывать, если их можно другу подарить? За охотничьи патроны уголовной ответственности нет».

– Пошли! – скомандовал Агафонов.

Домик не обыскивали. Ковалев провел милиционеров по участку, потом открыл двери и пригласил внутрь. Выслушав его объяснения на месте, начальник ОУР решил вернуться в отдел. В РОВД Ковалева напоили крепким горячим чаем, дали рюмку коньяка для поднятия тонуса, предложили располагаться, как дома. Задержанный оттаял, собрался с мыслями и начал рассказ:

– До тысяча девятьсот шестьдесят третьего года мой отец никогда не бравировал, что он – друг маршала Буденного. О Гражданской войне почти не рассказывал, а на Великую Отечественную войну он не попал в силу возраста. Отец до последнего дня работал в колхозе, пенсию не получал. Мать тоже не получала пенсию, так как ее в то время колхозникам вообще не платили. Я, брат и сестра после школы всеми правдами и неправдами сумели перебраться в город, окончить институты, устроиться на работу. Отец с матерью жили за счет наших переводов. Если бы не мы, то они бы на одном огороде долго не протянули. Отец в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году числился в колхозе счетоводом, но на работу не ходил. Хворал. Мать вроде тоже кем-то числилась, но занималась хозяйством. Отцу в шестьдесят третьем году исполнилось семьдесят восемь лет, а маршалу Буденному – восемьдесят. К круглой дате его наградили второй Золотой Звездой Героя Советского Союза. За просто так дали, за то, что до восьмидесяти лет дожил. Отец, как узнал об этом, разозлился и написал Буденному письмо. Где живет Буденный он, естественно, не знал, поэтому мудрить не стал и на конверте вывел: «Москва, Кремль, маршалу Советского Союза Буденному С. М.». И что вы думаете, письмо дошло! В этом письме отец поздравил Буденного с присвоением высокого звания Героя Советского Союза и немного напомнил о себе, написал, что он с Буденным в одном эскадроне в тысяча девятьсот девятнадцатом году под Воронежем казачьи части атамана Мамонтова разгромили. В письмо он вложил свою фотографию в буденновке с красной звездой. Это фото было сделано в середине двадцатых годов. Но тут подвоха нет. Когда бы он во время боев фотографировался? Так что более позднее фото вопросов не вызвало. В конце письма отец пожаловался, что он стал совсем старым, а от государства, за которое он кровь проливал, помощи никакой нет. Читал ли лично Буденный это письмо, я не знаю, скорее всего, нет. Он, как маршал СССР и бывший известный государственный и военный деятель, имел свой секретариат, который занимался корреспонденцией, поступившей на его имя. В секретариате посмотрели на красноармейца в буденновке и решили, что он, наверное, действительно был другом прославленного маршала и ему надо помочь. Вполне возможно, что они показывали фотографию отца Буденному, но разве он всех конников в своей армии упомнит? Я, кстати, сомневаюсь, что отец во время Гражданской войны вживую видел Буденного. Воевал он в его Конной армии, и что с того? Буденный, что, с каждым красноармейцем из одного котелка ел и за руку при встрече здоровался? Как бы то ни было, из секретариата Буденного в наш обком партии пришло гневное письмо на официальном бланке маршала: «В чем дело, почему вы забыли о герое Гражданской войны?» В обкоме за голову cхватились и помчались к отцу в деревню. «Что же вы, уважаемый Степан Савельевич, нам о своих проблемах не сообщили? Мы всегда готовы помочь героям Гражданской войны». В течение недели отцу выделили однокомнатную квартиру в областном центре, устроили на работу в отдел пропаганды обкома партии. Мать тоже куда-то устроили, чтобы ей можно было трудовую книжку оформить и общий трудовой стаж для пенсии насчитать. Через пару месяцев их с почестями отправили на пенсию, все положенные надбавки выплатили. С того момента отец при каждом удобном случае стал хвастаться, что он – личный друг Буденного, всю Гражданскую войну с ним бок о бок прошел. Мы над его чудачествами посмеивались, а зря! Мать в городе быстро угасла и умерла, а отец, наоборот, помолодел, о старческих болячках позабыл и затеял строительство дома в садоводческом товариществе.

Кейль, воспользовавшись паузой в рассказе, вставил пару слов, чтобы Ковалев не стал в красках и подробностях описывать эпопею возведения большого дома на шести сотках мичуринской земли. Сын буденновца намек понял и продолжил:

– Отец всю жизнь прожил в сельской местности. В городе ему понравилось, но тяга к земле взяла свое. После смерти матери он затосковал и решил, что ему нужен загородный дом в деревне. Мы, всей родней, ужаснулись. Дом в деревне – это огород, куры, теплицы! Кто огород возделывать будет? Мы, что ли? Нам в детстве сельскохозяйственных работ хватило. Как мы ни отговаривали его от безумной затеи, отец стоял на своем: «Хочу летом за городом жить!» После долгих споров пришли к компромиссу: мы купим мичуринский участок, построим домик и будем ему помогать в меру сил. Отец в утлом домишке жить не захотел и вынудил нас построить большой дом с печным отоплением. Тут вот еще какой момент есть. В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году, к пятидесятилетию революции, отцу решили дать орден Октябрьской Революции, потом передумали и ограничились грамотой от ЦК КПСС. После этого момента у отца в мозгах точно что-то переключилось, и он сам поверил, что был другом Буденного. Он заказал его портрет и разговаривал с ним, как с живым. Портрет украли. Мы забыли его на зиму увезти в город, и воры утащили его из озорства. Материальной ценности-то он не представлял. Его не пропьешь и не продашь. Отец был в ярости и стал вынашивать планы мести. Вначале он хотел заминировать вход в дом, но взрывчатки не нашел, и на этом затея с тротилом закончилась. Мы не думали, что он всерьез задумал смертоубийство. Решили: почудит и перестанет. А он и не думал останавливаться. Он отпилил стволы у ружья, оставшегося с тех времен, когда отец жил в деревне, и стал конструировать самострел, срабатывающий при открытии двери. Я и сосед Пряников отговорили его от этой затеи. Отец бы на зиму самострел установил, да труп девать бы некуда было! Если бы труп сам собой исчез, то он бы пошел на убийство, а так решил действовать более осторожно. Зимой он проговорился, что оставил в домике бутылку с крысиным ядом. Я рванул в сады, нашел бутылку, привез домой. Вылить яд я не мог, отец бы такой скандал устроил, что мало бы никому не показалось. Я ему всю зиму втолковывал, что при отравлении ядом человек умрет мгновенно, тут же, за столом в домике, и мы от его тела не сможем незаметно избавиться. Тогда он нашел метанол.

Агафонов кивком согласился с такой версией. Нашел старик метанол, с кем не бывает! Шел по улице, глядь, а там бутылка стоит с надписью «Осторожно! Метанол». Для себя начальник уголовного розыска уже решил, что раскручивать историю с кражей метанола он не будет. Искать обрез на дне пруда тоже не станет, так как его обнаружение ничего не изменит. К тому же вызывать водолазов, организовывать подводные работы – это дело хлопотное и требующее определенного результата. Поднятие со дна пруда обреза – это не результат, так как дело по факту его обнаружения возбуждать никто не станет.

– Я рассчитывал, что осенью успею перепрятать бутылку в домике так, что ее никто не найдет. Приехал в начале октября, а бутылки нет! Ее украли.

– С этого момента, пожалуйста, поподробнее, – попросил Агафонов.

– Отец перелил смесь метанола с водкой в бутылку из-под крысиного яда. Яд он при мне в огороде вылил, бутылку споласкивать не стал и наполнил ее новой отравой. У него расчет был такой: воры найдут водку, выпьют и умрут где-то вдали от домика, за пределами садов. Бутылку он запечатал пластмассовой крышкой и оставил в буфете на видном месте. Теперь о замках. Дверь на веранду закрывается на один навесной замок и два внутренних. Один из врезных замков не работал и выполнял отвлекающую функцию. На двери из веранды в дом было так же два врезных замка. Ключи от них висели на веранде, на гвоздике. Летом, когда отец выходил из дома, он набрасывал навесной замок и даже не закрывал его. С весны до лета комплект ключей был невостребованным. Осенью мы обнаружили, что ключи исчезли. Когда они пропали, отец вспомнить не мог. Он даже не мог объяснить, сам куда-то дел их или ключи кто-то спер. Словом, были ключи и исчезли! Что нам оставалось делать? Все замки менять? Ради чего? В домике воровать было нечего, и я решил пойти по простому пути: навесной замок поменял, а врезные замки закрыл вторым комплектом ключей. Приехал в октябре и охнул от удивления: бутылка с метанолом исчезла. Навесной замок воры сдернули монтажкой, а внутренние открыли ключами. Кроме бутылки с метанолом, в домике ничего больше не похитили. С этого момента я стал ожидать, что бутылка «выстрелит» и кто-то отравится ее содержимым. Когда ваш коллега допрашивал меня, я был в полной уверенности, что кто-то из соседей отравился, но оказалось, что Фурмана убили топором и наш метанол тут совершенно ни при чем. Признаюсь, был не прав! Метанол нашел свою жертву.

– Я всегда держу свое слово, – сказал Агафонов. – Если я хоть раз солгу, то потеряю авторитет в преступном мире, и со мной больше откровенничать никто не будет. Мы договорились, что всю эту историю с метанолом спишем на вашего отца. Ему от наших обвинений ни холодно ни жарко, а вы сможете избежать уголовной ответственности за пособничество и укрывательство убийства. Моя позиция вам ясна? Теперь скажите: кто мог украсть метанол? Кто про него вообще знал?

– Я никому не говорил, а отец мог разболтать кому угодно. Он без спиртного временами становился таким говорливым, что за своими словами не следил. Он мог Пряникову по-соседски рассказать, мог пацану поведать, как решил ворам отомстить.

– Пацан – это сын Фурмана?

– Конечно, он. Пацан этот, особенно после операции, у нас подолгу сидел. Скажет Фурману, что пошел на рыбалку. Возьмет удочку и после обеда придет к нам, сядут с отцом под ранеткой, выпьют по стаканчику домашней настойки, и папаня ему до вечера заливает, каким он лихим буденновцем был. Фурману его отлучки на руку были. Он с соседкой мог уединиться или поспать после сытного обеда. Со стороны это, конечно, странно выглядело: какая рыбалка в самую жару? Но Фурмана это устраивало, пацана с моим отцом – тоже. Сын Фурмана бывал в нашем садовом доме, знал, какие замки работают, а какие – нет. Он видел, где висят ключи, и мог их незаметно похитить. Кроме него, пожалуй, больше некому.

– Предположим, что Фурман скончался бы до прихода Пономарева. Вы бы поделились своими подозрениями с милицией или нет?

– Промолчал бы, – честно ответил Ковалев. – Зачем мне кого-то в эту историю с метанолом посвящать?

– Как бы в этой ситуации поступил ваш отец, если бы он был жив?

– Даже предположить не могу! Он до последних дней сохранял здравый рассудок, но совершал поступки, которые трудно объяснить. Он мог бы скрыть кражу метанола, а мог бы своего юного друга обвинить в убийстве отца. Если бы мне до 1967 года сказали, что отец, никого не стесняясь, станет утверждать, что он – друг Буденного, я бы не поверил. Но факт есть факт! Он сам уверовал в свои рассказы и стал жить одновременно в двух мирах: в нашем, реальном, и в вымышленном. Представьте, что перед вами стоит один человек, а в нем одновременно живут два человека, и с кем из них ты говоришь в данный момент – неизвестно.

Сыщики записали показания свидетеля и отпустили его домой. В кабинете остались Кейль и Агафонов.

– Жена Фурмана сама рассказала про тайник? – спросил начальник розыска.

– В том-то и дело, что сама! Я ее за язык не тянул и сам бы о нем не догадался.

– Странно, очень странно! Она же поняла, что мужа перед смертью отравили, и догадалась, кто это сделал. Ей надо бы молчать про тайник, а она сама рассказывает.

– Не будем блуждать в потемках! Займемся сыном, и все выяснится само собой.

– Рано! Вначале подстрахуемся с кражей. Не мог он один поздней осенью пойти на дело. У него должен быть сообщник, и нам надо найти этого человека и выпотрошить до последней чешуйки. Без сообщника в нашем логическом построении есть слабое место, с ним пустота будет заполнена.

15

Семья Фурман проживала в Ленинском районе областного центра. Выбрав время, Агафонов приехал к своему коллеге – начальнику уголовного розыска Ленинского РОВД Вахрушеву и попросил помочь с установлением связей сына Фурмана. Вахрушев вызвал инспектора ОУР Алексеенко, который курировал линию борьбы с преступностью среди несовершеннолетних. Тот, узнав, что интересует коллегу из соседнего района, принес списанные в архив материалы за прошлый год.

– Был у нас несовершеннолетний воришка по кличке Лысый Ежик, – сказал инспектор. – Как-то он проболтался, что ходил с Фурманом на дело, но оно не выгорело. Почитай сообщение. Быть может, это по вашей теме. Мы официальную проверку проводить не стали, так как Ежик с Фурманом ничего не украли, и вообще не понятно, зачем они в этот садовый домик пришли.

Агафонов ознакомился с сообщением и с удовлетворением сказал:

– В точку! Это он про нашу кражу рассказывает. Где сейчас Лысый Ежик? Я могу его допросить?

– Он сейчас в следственном изоляторе, дожидается этапа в колонию. Осенью он связался с опытными ворами, проиграл им в карты крупную сумму денег и начал воровать все подряд, чтобы долг погасить. Парень он трусоватый, всех подельников с ходу сдал, но если ты ему еще эпизод захочешь повесить, то он замкнется.

– Мне ему нечего предъявить. Заявления о краже нет и не будет. Как фамилия Ежика?

Инспектор засмеялся.

– Только не подумай, что я шучу! Фамилия его Ижиков. Первая буква «И». Его дедушке неграмотная паспортистка попалась, вот и стал он не ежиком, а мотоциклом «ИЖ». Но это еще что! Знавал я парня по фамилии «Арешкин». Первая буква «А», а не «О». Все кому не лень его фамилию исправляли, думали, что это ошибка. Пришел он как-то в кассу зарплату получать. Кассирша была новая. Она отказалась ему деньги выдавать, послала в бухгалтерию за справкой. Он стал скандалить, она говорит: «Зарплата начислена „Орешкину“, а ты – „Арешкин“. Иди за справкой или паспорт меняй!»

…Агафонов, не откладывая дело в долгий ящик, приехал в СИЗО, вызвал Ижикова и за двадцать минут разговорил его. Для установления контакта пришлось пожертвовать пачкой сигарет, но дело того стоило! Узнав, что нового эпизода не будет, Ижиков стал словоохотливым.

– В октябре прошлого года позвал меня Фурман на дело. Я удивился, так как он был не наш, не «деловой», а так себе, не понять кто. Фурман заверил, что в садовом домике в Кировском районе один мужик оставил на зиму двухлитровый термос, доверху заполненный пятидесятикопеечными монетами. Я на такое сомнительное дело идти не хотел, и тогда Фурман пообещал, что если ничего не выгорит, то он мне две бутылки водки поставит. Я прикинул и согласился.

– Тебе не показалось, что он лапшу на уши вешает? – спросил Агафонов. – Кто же на зиму деньги на видном месте оставит?

– Мне, честно говоря, по фигу было, врет он или нет. Работа предстояла непыльная. Я в дом не заходил, во дворе на «атасе» постоял. Если бы нас обложили, то я бы через огороды смылся, а Фурман пусть бы выкручивался.

Агафонов кивнул: «Понял!» Ижиков продолжил:

– До Кировского района, где начинаются сады, мы доехали на трамвае, потом пешочком пошли через поле. Километров пять топали, не меньше. По дороге для храбрости выпили полбутылки водки на двоих, постояли, покурили и пошли дальше. Начались сады, наступила темнота. Луна то выглянет, то спрячется. Вокруг домики, что-то скрипит, ветер в ветвях воет. Ни огонька, ни души! Идешь как по кладбищу ночью. Мы как-то с пацанами ходили ночью на кладбище нервишки проверить, так вот там не так страшно было, да и шли мы толпой, человек десять, а тут – вдвоем. Из Фурмана подельник так себе, но он шел уверенно, каждую тропинку знал. Около лога свернули в аллею и подошли к самому настоящему дому. Не к избушке, где лопаты хранят, а к большому дому с кирпичной трубой. Я говорю: «Ты куда меня привел? Здесь, наверное, сторож живет». Он в ответ прошептал, что все идет как надо и это именно тот дом, который нам нужен. У нас с собой был кусок арматуры. Фурман им орудовать не умел, так что пришлось мне навесной замок смахнуть. Фурман достал ключи, открыл внутренние замки, зажег фонарик и пошел внутрь, а я остался снаружи. Я бы за ним в домик ни за какие деньги не пошел. Честно скажу, в какой-то момент очково стало. Вокруг – никого, где-то собаки воют, люди за заборами мерещатся. Внутри дома неизвестно что ожидает. Войдешь, а там покойник в гробу лежит. Как выскочит, как схватит за горло, так и отдашь богу душу от страха. Вышел он быстро. В руках была холщовая сумка, а в ней что-то похожее по форме на бутылку. Я думаю: «Термос! Вот удача-то! Не обманул». Оказалось, что он нашел всего-навсего бутылку с лекарством, про которую ему хозяин домика как-то проболтался. Зачем ему лекарство, я не знаю, но на другой день Фурман мне литр водки выставил. Все по-честному, как договорились.

Ижиков закурил, блаженно улыбнулся, вспоминая беспочвенные страхи осенней ночью.

– Странный он паренек, этот Фурман! – сказал осужденный воришка. – Когда мы уходили, он все замки за собой закрыл, а ключи от домика по дороге выбросил. Спрашивается: зачем время терять, замки закрывать, если нас в любую минуту могли сторожа поймать?

– Фурман бутылку показывал?

– Нет. Зачем? Я что, лекарств не видел? Я его предупредил, что если он водкой, как договаривались, не расплатится, то ему мои дружки все зубы выбьют. Он заверил, что вечером спиртное будет, и не обманул.

– Надо будет на месте показать, где вы кражу совершили.

– Ну вот еще! – запротестовал Ижиков. – Я что, стукач, что ли? Никуда я не поеду.

– Пока съездим на место, то-се, время пройдет, и ты на полгода в колонию позже поедешь. Будешь здесь дурака валять да передачки из дома получать. По делу ты пойдешь свидетелем.

Ижиков подумал и согласился. Этапа в колонию для взрослых осужденных он, честно говоря, боялся, а в следственном изоляторе среди несовершеннолетних уже обжился, кое-какой авторитет заработал. Полгода в СИЗО, где все знакомо, – это хорошая передышка перед новым этапом в жизни.

– Расскажи про Фурмана. Что он за человек? – попросил Агафонов.

– Странный он паренек. Его папаша гнобил, каждое лето работать на мичуринском заставлял. Чтобы не выглядеть как пай-мальчик, он начал во все тяжкие пускаться. Меня в сады потащил, а воровать-то там, как оказалось, нечего. Выпивал с нами. Иногда сам проставлялся. Придумает повод и купит бутылочку, чтобы мы его за своего считали. Осенью, после нашего похода в сады, у него появилась странная манера пробку на бутылке тряпкой открывать. Возьмет обычную тряпку и крутит пробку на горлышке бутылки до тех пор, пока она сама не слезет. Мы его спрашивали: что за чудачества? Он говорит, что хочет над одним знакомым подшутить: пробку скрутить и вместо водки воды налить. В последний раз он так мастерски пробку скрутил, что на ней даже следа не осталось, хоть назад ставь, никто подвоха не заподозрит.

Ижиков презрительно усмехнулся и припомнил забавный случай:

– Один наш пацан поехал с родителями в Сочи, на море. Приехал и рассказывал фантастические вещи: что он чуть ли не каждый день с новой чувихой любовью занимался. Мы над ним посмеялись, а зря! Леха этот, оказывается, в Сочи гонорею подхватил. Как ему после этого не поверить? Гонорея – это не насморк. Ее без любви не заработаешь. В тот день, когда нам Леха про гонорею рассказал, мы выпивали, потом вышли на улицу. Я смотрю – у Фурмана слезы на глазах. Я спрашиваю:

«Что случилось?»

Он отвечает:

«Я бы полжизни отдал, чтобы, как Леха, хоть один день на море провести. Мне с этим проклятым мичуринским ни моря, ни Сочи не видать!»

Я говорю:

«Ты что, дурак? Ты знаешь, сколько он сейчас с этой болезнью горя хлебнет? В кожвендиспансере его лечить не будут до тех пор, пока он не назовет имя той, от кого гонорею подцепил. Он же не знает ни фамилии чувихи, от которой заразился, ни ее настоящего имени. Ничего про нее не знает! Как он теперь лечиться будет? С рук лекарства купит?»

Фурман стоит, пьяные слезы утирает и говорит:

«По фигу, хоть сифилис! Лишь бы один денек как человеку пожить».

– У него была девушка? – спросил Агафонов.

– Была, но там вот какое дело приключилось: весна закончилась, и его почти на все лето на мичуринский участок загнали. Девчонка тут же другого нашла. Ее понять можно! Каникулы, надо развлечься, отдохнуть, а парня нет. Он урожай сторожит. Ей-то какое дело до их клубники? Надо будет, на базаре у старушек кулечек купит. Потом его с грыжей прооперировали, и он сам стал девушек сторониться. Стеснялся, что у него шов в любой момент разойтись может. Еще что про него рассказать? Он как-то совершенно серьезно сказал, что сжег бы домик на садовом участке, чтобы больше его не видеть, да толку от пожара не будет: папаша новый дом начнет отстраивать, еще больше времени придется в садах торчать. Свободы он хотел, обычной человеческой свободы, а его, как цепного пса, за городом держали.

– Тебя послушать, так вы целыми днями пьянствовали да философские аспекты свободы обсуждали. Как Фурман домой приходил? Родители разве не видели, что он навеселе?

– Когда он возвращался с улицы, они уже спали. Он придет часов в одиннадцать, тихонько разденется – и в кровать. Все так делают! Если утром родители что-то заподозрят, то отговорка всегда есть: «Был на дне рождения у девушки, выпил глоток вина. Домой пришел вовремя, трезвый, не пьяный. Откуда запах перегара появился, объяснить не могу». Родителям будет нечем крыть. Они же не видели, в каком состоянии сын пришел. Может, правда, на дне рождения был да надышался там перегаром, исходившим от гостей.

Вернувшись в отдел, Агафонов прочитал сообщение от службы наружного наблюдения и приказал действовать.

16

Неприметный паренек отстоял почти час в очереди в кассу железнодорожного вокзала города Новосибирска, купил билет на поезд «Москва – Владивосток» до Хабаровска, прошел в зал ожидания немного отдохнуть, посидеть, вытянув ноги. До кресел он не дошел. Патрульные милиционеры пригласили его в отделение милиции выяснить некоторые обстоятельства. В комнате для работы с задержанными его поджидал Кейль. Патрульный милиционер протянул ему паспорт несостоявшегося пассажира.

– Фурман Сергей Николаевич! – прочитал вслух Кейль. – Что же ты так, Сергей Николаевич, поспешно из родного города убежал? Ни с кем не простился, у могилы отца не постоял в скорбном молчании. Нехорошо так поступать, но мы исправим это недоразумение! Назови код ячейки автоматической камеры хранения. Дяденька милиционер сходит, принесет твой багаж.

Фурман подчинился. Вскоре он уже мчался на служебных «Жигулях» в родные края. По дороге Кейль велел остановиться, вышел из машины.

– Выходи, Серега, покурим! – позвал он.

Задержанный вышел, посмотрел по сторонам. Кейль усмехнулся:

– Даже не думай! Здесь некуда бежать.

– Как вы меня нашли? – спросил Фурман первое, что пришло на ум.

– Мы за вашей семьей целую неделю наблюдали. Как только вчера твоя маманя купила билет на автобус до Новосибирска, так мы поняли, что ты решил сбежать. Нам для очистки совести оставалось узнать, до какой станции ты купишь билет, и тогда… Задумка у вас была интересная! Не знаю, кто посоветовал вам провернуть эту аферу, но могу заверить, что человек этот плохо представляет, как работает милиция. Когда твоя мать догадалась, что это ты отравил отца: до того, как мы приехали искать в садовый домик бутылку или во время осмотра? Не зря же она мне про тайник рассказала. Она уже тогда решила тебя от тюрьмы спасти? План у вас был такой: ты тайно уезжаешь из дома и направляешься к сестре матери в Хабаровск. Там бы ты фиктивно женился на своей двоюродной сестре, взял бы ее фамилию, легализовался бы на новом месте жительства под новым именем. Осенью ты бы ушел в армию, а там – здравствуй, новая жизнь! Через два года остался бы на сверхсрочную службу, еще раз, но уже по-настоящему, женился бы, вновь сменил бы фамилию и окончательно запутал бы следы. Сразу же после твоего отъезда безутешная вдова призналась бы, что это она отравила мужа-изменника. Доказательств ее вины не было бы никаких, так что следствие встало бы в тупик. Где ты – неизвестно, как матери доказывать вину – непонятно. Тут твоя мама сделала ошибку. Она решила проконсультироваться у адвоката, узнать, смогут ли ее посадить при отсутствии других доказательств, кроме ее признания. Адвокат в уголовном процессе выступает в качестве защитника, а не пособника в совершении преступлений. Как только он понял, что вы собираетесь сфальсифицировать доказательства по делу, так тут же позвонил нам и пересказал содержание беседы. К тому времени мы уже точно знали, при каких обстоятельствах и зачем ты покушался на жизнь отца. Остальное было делом техники.

– У вас есть пистолет? – спросил Фурман. – Давайте, я побегу, а вы застрелите меня при попытке к бегству. Звездочку за мою поимку вам так и так дадут, а я жить не хочу. Лучше умереть здесь, на трассе, от одного выстрела, чем потом всю жизнь маяться.

Кейль издевательски засмеялся:

– Один паренек, твой подельник по краже, сказал нам, что ты – дурак, но он ошибался. Ты не идиот, и не тупица, ты – слизняк! Слюнтяй. Папашу хладнокровно отравить у тебя ума и совести хватило, а теперь ты решил нюни распустить: «Жить не хочу! Совесть глодать будет». Нет, дружок! Эту горькую чашу ты должен испить до дна. Справедливость должна восторжествовать. Ты не соседскому коту в чашку яда налил, а человеку, который тебя растил и содержал столько лет.

– Это он-то меня растил и содержал?! – воскликнул Фурман. – Да лучше бы я в нищей семье в подворотне родился, чем рабом у него столько лет был.

– Поехали! – велел Кейль. – В отделе расскажешь.

17

– С чего начать-то? – спросил Фурман и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Наверное, с грыжи. Я очнулся после операции в палате третьей городской больницы. Наркоз отходил тяжело, мучительно. Операция была сложной, и, как говорят, меня еле успели спасти, так бы умер от разрыва кишки. Лежу я с закрытыми глазами и слышу, как рядом со мной врачи переговариваются. Один говорит: «У парня с детства были слабые мышцы живота, а его тяжести заставляли таскать, вот грыжа и вылезла». Прошло несколько дней, я очухался, стал осваиваться в больнице, познакомился с соседями по палате. В хирургическом отделении все разговоры об ошибках врачей во время операции. Один мужик рассказал, что его знакомому по ошибке семенной канатик перерезали, и тот стал импотентом. Я начал к себе прислушиваться и с ужасом осознал, что у меня потенция пропала. Медсестры на этаже молоденькие, симпатичные, в коротких халатиках, а я на них не реагирую! Даже эротические фантазии вызвать не могу. Думаю: «Все, кранты! Они мне во время операции семенные канатики перерезали нечаянно, и я теперь навсегда импотентом останусь. Зачем такая жизнь нужна?» Поздно вечером я пошел на сестринский пост, когда там никого не было, и выпил все таблетки, какие только были оставлены на утро. Меня откачали. Пришел психиатр, задал пару вопросов и сказал, что попытка суицида – это послеоперационный шок. Ничего серьезного, сам пройдет. Дня за два до выписки я узнал, что отсутствие эрекции – это нормальное состояние после операции, а не следствие врачебной ошибки. При выписке мне сказали, что после грыжи в армию в течение года не призовут. Строго-настрого запретили поднимать тяжести больше пяти килограммов. Я, с одной стороны, огорчился, а с другой – обрадовался. Меня положили на операцию как раз в то время, когда начались вступительные экзамены в институт. Экзамены я пропустил, в институт не попал, и это меня радовало. Я избежал скандала с родителями, так как еще весной решил, что последний вступительный экзамен в институт завалю и уйду в армию. С армией получилась отсрочка на год, зато лето я мог бы провести дома. Как бы не так! Через две недели после выписки отец заставил меня уехать на мичуринский участок. Сказал, что на свежем воздухе я быстрее на поправку пойду. Будь он проклят со своим свежим воздухом! Всю жизнь мне им сломал. В садах все пошло по-старому, только воду я стал таскать не в канистре в руках, а на коляске, которую отец где-то на свалке нашел. Спасибо старику-буденновцу! Выручил, надоумил, как его, подлеца, можно обмануть. После этой коляски я возненавидел отца, а когда-то все так хорошо было! До шестого класса мы жили как все. Летом ходили на речку купаться, костер жгли, картошку пекли. За город ездили за грибами, осенью всей семьей в парке гуляли, красивые листья собирали. Потом родители решили купить мичуринский участок. Сказали, что жизнь становится все тяжелее и тяжелее, продуктов или недостать, или они дорогие, так что надо свой огород иметь. Я еще маленький был и с энтузиазмом воспринял их идею. Я же тогда не понимал, что мичуринский – это не для баловства, а для каждодневной, изматывающей душу работы. Но если бы я и представлял, что меня ожидает, то кому бы мое мнение было интересно? Короче, купили мы участок с крохотным домишкой, и тут началось! В первый год мне поручили вскапывать землю и рыть канаву под фундамент. Для меня эти работы были как игра, к тому же родители постоянно хвалили, какой я хороший помощник и как упорно тружусь. В двенадцать лет похвала родителей дорогого стоит, вот я и старался изо всех сил быть полезным семье, лопату из рук не выпускал и дважды в день на родник за водой ходил. Лето пролетело незаметно. В том году на садовый участок мы приезжали только на выходные, а в будние дни я был в городе, среди друзей. На другой год началась настоящая стройка, но я еще держался. Вдвоем с отцом мы залили шлакобетоном стены и потолок в домике, привели в порядок огород. Отец отпуск провел на садовом участке. Я, естественно, тоже. Город стал казаться мне сказочной страной, где есть телевидение и холодильник. В садоводческом товариществе в то время электричества не было, воду давали два раза в неделю. На мичуринском мы жили, как в дореволюционные времена: домик освещали керосиновой лампой, еду готовили на керогазе, воду для полива огорода мне пришлось таскать из ручья. Как-то раз родители купили мясо, и оно без холодильника испортилось. Чтобы добро не пропадало, из него приготовили суп, есть который было невозможно, так как он отдавал тухлятиной. Я есть отказался. Отец отхлестал меня ремнем и заставил два дня этой отравой питаться. «Я тебе покажу, как морду от еды воротить! – кричал он. – Ни копейки еще не заработал, а каких-то деликатесов требуешь! Ешь суп, или всю неделю голодный ходить будешь!» Воду для супа я носил с родника. Я пробовал канистру везти на велосипеде, но не получалось: на багажнике она не держалась, а если на руль перевесить, то велосипедом управлять невозможно. Летом, после седьмого класса, стройка продолжилась с еще большим размахом. В тот год мы построили второй этаж – мансарду и перекрыли веранду. Мать и отец взяли отпуска летом, так что я вырывался в город не чаще пары раз в месяц. Все остальное время работал, таскал воду из ручья и сходил с ума от одиночества. В садах моих ровесников не было. Словом перекинуться не с кем! Телевизора нет, книжки все перечитал, прогуляться после обеда и то негде! Это была не жизнь, а каторга, ссылка. Ленину в Шушенском веселее было. После восьмого класса дом был в основном построен, но стройка продолжалась. Оказалось, что окно пробито не там, и надо прорубить еще одно окно, на две створки. Потом мы стали перекрывать крышу, менять рубероид на шифер. Садовый домик можно было перестраивать бесконечно. Были бы материалы и фантазия, а работа всегда найдется! Но, кроме домика, был еще огород, который с каждым годом увеличивался. Отцу было все мало земли, и он стал прирезать то кусок дороги, по пустырь около лога отгородил. Из трех соток он сделал шесть. Каждый сантиметр земли надо было вскопать, разрыхлить, прополоть, полить. Короче, к пятнадцати годам я начал ненавидеть этот мичуринский участок. Не отца, который оставался для меня авторитетом, а землю вокруг домика и сам домик, грядки, кусты и свежий воздух. Пока мои ровесники в городе наслаждались жизнью после сдачи экзаменов, я в саду грыжу зарабатывал. Спрашивается, ради чего? Ради трех банок варенья из клубники? Да пропади оно пропадом, это варенье! Как его можно ложкой есть? Оно же приторно сладкое, ягоды разваренные – ни вкуса, ни пользы для здоровья. Что там еще ценного росло? Облепиха? Вот ведь ягода так ягода! Пока ее соберешь, все на свете проклянешь, а ради чего? Чтобы ее осенью сахаром засыпали и до весны оставили в банке сок пускать, так как никто не знает, что из нее можно приготовить и как использовать. Отец постоянно говорил, что овощи со своего садового участка полезные, выращены без химии, без минеральных удобрений. Овощей этих хватало только до ноября, а потом магазинные покупали, и ничего, не умерли. Словом, в тот год я осознал, что превратился в раба, в сельскохозяйственного рабочего, которого эксплуатируют как хотят и за человека не считают. Я, кстати, начал себя ощущать личностью в четырнадцать лет. До этого в облаках витал, считал каждое слово, сказанное родителями, истиной в последней инстанции, а тут призадумался и понял, что отец из заботливого родителя превратился в жестокого тирана, для которого мичуринский участок дороже всего. После девятого класса я спросил разрешения устроиться на временную работу на завод химволокна, заработать на джинсы. Многие мои ровесники в то лето уже в фирменных джинсах гуляли, а я, как пятиклассник, в каких-то брючках ходил. Мать встала на мою сторону. Отец был категорически против. Кричал: «Работать кто будет? Мне что, одному это надо? На следующий год голод наступит, вы что есть будете, если с огорода на зиму не запасемся?» Он думал целый месяц, потом уступил, я и устроился в бригаду разнорабочим. Отработал ровно две недели, и тут наш мичуринский участок обворовали. Надо же такому случиться, что как только клубника поспела, в саду никто на ночь не остался. У отца отпуск еще не наступил, мать одна на участке ночевать отказалась, а я работал. Воры ночью собрали весь первый урожай клубники и вытоптали в темноте все грядки. Отец как взбесился. На меня орал так, словно это я воров подослал. С работы я тут же рассчитался и перебрался жить за город. Почти месяц один жил, урожай караулил. Родители приезжали только на выходные и отпускали меня на субботу-воскресенье в город. В субботу в обед я приезжал домой, отмывался от грязи и бежал во двор искать знакомых. Без бутылки посиделки не обходились. Домой я возвращался ночью, спал до обеда и возвращался на мичуринский участок, который уже конкретно ненавидел. Что за жизнь была, вспомнить мерзко! Познакомишься с девушкой, она спрашивает: «Завтра во сколько выйдешь?» А я завтра выйти не смогу! Меня до следующих выходных в городе не будет. Одному в садах жить – это такое скотство, что словами не описать. Всю ночь до рассвета от страха трясешься, ждешь, когда воры через забор полезут. Днем немного поспишь, поешь суп из пакетов, и надо за работу браться: грядки пропалывать, помидоры поливать, фундамент под летнюю веранду рыть. От такой жизни я начал сходить с ума. Мне иногда целыми днями словом переброситься не с кем было, а родители, когда приезжали, ничего не замечали. Они вообще считали, что меня на курорт отправили. «Везет же тебе! – говорил отец. – Можешь ягодку прямо с кустика сорвать и съесть!» Хотел я ему сказать: «Подавись ты своей ягодой!» Как-то к Масловым приехали гости. С ними была девочка лет четырнадцати. Она переоделась в короткое платье и стала прогуливаться по участку туда-сюда, не знала, чем заняться. Для меня ее приезд был как видение сказочной феи. Я забросил рытье фундамента, встал у забора и, наверное, часа два за ней безотрывно наблюдал. Она заметила, что я за ней слежу, улыбнулась и ушла в дом. Я был в отчаянии. Эта девчонка была не соседской гостьей, а символом свободы, настоящей, а не рабской жизни! Вечером она уехала в город, а я остался ягоду сторожить. Тут во мне что-то надломилось, и я подумал: а не поджечь ли домик поздней осенью, когда в садах людей нет? Прикинул: ничего хорошего не выйдет. Отец новое строительство начнет… Тем же летом было еще несколько событий, которые запомнились. Как-то подошел мужик и попросил за его машиной присмотреть. Я согласился. Он поставил «Жигули» за нашим забором, вечером вернулся с женой и мне за работу подарил трехлитровую банку клубники. Я, как дурак, смотрел на нее и думал: «Меня ради этой ягоды как зверя в клетке держат, а ее, оказывается, за мелкую услугу можно подарить. Так стоит ли эта ягода месяца одиночества и супов из пакетов? На кой черт мне осенний урожай, если я все лето на полуфабрикатах живу?» В этом же году, когда отец пошел в отпуск и перебрался жить на садовый участок, я стал около усадьбы старика-буденновца останавливаться, познакомился с ним, стал его рассказы о боевой юности выслушивать. Отец меня в город отпускал только на выходные. В будни мы занимались стройкой. Днем он уходил поболтать к Масловой. Я быстро догадался, чем они занимаются, пока ее мужа нет. Маслова эта – сволочь двуличная! Тварь, каких свет не видывал. Подойдет к забору и говорит отцу: «Какой у тебя Сережа хороший работник! Ни минуты без дела не сидит!» Иначе как изощренное издевательство я ее «похвалы» не воспринимал. Меня иногда подмывало спросить: «Тетя Зоя, а мой отец у вас в кровати как ударник социалистического труда план перевыполняет или только нормой дневной выработки ограничивается?»

– Как ты думаешь, твоя мать знала об их отношениях? – решил сразу уточнить Агафонов.

– По обрывкам разговоров я понял, что знала, но сделать-то ничего не могла! У нее самой отец гулял направо и налево, так что она трагедии из отцовских похождений не делала. Ночевал-то он всегда дома, каждую копеечку в семью нес. К тому же если он только с Масловой встречается, то не встретит женщину, которая его из семьи уведет. У знакомых родителей муж после пятнадцати лет брака бросил и квартиру, и семью, и ушел к женщине на много лет моложе его. С Масловой у отца серьезных отношений быть не могло, вот мать и закрывала глаза на их… как бы сказать-то…

– Ты на заводе научился пробку тряпкой открывать?

– Не научился, а узнал, что так можно незаметно бутылку вскрыть. В нашей бригаде мужики бывалые были: кто-то сидел, кто-то по свету странствовал. Если работы не было, то все начинали байки травить, забавные случаи рассказывать. История про пробку мне запомнилась. Я о ней только через год вспомнил, когда решил от отца избавиться. Он ведь как выпьет, так начнет хвастаться, какое хозяйство на мичуринском отгрохал. Похлопает меня по плечу и говорит: «Когда-нибудь это все будет твоим». Потом помолчит минуту и добавит: «Если, конечно, будешь себя вести хорошо: работать так, чтобы мне стыдно за тебя не было». Идиот! Он жил в свое мире и думал, что я за горсть клубники готов пахать от зари до зари, а она мне на фиг была не нужна. За лето я и отец стали совершенно чужими людьми, которые в силу обстоятельств вынуждены были жить под одной крышей. В качестве компенсации за то, что я не смог себе на нормальные джинсы заработать, он купил мне болгарские джинсы «Рила». Думал, наверное, что я его со слезами на глазах благодарить буду. Только подумать, «Рила»! В них же стыдно на улицу выйти, засмеют. «У кого на лейбле „Рила“, тот похож на крокодила!» «Если носишь джинсы „Рила“, ты, естественно, горилла!» Я эти джинсы весной на мичуринский увез и только там надевал. Отец был недоволен, что хорошую вещь носить не хочу, но скандалить по этому поводу не стал, сказал только, что больше он мне заграничные вещи покупать не будет.

– В чем же ты на улицу ходил? – спросил Кейль.

– В обычных брюках за девять рублей. На улице как принято: если у тебя есть фирменные джинсы, то ты – молодец! Если нет, то тебе с родителями не повезло: они или скупые, или пьяницы, у которых в доме шаром покати. Я считался неудачником, но что поделать, если отцу ягодки были дороже, чем авторитет сына среди сверстников.

– С джинсами все понятно, – прервал рассуждения на отвлеченные темы Агафонов. – Давай дальше! Ты пошел в десятый класс, и что потом?

– Зимой я разработал безупречный план. Решил, что после десятого класса пойду в институт, завалю последний экзамен и устроюсь до следующей весны на работу на завод. Весной мне будет восемнадцать лет, я пойду в военкомат и попрошусь в армию. После срочной службы домой не вернусь, останусь в армии, а там – как получится. Идти в институт я категорически не хотел, как бы отец ни настаивал. В институте предстояло учиться пять лет. Только представьте: пять лет каторги и одиночества! Избави бог от такого образования! Тогда же я стал подумывать: а не сбежать ли мне из дома? Уйти было нетрудно, но куда? Кому я нужен? Пришлось остаться и всю зиму мечтать, как я отца обману и уйду в армию. Наступило лето, которое перепутало все планы. Меня положили на операцию. Мечты о призыве в армию растаяли, как утренний туман над логом. Этим летом я подружился со стариком-буденновцем. Он ко мне относился как к внуку, который уже не маленький, но еще не взрослый. В больнице было то же самое. Мужики при мне обсуждали интимные подробности личной жизни, вспоминали, где, кто, что с работы утащил. Если бы они считали меня за ребенка, то постеснялись бы такую похабщину нести, а так я был для них ни рыба ни мясо – подросток неопределенного возраста. Старик-буденновец стал забывать, что я ему чужой человек, рассказал, как он хотел наказать воров, да сын не дал. «Но ничего! – говорит. – В этом году я им „гостинец“ оставлю!» Историю про крысиный яд я уже знал и стал допытываться, что он на этот раз придумал. Старик подвоха не заметил и выложил все как есть. Если бы он считал меня взрослым и самостоятельным человеком, то, наверное, не стал бы откровенничать. А подростку почему бы не похвалиться, какой он изобретательный мужик, как с ворами придумал безнаказанно расправиться. В последних числах августа, сам не могу объяснить зачем, я украл у него ключи от дома. Пока старик разговаривал с соседом через забор, я зашел в дом и снял ключи с гвоздика. Кража прошла незаметно. Дом-то буденновец на внутренние замки не закрывал! Кое-как я пережил еще одно лето. Осенью устроился на завод учеником токаря. Зарплату отдавал родителям и чувствовал себя счастливым человеком: каждый вечер я был свободен, по выходным предоставлен сам себе. Про кражу метанола вы уже знаете. Я украл его на всякий случай, чтобы использовать в безвыходной ситуации. За зиму ненависть к отцу и мичуринскому участку притупилась, я познакомился с девушкой, стал с ней близок. В феврале все разговоры в доме стали только об участке. «Хватит тебе ерундой заниматься! – сказал отец. – Работать надо!» Слово «работать», то есть даром трудиться на земле от зари и до зари, я возненавидел на всю жизнь. Когда отец говорил, что весной начнем «работать», я все время подумывал: куда бы сбежать? Моя подруга была девушкой ветреной. У нее чуть ли не с восьмого класса парни были. Я предложил ей выйти за меня замуж. Прикинул: как только мне исполнится восемнадцать лет, так я тут же поведу ее в ЗАГС, а там в армию свалю. Она смеялась так, что у нее слезы выступили. Говорит: «Что, на участке рабочие руки закончились? Ты после грыжи лопату в руки взять не сможешь, так решили меня к труду приобщить?» Вскоре о моем предложении узнал весь двор. Позор был такой, что хоть в петлю лезь. Но я решил держаться. В самом начале апреля мы приехали на участок проверить, все ли в порядке. Мать прибиралась в доме, отец повел меня в самый конец участка, показал на соседскую землю и радостно, с ликованием в голосе, словно он машину «Волга» в лотерею выиграл, говорит: «Через две недели этот участок будет наш! Поработаем!» И так руки злодейски потер в предвкушении новой трудовой эпопеи, что я невольно вздрогнул и для себя решил: «В аду поработаешь, если черти разрешат». Клянусь, до этого момента я не думал его убивать, но он сам поставил меня в безвыходное положение. Он брезговал пить водопроводную воду, признавал только родниковую. В результате я заработал грыжу, не смог уйти в армию и вынужден был покончить с этим адом одним ударом. Если бы не грыжа, я бы сейчас новобранцем был, а он бы вскапывал соседний участок и меня последними словами вспоминал, вздыхал бы, какую сволочь неблагодарную вырастил.

18

После небольшого перерыва допрос продолжился.

– Когда ты узнал о метаноле? – спросил Агафонов.

– Это было уже давно, – не задумываясь, ответил Фурман. – Я тогда после девятого класса работал на заводе «Химволокно». Один мужик из нашей бригады рассказывал, что знакомый его знакомого вместо питьевого спирта выпил метиловый спирт и умер. Начался спор, можно ли нейтрализовать метиловый спирт этиловым. Пришли к мнению, что если сразу после метанола выпить водки, то отравления удастся избежать. Потом я подслушал разговор между стариком-буденновцем и его сыном. Они были внутри дома, а я сидел под окном на лавочке. Старик в последний год стал плохо слышать, и его сыну приходилось чуть ли не кричать, чтобы он все понял. Сын убеждал старика, что, выпив смесь водки с метанолом, человек не менее получаса будет просто пьяным. Отравление наступит позже.

– Как ты подменил содержимое бутылки, которую отец привез в начале апреля и оставил в тайнике под полом?

– Бутылку с метанолом, которую мы с Лысым Ежиком украли из домика старика-буденновца, я спрятал в подвале своего дома, а на другой день отвез на садовый участок. Ключи от домика лежали в серванте, так что я мог беспрепятственно взять их в любой момент и так же незаметно положить назад. Я отпросился на работе на полдня, съездил на участок и спрятал бутылку с метанолом на веранде. Я знал, что на морозе смесь спиртов не замерзнет и своих свойств не потеряет. Тайник под верандой я сделал давно, еще тем летом, когда один за городом жил. Когда отец сказал, что обязательно купит соседний участок, я решил избавиться от него, иначе он бы меня до смерти там загонял. Мы приехали всей семьей на садовый участок в начале апреля, отец одну бутылку водки выпил, а вторую спрятал под досками. Я запомнил, что он привез с собой водку «Пшеничная», но она, как назло, из продажи исчезла. Вернее, сама водка была, но в бутылках с вытянутым горлышком, а мне была нужна бутылка «чебурашка», такая же, как из-под лимонада. Мне восемнадцать лет, но выгляжу я моложе. Некоторые считают, что мне на вид всего шестнадцать лет. Зайдешь в винно-водочный магазин – продавщицы начинают тебя презрительно осматривать, как будто ты пришел милостыню просить. Продать водку мне еще ни разу не отказывали, но сам процесс, когда заходишь, протягиваешь деньги, а тебе криво ухмыляются в ответ и дают бутылку, как будто одолжение делают, вот этот момент унизительный, лишний раз в магазин не пойдешь. В своем микрорайоне я водку покупать не рискнул, пришлось идти в дальние магазины, а туда можно только днем зайти. Вечером, как стемнеет, в чужой район лучше не соваться. Увидят местные, что ты спиртное купил, посреди улицы бутылку отберут, да еще и ребра пересчитают. Словом, у меня для покупки водки была неделя, а «Пшеничной» в магазинах не было.

– Подожди! – остановил парня Агафонов. – Зачем тебе нужна была еще одна бутылка?

– «Пшеничная» с длинным горлышком запечатывается пробкой из белой фольги, а «чебурашка» – из зеленой. Мне нужна была не сама бутылка, а только ее крышка. Вот ее-то у меня и не было! У меня были заранее приготовленные три пробки: одна зеленого цвета и две белого. Мало ли что может случиться, я хотел подстраховаться, и получилось, что не зря.

Кейль про себя отметил, что парень увлекся рассказом о подготовке к убийству и потерял бдительность. Он перестал изображать из себя доведенного до отчаяния человека и стал с увлечением и даже гордостью вспоминать, как продумал все мелочи, даже такие, как цвет пробок на бутылках.

– На заводе я работал помощником токаря, – продолжил говорить Фурман. – Работа – не бей лежачего. К станку меня не подпускали, так как на токаря надо учиться в ПТУ, а я с улицы пришел без соответствующего образования и навыков. Но должность «ученик токаря» на заводе была, и меня приняли на нее, чтобы в штатном расписании не было незанятой единицы. Мой наставник относился ко мне как к подсобному рабочему, а не как к своему ученику. «Подмети у станка, выбрось стружку! Почисти станину. Принеси чай. Сходи за заготовками на склад» – вот и вся работа. Я мог отпроситься у него на целый день, и никто бы моего отсутствия не заметил. Так я и сделал. Я приехал на мичуринский участок. Бутылки с зеленой крышкой у меня не было. С собой, в кармане, привез три пробки, которые снял раньше. Я всю зиму тренировался их снимать, и эти три пробки были почти целыми, если не присматриваться, то не поймешь, что они уже были в употреблении. В саду я открыл дом, вытащил отцовскую бутылку из тайника, поставил на стол. Потом достал из-под пола на веранде свою бутылку, с метанолом. Крышку на отцовской бутылке снял ножом, положил в карман. Водку вылил, вместо нее залил смесь этилового и метилового спирта, которую украл у старика-буденновца. Стал закрывать бутылку пробкой из зеленой фольги, но она оказалась бракованной! Если бутылку положишь на бок, то жидкость начинала вытекать. Тогда я решил рискнуть и поставил на нее пробку из белой фольги. Эта пробка держалась прочно. Протечки не было. Я стер с бутылки свои отпечатки пальцев, спрятал ее назад в тайник в комнате. Свою пустую бутылку и пробки завернул в старую тряпку и выбросил на пустыре. Как я заходил в дом и как из него вышел, никто не видел, так как был будний день, утро.

– Ты обжимал пробку гитарной струной? – спросил Агафонов.

– Гитарной струной хорошо обжать не получится, – со знанием дела ответил Фурман. – В аптеках продается мазь в стеклянных пузырьках. Пластмассовая крышка с этого пузырька имеет точно такой же внутренний диаметр, как пробка. Если с этой крышки срезать внутренний ободок, поставить ее на горлышко бутылки, на пробку из фольги и с силой надавить, то она обжимает фольгу очень ровно, по всему диаметру, не хуже, чем заводской станок. Но бывает, что прокладка на пробке к повторному использованию становится непригодной и начинает пропускать воздух. Образовавшуюся протечку уже ничем не исправить.

– Что было потом, после убийства?

– Я был, конечно, поражен, что отца убили топором, но решил еще раз подстраховаться и избавиться от бутылки, из которой он выпил метанол. Вечером, когда стемнело, я поехал на мичуринский участок, забрал бутылку со стола и выбросил ее по дороге. Свет включать не стал, чтобы не привлекать внимания. Вы после обнаружения трупа так всю округу переполошили, что там появляться одному днем было опасно, а свет вечером включать и подавно. О пробке с бутылки я как-то не подумал, да и страшно было одному в темноте в домике находиться. Если бы пробка лежала на столе, то я, может быть, заметил бы ее, а может быть, и нет. В комнате темно было.

– Как мать догадалась, что ты причастен к отравлению?

– Трудно было не догадаться! Вы увезли ее на осмотр домика и рассказали, что отец перед смертью был смертельно отравлен. Кроме меня, сделать это было больше некому. Она приехала домой и набросилась на меня…

Кейль живо представил, как это происходило.

«Нет, нет! – подумал он. – Все было не так. Не мать набросилась на тебя, а это ты, обозленный на весь свет, накинулся на нее с упреками и угрозами».

– Я сказал ей, – продолжил Фурман, – что если бы я не отравил отца, то он бы меня за лето в гроб загнал. Я ей сказал: «Если бы не чужие люди, я бы давненько уже на кладбище лежал! Разве не так? Что бы мне отец ответил, если бы я ему на грыжу пожаловался? Он бы вопил на всю округу, как буйно помешанный, что я специально какую-то шишку в паху выдумал, чтобы на мичуринском участке не работать. Разве не так? Он бы меня до перитонита загонял, потом бы похоронил и всем родственникам жаловался, что сын какой-то бракованный родился, от простой грыжи умер». Мать не знала, что ответить. Мне в какой-то момент стало все безразлично, и я сказал ей, что она может пойти в милицию и написать на меня заявление. Я готов ответить за свои поступки, так как с моей стороны это была самозащита, а не месть за погубленное детство.

«Врет, сволочь! – подумал Кейль. – Он понял, что мать никуда не пойдет и будет молчать».

Агафонов внимательно посмотрел на парня и задал вопрос, который тот явно не ожидал.

– Давай представим, что все пошло не по плану, – сказал он. – Предположим, что твой отец не стал пить отравленную водку в пятницу. В субботу приехала бы мать и выпила бы с ним рюмочку за компанию. В субботу она на участок поехала одна, без тебя и без дочери. Предупредить ее, что в бутылке яд, было бы некому.

Фурман подленько ухмыльнулся.

– Зачем же предполагать, если этого не было? – дерзко спросил он.

– Тебе было безразлично, сколько человек ты отравишь? – удивился присутствующий при допросе Семенюк. – Твой отец мог бы выпить мировую с Пономаревым, мог бы водкой Маслову угостить, и любой из них не дожил бы до утра. И ты воспринял бы их гибель как издержки производства?

– Я не буду отвечать на вопросы о событиях, которые не произошли. Вызывайте следователя. Вам я уже все рассказал.

– Последний вопрос! – попросил Агафонов. – Как вы с твоей теткой все согласовали?

– Мать встретила тетку в аэропорту, отвезла ее в гостиницу, все рассказала и попросила помочь. Тетка согласилась, но жениться я должен был не на двоюродной сестре, а на другой женщине. Тетка заверила мать, что за сто рублей та женщина, не раздумывая, пойдет в ЗАГС и даст мне свою фамилию.

– Тетка с легкостью согласилась принять участие в сокрытии убийства? – засомневался Агафонов.

– Мать сказала, что отравление произошло по ошибке, и оно не было смертельным, так как отец умер не от него, а от удара топором. Тетка отца никогда не любила, а ко мне относилась хорошо и решила помочь, коли все так трагически получилось… Больше я ничего говорить не буду! Я устал. Вы обязаны меня покормить и отвести в камеру. До утра я больше ни слова не скажу.

Фурмана увели в комнату для задержанных. Семенюк, задумчиво глядя в окно, сказал:

– Его пример – другим наука…

– Какая наука! – воскликнул Агафонов. – О чем ты говоришь? «Не лишай ребенка детства – и не будешь с подозрением в стакан смотреть»? Я не верю этому выродку! Он решил убить отца не в начале апреля этого года, а как минимум в сентябре прошлого года. Он всю зиму готовился к убийству. Выбрал подходящий момент и подменил бутылку. Мне не совсем понятна роль его матери, а с ним-то – все ясно!

– Ничего вы не поняли, ребята! – устало сказал Кейль. – Я видел отчаявшегося человека на трассе, жалкого, ничтожного, и всего через несколько часов он показал свое истинное лицо. Это безжалостный убийца. Лучше бы я его на трассе пристрелил. Одним подонком бы меньше стало.

– Альберт Иванович, ты…

– Послушай! – перебил начальника Кейль. – Я бы не стал в него стрелять ни в коем случае, но если бы на свете все было по божеским законам, то его должен был бы сбить автомобиль. Око за око! Откиньте Пономарева с топором, что получится? Вы еще не догадались? Наш «мальчик» широко раскинул сети, и его бы устроил любой вариант. Вспомните тот вечер, когда Фурман-отец уехал из дома. Он поссорился с женой и поехал решать свои проблемы. Бутылка с метанолом уже поджидала его. Вариант первый. Он выпил бы ее в одиночестве и умер. Приезжает жена, находит труп и становится главной подозреваемой. Разве не так? Кто еще, кроме нее, мог подсунуть мужу яд? Не в магазине же он его купил. Сын бы сказал, что ни о каком тайнике в доме не знает, и тогда на кого бы вы подумали? На жену. У нее был мотив: она хотела отомстить неверному мужу за связь с любовницей. Что бы после этого Маслова нам ни объясняла, от любовной связи с соседом она бы не отвертелась. Обстоятельства преступления были бы так понятны и очевидны, что мы бы не стали расширять зону поисков и не докопались бы до старика-буденновца с метанолом. А если бы каким-то чудом дошли до него, то кто сказал, что Фурмана отравили именно его метанолом, а не тем, что принесла жена? Дошло бы дело до суда или нет, я не знаю, скорее всего, нет. Доказательств маловато, но сын был бы вне подозрений. Он ушел бы осенью в армию, а когда бы вернулся, то получил бы свою долю с продажи участка, купил бы мотоцикл «Ява» и гонял бы на нем по городу, выискивал бы, какую девушку прокатить с ветерком. Если бы мать посадили, то он бы получил в свое распоряжение их квартиру и жил бы припеваючи: мичуринский участок продал бы, сестру бы отправил в детский дом, так как она малолетняя и без присмотра оставаться не может, а ему в армию скоро идти, и сестренку надо было бы куда-то пристроить. Вариант второй. Мать выпила бы яд и умерла вместе с отцом. Тут мы даже виновного искать не стали бы, списали бы их смерть на несчастный случай. И вновь квартира – его, сестру – в детдом. Ее, конечно же, могла бы тетка забрать, но тут вилами на воде писано, как получилось бы. Одно дело – племянника на полгода приютить, и совсем другое – малолетнюю девочку на пожизненное воспитание брать. Вот почему он был такой потерянный на кладбище! Ни один из продуманных им вариантов не удался. Отца убил сосед, мать осталась живой, грыжа никуда не исчезла, словом, зря старался, но подозрение на себя навлек.

– По-моему, вы не правы, – сказал Семенюк. – Не может обычный подросток быть таким жестоким монстром, чтобы хладнокровно спланировать убийство и отца, и матери. На отца у него была обида, а мать-то тут при чем?

– Обсуждение закончено! – хлопнул ладонью по столу Агафонов. – Преступление раскрыто, подозреваемый задержан и дал признательные показания. Доказательств его вины у нас более чем достаточно. У парня был альтернативный умысел. Он виновен только в тех последствиях, которые наступили. Его осудят за покушение на жизнь отца, которое он не смог довести до конца по независящим от него обстоятельствам, так как отца убил другой человек. На суде Фурман-сын расскажет историю о загубленном детстве и по совету адвоката будет утверждать, что он задумал убийство еще в сентябре, когда был несовершеннолетним. Ему дадут лет шесть, не больше. Года через четыре он будет на свободе.

– Пошли! – позвал Семенюка Кейль. – О монстрах жене расскажешь, а нас ждут другие дела.

19

В очередном номере журнала «Коммунист» вышла статья тестя Агафонова, посвященная детальному разбору произведения Карла Макса «Критика Готской программы». Что удивительно, статья вышла только под его именем, без обязательного соавтора из идеологического отдела ЦК КПСС. Статья была написана безупречно: она изобиловала цитатами Ленина и Брежнева, в списке использованной литературы автор ссылался на материалы ХХV съезда КПСС. На съезде о «Критике Готской программы» не говорили, но если подойти к делу диалектически, то в половине выступлений делегатов съезда можно было найти отсылки к одному из самых известных трудов Маркса. Простым коммунистам статью бывшего преподавателя марксистско-ленинской философии читать не стоило – все равно они ничего бы в ней не поняли. По поводу публикации тесть пригласил Агафонова с семьей на праздничный ужин. Пока женщины собирали на стол, мужчины вышли на балкон. Агафонов рассказал родственнику, чем закончилось дело об убийстве Фурмана в садовом домике.

– Если подходить к совершенному преступлению с марксистских позиций, то это чисто советское убийство, – сказал тесть.

Агафонов погрустнел. Говорить о Марксе перед застольем ему не хотелось. Тесть понял настроение родственника, но решил не отступать на половине дороги и продолжил.

– Не морщись! – сказал он. – Я не буду утомлять тебя разъяснениями сущности марксизма. Марксизм – это не физика или лирика, его надо умом и сердцем понимать, иначе ничего не выйдет. Я проконсультировался у бывших коллег по поводу мичуринских садов, вспомнил, что рассказывали знакомые о поездках за границу, и могу со всей уверенностью заявить: мичуринские сады в том виде, в каком они сейчас есть в СССР, – это совершенно уникальное явление. Нигде за границей ничего подобного нет, так как работа на мичуринском участке противоречит здравому смыслу и товарно-денежной теории Маркса. Ни один промышленный рабочий в Лондоне или Нью-Йорке не имеет шести соток за городом не потому, что ему будет трудно добираться до своего участка на окраине города из центра мегаполиса, а просто потому, что работа на участке не дает денежной или товарной отдачи. Рабочие на Западе предпочитают проводить выходные дни в кругу семьи или с друзьями в ресторанчике. Никому из них в голову не придет потратить законный выходной день на высаживание огурцов в теплице. Свежую клубнику рабочий может в любой день купить в магазине, хоть зимой, хоть летом. Когда-нибудь и у нас наступит такое изобилие, но пока его нет. Жизнь на Западе вращается вокруг выведенной Марксом формулы «товар-деньги-товар». Мы пока еще не перешли в новую общественно-политическую формацию, и неизвестно, когда в нее перейдем, так что марксистская формула товарно-денежных отношений действует и у нас, при развитом социализме. Давно известно, что земля должна давать отдачи больше, чем в нее вложено труда, иначе труд на земле с экономической точки зрения становится убыточным. Возьмем, к примеру, картошку, наш второй сибирский хлеб. За аренду земли в колхозе, где советские граждане высаживают картошку, платит предприятие. Трудящиеся вкладывают в выращивание картошки минимум труда. Сколько раз ты бываешь в поле? Четыре. Ты приезжаешь, чтобы посадить картошку, прополоть ее, окучить и выкопать. Все остальное время она растет без твоего участия. Выращивание картофеля на колхозном поле экономически выгодно, так как от тебя оно требует не денежных вложений, а только физической силы. С мичуринским участком все наоборот: сил и средств для растениеводства на нем требуется много, а отдачи получается мало. Труд на мичуринском участке не вписывается в формулу «товар-деньги-товар», так как на последнем этапе происходит сбой, и количество полученного товара не покрывает затраты на его производство. Маркс не смог бы объяснить этот феномен. Знаешь, почему? Маркс был городским буржуа, никогда в жизни не державшим в руках лопату. Неоромантическое учение о связи крови и почвы развилось в Европе уже после его смерти, а если бы и обсуждалось при нем, то Маркс бы его отверг: он считал крестьянство отсталым классом и во всем ориентировался на пролетариат. Согласно учению Маркса, пролетариат и земля – антагонисты. Промышленный рабочий не должен работать на земле, иначе он из пролетария переродится в мелкого собственника и растеряет революционный настрой. При всей приверженности учению Маркса наше правительство раздало землю рабочим для ведения приусадебного хозяйства. Что получилось? Что будет, если скрестить ежа с ужом? Получится товарное производство, которое по факту не производит товара. Отработав на заводе, наш рабочий едет на мичуринский участок, чтобы в тяжком крестьянском труде провести свои законные выходные и получить в итоге материальных благ меньше, чем он вложит их в обработку земли. Труд ради труда! Если бы Маркса родители заставляли работать на мичуринском участке, то он бы не стал величайшим экономистом всех времен и народов. Он бы не смог объяснить противоречие между товарно-денежным производством и трудом, который не производит материальных благ. Если перейти к реалиям Советского Союза, то мы увидим такую картину: в партийной литературе нет ни одной серьезной научной работы, обосновывающей необходимость приобщения рабочих к крестьянскому труду. Почему? Да потому, что наши руководители были не от сохи, для них труд на земле был чуждым. Посуди сам: Ленин был юристом, революционером и теоретиком. Сталин – профессиональный революционер. Хрущев – бывший заводской рабочий, возомнивший себя специалистом во всех областях народного хозяйства. Брежнев в молодости был землемером, но потом пошел по партийной линии и отдалился от крестьянского труда. Кому-то из окружения Леонида Ильича пришло в голову насытить продовольственный рынок продукцией, выращенной своими руками, и появилось постановление правительства о выделении рабочим земли для ведения приусадебного хозяйства. Если бы наш пролетариат большей частью не происходил из бывших сельских жителей, то из этой затеи ничего бы не вышло. Но как получилось, так получилось! Ты понял, о чем я говорю? Ты расследовал убийство, которое могло произойти только у нас в стране. Один садовод убил другого только для того, чтобы получить дополнительный клочок земли, который не дает материальной отдачи. Грубо говоря, если ты считаешь, что мало трудишься на своей земле, то вскапывай ее по три раза. Зачем же соседа убивать, если ты не получишь ни копейки прибыли с захваченной у него земли? С марксистской точки зрения совершенное Пономаревым убийство противоречит взаимосвязи труда и товарно-денежных отношений. Это чисто советское убийство, не имеющее под собой материального обоснования.

– Я, кажется, понял! – засмеялся Агафонов. – Субботник – это праздник освобожденного от оплаты труда. Работа на мичуринском участке – это индивидуальные будни освобожденного от материальной выгоды труда. Так, что ли?

– Ты начинаешь разбираться в марксизме! – похвалил тесть. – Пошли за стол, а то водка стынет.

В это время Иван Абрамов сидел в сквере, рассматривая огромный плакат, вывешенный на здании через дорогу. «Верной дорогой идете, товарищи!» – возвещал гипсовый Ленин.

«Надо что-то делать, – раз за разом возвращался к одному и тому же вопросу Иван. – Надо или решиться и позвонить Абызовой, или забыть о ней навсегда. Если позвоню, то мы станем любовниками. Фу, черт! Слово-то какое мерзкое: „любовники“! Не могли что-нибудь другое, более благозвучное придумать?»

Абрамов не видел Абызову с того самого дня, как убедил ее дать ложные показания в отношении Пономарева. Пока на работе был аврал, он не задумывался о встрече, но долго так продолжаться не могло. Настала пора делать выбор.

Иван невольно посмотрел в сторону, куда указывал Ленин вытянутой рукой. Вождь мирового пролетариата указывал на железнодорожный вокзал. Никакого намека в этом не было. Плакатов с Лениным в городе висело великое множество, и на каждом Владимир Ильич указывал в другую сторону. Все плакаты в городе объединяло исполнение: Ленин на них был не живой, а гипсовый.

Сразу же после смерти В. И. Ленина его соратники решили увековечить память вождя на века. Сделать это можно было единственным способом – создать культ непогрешимого Ленина, нового бога, которому должны были поклоняться трудящиеся всех стран. Сталин, бывший семинарист, первым оценил красоту и масштабность замысла и дал клятву у гроба вождя продолжить его дело, то есть поклялся новому богу быть преданным ему до конца. Бухарин, ярый сторонник нового культа, обратил внимание, что на всех иконах Иисус Христос изображен живым. Даже распятый Христос не выглядел навсегда умершим. Он был богом, то есть с рождения был вечно живым, а Владимир Ильич Ульянов вечно живым быть не мог, так как его воскресение противоречило бы основам материализма. Гражданин Ульянов скончался после продолжительной болезни в деревне Горки, а будущий бог – Ленин – мог и должен был быть вечно живым. Выход из этой, казалось бы, неразрешимой проблемы был найден довольно быстро: Ульянова-человека и Ленина-бога в изобразительном искусстве стали рисовать в разных стилях. Живой Ленин остался на портретах, а Ленин-бог превратился в профильное изображение вождя, скопированное с его гипсового барельефа, выполненного в традициях античного искусства. С каждым годом Ленин-человек все больше уступал место Ленину-богу. Гипсовый профиль Ленина был на советских орденах и медалях, на денежных купюрах, на комсомольских и пионерских значках, на плакатах, призывающих следовать его заветам. Массовое искусство требует примитивного подхода к делу. Изображение вождя должно быть легко узнаваемым и не вызывать вопросов: «Почему Ленин на портретах всегда с бородой? Он что, ее в юношеские годы отпустил?» К профилю гипсового Ленина таких вопросов не могло возникнуть в принципе, так как гипсовые Ильичи друг от друга практически не отличались. На выпускавшихся тысячами тысяч агитационных плакатах Ленин был гипсовым. Единственное исключение – первомайские плакаты, где Ленин в кепке, с красным бантом на груди, приветствовал проходившие мимо трибун колонны трудящихся.

Рассматривая плакат, Абрамов подумал:

«Кто именно идет верной дорогой? Кто не свернул с пути, указанного Лениным? По делу Фурмана я познакомился со многими людьми, и ни один из них не является советским человеком в полном смысле слова. Каждый что-то ловчит, выгадывает, морально разлагается. Евдокимов, преподаватель общественных дисциплин, без тени смущения признался, что хотел нажиться на перепродаже доставшейся в наследство земли. Пряников, узнав о задуманном стариком-буденновцем убийстве, не сообщил о его преступных намерениях в милицию. Сын буденновца принес отцу похищенный на заводе метанол, а мой начальник Агафонов решил закрыть глаза на кражу ядовитого вещества, так как не хочет расследовать преступление, которое практически невозможно доказать. Старик-буденновец обманом выбил себе квартиру и намеревался насмерть отравить воров. Пономарев за три сотки земли размозжил соседу топором голову. Фурман хотел провернуть незаконную сделку и увеличить свой участок до размеров, запрещенных законом. Маслова погрязла в прелюбодеянии. Жена Фурмана закрывала глаза на измены мужа и хотела спасти сына от уголовной ответственности за убийство родного отца. Палицын – развратник, Абызова… Она, она… Она, пожалуй, единственный порядочный человек в этой истории».

Червь скептицизма уже подточил душу Абрамова, подорвал его некогда бескомпромиссное мировоззрение, но внутренняя перестройка не проходит быстро. Абрамов искренне считал себя в сто раз порядочнее и честнее, чем все замешанные в деле Фурмана лица, вместе взятые. Светлана Абызова была единственным исключением из порочного круга. Она курила, пила водку, при законном муже имела любовника, ну и что с того? Она даже не пыталась изобразить из себя высоконравственную, порядочную женщину, соответствующую советским идеалам. Она была сама собой: порочной и оттого безумно привлекательной. Падший ангел навсегда останется ангелом и никогда не превратится в обычного человека.

Мимо Абрамова прошли парень с девушкой. И он, и она в модных джинсах, у обоих волосы до плеч – со спины не поймешь, кто из них парень, а кто – девушка. По стечению обстоятельств шли они в направлении, противоположном тому, куда показывал плакатный Ленин. Девушка смеялась, парень шутил. Они, как и Абызова, жили своей жизнью и были счастливы, что идут туда, куда хотят.

Абрамову вспомнилось, как под его окном прошлым летом молодежь распевала неприличные песни под гитару. Из глубин подсознания выплыл куплет:

«О, Сант-Луи, о, город мой!

Вокруг все свиньи, а я – святой».

Иван поднялся с лавочки, посмотрел на плакат, потом на влюбленную парочку и пошел к телефону-автомату.

20

– Ты, Аркашенька, оказывается, сволочь, каких свет не видывал! – сказала Абызова. – Надо же таким подлецом быть: маму из дома выгнал.

– Но-но! Потише, тетя! – осадил ее Аркадий Абрамов. – Мой брат еще не таких гадостей про меня наговорит. Я для него антисоциальный элемент, хапуга и барахольщик, а ты-то давно святой стала?

– Еще не стала, – улыбнулась Абызова.

– Чую, без колдовства не обошлось! По меркам моего братца, ты проститутка и алкоголичка, во всех отношениях падшая женщина, а он с тобой семейными секретами делится, о наболевшем рассказывает. Странно это, ей-богу, странно!

– Твой брат нуждается в сострадании и обычном человеческом участии, только и всего.

– Ах вот как! Он, значит, хороший, а я – злодей? Мой брат в чужом глазу соринку видит, а в своем – бревно не замечает. Я после смерти отца по своей инициативе взял мать на содержание, а он от своих сыновних обязанностей постоянно отлынивает, трешку мамочке в базарный день на конфетки не даст. Что за отношение к матери? Отцы у нас разные, но мать-то одна! Мог бы позаботиться о старушке, материально помочь ей, но он и не думает кошелек открывать! У Вани, видишь ли, своя семья, двое детей, ему на маму деньги тратить никак нельзя. Он только по хозяйству иногда помогает ей. Весной поле картошкой вместе с нами засадит, осенью поможет выкопать и две трети урожая себе в погреб увезет. Вот так помощь, вот так благодетель! Знаешь, как он картошку делит? Нас, говорит, четверо, а вас – двое. Значит, две трети урожая моих. Нас двое – это я и мать, а их четверо – это все его семейство, включая маленькую дочь. Скажи, такая дележка – это справедливо? Лето, жара, картошку полоть надо. Ване некогда матери помогать, у него работа день и ночь. Жена его с детьми сидит, мать больная. Кто остается? Аркаша.

– Неужели ты один весь огород обрабатываешь? – не поверила Абызова.

– На фиг надо! – фыркнул Аркадий. – За бутылку водки пару местных алкашей найму, они за полдня в две тяпки весь огород обработают так, что любо-дорого посмотреть.

Аркадий Абрамов и Светлана Абызова сидели у нее на кухне, пили чай. Они познакомились давно, когда Абызова была еще замужем, но уже встречалась с Палицыным. Встретились они случайно, в квартире общей знакомой. Аркадий искал покупателя на новенькие женские финские сапоги, а Абызова как раз хотела купить такие, но размер не подошел. Через день Аркадий принес новой знакомой сапоги нужного размера и продал с хорошей скидкой. Так началось их взаимовыгодное сотрудничество. Аркадий чинил частным порядком холодильники по всему городу. Некоторые клиенты предлагали ему вещи на продажу. Аркадий брал их под реализацию и продавал с небольшим наваром другим клиентам. Знакомство с Абызовой открывало для него новые перспективы: через гинекологическое отделение, где работала Абызова, проходило много состоятельных женщин, не желающих тратить время на поиски нужной вещи на базаре. На городском вещевом рынке, называемом в простонародье «барахолкой», было невозможно ни сапоги толком примерить, ни джинсы на себя надеть. Все покупки совершались на глазок и частенько после примерки уходили перекупщикам для новой продажи. Мощным стимулом в развитии их отношений стало знакомство Аркадия с директором промтоварной базы. Оказывается, на эту базу для реализации через торговую сеть поступали дефицитные вещи: импортные джинсы, женские зимние и осенние сапоги, болоньевые плащи, модные итальянские батники и мужские туфли «Саламандра». Система купли-продажи заработала так. Директор давал Аркадию для продажи индийские джинсы, которые, оказывается, имели государственную цену – 80 рублей. В магазинах такие джинсы не появлялись, и народ даже не догадывался том, что у них есть госцена. Аркадий продавал или давал на реализацию джинсы Абызовой за 120 рублей. Светлана продавала их за 135 пять. На базаре они стоили 150. Конечный покупатель выигрывал 15 рублей, но если нуждался в деньгах, то сам мог их продать на вещевом рынке за полную цену. Директору базы Абрамов платил за товар 100 рублей, двадцать оставлял себе. Директор базы отправлял в магазин фиктивную накладную и прикладывал к ней 85 рублей. Директор магазина платила в кассу 80 рублей, остальные оставляла себе. Продав только одни импортные джинсы, никто в цепочке спекулянтов не оставался внакладе: директор базы, палец о палец не ударив, получал 15 рублей, директор магазина – пятерку, Аркадий Абрамов, как главное звено в цепи, имел с продажи 20 рублей, Абызова – 15. Все были довольны такой схемой, все имели свой куш.

Аркадий Абрамов политэкономию капитализма не изучал, но эмпирическим путем выяснил, что в бизнесе, хоть в легальном, хоть в нелегальном, друзей быть не должно. Друг может попросить сделать скидку на товар, и ему будет неудобно отказать. Если друзей много и каждому из них сделать скидку, то можно и без штанов остаться. Абызова в мединституте политэкономию проходила, но из всего курса лекций запомнила только формулу «товар-деньги-товар». Абызова была на двенадцать лет старше Аркадия, многого в своей жизни повидала и не раз обжигалась, доверяя людям. Она, так же как ее новый партнер, считала, что в бизнесе друзей быть не может по определению. Но знала она и еще кое-что. Через неделю знакомства Абызова сказала:

– Аркаша, ты деловой парень. У тебя есть хватка. Ты мне нравишься. Если мы будем продолжать наше дело вместе, то нам нужно избавиться от недомолвок и скрытых желаний. Ты понимаешь, о чем я говорю? Завтра у меня выходной. Мужа дома не будет.

Аркадий пришел к назначенному часу и переспал с хозяйкой. Точки над «i», мешающие полному взаимопониманию, были расставлены. Туман тайных желаний между ними растаял, и они стали просто деловыми партнерами, между которыми ничего, кроме страсти к наживе, не было и быть не могло.

Но Светлана Абызова не была бы сама собой, если бы не решила подколоть нового знакомого. Вызвав Аркадия на срочную встречу, она сообщила, что забеременела от него.

– Что будем делать? – встревоженно спросила она. – Ты на мне женишься?

Аркадий от удивления выпучил здоровый глаз.

– Ты о чем, Света? – в изумлении спросил он. – Ты замужняя женщина. Отец ребенка – это твой муж, а не я. Даже если у тебя негр родится, то в ЗАГСе его отцом запишут твоего супруга, а не заезжего африканца.

Абызова засмеялась.

– Умен ты, батенька! На много ходов просчитывать умеешь.

Знакомство Абызовой с Иваном Абрамовым стало полной неожиданностью для Аркадия.

– Прикинь, – рассказывала хозяйка, – я вот тут, у плиты, стояла, обед разогревала. Иван стал рассказывать, что у него есть непутевый брат Аркадий. Я вначале не поняла, о ком идет речь, а когда догадалась, у меня чуть сковородка из рук не выпала. Клянусь, до этого момента я даже не задумывалась, что у вас фамилия одинаковая! Мало ли однофамильцев в городе! Это ты, Аркаша, виноват, что я чуть-чуть в дурацкую ситуацию не попала. Ты скрытничал, про родственников никогда не рассказывал, вот и стояла я у плиты, боясь лицом повернуться. Но все обошлось! Иван ничего не заподозрил. Кстати, кстати!

Хозяйка озорно посмотрела на Аркашу.

– Представь, что я сейчас подошла бы к окну и увидела бы, как твой братец ко мне в гости идет без приглашения. Что бы ты стал делать: на пятый этаж побежал бы или под кроватью спрятался?

– Чушь какая! – отмахнулся от глупых предположений Аркадий. – По подъезду бегать – это не вариант. Иван мог бы задуматься и подняться этажом выше. Как бы я ему объяснял нашу встречу? Сказал бы, что пришел к твоим соседям сверху холодильник ремонтировать, а их дома не оказалось? Мой брат – мужик подозрительный, мог бы проверить, есть кто в указанной квартире или нет. Под кроватью прятаться я бы тем более не стал. Я не знаю, о чем вы с ним воркуете, когда остаетесь вдвоем, но вдруг! Всякое же может случиться. Ваня в порыве страсти потащит тебя в спальню, а там – я под кроватью лежу! Все, пишите письма мелким почерком! Он бы даже разговаривать со мной не стал. Сгреб бы в охапку и выбросил в окно, чтобы другим неповадно было у тебя под кроватью прятаться. Но выход всегда есть! Если бы сейчас ты увидела Ивана, то я бы никуда уходить не стал. Дождался бы его шагов у двери, открыл бы холодильник. Как только бы ты впустила его в дом, я бы громко захлопнул дверцу холодильника и крикнул из кухни:

«Хозяйка! Иди, принимай работу. Лампочку в холодильнике я поменял. Готовь трешку».

Иван бы замер в прихожей, услышав мой голос. Смутился бы, покраснел. Я бы вышел к нему, развел руками от удивления.

«Ваня, какими судьбами? По работе пришел?»

Пока бы брат объяснял, какого черта он, женатый мужчина, делает у незамужней женщины в выходной день, ты бы дала мне три рубля, я бы откланялся и ушел, оставив вас обоих в неловком положении.

– Иван бы не поверил тебе. Как ты мог прийти ремонтировать холодильник без инструментов?

– Да, тяжелый случай! – с сожалением сказал Аркаша. – Ты на самом деле думаешь, что для того, чтобы заменить в холодильнике перегоревшую лампочку, надо с собой гаечный ключ принести? Если на то пошло, то лампочку любой мужик переставить сможет. Ничего сложного в этом нет. Другое дело, что лампочка в холодильнике стоит не стандартная, а специальная. В продаже таких лампочек нет. Если тебе надо ее заменить, то нужно вызвать мастера на дом. Отдельно лампочку в мастерской тебе продавать никто не будет. Вызов мастера стоит полтора рубля. Осмотр неисправности – рубль. Замена лампочки – один рубль двадцать копеек. Сама лампочка – пятьдесят три копейки. Итого: четыре рубля двадцать три копейки. Если переставить лампочку в обход кассы, то я ее за трешку вкручу.

– Скользкий ты, Аркаша, как налим! – сказала Абызова. – Как тебя ни схвати, все равно выкрутишься.

– Какой родился! – засмеялся гость. – Хватит о грустном. Давай про шубу поговорим. Я тебе ее со скидкой в сто рублей продам. Света! Это не шуба, это чудо! Каракульча высшей выделки. Ты в ней будешь как сказочная королева. Все мужики от тебя с ума сойдут.

– Куда я в такой шикарной шубе ходить буду? Я что, в ней в автобусе на работу поеду? Ты знаешь, какая утром в транспорте толчея? Каждую неделю к пальто новые пуговицы пришиваю, а ты – «шуба, шуба»! К такой шубе автомобиль нужен.

– Все, понял! К шубе нужны «Жигули», а к ним необходим муж, который и за рулем сидеть будет, и мелкий ремонт сделает. Если мужа с машиной нет, то и шуба не нужна. Черт с ней, с шубой! Есть у меня на примете одна гражданка, попробую ей продать. Что насчет демисезонных югославских сапог? Лето у нас короткое, оглянуться не успеешь, как уже пора в осеннюю обувь переобуваться. К сапогам-то муж не нужен?

– Приноси. Найду кому сбыть.

Абызова на секунду задумалась и спросила:

– Если бы ты попал в очень неприятную ситуацию, то Иван помог бы тебе выкрутиться?

– Что ты имеешь в виду под неприятной ситуацией? Если бы меня за руку на перепродаже поймали? Он бы слова в мою защиту не сказал. Ваня – парень принципиальный. Ради родственника закон нарушать не будет.

– Понятненько, – пробормотала хозяйка и задумалась о своем.

Аркадий догадывался, что у его знакомой, помимо мелкой спекуляции, есть еще какие-то темные делишки, с которых она имеет хороший навар, но этой стороной жизни Абызовой он не интересовался и знать о ней ничего не желал. Меньше знаешь – крепче спишь!

Посмотрев на погрустневшую хозяйку, Аркадий не удержался и спросил:

– Света, я вижу, ты ожидаешь неприятностей, связанных с законом? Попробуй через Ваню решить, если дело не очень серьезное.

– Ничего еще не случилось, – очнулась от своих мыслей Абызова. – Поверь мне, ровным счетом ни-че-го! Я просто хотела на будущее узнать, на кого из вас можно будет положиться в трудную минуту.

– Я-то чем тебе могу помочь? Это у Вани власть, а у меня даже повязки дружинника нет. Если ты растопила сердце моего братца, то черт его знает, на что он готов пойти ради любимой женщины. Он ведь никогда никого не любил, бурных страстей не переживал, от ревности с ума не сходил. Если он…

В прихожей зазвонил телефон.

– Опа! – воскликнул Аркадий. – Это Ваня. Как пить дать, он.

Абызова сняла трубку.

– Да, я. – Она расплылась в улыбке, представив по ту сторону провода понравившегося ей мужчину. – Конечно! Приходите прямо сейчас. Я буду ждать.

Хозяйка положила трубку на место.

– Как ты узнал, что это твой брат? – спросила она.

– Голос крови! – не зная, как объяснить совпадение, ответил Аркадий.

– Все, Аркаша! Давай выматывайся. Иван сейчас придет, а мне еще себя в порядок привести надо.

– Света, ты про сапоги не забудь!

– Аркаша, шуруй отсюда! – приказала хозяйка. – Я про лампочку в холодильнике Ивану рассказывать не собираюсь.

Закрыв за деловым партнером дверь, Абызова стала готовиться к приходу гостя.

Сноски

1

СМЭ – судебно-медицинская экспертиза.

2

Имеется в виду цикл советских детективных телефильмов по сценариям Ольги и Александра Лавровых «Следствие ведут ЗнаТоКи». Один из самых популярных советских телесериалов. Главные герои сериала – три работника московской милиции: следователь Павел Знаменский, инспектор уголовного розыска Александр Томин и эксперт – криминалист Зинаида Кибрит.

3

Верхонки – рукавицы.

Content

Геннадий Сорокин
Убийство в садовом домике

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Сноски