Федосеев Григорий Анисимович

Собрание сочинении в 3-х томах т. 1

Тропа Федосеева

1

Биография его — и жизненная, и литературная — не совсем обычна. Родился на благословенном Северном Кавказе, а почти всю взрослую жизнь провел в нехоженых, труднодоступных дебрях Заполярья и Восточной Сибири. Первую книгу опубликовал только в пятьдесят лет, то есть в возрасте, когда многие писатели уже завершают свой творческий путь. Но и это еще не все. В конце концов можно начинать и в пятьдесят, важно, какое будет продолжение. Продолжение у Григория Анисимовича Федосеева было феноменальным: к своему следующему юбилею — шестидесятилетию — он «успел» заиметь не только всесоюзную, но и мировую известность.

Как это произошло? Может, постаралась наша критика: сразу же заметила новенького и вострубила в свои зазывные трубы: читайте, хватайте!.. Чего не было, того не было. Критика в те, теперь уже далекие, шестидесятые годы не очень-то жаловала своим благосклонным вниманием и таких, уже имевших имя, писателей, как Ф. Абрамов, В. Астафьев, Е. Носов, до новичков ли тут?! Внимание многих критиков было, что называется, приковано к небольшой, но довольно шумной группе молодых поэтов, эффектно читавших с эстрады свои стихи. То время потом так и будет названо — временем эстрадной поэзии.

Растущую с каждым годом известность у читателя имя новоявленного писателя Григория Федосеева приобретало без каких-либо шумовых эффектов, без критической рекламы. Все шло своим естественным ходом. Просто одна за другой публиковались книги. А еще едва ли не каждую новую книгу тут же тиражировала в миллионах экземпляров «Роман-газета». Разумеется, публикация в «Роман-газете» еще не гарантия успеха у читателя. Ведь знакомство с новым именем может его заинтересовать, а может и оставить равнодушным. Снежный ком популярности начинает расти в геометрической или еще какой прогрессии лишь тогда, когда читатель после первого знакомства с нетерпением ждет новой книги узнанного им писателя. Когда он начинает искать эти книги в магазинах и библиотеках.

Именно так было с каждым новым произведением Григория Федосеева.

Так что же за притягательная сила заключена в книгах писателя? Чем он стал и по сей день остается, по слову Пушкина, любезен самому что ни на есть широкому читателю?

Наверное, немаловажное значение имеет необычность материала, который составляет основу произведений Григория Федосеева: единение и одновременно постоянное единоборство человека с дикой природой, испытание его физических и духовных сил в предельно экстремальных ситуациях. Привлекают читателя и герои повестей — люди кристально чистые душой, щедрые на добро, всегда готовые прийти на помощь попавшему в беду товарищу.

Но мало ли выходило и по сей день выходит книг, в которых есть и первозданная природа, и сильные люди, а читаются эти книги почему-то без большого интереса. Значит, не в одной необычности материала дело, а и еще в чем-то…

Первой книгой, с которой началось мое знакомство с доселе неизвестным мне писателем Григорием Федосеевым, была «Тропою испытаний».

Рядом с названием на обложке книги был воспроизведен выразительный рисунок: изможденный, осунувшийся человек из последних сил тащит на себе то ли больного, то ли умирающего товарища. Человек вот-вот упадет под тяжелой ношей: он не только устал, а еще, наверное, и голоден — кожа туго обтянула его скулы. Но, глядя на рисунок, думаешь, что человек этот, упав, снова встанет и пойдет дальше. Опять упадет и опять встанет…

Раскрыв книгу, я узнал из нее, как в труднодоступных, а порой и совсем недоступных местах, в тех местах, где сходятся три мощных горных хребта — Становой с запада, Джугджур с востока и Джугдыр с юга, — прокладывает себе дорогу горстка людей. Они идут через топи и болота, продираются сквозь девственную тайгу, преодолевают бурные реки и горные вершины; на них обрушиваются метели и бураны, их заливают дожди. Люди идут по таким диким местам, где, если когда и ступала нога человека, то человеком этим мог быть разве что эвенк-кочевник! Они для того именно и пришли сюда, чтобы нанести на карту эти горы и реки, мари и леса, чтобы разведать проходы через снежные перевалы Станового хребта.

Сколько всяких злоключений терпят путешественники, сколько самых неожиданных и коварных «сюрпризов» поджидает их буквально на каждом шагу! При переправе через реку погибает часть оленей и вместе с ними — ценный груз; один следопыт срывается со скалы и лишь чудом остается в живых; двое других чуть не замерзают; четвертый, встретившись один на один с хозяином тайги — медведем, едва не попадает ему в лапы и тоже спасается лишь чудом.

Читая этот беглый пересказ, кто-то может подумать: не многовато ли «чудес» нагромоздил автор? Тем более что это еще не все, это, как бы сказать, только запевка. В дальнейшем экспедиции приходится преодолевать еще большие трудности.

Следопыты ищут проход через заснеженные вершины Станового хребта, а найдя его, разбиваются на две группы. В одной из этих групп остается начальник экспедиции с проводником-эвенком, и на них в довершение многочисленных испытаний сваливается еще одна страшная беда: при переправе через горную реку погибают олени вместе с остатками продовольствия, а проводник неожиданно слепнет. Куда идти, как продолжать путь по этим гиблым местам? Что толку, что один из людей видит и горы, и топи, и лес, и звериные тропы в нем! Для него это книга за семью печатями, книга на чужом, непонятном языке. Вот если бы все это видел проводник — он знал бы, куда вести остатки каравана: проводник когда-то кочевал в этих местах. Правда, было это давненько — сейчас проводнику восемьдесят лет, а кочевал он здесь еще в детстве, однако хоть что-то он мог бы вспомнить, восстановить в памяти. Но проводник ослеп. Как быть? И происходит невероятное: слепой ведет по тайге зрячего!

И опять кто-то скажет: здорово автор «завернул» сюжетец! Слепой ведет зрячего! Неплохо придумано.

Но все и дело-то в том, что в этой книге нет ничего придуманного. Это не научная фантастика и не приключенческий роман. Это суровое и до последнего слова правдивое повествование о реальных событиях, о том, что было в жизни, а не сочинено за письменным столом. И драматический сюжет книги подсказала сама жизнь. Автор около тридцати лет водил геодезические экспедиции по малоисследованным или совсем неизученным местам нашей Родины, и в основу книги, о которой идет речь, положен фактический материал.

Легко сказать: положен. А как это делается? Как это сделать?

Тропа в литературу для геодезиста Григория Федосеева была, может, и не столь опасной, чем любая таежная, однако ничуть не менее трудной. У него и образование было далекое от гуманитарного, и жизненный опыт к литературе не имел прямого отношения. И сначала он как бы сделал попытку подступиться к литературной «реализации» накопленного материала, написать нечто похожее на записки путешественника. Они и названы были соответственно жанру: «Мы идем по Восточному Саяну». Записки имели неожиданный для автора успех. Их охотно издали наши издательства, заметили и тут же перевели за рубежом. Воодушевленный успехом, автор продолжил работу. «Тропою испытаний» и явилось завершением ее. Потому о книге можно говорить, как уже о законченном художественном произведении.

Однако нет ли тут противоречия: с одной стороны — правда жизни, чуть ли не дневник, с другой — законченное художественное произведение? Нет. «Тропою испытаний» — не просто обработанные дневниковые записи, а именно художественное произведение. Безыскусственность, «самостийность» книги лишь кажущаяся. Книга умело, искусно построена и потому-то в первую очередь и читается с неослабевающим интересом до последней страницы. Книга доносит до нас суровое дыхание дикой природы далекого восточного края нашей Родины.

Но если бы в ней была описана только природа тех недоступных мест, которыми идут геодезисты, будь то снежные хребты или непролазная тайга, мари или бурные потоки — хотя, скажем к слову, все это запечатлено с большой художественной силой! Книга еще населена и интереснейшими людьми — в этом ее главная ценность, в этом ее особенная прелесть.

Как живые встают перед читателем с ее страниц Василий Мищенко, Александр Пресняков, Кирилл Лебедев, проводники-эвенки Улукиткан, Осикта, Лиханов. Это неутомимые, мужественные люди, они спокойно переносят все невзгоды трудного пути и бесстрашно глядят в глаза смерти, они не только делятся с товарищем последним куском хлеба, но и в любую минуту ценою собственной жизни готовы прийти ему на помощь.

Особенно ярко, с особой симпатией нарисован образ восьмидесятилетнего Улукиткана. Это сын тайги, постигший все ее тайны, это человек, в характере которого огромный житейский опыт сочетается с детской чистотой и непосредственностью, а мудрость с наивным суеверием.

Превыше всего в человеческих отношениях Улукиткан ставит священное чувство товарищества.

«Старики раньше так говорили: когда ты захочешь испытать друга — бери с ним котомки, посохи и отправляйся в далекую дорогу по самой трудной тропе. Если по пути встретятся голод, болезни, разные неудачи и вы оба вместе дойдете до конца, верь ему, он твой Друг… Хорошо говорили старики: в своей котомке ты нес мое горе, мы голодали, смерть близко жила, но мы шли одной тропой, значит, ты мой брат».

Нельзя без волнения читать страницы книги, показывающие, как без громких слов, без позы проявляется это благородное чувство товарищества.

Путешественники разделили последнюю лепешку, а сколько им еще идти — неизвестно. Ослепший Улукиткан убеждает своего зрячего спутника взять и его хлеб, а когда тот не соглашается, делает вид, что жует лепешку, а сам припрятывает ее.

«Ночью я просыпаюсь от холода, хочу встать, положить в огонь дров и вижу старика возле вьюка. Он роется в моей потке. Что ему в ней нужно? Может, ошибся, за свою принял? Нет. Он достает рюкзак, ощупывает его, развязывает, вытаскивает кусок моей лепешки и заменяет его своим, большим, чем мой, куском. Затем складывает все, как было, в потку, бесшумно отползает к костру, бережно заворачивает в тряпочку кусочек моей лепешки, кладет себе под голову. Вздох облегчения вырывается из его груди».

А ведь старик голоден так же, как и его спутник, и голод всесилен, он затемняет совесть, убивает стыд, разрушает дружбу, толкает человека на преступления, которые в другой обстановке казались бы ему чудовищными. И все же Улукиткан не поддается этой страшной силе. Более того: он обижается, когда зрячий спутник раскрывает его «подлог».

Сколько в те годы и в журналах, и отдельными изданиями печаталось повестей и рассказов, где на все лады описывались переживания молодых лоботрясов, которые даже при решении такого элементарного вопроса — пойти ли на работу или продолжать сидеть на родительской шее — и то раздирались буквально гамлетовскими противоречиями. Если же такой, в общем-то совершеннолетний, лоботряс начинал зарабатывать себе на хлеб — это не только ставилось ему в заслугу, а чуть ли не приравнивалось к некоему подвигу.

В книге «Тропою испытаний» ни разу не упомянуто слово «подвиг», хотя герои ее каждодневно, каждочасно совершают его во имя своей Родины, во имя того, чтобы природные сокровища пока еще недоступных мест завтра добыть и заставить служить людям. И рядом с этими красивыми, мужественными, сильными духом людьми какими жалкими, какими ничтожными выглядели новоявленные гамлеты с их мелкотравчатой иронией, с их пижонскими сомнениями и колебаниями.

«Хочется большего, — говорят герои Григория Федосеева, — хочется такого, чтобы от натуги лопалась рубашка на спине и чтобы даже минуты нас не обгоняли».

Вслед за «Тропою испытании» писатель опубликовал книги «Смерть меня подождет» и «Злой дух Ямбуя». Книги эти вполне самостоятельны, хотя и жизненным материалом, и героями родственно близки предыдущим.

Новые книги на первый взгляд построены тоже довольно просто. Сюжетом служат перипетии таежной экспедиции, а главными героями — члены экспедиции. Уж чего проще! Тем более героев вроде бы и героями-то называть как-то ни к чему, а уж считать их художественными образами и вовсе язык не поворачивается. Ну какой там «художественный образ» тот же Улукиткан или его соплеменник Карарбах?! Или та же Лангара с Долбачи?! Все это — живые реальные люди, таежные кочевники-эвенки. Про членов экспедиции и говорить нечего. Тебе и в голову не придет, что радист Павел, Плоткин или Евтушенко сочиненные — пусть даже в самом хорошем смысле этого слова, — вымышленные автором фигуры. Да и сам автор — это не тот так называемый абстрактный рассказчик, от лица которого ведется повествование, а именно Григорий Федосеев (хотя это имя нигде и не упомянуто).

Словом, мы опять имеем дело с чуть ли не документальным рассказом о тяжелейших, исполненных смертельной опасности злоключениях небольшого отряда геодезистов в глухой безлюдной тайге.

Но все это, конечно, только на первый взгляд.

Новые книги Григория Федосеева, как и «Тропою испытаний», отнюдь не простое, добросовестное описание блужданий группы геодезистов по эвенкийской тайге. Перед нами — художественные произведения, в которых суровый документализм находится в нерасторжимом единстве с нравственно-философским осмыслением описываемых событий и поэтически ярким изображением их.

Было сказано, что в новых книгах повествование ведется вроде бы так же безыскусно, бесхитростно и героев мы принимаем за вполне реальных людей. Но это, конечно, не порицание, а похвала автору. Кажущаяся безыскусность — и есть искусство. И старый глухой Карарбах, которому даже глухота не мешает лучше всех «слышать» шорохи тайги, и властная Лангара, и многие другие персонажи — это безо всяких кавычек художественные образы. Образы не только «наблюденные» в жизни, но и зримо, впечатляюще выписанные, если не сказать — вылепленные писателем.

Особо следует сказать о повести «Последний костер».

Документализм, следование писателем истинной жизни, воссоздание не того, что могло быть, а только того, что в действительности было, действует на читателя с неотразимой силой. Как бы там ни было, а мы принимаем ближе к сердцу случившееся с живым человеком, нежели с литературным персонажем.

Но, если задуматься, какие же большие дополнительные трудности ставит перед писателем это самое документальное следование жизни! Ведь если он называет фамилии: Пугачев, Лебедев, Королев, Плоткин, Лиханов — это живые люди, с которыми он уже не раз ходил в экспедиции и завтра, может быть, опять пойдет. И они, между прочим, все грамотные и могут прочитать, что и как он о них напишет: ну-ка, если что-то окажется «не так»?! Изменить имена и фамилии? Но на это мог пойти кто-то другой, только не Григорий Анисимович.

Так что же делать? Расшифровывать, раскадровывать и беллетризовать дневниковые записи? Нет, конечно, это не выход. И если внимательно проследить движение писателя от книги к книге, то можно заметить, как он медленно, но верно уходил от дневникового тона к свободному раскованному повествованию, к художественному обобщению и философскому осмыслению изображаемых событий.

«Пусть простят мне мои спутники, что в книгах „Тропою испытаний“ и „Смерть меня подождет“ смещены многие фактические даты и некоторые места событий, — извинительно признавался сам Федосеев. — По мотивам литературного характера мне пришлось уплотнить материал…»

И особенно показательным в этом отношении является «Последний костер».

Повесть целиком посвящена верному и мудрому другу Григория Федосеева, охотно сопровождавшему его во многих экспедициях, — эвенку Улукиткану. Это своего рода повесть-прощание, повесть-реквием по дорогому человеку.

Начало повести еще мало чем отличается от предыдущих произведений: в ней мы видим живого деятельного Улукиткана в знакомой роли проводника экспедиции. Но вот таежные пути-дороги проводника и начальника экспедиции расходятся, они прощаются. Прощаются, как потом окажется, навсегда.

Улукиткан погибает. Большую часть своей девяностолетней жизни он провел не в чуме, не в родном стойбище, а в блужданиях по тайге, у таежных костров. Как истинный сын тайги, у потухающего таежного костра встречает он и свой последний час. И вся вторая половина повести — об этом, о последних днях жизни знаменитого следопыта, о том, что он пережил, перечувствовал, передумал, сидя у последнего костра.

Вот он, крутой поворот, если не сказать — уход от экспедиционных дневников! То писал лишь о том, что видел собственными глазами, и даже как бы «стеснялся» углубляться во внутренний мир своих товарищей по экспедиции, в мир их чувств и мыслей (а вдруг не то и не так думал его товарищ, как он напишет!) — теперь же решается на такое.

Решение закономерное, имеющее под собой достаточно серьезные основания.

Так ли уж трудно было писателю домыслить, довообразить состояние своего давнего друга, ход его мыслей в тех или иных обстоятельствах, если он до этого уже не раз видел его в самых разных, в том числе и смертельных обстоятельствах! И когда читаешь вторую часть повести, тебя не покидает чувство, что вместе с Улукитканом у последнего костра незримо сидит и писатель — так все точно, проникновенно и художественно убедительно это написано.

А еще и вот о чем думаешь.

Будучи свободным от жестких канонов документальности, писатель в «Последнем костре» предстал перед читателем как бы в новом качестве, поднялся на новую художественную высоту. И каким многообещающим виделся этот новый этап в творчестве Григория Федосеева!

Но «Последний костер», посвященный Улукиткану, оказался — печальная символика! — последним и для автора…

2

Свои последние годы Григорий Анисимович Федосеев жил на Кубани, в Краснодаре. Наезжая в Москву по издательским и иным делам, не раз приглашал меня в гости. На Кубани бывать мне не приходилось, хотя еще с институтских времен помнилась и к случаю, в дружеском разговоре, нет-нет да повторялась «зазывная» строчка из стихотворения соседа по общежитию Виктора Гончарова: «Ты был на Кубани?.. А ты побывай!..» Главное же — хотелось поближе познакомиться с таким замечательным человеком, каким представлялся мне по прочитанным книгам Федосеев. (Московские наши встречи чаще всего были чисто деловыми: мне, как члену редакционного совета «Роман-газеты», поручалось рецензирование печатавшихся там произведений Федосеева, а Григорий Анисимович, по великой своей скромности, обычно просил к замечаниям и пожеланиям, высказанным письменно, «добавить» что-нибудь и устно.)

И вот я в Краснодаре, в гостеприимном федосеевском доме. Сидим, ведем неспешный разговор. Хозяин показывает свою коллекцию фотографий, сделанных во время геодезических и топографических экспедиций. Много снимков в истинном и самом полном смысле слова уникальных. Особенно запомнился один: по крутому склону таежного ручья спускается сам хозяин тайги — здоровенный матерый медведище — и глядит не под ноги, не на тропу, а прямо в объектив: должно быть, его внимание привлек диковинный сверкающий предмет в руках стоящего на ручье человека.

— Немножко не в фокусе мишка получился, — посетовал Федосеев, комментируя снимок. — Объектив был поставлен на три метра, а пришлось щелкнуть метров с пяти: я-то стою на самом ручье, а он, видишь, сверху на меня шастает…

«О каком еще фокусе ты говоришь?! — готово было сорваться у меня с языка. — Да ведь ему ничего не стоило в мгновение ока, в один прыжок оказаться…»

Я даже мысленно боюсь договаривать, где мог оказаться медведь; от одного вида такой почти интимной близости человека с могучим диким зверем холодит под лопатками. А Григорий Анисимович мягко так улыбается, будто я рассматриваю снимок, сделанный в зоопарке.

Со стороны могло показаться: немного рисуется человек, сожалея, что косолапый получился «не в фокусе». Но каждый, кто хоть мало-мальски знал Федосеева, такой домысел счел бы нелепым. Зачем человеку «играть в мужество», если любая из его многочисленных экспедиций была постоянным испытанием мужества.

Тут, наверное, к месту будет сказать еще и вот о какой черте характера этого человека.

При описании драматических ситуаций — а недостатка в них не бывает ни в одной экспедиции — Григорий Анисимович каждого из своих товарищей старается показать что называется в лучшем свете, для каждого находит доброе слово. Но сколь внимательно ни вчитывайся в его книги, нигде не найдешь и намека на то, что экзамен на мужество наравне с другим держит и начальник экспедиции. Остается только удивляться, как это за все и за всех отвечающий руководитель экспедиции оказывается не на переднем, а на самом заднем плане, в тени, в стороне.

Вот и сейчас, пока я не спросил, а что это за роскошные книги в ярких, радующих глаз суперах красуются в шкафу, сам хозяин не торопился их выложить на стол. А книги оказались зарубежными изданиями и переизданиями его произведений. Тут были и «Тропою испытаний», и «Смерть меня подождет», и «Злой дух Ямбуя»… И все — на хорошей бумаге, с отличными иллюстрациями.

— Это прислали из Англии, беря в руки то одну, то другую книгу, пояснял Григорий Анисимович. — Эта книга издана в Париже… Эта — в Лейпциге, а это — пражское издание…

Книги были изданы не просто хорошо, а любовно, они сами просились в руки. И, говоря откровенно, к радости за товарища невольно примешивалось чувство горечи: как же так, нашего писателя за рубежом ценят выше? «Роман-газета» — это, конечно, прекрасно: миллионный тираж. Но ведь газета не книга. Почему бы вслед за ней не издать замечательные произведения бесстрашного первопроходца вот в таком же полиграфическом исполнении?!

Краснодар — не Москва, но тоже огромный шумный город. И не так-то легко и просто было привыкнуть к шуму, к людской толчее человеку, который большую часть своей жизни провел в походах по дикой, безлюдной тайге. Федосеева неодолимо тянуло, хоть ненадолго, куда-то уехать из города, побыть на живой природе. Потому-то уже на другой день, ранней ранью, мы выезжали на машине из Краснодара, захватив по дороге для компании местного писателя Владимира Монастырева.

Часа через два с половиной добрались до Азовского побережья, неподалеку от места, где в море впадает Кубань.

Здесь на пустынной рыбацкой косе мы прожили полторы недели в полном, абсолютном отрыве от внешнего мира: ни радио, ни телевизора, ни телефона, ни газет.

Вставали рано, до восхода солнца, когда лишь только начинало брезжить, садились в баркасы и вместе с рыбаками обходили топи, выбирали набившуюся в ловушки рыбу. Однажды проспали, вышли в море с выкатывавшимся из-за горизонта солнцем, и взяли лишь половину улова — вторую половину успели поглотать искусные ныряльщики — бакланы, коих обитало в ближних плавнях видимо-невидимо.

После завтрака рыбаки занимались сортировкой и обработкой выловленной рыбы, а мы до вечернего обхода топей бездельничали: гуляли в плавнях, разговаривали. Это были интереснейшие разговоры! Я до сих пор вспоминаю те дни как счастливые в своей жизни.

Говорил, понятное дело, больше Федосеев, мы с Монастыревым слушали. И было что послушать! Казалось бы, все самое интересное, что с ним случалось в жизни, Федосеев уже рассказал. Рассказал в своих великолепных книгах. Но сколько еще оставалось, как мы теперь узнали, нерассказанного, не положенного на бумагу! Мне не раз приходило на ум известное сравнение художественного произведения с айсбергом. Бывает, что над водой видна одна его треть, а то и одна четверть. Из того, что знает писатель о том или другом предмете, когда берется о нем писать, на бумагу ложится тоже лишь одна треть, а может, и всего одна четверть его знаний. Но, как нижняя, подводная часть айсберга придает ему нужную устойчивость, точно так же три четверти не пошедшего в дело, вроде бы пропавшего втуне жизненного материала придают книге особый вес, сообщают ей ту глубину и художественную убедительность, которая присутствует не только в строках, но и между строк и которая не проходит мимо читательского глаза, не проходит мимо читательского сердца…

Ну а кроме того, что мы каждый день словно бы листали вместе с Федосеевым увлекательную книгу его жизни и становились если не участниками, то «очевидцами» всевозможных приключений и злоключений, — мы еще с каждым днем все больше и больше узнавали его как человека. Встречаясь с кем-то из своих знакомых на собраниях и заседаниях, пусть даже в застолье, за десять лет узнаешь его меньше, чем за десять дней, если проживешь эти дни с ним бок о бок, если будешь и есть с ним из одной общей чашки, и спать на общих нарах, если каждый день и вставать с ним будешь в один и тот же час, и весь день останешься неразлучным. Да вдобавок ко всему жить будешь вот на такой пустынной косе, где нет ни кино, ни книг, ни газет…

Чем ближе я узнавал Федосеева, тем ближе он мне становился. Во всем его поведении, в каждом его слове и поступке сквозила удивительная естественность и какая-то постоянная, что ли, расположенность к людям. Что бы он ни делал, чем бы ни был занят, он всегда помнил о тех, кто с ним рядом, и всегда всем сердцем хотел, чтобы им было хорошо. И не только хотел — делал все возможное. Он и сам только тогда испытывал полную радость, когда все кругом радовались.

От частого употребления изрядно потускнело прекрасное слово «человечность». Но если иметь в виду всю прелесть и глубину его первоначального смысла, то это слово как нельзя лучше могло бы характеризовать Григория Анисимовича Федосеева, его жизненное поведение. Не берусь судить, с молоком матери впитал он это святое чувство человеколюбия или познал в тяжелейших, полных опасностей таежных экспедициях с такими верными товарищами, как Улукиткан, но оно было сущностью его цельной, мужественной натуры.

Этим же прекрасным чувством, как солнечным лучом, пронизаны, просвечены и все его книги.

Есть книги, которые у одних читателей пользуются большим интересом, у других — меньшим. Есть книги, весьма популярные у молодежи и мало читаемые людьми пожилого возраста; одни книги привлекают читателей поэтическим описанием природы, другие — тонким психологизмом в обрисовке человеческих характеров.

Книги отважного первопроходца и замечательного писателя Григория Федосеева с захватывающим интересом читаются людьми любых литературных пристрастий и любого возраста. В его книгах счастливо сочетается красочное описание природы и глубокое проникновение в характеры героев, утверждение благородных идеалов человеческой дружбы и высокое литературное мастерство. Книги Григория Федосеева воспевают красоту и силу человеческого духа. Они учат мужеству.

3

«Смерть меня подождет», — говорил неизменный спутник Федосеева по таежным походам и любимый герой его книг Улукиткан. Смерть действительно долго «ждала» старика: она подстерегла его лишь на девяносто первом году.

Федосееву не пришлось быть на похоронах своего престарелого друга. Он приехал в эвенкийский поселок Бомнак, где на берегу Зеи нашел свое последнее пристанище Улукиткан, лишь через год после его трагической гибели. Приехал, чтобы не только отдать дань любви и глубокого уважения своему другу и учителю, но и увековечить его память. На могиле Улукиткана Григорий Анисимович собственноручно, с помощью родных и близких покойного, соорудил железобетонный четырехгранный тур, какие ставят геодезисты на горных пиках. На вложенных в основание памятника чугунных плитах были отлиты надписи:

«С тобой, Улукиткан, геодезисты и топографы штурмовали последние белые пятна на карте нашей Родины».

«Тебе, Улукиткан, были доступны тайны природы, ты был великим следопытом, учителем, другом».

А на плите, что была положена на могильный холм перед туром, — слова самого Улукиткана:

«Мать дает жизнь, годы — мудрость».

И как знать, не тогда ли пришла мысль, что лучшим памятником и ему самому будет вот такой же геодезический тур на одном из саянских перевалов…

Может быть, тогда, а может, и раньше. Всего-то скорее — раньше.

«В пятнадцати километрах от нас был виден пик Грандиозный, возвышающийся над всей округой, — еще много лет назад писал Федосеев. — Абсолютная отметка Грандиозного — 2922 метра… Этот пик принято считать главной вершиной центральной части Восточного Саяна».

Широко известна стихотворная строка: «В горах мое сердце». Хорошо сказано: поэтично, образно. И все же строка отдает некоей красивостью: если ты родился среди гор, то где же еще быть твоему сердцу, как не на родине? Ежели же ты полюбил горы, то в чем исток твоей любви?

Завершив последнюю экспедицию и посидев у последнего таежного костра, Григорий Анисимович уехал из Сибири и поселился на своей родине — на Кубани. Но сердце его осталось там, на Саянских перевалах. И в данном случае это уже не красивая поэтическая метафора: большую и лучшую, «главную» часть своей жизни он провел именно здесь, провел в преодолении недоступных горных хребтов. Так что естественным было и его желание быть похороненным там, где он когда-то увидел пики Грандиозный и Поднебесный, где оставил затем на кедре — память о своей первой экспедиции.

Григорий Анисимович Федосеев скоропостижно скончался 29 июня 1968 года, накануне своего семидесятилетия. И во исполнение последней воли покойного были заказаны две урны: одна для Краснодара, где оставались его родные и близкие, другая — для Саян.

Ближайший друг Федосеева Кирилл Лебедев, сразу же отправившийся на рекогносцировку в Саяны, облюбовал там отрог Грандиозного — величественный перевал Идэн. На этом перевале им вместе с друзьями и соратниками Григория Анисимовича — Трофимом Пугачевым, Михаилом Куцим и его сыном Женей — был поставлен видный издалека обелиск из золотистого оксидированного металла. В восьмигранном каменном основании его согласно завещанию замурована урна с прахом Григория Анисимовича. На одной из граней на металлической плите отлиты его слова:

«…Карта…

Как просто на нее смотреть и как не просто, порою мучительно трудно создавать ее!»

Вскоре после открытия памятника последовало решение правительства России о присвоении этому горному перевалу имени Федосеева, под которым он теперь и значится на государственной карте и в атласах мира.

Ныне через перевал Федосеева пролег туристический маршрут, связывающий строящуюся Байкало-Амурскую магистраль с новыми городами и промышленными комплексами.

Федосеевский перевал… Федосеевский маршрут… Тропа Федосеева…

Прекрасно, когда человек оставляет после себя тропу в жизни. Вдвойне долговечна память о нем, когда он оставляет свою тропу, свой след и в литературе!

Семен Шуртаков

Мы идем по Восточному Саяну

(Записки путешественника)

Посвящаю полевикам — геодезистам, топографам, географам — создателям карты нашей Родины,

Автор

Сквозь мертвый лес

Узкая дорога змейкой обогнула Черемшанку — последний поселок на реке Казыр и, перевалив через сопку, скрылась в тайге. Еще не светало. Лошади, поматывая головами, шли дружно. Вел обоз Прокопий Днепровский. Слегка сгорбленная спина, крупные размашистые шаги придавали фигуре этого человека выражение особой силы и уверенности. Он изредка поворачивал голову и, не останавливаясь, покрикивал на переднего коня:

— Ну ты, Бурка, шевелись!..

От этого властного окрика лошади оживились, но продолжали идти своим обычным ходом.

Днепровский — прекрасный охотник и хороший следопыт. Уже много лет он был членом нашей экспедиции. К нам Прокопий попал еще в 1934 году, когда мы вели работу в Забайкалье. Скромному, трудолюбивому колхознику из поселка Харагун понравилась экспедиционная жизнь. Он понял, что, работая с нами, своими знаниями природы, повадок зверей, птиц может принести пользу Родине, и остался в экспедиции на долгие годы. Природа наградила его шестым чувством, пользуясь которым он никогда не плутал в тайге и горах и не раз выручал товарищей из беды. В его присутствии все чувствовали себя как-то увереннее, тверже.

«Этот не сдаст! Этот выручит!..» — невольно думалось о нем.

Я шагал в конце обоза, весь во власти чувств и дум, охвативших меня в этот первый день путешествия. Позади остались хлопоты, споры, прощанье с друзьями, а впереди лежал далекий путь в дебри тайги, в глубь Саянских гор, зубчатые вершины которых уже вырисовывались на далеком горизонте. Там, в девственной тайге, среди малоизведанных гор и рек, мы начнем свою работу.

Целью нашей экспедиции, состоявшей из тринадцати человек, было проникнуть в глубь Восточного Саяна. Мы не собирались делать географические открытия — эти горы давно были известны, но к моменту организации нашей экспедиции были еще мало исследованной горной страною.

Природа нагромоздила тысячи препятствий на пути человека, пытающегося проникнуть в эти горы, — вот почему в центральную их часть мало кто заглядывал из путешественников. Имевшиеся карты и сведения, собранные географами и натуралистами, не отличались ни точностью, ни полнотой, а в топографическом отношении эти горы представляли собою «белое пятно». Правда, на всю территорию имелась карта 1:1 000 000 масштаба, но она была составлена больше по рассказам бывалых людей и охотников-соболятников, проникавших в самые отдаленные уголки Саян. И только совсем незначительная часть, главным образом районы золотодобычи, были нанесены на ней более или менее точно. На нашу экспедицию и была возложена задача дать геодезическую основу для высокоточной карты, а затем нарисовать на «белых пятнах» карт природу, горные кряжи, реки, ключи, дать ясное представление об этом большом горном пространстве. Мы знали, что нам придется побывать в местах, куда, может быть, еще не ступала нога человека, и придется пережить много неприятных минут в борьбе с первобытной природой.

Всю техническую работу экспедиции вели двое — мой помощник Трофим Васильевич Пугачев и я. Остальные — это проводники, рабочие, охотники.

Несмотря на ясный, солнечный день, картина, окружавшая нас, была чрезвычайно мрачной. Мы пробирались сквозь погибший лес. Вековые пихты, еще недавно украшавшие густо-зеленой хвоей равнину, стояли ободранные, засохшие. Тяжелое впечатление производили эти мертвые великаны. У одних слетела кора, и они стояли обнаженные, напоминая скелеты; у других обломились вершины, а многие уже упали на землю и образовали завалы, преграждавшие путь обозу.

Не было в этом лесу ни зверей, ни боровой птицы, и только изредка, нарушая тишину, доносился стук дятла, да иногда слух улавливал стон падающей лесины. С тревожным чувством мы погружались в обширное лесное кладбище. По мере того как обоз углублялся в тайгу, путь становился все труднее и труднее. Но то, что мы видели, не было неожиданностью, так как местные промышленники рассказали нам подробности гибели леса.

Всхолмленная равнина, в клину слияния рек Кизыра и Казыра, а также по долинам Амыла и Нички была совсем недавно покрыта хвойным лесом. Не перечесть, сколько было в этом лесу белки, соболя, птиц, зверей, сколько росло ягод, сколько можно было собрать здесь кедровых орехов и сколько городов, именно городов, можно было выстроить из того леса, что рос на той огромной площади! Но в 1931 году здесь вдруг появилось множество вредителей: пихтовой пяденицы, а также монашенок и непарного шелкопряда. До сих пор еще не ясно, что именно привлекло их в ту тайгу: запах ли пожара, которые многие насекомые улавливают за десятки километров, или что другое, но ясно одно, что вредители нашли там благоприятную почву для существования и размножения.

— И откуда их взялась такая масса!.. — говорили очевидцы-промышленники. — Негде ногою ступить: на ветках, на коре, на земле — всюду гусеницы. Они ползают, едят, точат. Словно густым туманом, окутались паутиной деревья, поредела и пожелтела хвоя на них, лес заглох. К осени тайга покрылась пятнами погибшего леса.

На следующий год вредителей стало во много раз больше, появилось неисчислимое количество и усача. Шли они стеною, оставляя позади себя обреченные на смерть пихтовые деревья, и вся эта масса вредителей за три года погубила более миллиона гектаров первобытной тайги.

Затем появилось огромное количество птиц: кедровки, ронжи, кукушки. Из соседних районов туда пришло множество бурундуков. Эти благородные обитатели леса прекратили распространение вредителей. Птицы питались личинками, бабочками пяденицы; бурундуки поедали усачей, предпочитая их другой пище. В лесу появились злейшие враги вредителей: муха-тахини, телиномус двукрылый. Все же спасти весь лес им не удалось.

Осыпавшаяся хвоя засохших деревьев заглушила жизнь на «полу». Растения, которые любили тень густого леса, погибли от солнца, влажная почва стала сухой, исчез и моховой покров. А как следствие исчезновения растений — вымерли муравьи, покинули родные места рябчики, глухари, ушли в глубь гор звери, и тайга стала мертвой.

Вредители дошли до границы распространения пихтового леса и погибли от голода.

Прошло несколько лет. С погибших деревьев слетела кора, обломались сучья, и уже успели погнить корни. От небольшого ветра деревья падали, заваливали обломками стволов землю, делая равнину труднопроходимой.

Обоз все медленнее продвигался вперед. Люди, расчищая путь, без отдыха работали топорами. С полдня снежная дорога размякла, и лошади то и дело стали заваливаться. В четыре часа вынуждены были остановиться.

Предстояла первая ночевка. Два костра осветили небольшую поляну, на которой расположились биваком. Отдых был настолько желанным, что, забыв про голод и усталость, все с большим рвением бросились расчищать поляну от снега и валежника, таскать дрова и готовить места для ночлега.

Работа на таборе подходила к концу. На огне доваривался суп. Вороха дров, свертки постелей и кухонная посуда дополняли обычную картину. Ужинали недолго, и скоро в лагере все угомонилось. Я подсел к огню и стал делать первые записи в дневнике.

Против меня, за тлеющим костром, сидя спал мой помощник Трофим Пугачев. Бородка тогда придавала Трофиму Васильевичу солидный вид, в действительности же ему было около 30 лет.

А кажется, совсем недавно подростком он пришел к нам за Полярный круг, в Хибинскую тундру. Мы составляли первую карту апатитового месторождения. Жили в палатках на берегу шумной речки Кукисвумчорр. Теперь на том месте раскинулись шумные улицы города Кировска, а тогда был выстроен только первый домик для экспедиции Академии наук; путейцы нащупывали трассу будущей дороги.

Помнится, как-то вечером, когда все уже спали, я сидел за работой. Порывы холодного ветра качали тайгу, шел дождь. Неожиданно и совсем бесшумно откинулся борт палатки, и у входа появился паренек. Я его раньше не видел. С его одежды стекала вода.

— Погреться зашел… — произнес он тихо, несмело.

Я молча рассматривал его.

Незнакомец снял котомку, мокрый плащ и, подойдя к раскаленной печи, стал отогревать закоченевшее тело.

— Ты откуда?

— Пензенский.

— А как попал сюда?

— Мать не пускала, сам уехал, хочу лопарей посмотреть.

Пока я ходил в соседнюю палатку, чтобы принести ему поесть, он свернулся у печи да так, в мокрой одежде, и уснул.

Это был Трофим Пугачев. Начитавшись книг, паренек стремился на север, в глушь, в леса, которые, не видя, полюбил. И вот, убежав от матери, из далекой пензенской деревни, он появился в Хибинской тундре.

Трофим был зачислен рабочим в партию. Просторы тундры, жизнь в палатках и даже скучные горы Кукисвумчорр и Юкспарьек, окружавшие лагерь, полюбились парню.

Так началась трудовая жизнь Пугачева, жизнь, полная борьбы, тревог и успехов.

После окончания работы в Хибинах геодезическая партия переехала в Закавказье. Пугачев вернулся домой. Он увез в деревню незабываемые впечатления о северном сиянии, о тундре, о новой работе.

В тундре Пугачев видел, как только что родившийся теленок оленя следовал за матерью по глубокому снегу и даже спал в снегу. Это удивило его. Он поделился своими впечатлениями со старым лопарем.

— Тебя удивляет, почему теленок оленя не замерзает? — спросил житель тундры. — Говорят, есть на юге такая страна, где на солнце яйца птиц пекутся, вот там как могут жить люди?

В самом деле, как живут люди в жарких странах? Это так заинтересовало любознательного юношу, что в апреле следующего года он приехал на юг, разыскав наши палатки в далекой Муганской степи Азербайджана.

Прошло 15 лет. Жизнь Трофима Васильевича слилась неразрывно с жизнью нашей экспедиции. Быть первым на вершине пика, переходить бурные горные потоки, терпеливо переносить лишения, жить трудом, в постоянной борьбе — вот чем отличался в годы непрерывной работы в экспедиции по исследованию «белых пятен» этот человек.

Сбылась мечта парня из глухой пензенской деревни — он стал путешественником! Теперь Трофим Васильевич выполняет работу инженера, у него богатый практический опыт. Он увидел не только лопарей и страну горячего солнца. За его плечами — угрюмая приохотская тайга, суровые Баргузинские гольцы, узорчатые гребни Тункинских Альп, а впереди, как и всех нас, его ждут еще не побежденные горы Восточного Саяна…

Обняв руками колени и положив на них голову, Пугачев спокойно спал. В этом, свернувшемся в маленький комочек человеке билась неугомонная, полная отваги и дерзаний жизнь.

Все другие спали тут же, у костра, натянув на себя все, что оказалось под рукой. Только ноги Самбуева лежали на снегу. Добрый и покладистый характер бурята был хорошо известен нашим собакам Левке и Черне. Это они выжили его с постели и, растянувшись на ней, мирно спали.

Будущее полно тревог и неизвестности, оно сулит новые трудности: разного рода препятствия, пороги, бурные потоки рек и бесконечные гряды скалистых гор.

Вершины Саяна, особенно центральной части, малодоступны, а некоторые совсем недосягаемы. Чтобы проникнуть в глубину гор, придется вступить в нелегкое единоборство с природой. Меня начинало охватывать беспокойство, но перед глазами были замечательные спутники: Пугачев, Лазарев, Самбуев, Кудрявцев, Патрикеев, Курсинов, Лебедев и другие, на долю которых не раз выпадали тяжелые испытания. Это основной костяк экспедиции. Много лет разделяют они ее судьбу. Природе Саяна нелегко будет сломить упорство этих людей! Различные по характеру, они объединены одним общим чувством — любовью к Родине и к своему тяжелому и опасному труду.

Я решил записывать в дневник все до мелочи. Пусть это будет память о всем пережитом, о всем виденном. Я знаю, какое огромное удовлетворение получаешь, читая дневник спустя много лет, как дороги воспоминания о товарищах, о ночевках, переправах, о всех подробностях пережитых дней!

* * *

…Когда я оторвался от дневника, было далеко за полночь. Подброшенные в огонь дрова вспыхнули ярким пламенем. Треск костра разбудил дремавшего дежурного. Он встал, громко зевнул и ушел к лошадям. Я залез в спальный мешок и, согревшись, уснул. Но спал недолго. Внезапно в лагере поднялась необычная суета. Я вскочил. Люди в панике хватали вещи и исчезали в темноте. Конюхи отвязывали лошадей и с криком угоняли их с поляны.

С востока надвигались черные тучи. Они быстро ползли, касаясь вершин деревьев. Воздух был наполнен невероятным шумом, в котором ясно слышались все усиливающиеся удары и треск. Я бросился к людям, стоявшим у края поляны, но не успел сказать и одного слова, как налетел ветер и стоявшие вокруг нас деревья закачались, заскрипели, немало их с треском падало на землю. Лошади сбились в кучу и насторожились. А ветер крепчал и скоро перешел в ураган. От грохота и шума, царившего вокруг нас, создавалось впечатление, будто между бурей и мертвым лесом происходила последняя схватка. И, отступая, лес стонал, ломался, падал.

Прошло всего несколько минут, как мощные порывы ветра пронеслись вперед, оставляя после себя качающуюся тайгу. И долго слышался удаляющийся треск падающих деревьев.

Мы не успели прийти в себя и достать из-под обломков леса оставшиеся у костра вещи, как в воздухе закружились пушинки снега. Они падали медленно, но все гуще и гуще.

Когда наступило утро, на небе не осталось ни одного облачка. Все окружающее покрылось белой пеленой, спрятавшей следы ночного урагана.

Мы тронулись в дальнейший путь. Под ногами похрустывал скованный ночным морозом снег. Лошади, вытянувшись гуськом, шли навстречу наступающему дню, и снова мы услышали ободряющий голос Днепровского:

— Ну ты, Бурка, шевелись!

К полудню дорога снова размякла. Бедные лошади! Сколько мученья принес им этот день. Они беспрерывно проваливались в глубокий снег, то и дело приходилось вытаскивать их и переносить на себе вещи и сани. Можно представить себе нашу радость, когда еще задолго до захода солнца мы увидели ледяную гладь Можарского озера! На противоположной стороне, там, где протока соединяет два смежных водоема, показалась струйка дыма. Это была Можарская рыбацкая заимка. Лошади, выйдя на лед, прибавили шагу, и скоро послышался лай собак.

Нас встретил рослый старик с густой, седой бородой. Он молча подошел к переднему коню, отстегнул повод и стал распрягать лошадей, часто покрикивая на людей и торопя всех. Можно было подумать, что мы его давнишние знакомые. И только когда распряженные лошади стояли у забора, старик гостеприимно приветствовал нас:

— Добро пожаловать, человеку всегда рады! — И он поочередно подавал нам свою большую руку.

Это был рыбак из Черемшанского колхоза, дед Родион.

Люди расположились в поставленных на берегу палатках, а вещи сложили под навес, где хранились рыбацкие снасти.

Хозяин предложил мне и Трофиму Васильевичу поселиться в избе. Это было старое зимовье, стоявшее на пригорке у самого обрыва. Когда мы вошли — уже вечерело. Тусклый свет, падающий из маленького окна, слабо освещал внутренность помещения. Зимовье разделено дощатой стеной на кухню и горницу. В первой стоял верстак, висели сети, починкой которых занимались жена и дочь рыбака. Горница содержалась в такой чистоте, будто в ней никто и не жил. Пол, столы, подоконники зимовья добела выскоблены, как это принято в Сибири. Все остальные вещи носили отпечаток заботливой хозяйской руки.

Через полчаса горница была завалена чемоданами, свертками постелей и различными дорожными вещами. Нам предстояло прожить на заимке несколько дней, перепаковать груз, приспособив его к дальнейшему пути, и обследовать район, прилегающий к Можарскому озеру.

Вскоре хозяйка подала на большой сковороде сочных, изжаренных на масле с луком, свежих сигов. Запах этого вкусного блюда уже с полчаса дразнил наш аппетит. Не обошлось и без стопки водки — с дороги положено!

Сиг, как известно, рыба вкусная, а тут еще и приготовлена она была замечательно, по-таежному, а посему пришлось выпить по второй. Старик повеселел, стал разговорчивее, а хозяйка, видя, что ужин может затянуться, стала налаживать вторую сковороду рыбы.

Своим приездом экспедиция нарушила нормальную жизнь этой далекой заимки. Дед Родион все дни был неотлучно с нами и чем только мог помогал товарищам. Его советы, напутствия были как нельзя более кстати. А сколько радушного гостеприимства было проявлено к нам всей семьей рыбака!

Буран в горах

Дни пребывания на заимке у Можарского озера мы посвятили исследованию этой мрачной низменности, расположенной у самого подножья Саян. Нам приходилось видеть большие площади заболоченной и сильно захламленной тайги, пересекать возвышенности, заваленные погибшим лесом, и много озер, затерявшихся в этой безрадостной равнине.

Сквозь завал упавших деревьев кое-где пробивалась лесная поросль, — напрасно она пыталась украсить собой печальный пейзаж. На всем, что росло там, лежал отпечаток мертвой тайги.

Пока Днепровский, Лебедев и я занимались рекогносцировкой местности, Пугачев с товарищами успел поделать нарты, перепаковать груз и пересмотреть все снаряжение. Предстоял подъем на голец Козя, а затем и переброска грузов на реку Кизыр, которая должна была служить нам главной магистралью для захода в глубь восточного Саяна. Путь до реки завален лесом, через который лошадям не пройти, поэтому они пойдут на Кизыр с Пугачевым позднее, когда растает снег и можно будет прорубить для них тропу. На поиски прохода к Казыру отправляются Днепровский и Кудрявцев, остальные пойдут со мною на голец Козя.

Когда я покинул избушку гостеприимного рыбака, товарищи уже заканчивали загрузку нарт. Светало, и все яснее вырисовывались контуры гор, границы лесов и очертания водоемов. Покрывающий озеро лед был похож на гигантское зеркало, лежащее в темно-голубой оправе воды, узкой полоской выступившей вдоль всего берега.

Словно выточенный из белого мрамора, за озером виднелся голец Козя. Его тупая вершина поднялась высоко в небо, заслоняя собой свет наступающего дня.

Груженые нарты легко скользили по отполированной поверхности озера. Теперь наше шествие представляло довольно странное зрелище. Часть людей была впряжена в длинные, узкие сани, а другие, помогая, подталкивали их сзади. Вытянувшись гуськом, мы перешли озеро и углубились в лес. Впереди, радуясь теплому дню, бежали наши собаки — Левка и Черня.

К 10 часам подошли к реке Тагасук. Река уже очистилась от льда, и ее русло было заполнено мутной водою. Нечего было и думать перейти ее вброд. Мы дружно взялись за топоры. С грохотом стали валиться на воду вековые кедры. Немало их унесло течением, пока нам удалось наконец наладить переправу.

Миновал полдень, когда мы снова впряглись в нарты, но не прошли и полкилометра, как попали в бурелом. Пришлось делать обходы, лавируя между деревьями, валявшимися всюду с вывернутыми корнями. Иногда мы попадали в такую чащу, где каждый метр пути приходилось расчищать топором. А тут, как на грех, нарты стали еще больше грузнуть в размякшем снегу, цепляться за сучья упавших деревьев и ломаться. Вытаскивая нарты, мы рвали лямки, падали сами и скоро выбились из сил. А конца бурелома не видно! Самым разумным было — остановиться на ночевку и произвести разведку, но поблизости не было подходящего места. Вокруг нас лежал сплошным завалом мертвый лес, проросший пихтовой чащей. Мы продолжали медленно идти, надеясь, что вот-вот бурелом кончится, но только вечером наконец вырвались из его плена.

Как только люди увидели группу зеленых деревьев, сиротливо стоявших среди сухостойного леса, сразу свернули к ним.

Сбросив лямки, все принялись таскать дрова, готовить хвою для постелей, и скоро на расчищенной от снега поляне затрещал костер. Пока варили суп, успели высушиться. Ужинали недолго и через час, прижавшись друг к другу, уснули. Но отдохнуть не удалось!

Те, кому пришлось, путешествуя по тайге, коротать ночи у костра, знают, что не у всякого костра можно уснуть. Из всех пород леса пихтовые дрова пользуются самой плохой славой. В ту памятную ночь мы вынуждены были согреваться именно пихтой за неимением других дров. Боясь сжечь одежду, все улеглись поодаль от костра. Но стоило уснуть, как холод и сила привычки заставили придвинуться ближе к огню. Искры дождем осыпали спящих. То один, то другой вскакивал, чтобы затушить загоревшуюся от искры фуфайки, брюки или постель. Пришлось назначить дежурного, но времени для сна осталось уже немного. Вскоре поднялся Алексей Лазарев, выполнявший обязанности повара, и загремел посудой. Это была верная примета наступающего утра.

Через полчаса над горами появилась зарница, и сейчас же стали меркнуть в небе звезды. Бросив на месте ночевки нарты и нагрузившись поняжками, мы сразу после завтрака покинули табор.

Путь наш начался с подъема на первый отрог гольца, склоны которого также были завалены упавшим лесом.

Впереди неторопливым, ровным шагом шел на подъем Михаил Бурмакин. Этот невысокий, коренастый человек обладал огромной силой. Его голова почти вросла в широкие плечи, длинные руки и крепкие ноги не знали усталости.

Он пришел к нам в этом году из приангарской тайги. Круг его представлений ограничивался родной деревушкой Червянкой, тайгой и зверями. Это был очень добродушный человек, в нем были заложены большая любознательность, честность и удивительная простота.

Сейчас он, не проявляя ни малейших признаков усталости или нетерпения, уверенно шел на подъем. Под его собственной тяжестью и тридцатикилограммовым грузом, который он нес на себе, лыжи глубоко грузли в снег. Следом за ним, уже по готовой, хорошо спрессованной лыжне, шел весь отряд.

Шли тяжело, а подъем чем выше, тем становился круче. Но, поднявшись на верх отрога, мы сторицею были вознаграждены: перед нами расстилалась зеленая, живая тайга. Погибший лес остался позади.

Как же мы обрадовались этой перемене! Пространство, лежащее между нами и вершиной гольца, заполняло кедровое редколесье. Здесь, как обычно в подгольцовой зоне, лес мелкий и корявый. Но он полон жизни! Приятны и зелень и воздух, в котором едва улавливается запах хвои.

У первых деревьев сели отдохнуть. Неожиданно мы услышали крик кедровки и насторожились. После безмолвного леса каким приятным показался нам ее голос. Признаться, тогда кедровка сошла у нас за певчую птицу: так соскучились мы по звукам в мертвой тайге!

— Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак! — кричала не умолкая кедровка.

— Эх ты, птаха-куропаха! — не выдержал Алексей. — Ишь, что выделывает!

А кедровка вовсе не собиралась ничего «выделывать» и твердила свое однообразное:

— Да-а-ак, да-а-ак, да-а-ак…

Такова уж ее песня!

После короткого перерыва мы двинулись дальше и в два часа были под самой вершиной гольца и лагерем расположились у трех кедров, выделявшихся среди остального леса своим ростом. Нас окружала обычная картина зимы, и если внизу у озера и по тайге уже появились проталины, даже лужи, то по отрогам гор еще лежал нетронутый снег. Только солнце, весеннее солнце, яркими лучами напоминало о предстоящем близком переломе.

Пугачев, Лебедев, Самбуев и я остались под гольцом, а часть партии ушла к нартам, чтобы утром вернуться к нам с грузом. До заката солнца времени оставалось много. Поручив Самбуеву устраивать лагерь, готовить ужин, мы трое решили сделать пробное восхождение на вершину гольца Козя. Давая указания Самбуеву, я заметил далеко за рекой Кизыр, над гольцом Чебулак, тонкую полоску мутного тумана. Но разве могла она вызвать подозрение, когда вокруг нас царила тишина и небо было чистое, почти бирюзового цвета? Не подумав, что погода может быстро измениться, мы покинули лагерь. С нами увязался и Черня.

Толщина снега по склонам гольца была более двух метров. Его верхний слой был так спрессован ветрами, что мы легко передвигались по нему без лыж. Но чем ближе подбирались к шапке гольца, тем круче становился подъем. Приходилось выбивать ступеньки и по ним взбираться наверх. Оставалось уже совсем немного до цели, как вдруг наш путь преградили гигантские ступени надувного снега.

После минутного раздумья мы решили в поисках прохода разойтись в разные стороны. Лебедев и Пугачев свернули влево, намереваясь достигнуть вершины гольца по кромке, за которой виднелся глубокий цирк, а я — снежными карнизами ушел вправо.

Около часа я лазил у вершины, и все безрезультатно, прохода не было. Размышляя, что делать дальше, я посмотрел вниз — и поразился: ни тайги, ни отрогов не было видно. Туман, будто огромное море, хлынувшее вдруг из ущелий гор, затопил все земные контуры, и на его гладкой поверхности, как островки, торчали только вершины гор. Это было необычайное зрелище! Мне казалось, что мы остались одни, отрезанные от всего мира, что не существует больше ни нашего лагеря с Самбуевым, ни Можарского озера, ни Саяна. Будто все это было сметено белесоватым морем, покрывшим так внезапно все видимое пространство. Состояние одиночества, оторванности, которое я испытал тогда, появлялось, очевидно, у каждого, кому приходилось попасть в такую обстановку.

Можно было залюбоваться этим зрелищем, но меня встревожили черные тучи, появившиеся на северном горизонте. Они теснились над макушками гольцов, как бы ожидая сигнала, чтобы рвануться вперед. Только теперь я заметил над потускневшим солнцем оранжевый круг, который краем своим уже касался горизонта.

Было ясно, что погода изменилась, и пока я раздумывал, что же теперь делать, налетел ветер и со всею яростью набросился на лежащий внизу туман. Всколыхнулось серое море и безудержно понеслось вперед. Оторванные клочья тумана как бы искали спасения в затишье, по щелям гольца, но вдруг взлетали вверх и исчезали там, растерзанные ветром. Северные тучи зашевелились и заволокли небо.

Я решил отказаться от попытки взобраться на верх гольца и начал спускаться вниз. И нужно же мне было возвращаться не своим следом, а напрямик! Скоро снежный скат, по которому я спускался, оборвался, и я оказался у края крутого откоса. Спускаться по нему было опасно, тем более что не видно было, что же пряталось там, внизу, за туманом, куда я должен был скатиться. А ветер крепчал. Я чувствовал, как холод все настойчивее проникал под одежду, как стыло вспотевшее тело. Нужно было торопиться. Но стоило сделать несколько шагов, как я поскользнулся и, сорвавшись с твердой поверхности снега, покатился вниз. Там мне удалось задержаться на небольшом выступе. Я встал, стряхнул с себя снег и осмотрелся.

За выступом уходил в туман отвесной стеной снежный обрыв. Справа и слева чуть виднелись рубцы обнаженных скал, круто спадавших в черную бездну.

«Куда идти?» — думал я, безнадежно осматриваясь по сторонам. А время бежало, уже окончательно стемнело, пошел снег. Вскоре все вокруг завертелось, заревел буран. Но самым страшным был холод. Он уже сковывал руки и ноги. Нужно было двигаться, чтобы хоть немного согреться. И только теперь я решил вернуться на верх гольца и спускаться в лагерь своим следом. Взбираясь обратно по откосу, падал, карабкался, снова скатывался вниз, пока не выбился из сил.

Непогода свирепствовала, и тревожные мысли все сильнее охватывали меня.

Я подошел к краю площадки. Было так темно, что я не видел кисти вытянутой руки. Ничего не оставалось, как прыгать с обрыва. И вот в тот момент, когда я хотел сделать последнее движение, чтобы оторваться от бровки этой маленькой площадки, снег подо мною сдвинулся, пополз и, набирая скорость, потянул меня в пропасть.

«Обвал!» — мелькнуло в голове. Меня то бросало вперед, то зарывало в снег. Я задыхался, кругом шумел сползавший снег, вскоре потерял сознание и не помню, сколько времени был в забытьи.

Когда же пришел в себя, то оказалось, что лежу глубоко зарытым в снег, и стоило больших усилий выбраться наверх. Вокруг громоздились глыбы снега, скатившегося вместе со мной с гольца. Не задумываясь, шагнул вперед. Ноги с трудом передвигались. Холод сковывал тело, казалось, даже кровь стынет в жилах. Уже не чувствовал носа и щек — настолько они омертвели. Одеревенели пальцы рук, будто на них не было мяса. Мысли обрывались, и все сильнее охватывало безразличие. Не хотелось ни думать, ни двигаться. Каждый бугорок манил к себе, и стоило больших усилий не поддаваться соблазну сесть и отдохнуть.

«Неужели конец?» — думал я, еле передвигая онемевшие ноги.

С большим усилием сделал еще несколько шагов вперед и… увидел раскидистый кедр. Он неожиданно вырос передо мною точно для того, чтобы укрыть от непогоды. Я раздвинул густую хвою и присел. Сразу стало теплее: не то оттого, что тело действительно согрелось, не то оттого, что окончательно онемело. Ветер стих, и навалилась приятная истома.

Прошло, видимо, не более минуты, сон еще не успел овладеть, как я услышал шорох и затем что-то теплое коснулось лица. С трудом открыл глаза и увидел перед собой Черню. Собака разыскала меня по следу. Я пробудился внезапно, как после кошмарного сна. Воскресшие силы помогли подняться на ноги. Никакого кедра не оказалось. Я лежал под сугробом, в снегу. Черная ночь, снежное поле да свистящий ветер — вот, что окружало меня. Вмиг вспомнилось все, и появилось желание сопротивляться, жить. Я попытался схватить Черню, но руки не повиновались мне, пальцы окостенели.

— Черня, милый, Черня! — говорил я.

Умное животное, будто понимая мое бессилие, не стало дожидаться и направилось вниз. Я шел следом за Черней, снова теряя силы, спотыкаясь и падая.

Скоро мы достигли кромки леса, и я услышал выстрелы, а затем и крик. Это Самбуев, обеспокоенный моим отсутствием, подавал сигналы.

В лагере не было костра, что крайне меня удивило. Пугачев и Лебедев без приключений вернулись на стоянку своим следом. Увидев меня, они вдруг забеспокоились и, не расспрашивая, стащили с меня всю одежду, уложили на бурку и стали растирать снегом руки, ноги, лицо, тело. Растирали долго, не жалея сил, пока не зашевелились пальцы на ногах и руках.

Через двадцать минут я лежал в спальном мешке. Выпитые сто граммов спирта живительной влагой разлились по всему телу, быстрее забилось сердце, стало тепло, и я погрузился в сладкий сон.

Проснувшись утром, прежде всего ощупал лицо — оно зашершавело и сильно горело. Я с трудом откинул полы спального мешка, занесенного снегом, — и был поражен. По-прежнему не было костра, исчез лес, еще вечером окружавший наш лагерь. Буран, не переставая, продолжал бушевать над гольцом. Три большие ямы, выжженные в снегу, свидетельствовали о том, что люди вели долгую борьбу за огонь, но им так и не удалось удержать его на поверхности двухметрового снега. Разгораясь, костер неизменно уходил вниз, оставляя людей во власти холода. Чего только не делали мои спутники! Они забивали яму сырым лесом, делали поверх снега настил из толстых бревен и на них разводили костер, но все было тщетно. Чтобы согреться, им ничего не оставалось, как взяться за топоры и заняться рубкой леса, иначе их постигла бы та же участь, что и меня.

Но и утро ничего радостного не принесло. Буран с неослабевающей силой ревел над гольцом. Оставаться в лагере было невозможно. Нужно было где-то искать убежища от холода. Я же не мог идти, болели руки и ноги. Тогда товарищи решили везти меня на лыжах и ниже, под скалой, или в более защищенном уголке леса, остановиться. Три широкие камусные лыжи уже были связаны, оставалось только переложить меня на них и тронуться в путь. Вдруг Черня и Левка поднялись со своих лежбищ и, насторожив уши, стали подозрительно посматривать вниз.

«Что там может быть?» — подумал я, наблюдая за собаками. Они бросились вперед и исчезли в тумане.

— Однако что-то есть, — сказал Самбуев, обращаясь ко всем. — Даром ходить по холоду не будут.

И действительно, не прошло и нескольких минуту как из тумана показалась заиндевевшая фигура настоящего Деда Мороза с длинной обледенелой бородой.

— Да ведь это Зудов! — произнес Пугачев, и все мы обрадовались.

Действительно, это был наш проводник Павел Назарович Зудов, известный саянский промышленник из поселка Можарка. Он был назначен к нам Ольховским райисполкомом, но задержался дома со сборами и сдачей колхозных жеребцов, за которыми ухаживал и о которых потом тосковал в течение всего нашего путешествия. Следом за стариком показались рабочий Курсинов и повар Алексей Лазарев, тащившие за плечами тяжелые поняжки. Остальные товарищи шли где-то позади.

Зудов подошел к моей постели и был удивлен, увидев черное, уже покрывшееся струпьями лицо. Затем он осмотрел ямы, выжженные в снегу, сваленный лес и покачал головой.

— Чудно ведь: в такую стужу и пропасть недолго! — процедил старик сквозь смерзшиеся усы. — Кто же, — продолжал он, — кладет так костер на таком снегу?

Он быстро сбросил с плеч ношу и стал торопить всех.

Через несколько минут люди, захватив топоры, ушли вниз и скоро принесли два толстых сухих бревна. Одно из них положили рядом со мной на снег и по концам его, с верхней стороны, вбили по шпонке, затем на шпонки положили второе бревно так, что между бревнами образовалась щель в два пальца. Пока люди закрепляли сложенные бревна, Зудов заполнил щель сухими щепками и поджег их.

Разве можно было подумать, что такое примитивное сооружение, состоящее всего из двух бревен, может заменить костер и избавить нас от непосильной борьбы со стихией? Горя любопытством, я ждал результатов; а погода все не унималась, по-прежнему гудел буран. Огонь разгорался быстро, и по мере того, как сильнее по щели обугливались бревна, все больше и больше излучалось тепла. «Надья» — так называется промысловиками это сооружение — горела не пламенем, а ровным жаром. Как мы были благодарны старику, когда почувствовали наконец настоящее тепло! Через полчаса Пугачев, Самбуев и Лебедев уже спали под защитой огня.

Так неудачно закончили мы первую свою попытку выйти на вершину гольца Козя.

На вершине Козя

Два дня еще гуляла непогода по Саяну, и только на третий день, 15 апреля, ветер начал сдавать и туман заметно поредел. Мы безотлучно находились в лагере. Две большие надьи спасали от холода. Я все еще лежал в спальном мешке, но заметно наступало улучшение, спала опухоль на руках и ногах, стихла боль, только лицо было покрыто грубой чешуей.

Проснувшись рано утром, я застал своих товарищей в полной готовности начать трудовой день. Лебедев решил, не ожидая полного перелома погоды, подняться на вершину Козя. Я долго смотрел ему вслед и думал:

— Вот неугомонный человек! Что значит любить свое дело! Ведь он торопится потому, что боится: а вдруг не он первым поднимется на голец, и тогда не придется ему пережить тех счастливых минут, которые испытывает человек, первым преодолевший такое препятствие. — Я его понимал и не стал удерживать. Остальные рабочие с Пугачевым ушли вниз за грузом. Зудов остался со мною в лагере.

Заря медленно окрашивала восток. Погода шла на улучшение, и скоро серый облачный свод стал рваться, обнажая купол темно-голубого неба. Ветер тоже стих, и лишь изредка проносились его последние порывы.

— Погода будет! Слышишь, белка заиграла, — сказал сидевший у надьи Зудов.

Приподнявшись, я стал осматривать ближайший кедр. Под вершиной его я заметил темный клубок. Это было гайно — незатейливое беличье гнездо, а рядом с ним вертелась сама белка. Она то исчезала в густой хвое, то спускалась и поднималась по стволу, то снова появлялась на сучке близ гайна. Зверек не переставая издавал свое характерное: цит-т-а, цит-т-а… — крик, сопровождавшийся подергиванием пушистого хвостика.

Надо полагать, все дни непогоды она отсиживалась в своем гнезде, изрядно проголодалась и теперь, почуяв наступление тепла, решила покинуть свой домик. Но, прежде чем спуститься на поиски корма, ей нужно было поразмяться, привести себя в порядок, и она начала это утро с гимнастических упражнений — иначе нечем объяснить ее беготню по стволу и веткам вокруг гайна. Затем она принялась за свой туалет.

Усевшись на задние лапки, белка прежде всего почистила о сучок носик и, как бы умываясь, протерла лапками глаза, почесала за ушками, а затем принялась за шубку, сильно слежавшуюся за эти дни. С ловкостью опытного мастера она расчесала пушистый хвост, взбила коготками шерсть на боках, спинке и под брюшком. Но это занятие часто прерывалось. В нарядной шубке белки живут паразиты. Иногда их бывает такое множество и они проявляют такую активность, что насмерть заедают зверька. Именно из-за них белка принуждена была часто прерывать свой утренний туалет. Насекомых у нее, видимо, было много, она ловила их зубами, вычесывала коготками, пока все это ей не надоело. Тогда она прыгнула на соседнюю ветку, встряхнула шубку и, соскочив на снег, исчезла из глаз.

День тянулся медленно, и, коротая его, я занялся дневником. В последние дни меня не покидали тревожные мысли. Мы имели с собой запас продовольствия всего на три месяца, только для захода в глубь Саяна. Остальное должны были доставить туда же из Нижнеудинска наши работники Мошков и Козлов. Им было поручено перебросить груз в тафаларский поселок Гутары и далее вьючно на оленях в вершины рек Орзагая и Большой Валы. Покидая поселок Черемшанку, мы не получили от Мошкова известий о выезде в Гутары; не привез ничего утешительного и Зудов, выехавший из поселка неделей позднее.

А что, если, проникнув в глубь Саяна, мы не найдем там продовольствия? Эта мысль все чаще и чаще преследовала меня. Тревога усугублялась еще и тем, что мы уже не могли пополнить свои запасы: в низовьях началась распутица, и связь между Можарским озером и Черемшанкой прекратилась. Нам оставалось только одно — верить, что в верховье Орзагая и Валы мы найдем следы пребывания Мошкова и Козлова и они приведут нас к лабазам.

Через два дня весь груз и люди были в лагере. Лебедеву удалось разведать проход на вершину Козя, и мы с утра готовились к подъему. Я еще не совсем поправился и поэтому решил идти с Зудовым вперед, без груза. День был на редкость приятный — ни облачка, ни ветра.

Поднявшись на первый барьер, мы задержались там. Далеко внизу, вытянувшись гуськом, шли с тяжелыми поняжками люди. Они несли инструменты, цемент, дрова, продукты. Еще ниже виднелся наш лагерь. Он был отмечен на снежном поле сиротливой струйкой дыма и казался совсем крошечным.

Ровно в полдень мы с Зудовым поднялись на вершину гольца Козя. Нас охватило чувство радостного удовлетворения. Это был первый голец, на котором мы должны были произвести геодезические работы.

На север и восток, как безбрежное море, раскинулись горы, самых причудливых форм и очертаний, изрезанные глубокими лощинами и украшенные зубчатыми гребнями. Всюду, куда я бросал свой взгляд, я видел ущелья, обрывы, бездонные цирки. На переднем плане, оберегая грудью подступы к Саяну, высились гольцы: Москва, Чебулак, Кубарь, Окуневый. Подпирая вершинами небо, они стояли перед нами во всем своем величии. Отсюда, с вершины Козя, мы впервые увидели предстоящий путь.

Рассматривая горы Восточного Саяна, путешествие по которым много лет было моей мечтой, я увидел, что они состояли не из одного мощного хребта, как это рисовалось в моем воображении, а из отдельных массивов, беспорядочно скученных и отрезанных друг от друга глубокими долинами. Это обстоятельство несколько усложняло нашу работу, но мы не унывали.

Посмотрев на запад, я был поражен контрастом. Как исполинская карта, лежала передо мной во всем обнажении мрачная низина. Многочисленные озера, раскинувшиеся у подножья Козя, были отмечены на ней белыми пятнами, вправленными в темный ободок елового и кедрового леса, сохранившегося по их берегам. А все остальное — на юг и запад — серо, неприветливо. Это — мертвый лес. Только теперь можно было ясно представить тот огромный ущерб, который нанесли пяденица, усач и другие вредители лесному хозяйству.

Один за другим поднимались на верх гольца люди. Они сбрасывали с плеч котомки и, тяжело дыша, садились на снег.

Я долго делал зарисовки, намечая вершины гор, которые нам нужно было посетить в ближайшие дни, расспрашивал Зудова, хорошо знавшего эти места. За это время мои спутники успели освободить из-под снега скалистый выступ вершины Козя и заложить триангуляционную марку.

Когда Зудов, Лебедев и я спустились в лагерь, они уже лили над маркой бетонный тур. Так в Восточном Саяне был сооружен первый геодезический знак!

Пугачев остался с рабочими достраивать знак, а я, Зудов и Лебедев решили вернуться на Можарскую заимку, чтобы подготовиться к дальнейшим переходам. Не задерживаясь в лагере, мы встали на лыжи и пошли на спуск. Первым шел Зудов. Лавируя между деревьями, он перепрыгивал через валежник, кюветы и все далее уходил от нас. Мы с Лебедевым не торопясь шли его следом. Спустившись в долину, Павел Назарович спугнул несколько глухарей. Оказалось, что там, по гребню, поросшему зелеными кедрами, был ток. Зудов дождался нас, и, пройдя еще с километр, мы заночевали.

Красный диск солнца уже прятался за далеким горизонтом, заканчивая дневной путь. В наступающих сумерках исчезали тени деревьев, тускнел снег, заканчивалась дневная суета. Всем, кто, соблазнившись весенним теплом, покинул свои зимние убежища, пришлось наспех искать приют от наступившего вместе с сумерками похолодания. Это были паучки, маленькие, бескрылые насекомые, передвигавшиеся днем по снегу неизвестно куда.

Еще не успели мы закончить устройство ночлега, как пришла ночь. Из-под толстых, грудой сложенных дров с треском вырывалось пламя костра. Оно ярко освещало поляну и меркло в высоте. Какое огромное, поистине неоценимое удовольствие после законченной работы отдыхать у костра, пить чай, а затем и уснуть обласканным живительным теплом!

Мы с Кириллом Лебедевым решили рано утром сходить на глухариный ток, поэтому сразу легли спать, а старик долго еще сидел у огня. Видимо, костер напомнил ему о былом, когда в поисках соболя или изюбра он бороздил широкими лыжами Саянские белогорья. Ему было что вспомнить! Сегодня, когда он катился с гольца по крутым, залесенным отрогам, можно было с уверенностью сказать, что в молодости вряд ли ветер догонял его, и трудно представить, чтобы зверь мог от него уйти! Даже и теперь, в шестьдесят лет, он был ловким и сильным. Что-то привлекательное было в натуре и характере Павла Назаровича.

Помнится наша первая встреча. Я приехал к нему в поселок Можарка. Он был удивлен, узнав, что райисполком рекомендовал его проводником экспедиции.

— Они, наверное, забыли, что Павел Назарович уже не тот, что был прежде, — говорил он. — Куда мне, старику, в Саяны идти? Ноги ненадежные, заболею — беды наживете. Не пойду! А кроме того, ведь на мне колхозные жеребцы, как их оставить? Нет! Не могу и не пойду… — упрямился старик.

Но он пошел.

Ночью, когда вся деревня спала, в избе Зудова горел огонек. Павел Назарович чертил «план» той части Саяна, где ему приходилось бывать, и по мере того, как на листе бумаги появлялись реки, озера, гольцы, старик успевал рассказывать мне о звериных тропах, порогах, о тайге.

Перед сном он разбудил жену и приказал утром топить баню. Такое внезапное решение меня несколько удивило.

— Растревожили вы своими расспросами старика, — говорила с упреком жена Павла Назаровича, когда мы на минуту остались с нею одни. — Боюсь, не выдержит, пойдет! — И, немного подождав, добавила: — Видно, уж на роду у него написано закончить жизнь не дома, а где-нибудь в Березовом Ключе или в Паркиной речке. И что тянет его всю жизнь в эти горы?! — Старушка вздохнула, да так глубоко, будто Саяны были самым тяжелым ее воспоминанием.

Утром истопили баню. Старик достал из-под навеса два веника и позвал соседа, коренастого мужика.

— Руки слабы стали, париться не могу. Спасибо Игнату, не отказывает!

Раздевшись у бани, Зудов надел на голову шапку-ушанку, а Игнат — длинные меховые рукавицы, и оба вошли в жарко натопленную баню. Через несколько минут Игнат уже хлестал старика распаренными вениками.

— О-ой!.. не могу!.. — кричал не своим голосом Павел Назарович. — Ну, еще по лопаткам! Выше… Ниже!.. Да поддай же, сделай милость, Игнат!

Игнат плескал на раскаленные камни воду и снова принимался хлестать старика, но через несколько минут не выдержал и выскочил из бани. За ним следом, чуть живой, выполз на четвереньках и сам, распаренный донельзя, Зудов.

После бани старик раскинул в избе на полу тулуп и долго, блаженствуя, неподвижно лежал на нем.

— Ну, старуха, и натопила же ты нынче баню! — сказал он после получасового отдыха. — Уважила старика!..

Жена Павла Назаровича возилась с приготовлением завтрака, и эти слова были, видимо, толчком, от которого нервы ее не выдержали. Она склонилась к печи и, спрятав голову в накрест сложенные руки, тихо заплакала.

Так все было решено.

Зудов попросил меня сходить с ним к председателю колхоза и отсрочить на несколько дней его выезд.

Когда я прощался, Павел Назарович уже стащил в избу для ремонта свое охотничье снаряжение, а жена с грустным лицом заводила тесто для сухарей.

Все это вспомнил я, ночуя под гольцом Козя.

…Рано утром, когда на небе еще не было и признака рассвета, мы с Кириллом Лебедевым пробирались по занесенному гребню к глухариному току. Все вокруг было объято ночной тишиной. Не шевелясь, дремали столетние кедры, спал пернатый мир, и не слышалось ветерка. Только шум лыж неприятно резал слух.

Я задержался у валежника, грудой лежавшего в центре тока и послужившего мне хорошим укрытием, а Лебедев ушел дальше. Когда умолкли его шаги, я уселся в своем скрадке и замер.

Вершины толстых кедров сливались с темным небом, и я не знал, с чего начнется день. То ли заря встревожит ток, то ли песня разбудит утро. Вдруг позади меня защелкал глухарь. Звук разнесся по простору. Он еще не умолк, как справа тихо простонала капалуха и сразу отовсюду понеслись звуки брачной песни. Их становилось все больше. Я прижался к скрадку и слушал, а песня росла, множилась, охватывая все больше и больше тайгу.

Внезапный выстрел оборвал мои наблюдения. Сразу смолкли звуки, и сквозь наступившую тишину я услышал, как упал на землю подстреленный Кириллом глухарь.

Но не прошло и минуты, снова полились глухариные песни. Я приподнялся и, всматриваясь в поседевшие от наступающего утра вершины кедров, увидел на сучке знакомый силуэт птицы. Глухарь пел, не переставая, громко и стройно. Я приподнял ружье и, сдерживая волнение, «посадил» птицу на мушку. Но ружье дало осечку. Глухарь внезапно умолк и, вытянув шею, захлопал крыльями по темному лесу.

Патрон засел крепко, я торопился и сломал выбрасыватель. Охота была сорвана. Мне ничего не оставалось, как вернуться на табор. А песни, одна за другой, не умолкая, неслись по тайге.

Скоро сквозь зеленые вершины кедров стал просачиваться свет, он медленно разливался по лесу и гнал прочь мрак ночи. Вдруг снова грянул выстрел, на короткое время оборвалась песня, но затем еще стройнее и азартнее запели птицы, будто торопились насладиться и песней, и короткой весенней зарей.

Послышался шорох; я приподнялся. Из-за старого упавшего кедра приближалась ко мне капалуха. Она покачивалась из стороны в сторону и нежно тянула: к-о-о-т, к-о-о-т… В ее плавных движениях и бесшумной походке было что-то выжидающее. Капалуха была совсем близко от меня, я хорошо видел оперение, замечал, как будто от дыхания ритмично шевелился хвост, как нервно скользили по пространству возбужденные глаза. Она остановилась и, приподнимая голову, прислушивалась к песням. Их становилось все больше, глухари пели наперебой. И, будто узнав среди голосов песнь желанного самца, капалуха вдруг заволновалась. Она стала беспокойно оглядываться, всматриваться в окружающие ее предметы, а затем, распустив крылья, плавно опустилась на снег и стала еще протяжнее тянуть свое: к-о-о-т, к-о-о-т.

В это время справа от меня отчетливо и громко защелкал глухарь. Он бесшумно появился из-за молодых кедров, группой стоявших у скрадка. Каким крупным казался мне он в своем замечательном наряде, сколько гордости и силы было в его позе! Будто не замечая прижавшейся в снегу самки, глухарь распустил крылья и пошел кругами возле нее. Теперь он, как бы захлебываясь, обрывал свою песню и все ближе подходил к капалухе. Неожиданно раздался выстрел. Глухарь подпрыгнул, качнулся в одну, потом в другую сторону, ткнулся носом в снег и свалился набок. Капалухи уже не было на месте.

Я встал. На чистом небе лежал густой румянец зари. Казалось, вот-вот брызнут лучи восходящего солнца. Позади меня стоял довольный Кирилл.

На табор мы принесли трех глухарей. Павел Назарович успел вскипятить чай. Мы немного задержались. Ведь это был первый день долгожданной охоты, и мы не могли отказать себе в удовольствии отведать дичи.

Пока варили суп да завтракали, настывшая за ночь снежная корка — наст — под действием солнца успела размякнуть, и мы продвигались с большим трудом. Лыжи проваливались, цепляясь за сучья, ломались, и мы скоро совсем выбились из сил. Последний километр до реки Тагасук нам пришлось добираться буквально на четвереньках.

Как только мы поднялись на берег Тагасука, в воздух с шумом поднялась пара кряковых. Они с криком набрали высоту и скрылись за вершинами леса. Это были самые надежные вестники желанной весны. Она была где-то близко и своей невидимой рукой уже коснулась крутых берегов Тагасука. Сквозь прогретую корку земли уже успел пробиться пушок зеленой травы, вспухли почки на тонких ветвях тальника, по-весеннему шумела и сама река.

Продолжать путь было невозможно. Солнце безжалостно расправлялось со снегом. Мы решили сделать плот, на нем спуститься до озера, а там по льду добираться до заимки.

Через два часа нас несла река по бесчисленным кривунам. Правда, течение этой реки медленное, но зато мы надежно продвигались вперед. Зимнее безмолвие оборвалось. Слышался робкий шум проснувшегося ручейка, плеск щуки, метавшей икру, шелест освободившейся из-под снега прошлогодней береговой травы. Мы видели, как весело проносилась мимо нас стая мелких птиц. Совсем иначе вел себя и ветерок: изменив зиме, он задорно проносился по реке, награждая всех нас лаской и теплом. А воздух! Сколько бодрости и силы вливал он в пробуждающийся мир! Но все это было уловимо только на реке, а кругом еще лежал снежный покров.

Плот медленно подвигался вперед. Павел Назарович и Лебедев дремали, пригретые солнцем, а я продолжал наблюдать за проявлением весны. В одном месте река сделала крутой поворот, и открылось широкое поле разлива. Это было недалеко от озера. Вода, как будто не поместившись в нем, стала отступать, заливая равнину и кусты.

Через час мы подплыли к озеру, вышли на лед и уже при закате солнца добрались по нему до заимки. Прокопий и Кудрявцев уже вернулись с Кизыра.

Днем позже на заимку вернулся Пугачев с товарищами, и мы стали готовиться к переходу на Кизыр.

Неожиданная встреча

Рано утром, 18 апреля, мы тронулись с заимки Можарской на реку Кизыр. Десять груженых нарт, теряясь в утренних сумерках, ползли по твердой снежной корке. Впереди по-прежнему шел Днепровский, только теперь ему не на кого было покрикивать. Он сам был впряжен в нарты, а Бурка и лошади остались на заимке.

Двадцать километров, которые отделяли Можарское озеро от Кизыра, были так завалены лесом, что без прорубки нельзя было протащить даже нарты. Мы шли лыжницей, проложенной от озера до Кизыра Днепровским и Кудрявцевым.

Снова перед нами открылась панорама мертвой тайги. Нас окружали пни, обломки стволов и скелеты мертвых деревьев. Обоз, если можно так назвать наше шествие, шел медленно. На один километр пути затрачивалось около часа времени, а сколько усилий! Если в начале пути нередко слышались шутки, то с полудня было не до шуток. Товарищи все чаще поглядывали на солнце, как бы поторапливая его к закату.

Все шли в одиночных упряжках. Павел Назарович шел без нарт, впереди. Его обязанность — расчищать путь, намечать обходы. Загрузка же нарт была неравномерной, по силе каждого, от 80 до 120 килограммов.

— Чего там остановились?.. Трогай! — часто слышалось то впереди, то сзади.

Дорога с каждым часом слабела, и после двух часов дня нарты стали проваливаться в снег. Упряжки, состоявшие из веревочных лямок и тонких шестов, прикрепленных к нартам, ломались и рвались. Небольшая возвышенность — в другое время ее и не заметили бы, — казалась горой, и после подъема на нее на плечах оставались красные рубцы. Но попадались и крутые подъемы — хорошо, что они были не длительными, — тогда в нарты впрягались по два-три человека. Каждый бугорок, канава или валежник требовали больших усилий и не меньшей ловкости. А когда попадали в завал, через который нельзя было прорубиться или обойти, — разгружались и перетаскивали на себе не только груз, но и нарты.

Так и не дотащились мы в этот день до Кизыра. Ночевали в ложке, возле старых кедров. Тем, кто первым добрался до ночевки, пришлось разгрузить свои нарты и с ними вернуться на помощь отставшим.

Поздно вечером все мы собрались у костра. Как оказалось, часть груза со сломанными нартами была брошена на местах аварий. Много нарт требовали ремонта, но после ужина никто и не думал взяться за работу. Все так устали, что сразу улеглись спать. Причем, как всегда бывает после тяжелого дня, — кто уснул прямо у костра, кто успел бросить под себя что-нибудь из одежды, и только Павел Назарович отдыхал по-настоящему. Он разжег отдельный небольшой костер под кедром, разделся и крепко уснул.

Ночь была холодная. Ветерок, не переставая, гулял по тайге. Он то бросался на юг и возвращался оттуда с теплом, то вдруг, изменив направление, улетал вверх по реке и приносил с собой холод. Этот ветерок и взбудоражил под утро наших собак. За час до рассвета меня разбудил лай. Я вскочил и, отойдя от костра, прислушался. Злобный лай собак доносился из соседнего ложка. Не было сомнения, Левка и Черня держали зверя. Но кто этот зверь, вокруг которого так азартно работали собаки? Порой до слуха доносился не лай, а рев и возня, и тогда казалось, что собаки уже схватились «врукопашную». Я и Днепровский бросились к ружьям[1]. Прокопий заткнул за пояс топор, перекинул через плечо бердану и, не торопясь, стал на лыжи.

Собаки продолжали лаять на месте. Мы бесшумно подвигались к ложку. Светало. Темнота отступала, и все яснее вырисовывались горы, ущелья и лес. Перевалив небольшую возвышенность, мы увидели впереди темное пятно. Это небольшим оазисом рос по северному склону ложка ельник. Оттуда-то и доносился лай, по-прежнему злобный и напористый. Задерживаемся на минуту и определяем направление ветра, чтобы, скрадывая зверя, не спугнуть его раньше, чем увидим.

Собаки были где-то совсем близко, но зверя не было видно. Мы подвинулись еще вперед и были у самого ельника. В этот момент мысль, зрение и слух работали с невероятным напряжением. Зашатайся веточка, свались пушинка снега — все это не ускользнуло бы от нашего взгляда и слуха. Сколько волнений порождают эти мысли! Какая огромная выдержка требуется от охотника. Пожалуй, в зверовой охоте эти минуты самые сильные. Их всегда вспоминаешь с наслаждением.

Делаем еще несколько шагов и подходим к краю небольшого ската, но и теперь в сквозных просветах ельника никого не видно.

— Что за дьявольщина? — сказал Прокопий, выпрямляясь во весь рост. — На кого они лают?

Минуты напряжения сразу оборвались. Совсем близко за колодой лаяли Левка и Черня.

— Наверное, соболь! — произнес Прокопий тоном полного разочарования.

Мы вскинули ружья на плечи и начали спускаться к собакам. Те, увидев нас, стали еще больше неистовствовать. Тесня друг друга, они с отчаянным лаем приступали к небольшому отверстию, видневшемуся под корнями нетолстой ели. Я повернул к ним лыжи и, любопытствуя, хотел заглянуть под корни, как вдруг собаки отскочили в сторону, отверстие, увеличиваясь, разорвалось, и из-под нависшего снега вырвался черный медведь, показавшийся мне в этот момент невероятно большим.

Я почти бессознательно сделал прыжок в сторону, лыжа подо мной сломалась, но мне удалось удержать равновесие. Отчаянный крик Днепровского заставил оглянуться. Зверь молниеносным наскоком сбил Прокопия с ног и, подобрав под себя, готов был расправиться с ним, но в этот, почти неуловимый момент Левка и Черня насели на него и вцепились зубами. Зверь с ревом бросился на собак. Те отскочили в разные стороны, и медведь снова кинулся на Днепровского. Но собаки не зевали. Мгновенно Левка и Черня снова принялись трепать его за зад, отвлекая от Прокопия. Так повторилось несколько раз.

Я стоял, держа в руках готовый к выстрелу штуцер, но стрелять не мог. Собаки, Прокопий и зверь — все это одним клубком вертелось перед глазами. Наконец, разъяренный дерзостью собак, медведь бросился за Левкой и наскочил на меня. Два, раз за разом, выстрела прокатились по ельнику и эхом унеслись далеко по тайге.

Все это произошло так мгновенно, что я еще в течение нескольких секунд не мог уяснить себе всего случившегося. В пяти метрах от меня в предсмертных судорогах корчился медведь, а Левка и Черня, оседлав его, изливали всю свою злобу.

Я бросился к Прокопию. Он сидел в яме, без шапки, в разорванной фуфайке, с окровавленным лицом, улыбаясь принужденной улыбкой, за которой скрывался пережитый момент невероятного напряжения.

Я помог ему встать. Он не дал мне осмотреть раны и, шатаясь, медленно подошел к убитому зверю. Тот лежал уже без движения, растянувшись на снегу. Собаки все еще не унимались. Прокопий, с трудом удерживаясь на ногах, поймал Черню, затем подтащил к себе Левку и обнял их. Крупные слезы, скатывавшиеся по его лицу, окрашивались кровью и красными пятнами ложились на снег. Впервые за много лет совместных скитаний по тайге я видел, как этот прославленный забайкальский зверобой расчувствовался до слез.

Мы не зря считали его человеком со стальными нервами. За его плечами — сотни убитых зверей, много опасных встреч. Я был свидетелем рукопашной схватки, когда раненая медведица, защищая своих малышей, бросилась на Днепровского и уснула непробудным сном на его охотничьем ноже. И в тот раз, как и всегда, он был спокоен, мне же казалось, что даже пульс у него не участился.

Поступок собак растрогал охотника. Он обнимал их и действительно плакал. Я стоял, умиленный этой картиной, и не знал, что делать: прервать ли трогательную сцену или ждать, пока Прокопий, успокоившись, придет в себя. Собаки, видимо, вспомнили про медведя, вырвались из рук Днепровского, и снова их лай покатился по тайге.

Зверь разорвал Днепровскому плечо и избороздил когтями голову. При падении Прокопий неудачно подвернул ногу и вывихнул ступню. Я достал зашитый в фуфайке бинт и стал перевязывать ему раны. Издали послышались голоса. Нашим следом шли люди и тащили за собой на случай нашей удачи двое нарт.

Медведь оказался крупным и довольно жирным. Вся внутренность была залита салом, за которым не было видно ни почек, ни кишок. На спине, вдоль хребта и особенно к заду, толщина сала доходила до трех пальцев. Все мы радовались, что Днепровский легко отделался, и были очень довольны добычей. Предстояла большая физическая работа по переброске груза на Кизыр, которая, в лучшем случае, протянется неделю. Было как нельзя более кстати и жирное мясо.

Я осмотрел берлогу, устроенную медведем под елью, затем с Арсением Кудрявцевым взяли под руки Прокопия и медленно повели на бивак. Следом за нами шли Левка и Черня. Подошли товарищи и помогли унести медведя.

Только теперь мы заметили, что солнце уже оторвалось от гор. Тайга проснулась. Было необычайно светло и радостно, как в весенний день.

Табор внезапно преобразился. Больше всех был доволен повар Алексей Лазарев.

— А ну, товарищ повар, разворачивайся! — приказывал он сам себе, позвякивая ножами. — Нынче клиенты пошли требовательные. Похлебочкой да мурцовочкой не довольствуются, — подавай говядинки, да не какой-нибудь, а медвежатинки!..

На костре закипали два котла с мясом, жарились медвежьи почки, топился жир, и тут же, у разложенного на снегу мяса, товарищи разделывали медвежью шкуру.

* * *

Нелишне сказать несколько слов о медведе, тем более что нам пришлось на Саяне часто встречаться с этим бесспорным хозяином тайги. Его жизнь, как известно, во многом отличается от жизни других хищников. Природа проявила к «косолапому мишке» много заботы. Она сделала его всеядным животным, наградила поистине геркулесовой силой и вселила в него инстинкт, побуждающий этого зверя зарываться в берлогу и проводить в спячке холодную зиму. Это избавляет медведя от зимних голодовок и скитаний по глубокому снегу, к чему он совсем не приспособлен из-за своих коротких ног. Но перед тем, как покинуть тайгу и погрузиться в длительный сон, он энергично накапливает жир. «Что только не ест медведь, и все ему впрок», — говорят про него сибирские промышленники. Вот почему до удивления много он накапливает сала. Ни один зверь так за осень не «отъедается», как медведь.

Я наблюдал медведей в течение многих лет, в самых различных районах нашей страны. Из пятидесяти примерно медведей, убитых мною осенью и ранней весною, по выходе их из берлоги, я не нашел очень большой разницы в наличии жира у одинаковых по росту животных. Зимой он тратит совсем небольшую долю своих запасов, во всяком случае — не более одной трети или, максимум, половину. К сожалению, еще до сих пор в литературе встречаются неверные утверждения, что медведи выходят из берлоги худыми, измученными длительной голодовкой. Жир ему, безусловно, нужен не только на зимний период, но и на весну, до зеленого корма. В этом нет ничего удивительного. Но в берлоге зверь находится в состоянии покоя — в забытьи, и его организм в это время употребляет небольшую дозу жира.

Покинув же свое убежище, что иногда бывает очень ранней весной, благодаря появлению в берлоге воды или весенней сырости, он принужден голодать. В тайге в это время нет для него корма. Во многих желудках, вскрытых в апреле, мы нередко находили хвою, звериный помет, сухую траву, мурашей, личинки насекомых, добываемых им в колоднике и под камнями. Разве может это огромное животное прожить весну только за счет такого непитательного корма?! Конечно, нет! На этот период, как и для зимней спячки, он должен накопить жир.

А что же должно быть с медведем, если он, по причине болезни, старости или отсутствия корма, не накопит на осень достаточного количества жира? У него не пробудится инстинкт, побуждающий зверя ложиться на зиму в берлогу. Это самое страшное в жизни медведя. Можно представить себе декабрьскую тайгу, холодную, заснеженную, и шатающегося по ней зверя. Он будто не может догадаться, как сделать берлогу, забирается в чащу, под камни, но там нет спасения, холод не дает ему покоя, и он снова бродит, из края в край, по лесу. Измученный и голодный, он все же уснет где-нибудь в снегу, уснет непробудно.

Такого зверя промышленники называют «шатуном». Обозленный необычным состоянием, он делается дерзким, и встреча с ним не сулит охотнику ничего хорошего. Она обычно заканчивается трагической развязкой для одного из них, а бывает так, что и для обоих. Можно наверняка сказать, что из всех случаев нападения медведя на человека поздней осенью и зимой три четверти относятся за счет «шатунов».

Инстинкт побуждает медведей, имеющих достаточный запас жира, зарываться на зиму в берлогу, но если почему-либо этого не случилось, то зверь обречен на гибель.

* * *

После обильного завтрака лагерь опустел. Люди с нартами ушли за оставленным в пути грузом, а мы с Павлом Назаровичем решили в этот день добраться до Кизыра. На месте ночевки остался раненый Прокопий.

Погода была тихой, а небо безоблачным. От наступившего тепла снег осел, появилось еще больше пней, обломков и сучьев упавшего леса. Еще печальнее выглядела мертвая тайга, безотраднее казался наш путь.

Прав был Павел Назарович, убеждая меня отложить все дела и сосредоточить силы экспедиции на переброске груза. Еще несколько теплых дней — и снег может до того осесть, что передвижение с нартами станет невозможным. Тогда придется перетаскивать груз на себе или отложить переброску его на неопределенное время, когда просохнет тайга, прорубится дорога и можно будет идти на лошадях. Но этого мы боялись больше всего. На Кизыре нам нужно было быть в конце апреля, иначе мы не смогли бы воспользоваться рекой для заброски лодками груза дальше, а лодками можно было идти только в период между ледоходом и весенним паводком. Вот почему теплые солнечные дни вызывали у нас тревогу. Ранняя весна ускорит паводок. С какой радостью встретили бы мы появление на небе облачка, предвещающего непогоду!

К полудню мы дошли до Кизыра. Река уже вскрылась. Неожиданно я увидел вместо бурного потока совсем невинную реку с ровным, хотя и быстрым течением. Вода была настолько чиста и прозрачна, что можно было различить песчинки на дне реки. И если бы не небо, отражавшееся в ней светло-бирюзовым отливом, можно было бы сказать, что апрельская вода в Кизыре бесцветна. Как приятно смотреть на этот прозрачный, быстро несущийся поток в заснеженных берегах! Склонившиеся над рекой темные ели придавали панораме еще более красочный вид.

Привал сделали на берегу. Пока я заканчивал зарисовку маршрута, старик развел костер, вскипятил чай и, ожидая меня, сушился. Несмотря на сравнительно раннее время (середина апреля), я не видел на реке следов недавнего ледохода. Видимо, обилие грунтовых вод, поступающих зимой в реку, наличие частых шивер и перекатов не позволяют реке покрываться толстым льдом. В среднем течении Кизыр почти никогда не замерзает сплошь, и ледохода, как принято понимать, на нем почти не бывает. В первой половине апреля река мирно вскрывается, и до 10 мая уровень воды в ней поднимается незначительно.

Остаток дня Павел Назарович провел в поисках тополей для будущих лодок, а я провозился с настилом под груз.

Вечерело медленно: вначале нас покинуло солнце, раскрасневшееся перед закатом, затем из ложков выползла темнота, и над нами навис мрак ночи. Старик перенес костер под толстую ель, стоявшую несколько поодаль от берега, устроил вешала для просушки одежды, расстелил хвою для постелей, повесил ружья, и на нашем биваке стало уютно. Я готовил ужин, а Павел Назарович продолжал заниматься устройством ночлега. Он натаскал еловых веток и долго делал заслон от воображаемого ветра.

За ужином он сказал:

— Давеча стайки птиц на юг потянули, думаю — не зря, снег будет.

Я посмотрел на небо — далеко на западе, у самого горизонта, громоздились тучи. Сквозь ночную темноту ярко играли звезды, и в наступившей тишине слышалось, как где-то далеко, вверху шумел Кизыр.

— Что-то не видно, Павел Назарович, чтобы был снег, — сказал я.

— А может быть, и не будет, кто его знает, мы ведь в тайге по старинке живем, больше приметами, — ответил он.

После ужина старик вскоре уснул у костра.

Я развесил для просушки одежду, постелил поверх хвои плащ, подложил под голову котомку и, прикрыв один бок фуфайкой, стал тоже засыпать, но, прежде чем забыться, еще раз посмотрел на небо. Все оставалось неизменным. Такой же светлой полоской лежал на своду Млечный Путь, а алмазные крупинки звезд еще ярче светились в темной глубине неба. Только Кизыр шумел внизу, да тучи, как мне показалось, чуточку пододвинулись к нам.

Ночью я слышал все усиливающиеся порывы ветра. Меня разбудил холод. Павел Назарович пил чай. Костер бушевал, отбрасывая пламя вверх по реке. Хлопья снега сыпались под ель: они уже успели покрыть толстым слоем вчерашние следы.

Я присел к старику, он налил кружку горячего чая и подал мне.

— Еще домашние, потчуйся, — сказал Павел Назарович, подвигая котомку с сухарями.

— А я вот все думаю о жеребце Цеппелине — боюсь, заездят. Ох уж эти мне пионеры, давно они добираются до него. Когда бы ни пришел на конюшню, все возле Цеппелина. Дай да дай проехать… Долго ли испортить, — рассказывал о своей заботе Павел Назарович.

— В колхозе, наверное, есть кому присмотреть за жеребцом? — спросил я.

— Поручил старику соседу и наказал как следует, да разве от этих пострелов уберегешь…

Мы сидели до утра и не торопясь наслаждались чаем. Зима, видимо, решила наказать красавицу весну, дерзнувшую ворваться в ее пределы. Сознаюсь, мы об этом не жалели! Нам похолодание было кстати.

Сквозь падающий снег медленно просачивался серый день. В такую погоду неприятно покидать гостеприимный ночлег, но мы непременно должны были утром вернуться к больному Днепровскому.

…В лагере мы застали людей, впрягающихся в нарты. Вскоре «обоз» тронулся в третий рейс на заимку.

Левка и Черня долго смотрели вслед людям, но за ними не пошли.

— Умные животные, — произнес наблюдавший за собаками Павел Назарович. — Знаю, хитрецы, почему не пошли за ребятами!

— Разве их не кормили нынче? — спросил я Днепровского.

— Только что на берлогу бегали, сало доедали на кишках.

— Какие же они, Павел Назарович, хитрецы? — удивленно спросил я старика.

— Да это все стариковские приметы, — буркнул он, — непогоду чуют, вот и ленятся.

Первые дни на Кизыре

23 апреля ветер стих и наступила переменная погода: то нас ласкало солнце своими теплыми лучами, то вдруг откуда-то налетала туча, и лагерь покрывался тонким слоем серебристого снега.

Все прошедшие дни мы перетаскивали на нартах груз от Можарского озера до реки Кизыра. Проложенная дорога с каждым рейсом все больше выбивалась, обнажая прятавшиеся под снегом завалы; все тяжелее становилось тащить нарты с грузом. Люди не выпрягались из лямок. Они не делили сутки на день и ночь, старались не замечать усталости; их одежда почти не просыхала.

А весна все настойчивее вступала в свои права. Из-под снега показались лужайки. По крутым увалам появились проталины, багровым ковром покрылись берега Кизыра. В мертвой тайге приход весны особенно радовал нас. Не успеет растаять снег на полянах, а она уже хлопочет там, рассевая скоровсхожие семена трав, рассаживая лютики, подснежники. Она будоражила ручьи, обмывала лес, заполняла его певчими птицами.

Все чаще высоко над нами пролетали стройные косяки журавлей. Их радостный крик то и дело нарушал тишину мертвого леса. На реке уже появились утки, изредка мы видели их, торопливо пролетающими мимо нашего лагеря. Как хороши они в своих быстрых и сильных движениях! То вдруг, словно чего-то испугавшись, стрелою взлетают вверх, то беспричинно припадают к воде и, не теряя строя, несутся вперед. И хочется спросить:

— Не вы ли, быстрокрылые птицы, принесли нам весну?..

Она уже пришла; об этом сегодня утром оповестили и гуси, появившиеся на реке.

Позавчера на Кизыр с Можарского озера пришли товарищи с последним грузом. Наконец-то переброска закончена и люди расстались с нартами, но на их плечах еще долго лежали красные рубцы от лямок.

Когда груз был снят, от нарт отвязаны веревки и шесты, их стащили на высокий берег реки; из шести нарт сделали постамент, а сверху надежно укрепили трое самых старых нарт, честно прослуживших нам, начиная с первого похода на голец Козя. Все это сооружение заканчивалось длинным шестом с маленьким флагом. Трофим Васильевич Пугачев на рядом стоявшем пне сделал надпись:

НА НИХ МЫ ПРОШЛИ СКВОЗЬ МЕРТВЫЙ ЛЕС

Саянская экспедиция. 1938 г.

Старая ель, растущая на берегу, под которой я и Павел Назарович неделю назад нашли защиту от непогоды, теперь приютила всех нас под своей густой кроной. Палаток не ставили.

Рядом с елью лежали грудами тюки с продовольствием, снаряжение, инструменты и прочее экспедиционное имущество. Лагерь был временным. Нас задерживали лошади и лодки. Вчера, в сопровождении шести человек, во главе с Пугачевым, лошади вышли с Можарского озера. Навстречу им от Кизыра рубят просеку Бурмакин и Кудрявцев. Лошади должны прийти сегодня или, во всяком случае, завтра; Лебедев с товарищами занимались поделкой лодок.

Этот день я решил посвятить маршрутной съемке и обследованию территории, лежащей юго-западнее нашего лагеря до Семеновского озера. Вдвоем с Павлом Назаровичем мы пробирались через завалы, придерживаясь все время возвышенности, идущей в желательном для нас направлении.

Выпавший недавно снег с первым теплым днем растаял, а следом за ним по равнине стал исчезать и зимний. Теперь погибшая тайга предстала во всем своем обнажении. Смотришь на нее, и кажется, будто после грандиозного побоища лежат упавшие друг на друга великаны. Какой-то неизмеримой печалью веяло от ободранных деревьев, которые еще стояли на корню.

— Была тайга, и не стало, без огня сгорела, — говорил Павел Назарович, когда мы, выйдя на одну из сопок, присели отдохнуть. — А какой лес был! Деревья — не охватить руками, не измерить глазом; день ходишь по лесу — неба не видишь. И чего только не росло в этой тайге, какого зверя не водилось! Все высохло, погибло, тяжело смотреть…

Павел Назарович, 45 лет добывая пушнину и зверя, исходил эту тайгу вдоль и поперек, и понятно было его огорчение. Он любил лес, сжился с ним, и ему тяжело было видеть его мертвым.

На смену погибшей тайге первыми пришли малинник да высоченный пырей. Еще два-три года, и они буквально заполнят это мертвое пространство. Но на нашем пути нередко попадались и одинокие кедры. На сером фоне погибших пихтовых деревьев они хорошо выделялись своей темной хвоей. Не эти ли кедры призваны стать сеятелями?! Не их ли потомству придется выдержать тяжелую борьбу с малинником да пыреем, чтобы отбить у этих пришельцев искони принадлежащие лесу земли!

В погибшей тайге не осталось троп, шли напрямик, то поднимаясь на сопку, чтобы осмотреться и сделать зарисовки, то пересекая распадки.

Пожалуй, больше половины пройденного в этот день маршрута наши ноги не касались земли. Мы перемещались по верху завала, перепрыгивая с колоды на колоду, или удерживая равновесие, шли по упавшим деревьям.

В шесть часов вечера вышли на тропу, проложенную нами от Можарского озера до Кизыра, по которой должны были уже прийти лошади, но их не было.

«Неужели что-нибудь случилось?» — терялся я в догадках.

Мы присели на колодник и решили подождать, надеясь, что они вот-вот покажутся.

Ясный солнечный день подходил к концу. Еще не наступила темнота, а уж ветерок разносил вечернюю прохладу. По глубоким циркам, окаймленным зубчатыми отвесными скалами, ложились черные тени наступающих сумерек. Объятая непробудным сном, спала в вечерней тишине погибшая тайга. В полуовале долины Кизыра виднелись гребни гор.

Я смотрел на далекий горизонт, увенчанный снежной белизною. Сколько таинственного, неразгаданного хранят в себе эти громады! Хочется как можно скорее проникнуть в глубь гор, почувствовать под ногами их гордые вершины, побывать в вечно холодных цирках, полюбоваться стадами диких оленей, никогда не видевших человека.

А лошадей все не было. Мы встали и пошли по тому направлению, откуда они должны были прийти. Солнце уже скрылось за низким горизонтом. Через полкилометра порубка, сделанная Бурмакиным и Кудрявцевым, свернула вправо и стала спускаться в ложок. Туда же, с противоположной возвышенности, подошла выбитая лошадьми тропа, и там, где она обрывалась, дымился костер. Мы спустились в ложок. Нашего появления никто не заметил.

Над прогоревшим костром висел котелок с мясом. Огня под ним не было, чуть дымились концы дров. Рядом с костром стояли чашки, лежали хлеб, ложки и сумочки с солью. Люди собрались ужинать, но усталость победила даже голод.

У меня надолго осталась в памяти эта картина. Пугачев, склонив голову на седло, спал, держа в руках ложку, которой он мешал суп; другие спали по-разному: кто полулежа, кто свернувшись в комок.

Недалеко от костра, на поляне отдыхали лошади. Все они до неузнаваемости были вымазаны грязью и имели такой измученный вид, будто их волоком тащили через завалы. Все лошади были заседланы, но откуда взялось седло, которое лежало под головой Пугачева?

— Видимо, коня бросили, — тихо произнес Павел Назарович, заметив, что я считаю лошадей. Действительно, одной лошади не хватало.

Я сложил головешки, раздул огонь и, добавив в котелок снега, разбудил людей.

— Как это я уснул? — протирая глаза и вскакивая, проговорил Трофим Васильевич. Лицо его осунулось и похудело. На его долю выпала вся тяжесть организации переброски груза на Кизыр.

Следом за Пугачевым стали подниматься и остальные. На усталых лицах лежали тонкие морщины, а на одежде появились заплаты, пришитые непривычной рукой.

— Сегодня пристрелили Гнедка, — сказал Пугачев, не глядя на меня. — Плохо и с остальными лошадьми. Если впереди все такая же мертвая тайга, то ни за что нам не довести их до сыролесья. Велик ли путь сюда от Можарских озер, а посмотрите, как все покалечились!

Он подвел меня к Маркизе (так назвали конюхи серую кобылицу за ее строптивый нрав и уродливый вид). У нее под брюхом вздулась шишка величиною со средний арбуз. Только теперь я заметил, что некоторые лошади держались на трех ногах, и почти у всех были раны. Дикарка разбила голову и с заплывшим глазом стояла смирно, а раньше — близко к себе никого не подпускала. У всех лошадей без исключения до крови изодраны ноги. Это — от неумения ходить по завалам. Они впервые попали в такую тайгу, и им придется многое пережить, пока не приспособятся к своей работе.

Когда мы закончили осмотр лошадей и расселись вокруг костра, Пугачев стал рассказывать:

— До Тагасука шли хорошо, а как перешли реку — ну и началась беда! Лошади непривычные, торопятся, лезут куда попало, одна упадет, другая напорется, а те, которые боятся прыгать через колодник, полезут в обход и завалятся. Одну вытащишь — другая засядет, и так — весь день! Тут уж близко, — он показал рукой на пройденный путь, — к сосняку подходили, Гнедко прыгнул через завал, да неудачно, задние ноги поскользнулись, и он упал прямо на сук. Мы подбежали, помогли ему встать, а у него брюхо распорото, кишки вываливаются. Задних лошадей провели вперед, а я остался с ним, седло начал снимать, не поверите, он так посмотрел лошадям вслед, так заржал, будто смерть свою почуял… Пришлось застрелить.

После ужина лагерь заснул. Над тайгою повисла морозная ночь. Я долго сидел за дневником. В этот раз особенно хотелось переложить на бумагу впечатления дня и немного разобраться в мыслях.

Ночь все ближе, все настойчивее подступала к биваку. Все слабее и слабее искрился костер. Как только скрылась светлая полоска недавно народившегося месяца, сейчас же появились звезды. Оторвавшись от дневника, я долго любовался их игрою да так и уснул с карандашом в руке.

Утро было необычайно холодным. Мы торопились. Еще на горизонте не обозначился восток, а эхо уже разносило по тайге удары топоров и крик погонщиков.

Через три часа показалась знакомая полоска березняка, а за ним и вершины береговых елей. Когда подошли ближе, то увидели кусочек голубой ленты реки и дым костра. Было восемь часов утра.

Повар Алексей Лазарев занимался приготовлением завтрака. Исходивший из его котлов приятный запах будоражил наш аппетит. Не было только Лебедева и его товарищей — они работали на своей «судоверфи».

— Ну нынче и суп! — говорил Алексей, зная, что мы голодны. — Гляньте-ка, жирный какой, а запах — удержу нет, с перчиком! — Он зачерпнул большую ложку бульона, поднес ко рту и тянул медленно, нарочито громко причмокивая.

— Души у тебя не стало, Алексей, выкипела она с супом… — сказал Курсинов.

— А была ли она у него? — спросил Арсений Кудрявцев, поглядывая на товарищей. А Алексей с хитрой улыбкой еще зачерпнул бульон ложкой, поднес ко рту да так и застыл…

— Смотрите, смотрите, — крикнул он, указывая на реку.

Мы вскочили.

Кирилл Лебедев, стоя в корме только что сделанной им лодки, забрасывая вперед шест и наваливаясь на него всем своим крепко сложенным телом, так толкал ее вперед, что та стрелою летела к противоположному берегу.

В позе Лебедева чувствовалось торжество мастера, а в движениях — спортсмена. Он не допустил лодку до берега, круто повернул ее шестом и, не передохнув, пронесся мимо нас вниз по течению.

Кто махал шапкой, кто кричал, даже лошади, и те, подняв головы, насторожились, будто следили за Лебедевым, а Маркиза, не разобрав сослепу, в чем дело, заржала.

Отплыв метров триста, Кирилл так же круто повернул лодку и, держа ее прямо на нас, стал вкось пересекать Кизыр. Лодка, несмотря на сильное течение, шла ходко. Шест то и дело вылетал из воды, чтобы прыгнуть вперед и подтолкнуть долбленку.

Наконец, последний удар, и нос лодки с шумом выскочил на гальку. Лебедев бросил на берег шест и, оставаясь в корме, стал закуривать. Мы подошли к нему.

— Хороша лодочка, а еще лучше кормовой! — поглаживая долбленку, похвалил Алексей.

Скоро в лагерь, по берегу Кизыра, пришли остальные рабочие, занятые поделкой лодок, и, усевшись в дружный круг, мы стали завтракать. Только Самбуеву было не до еды. Он был назначен постоянным табунщиком и теперь настойчиво, с большой любовью ухаживал за каждой лошадью, обмывая и заливая их раны лекарством.

После завтрака коней переправили на правый берег Кизыра и пустили на свободу. Вместе с конями переехал и Самбуев.

Несколько дней назад мне казалось, что после переброски груза с озера на Кизыр тяжелые дни останутся позади. Мы приступим непосредственно к экспедиционной работе, и жизнь нашей небольшой группы войдет в свое русло. Но по мере того, как переброска подходила к концу, обнаруживались все новые и новые препятствия, которые мы должны были преодолеть. Всем нам нужен был отдых, но на это требовалось время, которого у нас не было. Один день промедления — и нас могла опередить река: она уже вскрылась, но еще не набрала сил. А вот-вот всколыхнется, весенним паводком затопит берега, закроет броды для лошадей, и экспедиция долго не сможет двигаться к намеченной цели.

Нам нужно было торопиться и по совету Павла Назаровича в первую очередь перебраться за второй порог, который был расположен на третьем километре выше по Кизыру. Он предлагал стать лагерем на устье реки Таска. По его словам, там лучше корм для лошадей и оттуда легче организовать поход на голец Чебулак. Для переброски на Таску нам требовалось четыре дня, это значило, что мы должны будем работать первого и второго мая.

— А давайте попробуем, может, успеем к празднику перебраться, — сказал Пугачев. — С лодками ты нас не задержишь? — обратился он к Лебедеву.

— Вся страна сейчас торопится перевыполнить первомайские обязательства, а мы, что же, хуже других? Сегодня к вечеру все три «корабля» будут тут на причале, ей-ей, будут! Только договор: к праздничку с тебя, Трофим Васильевич, по чарке водки. Как, ребята? — вдруг обратился он к товарищам.

— За нами дело не станет, можно и по две договариваться, — ответил Курсинов.

— В эту компанию и я включаюсь, с закуской. Такое кушанье к празднику сварганю, что даже и названия ему не придумать! — вмешался в разговор повар Алексей.

— Ну и старика не забывайте, тоже подмогу. Такая артель, да неужто за два дня не переберемся на Таску? Не может быть!.. — поддержал всех Павел Назарович.

Так и решили: если за два дня — 29 и 30 апреля — успеем перебазироваться на устье Таски, то майские праздники будем отдыхать.

После полудня я пошел посмотреть нашу «верфь». К пуску на воду готовились два последних безыменных «корабля».

Деревья для будущих лодок выбирал Павел Назарович. Много их пересмотрел старик, прежде чем решил, на которых остановиться. Толщину тополя он определял обхватом рук, а пустоту выстукивал обушком своего маленького топора. Он взглядом определял прямолинейность ствола и высматривал, нет ли на нем подозрительного сучочка. Если тополь отвечал всем условиям, Павел Назарович делал на нем длинный затес и этим решал судьбу дерева.

В топольник пришел с рабочими и Лебедев. Он недоверчиво осмотрел выбранные стариком деревья, выстукал их, обмерил и стал валить.

Шумно стало на берегу Кизыра. Два дня не умолкая, стучали топоры и тесла, слышался оживленный говор.

Лебедев из сваленных тополей выпилил восьмиметровые сутунки, ошкурил их, разделил углем каждый на три равные части и комель назвал носом, а верхний срез — кормою. Так были заложены все три лодки.

Приступая к поделке их, вначале протесали верх, затем от линий, делящих сутунок на три части, заделали нос и корму. После этой работы неопытный человек еще не угадал бы, что хочет получить мастер из этого сутунка, а последующие действия вообще привели бы в смущение наблюдателя. Перевернув будущую лодку вверх дном, мастер берет коловорот и через 10–15 сантиметров по всем направлениям провертывает дыры глубиной два-два с половиной сантиметра; а следом за ним рабочий эти дыры плотно забивает сухими кедровыми колышками — «сторожками». Смотришь на эту работу, и кажется, что люди занимаются ненужным делом, но это не так. Пробив колышками все дно и бока будущей лодки, сутунок перевертывают обратно и, взявшись за тесла, начинают выдалбливать середину. Как смело работают они теслами и какими ровными по толщине получаются у них борта лодки! Они никогда их не измеряют и не прощупывают. Но загляните внутрь выдолбленной лодки, и секрет мастера откроется. Вы увидите там те же «сторожки», которые в отличие от белой древесины тополя имеют коричневый цвет и хорошо заметны. До их-то появления и долбит мастер лодку. «Сторожки» при спуске лодки на воду замокают и становятся совершенно незаметными.

Но и после того, как середина выдолблена, вы еще не увидите сходства с лодкой, и лишь когда этот пустотелый сутунок положат на козлы да разведут под ним во всю длину костер, только тогда под действием высокой температуры мастер превращает его в настоящую лодку.

Разводить лодку — самая ответственная работа. Тут нужно терпение и мастерство. А делается это так: когда стенки пустотелого сутунка нагреются, берут тонкие прутья, способные пружинить, сгибают их в полудугу и концами упирают в край стенок будущей лодки. Подогревая то бок, то дно, постепенно увеличивают число прутьев. На ваших глазах медленно, под действием слабого огня и согнутых в полудугу прутьев, борта лодки разворачиваются все шире и шире, пока не дойдут до нужного предела. Так из тополевого бревна получается аккуратная лодка-долбленка.

Когда лодка разведена, костер погасят, прибьют набои, а для прочности сделают упруги, или кокорины, и лодка готова!

Вернувшись в лагерь, я никого не застал. Люди с палатками, постелями, посудой перебрались к Самбуеву на правый берег и там организовали бивак. За мной прислали лодку. Стоило только мне подняться на берег, как все в один голос заявили:

— Тут веселее, а там нас мертвая тайга задавила! Действительно, на новом месте было светлее, шире открывался горизонт, больше простора.

Поздно вечером на причале стояли три новенькие долбленки. Бригада Кирилла Лебедева выдержала свое первое испытание. Лодки мирно покачивались в такт береговой волне. Завтра с утра они будут загружены и пойдут в первый рейс через порог, к устью Таски.

Уставшие люди рано уснули. Ночь ожидалась холодная. Мы переживали то время, когда суточное колебание температуры доходило до 45° — ночью она падала до -15°, а днем, на солнце, поднималась до 30°, и так все дни, пока нас сопровождала солнечная погода. Днем земля оттаивала и беспокойная весна хлопотала у кустов, по лужайкам, делая свое дело, а ночью земля покрывалась твердой коркой и холод напоминал о зиме. Ночью дежурил Самбуев, он сидел близко у костра, погруженный в свои думы. Вспоминал ли он о своем сыне, оставленном после смерти жены у бабушки в далеком колхозе Саранзон, скучал ли о жизни табунщика, о родных долинах Крутой, Шантой, Зунд-нимитэй, по которым три года назад ходил с колхозным табуном, все это оставалось для меня загадкой, но он был настолько погружен в свои думы, что даже не замечал, как перед ним, рассыпаясь на угли, постепенно затухал костер.

Вдруг сквозь нависшую тишину ночи пронесся отдаленный шум. Самбуев вскочил и, сняв шапку, прислушался. Где-то внизу заржал конь, затем послышался бег табуна. Что-то тревожное пронеслось по лесу. Я тоже встал, кругом было темно. Бег табуна как-то вдруг оборвался.

— Что это может быть? — спросил я у Самбуева. Он долго еще прислушивался, потом сказал:

— Однако, Чалка лошадей гонял… Когда жеребец в табуне — шибко худо, отдыхай кони не могу, — ответил он, присаживаясь к костру.

Зная буйный нрав жеребцов, и особенно весною, мы всегда избегали брать их с собой в тайгу. На этот раз, покупая лошадей, мы придерживались такого правила, но Чалка оказался жеребцом-нутрецом, о чем узнали позже, когда, выпущенный на свободу, он вдруг из самой обычной упряжной лошади превратился во властителя табуна. Сразу возненавидел всех коней, немилосердно гонял и, не давая кормиться, буйствовал и дрался.

Нас рано разбудил Алексей:

— Поднимайтесь, завтрак готов!

Обычно такому окрику предшествует гром посуды, возня у костра и разговор с дежурным, на этот же раз наш повар приготовил завтрак втихомолку.

— С ума ты сошел, Алексей, — бранил его Пугачев, — зарницы нет, а ты народ будоражишь.

— Перед праздником, Трофим Васильевич, нельзя ругаться, а зорька, ей-богу, всходила, да заметила, что у меня завтрак не готов, на минуту скрылась. Умывайтесь, она вот-вот покажется!

Еще была ночь, но чувствовалось, что до рассвета недалеко. Люди проснулись, на их сонливых лицах так и осталась вечерняя усталость, будто они и не отдыхали. Одни сразу поднялись на ноги и с удивлением смотрели на окружающую обстановку, не понимая, где они находятся, другие одевались сидя, но страшно медленно, неохотно.

— А ну, шевелись, братцы, суп остынет! — не унимался Алексей.

Позавтракали еще затемно. Мы успели загрузить лодки, даже покурить, и только тогда услышали шаловливый шепот утреннего ветерка. Еще минута, и за горизонтом появилось бледное зарево, стали гаснуть звезды, и лес наполнился звуками. Шумно разрезая воздух, пронесся мимо нас табунок уток; под берегом, в березняке любовно насвистывал весеннюю песенку рябчик, а где-то в небе чуть слышно гоготали гуси.

Не дождавшись дня, мы решили начать переброску груза. Три пары шестовиков, громко стуча о камни железными наконечниками, погнали лодки вверх по течению. Скоро показался и порог. Издали он обозначался береговыми возвышенностями, подошедшими близко друг к другу.

У первой скалы лодки остановились. Мы поднялись на возвышенность, чтобы осмотреть проход. Впереди — широкая лента реки. Спокойно Кизыр подходит к порогу, и только там, где, прикрывая вход в узкие ворота, лежит отполированный водою огромный обломок скалы, Кизыр вдруг пробуждается. Он набрасывается на это первое препятствие и с шумом проносится мимо. Ниже, зажатая тисками ворот, река ревет и волнами захлестывает берега. Собрав всю силу, она стремительным потоком наваливается на скалы справа, затем несется к левым, как бы раздвигая их, и, словно от злости, ревет и пенится. Только миновав вторые ворота, Кизыр умолкает, образуя ниже порога тихий слив.

Кирилл Лебедев решил сам попробовать перегнать первую лодку через порог. Предприятие было опасное, и мы с напряжением следили за его работой.

Надежно привязанный к лодке груз он накрыл брезентом, чтобы волна не захлестывала его. Затем снял фуфайку, сапоги и вместе с шапкой оставил на берегу. Засучив штаны выше колен, Кирилл обмакнул шест в воду, протер его руками и, став в корму, бросил полный решимости взгляд на порог, затем посмотрел на нас, беглым взглядом прощупал в последний раз лодку и оглянулся назад. Там вдали чуть заметно дымился оставленный нами костер.

Лодка, повинуясь кормовщику, послушно стала вдоль берега и от первого удара шестом рванулась в порог.

Как только Лебедев исчез из глаз, мы прошли вперед и стали выше первого поворота. Порог ревел с невероятной злобой и казался настолько стремительным, что невольно закрадывалось сомнение в благополучном исходе. Мы со страхом смотрели на огромный вал, который зарождался несколько выше первого поворота, он готов был захлестнуть любого смельчака, решившегося помериться с ним силой.

Минуты тянулись медленно, тревога все росла, но вот из-за поворота что-то забелело, стало медленно выползать, увеличиваться, и наконец появилась лодка.

— Держи левее, захлестнет!.. — крикнул Прокопий, но его голос был заглушен шумом, и мы с замиранием сердца ждали, что будет дальше.

А Лебедев продолжал медленно подавать лодку вперед. Еще секунда, вторая — и нос лодки действительно захлестнуло. Но Кирилл, налегая на шест, удержал нужное направление. Ему необходимо было пройти еще метр-два вперед, и только тогда можно было поворачивать в жерло порога, иначе не пройти.

Лебедев видел впереди бушующий поток, но не отступил, он готов был драться за каждый сантиметр. Еще один бросок шестом, и лодка смело врезалась в высокий вал. Будто приподнявшись, вода навалилась на левый борт и стала давить лодку ко дну. Не устояла долбленочка, качнулась и начала медленно отступать к противоположной скале, где, в кипящей пучине, волны могли похоронить ее.

Мы видели, как Лебедев, навалившись всей своей тяжестью на правый борт, все ниже и ниже клонился к лодке, как от невероятного напряжения покраснело его лицо. Но вот один, еле уловимый толчок, и лодка, вздрогнув, остановилась. Взбеленился вал, понеслись ему на помощь волны, всколыхнулся, набирая силу, поток, но было уже поздно. Лебедев, налегая на шест, вырвал нос из объятий вала и, упираясь широко расставленными ногами в дно, стал поворачивать лодку влево. Задрожала долбленка и, повинуясь кормовщику, полезла на вал. Кирилл ловким ударом шеста отбросил корму вправо и с силой толкнул вперед долбленку. Все мы так и ахнули — в одно мгновенье лодка оказалась за поворотом.

Теперь все силы потока ринулись на Лебедева и стали теснить лодку к скале, грозя опрокинуть ее или отбросить обратно на вал.

Я не видел, как Кирилл боролся с этим потоком. Мое внимание привлек Прокопий, стоявший впереди всех над самым поворотом. Он, волнуясь, повторял все движения Лебедева, будто помогая ему, то пригибался, то, сжимая кулаки, расставлял ноги и, налегая на них всей своей тяжестью, кряхтел. А когда Лебедев проскочил скалу, он пришел в себя.

— Это же черт, а не человек! — произнес Прокопий и потянул из рук Кудрявцева кисет.

Пока лодка, преодолевая течение, подбиралась к большой глыбе, прикрывавшей узкие ворота порога, Днепровский развернул кисет, оторвал бумажку и стал закуривать папиросу. Я продолжал наблюдать за Прокопием. У него ничего не получалось, бумага рвалась, табак высыпался (ведь он был некурящий), и когда Лебедев, миновав порог, причалил к берегу, Прокопий вдруг спохватился:

— С чего это я? Ты, что ли, мне кисет подсунул? — набросился он на Кудрявцева. Все рассмеялись.

— Тут, брат, закуришь… — оправдывался Днепровский, кивнув головой на порог. Он снял шапку и вытер вспотевший лоб.

Через час, весь мокрый и уставший от большого напряжения, Лебедев перегнал через порог остальные две лодки. В одиннадцать часов утра мы с первым грузом были на устье Таски.

Лодки еще не успели причалить к берегу, как наше внимание было привлечено резким шумом, будто сотня пуль просвистела мимо. Так стремительно неслась стая уток, а за ними, быстро махая крыльями, мчался сапсан, гроза пернатых. Все мы подняли головы и замерли в ожидании — что будет. Еще секунда, две, хищник нагнал стаю и вдруг взвился высоко над нею, — это было поразительное зрелище! В смертельном страхе утки разлетелись. Но сапсан действовал наверняка. Свернувшись в комок, он камнем упал на жертву. Остальные птицы подняли панический крик и рассыпались в пространстве. Скрылся за лесом и хищник с тяжелой добычей.

Все это произошло в одну минуту, и над рекой снова стало спокойно — ни уток, ни крика. Только в воздухе, там, где произошла трагическая развязка, сиротливо кружились перья. Они медленно спустились на воду и исчезли бесследно.

Мы продолжали стоять, словно зачарованные картиной, которая повторяется в тайге ежедневно, но которую редко когда приходится наблюдать. Мы еще долго находились под впечатлением того изумительного мастерства, каким природа наделила этого хищника. Она сделала сапсана самым ловким охотником.

Таска — это небольшая, заваленная валунами речонка, берущая свое начало от водораздельного хребта, расположенного между Кизыром и рекою Ничка. От порога до нее — шесть километров. Мы решили ставить лагерь на правом, довольно отлогом берегу, у самого устья. Здесь Кизыр, делая небольшой поворот, образует вдоль левого берега тихий плес.

Мы не стали задерживаться, быстро разгрузились и, усевшись в лодки, вернулись к порогу. Еще раз осмотрели его, поговорили да и распрощались с ним. Решили остальной груз подбрасывать к порогу на лодках и, прорубив обходную просеку через утес, переносить его за порог на себе.

Спустив на веревках лодки за порог, Лебедев со своей бригадой поплыл вниз, а я с Днепровским, Пугачевым и двумя рабочими остался на берегу расчищать проход. Не успело течение реки подхватить лодки, как до слуха долетело отчетливо и громко:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

И как хороша была именно там эта песня! Простая, глубокая. Люди пели как победители. Насторожились горы, дремавшие в вечном покое, протяжным эхом вторил песне лес, и даже шумливый порог на этот миг, казалось, затих и слушает.

Да! Действительно — широка страна моя родная!

Лодка все быстрее неслась вниз по течению. Вместе с ними, за поворотом, терялись слова песни, но мотив, не смолкая, колыхался и плыл над рекой.

Весь день Лебедев со своей партией подбрасывал груз к порогу, а мы перетаскивали его через утес.

К шести часам вечера весь груз был за порогом. Усталые и голодные мы вернулись в лагерь. Павел Назарович был уже там. Он ходил искать проход для лошадей и принес печальную весть:

— Плохо, все завалило, без прорубки не пройти, — сказал он, — боюсь, как бы праздник не пришлось прихватить…

Мы насторожились.

— Как праздник?! — крикнул Алексей.

И все вдруг рассмеялись.

Он забыл про трубку, которая почти постоянно торчала у него в зубах. При слове «как» она выпала и угодила прямо в котел с супом.

— И нужно же было тебе, Павел Назарович, о празднике напоминать, — проговорил он виновато, наклоняясь над котлом.

— Да ты мясо выбрасывай скорее, ведь прогоркнет от твоей коптилки, — кричал Курсинов.

Котел опрокинули на брезент, затем мясо спустили в кипяток, приготовленный для чая. На этот раз пришлось довольствоваться одним мясом, суп никто есть не хотел.

Несколько позже пришел от лошадей Самбуев.

— Чалка совсем дурной конь, — проговорил он взволнованно. — Всех гонял, сами ничего не ел, мы их путал…

— Ну и хорошо! — похвалил я его.

— Все равно плохо, — продолжал Самбуев. — Бурка Чалку дразнил, она его другой берег Кизыр гонял, чуть не топил.

Снизу все время доносился шум лошадей. Вместо отдыха они то бегали по тайге, гоняясь друг за другом, то, собравшись вместе, затевали драку, и тогда долина заполнялась невероятными звуками.

После обеда Лебедев со своей бригадой должен был перебросить на лодках весь груз от порога до устья Таски. На них легла самая тяжелая работа. До 1 мая оставались уже считанные часы, поэтому бригада ушла с ночевкой. Следом за ними покинули стоянки и Павел Назарович с товарищами. Они должны были прорубить проход к месту нового лагеря. Снова грохот и стук нарушили тишину долины. Падали под топорами деревья, трещал в руках нашего силача Бурмакина валежник. Раздвигая завал, все глубже врывалась в мертвый лес узкая полоска прохода.

Повар Алексей все время оставался грустным. Он был хорошим, бесхитростным парнем, и то, что люди из-за его неосторожности ушли на работу полуголодными, взволновало его не на шутку. Ведь он видел, в каком напряжении проходили последние дни, и своим скромным трудом старался не отставать от других. Он хотя и не таскал на себе груза, не рубил завала, но работал много и вовремя кормил нас, добавляя веселыми прибаутками вкусный и сытный обед. И нужно же быть такому случаю с трубкой!

Я и Самбуев покинули лагерь последними. Мы решили осмотреть лошадей.

Только отошли от лагеря, как Алексей остановил меня.

— Уж я им к празднику куличей напеку, пусть не обижаются!

— А из чего же ты напечешь? — спрашиваю я.

У него вдруг лукаво заблестели глаза:

— Все у меня есть, и даже кишмиш… — последнее слово он произнес шепотом, будто выдавал мне какую-то тайну. — Уж я их угощу!..

На его лице не осталось и следа печали. Он вдруг схватил котел и, выделывая ногами веселые коленца, побежал к реке.

Расплата

Лошади заметно похудели, но почистились. Они беспрерывно бегали по чаще, катались по земле, чесались о деревья, всюду оставляя клочья старой шерсти. Благодаря заботам Самбуева у многих уже затянулись раны, некоторые перестали хромать.

На стоянку вернулись потемну. Наша лагерная жизнь в последние дни совсем изменилась. Мы не проводили вечера за костром, как это обычно бывает, когда работа протекает нормально; уже много дней мы не шутили, и вечерняя тишина тайги не нарушалась оживленным разговором. Полчаса не пройдет после ужина, а смотришь — уже все спят.

Так и сегодня. Еще только десять часов, а в лагере уже все уснули.

Весь прошедший день я наблюдал за своими спутниками. Откуда только и бралась у них энергия?! Из каких неведомых источников черпали они свои силы? Мы были захвачены тем возвышенным чувством, которое рушит даже труднопреодолимые препятствия. Мы верили, что нет силы, которая могла бы противостоять желаниям советского человека, которая могла бы помешать ему достигнуть поставленной цели. Нам непонятно было чувство одиночества. Находясь среди дикой, неприветливой природы, мы и в этих условиях оставались верными принципам советских людей. Несомненно, и здесь на устье Таски мы сможем достойно отпраздновать Первое мая.

На следующий день я проснулся рано утром и только встал, как вдруг откуда-то издалека прорвался человеческий голос, и сейчас же залаяли привязанные у палаток собаки. Крик повторился несколько ближе и более протяжно. Я и Алексей бросились к обрыву. Высоко поднимая ноги, к лагерю бежал Самбуев. Заметив нас, он стал махать руками, подавая какие-то знаки. Только теперь мы заметили, как снизу по узкой равнине мчался табун, но одна лошадь несколько отставала.

— Смотрите, смотрите, кто это бежит берегом? — схватив меня за руку, крикнул Алексей.

Действительно, что-то черное, мелькая меж завалов, быстро нагоняло лошадей. Я взял бинокль и по прыжкам отставшей лошади легко узнал спутанного жеребца Чалку. Совершенно неожиданно в поле зрения бинокля врезался крупный медведь. С изумительной быстротой мчался он по кромке обрыва, отрезая лошадям путь к реке и, видимо, намеренно тесня табун к завалу. Через несколько секунд я и Днепровский с ружьями в руках уже бежали навстречу табуну.

В лагере все всполошились. Почуяв суматоху, Левка и Черня неистовствовали.

Мы быстро скатились с обрыва на берег (бежать тайгой было трудно) и, напрягая все силы, бросились вниз по реке, намереваясь спасти Чалку.

Пробежав метров триста, я остановился. Днепровский почему-то отстал. Оглянувшись, я видел его уже не бегущим, а скачущим на одной ноге. Прокопию не повезло. Обуваясь второпях, он натянул чужой сапог, угодивший не на ту ногу, да к тому же еще меньшего размера. Заметив, что я уже на берегу, он снял сапог и стал им махать в воздухе, подавая в лагерь сигналы бедствия. Я не стал дожидаться.

Табун, пробежав мимо меня, остановился. Лошади были уже вне опасности. Спутанный Чалка, делая огромные прыжки, старался прорваться к лошадям, но медведь явно отрезал ему дорогу. Стрелять было далековато, и я бросился к ним навстречу. Жеребец, не щадя сил, пробивался сквозь валежник, а медведь, настигая, старался завернуть его к увалу. И вот, когда зверь был совсем близко, у Чалки вдруг лопнуло путо. Теперь, казалось, еще несколько прыжков, медведь отстанет, а я смогу стрелять. Но зверь проявил чертовскую ловкость. Я видел, как с виду неуклюжее, косолапое животное с ловкостью соболя бросилось на Чалку и, пропустив его вперед, таким ревом пугнуло жеребца сзади, что тот, невзвидев света, со всех ног пустился к табуну. Видимо, для того приема, каким медведь кладет свою жертву на землю, нужен был стремительный бег жеребца. Несколько ловких и необычно длинных прыжков, и косолапый, поймав Чалку за загривок, дал задними ногами такой тормоз, что жеребец взлетел в воздух и со всего размаху грохнулся хребтом на землю. Я не успел откинуть прицельную рамку штуцера, как брюхо жеребца уже было распорото.

Каково же было мое удивление, когда после двух, почти одновременных выстрелов там, точно из-под земли, выросли Левка и Черня. Медведь закружился и упал. Собаки насели на него, и я услышал страшный рев, от которого табун снова сорвался и, ломая завал, бросился к палаткам.

Я побежал к собакам. Зверь вдруг вскочил и, смахнув их с себя, стал удирать в тайгу. Бежал он тяжело и как-то тупо, а собаки поочередно, одна справа, другая слева, забегали полукругами, хватали его за задние ноги, силясь задержать, и так, не отставая, вместе с ним скрылись за хребтом.

Я на минуту остановился у безжизненного трупа жеребца. В его глазах так и застыл страх, и если бы не разорванная шея да не вспоротое брюхо, то можно было подумать, что животное умерло именно от страха.

Лай собак отдалялся и доносился все тише и тише; потом мне показалось, что он повис на одном месте.

— Держат… — мелькнуло в голове, и я бросился на чуть слышный лай.

Не помню, как я перепрыгивал через колодник, касались ли мои ноги земли; какая-то сила подхватила меня и несла вперед. Редко человек бывает таким ловким и резвым, каким был я в эти минуты. И откуда только все это берется!

Выскочив на увал, я ясно услышал азартный лай собак и злобный рев зверя. Тут все было забыто. Надо признаться, что в такой момент охотником почти не руководит рассудок, он отдается вдруг вспыхнувшей внутри его буре. Она не дает ему спокойно разобраться в обстановке, гонит вперед. Нет сил задержаться даже на минуту, чтобы усладить свой слух лаем любимых собак, а ведь в охоте со зверовыми лайками — это, пожалуй, лучшие минуты.

Северный склон увала был покрыт глубоким снегом. Не успел я пробежать и ста метров, как меня догнал запыхавшийся Днепровский. Ему ребята на лодке подбросили сапог, и теперь мы оказались снова вместе. Он заставил меня остановиться и прежде всего разыскать след зверя.

Медведь прошел несколько левее того места, где я вышел на увал, и, бороздя снег, заливал его черной кровью. Местами я видел брызги крови, но уже алого цвета, несомненно, это была кровь, которую зверь при выдохе выбрасывал через рот. Надо полагать, что пуля пробила ему легкие.

Мы торопливо спускались в ложок, откуда все яснее доносился лай собак. Тяжелые тучи, набухая весь день, еще больше потемнели. Задевая вершины гор, они лениво ползли на запад. В воздухе пахло сыростью, но вокруг было удивительно тихо.

Прокопий на ходу свалил сгнивший пень, раздробил его ударом сапога и, набрав в руку сухой трухи, замер на месте, стараясь уловить направление ветра. Вокруг нас все находилось в неизменном покое. Прокопий подбросил вверх горсть трухи, и мы увидели, как мелкие частицы медленно стали отклоняться вправо, как раз в нужном для нас направлении, то есть от зверя. Медлить было нельзя. Теперь мы с большей уверенностью бросились впёред. Вот и еловая поросль, которая хорошо была видна еще с хребта, и если бы не она — мы увидели бы медведя. Судя по лаю собак, он был не более как в двухстах метров от нас, но нам нужно было подобраться поближе. С большой дистанции стрелять опасно, можно поранить собак. Мы ведь знали, что Левка и Черня «живут» близко у остановленного медведя, иначе его и не задержать, а тем более раненого, когда запах крови приводит их в ярость и они становятся совсем бесстрашными.

Наконец мы совсем близко. Лай собак, рев зверя — все это смешивалось в один гвалт и разносилось по тайге. Идущий впереди Днепровский остановился и, подавшись вправо, выглянул из-за небольшой елочки. Затем не торопясь, осторожно пропустил вперед свои сошки и ткнул широко расставленными концами в землю.

«Сейчас умрешь», — подумал я о медведе, наблюдая за Прокопием.

Неожиданно налетел ветерок и от нас перепорхнул на медведя. Мгновенно оборвался лай, и сейчас же раздался треск. Ни я, ни Прокопий выстрелить не успели. Зверь, сопровождаемый собаками, ломая чащу, удирал вниз по ложку, направляясь к Кизыру. Как было обидно! Всего две-три секунды, и мы рассчитались бы с ним за жизнь Чалки!

Минуты напряжения сразу оборвались, спряталась где-то и внутренняя буря, ее сменило чувство утомления и полного разочарования. Мы вышли из ельника и направились к маленькой поляне. Ветер усиливался. Зашумела тайга. Черные тучи грозили разразиться снегопадом.

У поляны мы задержались. Лай чуть слышался и уже терялся где-то далеко в лощине. Вокруг нас все было изломано, помято и обрызгано кровью. У края поляны была большая муравьиная куча. Видимо, отбиваясь от собак, зверь разбросал ее по всей поляне, и теперь муравьи в панике метались, ища виновника.

Скоро пошел снег. Не задерживаясь больше на поляне, мы разыскали след зверя и пустились вдогонку. Лая уже не было слышно. Удирая, медведь отчетливо печатал лапами землю, ломал сучья, выворачивал колодник, а когда на пути попадались ему высокие завалы, он уже не перепрыгивал через них, а переползал, и тогда собаки, хватая его за зад, тащили обратно, вырывая клочья шерсти. Зверь нигде не задерживался. Видимо, запах человека и страх перед расплатой были настолько сильны, что ему было не до собак. Не щадя последних сил, он бежал по тайге.

Прошло еще немного времени, снег повалил хлопьями, покрыл валежник и упрятал под собою следы собак и зверя. Мы остановились. Идти дальше не имело смысла, не было надежды на то, что погода скоро «передурит». Решили возвращаться в лагерь; по пути мы поднялись на верх хребта и долго прислушивались, надеясь уловить лай собак. А снег валил и валил. Наша легкая одежда промокла, стало холодно. Ни горизонта, ни ближних возвышенностей не было видно, все пряталось за мутной сеткой падающего снега. Как ни прислушивались мы к ветру, но, кроме треска падающих деревьев да стона старых пихт, ничего не могли уловить. Так, потеряв надежду, мы спустились к Кизыру.

В лагере никого не застали. На месте костра лежала лишь куча теплой золы, сиротливо торчали колья палаток, а остальные следы нашего пребывания были уже упрятаны под снегом. Алексей не забыл оставить нам завтрак. Мы наскоро поели и пошли прорубленной тропой догонять лошадей.

Я поднялся на утес, что стоит над порогом, и оглянулся. Мне захотелось попрощаться с низким горизонтом, со стоянкой, на которой уже не дымился костер, и с быстрой рекой, уходящей далеко в низину, к жилым местам.

За все эти дни мы прошли от Можарских озер всего двадцать три километра, а скольких усилий стоил нам этом путь! Такова сила сопротивления саянской природы на пути исследователей, пытающихся заглянуть в ее тайны.

В тайге, и без того скучной и неприветливой, стало сыро. Вскоре снегопад прекратился, серый свод неба стал рваться, и на землю упали ослепительные лучи солнца. Ветер не утихал; вокруг нас по-прежнему стонал, покачиваясь, мертвый лес.

Мы скоро догнали свой караван. Лошади шли строго в том порядке очередности, который был установлен еще при выходе из Минусинска. Мы решили приучить каждую из них в походе неизменно следовать только за одним и тем же конем — это имеет огромное значение при передвижении по тайге. Но иногда они все-таки нарушали порядок. Особенно лошади ломали строй и табунились, когда на пути попадались полянки или редколесье, тогда крик погонщиков, заглушая стук топоров и треск валежника, далеко разносился по тайге.

В поисках прохода тропа делала бесконечные зигзаги между корней упавших деревьев. Люди, как муравьи, то расходились по завалам, то, собравшись вместе, общими силами ломали валежник, рубили сучья, раздвигали упавший лес. У лошадей на боках и на ногах снова появились кровавые раны — результат неумения ходить по завалам. Эти раны были нанесены сучьями упавших деревьев. Удивительную стойкость проявляют эти «мертвецы». Стволы уже сгнили, но сучья звенели еще от удара, как сталь, они щербили топоры, рвали одежду… Путь казался бесконечным.

Солнце, вырвавшись из-за редких облаков, все шире и шире захватывало пространство и, как нам казалось, неудержимо быстро скатывалось к горизонту. Оставалось не более двух километров, но ни у кого уже не было сил: работали усердно — махали топорами, пилили, ломали валежник, но тропа никак не подвигалась вперед. Пришлось дать команду — привязывать на ночь лошадей и выходить на реку с тем, чтобы завтра утром дорубить просеку.

Расчистив немного валежник для стоянки лошадей, мы привязали их к деревьям и направились на шум реки, но не прошли и ста метров, как до слуха донесся отдаленный стук топоров. Не было сомнения, что Кирилл Лебедев с товарищами шел навстречу, и сейчас же мы увидели буквально ползущего по завалам повара. За плечами у него был увесистый рюкзак с продуктами. Мы дождались его и с жадностью набросились на пищу.

— Еле добрался до вас, — рассказывал Алексей. — Лебедев говорит мне: «Что-то, Алексей Петрович, наши на одном месте рубятся, давай иди, корми, иначе им не дотянуть». Вот я и пришел. Вы только быстрее управляйтесь, ведь у меня дрожжи на подходе, отлучаться надолго нельзя. — И, немного подумав, добавил: — Ну и куличи, братцы, будут завтра, — объеденье!

Он достал трубку и долго набивал ее табаком.

— А насчет Кирилла Родионовича могу сказать, — продолжал Алексей, — что осталось у него груза у порога на один рейс. Он решил идти за ним в ночь, а сейчас сюда рубится.

— Собаки не пришли? — спросил его Днепровский.

— Не было… Ну как с медведем? Ведь мяса к празднику нет, — вдруг спохватился Алексей.

— Ушел… — грустно ответил Прокопий.

— Совсем?

— Даже с собаками…

— Не-е-ет! — и Алексей заулыбался. — Черня вернется, он ведь без меня жить не может, да Левка как вспомнит про мослы — все дела бросит.

Мы не задержали Алексея, он собрал посуду, сложил ее в рюкзак и, бормоча под нос веселый мотив волжской песенки, затерялся в завалах. Обед поддержал наши силы, и мы снова взялись за топоры. С противоположной стороны приближались стук и треск падающих деревьев, все яснее и яснее становился людской говор, и наконец показался Лебедев. Просеки уже сходились, оставалось только перерубить толстую пихту. Она, как лента на финише, преграждала путь. К ней подошли одновременно с двух сторон Кирилл и Прокопий. Стоя друг против друга с поднятыми топорами, они приветливо улыбались.

— Руби! — скомандовал Днепровский.

Лебедев со всего размаха всадил острие топора в твердую древесину и не успел еще вырвать его, как правее, но более звонко, ударил топором Днепровский. Мы все обступили их. Топоры поочередно то взлетали в воздух, то, кроша пихту на щепки, вонзались глубже и глубже, пока дерево не повалилось.

— Все!.. — обрадованно сказали оба, смахивая рукавом пот с лица, и это короткое слово как бы отбросило в прошлое пережитые трудные дни.

Немного отдохнули, покурили, поговорили о Чалке, о медведе и все вместе с лошадьми тронулись к новому лагерю на Таске.

На месте будущего лагеря еще не было ни палаток, ни костра — весь груз лежал на берегу. Там же, у небольшого огня, возился Алексей с приготовлением ужина. Пока устраивали бивак, я вышел на возвышенность, чтобы осмотреться.

На юг от Таски виднелись снежные громады гольца Козя, зазубренные гребни которого ушли далеко на восток. Там они не обрываются, а образуют новые, более мощные вершины, от которых во все стороны отходят изрезанные складками отроги. Видневшиеся горы были покрыты белизной недавно выпавшего снега, а по многочисленным циркам, окаймленным синеватыми скалами, еще лежали косые тени вечернего солнца.

Голец Козя является последней западной вершиной водораздельного хребта, расположенного между реками Кизыром и Казыром. Тут-то и обрывается Восточный Саян, перед той всхолмленной равниной, на границе которой с гольцом приютились озера: Тиберкуль, Можарские, Семеновские и многие другие.

Выше реки Таска теперь хорошо обозначалась долина Кизыра. Низкий горизонт, что виднелся из предыдущего лагеря, остался позади. С востока и юга нас окружали горы, а с севера к реке подошел стеной мертвый лес. Глаза невольно смотрят вперед, на освещенную солнцем долину. В ее полуовале далеко вырисовывались вершины неизвестных гор. Там начинался тот заснеженный горизонт, который, уходя вправо, тянулся непрерывным хребтом до самого гольца Козя.

Как хороши были горы в своем зимнем наряде, какими величественными казались их вершины на фоне темно-голубого неба! Сжатые гребни хребтов, круто спадающие в долины Кизыра, были изрезаны глубокими лощинами: в них-то и зарождаются те бесчисленные ручейки, которые летом шумом своим пугают даже зверей. Снежную полосу гор, образующих горизонт, снизу опоясывал широкой лентой кедровый лес. При вечернем освещении густо растущие кедры, сливаясь со своими тенями, окрашивали эту ленту в темно-зеленый цвет. Еще ниже, покрывая долину, лежала мертвая тайга, и только у самого берега Кизыра я видел тополя, ели, кустарник, да по прибрежным сопкам иногда попадались одинокие березки.

Солнце, прячась за горизонтом, убирало с гор свои последние лучи. Из глубоких ущелий и цирков выползала темнота и, обнимая горы, все больше и больше захватывала пространство.

В лагере царил беспорядок: складывали груз, таскали дрова, чистили поляну, ставили палатки. Лебедев уже отправился за оставшимся грузом.

Не успел я осмотреть лагерь, как из леса нашим следом выскочили собаки. Увидев нас, они вдруг остановились и, поджав виновато хвосты, смотрели в нашу сторону. Я окрикнул их. Левка и Черня переглянулись, будто спрашивая друг друга: «Идти или нет?!» — но с места не тронулись.

— Что-то нашкодили! — решил Днепровский, подзывая их. Но собаки продолжали оставаться на месте.

Поведение псов было действительно странным. Когда мы стали подходить к ним, Левка, согнувшись в дугу и семеня ногами, между которыми путался хвост, спрятался за колодник. А Черня, будучи по характеру более ласковым и мягким, упав на спину и подняв кверху лапы, только что не говорил: «Братцы, не бейте меня, хотя я и виноват!»

Мы подошли к нему, он стыдливо закрыл глаза, но изредка, чуть-чуть приоткрывая правый, следил за нашими движениями.

По наследству от матери он носил на груди белый галстук. Днепровский сразу заметил на нем следы крови.

— Так задушили медведя? — обращаясь к Черне, радостно крикнул он.

Умное животное по тону уловило прощение. Черня сейчас же встал, но продолжал вопросительно смотреть в лицо Прокопия. Только теперь мы заметили у собак раздутые бока и засаленные морды. Днепровский быстро отстегнул ремень и не успел замахнуться им, а уж Черня снова лежал на спине и, приподняв лапы, отмахивался ими. А Левка, увидев расправу над приятелем, вдруг вырвал из-под ног хвост и, закинув его на спину, пустился наутек, но через несколько прыжков остановился.

— Кто сало ел? — держа над Черней ремень, допытывался Прокопий.

Собака, пряча голову, визжала и ерзала у ног охотника.

— Ну, Черня, на первый раз тебе пройдет, но помни, чуть что — сдеру шкуру! А ты, — обращаясь к Левке, кричал он, — придешь, я тебе покажу! Негодный пес! Все-таки доконали они его, — уже спокойно сказал Прокопий, повернувшись ко мне.

Мы понимали, что отучить Левку сдирать сало с убитого зверя было невозможно. Ради этого он готов был насмерть драться с медведем, лезть на рога лося, сутками гоняться за диким оленем. Сколько было обиды, если убьешь жирного зверя, да забудешь накормить его салом, — по нескольку дней в лагерь не приходит, в глаза не смотрит. А теперь он взялся учить этому ремеслу и Черню.

— Завтра надо заставить их, пусть ведут к медведю, — проговорил Прокопий, все время посматривая на лежавшего перед ним Черню. — Не пропадать же добру, в хозяйстве все пригодится.

Над горами уже спустилась первомайская ночь. Блики лунного света, купаясь в волнах реки, покрывали ее серебристым узором. Еще более сдвинулись к лагерю горы, еще плотнее подступил к палаткам молчаливый лес. Было светло, будто и не ночь была над нами. По небу играли, переливаясь блеском, звезды, широкой полоской светился Млечный Путь и изредка, будто светлячки, огненной чертой бороздили небо метеоры. Покончив с устройством лагеря, мы расселись вокруг костра и занялись своими делами.

Поздно вернулся Лебедев с грузом. Мы помогли разгрузить лодки и затем, возвратясь к костру, отдались предпраздничному настроению. Много говорили о Чалке и медведе.

Я вспомнил эвенкийскую легенду про тот самый страх, что видел в застывших глазах Чалки. Эту легенду я тогда и рассказал товарищам.

Страх

В один из осенних дней геодезическая экспедиция шла по одной из рек на севере, пробираясь к Диерским гольцам.

Ясный, теплый сентябрьский день подходил к концу. Устали люди от длительного перехода, медленно, понурив головы, плелись олени. Даже собаки — и те перестали резвиться по тайге и облаивать вспугнутую с земли дичь. Всем хотелось скорее к костру и отдыху.

Когда мы подъехали к устью реки Диер — был уже вечер, и тени гор заливали всю долину. Много лет назад большим пожаром был уничтожен лес при входе в Диерское ущелье, и теперь черные, безжизненные стволы гигантских лиственниц низко склонились к земле, как бы рубили дорогу, провели оленей и, подойдя к Диеру, расположились на ночевку. Эхо от ударов топора нарушало тишину тайги. Мы поставили палатку, и сейчас же костер осветил наш маленький лагерь. Я заметил отсутствие собак, имевших привычку всегда вертеться около костра.

— Где Чирва и Качи? — спросил я пастуха-эвенка.

— Ево, наверно, рыба пошел ловить, это место кета должна быть много, — ответил он.

— А разве собаки могут ловить рыбу? — усомнился я.

— Ево хорошо может ловить, иди смотри, — и старик кивнул головой в сторону реки.

Было еще светло. Стремительный поток прозрачной воды скатывался между крупных валунов. В трехстах метрах ниже лагеря шумел водопад. Река там делает огромный прыжок и, падая с высоты, обдает скалы густой пеной. Ниже водопада образовался тихий водоем. Я подошел к краю скалы и выглянул из-за нее. Качи и Чирва стояли в воде и, запуская морды, старались что-то схватить, а Залет следил за ними, и каждый раз, как только одна из собак вытаскивала морду из воды, он настораживался, ожидая, не появится ли пойманная рыба? Вдруг Качи сделал прыжок вверх, завозился в воде и, приподнимая высоко передние лапы, выволок на каменистый берег большую кету. Залет бросился к нему, сбил с ног и, торопясь, тут же стал расправляться с добычей. А Качи встал, отряхнулся и, слизав с морды чешую, неохотно пошел обратно в воду. В это время Чирва, пятясь задом, тащила за хвост к берегу большую рыбу. Меня эта «рыбалка» заинтересовала, и я спустился к водоему. Если бы не предупреждение эвенка Демида — никогда бы мне не узнать в вытащенной рыбе кету, серебристую красавицу больших морей. Ее круглый жирный корпус был тонким и почти бесформенным. Она вся была в ранах и имела жалкий вид.

Я стал рассматривать водоем, он был мелким, и кета покрывала почти все дно. Часть ее, удерживая равновесие, еще плавала, но большинство проявляло лишь слабые признаки жизни и чуть-чуть шевелилось.

Я видел, как ниже водоема, где река течет, переливаясь, между крупных камней, плавало много кеты. У некоторых рыб были повреждены глаза, многие не имели плавников и почти все были покрыты темно-фиолетовыми пятнами. Рыба пыталась преодолеть течение, пробиться вверх, но у нее уже не было сил, и короткие плавники плохо служили ей.

«Странная рыба! — думал я. — Что гонит ее из просторных морей в эту горную теснину? Ведь у нее уже почти не было жизни, она потеряла внешний вид, изранилась, а все-таки лезла вверх по реке. Какая скрытая сила руководила ею и что это за сила?»

Быстро наступающая темнота заставила меня вернуться на бивак. Большой костер, шумно рассыпая искры, освещал поляну. Близко у огня сидели люди, у кромки леса паслись олени. Черные тени огромных лиственниц уже легли на палатки.

После ужина, нарушая тишину, гремел посудой повар. Я прилег к костру и занялся дневником, но водоем с гибнущей кетой приковал мои мысли, и я невольно вспомнил все, что мне было известно о жизни этой рыбы.

Не успеют еще осенние туманы покрыть берега Охотского побережья, как большие косяки кеты уже подходят к ним и, распрощавшись с морем, устремляются вверх по рекам. Перегоняя друг друга, забыв про корм и отдых, кета пробивается к самому верховью, и чем выше поднимается она, тем больше встречается на ее пути препятствий и тем сильнее обессиливает ее голод. Вот она уже достигла горной части реки и там, на мелких перекатах, порогах и шиверах сбивает свои плавники, а густые речные завалы наносят ей раны. Но она будто не замечает их, не чувствует и с неудержимой силой стремится вперед, к тем местам, где родилась. Там кета мечет икру и, сбившись в тихих водоемах, почти вся гибнет от голода и бессилия. На этом рыбном кладбище, задолго до прихода кеты, птицы и хищники, нарушая тишину тайги, уже дерутся, чуя легкую добычу. Ожидая кету, и медведь проторит тропу к реке, зло ворча на крикливых птиц.

Рано утром всех нас разбудил холод. Шел крупными хлопьями снег. Я встал и после завтрака, пока вьючили оленей, пошел еще раз посмотреть водоем. Собаки были уже там и, окружив меня, сытыми глазами смотрели на кету, которую я без труда достал из воды. Рыба была темного цвета, с торчащими вперед зубами. У нее был поврежден хвост и под передними плавниками виднелись раны. Она не проявляла особенного беспокойства, расставшись с родной стихией, и не билась в руках. Мне захотелось отнести ее в реку Керби и пустить в большой водоем, чтобы течение унесло ее обратно в море. Но я знал, что инстинкт в ней сильнее смерти.

Я бережно опустил кету в воду. Ее подхватила струя и понесла по каменному руслу реки вниз.

Покидая водоем, я унес с собой один неразгаданный вопрос: «Неужели здесь, у крутого Диерского водопада, кончается жизнь кеты?»

Когда я возвратился на бивак, олени уже были готовы в путь. Мы должны были в этот день выйти на Диерский голец.

Тропа то поднимала нас высоко к скалистым горам, то опускала вниз, к бурлящему потоку Диера. Спуски и подъемы были скользки от падающего снега, который, не переставая, шел с утра. Тайга стала мокрой и неприветливой. Идущие впереди олени то и дело стряхивали с себя мокрый снег. Вытянувшись длинной вереницей между еловых зарослей, шли мы медленно и молча. Следом за нами, опустив низко мокрые хвосты, плелись собаки.

Часа в два сделали привал. Нужно было обогреться и обсушиться, так как скоро должен был начаться подъем на голец, а там нет леса, следовательно, не будет и костра.

Не успели навьючить оленей, как с приятным треском вспыхнул костер. Готовили обед, а на жарких углях выпекали эвенкийские лепешки. Неожиданно недалеко от лагеря залаяла Чирва.

«Рябчик, — подумал я, — хорошо бы поджарить их несколько штук к горячим лепешкам.»

Как бы угадав мои мысли, пастух Илья взял ружье и пошел на лай. Через несколько минут послышался оттуда его окрик на эвенкийском языке, и сейчас же сидевший у костра Демид взял топор и направился к нему. Я последовал за ним.

Илья взял у Демида топор, ловким взмахом срубил длинную жердь и привязал к тонкой вершине приготовленную еще до нашего прихода, из ремешка, петлю. Затем с жердью он подошел к толстой ели, под которой усердно лаяла Чирва. Там, невысоко от земли, на сучке сидела серая птица. Но странно: наш приход не встревожил ее, она не выразила испуга даже и тогда, когда Илья поднес жердь с петлей к ее голове. Птица слегка вытянула шею, и эвенк накинул петлю и сдернул ее с ели. Через несколько секунд я держал птицу в своих руках, но и теперь не заметил в ней страха, как будто она не понимала грозящей ей опасности.

Это была каряга — так называют местные жители каменного рябчика.

— Ну и глупая птица, — сказал я, выпуская ее из рук.

— Ево ум есть, только одной капли страха нет. Напрасно отпустил карягу, мясо ее шибко сладко, — сказал Демид недовольным тоном.

— Если нет страха, так можно ее опять поймать, — оправдывался я.

— Можно-то можно, та зачем два раза лови, когда один раз довольно! — ответил за Демида Илья.

Высвободившись из рук, каряга отлетела метров на пятьдесят и снова уселась на дерево. Чирва с Залетом уже облаивали ее. На этот раз я сам решил испытать этот странный способ ловли каряги и убедиться в отсутствии у нее страха.

Подражая эвенкам, я взял жердь и подошел к ели. Птица не улетела, она спокойно смотрела на меня и, переступая с ноги на ногу, топталась на сучке. Когда я поднес к ней конец жерди, каряга глубоко втянула голову. Я пропустил через нее всю петлю и, захлестнув ноги, снял карягу с сучка. Снова она оказалась в моих руках, но на сей раз я принес ее в лагерь. Все мы долго рассматривали странную птицу, у которой действительно не было страха, и, освобожденная вторично, она села недалеко на ветку.

— Что за край, — удивился Днепровский. — У нас птица человека на выстрел не подпускает, а эта сама в петлю лезет. Вот и рыба, изобьется вся, уже пропадает, а все вверх лезет. А зачем лезет? — продолжал он, обращаясь к старику Демиду.

— Моя русски хорошо говорить не могу, придет скоро Афанасий, он будет говорить эвенкийскую сказку, зачем кета все вверх ходи, зачем каряга не бойся, — ответил ему эвенк.

Все мы с нетерпением стали дожидаться Афанасия, нашего проводника-эвенка из стойбища Салавали. Два дня тому назад, около реки Мунали, из нашего стада потерялись три оленя. Он остался искать их и рассчитывал догнать нас не позднее сегодняшнего дня.

Мы перешли реку и стали подниматься к видневшемуся вдали Диерскому гольцу. Скоро мы прошли лес. Скучные россыпи, покрытые лишайниками да влажным ягелем, сменили мягкую зелень тайги. Теперь нас окружила безмолвная природа, освещенная серым осенним днем. В тайге лучше, там чувствуется жизнь: то писк, то шелест листа, а то медвежий треск. Но в тайге нет такого простора, который окружает тебя на открытых горах. Как легко там дышится после тайги и каким большим кажется человек в той тишине, что царит над горами. Безусловно, и там, в серой и скучной природе, есть много величественного и красивого.

По пути я с проводником поднялся на ближайший пик, чтобы наметить кратчайший путь к главной вершине гольца, и был поражен панорамой гор. На огромном пространстве вокруг нас, подпирая своими вершинами небо, виднелись величавые пики, а между ними лежали глубокие долины. Они упрятали в своих невидимых глубинах реки, распадки и зеленую тайгу. Все до самого горизонта было изрезано, порвано и обнажено. Я долго смотрел и не мог налюбоваться ни глубокими цирками, окаймленными отвесными скалами, ни всей хаотической структурой гольца, — все вокруг было необычайно красиво.

К вечеру мы уже были у последнего подъема. Шли не отдыхая, молча, и скоро были под вершиной Диерского гольца. У скалы, что гранитным поясом оберегает подступ на вершину Диера, мы разбили лагерь.

Старик Афанасий пришел поздно, когда мы уже собирались разойтись по палаткам на отдых. Но желание послушать сказку было настолько велико, что мы, не пощадив усталого старика, упросили его поведать нам тайну столь странных явлений природы, что наблюдали мы в последние дни.

Желающие послушать сказку собрались в моей палатке. Пришли и все пастухи-эвенки. Сырой мох горел дымно. На печи тихо кипел чай. Старик Афанасий плотно закрыл вход в палатку, затем не торопясь выпил большую кружку крепкого чая и закурил. Сейчас же задымились трубки и у остальных эвенков.

— Вы хотите знать, почему каряга живет без страха и почему кета все вверх ходит? Это знают только эвенки, и это не сказка, потому что еще никто не сказал, что это не так, как я сейчас расскажу, — начал Афанасий, поглядывая на нас.

* * *

— Давно, совсем давно это было, а когда — даже старики не помнят. Все тогда кругом было не то, что теперь. Тогда все реки текли навстречу солнцу, не было ночи, а там, где теперь мари, были большие и глубокие озера. В то время и тайга была совсем другая. Всякого разного зверя в ней было много, теперь уже не столько, как было тогда. Волки, олени, кабарожки — все звери жили вместе в одном стаде. Они не умели бояться друг друга, тогда тайга жила совсем без страха. Что такое страх — ни звери, ни птицы понимать не могли, одной капли страха не было у них.

Как теперь, так и тогда, одни звери питались травою, а хищники, живя вместе с ними, поедали их детей, и те не знали, как им спасать свое потомство. По рекам и озерам рыба разная: сиг, карась, ленок и другие гуляли вместе с выдрой. Они не умели бояться, и выдра завтракала хариусом, а обедала тайменем. Белка тогда жила в дружбе с соболем, и соболь не гонялся за нею, как теперь, а играл с ней и как бы в шутку — съедал ее. Таких разных шуток тогда шибко много было в тайге, передать даже всех не могу. Совсем не так, как теперь, жили тогда все звери. Они не имели хитрости, потому что у них не было страха.

Так жила тайга по сказкам нашим. Худой, совсем худой, закон был в ней. Животных, которые питались травой, становилось все меньше и меньше, и, может быть, их не осталось бы теперь совсем, если бы не случилось то, о чем я сейчас расскажу.

Тут на Диере, за вершиной гольца, есть глубокая яма. Старики говорят, что теперь в ней нет дна, а тогда там было большое озеро, а рядом с ним — пещера. В ней жил в то время большой и страшный Чудо-зверь, другого после такого не было. Он хозяин над рыбами, зверями и птицами. Все подчинялись ему. Это он дал закон тайге — жить без страха.

Чудо-зверь в пещере жил один. Ни звери, ни птицы у него не бывали, да и не было тогда ни троп, ни проходов туда, на Диере всегда лежал туман.

Но настало время, когда хищников стало шибко много, а у других животных силы терпеть совсем не осталось. Собрались они и решили — послать гонцов своих к Чудо-зверю, к Диерскому гольцу, просить защиты.

Долго ходили они туда-сюда вокруг гольца, и никогда бы им не увидеть Чудо-зверя, если бы не сжалилось над ними солнце. Оно разогнало туман, и те поднялись на голец. Не прогнал их Чудо-зверь и терпеливо всех выслушал. Большие звери говорили, что хищники поедают их телят и что они совсем не знают, как бороться с ними. Птицы жаловались на то, что своего потомства они вовсе не видят, что хищники уничтожают их яйца и поедают птенцов. От всех рыб говорила кета. Она говорила о том, что уже некому стало метать икру, что хищники совсем кончают рыбу и что пустеют моря, озера и реки. И много разных других жалоб было передано ему. Молча выслушал их Чудо-зверь, а когда все кончили — сказал:

— Хорошо, я дам вам другую жизнь, зовите всех сюда, к Диерскому гольцу.

Крикливые гуси понесли эту весть далеко на север, в тундру и к большому морю. По горам бегали быстроногие олени и торопили всех идти к Диеру. Неутомимые белки разбрелись далеко-далеко по тайге и всех, кто жил в ней, звали сюда к гольцу. По всем морям и рекам плавала кета и всех рыб посылала к озеру, где жил Чудо-зверь.

Как стрела, повсюду летела новость. Разным говором зашумели леса, воды. Все тронулись, пошли, полетели, поплыли к Диерскому гольцу, где Чудо-зверь должен дать им новую жизнь.

Одни говорили, что хищникам пришел конец, другие уверяли всех, что Чудо-зверь запретит им питаться мясом и заставит есть траву, но были и такие, которые утверждали, что он их переселит за море, в другие земли. Однако точно никто не знал, что хотел сделать Чудо-зверь.

С разных концов, отовсюду к гольцу подходили птицы, приплывала рыба. Шли сюда и хищники. Их было так много, что и сказать даже не могу.

Первыми к озеру прилетели лебеди и как только сели на воду — сейчас же запели. Нет больше таких красивых звуков на земле, только они и пели, только Диерские гольцы и слышали эту песню.

А в то время в своей пещере Чудо-зверь думал, как изменить худой закон тайги. Лебеди своей песней пробудили его от дум, и он появился на самой вершине гольца, когда уже все были в сборе.

Кого там только не было: волк, медведь, олень, марал, козел, песец, и даже бурундук там был, все они толпились вместе под вершиной. На выступах скал, на маленьких полянах сидело много-много птиц: утка, копчик, коршун, дрозд, все сидели тесно, мирно, дружно. В озере и по большим ключам сбились рыбы. Они, как и все, пришли сюда за новым законом. Все собрались к Диерскому гольцу: тут были и малыши, что случайно уцелели от хищников, были взрослые и старики. Среди птиц не было только каряги, она жила на берегу реки и на голец не торопилась.

Как только Чудо-зверь появился на вершине гольца, все притихли, и он сказал:

— Вам, добрые животные, обиженные законом: звери, птицы и рыбы, я дам страх, и вы будете всех бояться; а вы, хищники, получите зло, оно посеет между вами вражду…

Никто тогда понять не мог, что такое страх и боязнь, что такое зло и вражда.

Между большими камнями стали пробираться звери к вершине гольца, где стоял Чудо-зверь. Каждому хотелось первому получить дар, но заяц проскочил раньше всех, и Чудо-зверь дал ему столько страха, сколько хотел дать большим зверям. Заяц шибко перепугался, когда увидел около себя много зверей. Все они показались ему теперь большими и страшными. Он бросился вниз, наскочил на лису и чуть не умер от страха, затем сбил с ног глухаря, затоптал горностая и, не оглядываясь, убежал в тайгу. Все звери понять не могли, что с ним стало.

После зайца к Чудо-зверю подошли остальные звери и птицы. Всем им Чудо-зверь дал страх, а остаток отдал рыбам. Не забыл он и про хищников, он дал им много зла, все, что имел.

Сказать нельзя, что было тогда тут на Диере! Звери испугались друг друга, не знали, что делать. Одни удирали в хребты, другие в тайгу и прятались где попало: в чаще, на деревьях, в россыпях. И никогда с тех пор вместе они уже не собирались. А птицы? Они долго-долго летали, закрывая собою небо. Они боялись сесть на землю, так много было у них страха.

Не убегали долго с гольца хищники, они в большой драке познали то, что дал им Чудо-зверь.

И вот, в то самое время, когда Чудо-зверь смотрел на всех, кому он дал страх и зло, к нему подлетела каряга, но у него нечего было дать ей.

— Ты где была? — спросил Чудо-зверь беззаботную птицу.

— Я на бережку в камешки играла, — ответила каряга.

Шибко сердито посмотрел Чудо-зверь на ленивую птицу и сказал:

— Останешься ты, каряга, совсем без страха…

Повернулся Чудо-зверь и ушел к себе в пещеру. За ним спустился туман и закрыл навсегда к нему проход.

С тех пор и поныне живет каряга без страха и напоминает всем, как в то время жила тайга.

Но там, на озере Диерском, никто не видел кету: ее путь был далеко-далеко вокруг морей, и она не поспела в озеро даже к концу раздачи страха. Чудо-зверь, уйдя в пещеру, закрыл путь к себе, и осталась кета по другую сторону гольца. Она ищет и по сегодняшний день проход в то озеро, где Чудо-зверь должен был дать ей другую жизнь. Она и сейчас не знает о том, что озеро давно-давно пропало под гольцом, что под ним погиб и Чудо-зверь тайги. Каждую осень приходит сюда кета и все ищет проход к Диерскому озеру, но вместо озера находит здесь себе могилу…

На этом сказка оборвалась, и снова задымились трубки эвенков.

— А где та вершина, на которой Чудо-зверь раздавал страх? — спросил я рассказчика.

— Вершину, — ответил старик Афанасий, — ты завтра увидишь, только к себе она никого не пускает, ее крутые скалы скользки и недоступны, там постоянно дует ветер. А где было озеро — туда смотреть страшно, там нет дна и света.

Рано утром, как только блеснул первый луч солнца, я уже стоял на одном из высоких пиков Диерского гольца и любовался поистине изумительной картиной окружающих гор. Только красота этого чарующего хаоса с цирками, высокими пиками и глубокими кратерами помогла эвенкам создать такую замечательную сказку.

Я долго любовался гольцом, и мне казалось, что я даже видел в глубине бездны тот сказочный водоем, где жил Чудо-зверь, только все уже было разрушено временем и утонуло в царящей вокруг тишине. Мне казалось, что я даже видел и те каменные ступени, по которым звери поднимались за новым законом, только они теперь были прикрыты толстым слоем мха.

Как бы оберегая тайгу, голец нахмурился и на моих глазах окружил себя туманом, и только пик, на котором я стоял, был ярко освещен солнцем.

День прошел, а к ночи Диер грозно хлестнул на нас бураном, вероятно за то, что мы познали его тайну.

Легенда совсем рассеяла сон — спать не ложились. Окружив костер, все мы продолжали бодрствовать в эту предпраздничную ночь.

Первое мая

Живописную группу представляла наша экспедиция, расположившаяся вокруг костра. Отблеск огня поочередно освещал всех: то ярким светом зальется фигура Пугачева, сидящего рядом со мною за картой, то вдруг трепетным блеском озарится лицо Кудрявцева; облокотившись, он с любопытством следил, как повар Алексей закутывал в телогрейку ведро со сдобным тестом. Днепровский и Лебедев рылись в своих рюкзаках, доставая разные свертки и узелки. Возле них примостился Самбуев: сидя с поджатыми под себя ногами, он сосредоточенно закручивал цигарку. А когда пламя костра поднималось высоко, я видел в отдалении под кедром Павла Назаровича. Он не любил лагерного шума, всегда устраивался отдельно и у маленького огня жил со своими думами, привычками и неизменным кисетом. Теперь он, разложив домотканые штаны, пришивал к ним заплатки.

— Эх, братцы, и куличи же будут! — нарушил молчание Алексей. — К восьми часам — чтобы печь была сделана и хорошо протоплена, Тимофей Александрович… — обратился он к Курсинову.

— За печью дело не станет, только, боюсь, зря ты это, Алеша, затеваешь, — ответил тот.

— Теперь я стал Алеша, раздобрились, куличей захотели! Ты вот понюхай, а потом говори, зря или нет. — Он, развернув телогрейку, подсунул к Курсинову ведро с пухлым тестом.

Курсинов громко потянул носом и комично пожевал ртом.

— Ничего не скажешь, тесто ароматное, только как ты управишься с ним, ведь оно уже подходит?

— Не бойся, Тимофей Александрович, все будет как надо. В палатке у меня кровать, и пока ты готовишь печь, я поставлю ведро с тестом повыше, возьму книжку и буду читать да помешивать.

Алексей, прищелкнув языком, бережно поднял завернутое ведро и скрылся со своей ношей в палатке.

Ночь весенняя, холодная, да глубокая немая тишь повисли над нами. Все ярче и сильнее разгорался костер. Все выше поднималось пламя, отгоняя мрак наступившей ночи. Люди сели ближе к Лебедеву; только те, которые были заняты починкой одежды, оставались на местах. Не отрывая глаз, следили за Кириллом, а тот, будто не замечая их, продолжал копаться в рюкзаке. Он достал белье, бритву, сумочку с иголками, нитками и шилом и все это отложил в сторону. Затем вытащил сверток, завернутый в расшитый носовой платок. Это привлекло внимание Пугачева, и он, свернув карту, присоединился к группе товарищей.

Кирилл медленно развернул платок, аккуратно расстелил газету и выложил на бумагу пачку фотокарточек. Воцарилось молчание. Потом карточки пошли по рукам, все с затаенным любопытством рассматривали снимки. Тут были фотографии общих знакомых и никому не известных девушек.

Но вот и Кудрявцев достал из внутреннего кармана бумажный сверток и стал показывать нам снимки жены, сестры, а сам долго держал в руках карточку младшей дочурки: чуть заметная грусть покрыла его лицо. Полез в карман за бумажником и Днепровский, а за ним и другие. Всем было дорого воспоминание о родных, близких, любимых. Хранившиеся бережно снимки напоминали каждому маленький, но очень дорогой отрывок его жизни. Они тем более дороги были в той обстановке, в какой мы находились.

Как приятно было смотреть на эту группу сдружившихся в тяжелом труде людей! Горе и радости каждого были общими для всех.

— А это ведь, Кирилл, твоя Маша? — показывая пожелтевшую карточку, спросил Курсинов. — Видать, давно она с тобой, совсем рисунок стерся.

— Ну и пусть стирается, она теперь не моя, замуж вышла, — ответил тихо Лебедев.

— И хорошо сделала, друг! Какие из нас женихи, когда мы по два месяца в году дома живем, а то и совсем не бываем… — И, переменив тон, тихо спросил: — А сознайся, Кирилл, сердечко-то, поди, нет-нет да и заноет, когда взглянешь на карточку?..

Взволнованные воспоминаниями о родных и близких, товарищи еще долго сидели молча, освещенные ярким пламенем костра. Тихо было в ту первомайскую ночь. Не спал только ветер. Он то появлялся на реке и, удаляясь, уносил с собой шум переката, то налетал на наш лагерь и, взбудоражив костер, вместе с искрами исчезал в темноте.

Все свежее, все холоднее становилась ночь. Товарищи постепенно стали покидать костер. У Павла Назаровича над огнем висел чайник. Дожидаясь, пока он закипит, старик сидя дремал.

— Один карточка давай мне! — приставал Самбуев к Лебедеву.

— Зачем она тебе, Шейсран?

— Моя карточка нету… Давай, пожалыста…

— Чудак! Ну выбирай, если уж так хочешь… — сдался Кирилл.

— Эта можно? — и Самбуев указал на небольшой снимок женщины с продолговатым разрезом глаз, одетой во все черное.

— Бери.

Самбуев долго рассматривал подарок, затем, оторвав клочок газеты, бережно завернул в него карточку и с видом полного удовлетворения положил его за пазуху.

— Машу тоже можно? — спохватившись, спросил он, вопросительно поглядывая на Лебедева.

— Нет, Шейсран, не дам… — пока совсем не сотрется, буду носить ее при себе!

Вскипевший чайник разбудил Павла Назаровича. В палатке повара горела свеча, но было подозрительно тихо. Я подошел ближе и, откинув борт, заглянул внутрь. Палатку наполнял опьяняющий запах сдобного теста, будто мы были не в тайге, а дома…

Хотя мы в тот вечер и дали Алексею слово — никогда о первомайских куличах не говорить и «сора из избы не выносить», но теперь, за давностью, я считаю возможным о них вспомнить.

Алексей был общим любимцем. Он ко всем относился ровно, приветливо и никогда не унывал. Затевая куличи, он был охвачен одним желанием: отметить чем-то особенным день Первого мая. Для этого он и хранил в своем рюкзаке припасенные еще зимою снадобья для теста, и было обидно, что все окончилось так трагически.

Когда я заглянул в палатку, Алексей спал сном уставшего человека, а забытое им тесто, излишне сдобренное дрожжами, взбунтовалось и запросилось на простор. Оно вылезло из ведра, расползлось по подушке, по голове повара и свисало с постели. Как было не рассмеяться при виде этой картины! В палатку прибежали Лебедев и Самбуев, а за ними появился Павел Назарович с недопитой кружкой чая.

Шум разбудил Алексея. Какое-то мгновение он не мог понять, что случилось, потом вдруг вскочил и стал сдирать с лица, с головы прилипшее тесто, хватать его с постели, подушки и толкать в ведро. Наконец Алексей махнул рукой и беспомощно опустился на кровать. Кто-то, гремя посудой, побежал к реке. Снова ярким пламенем вспыхнул кастер.

Культурно ты, Алеша, подготовился к празднику! — произнес появившийся Курсинов и, пройдя вперед, встал во весь рост перед поваром. — Достань свой комсомольский билет и прочти. Давай сюда! — вдруг заявил он топом, не терпящим возражения.

Все смолкли, ожидая, что будет.

— Как написано в Уставе комсомола? Можно портить продукцию? — допытывался Курсинов.

Алексей выпрямился. Его открытые глаза смотрели в упор на Курсинова. Он будто силился разгадать, шутит тот или говорит серьезно.

— Уснул, братцы, сознаюсь! — проговорил наконец Алексей.

— Ладно уж, пойдем, мой поваренок, — говорил Курсинов, обнимая Алексея и выводя его из палатки. — Искупаю я тебя, ради праздника, посмотри, ты ведь весь в тесте, засохнет и — не отмоешь. — Мы рассмеялись и стали расходиться.

В эту ночь я спал под кедром у Павла Назаровича и, засыпая, слышал у костра задушевный разговор.

— Говорил я тебе, Алеша, зря затеял, ведь ничего не получилось.

— Оно бы и получилось, Тимофей Александрович, — отвечал тот Курсинову, — если бы Самбуй не подвел. «На, — говорит, — интересная книга, ночью почитаешь…» Я все приготовил в палатке, тесто поставил рядом с собой и лег в постель, а книжка-то оказалась на бурятском языке, листал я ее, листал, да и уснул…

Утро встретило нас ослепительным светом солнца. Таким чудесным был день Первого мая! Даже обидно было, что не проснулся раньше, чтобы больше насладиться опьяняющей красотой вешнего утра, его удивительной свежестью и алмазным блеском. Огромным и величественным выглядел в этот день своей снежной белизной голец Козя. Обнимая его, солнце безжалостно стирало притаившиеся за складками крутых откосов сумрачные тени. Радостно и безумолчно шумела река, залитая серебром и казавшаяся слишком нарядной. Даже мертвая тайга, навевающая на человека уныние, в это утро будто ожила и заговорила.

Люди уже встали, Алексей суетился у костра, готовя рыбные пироги. Из оставшегося сдобного теста он выпек пышки.

— Баня готова, можно мыться, — услышал я вдруг голос Павла Назаровича. Старик стоял у костра уже с бельем. Я не стал его задерживать, и через несколько минут мы спустились к реке.

На берегу шла стирка: одни намыливали, другие кипятили, полоскали и развешивали белье, одевая каменистый берег реки в цветной наряд. Несколько выше стояла окутанная паром баня. Она была небольшого размера, состояла из ванны, парной и, как ни странно, весила всего шестнадцать килограммов.

Многие любители бани, конечно, не поверят тому, что в нашей походной бане можно прекрасно париться. Я не собираюсь оспаривать первенство прославленной сибирской бани, но тем не менее не хочу принижать достоинство и нашей походной. Чтобы не быть голословным, приведу пример с Павлом Назаровичем, сибиряком, не признающим никакой бани, кроме как «по-черному», в которой, по его мнению, человек «может выгнать из себя любую хворобу».

Наша баня — это обычная палатка, только ставили мы ее несколько выше, чтобы свободнее было. Раздевались на берегу. Павел Назарович все время недоверчиво посматривал на баню, затем снял заранее припасенный, висевший на колышке, веник и несмело вошел внутрь. За ним вошел и я.

Баня была устроена на песке. В середине, с левой стороны, вдоль борта палатки была вырыта яма, глубиною полметра и длиною полтора метра, она была покрыта брезентом и налита водою — это ванна. Справа, также вдоль борта палатки, был сделан помост, высотою полметра — это полок для парящихся, а между ванной и полоком горой сложен булыжник — это каменка. Прежде чем ставить палатку и ставить помост, этот булыжник обкладывают дровами и жгут до тех пор, пока камни не накалятся до предела, — вот и все несложное устройство походной бани.

В бане старик ощупал полок, облил веник кипятком и смело плеснул на камни. Будто вздрогнула каменка, и вырвавшийся пар влажным жаром заполнил баню. Но старик не унимался и продолжал плескать. Зашипели раскаленные камни, стали лопаться, трещать. Все жарче и жарче становилось в бане. Я не выдержал и присел на землю, а старик, окутанный плотным паром, тихо покряхтывал, видимо, выражая этим свое удовольствие. Терпеть дальше не было сил. Я отстегнул вход палатки и выскочил наружу. Павел Назарович лег на полок и стал немилосердно хлестать себя веником.

— Кто там есть живой, поддайте пару, — вдруг закричал он ослабевшим голосом.

В наступившей тишине мы слышали, как он свалился в ванну, а затем стал приподнимать боковой борт палатки. Вначале там появились ноги, но кверху пятками, и, наконец, показался весь Павел Назарович. Усевшись на песок, старик проговорил:

— Век прожил в тайге и все маялся без бани. Живой вернусь домой — непременно устрою такое заведение. Уж и потешу я наших стариков, ведь без примера, ей-богу, не поверят!

После того как Павел Назарович был одет, Курсинов отвел его под кедр и уложил в постель. В бане долго еще слышался оживленный разговор купающихся.

Находясь долгое время в тайге, горах, особенно рад бываешь встрече с человеком. Всегда хочется отметить такую встречу чем-то приятным, и мы часто «угощали» своих гостей баней, и это приводило их буквально в восторг. Надо сказать, что многие путешественники — геодезисты, географы, геологи, путейцы и даже охотники — лишают себя большого удовольствия, не пользуясь такой баней.

Все принарядились, повеселели, лагерь принял праздничный вид.

Завтрак по случаю Первого мая состоялся несколько позже и был необычным по содержанию.

Было приятно сознавать, что и мы смогли устроить себе отдых в этот знаменательный день. Правда, его мы отпраздновали своеобразно, по-таежному, но единое чувство радости связывало нас со всеми гражданами Родины.

…Днепровский упорно настаивал на том, что надо идти разыскивать задавленного собаками медведя.

— Не пропадать же салу, в хозяйстве оно пригодится, — повторял он свой довод.

Я дал согласие, и мы стали собираться. Стоило только мне взяться за штуцер, как Левка и Черня всполошились.

На лодке мы спустились до порога и берегом дошли до старой стоянки. Там, по-прежнему, стояли колья от палаток и у огнища лежали концы обугленных дров. Все это еще много лет сохранится в том виде, в каком было оставлено нами, и попавший в эти места человек узнает о пребывании здесь экспедиции.

— Куда идти? — невольно вырвалось у меня. Собаки тоже вопросительно посматривали на нас, еще не понимая, почему их держат на сворах и чего от них хотят. Не зная способности наших лаек, посторонний человек наверняка сказал бы, что наше предприятие кончится неудачей. Где искать оставленного собаками медведя? Пойди мы вправо — собаки будут рваться вперед; сверни влево — то же. В каком бы направлении мы ни пошли, туда же будут тянуть нас Левка и Черня. Как же заставить их вести к медведю, если мы не знали направления, каким собаки возвращались вчера в лагерь?

Когда Черне и Левке не удается с первого наскока задержать зверя, они обычно гоняют его до тех пор, пока добьются своего или сами выбьются из сил. Иногда зверь проявляет удивительное упорство и уводит собак очень далеко, путая свой след по гарям, по чаще, однообразным белогорьям, но, куда бы ни зашли собаки, они не собьются с пути, возвращаясь на табор, — это одна из самых замечательных способностей лайки. Они никогда не ходят напрямик, а возвращаются своим следом, повторяя в обратном направлении весь путь.

Точно определить, откуда вчера вернулись Черня и Левка к стоянке, можно было только по их следам, которые около реки исчезли вместе со снегом. Но мы не сомневались, что и в данном случае собаки оставались верными своей привычке и возвращались «пятным»[2] следом.

Чтобы убедиться в правильности наших предположений, мы прибегли к испытанному способу. Днепровский с Левкой направился к трупу Чалки и далее на увал, придерживаясь направления, каким собаки гнали медведя, а я остался на месте, чтобы понаблюдать за поведением Черни. Если бы мы ошибались, то Черня равнодушно отнесся бы к уходу Левки, но сейчас оказалось не так. Только Прокопий и Левка отошли, как Черня вдруг забеспокоился, стал нервно переставлять ноги, не отрывая глаз, следя за ними. Его возмущение росло тем больше, чем дальше они уходили. Он рассуждал по-своему, по-собачьему: «Левку повели кормить, а разве я меньше его голоден?» Нужно было посмотреть на Черню, когда Днепровский и Левка скрылись. Обиженный несправедливостью, он стал тянуть меня вперед, визжать, выражая этим свое негодование. В Черне проснулась звериная жадность и собачья ревность: это нам и нужно было. Через десять минут я догнал Прокопия, и Черня, натягивая поводок, потянул меня вперед. Стоило только ему опередить Левку, как ревность прошла. Он шел уверенно, повеселев, не переставая помахивать хвостом.

Черня был старше Левки на два года. Они были братьями по матери. Первый, несмотря на свой сравнительно небольшой возраст, имел богатый опыт и не зря считался хорошей зверовой собакой. Левка же уступал не только в возрасте и сноровке, но и в характере. Черня был кобель ласковый и в работе темпераментный, тогда как Левка отличался нахальством и грубостью, но работал по зверю азартно, был бесстрашным в схватке с медведем, за что мы его любили и многое ему прощали. В критическую минуту, когда нужно было прибегнуть к помощи собаки, мы всегда имели дело с Черней. С ним было легко «договариваться», он быстрее, чем Левка, понимал, чего от него требуют.

Все сильнее натягивая поводок, Черня вывел нас на увал, и там мы узнали, что идем не собачьим следом, а своим, явно видимым на нерастаявшем снегу. Стало ясно: возвращаясь вечером, собаки наткнулись на наш след и вышли им к стоянке, выбросив из своего пути большую петлю. Всякое сомнение исчезло, и мы прибавили шагу.

Который раз, следуя за Черней, я восхищался его работой. Какое скрытое чувство руководит собаками, когда они, с поразительной точностью, восстанавливают свой путь спустя много времени? Какое поразительное чутье и какая память должны быть у них, чтобы не сбиться, проводя нас по чаще, по завалам или хребтам? Иногда Черне приходилось вести нас за десятки километров к убитому зверю, делая по пути бесконечные петли и зигзаги, много раз пересекая один и тот же ручей. И не раз, когда он уводил меня слишком далеко, закрадывалось сомнение в правильности пути. Я останавливал собаку и раздумывал: не вернуться ли назад? Но когда мой взгляд встречался со взглядом Черни, я терялся. А он словно говорил: «Неужели ты сомневаешься и не видишь, как хорошо заметны приметы? Вот перевернутая моей лапой палочка, а здесь я прыгал через ручей и помял траву. А запах? Неужели и его не чувствуешь, а ведь он хорошо ощутим даже среди более сильных запахов…»

Я не выдерживал его умного взгляда, полного уверенности, и сдавался. Черня, натягивая поводок, шел вперед и вел меня за собою.

Как же было не удивляться и в этот раз, когда он вел нас к медведю. Ведь вчера мы с Прокопием шли на табор по снегу, а так как и после этого он сыпал еще долго, то к моменту возвращения собак наши следы, безусловно, были занесены им. Если Левка и Черня тогда еще улавливали на снегу наш запах, то с новым снегом, кажется, все должно было исчезнуть. Но в действительности бывает не так. Лайка с хорошим чутьем улавливает запах зверя или человека спустя даже два дня, тем более, если они идут тайгою и оставляют этот запах не только на земле, но, главным образом, на ветках, на листьях, на коре деревьев, к которым они случайно прикасаются. Когда же собакам приходится восстанавливать путь спустя более продолжительное время, то безусловно ими руководит память, способная запечатлеть все мелочи в окружающей их обстановке.

Спустившись в ложок, Черня свернул влево, и по размокшему снегу мы пошли вниз. Теперь нам стал попадаться сбитый колодник, сломанные сучья и места схваток раненого зверя с собаками. Кое-где сохранились отпечатки его лап. Чем дальше мы продвигались, тем чаще останавливался зверь. Он, видимо, ослабел, а собаки, чувствуя близость развязки, наседали еще с большим ожесточением. Я легко представил себе Левку в те минуты, когда бессильный медведь потерял способность маневрировать и уже не мог отбиваться от собак. Видимо, Левка все азартнее наседал на зверя, и та шерсть, которая все чаще попадалась на нашем пути, указывала на его работу.

Через час в просвете боковых возвышенностей показалась глубокая полоска Кизыра. Мысль о том, что зверь мог уйти за реку, не на шутку встревожила нас, но Черня, дойдя до реки, свернул вправо. Он вывел нас на верх борта долины и остановился. Именно там и произошла последняя схватка собак с медведем; судя по тому, что мы видели на той маленькой полянке, можно было поверить эвенкийской поговорке: «Медведь вперед помирает, потом его сила покидает». Лес, колодник, пни — все было изломано, свалено, вывернуто, будто зверь обломками отбивался от собак.

Черня, помахивая хвостом, перевел нас через поляну, и мы оказались на краю небольшого ската, под которым виднелась густая чаща. Туда-то именно медведь и стремился, удирая по ложку, чтобы укрыться от расправы.

— Не зря, значит, собаки его тут держали, — сказал Прокопий, с любопытством осматривая поляну и чащу. — Попади он в чащу раньше — ничего бы ему не сделали собаки, могли бы и отступиться.

Действительно, Черня и Левка, будто понимая, что в том густом ольховнике им не справиться с медведем, задерживали его на поляне и вконец измотали зверя. Как видно из последующих событий, которые легко читались по оставленным следам, ему удалось вырваться с поляны, он бросился по крутому откосу вниз, но собаки, вцепившись в него, распяли задние ноги и, волочась следом, тормозили лапами его ход. Зверь, отгребаясь передними лапами, дотащился донизу и, обняв старую пихту, умер.

Мы спустились вниз.

— Кто это сало выдрал? — указывая на разорванный зад медведя, спросил я Левку. Нужно было видеть в это время его виноватую морду.

Через час, когда туша была разделана, Левка не выдержал и за несколько минут успел набить свой ненасытный желудок. Днепровский, испытывая его жадность, еще долго отрезал маленькие кусочки мяса и бросал ему в рот. Левка все глотал и глотал, пока его желудок не перестал принимать. Тогда он бросил это занятие, подошел к выброшенным кишкам и, не удержавшись, стал сдирать с них жир.

Зверь был ранен одной пулей, которая прошла вкось от правой лопатки через кишечник и остановилась в левой задней ноге. Это был крупный самец, но не такой жирный, как убитый нами у берлоги. Шестнадцать килограммов сала мы получили в награду за все пережитое, включая и смерть Чалки.

Мы спустились к реке, развели костер и, отдыхая, наслаждались чаем. Черня лежал рядом со мною, изредка поглядывая на костер, где и ему жарился кусок мяса.

Заметив, что я наблюдаю за ним, он подполз ближе и подставил свою голову под мою руку.

— Ну, погладь же его, посмотри, как он ласкается, — говорил Прокопий, громко потягивая горячий чай. — Не содрать бы нам без них с медведя шкуры!

Я обнял Черню и прижал к себе. Увидев это, подошел ко мне с засаленной мордой и Левка.

В лагерь мы вернулись в пять часов. Алексей сидел у костра и раскатывал вновь поставленное тесто. Внизу дымилась печь. Она была сложена на скале, выходящей на поверхность земли недалеко от берега. Это сооружение, если можно так называть нашу печь, было так же примитивно, как и баня, как и многое другое, что сопутствует экспедиции. За долгие годы скитаний по «белым пятнам», мы научились создавать себе условия, при которых путешествия и повседневная работа приносили нам не только тяжелые испытания, но давали много радости и большое удовлетворение. Мы приучали себя не замечать трудностей, считая их своими неизбежными спутниками; мы не унывали, когда нас постигала неудача, но мы всегда готовы были радоваться любому успеху, и в экспедиции уже много лет стало традицией — отмечать такие события вкусным завтраком или ужином, а иногда — и чаркой водки.

Галеты и сухари в условиях длительного хранения да еще при постоянном передвижении вьючно, быстро портятся, главным образом от сырости. Мы всегда возили с собой муку и, как обычно принято в экспедициях, выпекали пресные лепешки на соде. Когда в нашу жизнь врывалось какое-нибудь примечательное событие — форсирование опасной переправы, отнявшей у нас немало дней, преодоление снежных перевалов или благополучное восхождение на один из трудных хребтов — мы считали возможным сделать небольшую передышку в виде отдыха на один день и сообща готовили себе хлеб. Трудно описать, каким он всегда был для нас вкусным.

Особенно памятна мне одна, вынужденная, голодовка, когда после пятидневных скитаний без продуктов по дремучей тайге я набрел на стоянку, недавно покинутую наблюдательной партией нашей же экспедиции. По оставшимся следам мне не трудно было угадать, что люди останавливались для обеда. Я начал собирать кости, подбирал на земле все, что могло быть съедено. И вдруг — о счастье! — кто-то из обедавших, видимо щадя свои зубы, оставил кусочек горелой хлебной корки. Я схватил ее и бережно стал есть, откусывая микроскопические доли. Никогда в жизни мне не приходилось есть что-либо более вкусное!

Через сутки, когда я попал в лагерь этой наблюдательной партии, я увидел перед собою мясо, молочные консервы, галеты, масло, но, к сожалению, у меня уже не было аппетита, будто после кризиса наступило безразличие, но хлеб и в этот момент не потерял для меня своей прелести. Мне дали его размоченным в холодной воде, он был необычно вкусным; затем я выпил кружку сладкого чая и уснул.

…Алексей, засучив выше локтя рукава голубой косоворотки, как заправский пекарь, мастерски управлялся с тестом. Он не заметил, как к нему подбежала его любимая собака.

— Черня! — вскрикнул Алексей, когда тот лизнул его в лицо. Но, прежде чем выразить свою радость, он внимательно стал осматривать собаку и, конечно, не мог не заметить его раздутые бока.

— Я же говорил, что ты не заблудишься, найдешь, где лежит зверь! С полем тебя, дружище! — обнимая Черню, громко говорил Алексей.

Мы сняли котомки и уселись у огня отдыхать. Павел Назарович, Лебедев и Кудрявцев уплыли рыбачить и вот-вот должны были вернуться. Остальные люди были заняты своими делами — кто у костра, кто на берегу реки, а Пугачев занимался с Самбуевым в палатке.

Самбуев очень плохо владел русским языком и совсем не умел читать, хотя по-бурятски читал хорошо. Пугачев взял на себя труд научить его в это лето грамоте, и в свободный час их можно было видеть сидящими за букварем.

Как только мы присели, я услышал:

— М-а-а-м-а… К-а-а-ш-а, — тянул медленно Самбуев.

— Часа три сидят, — таинственно доложил мне Алексей. — Шейсран уже девять букв знает, говорит: «Легче дикую лошадь объездить, чем эти буквы запомнить!»

Я встал и подошел к палатке. Учитель и ученик лежали на брезенте перед открытым букварем, и Самбуев, водя длинными пальцами по буквам, тянул медленно и напряженно:

— П-а-а-п-а… М-а-а-ш-а… — А пот буквально ручьем катился с его лица, будто он нес большой груз. Так тяжело давалась ему наука.

— Хорошо, — сказал Пугачев, — теперь покажи, где слово мама.

Самбуев долго смотрел на крупные буквы, водил по ним пальцем и вдруг заявил:

— Мама тут нету…

— А ты знаешь, что такое мама? — допытывался учитель.

— Знаю. Папа работай, мама — дома живи.

— Правильно, ну теперь покажи, где слово мама.

Самбуев, не думая, ткнул пальцем в слово Маша и произнес:

— Мама…

— Неверно! — поправил его Трофим Васильевич. — А покажи, где Маша.

Тот вдруг пристально посмотрел на учителя и обиженным тоном сказал:

— Маша Кирилл Лебедев рюкзак клади, другой Маша не знаю.

— Скажи, Шейсран, когда ты читаешь, то думаешь по-русски или по-бурятски? — спросил Пугачев.

— Нет, русский думай не могу, голова болит, бурятский читай, думай хорошо.

— Если ты хочешь научиться читать по-русски, то нужно во время чтения думать по-русски и понимать, что обозначают те слова, которые ты читаешь, иначе не научишься.

— Хорошо, — ответил Трофиму Васильевичу ученик. — Завтра утром встаю, весь день думай только русский, а нынче — давай довольно! — взмолился Самбуев.

— Пока не покажешь — где Маша — я тебя не отпущу.

Самбуев посмотрел на учителя, и довольная улыбка расплылась по его лицу. Он полез за пазуху и из внутреннего кармана достал завернутую в газетный лист фотографию, подаренную Лебедевым.

— Ты думаешь, это Маша? — спросил он.

— Нет, Шейсран, ты не понимаешь, давай читай снова! — упорствовал учитель.

Когда я вернулся к костру, возле него уже никого не было, все ушли на берег встречать рыбаков.

— Рыба пошла! — крикнул мне Павел Назарович, когда я подошел к реке.

Мое внимание было отвлечено другим. Голубая вода Кизыра, как мне показалось, приняла мутно-бирюзовый цвет и потеряла свою прозрачность. Это обстоятельство не на шутку встревожило меня, и я сейчас же поделился своими мыслями с Павлом Назаровичем.

— Возможно, что вода прибывает и начинает мутнеть, дни-то ведь теплые стоят, — сказал он и, обрывая наступившее молчание, сейчас же добавил: — Не плохо поторопиться с отправкой лодок. Ой, как худо будет идти в большую воду, да и опасно.

На душе стало тревожно. Мы двигались слишком медленно, даже подумать страшно — за одиннадцать дней прошли двадцать восемь километров и, конечно, не зря завидовали весне, с какой быстротой она мчалась вперед! Она уже достигла вершин Кизыра и его многочисленных притоков и там, сгоняя снег с крутых откосов гор, заполняла вешней водою русла бесчисленных ручейков. Они-то и приносили в Кизыр муть, которая превращала голубой цвет воды в бирюзовый. Теперь можно было сказать, что зима ушла безвозвратно, но как ни радостен был приход весны, мы были против ее поспешности. Мы не использовали лучшее время для заброски груза на Кизыр, именно — вторую половину апреля, и теперь весна опередила нас.

Наш лагерь на устье Таски был последним, завершающим нашу организацию. Теперь впереди — борьба, успехи, а может быть и горести. С завтрашнего дня мы уже полностью отдаемся своей работе.

В восемь часов вечера мы прервали наш праздник. Началась упаковка снаряжения, продовольствия и прочего экспедиционного имущества для заброски его лодками по Кизыру в глубь Саяна. На шесть часов утра был назначен подъем.

На Ничке

С запада на горы надвигались огромные тучи. Они постепенно увеличивались, соединяясь, смешивались одна с другой, и скоро за ними исчезли вершины гор. Где-то далеко внизу шумел Кизыр. Будто встревоженный чем-то, носился по тайге ветер. Он налетал то от реки, то с гор и мчался вихрем. Предчувствуя непогоду, все в лесу притихло, не было слышно утренних птичьих песен, только неугомонные стаи уток носились над рекой.

До завтрака лодки были загружены, покрыты брезентами и крепко увязаны. Кудрявцеву, командиру этой «флотилии», было предложено, ценой любых усилий, добраться до правобережного притока Кизыра — реки Кинзилюк, и там, недалеко от устья, сложить весь груз. Если же, по каким-либо причинам, они туда не доберутся, ему было дано указание разгрузиться на устье Паркиной речки. Если обстоятельства не позволят продолжать путь, инструкция допускала закончить маршрут в любом месте. В последнем случае Кудрявцев должен был от берегов Кизыра до гор поперек долины пройти хорошо заметными затесами, чтобы мы, продвигаясь вверх по Кизыру, смогли легко их заметить и найти груз.

В своих указаниях Кудрявцеву я не мог предусмотреть время, потребное для выполнения задания, — оно было слишком неопределенно и зависело прежде всего от весеннего паводка. Если высокий уровень воды в Кизыре будет держаться долго, то их путь будет чрезвычайно тяжелым. Но мы надеялись на лучшее: пожелали им весну дружную и без дождей. В этом случае вода с гор скатится быстро и уровень Кизыра войдет в норму скоро. Чтобы Кудрявцеву было легче разыскать нас, возвращаясь с вершины реки, мы совместно наметили места трех будущих лагерей, на одном из которых должна будет произойти наша встреча.

Шесть человек уходили в далекий и трудный путь. Они уже стояли в лодках и, опираясь на шесты, ждали последней команды.

— У меня все готово! — крикнул Кудрявцев из передней лодки.

— Счастливого пути, — ответили мы.

Три пары шестов приподнялись и толкнули лодки вперед. Дружные удары слышались все тише и тише, а ползущие близко у берега лодки все уменьшались и уменьшались, пока не исчезли из глаз.

Тяжелые облака ползли низко и, заволакивая горы, закрывали собой все окружающее. Нестройно пролетела стая гусей на восток, как бы устремляясь за тучами. Туда же летели стаи мелких птиц, будто там, в глубине гор, можно было укрыться от непогоды.

Дождь начался через час после того, как скрылись лодки. Вначале он шел медленно, как бы неохотно, но скоро тучи потемнели, и дождь застучал крупными каплями. Следом за тучами налетел ветер, встрепенулся костер, захлопали борта палатки. Закачалась мертвая тайга.

Мы уже были готовы выступить в поход на Чебулак, но из-за дождя пришлось задержаться. Со мною должны были пойти Павел Назарович и Днепровский; они сидели с котомками, выглядывая из палатки на внешний мир, затянутый дождевой завесой, и надеялись, что ветер угонит тучи и появится солнце.

— Неправда, перестанет, — говорил Днепровский, прислушиваясь к шуму дождя.

— Смотря что «перестанет». Если перестанет ветер, то, считай, дождя хватит на весь день, — отвечал ему Зудов, нетерпеливо посматривая из палатки. — Но, кажется, ветер осилит, смотри, как он расшевелил тучи, вот-вот разорвутся.

Непогода все более властно гуляла над тайгой. С воем и свистом проносился мимо нас ветер. Стало холодно, и люди, убаюканные дождем, постепенно засыпали. Я сидел за дневником и наблюдал, как, опустив на колени голову, спал Пугачев, как, обняв котомку, боролся с дремотой Днепровский, пока она его совсем не одолела. Бурмакин и Алексей давно уже похрапывали, забившись в угол палатки. Павел Назарович долго сопротивлялся, хотя, по его словам, «нет слаще сна, как в дождь». Он все надеялся на ветер, который действительно не унимался, но дождевые тучи, будто споря с ним, продолжали немилосердно поливать наш лагерь.

В час дня, когда прекратился дождь, мы, загрузившись рюкзаками, покинули лагерь. Наш груз состоял из теодолита, топора, двух котелков, рыболовной сети, различной походной мелочи и незначительного количества продовольствия. Мы рассчитывали, что та зеленая тайга, которую мы видели под Чебулаком с вершины гольца Козя, будет милостива к нам и добавит к этому небольшому запасу продовольствия несколько глухарей, а на реке надеялись добыть уток и поймать рыбы. Плащи и телогрейки должны были спасать от дождя, холода и заменять постели. Нашим спутником был и Левка.

Мы считали, что за десять дней нам удастся обследовать район гольца Чебулак. За это время Пугачев, Бурмакин, Алексей и Самбуев займутся лошадьми, вьюками, прорубят тропу вверх по Кизыру, словом — подготовятся к большому переходу.

Густая пихтовая тайга, покрывавшая долину реки Таска, тоже засохла, но все же на Таске мы часто встречали зеленые кедры. На листе маршрутной карты у меня впервые появился условный знак хвойного леса.

Мы подвигались медленно и часто останавливались. То груз неловко лежал на спине, то ремни слишком резали плечи, то обувь жала ноги — этим всегда отличаются первые дни путешествия, пока человек не свыкнется.

Павел Назарович, следуя, видимо, традициям таежника, по пути все время заламывал веточки.

— Зря заботишься, — говорил ему Прокопий. — Неужели на обратном пути заблудимся.

— Может, и зря, но труда-то не трачу, рука сама, по привычке, делает, — ответил ему Павел Назарович и немного погодя добавил: — Тайга, она и есть тайга, заблудиться в ней не мудрено[3].

Чем дальше мы отходили от Кизыра, подбираясь к водораздельному хребту, тем глубже становился снег. Под действием тепла последних дней он размяк, стал водянистым, и мы буквально плыли по нему. Так и не удалось нам выбраться на перевал. Как мы обрадовались, когда промокшие, изрядно промерзшие, наконец-то были обогреты костром. Мы заночевали в небольшом сыролесье, сохранившемся в вершине перевального ключа. А небо все продолжало хмуриться, и ветер не стихал. Левка, зарывшись в мох под старым кедром и уткнув морду в хвост, спал.

— Собака опять непогоду чует: голодная уснула, — сказал Павел Назарович, поглядывая на потемневшее небо.

И действительно, еще не успел свариться ужин, как на огонь стали падать мокрые пушинки снега. Ночь обещала быть холодной и неприятной. Шесть толстых бревен, попарно сложенных концами друг на друга, должны были обогревать нас. Я постелил вблизи огня хвойные ветки, положил под голову котомку и, укрывшись плащом, уснул раньше всех.

Ночью не переставая шел снег. Спали неспокойно. Если повернешь спину к огню, то мерзнет грудь, и так всю ночь: то один бок греешь, то другой, словом, вертишься с боку на бок.

В полночь меня разбудил холод. Днепровский, Павел Назарович мирно спали. С одной стороны они были завалены снегом, а от той части одежды, которая была обращена к огню, клубился пар. Но в этом ничего удивительного не было. Несмотря на то, что они находились одновременно под действием высокой и низкой температур и спали в сырой одежде, они все же отдыхали. Я поправил костер, пододвинул поближе к нему свою постель и тоже уснул.

Серое, такое же как и вчера, неприветливое утро предвещало плохой день. Наскоро позавтракав, мы тронулись дальше на север и в десять часов были на перевале. Там пришлось задержаться. Развели костер, обогрелись, а я сделал зарисовку и дополнил маршрутку нужными записями.

К Ничке спускались крутым ключом, забитым глубоким снегом. Неприятное впечатление оставила у нас эта река. Какая стремительная сила! Сколько буйства в ее потоке, несущемся неудержимо вниз по долине! Ее перекаты завалены крупными валунами, всюду на поворотах — наносник и карчи. Мы и думать не могли перейти ее вброд. Пришлось сделать плот. Три часа мы трудились над устройством этого примитивного суденышка, которое нам нужно было всего лишь для того, чтобы пересечь реку шириной не более восьмидесяти метров.

Когда плот был готов, мы оттолкнулись от берега и, подхваченные течением, понеслись вниз по реке. Я и Прокопий стояли на гребнях, а Павел Назарович командовал:

— Бейте вправо, камни, камни! — Плот, отворачивая нос или корму, проносился мимо препятствия. Не успели мы прийти в себя, как он снова кричал: — Скала! Гребите влево, разобьет! — и мы всей силой налегали на весла. Но река не давала передышки. Плот то зарывался в волны, то, скользя, прыгал через камни, бился о крутые берега, а Прокопий и я все гребли. Наконец справа показался пологий берег, там было устье неизвестного ключа, и мы решили прибиться к нему. И вот у последнего поворота плот, совсем неожиданно, влетел в крутую шиверу. Никто не знал, куда отбиваться. Справа, слева и впереди, словно ожидая добычу, торчали из воды крупные камни. Вода вокруг них пенилась, ревела, плот, как щепку, бросало из стороны в сторону, било о камни, захлестывало, но по какой-то случайности все обошлось благополучно. Мы уцелели и уже были готовы благодарить судьбу, как снова послышался крик Зудова:

— Залом, бейте!.. — И, не досказав последнего слова, старик бросился ко мне, схватил за гребь, но уже было поздно.

Впереди, неожиданно, вырос огромный наносник. Он делил реку пополам и принимал на себя всю силу потока. Плот с невероятной скоростью летел на него. Развязка надвигалась быстрее мысли. Я выхватил нож и только успел перерезать на Левке ошейник, как раздался треск. Плот налетел на наносник, и от удара нас как не было на нем. Я повис на бревне, а Днепровского выбросило далеко вперед. Разбитый плот приподнял высоко переднюю часть, вывернулся как бы на спину и, ломая гребни, исчез под наносником.

— Помогите! — послышалось сквозь рев бушующей реки. Только теперь я увидел Павла Назаровича. Он, держась руками за жердь, висевшую низко над водою, пытался вскарабкаться на нее, но поток уже тащил его под наносник. Он захлебывался, работал ногами, пытался приподняться, но напрасно, силы его покидали. Пока я добрался до старика, у него сорвалась с жерди рука, и я уже в последний миг поймал его за фуфайку. На помощь подоспел Прокопий.

Как только голова Павла Назаровича появилась на поверхности воды, он закричал:

— Братцы, табачок за пазухой мокнет, достаньте, слышите!

Но разве до табаку было в эти минуты! Мы с большим трудом вытащили старика из-под наносника и усадили на бревна. Придя в себя, он прежде всего достал кисет и стал охать и вздыхать.

«Вот они, сибиряки! — думал я, поглядывая на Павла Назаровича. — Какое спокойствие! Быть на волосок от смерти и в последнюю минуту думать не о спасении своем, а о табаке, который он боялся намочить…»

Павел Назарович так застыл в воде, что пришлось оттирать ему руки и ноги. Он с трудом разговаривал и еле двигался. Мы поделились с ним сухой одеждой и помогли выбраться наверх наносника. Как только жизнь Павла Назаровича оказалась впе опасности, мы вспомнили про Левку. Его с нами не было, не видно было и на берегу.

— Неужели он попал под наносник? — с ужасом думали мы.

— Левка! Левка! Левка! — кричал Днепровский, но все было тщетно. Звук улетал по реке и терялся в шуме волн.

С нами на наноснике оказалось только два рюкзака, о которых в последнюю минуту вспомнил Прокопий и которые вместе с ним были выброшены на бревна. Не оказалось рюкзака с теодолитом и частью продовольствия, сетки, ружья и двух шапок. Река все это забрала в свои тайные кладовые, видимо, в счет той оплаты, которую она привыкла брать со всех, кто пытался пересечь ее стремительный поток. Позже я вспомнил и о ноже, его я, видимо, выронил в момент «перелета» с плота на наносник.

Этот странный остров, на который нас выбросил поток, был сплетен из тысячи бревен самой различной толщины и всех пород, какие росли по реке Ничке. Основанием ему служила небольшая мель, теперь покрытая водой. Много лет стоит он там, на главной струе, глотая добычу реки. Никто не знает, что погребено под этим островом. От напора воды он дрожит, издавая неприятное гуденье.

Утрата вещей и продовольствия нас не так удручала, как гибель собаки. Трудно было смириться с мыслью, что мы больше не увидим Левки.

Несмотря на всю неприятность нашего положения, оно не было безнадежным. Мы были даже рады тому, что река нас выбросила на наносник, а не на камни в шивере, тогда пришлось бы крепко подумать, как выбраться из ее плена.

В одном из спасенных рюкзаков оказался топор, это открытие окончательно рассеяло зародившееся было сомнение в благополучном исходе нашей переправы. Даже Павел Назарович повеселел и, достав из рюкзака сухой табак, закурил трубку. Мы сразу приступили к поделке нового плота, надеясь все же переправиться на правый берег реки. Но у нас не было веревки или гвоздей, чтобы связать или скрепить бревна, а тальниковые прутья, которыми был скреплен первый плот, росли только на берегу. Пришлось отпороть все ремни на рюкзаках, снять пояса, подвязки на ичигах, но этого не хватало, чтобы мало-мальски связать наше новое суденышко. Пришлось снять белье. Мы готовы были пожертвовать всем, лишь бы скорее покинуть этот ужасный остров.

Тот пологий берег, куда надо было попасть, начинался метров на четыреста ниже нас и тянулся не более как полкилометра. Исход дела зависел от того, успеем ли мы пересечь реку раньше того места, где кончается пологий берег. Река может оказаться слишком гостеприимной и не выпустить нас из своих объятий, тем более что наш новый плот не был способным преодолеть длительное путешествие. От первого же удара о камни, даже от качки в шивере плот рассыплется, и мы будем отданы во власть потока. Нам неоткуда было ждать помощи, и только риск мог ускорить развязку: или мы, достигнув берега, продолжим свой путь, или ценой жизни рассчитаемся с рекой!

Как только уселись на плот и оттолкнулись от наносника, плот подхватило течение и стремительно понесло вниз по реке. Мы работали шестами, стараясь изо всех сил тормозить ход, но сила потока увлекала плот все ниже и ниже. Мелькали камни, шесты то и дело выскакивали из воды, чтобы сделать гигантский прыжок вперед. Нас захлестывало валом. Борьба продолжалась не более двух минут. Все работали молча.

Наконец мы у цели. Плот с разбегу ударился о береговые камни, лопнул пополам и, развернувшись, снова понесся, подхваченный течением. Но нас на нем уже не было. Следом за плотом, спотыкаясь, бежал Павел Назарович, пытаясь опередить его.

— Чего же вы стоите? Белье-то уплыло, — кричал он нам, продолжая по-молодецки прыгать по камням. Но плот, мелькая по волнам, был уже далеко впереди.

— Штаны-то у меня домотканые, грубые, как же я без белья ходить в них буду? — волнуясь, говорил возвратившийся Зудов.

Мы развели костер, развесили одежду Павла Назаровича и только тогда вспомнили про голод. Было четыре часа дня. Небо по-прежнему оставалось затянутым облаками, и по реке тянул холодный низовик. Пока варили обед, я прошелся берегом, еще надеясь найти след Левки. Но напрасно, нигде никаких признаков не было.

Отогревшись у костра и подкрепившись рисовой кашей, мы накинули рюкзаки и пошли дальше, взяв направление на северо-запад. Теперь вместо ремней мы привязали к рюкзакам веревки, сплетенные из тальниковой коры (лыко), они же заменяли нам и пояса. Крутой ключ, по которому мы поднимались, скоро кончился, и мы оказались на верху правобережного хребта. Я еще не успел осмотреться, как до слуха долетел знакомый звук, и все насторожились. Прокопий даже снял шапку.

— Левка жив! — радостно вырвалось у него. — Ниже наносника лает.

Еще с минуту мы прислушались к звуку, затем, как по команде, бросились на лай обратно к Ничке.

По лаю Левки, в зависимости от интонации голоса и настойчивости, мы обычно угадывали: кого облаивает он, медведя, или сохатого, или загнанную на дерево росомаху, но на этот раз мы терялись в догадках: таким голосом он никогда не лаял.

— Наверное, попал между скал и выбраться не может, вот и орет! — заявил Павел Назарович.

Минут через тридцать мы уже были у реки, километрах в двух ниже наносника. Спустившись еще ниже, мы за поворотом увидели Левку, и нашей радости не было предела. Он стоял у скалы, зубчатый гребень которой спускается к Ничке, и, приподняв морду, продолжал лаять. Оказалось, на одном из остроконечных выступов этой скалы, на самой вершине, стояла небольшая кабарожка. Она-то и была предметом его внимания. Увидев нас, Левка бросился к скале и, пытаясь взобраться наверх, падал, лаял, злился. А кабарга стояла спокойно, удерживаясь всеми четырьмя ножками на самой вершине выступа. Справа, слева и спереди скала обрывалась стеной, и только к хребту от выступа шел каменистый гребень, весь изорванный уступами. Мы были удивлены, какой рискованный и рассчитанный прыжок нужно было ей сделать, чтобы попасть на тот выступ, который кончался площадкой буквально в ладонь.

— А это кто там? — крикнул Днепровский, заглядывая на другую сторону скалы. — Да ведь это кабарожка, — добавил он и скрылся. Мы поспешили к нему. Там, за поворотом, в россыпи, как раз против выступа, на котором продолжала стоять кабарожка, лежала, корчась в муках, вторая, более крупная, кабарга. Заметив нас, она приподнялась, чтобы прыгнуть, но тотчас же беспомощно упала на камни. У нее были сломаны передние ноги. Ее глаза, черные как уголь, метались из стороны в сторону, точно она откуда-то ждала облегчения.

— Упала, бедняжка, с утеса! — сказал Павел Назарович.

Днепровский вытащил нож и оборвал мучения кабарожки. Сомненья не было: кабарга, спасаясь от Левки, хотела вскочить на выступ, но не рассчитала прыжок и сорвалась вниз.

— Не может быть, чтобы кабарга промахнулась, — возражал Днепровский. — Тут что-то другое!

День уже клонился к вечеру. Павел Назарович поймал Левку, я взвалил на плечи кабаргу, и мы, спустившись пониже, решили на этом закончить свой суетливый день. Прокопий остался у скалы. Не выдержала душа следопыта! Он решил разгадать, что же в действительности было причиной гибели кабарги.

Ночной приют мы нашли под густыми елями, растущими небольшой группой у соседней скалы.

Через полчаса кабарожки уже не было на утесе. Ожидая Днепровского, мы развели костер.

* * *

Кабарга — это самый маленький вид оленя и, пожалуй, самый изящный. Я однажды видел на песке след сокжоя[4], на который ступила своей ножкой кабарга, я был удивлен. Оказалось, что ее след в шестнадцать раз меньше следа старшего брата. Природа отдала в безраздельное пользование кабарги скалистые горы с темными ельниками и холодными ключами. В залесенной зоне гор нет более приспособленного животного к жизни в скалах, чем кабарга. Нужно видеть, с какой быстротой она носится по гребням, по карнизам, по скалам, с какой ловкостью прыгает по уступам. Но жизнь этого маленького оленя, несмотря на его приспособленность к обстановке, полна самых невероятных тревог.

В Сибири кабарга держится по всем горным хребтам, за исключением густо населенных районов, где она давно исчезла.

В крупной россыпи, где есть поблизости ягель и вода, или в вершине ключа в корнях и чаще самка-кабарга в мае приносит двух телят, реже — одного, еще реже — трех. По внешности они представляют маленькую копию матери, такие же высокие задние ноги по сравнению с передними, такая же голова, напоминающая морду борзой. С первых дней появления телят на свет над ними властвует страх, и до конца жизни он является их постоянным спутником. Я никогда не видел на кабарожьей тропе следов маленьких телят даже в тех районах, где кабарга держится в большом количестве (среднее течение реки Олёкмы, верховья рек Зеи, Купари, Маи). Я убедился, что мать-кабарга редко бывает вместе с телятами, кроме короткого времени кормежки. Она не видит игры, которой забавляются утренними зорями телята сокжоев, маралов или оленей. Она обычно живет вдали от телят, чаще поселяясь в соседних ключах, видимо, боясь своим постоянным присутствием выдать детей. Спрятанные в россыпи или чаще, телята проводят первый месяц жизни совершенно не покидая своего скрытого убежища. Большую часть времени они спят, и только с появлением матери, которая приходит к ним в строго определенное время, они проявляют признаки жизни. Взбивая мокрыми мордочками вымя матери, они жадно сосут молоко и от наслаждения бьют своими крошечными копытцами о землю. Мать должна довольствоваться этими короткими минутами свидания и, не задерживаясь, исчезать. А малыши снова прячутся до следующего ее прихода.

Несколько раз мне приходилось слышать в тайге странный звук: он состоял из трех-четырех высоких нот и нетерпеливо повторялся несколько раз. Это был крик проголодавшихся телят кабарги. Так они зовут мать, если она не пришла вовремя. Услышав призывный крик, кабарга бросается на него, даже если это и не ее дети. Нередко прибегают на крик и самцы. Охотники, узнав эту повадку кабарги, придумали «пикульку», делая ее из небольшого кусочка березовой коры. Ею они довольно удачно подражают голосу теленка. Обманутая мать бросается на этот звук и падает, простреленная пулей. Этот зверский способ был широко распространен до революции, он-то и явился главной причиной полного исчезновения кабарги во многих горных районах Сибири.

Примерно через месяц молока у матери не хватает, чтобы утолить все возрастающий аппетит телят, и они предпринимают первую попытку найти корм. В этом возрасте растительным кормом для них являются листья кустарников да ягель, который растет там же, поблизости от убежища. Эти прогулки учащаются, но ходят телята на кормежку только утром и вечером, совсем недалеко, и только одной тропой. Вот почему человеку редко удается в июле видеть след малышей. Мать же, наоборот, приходит к телятам разными путями, не делая тропы. Эти два явления в жизни кабарги, видимо, играют большую роль в ее борьбе за существование.

В конце августа телята настолько осваиваются с обстановкой, что могут уже сопровождать мать. Они быстро привыкают прыгать по скалам, прятаться при появлении опасности и удирать от врага. Только с августа и появляются на кабарожьих тропах следы телят. С этого месяца, хотя малыши и сопровождают мать, начинается их самостоятельная жизнь — жизнь, полная неожиданностей и тревог.

Кто из хищников не любит поохотиться за кабаргой?! Рысь, попав на кабарожью тропу, способна сутками лежать в засаде, поджидая добычу. Филин стремительно бросается на кабаргу, не упуская случая засадить свои цепкие когти в бока жертвы. И соболь, хотя и невелик зверек, в охоте за кабаргой не уступает своим старшим собратьям. В период глубокого снега он способен десятки километров идти бесшумно ее следом, распутывая сложные петли по скалам. Он выждет момент, когда животное приляжет отдохнуть, или начнет кормиться. Один-два прыжка, и соболь торжествует победу. Кабарга со страшной ношей на спине бросается вперед, но напрасно в быстром беге ищет она спасения! Зубы хищника глубоко впиваются в шею, брызжет кровь из порванных мышц, силы быстро покидают кабаргу, в глазах темнеет, и она замертво падает на землю.

По отношению к кабарге природа проявила излишнюю скупость. Она не наделила ее ни острыми рогами, ни силой, ни хитростью. Это самое беспомощное животное в борьбе с врагом. Я уже говорил, что страх является постоянным спутником кабарги. Она всегда прячется, оглядывается, ее тревожит маленький шорох. Но природа не осталась совсем уж безучастной к ее судьбе. Взамен острых рогов, хитрости и силы она наделила кабаргу способностью взбираться на такие уступы, куда ни собаке, никому другому, кроме птиц, не забраться. Такие места называются отстойниками. Я не раз видел кабаргу на отстойнике. Удивительное спокойствие овладевает ею: ни появление человека, ни лай собаки ее не пугают — там она уверена в своей безопасности.

Но росомаха хотя и не в силах забраться на отстойник, все же достает кабаргу и там. Росомаха не выслеживает ее и не скрадывает. Напав на свежий след, она бросается вдогонку и гоняет кабаргу до тех пор, пока та не станет на отстойник. Хищнику именно этого и нужно. Росомаха взбирается на скалу выше отстойника и оттуда прыгает на кабаргу.

Однажды, путешествуя по Олекме раннею весною, я с проводником Карарбахом нашел под скалою, где был отстойник, две выбитых в снегу лунки. От одной лунки шел след росомахи вверх и терялся в скале, вторая же лунка была окровавлена, всюду валялась шерсть кабарги, и недалеко мы нашли спрятанные хищником остатки добычи, которые он при всей своей жадности не смог съесть. Меня крайне удивило, что следа прихода под скалу росомахи не было, а был только выходной след, и я сейчас же спросил Карарбаха:

— Ведь не на крыльях же она сюда слетела?

— Росомаха прыгай со скалы на кабарожку, но один раз мимо, потом еще раз ходи вверх, прыгай люче, и вместе с кабарожкой упади вниз, — разъяснил он.

На этот раз отстойник находился на высоте восьми метров от земли, а прыгала росомаха с высоты примерно одиннадцати метров.

Мне пришлось расследовать и другой случай, когда кабарга была сбита с одного прыжка, который был сделан с высоты четырнадцати метров на заснеженный лед. Какое же нужно иметь упругое тело, чтобы решиться на такой прыжок, а спрыгнув, не разбиться и повторить его?! На это способна только росомаха. Вот почему она и является самым страшным врагом кабарги. Даже отстойники не спасают кабаргу от этого хищника.

* * *

Когда начало темнеть, пришел Днепровский.

— Неправда ваша, кабарга сама бросилась со скалы! — сказал он, подсаживаясь к костру. Мы были крайне удивлены таким неожиданным выводом.

— Ну, этому я не поверю, — возразил ему Зудов. — По-твоему получается, будто зверь сам лишил себя жизни, так, что ли?

— Может и так, да только вам со мною не спорить, я ведь принес доказательства, — ответил Прокопий.

Он держал в руках вырезанный ножом маленький кусочек земли. Присматриваясь внимательно, я заметил на этом кусочке два отпечатка копытец кабарги — один маленький, второй побольше, причем большой след перекрывал маленький.

— Это и все? А где же доказательства самоубийства? — разочарованно спросил я, совершенно не понимая, как можно по этим двум отпечаткам разгадать причины трагической гибели животного.

— А что еще нужно? По ним-то я и узнал, что произошло на скале! — Днепровский, бережно положив возле себя кусочек принесенной земли, стал рассказывать: — Это была мать той кабарожки, которую мы видели на утесе, из-за нее-то она и погибла. Я взбирался на скалу, ходил далеко по берегу, заходил в ключ — и всюду мне попадались на глаза только два следа — маленький и большой. Видно, эти две кабарожки давно тут жили. Видел я там и Левкин след. Ну и непутевая же собака! Вместо того чтобы, выбравшись на берег после аварии, поспешить к нам, он разыскал следы кабарожек и занялся ими. Животные, увидев такое чудовище, бросились спасаться в скалы и, стараясь сбить врага со своего следа, прыгали на карнизы, петляли по щелям, бегали по чаще. Но разве Левку обманешь? Я видел его след всюду, куда забегали кабарожки. Вначале мне было непонятно, почему они все кружатся поблизости скалы. Оказывается, тот выступ, где стояла кабарожка, — отстойник. К нему идет маленькая тропка с западной стороны скалы, она проложена до того большого камня, который навис над выступом и с которого кабарга прыгает на отстойник. На этой тропе я и срезал эти два следа. Видите — маленький след примят большим, значит, цервой по тропе к отстойнику пробежала маленькая кабарожка, ее-то мы и видели на выступе. Можно было бы подумать, что они прошли одна за другой по тропе, но в одном месте на берегу реки я видел только след большой кабарожки да Левкин, значит, после того, как меньшая стала на отстойник, мать еще пыталась отвести Левку от скалы, но этого ей не удалось. Левка упорно шел по следу, и скоро кабарга принуждена была сама спасаться на отстойнике. Тогда-то и пробежала она по тропе, но отстойник оказался занятым. Выхода не было, и мать прыгнула с того камня, что повис над отстойником, прямо под скалу. Вот и все! — заключил Прокопий.

Павел Назарович почесал свою седую бородку и покачал головой в знак согласия.

— Это могло быть! — подтвердил он. — Прыгни она на отстойник — погибли бы обе…

Днепровский все стоял, будто пораженный своим открытием. Затем он осторожно положил под ель вещественное доказательство «самоубийства» и подсел к огню.

— Она ведь мать и за это заплатила жизнью, — продолжал Прокопий. — Помните наших рысей на севере? — вдруг обратился ко мне он. — Где-то они теперь, да и живы ли?

Случай, о котором вспомнил тогда Прокопий, произошел на Подкаменной Тунгуске и был замечательным примером того, с какой силой материнский инстинкт развит у животных. Сидя за костром на берегу дикой Нички, мы и вспомнили об этом.

Мать

Был жаркий день июля. В тайге все притаилось, попряталось, и даже листья березы привяли от горячих солнечных лучей. Я с проводником Тиманчиком возвращался к своей базе на стойбище Угоян. Ни тяжелые котомки, ни жаркие лучи летнего солнца так не изнуряли нас, как гнус. Утром нам не дали спокойно позавтракать комары, их было так много, и они проявляли такую активность, что буквально нельзя было открыть рот, вздохнуть. Когда же мы стали собираться в путь, навалилась мошка, а затем появился и паут. Вся эта масса отвратительных насекомых стала нашим спутником на весь день. Вначале мы отбивались от них руками, отмахивались ветками, но скоро это утомительное занятие до того надоело, что мы решили не сопротивляться и сдаться «на милость победителей».

Тропа, по которой мы шли, вывела нас на верх пологого хребта и, не меняя направления, потянулась прямо на восток. Солнце продолжало немилосердно палить. Мы торопились, зная, что по пути до реки, на расстоянии 20 километров, нигде не сможем утолить жажды, а следовательно, и отдохнуть. Наши собаки Чирва и Майто буквально изнывали от жары. В каждом распадке они бросались искать воду, но напрасно. Вот уже третья неделя, как на небе не появлялось ни облачка, и влага исчезла: ее нет в распадках, в мелких ключах, даже таежные речонки обмелели до неузнаваемости.

Не доходя километров десяти до реки, мы, пересекая русло пересохшего ручья, вдруг услышали лай. Зная, что наши собаки не облаивают птиц, бурундуков, а белку — только в сезон и что в этом районе не бывает сохатого, мы подумали о медведе. При мысли, что собаки держат косолапого, слетела усталость и сердце забилось радостной тревогой. Еще несколько секунд, и мы, оставив котомки по тропе, бросились на лай. Чем ближе подбирались к собакам, тем осторожнее вели себя, стараясь как можно дольше оставаться незамеченными. То ползли бесшумно по траве, то, нагнувшись, пробирались по чаще, а лай становился все слышнее. Вот мы уже совсем близко — не более сотни метров отделяют нас от цели. До слуха доносится треск сучьев и возня. Ползем еще вперед. У меня в руках готовое к выстрелу ружье.

— Это не медведь, — произнес громко мой спутник, выпрямляясь во весь рост. Я тоже встал, и непонятное разочарование овладело мною. Собаки, увидев нас, принялись лаять с еще большим азартом. Оказалось, что предметом их внимания был небольшой ворох наносника, обнимавший корни старой ели. Видимо, в дождливое время ручей, в русле которого мы находились, заполняется водой, иначе наносник никак не мог бы попасть под ель.

Поведение собак было более чем странным: собаки, до крови изодрав морды, грызли зубами палки, работали лапами, пытаясь разобрать наносник. Сколько азарта было в их работе! Мы не могли понять, кого они загнали туда.

Когда же собаки были наконец пойманы, я заглянул под наносник. Страшный звук донесся до моего слуха. Он напомнил мне ворчание кошки, когда у нее пытаются отобрать кусок мяса, который она только что стащила из-под рук хозяйки. Я долго присматривался к темноте и, наконец, увидел две пары светящихся точек, прямо смотревших на меня. Еще несколько секунд — и в корнях ели я заметил две усатые мордочки. Собаки, увидев, что я пытаюсь разобрать наносник, стали неистовствовать.

— Наверно, маленький рысь, — сказал эвенк, не заглядывая внутрь. — Тут, видишь, всякий разный косточка есть, это они кушай.

Он оказался прав. Под елью, корни которой прикрывались наносником и хламом, прятались маленькие рыси. Мы решили разобрать сушник и унести малышей к себе на стойбище. Сколько страха и возмущения было в глазах этих маленьких животных, когда мы добрались до них. Прижавшись друг к другу спинами, они дружно отбивались от нас лапками и злобно, как взрослые, ворчали. Я снял свою гимнастерку, завязал воротник, и мы пленили малышей.

Солнце было в зените. В тайге стало душно, даже в тени не было прохлады. Хотелось пить, но пока мы могли только мечтать о тех блаженных минутах, когда наконец доберемся до воды. Я приподнял свою ношу и хотел было идти, когда Тиманчик остановил меня.

— Наверно, близко вода есть, иначе рысь тут живи не могу, — сказал он и стал внимательно всматриваться в окружавшую обстановку.

Действительно, не могли же малыши жить без воды, тем более что они уже питались мясом. Тиманчик быстро, что свойственно эвенкам, разыскал еле уловимую глазом тропу и пошел по ней. Освобожденные собаки побежали по ней вперед, и вдруг снова раздался лай, и долетавший до слуха треск стал удаляться в противоположном направлении от нас.

— Не старая ли рысь? — подумал я.

Когда шум стих, мы разыскали воду, вернее — маленькое болотце, к которому ходили на водопой рысята. Вода в нем была теплая и далеко не свежая, но мы все же утолили ею жажду — правда, без особого наслаждения.

Через полчаса мы продолжали свой путь по тропе. Собак еще не было. Малышей я нес в рюкзаке, который мы освободили для них. Малейший толчок раздражал рысят, и они, не переставая, ворчали.

Солнце уже склонилось к лесу, но жара не спадала, и мы снова изнывали от жажды. Я старался не думать о воде, но мысли о ней неотступно преследовали меня, как назойливая мошкара. Наконец — это было уже вечером — пологий хребет кончился, и мы стали спускаться в долину. Ничего не хотелось, кроме воды и прохлады; даже предстоящий отдых после длительного пути не соблазнял нас.

Но вот окончился крутой спуск, скоро остался позади и сосновый бор, граничащий с береговыми елями. Еще полкилометра пути, показавшегося нам бесконечно долгим, и мы увидели знакомую поляну, а затем услышали и долгожданный шум реки. Только тут нас догнали собаки. Не задерживаясь на поляне, мы добрались до реки и дали волю своему желанию. Мы пили, купались, радуясь, как дети, прохладе. Много ли человеку нужно! Через десять минут на наших лицах уже не осталось и следа усталости.

Предстояла ночевка. Хотелось есть, но в наших котомках, кроме маленького кусочка пышки, ничего не было, если, конечно, не считать чайника и небольшой сковороды, на которой мы обычно жарили рыбу. Но ведь мы находились в тайге, отсутствие в наших рюкзаках запасов продовольствия не смущало нас. Пока я устраивал ночлег, привязывал собак и возился со своими пленниками, Тиманчик готовился ловить хариусов. Тиманчик что-то делал, усевшись на гальку. Я стал наблюдать за ним. Он достал нож и срезал с собственной головы небольшую прядь волос, затем достал из шапки два голубых перышка кедровки и белой ниткой стал все это прикреплять к маленькому рыболовному крючку. Через несколько минут я увидел в его руках искусно сделанную мушку, на которую он собирался ловить хариусов. Но вода в реке была настолько прозрачной, что нужно было прикрепить крючок к бесцветному поводку, иначе рыбу не обманешь. Тиманчик нашел в своей дорожной сумочке оленью жилу, которой починяют эвенки олочи[5], и отделил от нее три тончайших нитки из которых и ссучил поводок.

Тиманчик был мастер обманывать хариусов. Я сам был свидетелем, как жадно бросались хариусы на обманку, и ровно через полчаса многие из них уже жарились на тесной сковородке.

После ужина усталость взяла свое, но, прежде чем отдаться блаженным минутам отдыха, я решил посмотреть рысьих малышей, которые были устроены на ночь под лиственницей, недалеко от костра. Они не спали, были голодны, скучали о матери и не понимали, почему их лишили родного уголка под старой елью. Но стоило мне только прикоснуться к рюкзаку, как они сейчас же раздражались гневом. Только теперь я рассмотрел их.

Им было, видимо, немногим больше двух месяцев, но как они походили на мать — и пушистыми шубками, и ушками, и хвостиками! Такой же злобный, не знающий примирения взгляд, полный хитрости и ненависти. Их маленькие пухлые лапки заканчивались острыми коготками, всегда готовыми к защите. Это были уже вполне законченные рыси, получившие по наследству от матери необходимый для их звериной жизни инстинкт. В глазах рысят была злоба, прикрытая теперь чуть заметной печалью неволи. Они прижимались друг к другу и, приняв оборонительную позу, предупреждающим взглядом смотрели на меня. Я завязал рюкзак, затем проверил, надежно ли привязаны собаки, и стал готовиться ко сну. Тиманчик уже спал.

Вдруг ночью, часа в два, раздался лай собак. Мы вскочили. Кто-то с треском удалялся от бивака. Тиманчик быстро отвязал собак, и скоро лай повторился уже несколько поодаль. Мы стояли, посматривая друг на друга, не понимая, кто бы это мог быть, а лай все усиливался. Тиманчик с берданкой в руках бросился на лай; я последовал за ним. Вдруг по лесу раздался отчаянный крик собаки Майто. Хорошо, что было светло. Выскочив на поляну, мы увидели катающийся по земле клубок.

Борьба была настолько ожесточенной, что даже наше появление осталось незамеченным. В общем клубке мы разглядели животное светлой окраски. Это была крупная рысь. Подобрав под себя Майто, она так и застыла, стиснув стальными челюстями горло собаки. Чирва, спасая сына, сидела на спине зверя и зубами рвала ему хребет. Майто задыхался и уже чуть слышно хрипел. Два прыжка — и Тиманчик оказался возле дерущихся. Бердана, описав в воздухе круг, угодила прямо в лоб рыси и переломилась пополам. Тогда эвенк, схватив ствол, как безумный принялся колотить им зверя. Удары, рычанье, предсмертное хрипенье Майто — все смешалось, и в этом гвалте трудно было что-нибудь разобрать.

Через минуту рысь свалилась набок, но челюстей не разжала, так и умерла с задушенным Майто. Горю Тиманчика не было предела. Хорошая собака для эвенка — его благополучие. «Только неудачник живет в тайге без лайки» — так говорят эвенки.

Тиманчик разжал пасть рыси и, приподняв безжизненного Майто, стал его тормошить, пытаясь пробудить признаки жизни, но это ему не удалось.

Мы вернулись к месту ночевки, раздумывая над странным поведением рыси. Обычно этот зверь не выдерживает натиска собак и отделывается от них, забравшись на дерево, или просто удирает. Что же заставило эту рысь вступить в неравное единоборство с собаками?

Ответ на этот вопрос мы получили сразу же, как только вернулись на стоянку, — под лиственницей не оказалось рюкзака.

— Куда его ушел? — говорил Тиманчик, нагнувшись, низко и внимательно осматривая покрытую мусором поверхность земли.

Пришлось подождать еще несколько минут, пока посветлело, и мы увидели полосу, оставленную на земле волочившимся рюкзаком. Она привела нас к поляне, и там, где собаки догнали рысь, лежал рюкзак со свернувшимися в нем в один клубок рысятами. Рядом с рюкзаком мы увидели мертвого зайца.

Рысь оказалась матерью малышей. Видимо, вернувшись после дневной охоты с пойманным зайцем к детям, она не нашла их в гнезде и пошла нашим следом, неся в зубах огромного зайца. У стоянки она, наверное, сделала круг и затаилась там, куда ветерок набрасывал запах ее детенышей. По нему она догадалась, что малыши живые. Какая великая сила — материнский инстинкт! Ведь это он заглушил в ней страх и заставил ползти к лиственнице, где все было насыщено ненавистным и пугающим человеческим запахом. Материнский инстинкт сделал ее на эти минуты необыкновенно ловкой и позволил ей незамеченной подобраться к стоянке и стащить, буквально из-под носа у собак, рюкзак с детенышами.

Все стало понятно, и мне не нужно было спрашивать у Тиманчика, что заставило рысь вступить в борьбу с собаками и почему наше появление ночью на поляне не испугало ее.

Утром в десять часов мы были на стойбище.

Прошло несколько недель. Наши маленькие рысята привыкли к пище, подросли, но были ли они сыты или голодны — в их глазах никто никогда не видел примирения. Во всех их движениях, во взгляде лежала печаль неволи. Они все время находились в каком-то напряженном состоянии, особенно самка. Она никогда не смотрела в глаза человеку, вечно пряталась и беспрерывно раздражалась. Враждебность сквозила во всех движениях молодых рысей, может быть, потому, что мы не уделяли им достаточно внимания и ласки.

Весною следующего года, когда нашим питомцам уже было по году, они особенно остро переживали неволю и своим поведением вызывали у всех нас чувство жалости. Наконец я не выдержал и решил отпустить их в тайгу. Двадцать шестого мая на лодке мы поднялись от стойбища Угоян вверх по реке, имея намерение достигнуть устья Чулы. В лодке с нами были и рыси. Утром после первой ночевки мы отпустили их на волю.

В тайге еще шло снеготаяние, уровень воды в реке неизменно поднимался, и скоро река вышла из берегов. Мы, не достигнув цели, вынуждены были вернуться на стойбище. Каково же было наше удивление, когда, подплыв к старой ночевке, мы увидели наших рысей, сидящих на наноснике. При нашем приближении они встали и отошли к кустам. Не знаю почему, но мы радовались этой встрече. Рыси к нам не подошли. Мы оставили им все свои запасы мяса, рыбы, хлеба и уже больше с ними не встречались.

Когда я закончил свой рассказ о рысях, была уже полночь. Приглушенно шумела Ничка.

На вершине Чебулака

Прошедший день принес нам много тревожных минут, и мы к вечеру так измотали свои силы, что самым желательным для нас был сон. Даже ночной холод, этот частый наш спутник, сжалился над нами и не будил всю ночь.

Мы проснулись еще до солнца. Последним поднялся Левка. Он лениво потянулся, зевнул во всю свою огромную пасть и, осмотревшись, замахал хвостом. День обещал быть безоблачным.

В шесть часов наш маленький отряд уже шел по крутому ключу, поднимаясь на верх пологого отрога, Как только мы оказались там, в северо-западном направлении от нас показался во всем своем величии голец Чебулак. Его тупая вершина, облитая снежной белизной, господствует над всеми прилегающими горами. Чебулак весь изрезан круто спадающими ключами и снизу опоясан темной лентой кедрачей. Он был обращен к нам глубоким цирком, оконтуренным рубцами нависших над ним скал. Обнаженные откосы, охраняющие подступы к вершине гольца, сливались с синеватой далью и придавали гольцу суровый вид.

До Чебулака оставалось не более 30 километров. Наметив кратчайший путь к нему, мы тронулись дальше. За перевалом, на широкой равнине, нам попалось два озера, соединенных между собою узкой проточкой. Это — Дикие озера. Они еще были покрыты льдом, но вытекающий из западного водоема ручей уже местами освободился от зимних оков и, заполняя весенним шумом узкое ущелье, скатывался к реке Тумной.

А солнце уже приподнялось над нами и заливало ярким светом всю горную панораму. День продолжал оставаться теплым, приятным, но позади, над хребтом Крыжина, появилось сомнительное облачко.

— Опять к снегу, — сказал Павел Назарович, первый заметивший его.

Мы продолжали свой путь. За озером нам неожиданно попалась глубокая тропа, только что проложенная по снегу прошедшим впереди стадом сокжоев. Они тоже, как и мы, направлялись к реке Тумной.

По-видимому, звери делали весенний переход к летним пастбищам, шли без кормежки, оставляя после себя взбитый до земли снег. Не было сомнения, что вожак стада не впервые шел этим путем. Тропа удачно обходила завалы, чащу, крутые распадки. Дойдя до Тумной, сокжои расположились на отдых вблизи кедра, у скалы на единственной поляне, освободившейся от снега. Мы, не заметив их, подошли близко. Вдруг раздался треск, шум. Стадо в беспорядке бросилось через реку, но выскочить на крутой берег не смогло и в смятении остановилось.

Всего было одиннадцать сокжоев различных возрастов. У взрослых между ушей виднелись черные вздутия — будущие рога, взамен отпавших зимою. И только у одного, самого крупного сокжоя, эти вздутия были большие и уже имели форму рогов.

Приподняв головы и насторожив уши, звери в недоумении смотрели на нас, еще не подозревая опасности. Но вот у одного из-под ног вырвался камень — и все вмиг сорвались с мест. Сокжои разбились на две группы — одна бросилась вниз по реке, вторая — вверх. Левка неистовствовал. Он разразился таким гневом, что, казалось, вот-вот бросится на Днепровского, который вел его на своре.

Сокжой — северный олень. Из копытных зверей, заселяющих Сибирь, сокжой имеет самое широкое распространение. Он живет в тундре, тайге и на высоких горах. Питается сокжой главным образом лишайниками и мхами, но весною любит пощипать только что пробившуюся зелень по сырым местам, а летом не прочь покормиться зелеными листьями кустарников. В Саянах он занимает главным образом верхний ярус леса и белогория. Осенью эти звери сбиваются в большие стада и сообща всю зиму кочуют по открытым местам.

Река Тумная намного меньше Нички и имеет более крутое падение. Ее русло завалено крупными валунами, а берега забиты наносником. Небольшие плесы и частые заводи изобилуют хариусом и ленком. В этой речке, пожалуй, чаще чем в других речках Восточного Саяна попадаются таймени. Мне легко удалось на древесного червя поймать к обеду несколько хариусов, и Павел Назарович приготовил из них вкусную уху. Если бы мы не потопили свое ружье, наш обед мог бы состоять даже из медвежатины.

Удивительная беспечность овладевает иногда медведем. На поляне, где мы остановились, дымился костер, вокруг была развешана одежда, совершенно неожиданно справа появился медведь. Он спускался вниз по реке, медленно шагая между камней. Низко опущенная голова покачивалась из стороны в сторону, видно, лень ему было поднять ее, чтобы посмотреть вперед. Днепровский схватил Левку и, пока тот не видел зверя, прижал к себе. Павел Назарович только что снял с огня чайник, да так и застыл с ним. Ничего не подозревая, медведь подошел к нам совсем близко.

— Чай пить с нами! — крикнул Павел Назарович.

Что было с медведем! От неожиданности он рявкнул и привскочил, увидев так близко от себя людей, с перепугу метнулся назад, затем бросился через воду и сколько было сил стал удирать, взбираясь по гребню.

— Ух! Ух! Ух! — еще долго доносился оттуда его панический крик.

— Видимо, и его не обидел Чудо-зверь страхом, — сказал я, вспомнив эвенкийскую сказку.

Немного перекусив, мы благополучно переправились на правый берег Тумной и продолжали свой путь. Во второй половине дня погода резко изменилась. Подул ветер, и небо затянулось черными тучами, медленно передвигающимися на запад. Похолодало. Мы шли узким ключом, буквально утопая в размякшем снегу, и наша одежда через полчаса была снова мокрой.

Чем дальше мы отходили от Тумной, тем теснее сжимались ущелья, тем круче становился ключ. Там нас встретил настоящий кедровый лес, он словно спустился к нам навстречу с Чебулака.

Какими необычно красивыми показались нам старые, одетые в белесоватый мох, кедры! Распластав по земле свои могучие корни, они будто приветствовали нас, покачивая вершинами.

— Вон под тем кедром расположимся! — говорил уставший Павел Назарович, указывая на толстое дерево, у которого нижние ветви почти лежали на снегу.

— А там, пожалуй, будет суше, — кричал Прокопий, показывая рукою вперед.

Кедров было много, каждый манил к себе, и мы ходили от дерева к дереву, выбирая лучшее среди лучших.

Вечерело быстро. Развесив мокрую одежду, мы полуголые сидели у огня и долго не могли отогреться. Ну, как не помянешь добрым словом костер! Сколько приятных минут доставляет он промерзшему путнику!

Но в этот раз нам недолго пришлось наслаждаться костром: порывы ветра усилились, еще больше закачалась тайга, пошел снег.

К нашему счастью, шел он недолго, и скоро сквозь поредевшие облака под старый кедр заглянула луна, заливая все кругом нас серебристым светом.

Я встал. Тишина была полнейшая. Будто зачарованные, боясь стряхнуть с себя покой, стояли прихотливо убранные снежными хлопьями кедры. Миллионы причудливых огоньков, словно алмазы, то вспыхивали, то гасли в снежных гирляндах, украсивших ветви деревьев.

Трудно было поверить в действительность окружающей картины, и я долго любовался ею. А луна, поднимаясь все выше и выше, заглянула наконец в самую чащу леса. Проникая сквозь густую хвою, лучи ложились светлыми полосами на белый снег. Туда же наклоняли свои тени и деревья. Яркие полосы света скрещивались с тенями и чудесным узором украшали тайгу.

Утром мы решили задержаться, чтобы вытесать лыжи и на них подниматься на Чебулак. Иначе идти было невозможно. Снег стал мягким, и мы проваливались до колен, а местами и с головой. Как и вчера, этот день обещал быть теплым. Воздух очистился, и далекие горы казались совсем рядом. Я решил предсказать своим спутникам хороший день.

— Не торопись угадывать, день большой, — отозвался Павел Назарович, отделывая ножом последнюю лыжу. — Воя там на реке, видишь, туман, он скажет точнее тебя…

Я еще раз посмотрел на небо, кусочек которого хорошо был виден между гор, на лес, освещенный ярким солнцем, и переспросил старика:

— Если туман с реки начнет подниматься вверх, то непременно быть дождю, тут без ошибки, — пояснил он.

В десять часов мы покинули гостеприимный кедр и сразу пошли на подъем. Вытекающий из восточного цирка ручей, правым бортом которого мы поднимались, скатывался вниз с таким грохотом, что страшно было к нему подойти. Вода не течет по руслу, да его и нет. Она то теряется между каменных глыб, то, оглашая воздух стоном, падает в бездну, образуя бесчисленные водопады.

По крутому борту этого бурного потока все гуще и гуще становился лес. Бессменные деревья склона Чебулака — кедры — так срослись меж собой, что за их кроной почти не было видно неба. Наконец-то мы попали в настоящую девственную тайгу. С каждым шагом мы все больше погружались в этот лес, полный таинственной тишины. Было бы странным увидеть в нем следы топора или остатки костра. Обитателями этого первобытного уголка являются сокжои, их тропы часто пересекали наш путь, да еще на гладкой поверхности только что выпавшего снега мы в нескольких местах видели следы соболей.

Туман так и не поднялся от реки, он как бы растаял в лучах весеннего солнца. Мы все ближе подбирались к вершине, шли гуськом, поочередно прокладывая лыжницу. Не выдерживая крутизны, лес стал редеть, все чаще попадались толстые, уродливо-приземистые кедры, полузасохшие и украшенные седоватым мхом. Деревья выглядели жалкими, на них лежал отпечаток суровых зим. У последних кедров мы расположились биваком. Времени до заката солнца оставалось еще много. После обеда мы с Прокопием решили идти на вершину, а Павел Назарович остался устраивать ночлег. Хотелось скорее добраться до цели. Мне думалось, что с Чебулака мы многое увидим и более точно определим наш дальнейший путь.

От стоянки мы направились к гребню и по его уступам стали взбираться на хорошо видневшуюся вершину гольца. Лес остался позади. Влево виднелся крутой склон, покрытый зубцами надувного снега, а справа, сразу же от гребня, обрывались отвесными стенами скалы, образующие тот самый цирк, что видели мы с Диких озер. Теперь он лежал под нами. На его дне виднелись озера, чаши и бугры, сложенные из осыпей, может быть это даже марены. Тени скал оберегают плотный снег, покрывающий длительное время года дно этого цирка.

Сам гребень, по которому мы поднимались, был почти оголен. Постоянные ветры сдувают с него снег. Но россыпи покрыты бледно-желтым ягелем и различными лишайниками. В расщелинах мы видели кашкару и другие рододендроновые растения, жизнь которых связана с гольцовой зоной. Кое-где, в заветерках, попадались на глаза одинокие кусты ольхи, да на площадках, поверх выступающих скал, совсем крошечные ивки. Словно сгорбившись от непосильного холода, они не растут вверх, а стелются, прячась за камни. Тихо-тихо в это время бывает на гольце. Ни единого живого существа. Но чем ближе мы подбирались к макушке, тем шире открывалась нашему взору горная панорама.

Вершина Чебулака была крепко скована почти заледеневшим снегом. Мы сняли лыжи и стали взбираться на нее. Это оказалось трудным делом. Ноги скользили по твердой поверхности, мы падали, но сейчас же вскакивали и снова упорно карабкались вверх, пока не достигли цели. Наконец-то под нашими ногами был тот голец, который два дня тому назад поразил нас своей грандиозностью.

Мы были сторицей вознаграждены за все трудности пути, когда увидели перед собою панораму девственных гор. Я с жадностью смотрел на беспорядочно скрученные гряды гольцов, на утопающие в их глубоких складках залесенные долины и на пологие, будто придавленные временем, белогорья. Мы долго любовались ландшафтом этого малоисследованного края. Он был особенным по колориту, непревзойденным по красоте. С вершины Чебулака мы составили себе более ясное представление об этих горах.

Солнце клонилось к закату. Я достал тетрадь и, усевшись на снег, стал делать зарисовки.

С севера Чебулак обошло Манское белогорье, оно не вызывало нашего восхищения. Все в нем было плоское, придавленное, тупое. Взгляд невольно устремлялся туда, где кончается это скучное белогорье. Рука, вооруженная карандашом, привычными движениями набрасывала на бумагу горы, пики, ключи, как они были видны с Чебулака. Но взгляд неизменно забегал вперед, силясь проникнуть в самую гущу скалистых хребтов, которые чуть заметно виднелись на грани далекого горизонта. Еще правее, в овале ближних гор, виднелись высоченные гольцы, их вершины прикрывали ту часть Саяна, которая больше всего нас привлекала. Именно в этой синеве горизонта и прятались те сказочные горы, куда мы стремились попасть.

С чувством тревоги мы смотрели в ту сторону, стараясь разгадать, что ждет нас там…

Я только закончил зарисовку горизонта, а уж раскрасневшийся диск солнца стал прятаться за мрачными отрогами ближних гольцов. Долины и тайга были прикрыты нежной пеленой вечерних сумерек и утопали в неповторимой тишине. Работы оставалось еще много. Нужно было детально разобраться в прилегающем к Чебулаку рельефе, выбрать подходящие вершины гольцов и наметить к ним маршруты. Пришлось все это отложить на завтрашний день. Пока собирались в обратный путь, резко похолодало, и из расщелины цирка, на котором мы сидели, подул леденящий ветер.

С кромки гольца хорошо был виден дым костра. Не задерживаясь, мы стали спускаться. Это оказалось более затруднительным, чем подъем. Снег, шапкой прикрывающий голец, был твердым и скользким, и нам пришлось поступить так, как поступают дети, когда без санок спускаются с горки. Но затем, ниже мы получили большое удовольствие, скатываясь к ночевке на лыжах, уже по менее крутому склону.

Павел Назарович заканчивал устройство ночлега. Он натаскал дров, сварил более чем скромный ужин, состоявший из небольшой порции каши и чая без сухарей.

В одном отношении наша стоянка была неудобной: кедр, под которым мы с трудом разместились, имел редкую хвою, и от костра уходило все тепло. Сделанный же Павлом Назаровичем заслон из веток тоже мало защищал нас. Тут уже не помогла и привычка спать у огня. Холодный ветер то и дело напоминал о себе, он беспощадно расправлялся с костром и, проникая под одежду, холодил тело. А часов в одиннадцать температура пала до минус 15°, где там было уснуть! Раза три принимались пить чай, таскали дрова, а ночи не было конца. Когда же наступило утро, то у нас было одно желание — скорее покончить с Чебулаком и спуститься в тайгу.

На этот раз с нами на верх гольца пошел и Павел Назарович. Ночной мороз так сковал ледяной коркой снег, что мы шли по нему легко и без лыж. День был солнечный, без ветра. Ниже нашего лагеря лежал недвижимо туман. Он упрятал под собой залесенные долины, узкие ущелья и широкие распадки. На его сером фоне теперь хорошо выделялись хребты, отроги, белогорья, и это помогло нам более точно рассмотреть рельеф.

Поднимаясь к шапке гольца, мы наткнулись на множество ям, выбитых в снегу, помнится, вечером никаких ям не было. Как оказалось, ночью здесь кормилось стадо сокжоев. Незадолго до нашего прихода они ушли на север, оставив после себя несколько троп. Рассматривая ямы, мы удивлялись способности этих животных добывать себе корм, которым зимой в основном является белый лишайник — ягель. Природа наградила сокжоя таким чутьем, что он легко улавливает запах ягеля даже сквозь метровую толщу снега. Чтобы добраться до корма, сокжои и выбили эти ямы. В них они после кормежки обычно отдыхают, в них же и спасаются от зимних ветров.

Когда мы достигли вершины Чебулака, туман заметно осел. Мы подошли к скалистой кромке гольца и, усевшись на снег, долго рассматривали раскинувшиеся перед нами горы.

Узкие полосы солнечного света, глубокие тени и туман — все это делало их необычно красивыми. Будто полотно, написанное рукой талантливого художника, лежали перед нами в этот утренний час горы.

Покончив с рельефом, мы еще долго рассматривали хребты, тянувшиеся к востоку. Среди многочисленных вершин нам нужно было выбрать две наивысшие, для следующих маршрутов. Одну мы решили взять на тупом хребте, расположенном у истоков Нички, вторая же была намечена за Кизыром, километрах в 55 от Чебулака, среди скученных отрогов большого белоснежного хребта.

На Чебулаке мы установили столб и оставили в непромокаемом конверте письмо Трофиму Васильевичу Пугачеву, со всеми рекогносцировочными данными. Он придет сюда после нас и построит на вершине Чебулака геодезический знак.

В десять часов мы уже спускались под голец. Как только Павел Назарович стал на лыжи, сквозь нависшие усы у него скользнула улыбка.

— Прокатимся? — предложил он, глядя на нас.

— Нет, я еще жить хочу! — ответил Днепровский.

Старик махнул рукой и покатился вниз.

Мы тронулись его следом, но разве догонишь?! Впечатление было такое, что мы стоим на одном месте и только один Зудов катится — с такой быстротой он мчался вниз по занесенному склону Чебулака. Следом за ним во всю прыть летел Левка.

Мы, не отрывая глаз, следили за стариком. На крутых спусках он пригибался к земле, на поворотах наклонялся в сторону и, лавируя между кедрами, уходил все ниже и ниже. Вдруг мы увидели, как взметнулись его руки, кафтан — и он исчез за снежной гранью ската. Мы поспешили туда. Лыжня старика оборвалась у отвесной стены десятиметрового уступа. Но под ним не было Павла Назаровича.

Оказалось, что он, с ловкостью юного спортсмена, спрыгнул вниз и уже был где-то далеко. Мы сняли лыжи, обошли уступы и, спустившись в ущелье, увидели дымившийся костер.

Павел Назарович остановился на маленькой поляне, окруженной старыми кедрами. Узкое, с пологим дном ущелье было втиснуто между отрогами гольца, круто спадающими к тайге. Ниже ущелья расширялось, отроги становились более пологими, и там, где-то внизу, оно терялось в густом кедровом лесу.

В этот день мы основательно почувствовали голод. Наши желудки были пусты, как и котомки. К чаю, единственному нашему блюду в это утро, мы имели горсть сухарей на троих. Авария на Ничке лишила нас продовольствия, которого хватило бы на обратный путь.

После завтрака, если можно так назвать нашу более чем скромную трапезу, мы решили часок отдохнуть. Под толстым кедром не было снега, нас окружало весеннее тепло, распространявшееся по всей тайге. Устраиваясь у костра, я случайно заметил на одном из выступов отрога, примерно в 300 метрах от стоянки, какое-то серое животное. Это оказалась самка изюбра. Она стояла высоко над нами, у самой кромки скалы, и, кормясь, срезала острыми зубами молодые побеги березки. Временами она опускала передние ноги на уступ и, чудом удерживаясь почти вертикально над обрывом, продолжала пастись. Скоро там же появился и годовалый теленок. Наблюдая за нами, эти дикие животные видели, как мы таскали дрова, ломали ветки, и, вероятно, слышали наш голос. Через несколько минут самка улеглась там же, на краю обрыва, и, сохраняя полное спокойствие, изредка поворачивала голову, окидывая взглядом ущелье. Теленок, отойдя в сторону, стал кормиться. Он свободно ходил по карнизам, лазил над скалами, удерживаясь на самых незначительных выступах, и я с замиранием сердца следил за ним, думая, что вот-вот он сорвется. Мне захотелось узнать, какое впечатление произведет на изюбров крик. Они сразу повернули головы в нашу сторону, но не двинулись с места. Этот необычный для них звук вызвал только любопытство. Я крикнул еще несколько раз более громко, но впечатление не изменилось. Умные животные как будто понимали, что они находятся вне опасности и что их покой надежно оберегают нависшие над ущельем скалы.

Так они и оставались там, пока мы отдыхали. Проснувшись через два часа, к моему удивлению, я увидел их гораздо ниже, совсем недалеко от стоянки. Заметив нас, они бросились вверх и исчезли в скалах.

В этот день мы заночевали на реке Тумной.

В далекий путь

Прячась в мутных вечерних сумерках, все дальше и дальше отступали от нас горы, и скоро их зубчатые контуры слились с небом. Надвигалась ночь. Будто по мановению волшебной палочки, оборвалась дневная суета пернатых, особенно заметная в тайге весной. Казалось, все живое мгновенно погрузилось в крепкий сон, и только мы одни, ломая ногами сучья, нарушали безмолвный покой ночи, да где-то впереди шумел Кизыр. Этот шум и придавал нам силы, он манил нас, обещая отдых, а главное — пищу, которой мы не имели уже два дня.

Идем еще 200–300 метров. Откликаемся Павлу Назаровичу, затерявшемуся где-то в завалах, и наконец выходим на устье Таски, к своему лагерю. Ни костра, ни людей не видно.

«Неужели спят?» — подумал я, внимательно всматриваясь в темноту. Не оказалось и палаток.

Когда пламя костра осветило нашу стоянку, мы увидели разбросанные по поляне вьюки, свертки. Земля вокруг была взбита ямами. Кому понадобилось разорять наш лагерь?

Мы стали собирать вещи, к нашему удивлению, все они оказались целыми, и только одно место, с соленым медвежьим салом, было разорвано. Грязные куски сала валялись по всей поляне, они-то и служили доказательством того, что в разгроме лагеря не были повинны ни медведь, ни росомаха, ни рысь. Так мы и оставались в неведении до утра.

Отсутствие людей не вызвало у нас тревоги — они ушли на прорубку тропы, вверх по Кизыру, оставив свои постели, вещи и часть груза на сделанном лабазе[6], который и подвергся разорению.

Все ярче и ярче разгорался костер. Мы с Павлом Назаровичем собрали разбросанные вещи, а Днепровский возился с приготовлением ужина. Он разостлал брезент, насыпал горсти две сухарей, достал масло, банку консервов и что-то готовил на сковороде.

Четырехдневный переход от гольца Чебулак, беспокойные ночи у огня, недоедание изрядно измотали наши силы. Наконец-то мы добрались до своих постелей, и спустя полчаса после ужина лагерь снова погрузился в тишину.

Утром нас разбудило ржанье и драка лошадей. Я выглянул из спального мешка и увидел возле себя весь табун. Ближе всех ко мне стоял Мухортик. Он держал в зубах кусок медвежьего сала и, мотая головой, тер его о землю. То же самое делали Рыжка и Соловей, а остальные, скучившись у ям, лизали землю.

Проснулись Прокопий и Павел Назарович.

Лошади, увидев нас, бросились к реке, и только один Мухортик остался на место. Он выбросил изо рта сало и, вытянув морду вперед, долго шлепал губами, разбрасывая пену.

Разгадка пришла сама собой. Лошади пронюхали на лабазе соль, которой было присыпано сало, разбили это несложное сооружение и устроили себе солонцы. Запах медведя обычно наводит на лошадей панический страх, но тут мы были свидетелями того, как бесстрашно они расправлялись с салом, в котором всегда сохраняется специфический запах этого зверя. Всему была, конечно, причиной соль, до которой лошади, особенно весной, большие охотники: из-за нее-то они и пренебрегли таким угрожающим запахом.

Темное безоблачное небо предвещало хороший день. На далеком востоке разгоралась заря. В тайге все уже давно проснулось. Шум реки, стук дятла и крик селезней — все сливалось в одну бодрую мелодию. Пробуждались и мрачные вершины сгорбленных хребтов. Они как бы приподнялись и суровым взглядом встречали солнце, которое вот-вот должно было появиться.

Прошла еще минута ожидания, и нежный луч коснулся скалистых вершин далеких гор.

Как хорошо бывает в лесу в эти весенние дни! Каким чудесным и здоровым кажется воздух! Сколько сил и бодрости вливает он в человека!

Только мы кончили завтрак, как в лагерь прибежал Черня. Он бросился к Левке, лизнул ему морду, видимо, в знак приветствия, а затем стал ластиться к нам.

— Наши идут! — сказал Прокопий, всматриваясь в лес. И действительно, вскоре мы услышали говор, а затем увидели поднимающихся от реки Пугачева, Лебедева и других.

За долгие годы своей работы в экспедициях, я не помню случая, когда бы мы не торопились. Это, видимо, удел всех путешественников. Пока не достигнешь цели, поспешность не дает покоя, ко времени дневок накопится столько работы, что не рад «отдыху» — еще больше устанешь. Пробираясь в глубь малоисследованных Саянских гор, мы должны были особенно торопиться. Никто не знал, какие преграды ждут нас впереди и сколько времени понадобится нам, чтобы пересечь этот сказочный, полный неожиданностей, край. Природа этих гор манила нас к себе своей таинственностью и дикой красотой, и чем дальше мы уходили вглубь, тем чаще нас подстерегали неожиданные сюрпризы, отнимающие много времени и усилий. Мы не могли рассчитывать на снисхождение — в этих горах еще все было против человека. Торопились мы, как обычно, и в тот день.

Пока мы занимались обследованием гольца Чебулак, Трофим Васильевич со своей группой успел подготовиться к дальнейшему пути. Они подобрали для каждой лошади седла, подогнали нагрудники, шлеи и прожирили всю сбрую. Лошадям предстояла тяжелая работа, поэтому было очень важно, чтобы подобранное седло равномерно лежало на спине, чтобы оно при спуске и подъеме не скатывалось; не менее важно было и то, чтобы вьюки состояли из одинаковых по весу полувьючек. Все седла были закреплены за лошадьми и помечены их кличкой. В походе лошадь чаще всего выходит из строя от набоя на спине, поэтому вьючному снаряжению мы придавали большое значение.

Закончилась и прорубка тропы от Таски до того места на реке, где предполагалась переправа на левый берег Кизыра. Весь наш груз, состоявший из полуторамесячного запаса продовольствия и технического багажа, был упакован для переброски. Казалось, все было готово, чтобы, не теряя времени, тронуться в дальнейший путь, но обстоятельства не позволили нам совсем покинуть устье реки Таски.

В результате обследования Чебулака, Пугачев должен был идти туда с людьми и грузом, чтобы закончить геодезические работы, но путешествие решено было отложить до более благоприятного времени, когда растает по тайге снег и для лошадей появится подножный корм. Отсрочка завершения работ на Чебуле не вызывала осложнения, мы имели возможность использовать эти несколько дней для детального обследования хребта Крыжина, той именно части его, которая расположена против третьего порога.

В 9 часов утра в лагере все пришло в движение. Рабочие ловили лошадей, упаковывали вещи, делали снова лабаз, на котором мы должны были оставить груз, необходимый для Чебулака. Все торопились, и только лошади настороженно посматривали, как бы не понимая, чем вызвана такая поспешность.

Через два часа лабаз с пугачевским грузом был накрыт брезентом, вьюки размещены, и мы стали седлать лошадей.

Лошади были построены в заранее установленном порядке. Те из них, которые уже ходили под седлами, вели себя спокойно, а некоторые решили почему-то сопротивляться. Они никого не подпускали к себе, кусались, били передними ногами, и нам пришлось потратить много времени, пока вьюки оказались взваленными на их спины.

Хуже всего получилось с Дикаркой. Эта табунная кобылица, не объезженная под седлом, отличалась своим буйным нравом. Когда начали вьючить Дикарку, все собрались возле нее. Самбуев с трудом подвел сопротивляющуюся лошадь к ящикам, а Лебедев и Бурмакин подняли вьюк и только что намеревались забросить на седло, как она вздыбила и огромным прыжком сбила Лебедева с ног. Но Самбуев не выпустил повода. Закинув конец его за спину и будто опоясавшись им, он изо всех сил сдерживал взбунтовавшуюся лошадь. Та бросилась вдоль берега, била задними ногами, стараясь вырваться, но мы видели, как Шейсран, все более откидываясь назад, тормозил ногами ее ход, как круче и круче клонилась на бок ее голова. Наконец, ударившись о дерево, Дикарка остановилась. Мы подбежали к ним. На лице Шейсрана не было тревоги. Его взгляд выражал радость табунщика. Дикарка, видимо, напомнила ему лошадей колхозного табуна, объезжая которых он, наверное, получал величайшее удовольствие. Иначе нечем было объяснить тот азарт, с которым он возился с лошадью.

— Держи! — сказал Самбуев, подавая повод Бурмакину.

Дикарка вдруг насторожилась, как бы стараясь разгадать, чего хочет от нее этот человек, и, растопырив задние ноги, приготовилась к прыжку. Бурмакин тяжелой походкой продвинулся вперед и не успел еще взять повод, как Самбуев очутился в седле. Дикарка сделала огромный прыжок вверх, сбила Бурмакина с ног, и, споткнувшись о валежину, грохнулась наземь. Наездник взлетел высоко и, разбросав в воздухе руки и ноги, упал далеко впереди.

Бурмакин, не выпуская повода, навалился на лошадь и, прижав ее голову к земле, держал до тех пор, пока не подскочил к нему Шейсран, в котором взбунтовалась бурятская кровь. Разгорячившись, он бросился к Дикарке и, усевшись на седло, повелительно крикнул Михаилу:

— Пускай!

Дикарка вскочила. Бурмакин успел закинуть ей на шею повод и, схватив руками за уши, клонил всей своей громадной силой голову лошади к земле.

— Пускай! — уже раздраженно крикнул Самбуев, и Михаил, давая свободу Дикарке, отскочил в сторону. Но лошадь не сдвинулась с места — так и осталась с наклоненной головой и широко расставленными ногами.

Шейсран, держась одной рукой за седло, стал подталкивать ее ногами, а Бурмакин махал шапкой. Дикарка заупрямилась. Она продолжала стоять, не шевелясь, и только круглые глаза ее краснели, наливаясь дикой злобой. Тогда Самбуев хлестнул ее концом длинного повода, и лошадь, прыгнув, стала подбрасывать вверх то зад, то перед, билась на месте, стараясь сбросить седока, а Шейсран продолжал хлестать ее поводом то справа, то слева, и что-то непонятное кричал на родном языке.

Охваченные ужасом, мы отскочили в сторону, а лошадь все больше свирепела, билась под Шейсраном, затем сорвалась с места, рванулась в сторону и заметалась между деревьями.

Что только она не выделывала, сколько необузданной силы было в ней. Она то падала, то среди дикой скачки вдруг останавливалась, глубоко зарывая ноги в землю, то поднималась свечой, а Шейсран, не выпуская из рук повода, не переставал что-то кричать.

Люди бросились следом за ним. Всполошились лошади, залаял Левка. До слуха все тише и тише доносился треск сломанных сучьев.

Шли томительные минуты получасового ожидания. Мы все собрались на поляне, кроме Пугачева, который бросился следом за Дикаркой. Я твердо решил наказать Самбуева за его поступок, который мог кончиться большой неприятностью для всех нас и прежде всего для него самого. Только что я задумался, кого бы поставить на его место табунщиком, как из-за леса показался и сам Шейсран. К нашему общему удивлению, он по-прежнему сидел на Дикарке и, понукая ее поводом и ногами, подъезжал к нам.

Дикарка покрылась пеной. Ее гордая голова теперь безвольно опустилась почти до земли, в глазах погасла непокорность. Она с трудом, как-то тупо, переставляла ноги и неохотно шагала вперед.

Взглянув на Шейсрана, я не мог удержаться от восхищения. Отбросив вперед свои длинные ноги и откинув туловище, он широко улыбался, наслаждаясь счастливой минутой. Сколько в его позе было превосходства! Любуясь им, я подумал: «Как велико счастье табунщика, когда он наконец-то обуздал дикого коня!»

Подъехав к нам, наездник соскочил с лошади и, подтянув ее к Лебедеву, протянул ему повод.

— Это тебе, Кирилл, лючи нее коня нету, — взволнованно произнес он.

Лебедев растерялся и не знал — брать повод или отказаться. Выручил Алексей.

— Бери, Кирилл Родионович, ведь ото он тебе калым за Машу платит, — крикнул повар и, обхватив обеими руками Самбуева, закружился с ним под общее одобрение всех присутствующих, и в этом смехе, и в этой пляске без слов было выражено наше общее восхищение Самбуевым.

— Молодец, ой какой молодец, Шейсран!.. — кричал Алексей.

Но Дикарка не сдалась, она просто устала. Потребовалось всего десять минут передышки, чтобы она снова стала непокорной. Нам с трудом удалось завьючить ее, и снова мы были свидетелями проявления дикой силы. Вырвавшись из рук Лебедева, лошадь начала выделывать самые невероятные фигуры: била задом, падала, вертелась, но все же ей не удалось сбросить крепко привязанный вьюк. Набегавшись досыта, она вернулась к табуну, но еще долго не допускала к себе никого.

Наконец, завьючили последнюю лошадь — Маркизу — и лагерь опустел. Кроме лабаза, здесь остались неизменные приметы пребывания людей — консервные банки, клочья бумаги, изношенная обувь, ненужная тара и у пепелища большого костра — концы недогоревших дров.

Когда лошади и люди, вытянувшись гуськом, тронулись в путь, я вышел на берег. Река уже вспухла, сгорбилась посредине русла и понесла в неведомую даль пузырьки, мусор, клочья пены. Мутный поток реки своим шумом вызвал непонятную тревогу.

Узкая полоска тропы, проложенная топорами сквозь завалы упавшего леса, то подходила к берегу Кизыра, то сворачивала в глубь тайги.

Впереди по-прежнему шел Днепровский, ведя в поводу Бурку. За Буркой шел Рыжка, а за ним — Мухортый, это — передовая тройка. За тройкой Днепровского Лебедев вел Дикарку, Санчо, Гнедушку, и так все лошади шли в установленном порядке строгой очередности. Многие из них, не привыкшие к вьюкам, шли неуверенным шагом, спотыкались через колоды и быстро слабели.

Так, 9 мая отряд тронулся в далекий путь по Кизыру. Небо было затянуто серыми облаками, лениво передвигавшимися на восток. Перегоняя нас, изредка налетал холодный ветерок.

День заканчивался раньше, чем мы достигли берега Кизыра.

Темнело быстро, и можно было бы остановиться на ночь, но нас окружала мертвая тайга, а тропа была настолько узка, что без расчистки леса негде было стать биваком. К тому же не было корма для лошадей, и мы принуждены были идти вперед до Кизыра, где кончалась прорубленная тропа.

А ветер все крепчал, и все сильнее качалась тайга. Неприятное чувство овладевает человеком, когда он находится во власти такой стихии. Все реже кричали погонщики и лошади, будто смирившись с усталостью, шли, не отставая друг от друга. Надвинувшаяся ночь ничего хорошего не предвещала. Ветер грозил перейти в ураган. Все чаще то впереди, то позади нас, с грохотом валились на землю мертвые деревья.

Еще десять минут — и транспорт остановился. Я и Павел Назарович пробрались вперед и, вооружившись топорами, стали расчищать проход от только что упавших деревьев. Позади послышался крик: завалилась лошадь, кто-то звал на помощь, ругался.

Над нами нависла тьма. Все исчезло во мраке, и только ближние кусты да скелеты погибших деревьев чуть заметно маячили перед глазами. Они казались порой живыми существами, передвигающимися по ветру неведомо куда.

— Ну, что там стали? — кричали позади.

Вместе с порывами ветра зашумели крупные капли дождя. К нам подошел Бурмакин с зажженной берестой, и этот самодельный факел, оттесняя темноту, осветил наш путь.

Наконец тропа расчищена. Я приказал вести лошадей близко друг к другу и не отставать. Тьма и дождь, смешанные с ревом ветра, сделали наш путь невероятно трудным. Свет то угасал, то вспыхивал, ложась узкой полоской по тропе.

Мы подошли к спуску — и, как на грех, погасла промокшая береста. Стало до того темно, что я даже не видел идущего рядом со мной Зудова. Шли ощупью, закрывая лицо руками, чтобы не напороться на сучья.

Спуск с каждым шагом становился круче. Промокшие, усталые, мы спотыкались о бесчисленные колоды, падали и снова шли, пока не оказались в трущобе. Куда мы ни шагали, всюду натыкались на торчащие деревья, а сучья не щадили нашу одежду.

— Назад! — вдруг послышался голос Пугачева, и мы, безропотно повинуясь этому, прорвавшемуся сквозь бурю голосу, стали поворачивать коней. Все смешались, люди кричали на лошадей, которые меньше всего были повинны в темноте и создавшейся суматохе.

Минут через двадцать мы спустились к реке и, почувствовав под ногами ровную площадку, остановились. После переклички все оказались в сборе. Дождь, ветер и тьма продолжали окутывать нас. Стихия действовала на животных так же удручающе, как и на людей. Лошади присмирели и, прижавшись друг к другу, терпеливо ждали, когда, наконец, с них снимут груз. Седла не снимали, боясь застудить вспотевшие спины.

Пока возились с лошадьми, Павел Назарович приготовил стружек и, накрывшись от дождя плащом, развел костер. Трудно представить, как можно было бы без огня в такую ночь дождаться рассвета.

Хорошо еще, что все мы не боялись невзгод, нам не нужно было советоваться, как поступить в том или ином затруднительном случае — суровая жизнь в тайге сама распределила между нами обязанности. Я никогда не напоминал ни одному из участников экспедиции о том, чем в первую очередь надо заняться во время остановок.

Не успело еще пахнуть дымом, а уже над Зудовым повис растянутый на распорках брезент. Кто-то стучал в темноте топором, добывая сушняк, а повар Алексей уже стоял над разгорающимся костром с ведром воды.

Усталые лошади низко опустили головы; Черня и Левка забрались под вьюки, ворчали друг на друга, не поделив места.

Почти невозможно было во вьюках разыскать что-либо съедобное, а есть хотелось. Алексею стоило больших усилий вскипятить ведро воды. Нашлись две кружки, и мы с наслаждением по очереди глотали кипяток. Павел Назарович долго оттирал застывшие руки, грел спину, пил горячую воду, по согреться не мог. Мне пришлось разыскать личный вьюк и достать фляжку с коньяком.

— Хорр-ро-шо! — с чувством произнес старик, выпив залпом почти полстакана коньяку. Затем он пожевал кончик бороды и раза два крякнул, выражая этим свое удовольствие. — Так-то быстрее согреешься, — заключил он, усаживаясь у костра.

Но коньячного тепла ему хватило только на час, затем наступило обратное действие. Старик стал еще больше мерзнуть, слабеть. Так всегда бывает после употребления спиртных напитков, лучше согреваться движением. Состояние Павла Назаровича становилось все хуже, сырость и холод брали верх над его крепкой, закаленной натурой. Костер же горел вяло, а небо продолжало немилосердно поливать нас дождем.

Сбившись в кучу под брезентом, все мы мерзли. На нас не было сухой нитки, а вода если не попадала к нам сверху, то добиралась снизу.

— Где-то теперь наш Мошков? — подумал кто-то вслух.

Не знаю почему, по при воспоминании о Мошкове и Козлове что-то необъяснимое тревожило меня. Исход экспедиции в большей мере зависел от них, от того, сумеют ли они забросить нам навстречу продовольствие, преодолеют ли они препятствия, которые, несомненно, встретятся на их пути. Мы уже испытали, на себе трудности продвижения по Саяну — это, может быть, и являлось причиной грустных мыслей при воспоминании о наших спутниках. Но мы верили в их упорство, настойчивость и старались не поддаваться унынию.

А дождь, мешаясь с ветром, не переставал шуметь по долине. Обычно такие ливни бывают непродолжительными, но на этот раз он затянулся до утра, и ночь показалась нам бесконечной. Мокрые и промерзшие, мы не могли уснуть. Навалившись друг на друга, ждали утра. Костер то и дело гас, и требовалось много усилий разжечь его снова. Но вот ветер стих, и еще не упали с неба последние капли дождя, а уж по долине, омрачая наступающий день, пополз туман. Погода оставалась хмурой, безрадостной.

Мы не замедлили покинуть свое убежище под брезентом и прежде всего развели большой костер, чтобы обсушиться.

Светало, и все яснее вырисовывалась окружающая обстановка. Выше и ниже стоянки берег ограничивался скалами, и склон, по которому мы ночью спускались к реке, был до того завален упавшим лесом, что приходилось удивляться, как мы прошли по нему в такой темноте.

Нам нужно было немедленно приступить к переправе на левый берег Кизыра. С часу на час ожидалась большая вода, и тогда мы вынуждены были бы задержаться. Кроме того, вблизи стоянки для лошадей не было корма, а противоположный берег представлял собой равнину, покрытую сыролесьем, на которой они всегда могли утолить свой голод хотя бы прошлогодней травой.

Лошадей расседлали, сняли узды, но они никак не хотели сами переплывать реку. У нас была с собой резиновая лодка. Ее надули, загрузили вьюками, чтобы она не так вертелась на воде, и приступили к переправе. В лодку сели Лебедев с Днепровским. К длинной веревке они привязали Бурку, а остальные лошади должны были плыть сзади следом за ними.

Как только лодка и Бурка, подхваченные течением, понеслись к противоположному берегу, мы согнали весь табун в воду. Более сильные лошади стали сразу пробиваться вперед; раздувая ноздри и громко фыркая, следом за ними плыли и остальные.

Но с лодкой мы просчитались. Она была слишком легка на воде и плохо сопротивлялась течению. Бурка был уже далеко впереди, на всю длину веревки. Гребцы работали изо всех сил, стараясь достигнуть пологого берега, но поток уносил их вместе с конем все ниже и ниже, в глубь кривуна, к невысоким скалам, идущим вдоль левого берега.

Правее всех лошадей плыла Дикарка. Она, опередив табун, вдруг свернула влево от направления, которым шла лодка, и стала наискось преодолевать реку. За ней потянулся и табун. Еще несколько напряженных минут борьбы — и они достигли противоположного берега.

В это время лодку уже отбросило под скалу, туда, где, облизывая потемневшие породы, волны реки взбиваются в пену и образуют глубокий водоворот. Сквозь нависший туман я увидел в бинокль, как там, под скалой, бился, ища ногами твердую опору, Бурка; как, стараясь вырваться из омута, все сильнее работали веслами Лебедев и Днепровский.

Мы бросились к нижней скале, но, пока добежали до нее, в водовороте уже не оказалось ни лодки, ни коня. Я долго всматривался в противоположный берег Кизыра, но и там не было видно ни одного живого существа. Мы прислушивались к глухому реву реки, стараясь услышать крик утопавших, но все было напрасно.

Все вернулись к стоянке, чтобы немедленно приступить к заготовке леса для плота и на нем плыть вниз на помощь, а я остался под скалой. Охваченный тревогой за судьбу товарищей, я продолжал прислушиваться к речному шуму, все еще надеясь уловить знакомые голоса.

К счастью, туман скоро рассеялся, и я увидел далеко внизу по реке Бурку. Он, пытаясь перейти шиверу, куда его снесло течением, барахтался между торчащими из воды камнями, падал, прыгал и снова плыл.

Лебедева и Днепровского не было видно. Дождавшись, когда конь добрался до нашего берега, я сейчас же вернулся к своим, и через полчаса мы вместе с Самбуевым уже карабкались по утесам, пробираясь к тому месту, где вышел конь. Там мы увидели Лебедева и Днепровского и были очень обрадованы. Целой оказалась и лодка. Теперь нужно было подумать, как вывести коня наверх, ибо скалы, перехватившие берег выше и ниже, были для него недоступны. Способ, который применили мои спутники, был поистине удивительным.

Скалистый откос, на который нужно было поднять коня, спадал к реке под углом 60–70 градусов и имел большие шероховатости. Лебедев сходил на стоянку за товарищами и принес две веревки.

Я наблюдал за их работой, еще не веря в благополучный исход. Командовал Днепровский. Он расчистил от леса и пней уступы, по которым предполагали поднять коня. Затем Бурку подвели поближе к расчищенной полоске и накинули ему на шею «удавкой» веревку. Второй веревкой они опоясали коня под зад и все ухватились за ее концы.

Я удивился Бурке. Это был строгий конь, все постороннее его всегда раздражало, но в этот момент он стоял удивительно послушно, как старая водовозная лошадь.

— Раз… два… взяли! — крикнул Днепровский.

Бурка встрепенулся. Петля до удушья стянула ему горло. Он задыхался и, стараясь высвободиться из петли, как безумный бросился на скалу, но петля затягивалась все сильнее. Задняя веревка, подхватив коня, тоже тащила его вверх. Казалось, что вытянутая до предела шея вот-вот перервется и огромная туша свалится вниз. Но этого не случилось. Удушье, которое продолжалось всего несколько секунд, породило в коне огромную силу и ловкость. Он, как дикий баран, в несколько прыжков оказался наверху.

Я никогда не видел, чтобы лошадь была способна взобраться по такой крутизне, и был удивлен не только находчивостью своих товарищей, но и действием петли, или, как ее называли, «удавки». Видимо, в момент удушья она мобилизует все силы животного и делает его способным преодолевать чрезвычайно сложные препятствия.

Как только Бурка оказался на скале, с него мгновенно сняли петлю, но он еще долго, пока его не привели на стоянку, мотал головой от боли.

Вода в Кизыре стала быстро мутнеть. Поднимаясь, она начала затоплять берега. Поплыл мусор, запенились заводи. В момент, когда мы начали переправлять груз на другую сторону реки, из-за поворота выплыл огромный кедр, смытый водою где-то с берега. Отбросив вперед свою мохнатую вершину, он своим появлением будто оповещал всех о начале весеннего паводка.

Переправа заняла несколько часов. Последним покинул берег Бурка. Его завели по реке как можно выше, а на противоположном берегу поставили на виду несколько лошадей. Как только заведенный в воду конь поплыл, с него сдернули узду, и он сам благополучно добрался до лошадей.

Только теперь мы вспомнили о завтраке. День по-прежнему оставался хмурым. Наш груз, седла, одежда были мокрыми, и без просушки дальше идти было невозможно.

Лагерем расположились у реки, на пологом берегу. Нашими соседями были белоснежные березы, приземистые кедры и старые, обмытые дождем, ели. В густой чаще молодняка росла черемуха и рябина. Старые стебли пырея, служившие единственным кормом для лошадей, прикрывали землю этого небольшого уголка зеленого леса. Редкий тальник, растущий узкой полоской по самому берегу Кизыра, уже распустился и белым контуром отделил тайгу от реки.

Огромное пламя костра приятно ласкало нас. Стоянка разукрасилась в пестрый наряд: сушили одежду, постели, табак, всюду по поляне были разбросаны вьюки. Так всегда бывало после ливня, если он заставал нас в походе.

Несмотря на все неприятности, которые нам доставил этот день, мы все же считали его удачным. Позади осталась переправа через Кизыр, тревожившая нас в последнее время. И действительно, опоздай мы хотя бы на один только день — пришлось бы отсиживаться на берегу, ожидая, когда река смилуется над путешественниками и пропустит на левый берег.

Теперь, по словам Павла Назаровича, до третьего порога не придется думать о переправе; наш путь шел вдоль левого берега Кизыра.

День продолжал оставаться серым и неприветливым. Солнце так и не показалось. Темные тучи, надвинувшиеся на горы с запада, поглотили этот туман, и мы еле успели поставить палатки, как заморосил мелкий дождь. Шел он тихо, по-осеннему.

Я пошел посмотреть на Кизыр. В мутном потоке его, словно резные челноки, перегоняя друг друга, проносились мимо смытые с берегов валежник, карчи и огромные деревья. Мусором покрылись заводи. Река приподнялась и, скрывая перекаты, несла вперед мутные воды.

Наш берег еще более чем на два метра возвышался над водой, поэтому река, несмотря на свой свирепый вид, не вызывала у нас тревоги.

Спать разместились в палатках, кроме Павла Назаровича, который, как обычно, устроился отдельно под елью.

Сквозь сон я слышал, как на крышу палатки с хвои, будто слезы, падали крупные капли влаги.

Ровно в полночь в палатке вдруг загорелась свеча. Я выглянул из мешка и увидел Павла Назаровича. Он стоял раздетый, стаскивая с Днепровского одеяло.

— Подымайтесь, ребята, беда пришла! — тревожно произнес он.

Все вскочили и, еще сонные, не разобрав, в чем дело, засуетились. Кто принялся одеваться, кто выскочил из палатки — в чем спал.

— Все кругом затопило! — пояснил старик.

Куда девался сон! Я дал команду немедленно рубить лабазы и складывать на них имущество. Костер давно погас, моросил дождь. Самбуев бросился искать лошадей. Мы долго слышали, как он, шлепая по воде, лазил по рытвинам, падал и что-то бурчал. Через полчаса од вернулся без лошадей, весь вымокший до нитки.

Кизыр вышел из берегов и затоплял низкие места долины. Вода уже успела залить ямы, промоины и медленно наступала на образовавшиеся в лесу островки. Скоро под водою оказалась и наша стоянка. Все вокруг было снивелировано, и гладкая поверхность воды сплошь покрылась мусором и мелким валежником. Нам пришлось покинуть землю и тоже спасаться на лабазах. Прикрывшись от дождя брезентом и палаткой, мы терпеливо дожидались утра, надеясь на скорый спад воды. Лошади, видимо, не найдя более подходящего места, сами пришли к нам и, окружив лабаз, стояли смирно, понурив головы.

Время тянулось невероятно медленно. Мы то и дело выглядывали из-под брезента, пока наконец не заметили серую полоску рассвета. Дождь перестал, и под напором встречного ветра тучи заволновались и начали быстро отступать на запад. Павел Назарович, поглядывая на небо, заулыбался.

— Тучи назад пошли, — погода переломится, — сказал он ободряющим тоном, и все повеселели.

— Вот она, Тимофей Александрович, жизнь-то наша экспедиционная, между небом и землею находимся, — вдруг обратился Алексей к своему соседу Курсинову, тоже выглядывающему из-под брезента.

Курсинов поднялся, сонливо осмотрелся и спокойно сказал:

— Идти некуда, потоп, что ли?!

Нас пленило море грязной воды. Река, захватив равнину, начала прибывать медленнее. В этот день мы не могли рассчитывать увидеть под собою землю. Но разве можно было усидеть на лабазе сутки! Мы полагали, что на той возвышенности, которая примыкает к скале и куда вчера снесло лодку и Бурку, не было воды, и на ней можно было расположиться с большими удобствами, чем на лабазе. Но мы не знали, какие препятствия могли встретиться на пути. Днепровский и Самбуев вызвались идти в разведку. С трудом надули резиновую лодку и покинули лабаз, но через полчаса вернулись. Их не пропустила чаща. Тогда они сели на незаседланных лошадей и, вооружившись длинными палками, буквально ощупью стали пробираться вниз по реке.

Прилегающий к скале лес оказался действительно незатопленным. Мы перебрались туда вместе с лошадьми, с необходимым снаряжением и небольшим запасом продовольствия. Погода наконец сжалилась над нами. Ветер, разогнав тучи, дал простор солнцу, и облитая теплыми лучами тайга ожила, похорошела. Вспоминая минувшую ночь, люди стали шутить, смеяться, пережитые невзгоды как будто не оставили на них и следа.

К двенадцати часам дня вода начала спадать и скоро вошла в берега. Мы перевезли весь свой груз на новую стоянку и к четырем часам успели обсушиться, пересмотреть вьюки. Через час мы уже пробирались сквозь затопленный лес. Лошади вязли по брюхо в размокшей почве, падали в ямы и выбивались из сил.

Тяжелее всех шла Маркиза. У нее была не только весьма непривлекательная внешность, но еще и капризный нрав, который был особенно заметен именно в тот злополучный день: она часто ложилась, кусала переднего коня и по уши вымазалась в грязи. Сначала мы объясняли ее выходки просто неумением ходить под вьюком и, жалеючи, сняли с нее часть груза. Но она, наверное, считала, что при такой важной кличке ей вообще непристойно возить ящики с мукой, и добивалась полного освобождения.

После двухчасового блуждания по лесной грязи мы наконец увидели с правой стороны возвышенность и сразу же свернули к ней. Оставалось перейти небольшой ложок, и мы уже были бы на сухом месте. Но Маркиза решила почему-то именно там устроить нам неприятность. Она вдруг улеглась в грязь и не захотела идти дальше. Что мы с ней ни делали, уговаривали, помогали встать, но это не производило на нее никакого впечатления.

— Нашла когда ванны принимать, — нервничал Павел Назарович.

— Такая уж порода графская, — поддержал Алексей. — Вон, посмотри, — вдруг обратился он к стоявшей кобылице, — Гнедушка тоже колхозная лошадь, а не корчит из себя маркизы, у нее и вьюк сухой, а у тебя весь в грязи, да и сама ты на кого похожа… Тьфу! — сплюнул он с досадой.

— Стало быть, я сейчас с ней поговорю, — сказал Бурмакин, протискиваясь вперед.

Он взял в обе руки ее повод и, наступив на него ногой, крепко потянул, но повод не перервался. Тогда он отстегнул подпруги, взвалил на себя вьюк и седло.

— Ох, братцы! — произнес Бурмакин, покрякивая. — Зря ведь ругаем Маркизу. Куда же ей везти такую тяжесть, ежели я, и то с трудом поднимаю. Дайте-ка мне повод! — твердо сказал он, становясь впереди лежащей лошади. Кто-то бросился к нему, а мы расступились, еще не понимая, что он задумал.

Бурмакин перепоясал себе грудь поводом, поставил пошире короткие ноги и еще раз опробовал ремень.

— Стало быть, Маркиза, поехали! — сказал он спокойно и, сгибаясь под тяжестью вьюка, шагнул вперед, таща за собой лошадь. Та, вытянув шею и оскалив зубы, сопротивлялась, махала головой, билась ногами, но не вставала. Так и выволок ее Бурмакин вместе с валежником и с болотной тиной на берег. Там она вдруг вскочила и неизвестно с чего громко заржала.

— Вот это силища-а-а… — всплеснув руками, вдруг крикнул Павел Назарович, а остальные стояли молча, удивленно покачивая головами.

Однажды ночью

Вырвавшись из топкой низины, мы подошли к возвышенности и, свернув влево, стали обходить ее со стороны реки. Холмистый рельеф местности способствовал более быстрому стоку воды, отчего почва здесь была несколько суше.

Нас окружала лесная чаща. Молодой, еще не распустившийся березник и всех возрастов кедры смешанно росли по мертвому лесу. Они прикрывали собой сваленные ветром обломки стволов и вывернутые вместе с землею корни. Тропы не было. На нашу долю выпало первыми проложить путь по Кизыру. Стук топоров, нарушая безмолвие леса, уходил все глубже по долине и уводил за собою караван.

Я всегда вспоминаю эти дни нашего путешествия, как тяжелое испытание. Нужно было выработать в себе выносливость ко всем трудностям и случайностям, чтобы воспринимать их как должное и неизбежное. Хорошо, что мои спутники не унывали, и чем труднее становился путь, чем больше изнуряли их препятствия, тем настойчивее, если не сказать — азартнее, боролись они с природой.

Мы обогнули первую возвышенность и опять попали в затопленную низину. Снова началась борьба с грязью и топями. Лошади вязли по брюхо, заваливались в ямы, и нам то и дело приходилось расседлывать их, вытаскивать, а затем снова вьючить и пробиваться вперед.

Более часа мы блуждали по чаще, утопая в размякшей почве, пока не вышли к руслу ключа. В летнее время мы бы его, наверное, и не заметили, по теперь, после длительного дождя и под напором снежной воды, он превратился в мощный поток. Мы остановились в раздумье — что делать? Павел Назарович и Днепровский ушли — один вверх, другой вниз, в поисках более подходящего места для переправы, но вернулись с неутешительными вестями. Берега ключа были крутые, забитые плавником: всюду по руслу лежали недавно сваленные и перенесенные водою ели, кедры, само же дно было завалено крупными камнями.

Пришлось остановиться и готовить переправу. Снова застучали топоры и с грохотом стали валиться через ключ срубленные деревья. Одни из них, падая, ломались и уносились водой, другие, ложась поперек ключа, не в силах были противостоять потоку и, развернувшись вершинами, тоже уплывали вниз, загромождая собою русло.

Наконец, одно дерево удалось положить так, что оно, упираясь комлем и вершиной в берега, повисло над водою, по нему перешли два человека на противоположную сторону и свалили оттуда высокую ель так, что оба дерева легли рядом.

Но, прежде чем приступить к переноске груза, мы обрубили сучья и протянули веревку, которая должна была заменять нам перила.

Когда переход был налажен, приступили к переправе лошадей. Нам нельзя было воспользоваться обычным приемом — переправлять их всех разом, гоном. Ключ был глубиною более двух метров, а течение настолько быстрое, что животных непременно снесло бы вниз и вряд ли им удалось выбраться на противоположный берег. Нужно было всех лошадей переправлять в одиночку, для чего ниже кладки обрубили наносник и очистили берега от кустов.

На долю Бурки и на этот раз выпало первому испытать силу потока. К его крепкому поводу привязали длинную веревку, конец которой перенесли на противоположный берег, а затем стали общими силами сталкивать коня в воду. Бурка долго сопротивлялся, но, прижатый нами к ключу, вдруг сделал огромный прыжок и с головой окунулся в мутный поток. При прыжке веревка попала под передние ноги коню и запутала его. Не имея возможности сопротивляться течению, Бурка поплыл вниз, а люди, стоящие на противоположном берегу, не могли натягивать веревку, боясь, что конь окончательно запутается в ней и захлебнется. Почувствовав свободу, конь повернул обратно и с трудом выбрался на берег.

К наступлению сумерек мы перетащили свое имущество на противоположную сторону ключа, лошади же остались ночевать на левом берегу.

Скоро стало темнеть, и измученные люди после короткого ужина легли спать.

Человек, который провел долгий день на свежем воздухе в лесу или в горах, да еще крепко при этом поработал, обычно засыпает быстро. Его не тревожит ни бессонница, ни сновидения, он не слышит шороха ночных букашек, не замечает неровностей почвы под собственным боком, и даже при всех этих неудобствах за короткую летнюю ночь успевает отдохнуть, и утром на его лице и следа не остается от вчерашней усталости. Я всегда удивлялся особенному свойству Саянских гор в этом отношении. Их природа умела за день изматывать наши силы, но еще быстрее восстанавливать их.

Все спали крепко. Изредка кто-нибудь тихо всхрапнет, да иногда Левка или Черня во сне легонько взвизгнут, будто догоняя зверя.

В такие весенние ночи трудно пробудиться, да и сама природа не проснется вдруг. Еще не посветлеет небо, неожиданно откуда-то прорвется невнятный звук: не то треснул сломанный сучок, не то спросонья пикнула птичка. Затем по лесу пронесется ветерок, и, сожалея о короткой ночи, в старом ельнике уныло прокричит разбойница-сова. Это значит, что наступает утро.

Но вот начало светать, и на смену всему неясному по лесу звонко пронесется необычный звук:

— Др-р-р-р… др-р-р-р. — Это песня токующего дятла. Он устроился где-то на сухостойном дереве и крепким носом выбивает дробь. За ним все проснется, зашевелится, запоет, а вскоре и румяный рассвет, будто зарево далекого пожара, окрасит восток.

Я встал и раздул огонь. Всю ночь меня тревожили какие-то насекомые, забравшиеся в постель. За мной поднялись и все остальные: каждый спешил к огню и тотчас же раздевался. Оказалось, мы подверглись нападению клещей. Даже наши собаки, Черня и Левка, беспрерывно чесались, пытаясь освободиться от непрошеных гостей.

Обычно клещ всасывается так глубоко и крепко, что если его тянуть от тела, у него отрывается головка и тогда длительное время рана не заживает, вызывая болезненный зуд, а иногда кончается и воспалительным процессом. Чтобы избежать этой неприятности и заставить клеща добровольно покинуть рану, мы делали очень просто: капали на него чуточку масла и начинали непрерывно шевелить его пальцем. Несколько секунд, и он отпадал. Рану же прижигали йодом. Потребовалось с час времени, пока мы обобрали клещей.

С этого дня мы всю весну в Саянах вели постоянную борьбу с этими отвратительными насекомыми. В тайге они обычно появляются сейчас же, как только начнет исчезать снег. Особенно много их бывает в мае и в первой половине июня. Еловая заросль, пихтовая чаща служат излюбленным местом их скопления. Наша стоянка тогда была расположена как раз в ельнике, поэтому мы и подверглись их нападению. Чтобы избавиться от клещей, нам нужно было немедленно покинуть этот предательский лес.

Самбуев, не дожидаясь распоряжения, пошел искать лошадей, но, дойдя до ключа, окликнул нас. От бурного потока, преграждавшего нам вчера путь, не осталось и следа, а та вода, что еще протекала по дну ключа, была настолько незначительна, что через нее можно было перебрести, не набрав в сапоги. Наша кладка, по которой мы вчера с таким трудом перетаскивали груз, висела высоко над водою. Она оказалась ненужным сооружением. Не дожидались нас и лошади. Они сами нашли более подходящее место для переправы, и Самбуев разыскал их пасущимися на возвышенности правого берега.

Когда мы, завьючив лошадей, покинули стоянку, солнце уже поднялось высоко над горами. Караван, вытянувшись по чаще, продолжал свой путь на восток, и снова удары топоров нарушили тишину тайги. Лебедев и Бурмакин, будто споря друг с другом, валили мелкий лес, разрубали колоды. Работы было много, шли медленно, и лошадям приходилось подолгу простаивать, пока разведчики разыскивали проход через завал или топь. Наши лошади еще не привыкли ходить сами, без погонщиков. Вьюки на них лежали как-то неловко, задевали деревья и набивали спины, а если погонщику приходилось отлучиться от лошадей, они сейчас же сбивались с тропы, лезли в завал, и нам нужно было тратить много времени, чтобы восстановить порядок. За первую половину дня мы прошли всего около восьми километров.

В час дня внезапно перед нами появился Кизыр. Живописная поляна, на которую мы въехали, была прикрыта пробившейся зеленой травой. Лошади, завидя корм, набросились на него и разбрелись по поляне. Так рано останавливаться не хотелось, но делать нечего, за последние дни наши кони изрядно наголодались.

Расседлав лошадей и отпустив их на корм, каждый занялся своим делом. Одни налаживали вьюки, седла, кто сушил одежду. В походе у человека никогда не бывает свободного времени. Не успеешь закончить одно дело, как нужно приниматься за другое. И вся эта работа продолжается вплоть до того момента, пока повар Алексей не прокричит:

— О-бе-да-ать!..

День был на редкость мягкий и даже жаркий. Наконец-то мы почувствовали весну во всей ее силе и красоте. Подступившие к поляне березы уже готовы были разодеться в зеленый наряд. Кедры, положившие на землю свои узорчатые тени, стояли обновленные, украшая темной хвоей весь прижавшийся к берегу лес. В залитых солнцем уголках поляны уже показались лютики — первые цветы весны. Их еще мало, но как приятно они ласкали взгляд!

Видимо, поляна привлекала внимание и лесных птиц. Нельзя было не заметить необычного оживления. В береговых зарослях нет-нет да и вспорхнет то дрозд, то овсянка, то чечевица. В это время мы их видели даже стайками. В лесу, прилегающем к поляне, попадались на глаза клесты, любители пошелушить еловую шишку, снегири, чечетки, поползни — эти удивительные мастера бегать по стволам растущих деревьев. Оживились и берега. То пролетит табунок горных бекасов, направляющихся к родным альпийским лугам; белые и желтые трясогузки, кулики дополняли своим криком шум реки. Они, не замечая нас, продолжали копаться в наноснике или бегать по мелкой гальке, отыскивая корм. Иногда над рекою молчаливо проносился караван гусей, или, играя в полете, прошумит стая чирков. Мы видели там и скопу, лениво пролетающую над своими владениями. В этот день особенно чувствовалась весна.

После обеда два человека, вооружившись топорами, пошли вперед прорубать дорогу, а остальные с лошадьми остались на стоянке. Мы решили изменить распорядок дня. Чтобы завьюченные лошади не дожидались в пути, когда прорубщики проложат проход, решили выступать с конями спустя два-три часа. Это удлиняло отдых лошадей и не изнуряло их ненужными остановками.

Мне же нужно было выйти на один из ближайших отрогов, чтобы осмотреться и сделать путевые зарисовки. Захватив штуцер и Черню, я покинул стоянку. Было три часа дня. Небо по-прежнему оставалось безоблачным.

Сразу за поляной начиналась возвышенность, окаймленная глубокими распадками и покрытая кедровым лесом. Это были еще сравнительно молодые деревья, пришедшие на смену погибшей от пожара могучей тайге, огромные кедры которой теперь лежали на земле, прикрытые зеленым мохом. Пройдет еще десяток лет, и бугры, под которыми лежат скелеты этих великанов, сровняются с землей. На смену старому лесу пришло достойное потомство.

Хорошо в кедровой тайге весною! Наслаждаясь теплым днем, я шагал с Черней по лесу, подбираясь ближе к хребту. Все вокруг нас было увлажнено, чисто, от запаха нагретой солнцем хвои кружилась голова. По ярко-зеленому мху, которым обычно устилает природа землю кедровых лесов, будто небрежно был разбросан бледно-желтый ягель. Удачное сочетание этих цветов напоминало ярко расшитую скатерть, брошенную к нашим ногам.

Мы шли, все больше удаляясь от реки. Окружающий нас лес, видимо, служил излюбленным местопребыванием изюбров. Мы часто встречали их лежки и места кормежек. Попадались и следы сокжоев. В одном месте, на хорошо заметной звериной тропе, следом за медведем просеменила росомаха, наверное, рассчитывая поживиться остатками его трапезы.

Черня вел себя возбужденно, его раздражало недавнее присутствие здесь диких животных. Он то громко втягивал воздух, стараясь что-то уловить в нем, то подозрительно обнюхивал веточку или след и, насторожив уши, останавливался, внимательно прислушивался к тишине, фиксируя какие-то звуки, неуловимые для человеческого слуха. Я следил за собакой и сам невольно заражался охотничьей страстью.

Вдруг где-то, выше по гребню, тревожно прокричала кедровка, и сейчас же Черня, бросившись вперед, натянул поводок. Я прислушался, но в лесу, как обычно, было тихо. Черня между тем поглядывал на меня и, нервно переступая с ноги на ногу, просился вперед. Сдерживая собаку, я прибавил шагу и скоро сквозь поредевший лес увидел крутой откос, по которому торопливым шагом уходили от нас изюбры; бык и две матки, их я сразу узнал по желтоватым фартучкам, которые они носят сзади. В тот момент, когда звери попались мне на глаза, они вдруг остановились и, повернув к нам головы, замерли на месте. Остановились и мы. Черня застыл, как пойнтер на стойке, и только когда изюбры, почувствовав опасность, сорвались с места и бросились наверх, он укоризненно посмотрел на меня, как бы спрашивая, почему я не стреляю?

Весной изюбры бывают настолько худы, что в котле сваренного мяса вы не найдете и слезинки жира. Это удел всех копытных зверей Сибири. Холодные зимы страшно изнуряют диких животных, только с появлением теплых дней мая они понемногу начинают поправляться. Исключение составляют стельные матки, которые по непреложному закону природы имеют и в это время незначительное отложение жира. Мы в это время года предпочитали охоту на медведя, мясо которого даже в мае еще достаточно прожирено.

Черня долго не мог прийти в себя, нервничал, рвался вперед и успокоился только тогда, когда мы, минуя след зверей, стали подниматься по россыпи на верх откоса. Все шире открывалась залитая солнцем панорама гор. Еще больше потемнели, опоясывая белогорье, кедровые леса. Забурела и долина Кизыра. Я случайно посмотрел на пройденный нами путь и был крайне удивлен. От низкого горизонта не осталось и следа. Пропустив нас вперед, горы вдруг сомкнулись и, приподнявшись, приняли грозный вид. Теперь мы были полностью во власти этого сурового края.

Я продолжал подниматься по откосу и вместе со мной, все выше и выше, поднимался заснеженный горизонт. Черня по-прежнему недоверчиво обнюхивал воздух: он изредка бросал взгляд то в глубь расщелин, то на соседний склон и мгновенно реагировал на малейший звук.

Наконец мы очутились наверху и совершенно неожиданно попали в гарь. Молодой кедровый лес, покрывающий небольшую полоску равнины, примостившейся на отроге Козя, сгорел, видимо, от грозы.

Пожар, пройдет ли он по степи, пронесется ли по лесу, — это самая страшная, всепожирающая сила. После него надолго замирает жизнь, меняется растительный покров, мелеют ручьи и даже реки, а свидетели этой лесной трагедии — умерщвленные деревья — десятками лет стоят, покачивая безжизненными вершинами.

Я присел на полусгоревшую колоду. На всем, что окружало меня, лежала непоправимая печаль. Маленькая тайга превратилась в мрачную пустыню, но, как ни странно, и в ней не прекращалась своеобразная жизнь. Отовсюду доносился стук, шум крыльев и крик. Это орудовали дятлы. Словно на стройке, в лесу шла работа: птицы сбивали кору, долбили стволы, корни.

Из четырех видов дятлов, встречающихся в Саяне: белоспинный, большой пестрый, желна и трехпалый, — чаще всего попадался на глаза последний. При виде нас птицы срывались с деревьев и с криком улетали в глубь леса.

«Удивительная птица дятел!» — думал я, наблюдая, как он, ловко кроша древесину, добирался до невидимого глазом червяка. Он не принадлежит к певчим птицам, не обладает и красотой, по зато поистине является тружеником тайги, обитателем погибших лесов и старых гарей. Независимо от причины гибели леса, в числе первых его жителей всегда можно встретить дятла.

Природа приучила дятла питаться личинками различных насекомых, живущих под корою, в складках ее и в глубине мертвых стволов. Запрятав так далеко его корм, она наделила эту птицу необычайно крепким и сильным клювом. Кому приходилось наблюдать дятла, тот, наверное, не раз удивлялся работе этого лесного кузнеца.

Погибший лес, среди которого я находился, представлял мрачную картину. Все здесь было мертво. Россыпь, на которой еще недавно шумели зеленые деревья, была густо засыпана сбитой дятлами корой и уже осыпающейся хвоей. Пройдет много лет, пока эта россыпь снова затянется растительным покровом, и еще больше пройдет времени, а этот печальный уголок тайги все будет служить излюбленным приютом дятлов, и, пока не сгниют последние деревья, крик этих птиц будет оглашать безмолвие погибшего леса.

Дятлы, как садовники, уничтожая на деревьях паразитирующих насекомых и их личинки, помогают на гари вырасти молодому лесу и долго, до самой старости, охраняют его от подобных вредителей.

Добывая червячков, дятел долбит мертвую древесину каждый день, от зари до зари, проделывает ходы в пустотелые корни и в дупла. Через несколько лет в эту гарь заглянет колонок или поселится сова, и многие птицы воспользуются работой дятла. В корнях и дуплах они сделают себе гнезда, и гарь станет родным уголком для их потомства; другие будут здесь прятать добычу и спасаться от врага. Придет сюда и соболь. В корнях он устроит себе скрытое убежище и отсюда будет делать набеги, уничтожая поблизости белок и птиц. Не щадит этот хищник и дятла, трудом которого пользуется всю жизнь.

Пока я рассматривал гарь, в глубине долины, где чуть заметно белела полоска Кизыра, исчез дым костра, видимо, наш караван уже находился в походе. Шел шестой час. Нужно было торопиться. Я миновал гарь и, поднявшись на первый отрог, еще с полчаса делал зарисовки и путевые записи.

С отрога хорошо был виден далекий горизонт. Будто стражи, стоят гольцы веками, оберегая сокровища Саяна. Сколько мыслей, сколько волнений вызывали у нас эти угрюмые горы! В солнечный день они были особенно хороши в своем заснеженном наряде.

Осматривая с отрога долину Кизыра, я с радостью отметил в дневнике, что мертвый лес все больше стал уступать место живому — впереди были видны темные полоски кедровой тайги.

Лес, покрывающий долину, поднимается по склонам хребта примерно до высоты 1400 метров (над уровнем моря). Но в защищенных от ветра местах и по вершинам ущелий его граница проходит немного выше. Иногда лес достигает цирков, но никогда не растет в глубине их, как бы боясь проникнуть внутрь этого мрачного убежища.

На обратном пути я, не заходя на стоянку, пошел напрямик, зная, что тропа должна быть проложена вдоль Кизыра по сыролесью. Спустившись в долину, я увидел русло неизвестного ключа, доверху заполненного снеговой водой. Я попытался перейти его вброд, но он оказался глубоким. В поисках переправы я пошел по ключу вниз, затем вверх, а вода все прибывала и местами вышла из берегов. Размывая почву, она шумно скатывалась вниз к Кизыру. Только через два часа, пробравшись далеко вверх по узкому ущелью, я наконец оказался на правом берегу. Нужно было торопиться, но на пути попался бурелом и надолго задержал меня. Наконец я вышел на прорубленную тропу. Освобожденный Черня все время шел за мною, но, увидев след каравана, сейчас же пустился вдогонку.

Темнело. Старый лес уже дремал. Еще реже и все тише доносились звуки умирающего дня. Я шел по хорошо пробитой лошадьми тропе и пожалел, что отпустил Черню. Отсутствие собаки я особенно почувствовал, когда пробирался через завал мертвого леса. Не знаю почему, по я стал с подозрением относиться даже к вызываемому мною самим шороху, а стоящие вокруг меня деревья вселяли непонятное недоверие, порой казалось — они двигаются вместе со мною. Меня все сильнее охватывала тревога, все окружающее казалось враждебным.

Но вот погас отблеск зари, и на тайгу легла темная ночь. Я продолжал идти, с трудом ощупывая ногами тропу и уже плохо различая окружающие предметы.

«Идти или заночевать?» — раздумывал я, когда тропа завела меня в густой кедровый лес. Вдруг совсем близко кто-то фыркнул, бросился и замер. Повинуясь инстинкту, я мгновенно отскочил от тропы и, встав за дерево, приготовился к защите. Еще больше потемнело, и стало так тихо, будто не было возле меня ни тайги, ни гор. Я даже усомнился: существовал ли в действительности тот звук, что так внезапно испугал меня, и не является ли он результатом той напряженности, которая охватывает человека, принужденного в темную ночь бродить по лесу. Я продолжал прислушиваться, по, кроме ударов своего собственного сердца, ничего не слышал. Все предательски притаилось, залегло, и эта настороженная тишина показалась мне невыносимой. Я не выдержал и, шагнув вперед, бессознательно громко закричал.

Затрещали кусты, невидимое существо снова фыркнуло, на этот раз более громко. Я сделал еще несколько шагов, намеренно стараясь производить при этом как можно больше шума, и чиркнул спичкой. В десяти метрах от меня стоял привязанный к дереву Рыжка. Рука, державшая готовый к выстрелу штуцер, опустилась, и напряженность, словно тяжелая одежда, свалилась с моих плеч.

Конь был без вьюка, но заседланный. Как оказалось, его оставили мои спутники, не надеясь, что я скоро их догоню. Я подошел к лошади. Рыжка был самый сильный и рослый конь нашего табуна. Он хорошо ходил по следу, а в данном случае именно эта его способность и пригодилась мне. Его обоняния и зрения было достаточно, чтобы даже в такую темную ночь не сбиться со следа каравана.

Я отвязал повод, вскочил в седло, и Рыжка, получив наконец свободу, торопливо зашагал по траве. Сквозь густую хвою кедров изредка заглядывала в темноту одинокая звезда, да в просвете стволов проглядывал бледный диск только что появившейся лупы.

Мы поднялись на небольшую возвышенность и только стали спускаться, как вдруг конь остановился и, насторожив уши, замер на месте. Снова непонятная тревога охватила меня. Конь хрипел, пятился назад и готов был броситься обратно по тропе.

Я соскочил с седла, с трудом сдерживал разволновавшуюся лошадь. Не было сомнений, что где-то близко притаился зверь и его-то присутствие уловил своим чутьем Рыжка.

Не успел я принять решение, как Рыжка вырвал повод и, ломая сучья, стал с шумом удаляться. Снова я остался один, окутанный мраком ночи.

Трудно описать весь ужас одиночества, которое охватывает человека, когда он окружен полной неизвестностью. Я держал в руках штуцер, обращенный в сторону невидимого врага, и ждал хоть шороха, хоть малейшего звука.

Прошло немного более минуты, и вдруг совсем близко, в полоске лунного света, блеснули две яркие пронизывающие фары. Они были направлены на меня. Дрожь пробежала по всему телу, руки до боли сжали штуцер. Огоньки все увеличивались, и появившаяся там тень стала бесшумно надвигаться на меня. Я почувствовал на себе властный взгляд зверя. Но вот огоньки стали медленно сближаться и, слившись в один, погасли. Тень удлинилась, хрустнула веточка, вторая. В долетевшем до слуха шорохе я уловил ленивую поступь медвежьих лап.

Напрягая до предела зрение и слух, я еще долго стоял, охваченный тревогой. Судя по той медлительности, которая была проявлена медведем, он неохотно уступал тропу. Этот зверь не знает достойного себе врага, он привык, чтобы при его приближении все улетало, пряталось, бежало. Но присутствие человека всегда пугает зверей, наводит страх и на медведя.

Я стоял в раздумье, не зная, ушел ли он совсем или, переместившись, снова ждет меня на тропе.

Луна, оторвавшись от горизонта, приподнялась. В кедровом лесу немного посветлело. Я решил вернуться по тропе к завалу и там ночевать. Каково же было мое удивление, когда метров через триста я увидел Рыжку. Он на бегу захлестнул поводом за кедр и задержался. Спустя несколько минут мы снова пробирались по тропе. Конь шел осторожно, присматриваясь ко всему. Вдруг, будто ужаленный, он сделал огромный прыжок и бросился вперед. Видимо, на этом месте нас поджидал медведь.

Тропа, виляя между старыми кедрами, уходила все глубже в тайгу. Местами она исчезала, и тогда конь нагибал голову, как бы проверяя, не сбился ли он с пути. Но вот совсем неожиданно послышалось ржание отбившейся от табуна лошади, и сейчас же Рыжка ответил ей зыбким голосом.

Через десять минут мы были на биваке. Дежурил Лебедев. Он крайне удивился, увидев меня.

— Разве это не ваш костер горит ниже по реке? — спросил он, отходя от огня и всматриваясь в темноту. Я подошел к нему. Километрах в трех ниже лагеря, на берегу Кизыра, сквозь ночную темноту, ясно виднелся огонек.

— Неужели Кудрявцев вернулся с Кинзилюка? — удивился я.

— Не может быть. Мы остановились еще засветло, он не проплывал, к тому же огонь всего часа два как появился, — ответил Кирилл.

Наш разговор услышали остальные, и лагерь проснулся.

— Кто же это может быть? — спрашивали мы друг друга, не переставая посматривать на загадочный огонек.

Сомнений не было — там ночевали люди или по крайней мере один человек. Но кто это мог быть — мы разгадать не могли. Своих мы никого не ждали.

Наскоро утолив голод, я и Прокопий, захватив винтовки и Черню, направились на огонек.

Поздняя луна уже успела спрятаться за появившимися облаками. Мы шли вдоль берега, пробираясь по чаще и обходя невысокие скалы, нависшие над рекой, а огонек, не угасая, маячил впереди. То он казался совсем близким, и мы, убавив шаг, передвигались с большой осторожностью, то вдруг он исчезал и появлялся где-то далеко в пространстве. Мы вышли на небольшую возвышенность, узким языком спускавшуюся к Кизыру, и притаились. Совсем неожиданно костер оказался метрах в полутораста от нас.

Прячась за деревья, я стал присматриваться в бинокль. У костра спали двое. Их котомки и ведро висели на сучке ближайшего дерева. Люди лежали у огня, прикрываясь телогрейками. Мы, крадучись, подошли еще метров на тридцать и увидели, как один из спавших встал, поправил огонь, погрелся и снова улегся.

Идти прямо к костру мы не решились. Черня, тоже как и мы, пристально следил за костром. Тогда я отстегнул поводок, и собака бесшумно бросилась вперед, но, выскочив на поляну, на мгновение замерла на месте, а затем, будто скрадывая зверя, стала приближаться к костру. У изголовья одного из спящих Черня остановился и, к нашему великому удивлению, начал вилять хвостом. Разбуженный шорохом человек проснулся и, вскочив на ноги, обнял собаку.

Изумленные поведением Черни, мы с Прокопием стали спускаться к костру. Когда обнимавший Черню человек обернулся, мы узнали Мошкова, которого уж никак не ожидали здесь встретить.

Я подошел к костру, и стоило мне только посмотреть на Мошкова, как без расспросов все стало понятно. Проснулся и его спутник — Степан Козлов.

Мы поздоровались. Я ни о чем не спрашивал, боясь услышать из уст Мошкова ту страшную весть, которую он действительно принес нам. Мошков, полураздетый, стоял против меня, безвольно опустив забинтованную грязным тряпьем руку. Его изорванная одежда носила отпечаток тяжелого пути, она висела грязными клочьями, но его исхудалое, покрытое густым загаром лицо было спокойно.

— Ты почему здесь? — с натугой вырвалось у меня.

— Не смогли забросить груз, вот и решили догонять! — ответил Мошков устало.

Я присел на бревно, конец которого бесшумно тлел, охваченный огнем. Сквозь поредевшие облака сиротливо смотрели на нас одинокие звезды. Тихо шумел Кизыр, неся в темную даль свои мутные воды.

Перед глазами, как на экране, возник весь пройденный путь, борьба, невзгоды — и все это показалось теперь пустой, ненужной затеей.

— Неужели придется возвращаться? — произнес я вслух.

Молчала тайга, молчали горы, и, обступив костер, молча стояли мои товарищи. Никто не проронил ни слова, как бы боясь нарушить тишину этой памятной ночи.

Я сидел, все еще не в силах прийти в себя от неожиданной встречи, а главное — от той вести, что принесли нам Мошков и Козлов. Хотелось, чтобы все это оказалось сном, чтобы пролетел он, как ночь.

— Значит, не бывать нам в Саянах, так, что ли, Пантелеймон? — спросил я Мошкова и подошел к костру. — Ты подумал об этом, прежде чем идти сюда?

— Все обдумал! — ответил он ослабевшим голосом. — Мы не в состоянии были забросить продовольствие в глубь Саяна и не могли не предупредить вас об этом. Нас опередило тепло: на аэродромах нигде не осталось снега, взлетать самолеты могли только на колесах, а здесь они должны совершать посадку на лыжах. Ничего мы не могли сделать, вот и пошли через эти проклятые завалы. Думали, в четыре дня догоним, а вот уже одиннадцать идем. Пять дней ничего не ели… Есть у вас с собой хоть маленький кусочек хлеба?

Пламя костра, вырвавшись из-под дров, осветило Мошкова. К нему подошел Черня и, помахивая хвостом, стал ласкаться. Только теперь я заметил, как впали у Мошкова глаза, как вытянулось лицо и глубокие морщины прорезали загорелый лоб. Похудевшее лицо Козлова и его печальный взгляд тоже выражали крайнюю усталость.

У Днепровского оказался небольшой кусочек лепешки, который он обычно носил про запас. Как обрадовались они этому кусочку!

Мошков бережно взял его обеими руками, осторожно разрезал ножом пополам и одну половину передал Козлову. Прокопий засуетился у костра, подогревая чайник, а Мошков и Козлов, ожидая кипяток, присели к огню и стали нетерпеливо отщипывать маленькие кусочки. Они бережно клали их в рот и долго жевали, словно там была не крошка, а целая краюшка хлеба. Когда чайник закипел, я разыскал в их рюкзаках кружки, и они стали пить чай.

Состояние, которое охватывает человека, вынужденного голодать продолжительное время, понятно только тому, кто сам переживал голод. Тяжелее всего переносятся первые два дня, когда вы находитесь еще во власти воспоминаний о последнем обеде, когда память, будто издеваясь, напоминает вам о когда-то недоеденном кусочке жирной медвежатины или о чашке сладкого чая. То вдруг вы почувствуете опьяняющий запах гречневой каши или яичницы, хотя вы не помните даже, когда их ели.

А сон в это время — это сплошное пиршество. Наконец, на третий день человека, истерзанного этими воспоминаниями, усталостью и истощением, начинает охватывать безразличие. Горе тому, кто поддается этому состоянию и не противопоставит ему свою волю, которая должна проявляться тем сильнее, чем тяжелее становится окружающая обстановка — не выпутаться тогда ему из тайги, не найти своих палаток в горах или в тундре. Нужно помнить, что у человека всегда имеется скрытый запас энергии, позволяющий ему не только существовать много дней без пищи, но делать длительные переходы в состоянии истощения. Используйте этот резерв без паники, как можно меньше поддаваясь предательскому сну, — и вы достигнете цели!

Мошков и Козлов продолжали сидеть у костра, зажав в горсти по куску лепешки. Для них эти минуты были настоящим торжеством, а хлеб — неоценимым сокровищем.

— Писем не принесли? — обрывая молчание, спросил Днепровский.

— Алексею Лазареву одно есть, больше никому… — ответил Мошков, не отрывая взгляда от лепешки.

Мы решили, не задерживаясь, отправиться в лагерь. Я и Днепровский накинули на плечи их рюкзаки, и на месте встречи остались только догоревший костер да две постели, сделанные из хвои.

Шли медленно. Мошков и Козлов совсем ослабли. Они, с трудом передвигая ноги, кое-как плелись следом за нами.

Мы еще затемно перешли последний ручей и оказались в лагере. Алексей суетился у костра над приготовлением завтрака. Увидев Мошкова и Козлова, он так и ахнул от неожиданности.

— Откуда же это вы взялись, сверху, что ли, свалились? — произнес он, подавая товарищам наскоро вытертые руки.

Все наши проснулись и, окружив неожиданных гостей, забросали их вопросами. Мошков, преодолевая усталость, коротко рассказал о неудачах с заброской груза.

К моему удивлению, это сообщение не произвело на моих спутников того впечатления, какого я ожидал.

Через несколько минут Мошков уже сидел на колоде, а Пугачев разбинтовывал ему левую руку, которую он носил подвешенной на веревочке. Мы внимательно рассматривали кисть с сильно распухшим и почерневшим большим пальцем и почему-то решили, что у Мошкова — надкостный нарыв. Наши познания в медицине не выходили за пределы нескольких самых элементарных заболеваний, часто сопутствующих экспедиции, для лечения которых у нас была походная аптечка. Кроме медикаментов, мы имели с собой небольшой набор хирургических инструментов для наружных операций и щипцы для удаления зубов.

После длительного осмотра Трофим Васильевич приложил на большой палец пластырь, видимо, считая его универсальным средством от всех нарывов, а Лебедев стал перевязывать кисть чистым бинтом.

С противоположной стороны костра сидел Козлов и что-то рассказывал группе товарищей, выбирая из консервной банки мясо. Всех интересовали новости, они не получили писем и забросали его расспросами.

А в это время Алексей, примостившись возле кухонной посуды, на виду всех рассматривал потрепанный конверт, на лицевой стороне которого стоял знакомый ему штамп родной деревенской почты. Нужно было видеть этого счастливца! Сколько важности и блаженства было в его глазах! Он долго вертел конверт, затем прочел вслух адрес и медленно стал «вспарывать» письмо кухонным ножом. Все притихли. Алексей вытащил письмо, бережно свернул пустой конверт и спрятал его в карман телогрейки. Все это он делал медленно, с большой любовью, а товарищи, не двигаясь с места, продолжали следить за ним.

Наконец письмо развернуто, и, видимо, от первой теплой фразы лицо Алексея расплылось в улыбку. Она была настолько заразительна, что невольно заулыбались сидевшие вокруг товарищи. Но вдруг лицо счастливца омрачилось, слетела радость, и между бровей залегли глубокие складки. Глаза Алексея, продолжая скользить по строчкам письма, все больше и больше заволакивались влагой, и, наконец, мы увидели, как две крупные слезы, сверкнув, упали на бумагу. Он читал и плакал.

Товарищи подошли ближе к нему и, молча выражая сочувствие, хотели было успокоить его, но тот вдруг сорвался с места, подскочил к Мошкову, да так стал целовать его, что тот от неожиданности свалился с колоды. Тогда Алексей подбежал к Козлову и, обнимая его, закричал:

— Степа! Степа! Спасибо, дорогой! — и снова заплакал.

Вся эта сцена кончилась тем, что Алексей бережно свернул письмо, положил обратно в конверт и упрятал его в свой кухонный ящик, который всегда находился под замком. Так и не узнали мы тогда, что же необычного было в этом письме, от которого можно было и плакать и радоваться.

Мы решили на полдня отложить свое выступление. Прежде чем тронуться дальше, необходимо было разобраться в сложившейся обстановке. Работы нам предстояло на шесть месяцев, а имеющегося запаса продовольствия могло хватить максимум на сорок дней, включая то, которое должен был доставить Кудрявцев на устье реки Кинзилюк. Этого запаса, безусловно, не могло хватить при любой экономии.

Если же забрасывать недостающее продовольствие через мертвый лес или по Кизыру, то такая заброска затянула бы нашу работу до зимы и поставила бы нас перед большими, да, пожалуй, и непреодолимыми препятствиями.

Таким образом, задача могла быть решена двояко: или найти продовольствие на месте, или возвращаться, не закончив работу, не побывав в центральной части Восточного Саяна.

В преддвериях Саяна, в тех небольших оазисах зеленой тайги, которые нам пришлось пересекать, пробираясь сквозь мертвый лес, мы видели стада диких оленей, встречались с медведями, часто попадали на след изюбров и лосей. Впереди в кедровых лесах, покрывающих долину центральной части Саян, по альпийским лугам белогорий, зверя должно быть гораздо больше.

Я не хотел действовать административно, приказом. Тут нужна была добрая воля каждого, общее согласие.

Обстановка оказалась чрезвычайно тяжелой. Для того, чтобы продвигаться вперед и вести работу, нам нужно было не только преодолеть дикую природу этих гор, но в то же время и прожить за ее счет. Нам надо было приучить себя питаться только рыбой и мясом и, самое главное, научиться добывать зверя, птицу и рыбу в любое время и в самых разнообразных условиях. У нас теперь не оказалось запасной одежды, обуви, не хватало спичек и многого необходимого для существования. Казалось, самым разумным было вернуться и отложить путешествие на некоторое время, но люди и слышать не хотели об этом, и не потому, что они недооценивали положения, в котором мы находились. Путешествуя много лет по неисследованным районам страны, они не раз испытывали отсутствие продовольствия и знали хорошо, что такое голод. Но они так свыклись с условиями, в каких приходится работать экспедиции, с борьбой, лишениями и невзгодами, что неожиданная весть, принесенная нам Мошковым и Козловым, была воспринята так, словно ничего особенного и не случилось.

Теперь, спустя много лет, вспоминая это утро тринадцатого мая, я думаю:

— Ведь не было же у нас тогда гарантии в том, что, даже получив продовольствие в центре Саяна, мы не лишились бы его, что вообще мы не претерпели бы еще каких-либо неудач по другим причинам, не потеряли бы, например, лошадей и не остались бы без транспорта, а то и совсем не смогли бы выбраться из Саян в силу еще неизвестных нам природных условий этих гор.

Работа в экспедиции — тяжелый труд. К сожалению, некоторые люди и в особенности молодежь смотрят на эту работу как на увеселительную прогулку, в которой сама природа принимает заботливое участие, окружая путешественников всеми своими благами. Им кажется, что природа — их добрый спутник, что она всегда готова рассыпать перед ними свои сокровища, облегчить их путь. Но в действительности это не так.

Человек, отправляющийся в далекое путешествие, должен знать многое и уметь многое сделать, чтобы обойтись без посторонней помощи. Не просто спастись ночью от мошки, починить обувь, разобраться в следах своего каравана, сделать салик, сохранить горящий уголь на сутки, разыскать брод через бурную реку или сделать кладки через нее, определить без компаса север в пасмурный день, поймать рыбу, заседлать лошадь, содрать с дерева кору и сделать из нее балаган, заснуть у костра, найти воду, испечь лепешки — многое-многое другое.

Только люди, глубоко любящие природу, не боящиеся трудностей, чувствуют себя в экспедиции легко, и их работа полна неподдельного энтузиазма. Они способны увидеть настоящую красоту, им легче распознать скрытые в недрах сокровища, их трудно сбить с пути, они сумеют найти для себя наслаждение и в тяжелом походе, в ночной грозе, и в грохоте обвала. У них на всю жизнь неизгладимо останется в памяти и брачная песня изюбра, и отдых у костра под старой елью, и даже кружка горячего чая, выпитого где-нибудь на леднике или под пиком. Они с удовольствием вспоминают опасные переправы, случайные встречи с медведем, неудачи в пути, и их снова и снова тянет туда, в эту гущу случайностей, где побеждает только знание и сила, где риск и смелость являются залогом успеха.

Каждый человек от своей профессии получает удовлетворение. Художник, писатель, конструктор находят его в минутах творчества; токарь, забойщик, машинист и люди других профессий, любящие свою работу, находят в ней минуты наслаждения.

Мы, исследователи, не являлись исключением. Нам, как и каждому человеку нашего времени, свойственно и увлекаться, и любить свое дело. В силу ли характера работы, в силу ли выработавшейся привычки мы видели в трудностях какое-то необъяснимое удовлетворение. Чем сложнее создавалась обстановка, чем опаснее был путь, тем увлекательнее становилась самая работа. Вот почему мы не повернули обратно, а решили продолжать свой путь, возможно лучше выполнить поставленную перед нами задачу.

С этого дня жизнь экспедиции резко изменилась. Направляясь в глубь неисследованного края, я с еще большей тревогой думал о будущем. Сможем ли мы просуществовать за счет ресурсов этих диких гор, хватит ли у нас силы преодолеть бесчисленные препятствия, которыми природа Восточного Саяна усеяла наш путь?

Но я верил в силы моих спутников, в их твердое непоколебимое желание достигнуть цели.

Нам предстояла борьба, и мы должны были завершить ее победой!

На устье реки Белой

С приходом в лагерь Мошкова и Козлова жизнь экспедиции резко изменилась. Единодушно решив продолжать начатое путешествие в глубь Восточного Саяна, мы теперь возлагали большие надежды на охоту, и исход нашей экспедиции зависел от того, смогут ли Саяны прокормить нас и сумеем ли мы приспособиться к столь необычной обстановке.

Сразу же пришлось сократить наполовину дневной паек муки, крупы, сахара, молочных продуктов. Консервы и небольшой остаток галет стали неприкосновенным запасом. Все патроны и охотничьи припасы были распределены на шесть месяцев предстоящего пути. Пришлось ограничить круг людей, пользующихся оружием. Рыболовные снасти, спички, чай, материал для починки обуви, одежды — все это теперь приобрело для нас большую ценность. Все стали до скупости бережливыми.

Солнце так и не показалось в тот день. Все больше холодало, все беспокойнее метался по долине ветер. Нет солнца — и жизнь в тайге замирает, горы кажутся сумрачными, а лес — охваченным глубоким сном, и сам невольно поддаешься этому подавленному состоянию, да и время в такие дни тянется слишком медленно.

После обеда стали готовиться в путь. По словам Павла Назаровича, до реки Белой, где мы предполагали расположиться лагерем, оставалось не более пятнадцати километров. Вести караван по-прежнему должен был Трофим Васильевич. Павел Назарович, Лебедев и я, вооружившись топорами, пошли вперед — прорубать тропу.

Миновав первый ключ, впадающий в Кизыр недалеко от остановки, мы вступили в зону густой тайги. Нас окружала казавшаяся бесконечной мрачная лесная чаща.

Мы продвигались медленно, делая бесконечные зигзаги между самыми невероятными нагромождениями стволов и ручьев. Удары наших топоров да треск срубленных деревьев разрывали тишину тайги. Путь казался бесконечным, чаща сменялась весенними топями, бурными ключами, будто природа настойчиво решила заставить нас отказаться от задуманной цели. Но мы шли и шли, оставляя позади себя узкую ленту тропы.

Часа через два впереди показался просвет, а затем полоска мелкого березняка. Но вот мы миновали его, и перед нами снова тайга. Павел Назарович, несмотря на свой преклонный возраст, шел впереди, отыскивая проход. Рубил он ловко, по-молодецки, остальные еле поспевали за ним. Пробираясь между вывернутыми корнями упавших деревьев, мы попали в совершенно непроходимый завал.

— Однако, не пройти! Эку беду навалило, — сказал Зудов, присаживаясь отдохнуть и вытирая шапкой пот со лба.

Пришлось повернуть обратно. Бурелом, как оказалось, пересек всю долину, мы уже теряли надежду пробраться через него, когда случайно наткнулись на звериную тропу. Она шла над самыми отрогами, в нужном нам направлении и помогала выбраться в редколесье.

Все уже и уже становилась долина Кизыра. Отроги левобережного хребта подошли близко к реке, и там, где они обрывались, мы снова вышли на звериную тропу, более торную, чем прежняя. Совсем неожиданно она привела нас к устью реки Нижней Белой. Место оказалось неудобным для лагеря, и мы прошли дальше, до Верхней Белой. Там нас встретил молодой кедровый лес, покрывавший небольшую равнину, ограниченную с юга все теми же отрогами хребта Крыжина. Затем отроги снова отходят от берега Кизыра, делая долину несколько шире. Правый же берег Кизыра вообще не имеет сколько-нибудь значительных гор, вдоль него тянется залесенная возвышенность, она то отступает от реки и делает берег совсем пологим, то снова крутыми скатами подходит к Кизыру.

Лагерем мы стали на берегу Кизыра, недалеко от устья реки Белой. Пока расчищали поляну, рубили жерди, подошел и караван.

Палатка, в которой разместились я, Трофим Васильевич и Мошков, была поставлена между старыми кедрами, кроны которых почти сплелись над нею. Справа и слева расположились остальные две палатки, «лицом» друг к другу. Таким образом три наших палатки образовали полукруг, в центре которого был разложен костер. Два брезента, растянутые на распорках, прикрывали груз и седла. Хозяйство повара гостеприимно приютил развесистый кедр. Впереди лагеря виднелось широкое русло Кизыра, теперь заполненное мутной водой, а позади, вдоль реки, неширокой лентой раскинулась кедровая тайга. Несколько поодаль от нас, под небольшим кедром, устроился и Павел Назарович.

Вечером наконец вырвалось из облаков солнце, и от его ослепительного света все вокруг лагеря ожило. Да ненадолго. Скоро оно скрылось за горизонтом, и на долину надвинулись вечерние сумерки. Но на вершинах снежных гор еще долго лежал отблеск румяного заката.

Алексей сидел в своем убежище под кедром, среди разбросанной пустой посуды и вслух размышлял:

— Странно как-то у нас получается! Продукты расходовать запретили, стрелять по зверю — ружья не дают, а повара не разжаловали! Из чего же я теперь должен ужин готовить? Как ты думаешь, Трофим Васильевич? — обратился он к Пугачеву.

— Из ничего… — ответил тот шутливо.

— Умно, Трофим Васильевич, ей-богу, умно! Вот я и попробую угостить вас сегодня этим «из ничего», — и повар, схватив ведро, побежал за водою.

Для приготовления ужина мы действительно не имели мяса. Не было поблизости и заводи, чтобы поставить сети. Надеялись на Днепровского. Он, не доходя до лагеря, вместе с Левкой и Черней свернул на Нижней Белой в горы, намереваясь поохотиться, и обещал вернуться потемну.

— Ужинать!.. — вдруг громко крикнул повар. Это слово означало не только трапезу, но и конец рабочего дня. Все собрались у костра и в недоумении смотрели на Алексея; тот сидел под кедром и, казалось, не собирался кормить нас. Перед нами стояли кружки и ведро с кипятком, да на костре что-то варилось в котле.

— Нынче на ужин по заказу Трофима Васильевича особое блюдо под названием «из ничего», — сказал он, лукаво улыбаясь.

Все мы в ожидании смотрели на него. Алексей неторопливо стал рыться в карманах, то запуская руку внутрь, то ощупывая их снаружи, причем каждый карман он обшарил по нескольку раз и наконец вспомнил. Он торжественно снял с головы шляпу и, зажимая в ней что-то, обратился ко всем:

— Кто угадает, тому порционно, по заказу…

Все стояли молча.

— Никто? — переспросил он и открыл шапку.

Мы увидели в его руках вятскую губную гармошку, сиявшую при свете костра серебристым узором отделки. Все насторожились. Мы знали, что Алексей задушевный гармонист, и с нетерпением ждали, когда он начнет играть.

Видя наше удивление, повар рассмеялся во всю широту своей русской души, затем, склонив голову набок, поднес к губам гармошку.

Вырвавшиеся из нее звуки мелодично разнеслись по девственному лесу. Скоро мы забыли про ужин, что-то приятное, волнующее ворвалось внутрь. Хотелось бесконечно быть во власти этих звуков. А Алексей постепенно входил в азарт. Плясала по губам гармошка, дергались в такт плечи и голова.

Но вот неожиданно песня оборвалась. Повисла в воздухе, в приподнятой руке, гармошка, замерла отброшенная назад голова. Все стихло, и только окружающие нас старые кедры, будто в такт унесшимся звукам гармошки, все еще продолжали покачивать своими вершинами.

— Кому добавочного, подходи! — произнес Алексей и сам рассмеялся.

Все заговорили, закурили, кто-то поправил костер, и один по одному мы собрались под кедром. Пришел и Павел Назарович. Он сел в сторонке и, улыбаясь, стал закуривать трубку.

Днепровского еще не было. Трофим Васильевич достал галеты, сахар и стал готовить чай.

Тихая безоблачная ночь окутывала тайгу. И опять залилась гармошка, один за другим звучали родные мотивы. Алексей играл с большим увлечением.

Я продолжал стоять у костра, находясь под впечатлением радостных минут, которые доставил нам Алексей. Разве можно когда-нибудь забыть эту необычную аудиторию, расположенную под столетним кедром и освещенную бликами ночного костра, где и слушатели и музыканты составляли одно целое. Никто не рукоплескал, не восторгался, но столько выразительного было в этой группе!

Долго еще не смолкала гармошка.

— Ну, а кормить-то нас будешь? — вдруг спросил повара Курсинов.

Алексей заулыбался и, не обрывая песенки, глазами показал на висевший над огнем котел с кашей.

…Я ушел в палатку раньше всех. Мошков не спал.

— Сил нет больше терпеть, — произнес он, показывая мне распухшую руку. Болезнь и бессонница измучили Мошкова. Он еще больше похудел, стал неразговорчив. Впервые я видел его в таком состоянии, не верилось, чтобы обыкновенный нарыв мог так сильно подействовать на Мошкова. «Неужели что-то другое?» — подумал я, и эта мысль все настойчивее закрадывалась мне в голову.

Как-то не к лицу ему было грустное настроение. Мы привыкли видеть Пантелеймона Алексеевича жизнерадостным, уравновешенным, с шутками на устах, а тут совсем не стало слышно его в лагере. Разве только иногда тихо застонет да бесшумно пройдется мимо палаток, чтобы хоть на минуту отвлечься от боли.

Был поздний час ночи, все замерло в глубоком молчании, небо казалось широким шатром, а в холодном дыхании ветра чудилось что-то суровое, идущее от снежных вершин. Не спал только Мошков.

— Встань, собаки где-то лают, — вдруг услышал я сквозь сон его голос.

Раздетый, я выскочил из палатки. Ни звезд, ни просвета. С противоположной стороны Кизыра доносился густой бас Левки и, слабо, голос Черни.

Собаки держат зверя. Об этом можно было догадаться не только по лаю, но и потому, что они оказались на противоположной стороне реки, куда могли попасть, только преследуя зверя.

Я разбудил Лебедева.

Днепровский так и не пришел в лагерь в эту ночь. Услышав разговор, поднялись Пугачев, Зудов и Самбуев. С минуту мы стояли молча, прислушивались, а лай то, замирая, обрывался, то с новой силой, будто в схватке, слышался из-за реки.

— Придется переплывать, — все еще продолжая прислушиваться к звукам, сказал Лебедев, — а то утром собаки могут и не удержать его.

Самбуев принес резиновую лодку, и мы покинули лагерь. Решено было подняться как можно выше по левому берегу реки и оттуда начать переправу.

Ширина Кизыра здесь, выше устья Белой, в это время года около 200 метров.

После костра в лесу ничего нельзя было рассмотреть. Все скрывалось в темноте, но через некоторое время немножко просветлело, стали вырисовываться силуэты деревьев, обозначалась полоска реки и контур противоположного берега.

Пока надували лодку, собаки умолкли. В нерешительности мы долго прислушивались к ночной тишине. Лай не повторялся. Видимо, зверь прорвался и увел за собой наших собак дальше. Посоветовавшись, я с Лебедевым решил переплыть Кизыр, надеясь, что собаки, близко ли, далеко ли, задержат зверя.

Охота для нас перестала быть только удовольствием. Мы принуждены были добывать себе пропитание ружьем. С этого дня Левка и Черня стали нашими помощниками, и мы ни в коей мере не могли пренебрегать их усердием. Уж если собаки «поставили» зверя, то независимо от расстояния или препятствий мы должны были идти к ним.

Как только Пугачев оттолкнул лодку от берега, ее подхватило течение и стремительно бросило вниз. Мы налегли на весла, я работал справа, а Кирилл слева, и лодка, не меняя направления, подбиралась все ближе и ближе к чуть заметной полоске леса противоположной стороны реки. Наконец — мы у цели. Но берег, оказалось, так зарос чащей, что нам пришлось еще долго спускаться вниз, пока не нашли удобного места, где можно было причалить и вылезти на берег. А кругом еще была ночь, и только вдали за рекой одиноко горел наш костер.

Как только вошли в лес, снова непроглядная темнота окутала нас. Собак не было слышно; мы решили подняться на первую возвышенность и там дожидаться утра.

Шли медленно, ощупью. Лебедев впереди, я, защищая лицо руками, пробирался за ним, точнее — за звуком его шагов. Мы хорошо помнили, что возвышенность начиналась недалеко от берега, но ее все не было. Наконец попали в непролазную чащу — ни вперед, ни назад, — пришлось остановиться.

Вдруг откуда-то издалека донесся глухой непонятный шум. На несколько секунд он замер, а затем возник снова, но уже более явственно. Что-то с гулом и треском надвигалось прямо на нас.

Мы продолжали стоять, не зная, что делать, куда посторониться. Шум усиливался, приближался. Стало ясно, что кто-то большой и сильный, яростно пробираясь вперед, тяжестью своей ломал с треском сучья и тонкие деревья.

Мы припали к земле. Прошла минута, а может быть, и того меньше, как кто-то пронесся мимо. Треск и различимый теперь топот начал удаляться. И почти сейчас же послышалось легкое потрескивание сучьев и сопение — это Левка и Черня мчались следом за зверем.

Гул, постепенно удаляясь, затихал. Мы встали.

— Наломает же он себе бока в этакой трущобе, да, чего доброго, и собаки попорются, — тихо сказал Лебедев, закуривая папиросу.

В это время оттуда, где уже более минуты, как затих шум, ясно донесся злобный лай собак. Тут уже никакая темнота не могла задержать нас. Мы не могли отказаться от возможности запастись мясом! Рискуя каждую секунду напороться на сук или распластаться на земле, споткнувшись о колодник, с вытянутыми вперед руками мы стали пробираться через чащобу. Отдаленный и неясный лай собак был нашим звуковым ориентиром.

Не берусь определить, какое пространство завоевали мы за час или полтора, но вдруг лай стал четко слышаться, а вслед затем различили мы и рев зверя.

Неожиданно страшный треск раздался где-то совсем близко. Вероятно, зверь метнулся в нашу сторону, намереваясь расправиться с какой-либо из неотступно преследовавших его собак. Это подтвердилось и тем, что собака, поспешно увернувшись от опасности, почти наскочила на нас, урча и повизгивая. Но тут же она опять бросилась в ту сторону, куда удалялся шум и откуда слышался лай другой собаки. Теперь началась яростная схватка. Зверь бросался то на Черню, то на Левку и, не умолкая, приглушенно и злобно ревел. Преследователи отвечали ему свирепым, задыхающимся лаем.

Мы продвинулись вперед еще метров на тридцать и залегли. Ползти дальше было опасно. Теперь собаки метались возле нас; слышалось учащенное дыхание зверя. Он был где-то рядом. Мы напряженно всматривались в темноту, искали его силуэт.

Я прижался к кочке, подав вперед штуцер, продолжал всматриваться в темноту, пока не заметил в ней еще более темное пятно. Оно шевелилось, то увеличивалось, то исчезало и, наконец, приблизилось и застыло предо мною.

— Видишь? — спросил я шепотом лежавшего рядом Лебедева. Но ответа не расслышал, так как в тот же миг зверь опять рванулся, звонко ударились о колодник копыта. Прижав штуцер к плечу, я напрасно искал глазами его планку и ствол. Нужно было воздержаться от выстрела, отползти назад и дожидаться рассвета, но я не в силах был этого сделать. Еще одна неуловимая секунда — и когда мечущееся перед глазами темное пятно возникло очень близко, в общий хаос звуков ворвался выстрел. Словно молния, блеснул огонь, и в полосе мелькнувшего света я на мгновение увидел силуэт лося. Шум схватки стал удаляться и где-то далеко оборвался всплеском воды — будто зверь с ходу завалился в озеро. Скоро оттуда донесся лай собак.

— Зря, — сказал Лебедев, вставая, и в его голосе я уловил заслуженный упрек. — Нужно было подождать, никуда бы он не ушел.

Но вот на востоке показалась еле заметная полоска зари, и сейчас же из тьмы стали вырастать горы.

— Надо спешить, зверь на ходу, — сказал Лебедев, и мы бросились вперед.

Слух уловил шаги зверя по воде, — и, наконец, мы увидели его: метрах в семидесяти от нас, вытянув голову и прижав уши, двигался по дну ключа крупный лось, бросаясь то к одному берегу, то к другому, и, взбивая ногами воду, он отпугивал собак… С нетерпением ожидая момента, когда он повернется ко мне боком, я приложил к плечу штуцер. Но в это же мгновение раздался выстрел. Лось сделал огромный прыжок, забросил передние ноги на берег ключа, закачался и вместе с Левкой, который уже успел вскочить ему на спину, обрушился в воду.

Мы подошли к зверю. Он был уже мертв. Пока собаки изливали на нем свою злобу, мы разложили костер, обогрелись и немного обсушились. Разгоралось утро, окрашивая румянцем нависшие над горами облака. Только теперь каждый из нас ощутил, насколько утомительной оказалась охота.

Зверя пришлось спустить ниже по ключу, до пологого берега, и там освежевать. Это был самец, еще в зимней шубе, примерно трех лет. Его молодые рога, вернее два пенька, высотою в двадцать сантиметров, были мягкими и, как обычно для этого времени, покрыты густыми волосами темно-коричневого цвета.

Левка, выражая нетерпение, все время крутился возле туши, но как только увидел, что на кишках лося нет жира, отошел в сторону, улегся под кедром и с явным пренебрежением следил за нашей работой. Он даже и не дотронулся до мяса, которое ему подсовывал под нос Лебедев, таков уж характер этой собаки! Левка предпочитал обходиться без мяса, если оно нежирное. Черня был менее разборчивым и с удовольствием полакомился.

Лося в Сибири называют сохатым. Живет он больше в тайге, придерживаясь гарей и заболоченных районов. Обычно на смену выгоревшему хвойному лесу приходят осинник, березняк, тальник, их молодые побеги и являются основным кормом сохатого. Но летом он любит покормиться болотной травою и не прочь на озерах полакомиться корнями различных донных растений, которые он собирает, ныряя на дно озера или опуская глубоко в воду свою морду. Осенью же он собирает грибы.

В Восточном Саяне лось встречается чаще в предгорье и редко, случайно, в центральной части. Этот зверь распространен всюду по Сибири, за исключением тундры, лесотундры и степной полосы. Убитый нами лось, видимо, делал свой обычный весенний переход с гор куда-нибудь к низинам и был перехвачен собаками.

Через час, захватив с собою по одному стегну, мы ушли к Кизыру. Черня остался караулить мясо.

В лагере уже не спали и с нетерпением ждали нас. Скоро пришел и Днепровский. Оказалось, что ночью он дважды подкрадывался к зверю, даже раз стрелял, но, как и я, неудачно, и лось ушел через Кизыр.

После завтрака Пугачев и Днепровский стали готовиться в разведку на реку Ничку, имея намерения изыскать по ней проход к тем туповершинным горам, которые видели мы с гольца Чебулак. Я и Павел Назарович собирались на хребет Крыжина. Остальные должны были перенести мясо и до нашего прихода привести в порядок уже изрядно потрепанное снаряжение.

Болезни Мошкова не было конца, и это все больше и больше тревожило меня. Палец стал темнеть, опухать. Чего только бедняга не прикладывал к пальцу: и еловую серу, и печенку, и хлеб с солью, но ничего не помогало — и мне пришла страшная мысль: не гангрена ли у него?!

Об этой болезни я имел отдаленное понятие, но знал, что она очень опасна для жизни, что без хирурга дело не обходится. На этот раз я не пришел ни к какому определенному выводу.

Мы с Павлом Назаровичем, взяв Черню, ушли из лагеря последними. В рюкзаках имелся запас продовольствия на три дня, главным образом мяса, небольшое полотнище брезента, два котелка, топор и прочая походная мелочь. Мы намеревались пройти по реке Белой до ее истоков и подняться на белок Окуневый, одну из значительных вершин хребта Крыжина.

Река Белая берет свое начало совсем недалеко от Кизыра, в образовавшейся в глубине гор котловине. С юга котловина граничит с несколько пониженным в этой части хребтом Крыжина, а справа и слева ее обнимают отроги. Они почти сошлись у Кизыра, их разделяет небольшая щель, по которой и протекает река Белая.

Невысокие отроги, что прикрывают выход Белой к Кизыру, уже освободились от снега. Образовавшийся между ними проход охраняется кедрами. Старейшие из них давно уже упали на землю и даже успели сгнить. Их бугроватые могилы, прикрытые толстым слоем зеленого моха, еще долго будут напоминать о погибших великанах. Чтобы освежить этот старый лес, природа вырастила в нем стройные березы.

Пройдя по лощине не более получаса, мы увидели широкую котловину. Нависшие над ущельем горы вдруг раздвинулись, и река, разбившись на несколько ключей, затерялась в густом лесу. Вправо, высоко над нами, виднелся белок[7] Окуневый. Его тупая вершина и крутые отроги, спадающие в котловину, покрыты белизною еще не тронутого солнцем снега и только кое-где на нем, будто тени, лежали полоски снеговых обвалов.

Мы свернули вправо и по кедровнику стали подбираться к Окуневому белку. По пути нам часто попадались следы диких оленей, места их кормежек и бесконечное количество лежек. Надо полагать, что котловина служила им постоянным местом пребывания, и Черня, не без основания, нервничал. Он то, натягивая поводок, влажным носом «глотал» воздух, улавливая в нем среди многочисленных запахов тот, который был предметом его внимания; то вдруг останавливался и, замирая, прислушивался к звукам, доносившимся из глубины леса. А мы, путаясь в догадках, напрасно присматривались и прислушивались: нигде ни единого живого существа, ни единого звука.

— Тут, тут, близко, — шептал взволнованно Павел Назарович, следя за собакой; Черня, захваченный азартом, вдруг сделал прыжок, струной натянул поводок и будто в нерешительности остановился. Метрах в трехстах, на краю редколесья, стоял вполоборота к нам встревоженный изюбр. Мы осторожно стали подвигаться к зверю. Подняв голову, он прислушивался, всматривался, как бы стараясь разгадать, кто так громко ходит по лесу. Зрение у него слабее человеческого, на таком расстоянии он плохо различает предметы; но его слух и чутье в минуты напряжения чрезвычайно остры.

Мы не собирались стрелять, а хотели лишь рассмотреть его поближе. Изюбр сделал несколько прыжков и остановился, повернув голову в нашу сторону. Засмотревшись на него, я споткнулся о колоду и сломал маленький сучок. Этого незначительного звука было достаточно, чтобы через мгновение изюбр уже мчался по склону горы. Метров через двести он вспугнул большое стадо диких оленей, видимо, тех, чьи следы мы часто встречали на пути. От стада изюбр свернул вправо и исчез в расщелине, а олени скрылись в лесу.

В этот день мы не ожидали солнца. Отяжелевшие облака ползли медленно, лениво и, казалось, вот-вот разразятся дождем или снегом.

Часа в три дня миновали верхнюю границу леса, которая здесь проходит на высоте примерно 1400 метров, и стали узким распадком подниматься на верх отрога. Брели по снегу. Но чем выше поднимались, тем снег становился глубже и суше, а распадок все больше сужался и закончился гранитными скалами, с трех сторон нависшими над ним. Туда, видимо, никогда не заглядывало солнце. Избегала этого уголка и растительность — только лишайники, украшающие потемневшие от времени скалы, нашли себе на них приют. Склоны же боковых отрогов были покрыты снегом, на котором там и здесь виднелись следы соболей и колонков. Эти лесные бродяги не оставляют без своего присмотра даже безжизненные уголки гор.

Между скалами мы разыскали щель и, цепляясь за обломки пород, кое-как выбрались наверх, но подняться дальше нам не удалось. Снег, покрывающий крутые склоны отрога, оказался настолько твердым и скользким, что при первой же попытке подняться по нему мы чуть не скатились под скалу. Пришлось возвращаться, чтобы заночевать в тайге.

В лесу мы развели костер, обсушились, пообедали и тронулись дальше.

Маршрут решили изменить: сначала выйти на вершину хребта, огибающего котловину, с восточной стороны, и уже оттуда подниматься на белок Окуневый.

— Надо поспешить, буран будет, вишь, как там вверху завывает, — говорил Павел Назарович, с тревогой посматривая на горы. Только теперь я заметил на их вершинах как бы полоски тумана, это, вздымая снежную пыль, гулял ветер. Он скоро спустился к нам и зашумел по вершинам деревьев.

Мы уже подумывали о ночлеге, не было только поблизости подходящего места.

— Опять чего-то унюхал? — сказал Павел Назарович, показывая на Черню.

И действительно, собаку охватило беспокойство. Она то останавливалась, то рвалась вперед. Сдерживая кобеля, мы шли за ним. Хорошо, что это было по пути. За первым ложком идущий на своре Черня, вдруг свернул влево и стал подниматься на верх незначительной возвышенности. Он совсем разволновался, начал семенить ногами, крутить хвостом и напряженно всматриваться в окружающие нас предметы. Он даже начал спотыкаться. Теперь мы не сомневались, что где-то близко был зверь. Мы только вышли на верх гребня, как вдруг Черня остановился и, отбросив голову вправо, замер. Я осторожно приподнялся и увидел в сорока метрах крупного медведя. Он стоял задом к нам и так был занят своей работой, что не заметил, как мы оказались возле него. Павел Назарович присел, а Черня, впившись глазами в зверя, оставался недвижимым, только белый кончик его хвоста дрожал, это, видимо, от чрезвычайного напряжения.

Я приложил к плечу штуцер, но не выстрелил. Уж очень интересно было наблюдать за работой медведя. Его внимание привлекала щель между камней. Запустив в нее свою морду, он старался просунуть ее как можно дальше и что-то достать. Но щель была узкая, и от неудачи медведь злился, принимался рыть землю, намереваясь проникнуть в щель снизу. Но вот он снова запустил морду среди камней и с такой силой фыркнул, что из щели вырвался сноп пыли, и медведь, отскочив, замер.

Павел Назарович, навалившись на Черню, зажал ему пасть и подавал мне знак стрелять. Но я медлил, хотя штуцер готов был к выстрелу. Мне не хотелось прервать своих наблюдений. Вдруг медведь повернулся к нам, и несколько секунд мы смотрели друг на друга, Выстрел нарушил напряженную минуту. Зверь споткнулся и не то побежал, не то покатился вниз по гребню. Отпущенная собака рванулась следом за ним, и скоро из распадка долетел ее злобный лай.

Мы подошли к камням, и Павел Назарович заглянул в щель.

— Э… да тут зверь! — крикнул он, запуская глубоко руку.

Старик достал бурундука. Его крошечные глаза были переполнены страхом, а маленькое сердце билось часто-часто. Бедный зверек! Вместо хвоста у него торчал голый стержень. Видимо, медведю все же удалось поймать бурундука за хвост, но вытащить его из щели он не мог.

— Какая же ему теперь жизнь, без хвоста?! — говорил сочувственно Павел Назарович. — Придется и стержень отрезать.

Так и сделали. Бурундук, получив свободу, не убежал, как мы ожидали, а начал вертеться на месте, прыгать, вообще вел себя странно.

— Видно, с ума сошел зверек, — удивился я.

— Нет, — ответил Павел Назарович, — без хвоста он — словно лодка без руля.

Но бурундук возьми да и спрыгни с камня, только теперь у него не получилось прыжка — он проделал в воздухе сальто и упал на землю. Затем вскочил и странными, неуверенными скачками скрылся в лесу.

Мы спустились в лог. Медведь лежал недвижимо, растянувшись на краю россыпи, а Черня, радуясь победе, сидел на нем верхом.

Павел Назарович, достав нож, стал ощупывать зверя.

— Хорошо мяско! Жирное!

Это был крупный самец, одетый в пышную шкуру. Решили его не обдирать, а только выпотрошить и целиком, со шкурой, подвесить на кедр. Погода стояла холодная, и мы не беспокоились, что мясо испортится за два-три дня, пока мы сходим на Окуневый.

После того как с медведем было покончено, мы накинули котомки и ушли к скалам, разбросанным по склону отрога. А ветер усиливался, и скоро пошел снег.

Мы нашли себе довольно надежный приют под развесистой и густой кроной кедра, который рос у скалы, в недоступном для ветра месте. Вокруг все бушевало, а под скалой было уютно и тепло.

После ужина Павел Назарович долго пил чай, так у костра и уснул. Я сидел за дневником. Против меня спал Черня. Судя по его поведению, он еще не освободился от пережитых впечатлений. Время от времени я отрывался от работы, чтобы наблюдать за ним. Несомненно, собаки, как и люди, видят сны. Не пробуждаясь, Черня то начинал двигать лапами, словно кого-то догонял, то громко тянул носом. Он весь дергался, а затем вдруг добродушно вилял хвостом. Иногда, как будто в схватке, он тихо, но так азартно лаял, что даже просыпался и с минуту удивленно озирался по сторонам.

В полночь буран резко ослабел, и, засыпая, я увидел сквозь густую крону кедра одинокую звезду, появившуюся за разорванными облаками.

Утром отроги противоположной стороны были залиты весенним солнцем. День обещал быть ясным, все в тайге пробудилось: где-то в чаще, поблизости от нас, услаждая песней подругу, высвистывал дрозд, торопливо пролетали мимо стайки мелких птиц, ползли куда-то сотни букашек.

— Хороша почевка, — говорил Павел Назарович, приставляя к стволу кедра концы недогоревших дров. — На земле они сгниют без толку, а так могут пригодиться не мне, так другому охотнику, — и, немного помолчав, добавил: — Сюда за соболем можно когда-нибудь прийти!

Мы накинули на плечи рюкзаки и стали пробираться между скалами на верх отрога. Удивительная приспособленность и жизнестойкость саянского кедра! Он растет не только в низине, по крутым отрогам, но и в скалах, там, где даже трудно подыскать место, чтобы стать ногой. Иногда основанием ему служит совсем незначительный выступ; примостившись на нем, кедр разбрасывает всюду по щелям свои корни, куда не проникает солнце и где дольше задерживается влага. Цепляясь за эти корни руками, мы поднимались все выше и выше, пока не достигли верхней границы леса. Это уже было близко от вершины хребта. Скалы стали попадаться реже, скоро позади осталась и крутизна.

Еще полчаса подъема — и мы достигли вершины. Перед нами развернулась величественная панорама гор. Взгляд поражали непрерывные нагромождения горных хребтов, их причудливые контуры и дикие изломы. Мы снова пережили чувство волнения и удовлетворения, которое неизменно испытывают путешественники, наконец увидевшие перед собою то, о чем много лет мечтали. Не в силах оторвать взгляда, мы с Павлом Назаровичем долго стояли молча, захваченные грандиозностью Саяна, очарованные его красотой.

Я достал дневник и начал заносить в него свои впечатления. Все, кому приходится путешествовать и вести дневник, знают, что только свежие записи отражают действительную картину, и никогда нельзя их откладывать. Только в этом случае дневник будет представлять большую ценность и интерес.

Со мною рядом на камне сидел Павел Назарович. Низко склонив голову, он смотрел на безграничное море сверкающих утесов, куда шел путь экспедиции. Взгляд его был задумчив, он что-то вспоминал, а скорее всего поддался тому особенному чувству, которое испытывает человек, оказавшись среди могучей природы. Так он и просидел, забыв о своей трубке, пока я не закончил записи и зарисовки.

К северу от нас тянулось Манское белогорье с его тупыми вершинами.

Впереди, где терялась в залесенной дали серебристая лента Кизыра, был виден большой зубчатый голец. Там, у его подножья, впадает в Кизыр никогда не смолкающий поток горной реки Кинзилюк. Правее, заслоняя горизонт, был виден другой, более мощный голец. Он весь был залит солнцем, отчего казался еще более высоким, еще более величественным. На его гранитном «постаменте», который почти упирается в Кизыр, лежали полосы скалистых обрывов, опоясывающих его со всех сторон и снизу доверху. Этот пик, приподнявшись над окружающими его гольцами, словно часовой, стоит над входом в самую интересную часть Восточного Саяна, где, по словам тафаларов, хранятся неисчислимые богатства.

Группа гольцов, растянувшаяся непрерывной цепью перед нами, являлась как бы границей, за которой мы уже не различали отдельных горных массивов. Ближе этих гольцов горы несколько принижены, а контуры их мягче и снежные поля более цельны.

С той вершины, где мы стояли, мы впервые увидели долину реки Кизыр, ограниченную с севера хребтом Крыжина, а с юга — Эргак-Торгакской грядой. По глубоким щелям этих гор берут свое начало бесчисленные притоки Кизыра.

Чтобы достигнуть реки, они проложили себе путь между скалами, завалившими их русла крупными валунами. На темном фоне кедрового леса, покрывающего долину, лежали как заплаты, серые пятна погибшей пихтовой тайги. От левого берега Кизыра поле мертвого леса уходило далеко на юг и, огибая с запада Торгахское белогорье, терялось вдали.

Закончив свою работу по изучению горизонта, мы перебрались на белок Окуневый. Его вершина мало отличается от вершин соседних белков: Надпорожного, Воронко, Козя, но она самая высокая в западной части хребта Крыжина. С Окуневого видны долины Кизыра и Казыра с их многочисленными водостоками и глубокими ущельями, оголенные плоскогорья, изредка увеличенные скалистыми или тупыми вершинами, и широкая кромка высоченных гольцов, загромоздивших восток, начиная от Пезинского белогорья до крутых склонов Торгака. Когда смотришь на Саяны с белка Окуневого, поражаешься контрастом в очертании этих гор. Рядом с грандиозными пиками, манящими своею недоступностью, видишь примостившиеся небольшие плоскогорья. Эти плоскогорья простираются в самых различных направлениях. Они с северной стороны обрываются мрачными цирками, а с южной — заканчиваются сглаженными, словно приутюженными, отрогами. Образованием такого рельефа Восточные Саяны прежде всего обязаны тектоническому явлению и действию ледников, некогда покрывавших эти горы.

Если бы мы могли перенестись в далекое прошлое и взглянуть на территорию этих гор, мы увидели бы совсем другую картину.

Миллионы лет назад, в доисторическое время, на том месте, где сейчас раскинулись живописные горы Восточного Саяна, как ни странно, существовало равнинное пространство, пересеченное остаточными хребтами, едва ли достигавшими семисот метров высоты. Несколько позже, уже в конце третичного периода, из громадных разломов земной коры, образовавшихся на этой равнине, хлынули потоки лавы, и равнина превратилась в зловещую базальтовую пустыню. Но на ее поверхности по-прежнему возвышались все те же остаточные низкогорные хребты, не покрытые базальтом.

За первой катастрофой последовала вторая, вызванная мощными тектоническими движениями. Эта катастрофа привела к значительному поднятию лавовой равнины и совершенно изменила ее поверхность — от равнины не осталось и следа. Всюду образовались глубокие провалы, а над ними, в хаотическом беспорядке, громоздились бесформенные громады и разорванные остаточные хребты. Но даже и в этот период ничего похожего не было с тем, что мы наблюдаем теперь. Восточному Саяну суждено было пережить еще ряд больших геологических процессов. Воды рек промыли ущелья, а приподнятые особенно высоко (до 2500 метров) добазальтовые хребты подверглись чрезвычайно энергичному морозному выветриванию, в результате чего их вершины приняли обостренное очертание.

Наконец наступило и оледенение Восточного Саяна. Многочисленные хребты и отроги, образовавшиеся в результате тектонических явлений и морозного выветривания, покрылись мощными льдами. Они-то и оставили неизгладимый след в современном рельефе этих гор. Сползая с хребтов, ледники превращали многие ущелья в корытообразные долины — троги, на склонах гольцов образовали обширные цирки, а самим горам придали резко альпийскую форму. Курчавые скалы, что часто встречались на нашем пути, пороги, высоченные водопады, многочисленные озера, украшающие мрачные цирки, — словом, все то, что делает Восточный Саян живописнейшей горной страной Сибири, есть следы действия ледников. Им-то Саяны в большей мере и обязаны своей недоступностью.

Таково геологическое прошлое гор[8].

До наших дней еще сохранились в центральной части совсем незначительные остатки саянских ледников. Мало осталось и базальтового покрова. Он сохранился на немногочисленных горах, характерных своими плоскими — столовыми — вершинами и хорошо выделяющихся среди скалистых и малодоступных гольцов.

Находясь в центральной части Саяна, мы не раз слышали подземные толчки, бывают там и довольно значительные землетрясения — это все отголоски тектонических явлений. Солнце же, ветер и вода продолжают разрушать более мягкие породы, придавая хребтам еще более заостренное очертание.

Вершину белка мы покинули в пять часов. Солнце, миновав зенит, скатывалось к горизонту. Быстро таял снег, и по лощинам все громче, все задорнее пели мутные ручьи. Легкий, еле уловимый ветерок нет-нет да и налетал с востока, окатывая нас холодной струей.

Когда мы шли по тайге, мягкие весенние сумерки уже спустились в котловину. Чистый воздух был насыщен запахом разнеженной солнцем кедровой хвои. Сквозь него можно было уловить и аромат весенних цветов. Как хорошо бывает в лесу в такие ночи, как легко дышится! Идешь и не знаешь усталости, а уснешь — долго не пробудишься, такова весна в Саянах.

Когда до слуха долетел шум Кизыра, было совсем темно. Звездное небо, бросая бледный свет, помогало нам пробираться сквозь чащу. Мы шли молча, стараясь не нарушать общего покоя. Но вот из глубины окружающего нас леса послышалось пронзительное ржание. Ему ответило протяжное эхо, и снова все смолкло. Лагерь был недалеко. Скоро в темноте блеснул огонек. Мы ускорили шаг.

На стоянке все спали, догорал костер, было тихо, и только река, взбудораженная вешней водою, плескалась в крутых берегах. Под кедром, среди еще неубранной после ужина посуды, сидел повар Алексей. Склонившись над кухонным ящиком, он читал то самое письмо, которое принес ему Мошков. Черня прибежал раньше нас в лагерь и сидел против Алексея, поджав задние лапы. В позе собаки было столько сочувствия и внимания, что мы невольно задержались, чтобы не помешать им своим появлением. Никто не знал содержания письма, и, глядя на Черню, казалось, что только он один проник в его тайну, уж очень участливо наблюдал он за Алексеем. А тот все читал и улыбался, потом поднял голову и долго смотрел на собаку. Наконец Черня шагнул вперед, и Алексей обнял его.

— Иди сюда, — подтаскивая Черню ближе, говорил он, — я все расскажу тебе.

Он развернул письмо, но вдруг увидел нас и сейчас же вскочил.

— С Пантелеймоном Алексеевичем плохо… — сказал он, обращаясь к нам.

Из темноты показался Мошков. Он до того исхудал и измучился, что приходилось удивляться, как после стольких бессонных ночей он еще мог двигаться.

Мошков не поздоровался, ни о чем не спросил и ни слова не сказал о болезни. Подброшенные в костер дрова осветили стоянку. Я молча разбинтовал его больную руку. Большой палец совсем почернел, вздулись вены, и опухоль на руке дошла до локтя. Я окончательно решил, что у Пантелеймона Алексеевича гангрена. Для меня было ясно, что при гангрене операция неизбежна, иначе болезнь закончится трагической развязкой. Но как ее делать, не зная самых элементарных правил хирургии, не зная анатомии руки? Можно представить, сколько мыслей, самых невероятных, пролетело в голове, пока я осматривал руку!

Мошков был очень близким мне человеком, не один год мы делили с ним радости и невзгоды путешествия по тайге, и теперь я должен был сделать ему операцию, не имея для этого ни опыта, ни знаний, и в самой невероятной обстановке. Отправить его обратно в жилые места было невозможно, да и поздно. «А что, если все это кончится смертью?» Такая мысль назойливо вертелась в голове. Подобная развязка от нарыва была бы нелепой. Мошков прошел тяжелый жизненный путь, не раз смотрел в лицо смерти и не погиб. Еще юношей, в гражданскую войну, с партизанами он прошел до Владивостока. Вернувшись в родную деревню, руководил комсомолом. Это было в годы нелегкой борьбы с кулачеством. Позже он находился на партийной работе, затем был направлен к нам. Жизнь выработала в нем уравновешенный характер, все мы его любили, умел он ко всем относиться ровно, хорошо.

Подавленный тяжелыми мыслями, я опустил руку и посмотрел в упор на Мошкова, все еще не решаясь произнести последнее слово.

— Ну что? — спросил он тихим, исстрадавшимся голосом, и в этом «ну что?» прозвучала мольба, будто он целую вечность ждал меня, надеясь, что я принесу ему облегчение.

— Придется резать палец! — ответил я, стараясь придать своим словам непоколебимый тон.

— Это ведь долго будет, отруби топором сразу, чтобы не мучиться, — тихо ответил он. И я увидел, как выдвинутый вперед подбородок вдруг задрожал, как заморгали глаза больного: «Не могу, сил нет!»

Наблюдая за Мошковым, мне была известна его большая сила воли, я решил, что он действительно может отрубить себе не только палец, но и руку.

Было уже поздно, и мы договорились отложить операцию до утра.

Когда я проснулся, утро только что осветило бледным светом долину. На горах лежал клочьями туман, по небу ползли облака. Все уже были на ногах. Мошков полулежал под кедром, а Павел Назарович качал его больную руку. Увидев их, я твердо решил делать операцию, и сразу же, как только встал, начал готовиться к ней.

— День-то давно наступил, чего тянешь… — сказал Мошков с упреком.

Совсем неожиданно выяснилось, что во вьюках не оказалось железной коробки, в которой хранились хирургические инструменты. Они были отправлены с грузом, который Кудрявцев забросил вверх по Кизыру. Пришлось готовить охотничий нож. Шелковая леска для рыбы оказалась как нельзя кстати: она заменила материал, которым врачи зашивают раны. Вторым инструментом была обыкновенная швейная игла — это все, чем мы располагали.

Пока я готовил бинты, йод, а Самбуев и Алексей расплетали леску, Лебедев успел отточить на оселке нож. Он был небольшого размера, гладкий и хорошо отполированный. Затем иглу, нитки, нож хорошо прокипятили и промыли в спирте. Мошкова усадили на мох, под тонким кедром. Он беспрекословно подчинялся всем распоряжениям и, видимо, не думал о тех последствиях, которые могли быть после операции, сделанной неопытной рукой. Кто-то принес белое длинное полотенце, Павел Назарович обмотал им ниже локтя руку Мошкова и крепко привязал ее к дереву. До последнего момента я все еще не верил, что придется делать операцию, и ждал, что какая-то случайность избавит меня от этого…

Когда я взял кисть руки больного, все сомнения вдруг отлетели прочь. Теперь ни температура, от которой пылала рука Мошкова, ни боль не смогли бы удержать меня. Я нащупал сустав большого пальца, и лезвие необычного хирургического инструмента врезалось в мышцы. К моему удивлению, кровь не брызнула из раны, она стекала медленно, густой массой, а Мошков не вскрикнул, даже не вздрогнул. Нож тупо скользил, ища проход между суставами; еще небольшое усилие, и фаланга отпала.

— Не больно? — участливо спросил я Мошкова.

— Нет, — чуть слышно ответил он.

Я был поражен его ответом. Оказалось, что палец уже омертвел и потерял чувствительность. Нужно было резать дальше, до живого места, до боли. Я зажал в левой руке вторую фалангу с большим суставом, и нож отсек его от кисти. Кровь хлынула из раны. Мошков закричал и забился от боли.

Я начал зашивать. Игла не лезла, узел не завязывался, а кровь не переставая лилась. Все же кое-как мне удалось стянуть рану, залить ее йодом и забинтовать.

Пока я возился с рукой, Павел Назарович уговорил Мошкова выпить полкружки спирта. Через две-три минуты Мошков стал впадать в забытье. Он еще некоторое время пытался о чем-то рассказывать, но язык уже не повиновался ему, и вместо слов из его уст вылетали невнятные звуки. Так он и уснул там под «операционным» кедром.

День был пасмурный. Потемневшие облака ползли низко над горами, в тайге было тихо. Я сидел за дневником и не заметил, как пошел дождь. Вначале он был мелкий, покрывая водянистой пылью хвою и увлажняя мох, но скоро усилился, и по реке заиграли бесчисленные пузырьки.

Мы перенесли Мошкова в палатку, а сами разместились кто под кедром у Алексея, кто с Павлом Назаровичем.

Во второй половине дня по долине пронесся холодный ветер, и тотчас же ютившийся в расщелинах гор туман стал густеть и покрывать отроги. Вскоре хлопьями повалил мокрый снег. Еще дружнее забарабанили по палатке скатывающиеся с хвои крупные капли влаги. Костер через час погас. Казалось, весна покинула нас, брошенные ею цветы теперь сиротливо выглядывали из-под снега, печально покачивая сморщенными от стужи лепестками.

Мошков бредил, ворочался, но не пробуждался.

Вечером от реки, разрывая тишину, прокатился выстрел. Мы выскочили на берег. Перерезая вкось Кизыр, к нам приближались две лодки. Это Арсений Кудрявцев с товарищами возвращался с верховья Кизыра. Я схватил бинокль и стал рассматривать гребцов. Их было шесть человек. «Все живы», — подумал я. Не хватало одной лодки, которая, как оказалось, уже на обратном пути была разбита в шиверах.

Сколько искренней радости было в этой встрече! Они еще не успели сойти на берег, а их буквально забросали вопросами: докуда дошли? Большие ли там горы, есть ли зверь? — о чем только не расспрашивали! А повар Алексей молча схватил в объятия огромную «тушу» своего приятеля Тимофея Курсинова и повел «к себе» под кедр. Они рассказывали друг другу обо всем, что произошло у каждого за время разлуки. Затем Алексей стал шепотом читать Курсинову свое таинственное письмо. Читал и плакал, а Тимофей, хлопая его по плечу загрубевшей рукой, чуть слышно басил:

— Чего зря роняешь слезу!..

— Эх, брат, — говорил Алексей после глубокого вздоха, — хорошая Груня у меня, добрая да ласковая… А онто грамотей какой!

Так они, не досказав всего друг другу, не наговорившись, уснули там же под кедром.

Долго в ту ночь горел у Павла Назаровича под кедром огонек. Кудрявцев рассказывал нам подробности своего путешествия.

— Немножко не дотянули до Кинзилюка, — говорил он. — Днем вода вровень с берегами, идти на лодках нельзя, шесты дна не достают, а ночью, хотя она и спадает, темнота непроглядная, того и гляди перевернешься. Бились-бились, кое-как дотянули до неизвестной реки, да там и сложили весь груз. Километров двадцать не дошли до больших гольцов, что стоят с двух сторон реки. Ну, и горы же там!.. Сколько глаза видят — все пики да пики, ни конца им, ни края, непроходимой стеной загородили все кругом. Дикое место, — продолжал он после минутного перерыва. — Дальше долины пошли узкие, все в скалах, а притоки — страшно смотреть, словно звери ревут…

К нам подошел проснувшийся Мошков. Мы усадили больного возле огня. Меня больше всего беспокоило то, что весь день у него была повышенная температура, неужели началось заражение?! Никогда бы я не простил себе его смерти. Но, к счастью, этого не случилось. Инструменты, хотя и слишком примитивные, были достаточно продезинфицированы, а лес, напоенный чистым горным воздухом, в котором меньше всего содержится болезнетворных микробов, был отличной «операционной» и одновременно лучшей здравницей.

За долгие годы своей работы вдали от населенных пунктов я не припомню, чтобы кто-нибудь в экспедиции болел гриппом или ангиной; у людей не бывало насморка, кашля или недомогания, хотя все мы, с точки зрения городского человека, жили в самых неблагоприятных условиях, спали на снегу, на сырой земле, у костра, то согреваясь до пота, то замерзая.

Мы долго сидели у Павла Назаровича под кедром. Старик то и дело поправлял костер, и пламя, вспыхивая на миг, оттесняло от нас темноту ночи. Бедная весна!

Ее бледно-зеленый наряд был засыпан толстым слоем снега; под ним уже непробудно уснули, отморозив ножки, первые цветы, поверившие теплу и потянувшиеся к солнцу. А снег все продолжал идти. Было слышно, как от тяжести снежных гирлянд ломались сучья на деревьях да, неловко шурша крыльями, перелетали с места на место промерзшие птицы.

В полночь в лагерь пришли лошади. Для них в лесу не осталось корма. Мокрые, истощенные, они шарили между палатками и воровски заглядывали под брезент, где был сложен груз, надеясь стащить что-нибудь съедобное.

Когда на другой день я вышел утром из палатки, передо мною стоял зимний безмолвный, весь укрытый хлопьями снега лес. Я долго смотрел на преобразившийся мир. Как будто зима, соревнуясь с весною, решила показать, какая она искусная мастерица. В необычном для мая наряде леса не было контрастных красок, не было цветов, ничто не благоухало; по зато какими тончайшими линиями были прорезаны кроны деревьев, сколько торжества было в снежном сиянии!

Пока я любовался причудливыми узорами возвратившейся зимы, из соседнего ущелья вдруг налетел ветер, — лес очнулся и зашумел. Еще минута, и все изменилось: слетела с кедров белая бахрома, сломались искристые гирлянды.

А ветер усиливался и, сбивая с деревьев остатки снежной пыли, носился по долине.

На хребет Крыжина

Пугачева и Днепровского, ушедших на Ничку, все еще не было, их ждали сегодня, чтобы всем вместе выйти на хребет Крыжина и там на одной из вершин соорудить геодезический знак.

Омрачая солнечный день, по тайге ползли тени облаков. К двенадцати часам снег по низинам растаял, а уровень воды в Кизыре быстро поднялся. Поплыл каряжник, мусор, запенились заводи. Все грознее становился поток. В лесу, по полянам, снова хлопотала весна, вдыхая жизнь в замерзшие цветы, поднимая прижавшуюся к земле зелень и оглашая воздух радостным пением птиц. Весь день я просидел за работой. Нужно было закончить записи по маршрутной съемке, просушить коллекцию и привести в порядок остальные материалы. Но прежде чем заняться работой, я должен был сделать перевязку Мошкову, а это оказалось труднее операции. Бинт так присох к ране, что при его удалении больной кричал на всю тайгу. Рана оказалась большой, плохо зашитой и при перевязке терялось много крови.

После того как рука снова была забинтована, Пантелеймон Алексеевич еще долго стонал. Несколько позже к нему подошел Алексей и стал качать его больную руку.

— Что же не расскажешь, что Груня пишет? — спросил его уже успокоившийся Мошков.

— Эх и письмо, Пантелеймон Алексеевич, посмотри, какой грамотей у меня сын, расписал все до мелочи, — обрадовался тот вопросу и побежал к своему ящику.

Он вернулся со знакомым всем конвертом, осторожно вытащил из него письмо, состоявшее из двух листов, и один из них развернул перед Мошковым. Я подошел к ним. Весь лист был исписан неуверенной детской ручонкой — черточками, ломаными линиями, кружочками, палочками и кляксами.

— Как подробно… а? — сказал он, весь сияющий.

— А сколько же ему лет? — поинтересовался Мошков, хотя он хорошо знал возраст ребенка.

— Васильку-то полтора, — почти шепотом ответил тот, — и в кого он такой способный удался?! Ишь, какие начертил росписи… — И у Алексея снова глаза покрылись прозрачной влагой.

Подошли остальные. Письмо пошло по рукам, и все внимательно, с каким-то сочувствием, стали рассматривать детские неразборчивые иероглифы, но понятные всем нам так же, как и переживания Алексея.

Затем Алексей прочел вслух письмо жены Груни, в котором сообщалось, что дома все здоровы, что Василек уже ясно выговаривает «папа ту-ту», о чем сын подробно и написал в своем письме.

Пугачев и Днепровский вернулись на стоянку во второй половине дня. Им удалось проникнуть до подножья гольца Кубарь и пройти далеко по реке Ничке. Ее долина оказалась тоже заваленной погибшим лесом, пробраться через который можно было только прорубив проход.

Рано утром, как только алая заря окрасила восток, мы, завьючив несколько лошадей снаряжением, песком, цементом, материалами, покинули лагерь и направились вверх по Белой. С Мошковым остался Павел Назарович.

Мы шли гуськом. Впереди, не смолкая, стучали топоры, прорубая проход, да изредка, нарушая тишину леса, кричали погонщики. Долина переполнилась шумом передвигающегося каравана.

Обойдя вершину первого правобережного распадка, мы достигли того места, где ночевали с Павлом Назаровичем. Дальше груз можно было нести только на себе. Его оказалось много: тут и продовольствие, и материалы, и палатки, и разная мелочь. Кроме того, нам нужно было поднять на вершину белка и лес для постройки пирамиды.

Пока готовили обед да раскладывали груз по поняжкам, я, Прокопий и Лебедев пошли к оставленному медведю за мясом. С собой захватили и Левку. Когда осталось только подняться на небольшую возвышенность, оттуда, где висел медведь, донесся громкий лай собаки.

— Наверное, медведь нашел нашу добычу, — сказал Лебедев.

— А больше не на кого ему и лаять! — ответил Днепровский, и мы побежали вперед.

Минут через пять мы оказались на верху возвышенности, с которой можно было увидеть кедр с медведем. Впереди шел Прокопий. Пригнувшись к земле, он почти ползком добрался до верха и осторожно выглянул из-за камня. Теперь лай слышался совсем близко. Мы с волнением следили за Прокопием, стараясь по его движениям угадать, что он видит. И вдруг, совсем неожиданно для нас, Прокопий выпрямился во весь рост, махнул безнадежно рукой и зашагал вперед.

Лай доносился из глубины ложка. Заглянув туда, мы увидели недалеко от того места, где висел медведь, Левку. Он вертелся под молодым кедром и, задрав морду кверху, азартно лаял.

— Неужели на белку?! — говорил Прокопий, сламывая прут. — Уж я ему задам!

Сохранившийся на дне ложка снег был утоптан мелкими следами. Это были отпечатки лап колонков, горностаев — их так много, словно стадо этих зверьков прошло по ложку. Днепровский отбросил прут, которым он собирался пороть собаку, и, подойдя к кедру, стал осматривать. Собака неистовствовала. Она высоко подпрыгивала, обнимала лапами ствол, грызла кору, злилась. Вдруг сверху послышалось злобное ворчание.

— Соболь! — крикнул Лебедев.

Чуть пониже вершины, прижавшись к стволу, на сучке сидел зверек, одетый в темно-коричневую шубку. Ни головы, ни хвоста не было видно. Свернувшись в комок, он подобрал к ножкам хвост и так втянул голову в себя, что трудно было бы неопытному глазу узнать в нем соболя. Правда, его выдавали две черные, как угольки, точки, хорошо видневшиеся на коричневом фоне. Это глаза, неподвижно застывшие, чуть выше светлого пятнышка, чем обозначена у соболя нижняя часть мордочки. При нашем приближении он не пошевелился, словно прирос к стволу, и, негодуя, все продолжал ворчать. Наблюдая за ним, я удивлялся, сколько в таком, совсем незначительном комочке было непримиримой злобы!

Днепровский подошел к кедру и ударил по стволу палкой. Соболь мгновенно сорвался с места, выскочил на соседний сучок и через минуту, снова свернувшись в клубок, замер.

Мы поймали Левку и насильно увели его вниз по ложку. Кобель, как мог, протестовал. Он рвался, прыгал, тащил Прокопия назад.

Чем ближе мы подходили к убитому медведю, тем больше недоумевали.

— Что они тут делали? Ишь, как все утоптали! — говорил Прокопий, рассматривая следы, среди которых много было и соболиных. Разгадка оказалась совсем неожиданной. Виновником такого большого скопления в ложке мелких хищников был убитый нами медведь. Когда мы отбросили прикрывающие его ветки и заглянули внутрь, то поразились. Мяса у медведя не было. Нам оставался только скелет, обтянутый шкурой, и больше ничего! Все, что было съедобного, хищники выгрызли, выскребли и съели.

У нас выработалась привычка: ко всяким явлениям природы относиться с любознательностью. Пока Прокопий вытряхивал из шкуры все скрепленные прожилками кости, мы с Лебедевым занялись расследованием этого необычного для нас грабежа. Прежде всего мы обратили внимание на множество троп, идущих от того кедра, на котором висел медведь. Несколько лунок, выбитых в снегу, застывшие в них капли крови да всюду валявшиеся клочья шерсти помогли нам восстановить картину того, что произошло там, у медведя, за наше отсутствие.

Возможно, первым наткнулся на добычу соболь, случайно забежавший в этот ложок. Загораживая медведя ветками от птиц, мы не подумали, что по ним легко смогут проникнуть к туше мелкие хищники. Ловкости соболя достаточно, чтобы через минуту он оказался внутри и, добравшись до мяса, ел столько, сколько вместит желудок, пока не отяжелеет. Затем, как обычно после сытной трапезы, ему захотелось понежиться, подремать, забившись в корни кедра или в дупло, а то и в россыпи. Он, наверное, вспомнил про одно из многочисленных своих убежищ, расположенных по другую сторону котловины, и, не задерживаясь, просеменил туда. Соболь на ходу терял запах медвежьего мяса, чем изрядно пропитались его морда, лапы и даже шубка. Добравшись до логова, зверек, благодушествуя, уснул, а в котловине еще была ночь, всюду шныряли в поисках пищи его собратья-хищники.

Может быть, не прошло и часа, как на след соболя наткнулся голодный колонок. Захваченный необычным запахом мяса, он догадался, что тот шел от добычи, и не мешкая пустился пятным следом. Жадность не позволила ему медлить. Оказавшись внутри медвежьей туши, хищник запускал морду между ребер и шкурой, выдирал мясо, торопился, в спешке давился, пока не насытился. Но не успел колонок покинуть столь приятное убежище, как послышались торопливые прыжки, и через минуту он почувствовал, как что-то острое впилось в его шею, трепануло до боли и выбросило на снег. Это был, наверное, колонок из соседнего ложка, тоже случайно наткнувшийся на след соболя.

Когда у хищника желудок переполнен пищей, у него слабее проявляется воинственность. Вот почему первый колонок не стал сопротивляться и ушел к себе в гнездо, устроенное где-нибудь в густом кедровнике, недалеко от реки. Он так же, как и соболь, оставлял запах мяса.

Ушел в противоположном направлении и второй колонок, выгнанный соболем. Разбежались и горностаи, сбежавшиеся туда полакомиться мясом. И потянулись от убитого медведя во всех направлениях следы хищников. Они проложили по котловине невидимые глазу тропы из запаха жирной добычи.

В обычное время, только вспыхнет рассвет, а уж все ночные обитатели тайги разместятся по своим местам. Но не так было, видимо, в тот раз. Уж стало светать, а писк, драка, возня не утихали под кедром. Более сильные расправлялись с добычей, забравшись в середину, те, кто послабее, подбирали падающие от них крошки; а слабые, не смея приближаться, шныряли поодаль, ожидая, когда разойдутся те и они смогут удовлетворить возросшую до пределов жадность.

С восходом солнца все угомонилось — хищники не любят дневного света. Но не успели сумерки окутать горы, как обитатели котловины — соболи, колонки, горностаи — снова собрались у убитого медведя. Под кедром возня не прекращалась всю ночь, и за трое суток от крупного медведя ничего не осталось. Мы взяли шкуру, предварительно высыпав из нее кости, и, не задерживаясь, ушли к своим на Кизыр.

Своему повару Алексею мы принесли медвежьи лапы, до которых хищники добраться не могли. Ну и холодец же приготовил он нам! Для такого блюда он даже горчицу приберег.

После обеда стали собираться на подъем. Командовал Трофим Васильевич. Ничто, казалось, не могло укрыться от памяти и взгляда этого необычно подвижного человека. Он суетился и, распределяя груз, отпускал то одному, то другому шутку за шуткой.

— Ну-ка, Арсений, встань рядом, — говорил он, обращаясь к Кудрявцеву и выпрямляясь перед ним во весь рост. — Видишь, ты выше меня на целую голову, вот я тебе с полведерка цемента и прибавлю в поняжку…

Тот взмолился:

— Ой-ой-ой! Да ведь этак и хребет поломать можно!..

— А ты посошок возьми, подпираться будешь, вот и не поломаешь, — продолжал Пугачев. — Вон, посмотри на Прокопия, как он завидует твоей поняжке…

Все дружно рассмеялись. А Прокопий покосился на Кудрявцева.

Каждому было приготовлено по двадцать пять килограммов груза, кроме Бурмакина, которому и за обедом и на работе давалась солидная добавка, да еще Кудрявцева, непонятно почему, Трофим Васильевич наделил более увесистой поняжкой. Но самая большая по объему поняжка была у повара Алексея. Чего только в ней не было: чашки, кружки, сумочки, небольшой запас лепешек, а сверху Лебедев приторочил ему два ведра. Но вид у него был довольный, наконец-то он «оторвался» от лагеря и идет с нами на вершину белка.

Наконец все готово. Трофим Васильевич неожиданно подошел к Кудрявцеву и обменялся поняжками.

Тот запротестовал было:

— Как можно?! Уж я сам как-нибудь.

— Я-то пензенский, — сказал ему Пугачев, — у нас спины без хруста.

— Ну и что же? А у забайкальцев ноги без скрипа, не давай, Арсений, — вмешался Алексей.

— Добавь, Трофим Васильевич, Алексею, смирнее будет на подъеме, — подшутил кто-то.

— Придется! Получай, Алеша, — и Трофим Васильевич, порывшись в оставленном грузе, передал ему четыре медвежьи лапы. И пока тот раздумывал, Лебедев приторочил и их ему к поняжке.

Трофим Васильевич по росту был самым низким из участников экспедиции, но по горам ходил хорошо и всегда впереди. Теперь, зная, что за его плечами — самый тяжелый груз, нам было неудобно отставать от него, и все невольно переглянулись: самый маленький человек бросил вызов таким гвардейцам, как Днепровский, Бурмакин, Лебедев, Курсинов, привычным не меньше его к тяжелой физической работе. Словом, Трофим Васильевич решил испытать свои и наши силы.

Не торопясь он уложил на спину котомку, поправил ремни и, встряхнув плечами, зашагал вперед. За ним тронулись и мы. Где-то далеко внизу Самбуев кричал на лошадей, угоняя их к Кизыру. Шел пятый час.

Подъем был завален упавшими деревьями, обломками твердых пород и переплетен корнями растущих по уступам кедров. Весь крутой скат гребня, по которому мы поднимались на верх белка, усеян небольшими террасами, примостившимися между скалами. Шли не торопясь, гуськом, теряясь по щелям, или между огромных каменных глыб, часто преграждавших нам путь. На крутых каменистых подъемах люди ползли на четвереньках, цеплялись руками за корни деревьев, за кусты, упирались ногами о шероховатую поверхность скал. Лямки резали плечи, все чаще билось сердце.

Трофим Васильевич шагал медленно, размеренно и не отдыхал. Остановится на секунду, сделает один-два глубоких вдоха и снова в путь. Казалось, в таком же темпе двигались и мы, но он уходил все дальше и дальше. Вначале от него не отставал Бурмакин. При длительном восхождении на гору нужна не только сила, но и ловкость, и способность молниеносно ориентироваться, как обойти препятствие, где пролезть или стать ногою, за что схватиться руками или обо что опереться. Тут уж с Трофимом Васильевичем нельзя спорить, и Бурмакин в конце концов отстал.

На подъеме с тяжелым грузом, да еще по такому крутому склону, как в этот раз, мы обычно редко отдыхали. Частые остановки парализуют силы. Лучше подниматься медленно, стараться не думать о самом подъеме и не мерить глазами остающееся до вершины расстояние. Но темпы Трофима Васильевича нарушили наши правила, и, незаметно для себя, мы начали торопиться и… быстрее уставать. Алексей от непривычки весь вспотел и уже снял телогрейку. Курящие забыли про кисеты, а Трофим Васильевич шагал, поднимаясь все выше и выше, и наконец показался на верху последней скалы. Мы видели, как он снял поняжку и, усевшись на кромку, отдыхал.

— И он тоже умаялся, — сказал Алексей, — а что, братцы, ежели мы обойдем его снизу. А? — обратился он ко всем и продолжал: — Как только выберемся под скалу и скроемся с глаз, свернем вправо и — наверх, а он пусть дожидается там.

Я знал, что за скалой, на которой сидел Трофим Васильевич, на вершину белка шел пологий подъем, поэтому было безразлично, каким направлением идти — по гребню или в обход. Нас соблазнило заманчивое предложение Алексея, и мы решили перехитрить товарища, следившего за нами с высоты каменного уступа.

Как только нависшие скалы спрятали нас от глаз Трофима Васильевича, мы свернули вправо и, подбодренные надеждой на успех, торопливо зашагали по крутой россыпи. Все шло хорошо. Исчезла усталость, откуда-то из неведомых резервов появилась сила. Мысль, что Трофим Васильевич будет ждать нас на скале, а мы окажемся далеко впереди, держала нас в веселом оживлении.

Но вот идущий впереди Днепровский вдруг остановился.

— Неладно, кажется, идем, — сказал он.

Наш путь преградил глубокий распадок, усыпанный крупными осколками скал. Возвращаться не захотелось, решили пересечь его и подниматься по гриве, спускавшейся в распадок от вершины белка. Ноги скользили по размякшему снегу. Люди падали, цеплялись за угловатые камни и, наконец, оказались на дне русла. Тут только мы поняли, что ошиблись, рискнув перебраться через распадок. Его левый борт представлял собою высокую скалу, лентой протянувшуюся от вершины распадка донизу. Мы поднимались вверх, спускались ниже, но прохода нигде не было. Возвращаться назад и теперь никто не хотел; тогда мы решили сделать лестницу; хорошо, что с нами были гвозди, и это не отняло у нас много времени.

Только через час мы оказались на гриве. Солнце было низко, и в котловине уже зарождались вечерние сумерки. Стало холодно. Впереди теперь ясно вырисовывалась тупая вершина белка, и чем ближе мы подбирались к ней, тем глубже становился снег. Соревнование с Трофимом Васильевичем мы явно проиграли, но тем не менее торопились. Нужно было до наступления темноты вынести наверх груз и успеть спуститься под скалы, чтобы там, в лесу, организовать ночлег.

Наконец — мы у цели! Оставалась еще небольшая крутизна, метров сто пятьдесят, и вершина будет под нами. Но странно!.. На ней никого не было…

— Да ведь он еще там! Вон, посмотрите! — крикнул Алексей, увлекая нас вперед.

Действительно, на вершине последней скалы, которой обрывался пологий скат белка, стоял человек. Теперь мы готовы были простить себе неудачный маневр, отнявший у нас столько времени и силы.

Прошло еще несколько минут напряженного подъема…

— У-р-р-а-а!.. — закричал Алексей, выскочивший на вершину первым. — У-р… — И голос его оборвался. На вершине белка, где он стоял, лежала поняжка.

— Перехитрили!.. — произнес он разочарованно.

Сбросив с плеч котомки, мы решили несколько минут отдохнуть.

Солнце только что скрылось за волнистым горизонтом, и на снежные откосы гольцов лег раскрасневшийся отблеск зари. Еще темнее стало в залесенной долине Кизыра; еще мрачнев выглядели горы. Где-то далеко, на юге, в вечерних сумерках терялся высоченный Тонгракский хребет, так хорошо видимый днем с белка.

Стало необычно тихо. Это были те минуты, когда на какое-то совсем короткое время замирает тайга, немеют птицы, смолкают звери. Но вот из тайги, что опоясывает скалистый склон белка, донесся крик филина.

— У-у-у-й… у-у-й… — кричала птица, словно оповещая всех о том, что ночь вступила в свои права.

Когда мы спускались к скале, где стоял Трофим Васильевич, под ней уже горел костер. Ощупывая ногами россыпь и цепляясь руками за кусты, за корни, мы кое-как добрались до площадки, примостившейся под скалою. Костер, оттесняя тьму ярким светом, освещал нашу стоянку. Необычная картина, словно в сказке, представилась моему взору. Будто мы вошли в огромную пещеру, сводом которой были скалы да темная ночь, а курчавые кедры, растущие тут же рядом, валежник и каменные глыбы, окружающие площадку, при свете ночного костра казались фантастическими существами, вдруг пробудившимися при нашем появлении.

Прежде всего мы принялись устраивать ночлег, а Алексей готовил ужин. Через час, обласканные теплом костра, мы сидели за чаем.

— Ну и посмеялись же мы нынче над тобою, Трофим Васильевич, — говорил Алексей, подавая ему небольшой кусочек лепешки с мясом.

— Это когда же? — спросил тот.

— Когда ты бежал с поняжкой от скалы на белок, обгоняя нас, — ответил повар.

— Не знаю, видели ли вы меня, — спокойно ответил Трофим Васильевич, — а я видел, когда вы спускались в распадок, и еще подумал: не ты ли, Алеша, у них проводником? Что завел в этакую-то трущобу!..

Все рассмеялись.

Алексей не сдавался:

— Ничего, — говорил он, — не тут так где-нибудь на другом белке, я все равно обгоню тебя!

Вместе с темнотой в котловину спустился холод. Спали мы беспокойно, часто вскакивали, чтобы отогреться у огня.

Когда я проснулся утром, мои товарищи уже встали. Вершина Окуневого белка была освещена блестящими лучами солнца, а дальше и правее сквозь голубую дымку виднелись тупые вершины хребтов. Казалось, что горы, прикрытые волнистой паутиной, нежились в прохладе пробудившегося утра. Ночные хищники: соболь, колонок, сова — уже отдыхали, забившись в россыпи и дупла. Спит в эту пору и филин после ночного разбоя.

Наступил день. Завтрак был уже готов, он состоял из медвежьего холодца, сваренного ночью, и совсем незначительного кусочка лепешки.

С тех пор, как экспедиция перешла на строгий режим продовольствия, Алексей стал чрезвычайно скуп. Он совсем не баловал нас сахаром, не варил каши, а о молочных консервах и разговора не было — все приберегал на «черный день» и старался отделаться мясом. А нам нет-нет да и захочется чего-нибудь сладкого или кусочек мягкого хлеба. Но об этом никто не говорил вслух. Если в чем и упрекали Алексея, так это за некрепкий чай. Тут уж он проявлял исключительную бережливость. На этот раз за завтраком вдруг появился полный котел с настоящим, крепко заваренным чаем. Какое поразительное действие произвел этот обыкновенный напиток! Все заулыбались, на лицах появилось довольство. Каждый потянулся за кружкой, а густой пар, насыщенный нежным ароматом грузинского чая, разносился по стоянке. Даже бурундук, появившийся рано утром из норы и молча наблюдавший за нами, вдруг запищал, задергал хвостиком, будто чему-то обрадовался.

— Набирайтесь силы, водохлебы! — говорил повар, улыбаясь во все свое круглое лицо и первым наполняя свою кружку. — Совсем разорили меня чаем!

Но тут уже все сгрудились возле котла, и никто не слушал его упрека.

— К этому чаю, стало быть, хорошо бы что-нибудь и на зубы положить, — сказал Бурмакин.

— Ишь, маленький нашелся, сахарку захотел, а может быть, и молочка вам, Михаил Константинович? — перебил его Алексей и многообещающе добавил: — Вот уж как на белок внесем груз да закончим там постройку, вот тогда я… — Он помолчал и потом закончил: — Вот тогда я и скажу, в какой день буду давать сахар. А нынче воздержитесь от сладкого, на подъемах оно вредно!

Когда мы покончили с завтраком, солнце уже поднялось над горами, и на долины легли тени хребтов. Лагерь опустел. Одни ушли вниз за грузом, другие валили лес, шкурили его, тесали, а мы с Кудрявцевым поднялись на белок, чтобы подготовить площадку для постройки знака.

Наша экспедиция находилась не более, как в пятидесяти километрах от главного горного узла этой части Восточного Саяна. Нам нужно было у его западного края наметить две такие вершины, расположенные километров на тридцать друг от друга в меридианном направлении, с которых открывался бы на далекое расстояние горизонт.

Слева, то есть севернее, на краю Пензинского белогорья, была ясно видна тупая вершина Зарода. Как мне казалось тогда, с нее мы можем рассмотреть пикообразные нагромождения Кизыро-Канского водораздела. На восточной же оконечности хребта Крыжина виднелись фигуристые белки, приковывающие взгляд своими высокими скалистыми гребнями. Если нам удастся забраться на их главную вершину, мы окончательно сможем наметить дальнейший путь.

Рассматривая в это утро долину Кизыра, я записал в дневнике:

«Впереди, за третьим порогом хребет Крыжина несколько отступает к югу, и долина Кизыра значительно расширяется. Впервые я вижу черную тайгу, без серых заплат отмерших пихтовых деревьев. Словно море, она заполнила долину и, подпирая круто спадающие в нее отроги, ушла далеко вверх. Там, среди скал и нагромождений, тайга затерялась. Наконец-то мы достигли восточной границы мертвого леса».

Весь этот день люди карабкались по скалам, втаскивали груз на верх белка. Словно муравьи, они копошились по отрогу, то поднимаясь с тяжелыми поняжками, то спускаясь, а после полдня начали втаскивать и лес.

Выносить груз на вершину гольцов — это тяжелый труд, требовавший от нас большого физического напряжения, а поднимать по скалам лес — еще и большой ловкости. Здесь трудно применить механическую силу, так же, как невозможно сбросить груз для постройки геодезического знака с самолета, ибо вершины гольцов обычно остроконечны и окружены глубокими провалами. Но есть еще одна сила, самая эффективная, никогда не угасавшая в наших сердцах, это — сознание долга перед Родиной. Мы представляли собой только горсточку людей, затерявшихся в складках этих неведомых гор, но наша задача была большая.

Восточные Саяны очень мало изучены, много таинственного хранят они до сих пор. Мы в числе первых были посланы для исследования этого края и своей работой должны были проложить путь для последующего преобразования природы Саяна, содействовать присоединению его неисчислимых богатств к фонду народного достояния.

Сознание того, что мы не одиноки, прибавляло нам силы и бодрости. Каждый удар топора, каждый килограмм груза, вынесенного на вершину пика, запись цифры, штрихи в наших дневниках — это не просто рисунок, звук или тяжесть, это большой труд, которым человек побеждает природу. Много тягостных минут пережили тогда мои товарищи. Ничто не давалось легко, и если бы не глубокое сознание, что все эти лишения мы несем во имя блага нашей Родины, никогда бы нам не победить Саян!

Солнце уже было низко над горизонтом, когда с последним грузом вышли на белок Лебедев, Курсинов, Бурмакин и Днепровский. Они молча сбросили поняжки и, усевшись на них, отдыхали.

— Кажется, все! Теперь осталось только отлить тур, сколотить пирамиду, и можно идти на Кубарь, — сказал Лебедев.

Все повернули головы на север. Там, среди мощных хребтов, величественно возвышался голец Кубарь. Его бесчисленные отроги, спадая, терялись в глубине долин. При вечернем освещении голец, будто богатырь, отдыхал, окруженный надежной охраной недоступных гор. Туда, к нему, теперь лежал наш путь!

В долине реки Нички

Прозрачным и свежим утром 23 мая мы спустились с хребта Крыжина к Кизыру и сразу же начали свертывать лагерь. Нужно было торопиться с выполнением программы работ — лето в Восточном Саяне коротко. В этот день экспедиция разделилась на две группы. Трофим Васильевич с Бурмакиным и еще четырьмя товарищами должны были вернуться на устье Таски и с несколькими лошадьми пробраться до Чебулака, чтобы там закончить начатые мною геодезические работы, я и идущие со мной товарищи намеревались обследовать долину Нички и Шиндинский хребет.

В 12 часов мы расстались. Двое рабочих повели по тропе лошадей, а Трофим Васильевич со своей группой уселся в лодку. Вместе с ними отплывал и Левка. Он уже стоял в носу и поглядывал хитрыми глазами на Черню, точно хотел сказать: «Вот, смотри, без меня не могут обойтись, а тебе тут и пропадать». Черня, конечно возмущался, визжал, метался, видимо, не понимая, почему его оставляют, а берут какого-то бездарного, по его мнению, пса.

Мы стояли долго на берегу, пока течение Кизыра не спрятало в своих скалистых кривунах лодку с нашими товарищами. День был солнечный, и ничто, казалось, не должно было омрачить их далекий путь. Мы условились встретиться через две недели под Фигуристым белком, у истоков Паркиной речки.

Сразу же, как только лодка скрылась, мы начали переплавлять свое имущество на правый берег Кизыра. Мошков после операции чувствовал себя хорошо. Опухоль на руке спала, и рана стала затягиваться.

Пока лодкой перебрасывали груз, Самбуев пригнал лошадей. Все они поправились. Но Бурка и Дикарка за это время совсем одичали, и нам долго пришлось бегать по лесу, прежде чем удалось их поймать.

Переправа лошадей заняла несколько часов, причем не обошлось без приключения. Один конь, по кличке Сокол, был отнесен течением ниже переправы и, не найдя там пологого берега, вернулся обратно. Выбираясь из реки, ниже устья Белой, он распорол себе живот. Пришлось задержаться. Я и Лебедев переплыли к нему. Рана была большая и глубокая. Казалось, лошадь не выживет, пристрелить же ее было жалко. Мы свалили Сокола на землю, зашили рану шелковой леской и, сняв узду, оставили его на произвол судьбы. Когда мы отплывали к своим, конь, будто поняв, что его бросили, стал метаться по берегу и жалобно ржать, но мы ничем не могли ему помочь…

Тайга, подошедшая с севера к Кизыру, встретила нас непролазной чащей. Там, на неширокой береговой полоске, казалось, столкнулись в борьбе за каждый вершок почвы все породы леса, растущего в Восточном Саяне. Тут и кедры, и ели, и пихты, а между ними тополь, береза, ольха, черемуха, рябина. Это еще сравнительно молодой лес, пришедший на смену давно погибшей от пожаров тайги. Огромные деревья, когда-то украшавшие береговую полосу Кизыра, завалили собою проходы, и нам пришлось сразу же взяться за топоры.

Постепенно тропа начала выравниваться, и скоро чаща осталась позади. Перед нами открылась слегка всхолмленная низина, ограниченная с востока и запада высокими, сглаженными к реке отрогами. Редкие кедры, покрывающие эту низину, — низкорослы и чахлы. Это, видимо, оттого, что растут они на сильно увлажненной почве, а местами даже на заболоченной. Кедр встречался в небольших котловинах и выемках, характерных для Кизырского ската. Там находили мы и погибшую пихту, недавно оспаривавшую у кедра право на жизнь в этой скучной низине. В глубине ложбин и по берегам ручейков растут ели. На всех этих, редко встречающихся деревьях, лежит отпечаток сурового климата и холодных ветров, гуляющих часто зимой по низине.

Выбравшись из чащи, мы пошли быстрее и скоро увидели озеро. Отдав необходимые распоряжения по устройству бивака, я свернул влево, намереваясь с ближайшей возвышенности наметить путь на завтра. Со мной увязался и Черня. Мы пересекли кочковатую поляну и редколесьем поднялись на вершину ближайшей сопки. Моему взору открылась обычная горная панорама: на востоке она ограничивалась близко расположенными горами, снежные вершины которых еще были освещены лучами заходящего солнца; справа хорошо был виден хребет Крыжина, а слева — долина Нички, с круто спадающими к ней отрогами. Оказалось, что всхолмленная низина, по которой мы шли, добираясь до озера, протянулась до самой Нички. Она скорее напоминает глубокую седловину, некогда соединявшую долину Нички с Кизыром. У наблюдателя возникает и другой вопрос: не являлась ли в доисторический период эта низина руслом реки Нички? Ведь в том месте, где Ничка подходит к низине, река, почти под углом в 90°, поворачивает на запад, меняя меридианное направление на широтное. Но если на карте русло этой реки провести через равнину до Кизыра, то у нее исчезнет эта угловатость, ибо равнина служит до некоторой степени продолжением долины Нички. Мне больше нигде на Восточном Саяне не приходилось встречать столь пониженный рельеф в междуречьях, как именно там, в районе Окуневого озера, между Кизыром и Ничкой.

Пока я заканчивал зарисовку и заносил свои впечатления в дневник, у озера вспыхнул костер. Еще несколько минут, и мы бы ушли, но вдруг лежавший рядом Черня вскочил и, сделав прыжок, замер, напряженно всматриваясь в даль. Я схватил штуцер и тоже насторожился. Кругом было тихо. В вечерних сумерках отдыхали горы, дремала тайга. Но Черня, вытянув морду, жадно тянул воздух и прислушивался. Наконец он сделал еще два прыжка, на миг задержался, посмотрел вправо, влево и бросился вперед по редколесью.

Я побежал за ним, но через несколько метров остановился. Собака уже скрылась. Сомнений не было — Черню взбудоражил находившийся где-то недалеко зверь. Я постоял немного и, не дождавшись лая, стал спускаться к своим.

Впереди то появлялся, то исчезал, прячась за стволами деревьев, огонек. Скоро до слуха долетел звук колокольчика — где-то близко паслись лошади. Страшно хотелось есть, но от костра доносились не запах супа, а мелодичные звуки гармошки. Я прибавил шагу, гармошка слышалась яснее и яснее.

«Молодец Алексей! Музыка с чаем — это неплохо», — подумал я и поторопился.

Когда я подошел к биваку, мне представилась следующая картина: все сидели под елью, освещенные отблеском костра. Алексей, растянувшись на кошме, азартно наигрывал «полечку». Веселое настроение товарищей стало понятным, когда я взглянул на костер: там на вертелах жарились крупные окуни.

На наше счастье, озеро, на берегу которого мы расположились, оказалось богатым рыбой, больше всего окунем, почему оно и называется Окуневым. В это время года, а точнее — сразу же, как только исчезает на озере лед, окунь мечет икру. Лебедев и Козлов за час небольшой сеткой поймали около полсотни крупных окуней. В нашем меню давно уже не было рыбы, и можно представить, как все были довольны ужином!

Черня в этот вечер так и не вернулся, чему мы были крайне удивлены. Не было слышно и его лая.

Медленно затухал костер. Тихая, звездная ночь повисла над нами. После ужина в лагере все угомонилось, только колокольчик на шее лошади чуть слышно тревожил тишину.

Укладываясь спать, я удивленно посмотрел на Павла Назаровича: он стащил в одну кучу вьюки, сверху положил седла и все это покрыл палаткой, затем стал прибирать разбросанные вещи.

— Чего не спишь? Павел Назарович? — спросил я старика.

— Как бы утром не было дождя, — ответил он, — вишь, потянуло с реки, не к добру это.

Я осмотрелся. Ничего подозрительного не было заметно. Только легкий ветерок, прорвавшись от Кизыра, шумел по вершинам деревьев.

«Какая беспокойная старость у человека!» — подумал я, засыпая.

А Павел Назарович все еще возился у себя под елью. Он развел маленький костер и долго пил чай.

…Выступление было назначено на ранний час, поэтому с рассветом все уже были на ногах.

Погода действительно изменилась. За тучами исчезло небо, стало неприветливо и сыро. Чувствовался надвигающийся перелом. Мы не успели еще одеться, как появился туман. Он то заволакивал отроги, то спускался в долины и, наконец, закрыл шапками вершины гор. Пошел дождь.

Мы принуждены были отсиживаться, пережидая непогоду. Все занялись своими делами. Я перешел к Павлу Назаровичу, «проживавшему» по другую сторону нашей ели.

Старик пил чай. Разговорились о его точном «прогнозе» погоды, высказанном вчера вечером.

— А тут дело не хитрое. Так оно получается, ежели в ясную ночь подует ветер снизу, будь это на реке или в ключе, непременно погода изменится, не обязательно дождь, но добра не жди. В природе, — продолжал он, — всему есть свои причины. Скажем, ежели туман кверху лезет, по вершинам хребтов кучится — тоже к дождю, тут уж без ошибки. К непогоде и тайга шумит по-иному, глухо; птицы поют вяло; даже эхо в лесу не откликается… Погоди-ка, кто это там бежит? — вдруг оборвал он свой рассказ, всматриваясь в мутное от дождя пространство, и встал.

Поднялся и я.

Моим вечерним следом бежал Черня, а за ним мы с удивлением увидели и Левку. «Откуда он появился? Ведь его взял с собой Трофим Васильевич. Неужели случилось что-нибудь?» — с тревогой подумал я. Еще более загадочным было другое: каким образом его разыскал Черня?

Пока мы стояли в раздумье, вопросительно посматривая друг на друга, собаки оказались в лагере. Черня стряхнул с себя влагу, обнюхал всех и, подойдя ко мне, завилял хвостом. Затем он уселся рядом и умными глазами смотрел на меня в упор, как бы силясь передать этим взглядом что-то важное. А Левка ни к кому не подошел. На его хитрой морде ясным отпечатком лежала какая-то проказа.

— Иди сюда! — повелительно крикнул ему Прокопий. Тот посмотрел на него и, будто не понимая, что это касается его, улегся под стоящей рядом молодой елью. Но стоило только Прокопию встать, как сейчас же поднялся и Левка. — Иди сюда! — уже более мягко позвал его Прокопий.

Тот, поджав хвост и семеня ногами, перешел под другую ель.

— Умная собака, ведь понимает, что нельзя было удирать от Трофима Васильевича, вот и стыдится, — говорил повар Алексей.

— Нет, тут что-то другое, — возразил Прокопий. — Я-то его знаю!

Каких только предположений не было высказано по поводу внезапного появления в лагере Левки. Он принес с собой неразрешимую загадку: что же в действительности случилось с нашими товарищами? Неужели их постигло какое-то несчастье?

Через полчаса в лагере снова наступила тишина. Не переставая шел дождь. Все намокло, обвисло. В такую погоду дремлет зверь, забившись в чащу или спрятавшись в скалах; спит в густой хвое птица, в складке коры деревьев отдыхают букашки. Хорошо спится в дождь и человеку — вот почему в лагере было тихо.

Я, с трудом преодолевая дремоту, приводил в порядок свои технические записи. У ног лежал Черня, а рядом похрапывал, прислонившись головой к ели, Павел Назарович. Не спал только Прокопий.

Пытливый ум не давал ему покоя и на этот раз. Но разве можно было узнать по прибежавшей собаке, что именно случилось с Трофимом Васильевичем и его товарищами?

Прокопий сидел задумчивый, изредка посматривая на собак. Потом встал, ощупал живот Левки, осмотрел на спине шерсть, заглядывал несколько раз в уши, что-то доставал из них и удивленно качал головой. Затем он так же внимательно осмотрел и Черню.

Не отрываясь от работы, я изредка поглядывал на собак. Обе они были мокрые и смотрели на нас усталыми глазами — вот все, что я мог заметить. Но Прокопий нашел-таки ключ к разгадке. Усаживаясь у огня, он спросил меня:

— Левка был привязан к лодке?

Этого я не помнил.

Проснулся Павел Назарович и заверил, что, отплывая, Трофим Васильевич собаку не привязывал.

— Тогда с нашими ничего не случилось, все понятно, — сказал Прокопий. — Ух ты, негодный пес, я до тебя доберусь, все сало ищешь! — крикнул он на Левку.

Тот будто понял, что секрет открыт, виновато посмотрел на нас и ушел дальше, под кедр.

Прокопий подсел к нам и показал на ладони бурую шерстинку. Мы с Павлом Назаровичем смотрели на его находку и ничего не понимали. Да и как можно по шерстинке что-то разгадать?

— Да ты толком расскажи, в чем дело, может, зря ругаешь собаку? — сказал старик.

— Да тут и без рассказа ясно: задушил медвежонка-пестуна, — и Прокопий передал Павлу Назаровичу шерстинку. Тот долго осматривал ее, а потом сказал:

— Что она от медведя — согласен, но почему именно от задушенного — ей-богу, не понимаю.

Прокопий рассмеялся.

— Ну, тогда слушайте. Когда вы были на сопке, Левека где-то, видимо, держал медведя, и к нему-то на лай убежал Черня. А что это действительно был медведь — тому доказательство — шерстинка. Вы же говорили, что Левка не был привязан, поэтому можно предположить, что медведя он увидел где-нибудь на Кизыре, увидел и спрыгнул с лодки, иначе ребята бы не пустили его. Пусть теперь Трофим Васильевич поищет его, будет знать, как непривязанных собак возить. Но это был действительно пестун, большого медведя им ни за что не задушить бы. Теперь понятно? — спросил Прокопий.

Павел Назарович молчал, а я отрицательно покачал головой.

— Ну, откуда ты взял, что собаки его задушили? — спросил я следопыта.

— Вот это, — сказал он, показывая каплю запекшейся крови, — достал у Левки из уха. В брюшину головой он лазил, сало доставал… Это и по его морде видно — вся замазанная, даже дождем не смыло.

Павел Назарович, долго молчал, что-то обдумывая, и сказал только:

— Могло быть и так…

Шел первый час, а мы и думать не могли о походе. Низко спустившиеся к горам тучи нахмурились, казалось, вот-вот они лягут на вершины и дождь пойдет с еще большей силой. Не было никакой надежды на то, что сегодня он перестанет и мы продолжим свой путь.

Алексей готовил обед. Остальные по-разному коротали время. Лебедев читал что-то Самбуеву, Курсинов делал перевязку Мошкову, а остальные, громко похрапывая, спали.

Вдруг из дальнего угла озера послышался слабый крик кряковой утки. Ей ответила синица, и сейчас же легкий ветерок, сбивая с хвои влагу, пронесся по низине.

— Наверное, перестанет, — сказал Павел Назарович, осматриваясь кругом.

Над озером, словно муть, опять зарождался туман. Он густел, рос и скоро окутал все сплошною пеленою. Но дождь все шел и шел.

— Посмотри-ка, муравьи поползли, — заметил оживленно Павел Назарович.

— Ну и что же? — спросил я заинтересованно.

— Значит, действительно перестает, не зря они зашевелились.

Где-то на поляне послышался колокольчик. Только теперь, внимательно присмотревшись, я заметил некоторое оживление в природе и подумал: «Выходит, не зря кричала кряква…»

Через полчаса дождь ослабел. Пока свертывали лагерь, седлали лошадей, я пошел осмотреть озеро. Туман, покрывающий его, не позволил мне составить о нем полного представления. Первое, что бросилось в глаза, — это светло-зеленый цвет воды. Льда уже не было, и только кое-где в береговых выемках лежали еще не смытые водою ледяные глыбы. Дно озера вдоль береговой кромки было завалено упавшими деревьями, корни и сучья которых торчали на поверхности. Редкие водяные растения, переплетаясь с этими деревьями, украшали озеро сложным узором. Рассматривая дно, я обратил внимание на какие-то странные нити, свисавшие с растений и сучьев. Они были длиною 10–20 сантиметров и более. Я не сразу догадался, что это такое, и только, когда увидел проплывающих парочками окуней, понял, что это их икра. В отличие от других рыб, заселяющих воды Восточного Саяна: тайменя, ленка, хариуса и налима, окунь мечет икру, выбрасывая ее не отдельными икринками, а именно нитями. Их-то я и видел в озере.

Мы должны были воспользоваться обилием окуня в озере и заготовить рыбы на будущее. Мошков и повар Алексей остались на биваке, чтобы заняться рыбной ловлей, мы же в четыре часа тронулись дальше, взяв направление на Ничку.

От озера шла хорошо заметная звериная тропа. Свежих следов на ней не было. Видимо, только летом ею пользуются лоси и изюбры, чтобы прийти на озеро купаться. Такое удовольствие они позволяют себе в жаркое время, когда в тайге властвует паут и мошка. Этой же тропою, вероятно, пользуются дикие олени, кочуя с зимних пастбищ на летние и обратно.

Благодаря тому, что мы шли по низине, покрытой редколесьем, отряд продвигался быстро. День так и не разгулялся. Солнце то появлялось, то исчезало, и к вечеру снова пошел дождь, но мы уже были на Ничке.

Маленькая поляна, на которой мы решили ночевать, расположена за старой протокой, у самого берега реки. Она окружена стройным лесом, покрывающим дно долины и спускающиеся к ней отроги. Неприступной стеною лес подошел к Ничке, и река, сжатая как в тисках, пенилась, вздымалась и со стремительной быстротой проносилась мимо. В ее мутном потоке уплывали от родных берегов смытые водою гигантские деревья. Сопротивляясь, они бороздили корнями русло, запруживали реку и обваливали берега.

Быстро развьючив лошадей и поставив палатку, мы развели костер, чтобы обсушиться. Дождь все усиливался. От черных туч, вдруг надвинувшихся на долину, потемнело. Налетел ветер, и сразу загудел старый лес, застонала тайга. Молния прорезала огненной чертою небо, и мы услышали первые раскаты грома.

Обсушиться не удалось. Забившись в палатку, мы сидели при свете свечи, ожидая ужин, который готовил Курсинов под растянутым брезентом. А дождь уже перешел в ливень, и в долину спустилась темная ночь.

— Такие ливни в горах ненадолго: туча пронесется, и он перестанет, — говорил Павел Назарович.

После ужина мы, прижавшись друг к другу, кто сидя, кто полулежа, ожидали, когда же дождь действительно прекратится и можно будет отогреться у огня. Но сон пришел раньше, и мы, убаюканные ливнем, уснули. Ночью всех разбудил вой Черни и страшный треск. Мы прислушались — дождя не было. Прокопий и Лебедев выскочили из палатки.

— Поднимайтесь, вода! — крикнул кто-то из них.

Через минуту все стояли на поляне и с ужасом смотрели, как вместе с деревьями обваливается подмытый водою берег, как по пересохшей протоке, окружающей нас, хлынула вода. Она уже вышла из берегов и затопляла кусты, где были привязаны собаки. Мы оказались на острове. Отступать было некуда. На стоянке поднялась суматоха. Спросонок люди хватали вещи и, не зная, куда бежать, топтались на месте. Самбуев бросился искать лошадей, но вернулся — всюду вода и вода. Она уже обошла со всех сторон поляну и зловеще надвигалась на нас.

Светало. Мы видели, как река с неудержимой силой набросилась на изголовье острова. Смывая берега, она валила огромные деревья, защищавшие сотни лет этот небольшой клочок земли. Долина была переполнена треском падающих великанов. Где-то за протокой ржали растерявшиеся лошади. Видимо, еще до наводнения они ушли на материк.

Нужно было срочно что-то предпринять, иначе вода смоет вместе с островом и нас. По совету Павла Назаровича немедленно приступили к сооружению плотов, без которых нам не вырваться было из ловушки.

Два с лишним часа мы работали, не зная передышки. Никто не ожидал команды. Но беспокойный старик то и дело покрикивал:

— Торопитесь, ребятки! — И люди уже по воде, с новой силой принимались таскать вещи; еще дружнее стучали топоры.

Плоты наконец были почти готовы. Чтобы не терять ни одной лишней секунды, мы разместили на них все наше имущество и обеих собак. Оказалось, что плоты едва могут выдержать этот груз. А ведь нужно было еще разместиться восьми человекам!

Довязали дополнительно несколько бревен, а поток неумолимо набегал на нас, и скоро вода ринулась через остров.

— На плоты! — повелительно крикнул Днепровский.

Все бросились к плотам. Я схватился руками за крайнее бревно, а рядом, удерживаясь за сучок, повис Самбуев. На плоту оказались Лебедев и Павел Назарович, а мы должны были следовать за ними вплавь, так как наше «судно» и без нас было перегружено.

Но не успели мы отплыть и двадцати метров, как заднюю часть нашего плота накрыл вершиной упавший кедр. Плот накренился. Послышался отчаянный крик. Тонул, придавленный сучьями, Самбуев. Одно мгновение — и Лебедев бросился к нему на помощь. Ловким ударом топора он отсек вершину кедра, а Павел Назарович успел толкнуть шестом плот вперед, и мы увидели выплывшего на поверхность Самбуева.

— Где моя буденовка? — крикнул он, отфыркиваясь и смахивая с исцарапанного лица кровь.

Лебедев сильным рывком выбросил его на плот, а Павел Назарович, заметив, что плот от лишней тяжести начал тонуть, спрыгнул в воду. Он так же, как и я, схватился руками за связанные бревна, и мы, уже подхваченные течением, неслись вниз по реке.

Хорошо, что берег был недалек.

Лебедев, широко расставив ноги и упираясь ими в бревна, забрасывал далеко вперед шест и, наваливаясь на него всем своим корпусом, пытался подтолкнуть плот к берегу. От чрезмерного напряжения лицо его налилось кровью. У меня от холодной воды все застыло и болело, словно сотни острых иголок впились в тело. У Павла Назаровича судорогой свело руки и ноги. Его лицо исказилось от боли, он стал захлебываться и тонуть. Лебедев уже у берега бросился в воду на помощь старику. Он взвалил Павла Назаровича к себе на плечи и, по грудь в воде, понес его на берег.

Мы с Самбуевым задержали плот, привязали его к дереву и тоже вышли на берег. Наши товарищи со вторым плотом причалили несколько выше, и к нам сейчас же прибежал со спичками Прокопий. Он помог Лебедеву раздеть старика и вдвоем долго растирали его сведенные судорогой конечности.

Как только разгорелся костер, мы сняли мокрую одежду и согрелись у огня.

Буря миновала, но река продолжала прибывать. Размывая берега, она все больше пенилась и пузырилась. Плыли смытые водой карчи, валежник и мусор. Все шумнее становился поток.

Остров исчез. Вырванные деревья, беспомощно раскинув ветви, уносились течением в неведомую даль.

Через час мы разгрузили плот, вещи и одежду разбросали для просушки по лесу и собрались у большого костра. Солнце уже заливало яркими лучами долину. Проснулись разбуженные весенним утром птицы; на маленьких лужайках только что пробившаяся зелень распрямляла нежные ростки, примятые дождем; капли влаги играли на солнце ослепительным блеском. Со стремительной быстротой проносились шмели, кричали кулики, собирая на проплывающем наноснике букашек.

Сидя у костра, никто из нас не вспомнил о пережитых минутах смертельной опасности, а все почему-то с удовольствием рассказывали о смешных эпизодах, происшедших во время утренней суматохи.

Курсинов, например, в последнюю минуту, прыгая на плот, зацепился штанами за сучок под водою, упал и чуть не захлебнулся. Плот-то он догнал, а штаны и один сапог оставил на сучке. Не до них было! Левка, пользуясь всеобщим замешательством, вылакал котел ухи, приготовленный еще с вечера.

В полдень наконец вода достигла максимального уровня и через два часа стала медленно отступать от берегов.

Несколько позже Самбуев пригнал лошадей. Они, видимо, еще до наводнения перешли протоку и провели эту ужасную ночь в береговом лесу.

Так закончилась наша первая, не очень «уютная» ночевка на Ничке. Мы надолго запомнили, как опасно ночевать на берегу горной реки, а тем более на островах.

После двенадцати часов одежда и снаряжение высохли, и мы стали собираться в путь.

Для прорубки тропы пошли Днепровский, Курсинов и я. Павел Назарович чувствовал себя плохо. Его и без того слабые ноги теперь разболелись и добродушное лицо заметно потускнело.

Вода оставила после себя много наносного хлама и так размочила почву, что продвигаться по ней оказалось большим испытанием. Пришлось свернуть к отрогам, но и там нам не повезло — опять наткнулись на завал, образовавшийся из стволов и сучьев погибших огромных пихт.

Узкая полоска прокладываемой нами тропы, делая сложные петли по завалу, уводила нас вперед. Иногда она попадала в непроходимую чащу, прорубиться через которую было невозможно, и мы, повернув обратно, вынуждены были искать новый выход. Через полтора часа нас догнал караван. Оказалось, мы прошли не более двух километров. Немало пришлось поработать, чтобы пробиться через эту очередную преграду. Только к вечеру добрались до распадка.

Приютившая нас поляна была окружена густым кедровым лесом, спустившимся в долину с левобережного хребта. Она совсем недавно освободилась от снега и только начала одеваться в весенний наряд.

Я решил выйти на вершину отрога, намереваясь выследить где-либо на вечерней зорьке зверя.

Шел я медленно, словно ощупью. На террасе, по карнизам, на крошечных полянах, примостившихся между скал, я видел совсем свежие следы изюбров. Несомненно, звери проводили здесь день, но до моего прихода ушли кормиться на увалы.

Когда я достиг вершины, на горизонте догорал закат. Сумерки будто паутиной окутывали горы. Было тихо, и только изредка, обдавая лицо приятной свежестью, проносился ветерок, да еще ворон, обитатель мрачных скал, долго летал над отрогами и звонким криком нарушал покой гор.

С вершины отрога я хорошо видел реку с ее многочисленными ключами и предстоящий путь. Поляну, на которой мы остановились на ночлег, окружали нешироким кольцом старые кедры да стройные ели. А впереди — серое мрачное море мертвого леса. Как он надоел нам! Кажется, нет ничего более скучного и безнадежного, как путешествие по вымершей тайге.

До темноты оставалось менее часа. Не торопясь я стал спускаться на стоянку, изредка посматривая в глубину ущелья. Неожиданно на снежном поле между скалами мелькнуло что-то большое, черное. Я замер. А в это время над головой тихо, нежно засвистел рябчик. Но разве до его песни было тогда!

«Сохатый! И движется прямо на меня. Откуда этакое счастье!» — подумал я.

Зверь вдруг шарахнулся в сторону. Ремень ружья зацепился за сук кедра, и я замешкался. А сохатый уже несся к гребню. Остается еще два-три прыжка… Наконец я освободил штуцер, но не успел поймать на мушку зверя, как он исчез. Я бросился за ним и, споткнувшись о корни, распластался по земле.

Снизу доносился треск падающего сухостоя. Он слышался реже, тише и наконец совсем умолк. Я встал. В долине, там, где вместе со зверем замолк последний звук, уже темнело. Я стоял не в силах прийти в себя. А рядом все так же тихо, нежно насвистывал свою мелодичную песенку рябчик.

— Ты еще тут? — крикнул я, раздосадованный своей нерасторопностью.

Да и как было не злиться. Ведь зверь был от меня не далее пятидесяти метров. Сколько мяса упустил! Нам хватило бы его дней на десять. Невольно вспомнил про холодец из сохатиной губы, про печенку, жаренную на вертеле. Было о чем пожалеть… А рябчик все продолжал насвистывать свою беззаботную песенку.

Когда я спустился в долину, была ночь. Шел неохотно, словно провинившись. Товарищи, поджидая меня, не ужинали.

— Жаль, ой, как хочется мяса, ведь без него мы Кубарь не одолеем. Знатье, медвежатину бы взяли, — говорил Курсинов, выражая мысли всех.

Уставшие за день люди скоро уснули.

Выступление было назначено на ранний час. Я пробудился, когда еще была ночь, но уже чувствовалось, что рассвет недалеко, что вот-вот на востоке сквозь тьму пробьется победный луч зари.

Подброшенные в костер дрова быстро разгорелись. Завтрак состоял из небольшой порции каши, совсем крошечной лепешки и бледного чая, который давался в неограниченном количестве, но без сахара.

В семь часов мы уже пробирались через мертвую тайгу. Прокладывая путь, стучали топоры, но лес не сдавался. Все труднее становилось идти. Наконец попали в непроходимый бурелом. Скоро подошли лошади, и нам пришлось повернуть обратно. Бесполезно было пытаться пробиться по Ничке до следующего распадка.

В раздумье, что делать дальше, мы собрались на поляне.

— А ты не помнишь, как вчера сохатый спустился в долину, шагом или махом[9]? — вдруг спросил меня Прокопий.

Я не понимал, зачем ему вдруг понадобилось это знать.

Он предложил пойти разыскать след зверя. Я согласился только из любопытства узнать, какие выводы будут сделаны Прокопием, когда мы определим, как именно пошел зверь от отрога — шагом или махом.

Скоро мы увидели на снегу, покрывавшем северный склон отрога, следы зверя. Он спустился в долину крупными прыжками и пошел завалом. Прокопий медленно шагал, внимательно рассматривая землю, на которой чуть заметно виднелись крупные отпечатки копыт. Через двести метров следопыт остановился.

— Здесь вот он стоял, видимо, прислушивался — не преследуют ли его. А вот старый след, значит, тут он раньше проходил, — и на лице Прокопия появилась радостная улыбка.

— Хорошо, что ты не убил его, он поможет нам пройти завал, — говорил Прокопий, пробираясь между сваленными друг на друга сучковатыми стволами.

Дальше сохатый пошел шагом.

Неспроста этого зверя зовут «лесным бродягой». Нужно видеть, как он ловко пробирается по завалам, через какой только колодник не перешагивает, как умело он выискивает проход, пробираясь через бурелом или пересекая топи.

Идя вперед, Прокопий сламывал сучья и изредка делал на деревьях затесы. Но, странно, сохатый все настойчивее поворачивал к реке, и чем ближе мы подходили к ней, тем мрачнее становилось лицо моего спутника.

— Наверное, ушел через Ничку, лучше бы убил ты его, — говорил он с досадой.

И действительно, скоро мы оказались на берегу. След пропал. Зверь прыгнул в реку.

Прокопий попросил меня подождать, а сам пошел берегом вверх.

— Напрасно, — сказал я ему, — нужно скорее переправляться на другую сторону реки или идти в обход по отрогам.

Прокопий не послушался.

А время шло, и солнце, поднявшись над горами, уже заливало радостным светом этот безжизненный уголок долины.

Я долго сидел на берегу и, скучая, всматривался в печальный пейзаж. Вдруг издали послышался свист, а затем и крик. Я встал и, не задумываясь, полез по завалу к Прокопию. Он стоял на крутом берегу, поджидая меня.

— Вот он где вышел, — сказал Прокопий, показывая ясный отпечаток копыт на разрыхленной сырой земле.

Оказывается, сохатый обошел неприступный бурелом рекою. Метров триста он брел по воде, затем вышел на берег и ушел вверх. Это открытие было для нас как нельзя более кстати. Теперь и я поверил, что по следу зверя мы сможем добраться до зеленой тайги.

— Хорошо все-таки, что ты не убил его, — сказал Прокопий и рассмеялся.

Мы возвратились к своим, и караван, добравшись до отрога, свернул по звериному следу. Дружный стук топоров да крик погонщиков, не смолкая, разносился по долинам. Отряд настойчиво пробивался вперед. Без устали работали люди.

— А зачем тебе нужно было знать, шагом ли пошел зверь от отрога или махом? — спросил я Прокопия.

Прокопий улыбнулся.

— Если зверь напуган, он пойдет напролом, по такой трущобе его следом лучше не ходи. А вот когда идет спокойно, шагом — он разборчив и зря никуда не полезет. И если он тут когда-нибудь проходил, все равно помнит, особенно сохатый. Он ведь любитель бродить по завалам.

Мертвая тайга постепенно редела. Все чаще стали попадаться зеленые кедры. Несмотря на недостаточный завтрак, все шли бодро. Удачный маршрут через бурелом к зеленому лесу приподнял у всех настроение. Через два километра мы расстались со следом зверя.

В два часа дня сделали привал на берегу реки. Тут еще местами лежал снег. Нигде не было признака весны, и только ветерок, налетая с юга, напоминал о тепле.

Ничка здесь протекает в более тесной долине. С какой стремительной быстротой она проносится по шиверам, обдавая пеной берега! Всюду: в кривунах, в изголовьях кос и на высоких берегах нагроможден наносник — остатки часто повторяющихся наводнений.

Во второй половине, дня нам попалась звериная тропа. Дальше она становилась более заметной, и на ней все чаще попадались свежие следы изюбров.

Изюбр — марал — принадлежит к виду оленей. Водится он в Средней Азии и Сибири, главным образом в юго-восточной ее части. Своим крупным ростом, сложением и повадками он напоминает благородного оленя. У обоих головы бывают украшены роскошными рогами, одинаково зычны у них голоса. Это изюбр осенью, в брачную пору (гон), своим ревом нарушает безмолвие тайги и гор. На Восточном Саяне по плотности он, пожалуй, занимает первое место среди копытных зверей. Изюбры там встречаются всюду: в долинах, на увалах, а в жаркие дни на белогорьях. Глубокий снег, выпадающий в центральной части гор по Кизыру, Казыру, Вале, заставляет зверей покидать эти районы и уходить на север за Канское, Агульское и другие белогорья, где бывают мелкие снега. Весною же они возвращаются обратно, к солнечным долинам, чтобы среди роскошных лугов провести все лето. Обычно крупные экземпляры (старые звери) поселяются в вершинах глухих ключей, где малодоступные гольцы оберегают их покой. Именно там, под сводом мрачных скал, в густых кустах вечно зеленой кашкары или в береговых зарослях ледниковых озер матки изюбра родят своих пятнистых телят.

Раннею весною, когда мы проходили по Ничке, изюбры больше придерживались крутых увалов и залесенных скал. Любят они в солнечный день отдыхать, примостившись на самом краю обрыва.

Солнце уже скрывалось за горами, а мы все еще шли, выбирая место для ночевки. Поляны остались позади, и чем выше мы поднимались по реке, тем уже становилась долина. Пришлось разбить лагерь в редколесье, недалеко от берега.

На Шиндинском хребте

Все устали. Одежда на нас была мокрая. Хотелось есть. Но незначительный запас муки, крупы, две банки молочных консервов и кулек сахара мы решили приберечь на тот случай, если придется поднимать на себе груз на вершину хребта. Другого выхода не было, поэтому после чая все легли спать: кто в палатке, кто у костра. Я подложил дров в огонь и, вспоминая прошедший день, стал делать записи в дневнике. Ночь была тихая. Чуть слышно потрескивал у берега, застывая тонкой коркой лед.

Я уже хотел прервать свою работу, как вдруг Черня и Левка вскочили и, задрав кверху морды, стали нюхать воздух. Я схватил штуцер и, отскочив от огня, прислушался. Что-то прошумело, вскоре звуки повторились, но уже ближе к Ничке. Затем послышался плеск воды — очевидно, зверь бросился через реку. Минуты через три он уже был на противоположной стороне и, стряхнув с себя воду, прогремел по гальке. Затем все смолкло.

Оказалось, несколько выше лагеря тропа, по которой мы шли, переходит на правый берег Нички. Звери, спускавшиеся ночью в долину Кизыра, переходили реку и, увидев лагерь, в недоумении остановились, затем бросились обратно.

— Зверь пошел, — сказал утром Прокопий. — Скоро он появится на увалах.

Мы решили воспользоваться звериным бродом, а так как уровень воды держался высоким, пришлось делать плот и на нем переплывать реку. Лошади же достигли противоположного берега вплавь.

От берега до крутых склонов хребта раскинулась кедровая тайга. Она завладела и пологими отрогами и глубокими распадками, по которым мы поднимались. Всюду кедры, и только изредка на дне котловины увидишь кусты ольховника, да в тени старых деревьев — рябину. Путешествовать по такой тайге скучно. Ни голубое небо, ни белоснежные хребты не радуют взора. Даже деревья, окружавшие нас тесным кольцом, были так похожи друг на друга, будто все они родились в один день. Там почти нет подлеска. Молодые кедры погибают в раннем возрасте, приглушенные тенью старых деревьев.

Через несколько километров пришлось освободить лошадей и вернуть их с Самбуевым на Ничку. Мы устроили лагерь, закусили и, завьючившись поняжками, тронулись дальше, к подъему. Мокрые, усталые, мы все ближе подбирались к хребту. Ремни поняжек резали плечи, от ледяной воды стыли ноги, хотелось к костру, чтобы хоть немного отогреться и отдохнуть, но время не ждало. Солнце уже скатывалось к горизонту.

Но вот последний подъем, еще небольшое усилие, и мы оказались на границе леса.

Нас приютил горбатый кедр, изувеченный ветрами да зимней стужей. Он рос несколько выше остальных деревьев и, видимо, был наказан увечьем за дерзкую попытку пробраться вперед к суровым скалам, чтобы отвоевать у них лишний десяток метров территории для своего потомства.

Следы борьбы лежали на остальных деревьях подгольцовой зоны. Там все кедры маленькие, корявые и дуплистые. У них не хватает сил бороться со стихией, но они все-таки не оставляют своих попыток проникнуть в царство этих мрачных скал. Напрасно они стремятся своим присутствием освежить темные своды цирков, украсить ледниковые озера и безжизненные откосы. Они погибают у входа в это пространство заснеженных гор, погибают, но не отступают. И невольно кажется, что в самом этом упорстве скрывается уверенность в конечной победе жизни над смертью… А теперь там в скалах растут только самые неприхотливые растения, способные три четверти года прожить под снегом, — это рододендроны[10], кашкара, бадан, черника, словом, те, которые почти безразличны и к солнцу, и к сырости.

После чая, который не утолил нашего голода, но доставил все-таки некоторое удовольствие, одна группа ушла вниз за грузом, а Павел Назарович и я решили подняться на верх отрога, чтобы взглянуть на окружающий нас мир.

Уже вечером, преодолев огромное поле еще не тронутого солнцем снега, мы выбрались на одну из вершин Шиндинского хребта. На востоке, сквозь синеву угасающего дня, виднелись гряды остроконечных гольцов, изрезанных тенями уступов и скал. Справа, слева — всюду горы, седловины, пропасти, и, кажется, нет им ни конца, ни края, как и лесу, черной лентой опоясывающему эти горы. Но поразила нас здесь не панорама, не море россыпей, а тишина. Мы были окружены таким нерушимым безмолвием, будто все вымерло или никогда и не жило. Разве только подземные толчки, свидетели давних землетрясений на Саяне, да обвалы, изменяющие внешние формы скал, изредка нарушают тишину, да в осеннюю пору, на оголенных вершинах, угрожая сопернику, хрипло прокричит сохатый.

Мы стояли с Павлом Назаровичем, любуясь окружающим и изредка взглядывая друг на друга. И наряду с чувством невольного восхищения девственной природой возникала у каждого из нас радостная и горделивая мысль: придет срок, а он уже недалек, и советские люди нарушат эту первозданную тишину грохотом взрывных работ и шумом мчащихся поездов.

В этот день из-за позднего времени нам не удалось выбраться на главные вершины, но и из того, что мы видели с отрога, можно было представить себе Шиндинский хребет. Он почти плоский и весь изрезан глубокими распадками, питающими своими водами Шинду и Ничку. Его оголенные вершины тоже тупые, будто сглажены ветром, а склоны, усеянные черными россыпями угловатых камней, обросли неприхотливыми лишайниками. Внизу, под крутыми отрогами хребта, раскинулась кедровая тайга. По ней, словно пунктиром, кое-где виднелись белые полоски реки и пятна снега.

С вершины отрога хорошо были видны: Чебулак, Козя, Окуневый и стены недоступных гольцов, протянувшихся от Канского белогорья до Фигуристых белков. Пользуясь вечерним освещением, во время которого воздух становится более прозрачным, а предметы, даже отдаленные, более конкрастными, я делал зарисовки и записывал необходимые сведения, связанные с геодезическими и топографическими работами.

Павел Назарович отдыхал, склонившись на посох, и, не отрывая глаз, любовался далью.

— Это вот будет Хайрюзовый белок, — сказал он, показывая на Ничку, на хорошо оконтуренную снежную вершину. — Когда-то я там соболей гонял… — И старик призадумался, вспоминая прошлое: — Там на хребте, под белком, озера. И скажи, пожалуйста, откуда туда могла рыба попасть? Огромный хариус.

— А вода вытекает из него? — спросил я.

— Вытекает, и много, только рыбе по ней ни за что не подняться. Падает она по страшной крутизне, по скалам, донизу одна пыль долетает.

Я объяснил старику, что «виновницей» в этом деле нужно считать птицу, что она случайно, в перьях переносит икринки из одного водоема в другой.

— Может и так, — согласился Павел Назарович. — Больше здесь некому заниматься этим делом.

Когда мы стали спускаться к стоянке, солнце уже коснулось горизонта. Оно еще раз взглянуло на вселенную и утонуло в ночной колыбели. Но еще не успел погаснуть на седых вершинах последний луч, как где-то на отроге прокричала куропатка. Прокричала и смолкла.

Ночевали под кедром, у большого костра. Наш ужин был приготовлен из горсточки риса, долго варившегося на огне, а на второе — все тот же неизменный чай. Павел Назарович, прежде чем разлить его по кружкам, долго рылся в своем рюкзаке. Он вытащил крошечную сумочку, не торопясь развязал ее и двумя пальцами достал щепотку содержимого.

— Чай этот из дома, старушка положила, — говорил он, высыпая его в котелок. Затем он запрятал глубоко в рюкзак заветную сумочку и, пока настаивался чай, закурил.

Усталость брала свое. Все эти дни мы жили в непрерывном движении, и организм, естественно, требовал длительного отдыха. Но мы не могли и думать о дневке, пока не закончим работы на Шиндинском хребте.

Рано утром нас разбудил страшный холод. Уже было светло, и алая заря мазками ложилась на горы. Отогревшись у костра и позавтракав, мы начали свой трудовой день. Павел Назарович пошел выбирать лес для пирамиды, а я занялся техническими делами. Вскоре товарищи вернулись с грузом. Они принесли с собой глухаря, убитого Прокопием, и через час мы пировали. Каким вкусным был тогда суп!

Нагрузившись поняжками, мы покинули свой приют и пошли на подъем.

По пути нам часто попадались старые следы диких оленей, но зверей не было видно. При беглом знакомстве с местностью можно сказать, что для них здесь природа создала приволье. Освободившиеся от снега гребни были покрыты толстым слоем нежного ягеля. Этот лишайник является излюбленным кормом оленей. Но изюбры, медведи, лоси, видимо, почти не посещают эти горы или бывают здесь случайными гостями. Вообще следует сказать, что Шиндинский хребет в отношении фауны бедный. Зато здесь много белой куропатки, которую мы нигде в других районах Саяна не встречали в таком большом количестве. Для нас это было просто находкой — потеряв надежду увидеть зверя, мы были рады и «пташке».

Как только все оказались на вершине хребта, Прокопий пошел бродить по скучному белогорью. Скоро он вернулся и принес шесть куропаток. Кроме того, Прокопий показал нам горсть шелухи от кедровых шишек.

— А это для чего, суп, что ли, заправлять? — спросил его Курсинов.

— Где-то поблизости есть шишки на кедрах, — ответил тот.

Все рассмеялись.

— Ну ты, Прокопий, чудить начинаешь — в мае шишки на кедрах нашел! — заливался Курсинов.

— Знаю, что не бывает, но вот — шелуха совсем свежая и сухая. Шишка, перезимовавшая на земле, темнеет, а эта — нет. Много шелухи я видел тут на гребне, значит, недалеко шишку берет кедровка.

Получалось, что Прокопий прав.

К вечеру весь груз подняли на вершину гольца и на этом закончили трудовой день.

Было необычно тепло. Прокопий настаивал на том, чтобы поискать необычный кедровник с шишками. Я согласился. Мы пошли гребнем не торопясь, часто останавливаясь и прислушиваясь. Я уже готов был раскаяться, что пошел, как вдруг Прокопий остановился и подал мне знак задержаться.

— Слышишь? — спросил он, показывая рукой в распадок.

Как я ни напрягал свой слух, но никаких звуков не уловил.

Прокопий махнул рукой и быстро зашагал вниз по гребню. Я пошел за ним.

Метров через двести он остановился. Только теперь я услышал отрывистый крик кедровок, доносившийся из глубины распадка. Мы спустились туда и оба поразились: на вершинах старых и молодых кедров висел богатый урожай прошлогодних шишек.

В лесу творилось нечто необычное. Воздух был наполнен криком кедровок, хлопотавших по вершинам деревьев. При виде нас бурундуки издавали свой характерный писк и удирали под колоды или взбирались на кедры. Много попадалось на глаза поползней, гайчек. Мы видели там пеночек, славок, юрков. Даже безразличные к орехам птички и те слетались в этот необыкновенный уголок тайги. На земле всюду попадались свежая шелуха от шишек и следы грызунов, усиленно занимавшихся добыванием орехов, словно это было не весною, а осенью.

Присматриваясь ко всему окружающему, можно было сказать, что сбор урожая начался всего несколько дней. Мы видели только свежие шишки и не могли понять, почему они до сего времени были нетронуты и почему только сейчас начиналась их «заготовка».

Мы решили эту ночь провести в кедровнике, и Прокопий, не задерживаясь, пошел на стоянку за товарищами, а я должен был до их прихода собрать орех. Да не тут-то было! Шишки не падали. Их можно было только сорвать. Хорошо, что скоро подошел Прокопий, и мы потемну общими силами собрали с мешок шишек.

Давно мы не проводили ночь так весело. Никто и не думал о сне. На костре варился ужин из куропаток. Мясо этих птиц оказалось жестким, словно и на них повлияли суровые зимы и холодные ветры, как и на растения подгольцовой зоны Саян. Зато шишками были все довольны. Даже Левка и Черня, голодавшие несколько дней, дружно поедали орехи.

Утром все поднялись рано. Нужно было торопиться. Нам хотелось в этот день покончить с работами на вершине хребта и спуститься к Ничке. Пока Курсинов готовил завтрак, все занялись заготовкой орехов на обратный путь.

Утром мы не видели той суеты в кедровнике, которую наблюдали вечером, будто любители полакомиться орехами еще спали. Но позднее, когда солнце основательно пригрело, стали появляться птицы, бурундуки и лес стал заполняться шумом. Это-то и навело нас на разгадку.

Видимо, шишки с осени так крепко держались на ветках, что ни ветер, ни птица не могли их сбить. Так они и прозимовали, скрепленные необычайно клейким веществом. Но в мае под действием солнечных лучей это вещество теряло свою клейкость, и шишки становились доступными, как и осенью, но только днем, пока грело солнце.

Поднявшись на вершину, мы дружно принялись за работу. Всем хотелось скорее покончить с этим скучным хребтом. Но нашего желания оказалось мало. Природа, так щедро посылавшая нам последние дни тепло, решила вдруг изменить. Еще не было ни туч, ни ветра, еще все благодушествовало, но небо заметно помутнело, словно поблекло и солнце. Чувствовалось, что погода вот-вот изменится.

Работали мы, напрягая все силы: прибивали перила, устилали площадку, закрепляли цилиндр и все время с опаской посматривали на небо. Наконец, из-за скалистых хребтов, что громоздились на востоке, показались взвихренные облака. Где-то прошумел ветер, и сейчас же исчезла с глаз стайка стрижей, весь день упражнявшихся над нами в стремительных виражах.

Оставалось только залить тур, и можно было спускаться. Уже сложили инструменты, снаряжение, забивали последние гвозди, как вдруг налетела туча. Сразу потемнело, и ветер, набирая силу, заиграл по хребту. Лебедев, Прокопий и я решили остаться закончить тур, а остальным было предложено немедленно спускаться на Ничку в лагерь. Можно было ожидать снега, и мы боялись, что Самбуев не удержит лошадей.

Когда товарищи ушли, мы еще с час находились на вершине. Цемент стыл, руки не разжимались, холод пронизывал тело. Но нужно было непременно залить тур, иначе придется задержаться еще на день, а то и больше.

Но вот все закончено, и мы, спасаясь от стужи, бросились вниз. Кое-как нам удалось разыскать гребень, по которому мы спустились в кедровник. Тайга ревела, со стоном валились на землю отжившие великаны. Подгоняемые непогодой, мы скоро добрались до ночной стоянки и сейчас же развели костер. Погода не унималась. Бурные порывы ветра, играя хлопьями снега, то бросали их на землю, то сейчас же подхватывали и уносили неведомо куда.

Мы еще с час должны были работать, чтобы устроить себе ночлег и заготовить на ночь дрова. Спали беспокойно. Ветер врывался в щели заслона, под кедр, обдавал нас ледяным холодом и уносил с собой тепло костра. Всю ночь мы не спали, вертелись, а когда окончательно промерзли, уселись возле огня, да так и дождались утра.

Одна мысль не покидала нас: мы должны идти на вершину хребта, чтобы снять форму и облицевать тур. Это нужно было сделать немедленно, ибо внизу, из-за выпавшего снега, голодали лошади. Но как идти? Снежный буран, не ослабевая, гулял по горам, было страшно холодно, и только необходимость заставила нас покинуть ночлег.

Лес, по которому мы шли, представлял теперь жалкое зрелище. Всюду лежали только что сваленные деревья со сломанными ветками, вывернутыми корнями. Все кругом обледенело, попрятались жители тайги, и только мы одни, кутаясь в фуфайки, взбирались по откосам на верх хребта. У каждой складки земли, за выступами скал, по гребням лежали горы надувного снега.

Но вот мы на вершине. Ничего не видно, кроме построенной нами пирамиды, — все утонуло в сером море снежного бурана. Прокопий не мешкая отстукал тур и концом топора стал отдирать опалубку, но не успел он еще снять ее, как тур на наших глазах стал уменьшаться, пополз в разные стороны и развалился. Мы стояли, не зная — что делать, так неожиданно все это случилось. Оказалось, что бетон не скрепился, а промерз. Мы с ужасом смотрели на глыбы серой массы, а холод пронизывал тело, и негде было укрыться от него. Но нужно было любой ценою восстановить тур. Мы наскоро сбили форму и, установив ее как нужно, стали укладывать обратно промерзающие глыбы бетона. У нас не было ни лопат, ни ведер, и мы работали руками.

Наконец бетон вложен, но тур оказался слишком маленький. Оставаться дольше на вершине было невозможно — руки и ноги не подчинялись, да у нас и не было с собою материала для бетона. Лишний час, проведенный на вершине, мог оказаться гибельным.

Как только добрались до тайги, решили немедленно развести костер, чтобы согреться. Но ни у кого не действовали пальцы, а нужно было достать из спичечной коробки спичку и зажечь ее. Прокопий резким движением воткнул загрубевшие от цемента руки в снег и держал их до тех пор, пока они не покрылись влагой. Затем он попросил расстегнуть на нем фуфайку. Но как это сделать, когда пальцы совсем онемели? Мы сорвали пуговицы, и он, заложив кисти рук под мышки, стал бегать вокруг кедра. Минуты через три Прокопий остановился и достал спичечную коробку. Мы с замиранием сердца ждали, а он медленно открыл ее, с трудом достал спичку, и от легкого движения она вспыхнула. Еще одна секунда — и загорелся ворох сушника.

— Огонь! — с каким-то восторгом вскрикнул Лебедев. И действительно, сколько радости доставил нам в тот раз костер!

Через час, отогревшись, мы ушли к Ничке. Там уже все было готово, чтобы, не задерживаясь, тронуться в путь. Нас угостили отварной рыбой. От наступившего похолодания уровень воды в реке сильно упал, и наши рыбаки за ночь поймали более тридцати крупных хариусов.

Лебедеву и рабочему Околешникову пришлось остаться, чтобы с цементом и песком еще раз сходить на верх Шиндинского хребта и доделать тур, а мы в пять часов ушли вниз по Ничке.

Лошади, наголодавшись за последние сутки, торопились. А так как мы шли по готовой тропе, то на второй день к вечеру уже были у своих, на Окуневом озере.

Мошков совсем выздоровел. Он даже убил годовалого медвежонка. Теперь у нас имелся небольшой запас мяса и свежесоленой рыбы.

Рано утром мы ушли на Кизыр, намереваясь в этот день дойти до третьего порога и там сделать дневку, чтобы устроить баню, починиться и вообще отдохнуть.

Когда мы увидели реку и противоположный берег, вспомнили про Сокола и невольно все подумали — жив ли он?

Пока разгружали лабаз, на котором хранился наш груз, и делали вьюки, я с Самбуевым решил переплыть на лодке реку и найти труп коня. Но каково было наше удивление, когда, подплыв к берегу, мы увидели совершенно свежий его след.

— Она живая, — заявил Самбуев, рассматривая ясный отпечаток копыт, и мы принялись искать коня. Два часа ходили по тайге, кричали, звали, но все напрасно. Сокола нигде не было видно. Товарищи уже были готовы отправиться в путь и звали нас. Тогда Самбуев попросил меня подождать, а сам переплыл реку и вернулся с колокольчиком, который всегда висел на шее у Рыжки. Минут десять мы ходили по лесу, и Самбуев беспрерывно звонил, заполняя лес звуками колокольчика.

Вдруг откуда-то донеслось ржание лошади, через некоторое время оно повторилось, но значительно ближе. Самбуев, волнуясь, с еще большим усердием стал трясти колокольчик, и вскоре в просвете между деревьями мы увидели бегущего Сокола.

Конь подбежал к нам, остановился в некотором отдалении и, приподняв голову, сильно заржал. Ему сейчас же ответила с правой стороны берега какая-то лошадь, и Сокол стремительно бросился в Кизыр.

Перемахнув реку, он врезался в табун, стал обнюхивать каждого коня, издавая при этом странные звуки, похожие на гоготанье. Сколько радости было в его больших, круглых глазах! Наконец-то он в своей большой семье! Мы тоже были рады его выздоровлению. Рана на животе совсем затянулась. Мы набросили на его спину седло и без груза водворили на свое место в караване.

Наш путь шел по правому берегу Кизыра. Уровень воды в этот день был низкий, и караван без затруднений добрался до третьего порога. В поисках более удобного места для ночевки мы прошли порог и, не найдя поблизости полянки, решили расположиться в тени могучих елей, украшавших своей темной хвоей солнечный берег Кизыра.

На стоянке закипела работа: ставили палатки, таскали дрова, повар раскладывал свою кухню. А лошади, получив свободу, катались по земле, затем в поисках корма разбрелись по лесу, и долго однотонный звон колокольчика нарушал тишину долины.

Не успел еще разгореться костер, как Алексей уже повесил котел с медвежьим мясом и ведро с водой для чая. В стороне от палаток устраивал себе ночлег Павел Назарович. Все суетились, каждому хотелось расположиться поудобнее. Я же пошел посмотреть порог, грозный шум которого далеко слышался по Кизыру.

Солнце уже низко склонилось над горизонтом. Еще минута, и оно скроется за волнистым краем старых елей. Все вокруг стихло, угомонилось, и березы, только что выбросившие свои крошечные листочки, стали поспешно свертывать их, оберегая от вечерней стужи. Прятали свои нежные лепестки цветы, а муравьи, заканчивая суетливый день, торопливо уносили в свое убежище дары весны. Только река, раздвинув нависшие над ней скалы, ревела и пенилась. Я подошел к скалистому берегу и, присев на камень, задумался о наших друзьях, отправившихся на Чебулак. «Как-то там Трофим Васильевич, все ли с ними благополучно?» А в это время послышался громкий всплеск, второй, и я увидел, как на краю водоема, что образовался ниже порога, взбил пену крупный таймень.

Реки Восточного Саяна богаты рыбой. В основном там водятся лососевые: таймень, ленок, сиг, хариус. Таймень, ленок и сиг высоко не заходят — по Кизыру, например, редко встречаются выше третьего порога, зато хариусом заселены все мелкие и большие реки. Пороги, водопады не служат ему препятствием, когда он весною предпринимает далекое путешествие в вершины ключей. Там рыба обычно проводит лето. Промышленники добывают рыбу главным образом сплавными сетями — режевками. Но для любителя-рыбака пройтись со спиннингом или просто с удочкой по саянской реке — поистине огромное удовольствие.

У третьего порога

Когда я возвращался к лагерю, была уже ночь. Все отдыхало, и только изредка доносились до слуха то шелест крыльев запоздалой пары гусей, то всплеск речной волны, то, приглушенный далью, мелодичный звук колокольчика. А воздух был переполнен весенним ароматом цветов, травы и чего-то пряного, будто не ночь была над нами, а темный весенний день.

Огромный костер полыхал пламенем, освещая толстые ели, под которыми приютились наши палатки. Дым, как бы боясь расстаться с этим уголком, не поднимался кверху. Он густой пеленой прикрывал лагерь, и казалось, что мы расположились не в лесу, а в необыкновенной сталактитовой пещере. Стволы, словно гигантские колонны, подпирали нависший дымчатый свод; полоски света и теней, проникая сквозь лапчатую крону, украшали эти колонны причудливым узором, а палатки и разбросанные вещи придавали этой «пещере» жилой вид. И даже Черня, выглядывающий из-за груды седел, представлялся каким-то фантастическим существом. Обитатели же этого странного убежища были похожи на пещерных людей. Так выглядел наш лагерь на Кизыре в тот поздний час.

Меня ждали и не садились ужинать. Завтра — долгожданная дневка. Будет баня, стирка и починка. Может быть, как и под Первое мая, товарищи достанут из рюкзаков свертки с фотокарточками и вспомнят на досуге про близких и родных, еще раз перечтут последние письма… Дневка всегда вносила разнообразие в нашу походную жизнь.

После ужина я подошел к Павлу Назаровичу под ель, достал спиннинг, коробку с блеснами, поводками и, устроившись поближе к огню, стал перебирать свою снасть. Так и досидел до полуночи. Старик повесил на огонь чайник и стал сучить дратву для починки обуви. В лагере все спали; не слышно было колокольчика, видимо, отдыхали и лошади. Только ветер нет-нет да и налетал на нашу стоянку, и тогда до слуха доносился шум грозного порога.

Я заметил, что Павел Назарович чем-то озабочен. Это было видно по сдвинутым седеющим бровям, по молчаливой сосредоточенности.

— Нездоровится, что ли, Павел Назарович? — спросил я его.

Старик будто ждал моего вопроса. Он отложил в сторону ичиг, вместе с дратвой и шилом, и стал, не торопясь, набивать трубку табаком.

— Не спится, вот, — тихо ответил он. — Все о Цеппелине думаю.

— О каком Цеппелине?

— Да о жеребце, заездят его, ей-богу, заездят! И скажи, пожалуйста, что это за дети нынче? Ведь и мы маленькие были, не без шалостей росли, а теперь — такие любопытные да озорные пошли. Всюду нос свой суют… — Старик положил уголек на табак и начал раздувать его.

— Вырастил я в колхозе жеребца — картинку, — продолжал он, раскуривая трубку. — Все в нем в меру: ноги, уши, грива, а глаза — огнем горят. На Всесоюзную выставку мы его готовили. Вот и боюсь, не наказал как следует деду Степану, чтобы следил за ним, не допускал сорванцов. Жеребец покладистый — могут испортить. — И его лицо еще больше опечалилось.

— Стоит ли, Павел Назарович, об этом думать, ведь жеребец на глазах у всех, не допустят до беды, — успокаивал я его.

— Да ведь они в душу влезут, пострелы, — не отобьешься, уговорят, упросят. Меня — и то ввели в грех. Жеребец молодой, третья весна, всегда сытый, каждый день проминать нужно… Бывало, едешь по улице, а ребятишки следом бегут и подзуживают: «Дедушка Павел, Цеппелин-то у тебя бегать не умеет, оскандалишься на выставке…» Не выдержал я, эх, думаю, пискарьня пузатая… Взял да и пустил жеребца. Ну и пошел же он и пошел, только избы замелькали, быстрее птицы летел, — и Павел Назарович вдруг преобразился. Как у юноши загорелись глаза, вырвал трубку из зубов и, будто держа повод, вытянул вперед сжатые кулаки.

— Поводом подшевелил — лечу, земли не видно, и не помню, как на краю деревни оказался. Выскочил в поле, через поскотину перемахнул, и тут я маленько оплошал, сбросил меня Цеппелин. Тогда только и понял, какой дурости поддался… Ведь вот вынудили же меня, старика, бесенята!.. С тех пор и начали приставать: «дай да дай Цеппелина промять»… Боюсь, доберутся до него, могут испортить, а жеребец, что говорить, гордость колхоза…

Я налил кружку чаю и подал ее старику.

— Ничего, Павел Назарович, не беспокойся, доследят…

— Так-то так, да больно уж ребятишки пошли у нас отчаянные. Куда нам, старикам! — Он отпил из кружки и продолжал: — Прошлую осень в день урожая скачки у нас были в Можарке. Соседние колхозы съехались, лощадями хвалятся, да и было чем, одна другой лучше. Рядом в колхозе жеребец был Черныш, собой не особенно статный, но на бег резвый, во всей округе против него не было коня. Что ни скачки, что ни бег — всё их призы. Так и в тот раз. Как увидели мы Черныша, ну, думаем, — их возьмет. А Цеппелина тогда еще не пускали, ему и двух лет не было. И что же детвора устроила! На хозяйстве у нас в деревне работал Пегашка, воду возил, зерно со склада на конный двор подбрасывал, словом — по-домашнему. А лет этому коню было не меньше двадцати; еще при организации колхоза он был стариком, а в последний год даже линять перестал. И вот перед праздником я заметил, уж больно часто ребята на водопой Пегашку водят, — оказалось, они готовили его к скачкам. Нужно же такое придумать! — и Павел Назарович рассмеялся. — Лошадей запускали версты за три по тракту, а у края деревни, где кончался тракт, натянули ленту. Народу с четырех колхозов съехалось дивно, шутят, спорят, чья лошадь первое место займет. Но вот подняли флаг, и по тракту взвихрилась пыль. Всё ближе, ближе, и наконец показались лошади. Далеко впереди летел Черныш, за ним наш Кудряш, а дальше — все смешалось. Вот уже осталось с полверсты до деревни, а в это время из-за хлебных скирд, что стояли у самой дороги, метров на сто, выскочил впереди Черныша верховой; выровнялся на тракту и давай подгонять лошаденку. Вдруг кто-то крикнул: «Да ведь это Пегашка!», все так и ахнули. Да только узнать его было нельзя; голову вытянул, уши прижал, из кожи лезет, бежит, то и гляди упадает — и дух вон! Откуда у него и прыть взялась! А Черныш уже близко. Народ всполошился: крик, шум. «Давай, давай, Пегашка, нажми еще!..» Детвора следом бежит: тоже кричат за Пегашку. И вижу я, мой внучек на нем сидит, руками и ножонками машет, тужится, вроде помогает ему, а Пегашка — вот-вот рассыплется. Остается три-четыре прыжка Чернышу до ленты, да не поспел, Пегашка на голову раньше пришел. Поднялся спор, большинство за Пегашку: «Ему приз отдать! Пегашка взял!..» — А колхозники, чей был Черныш, разобиделись, вроде за насмешку приняли. И вот, пока спорили да рядились, видим — по улице детвора ведет что-то вроде лошади, через спину перекинута попона, с надписью: «Чемпион Пегашка, победитель Черныша».

Так Пегашку и провели через все собрание. Даже председатель того колхоза, откуда Черныш, после весь день смеялся… А вы говорите — чего я беспокоюсь. Это же такие сорванцы! — закончил рассказ Павел Назарович.

Собираясь на рыбалку, я попросил разбудить меня до рассвета. Однако уснуть сразу не мог. За этим рассказом я увидел постоянство характера Павла Назаровича, его заботу и привязанность к любимому делу. Таежник по натуре, он по-детски привязался к нам, скитальцам, и все мы постоянно ощущали его внимание и заботу. Это была цельная натура — чистая, правдивая, искренняя.

Утром мне нужно было торопиться, чтобы скорее попасть к порогу. На заре таймени неразборчивы в пище, кормятся жадно, что очень кстати рыболову.

Я быстро оделся, плеснул на лицо горсть холодной воды и покинул лагерь. Светало, но долина еще была прикрыта нежной пеленой ночного тумана. Через несколько минут я был у порога.

Я еще не успел наладить спиннинг, как ниже, на стрежне слева, громко плеснула крупная рыба. Еще минута торопливых сборов, и приятный звук катушки прорезал тишину. Первый бросок был неудачен, леска захлестнулась, и блесна, описав в воздухе круг, упала близко возле скалы. А в это время там же, на стрежне, куда именно и хотел я бросить блесну, снова всплеск, второй, третий, и таймень, видимо, поймав добычу, завозился, колыхая плавниками слив.

«Какая досада!» — подумал я, перебегая с края водоема и забрасывая блесну далеко ниже слива. Через минуту я повторил бросок, и шнур, наматываясь на катушку, плавно потянул «Байкал». Вдруг — рывок! Я мгновенно дал тормоз и подсек, но катушка, не повинуясь мне, стала медленно разматываться, а шнур, под напором какой-то тяжести, потянулся влево к стрежню. Вдруг снова рывок, уже более решительный, и я сейчас же увидел, как большая рыба наполовину выбросилась из воды, мотнула головой и пошла ко дну. Этого я больше всего боялся. Дно водоема загромождено крупными обломками пород, что опасно для лески. Даю полный тормоз, но — увы!.. Рыба проявляет страшное упорство. У меня не хватало сил сдерживать нависшую на блесне тяжесть. Рывки усиливались, делались еще более настойчивыми, и, наконец, словно взнузданный конь, рыба метнулась в глубину. От большой нагрузки шнур запел струною. Казалось, вот-вот лопнет дугою согнутое удилище. Завязалась борьба. Напрасны были мои стремления не допустить тайменя до подводных камней. Еще несколько секунд, и я почувствовал, как шнур скользнул по грани чего-то твердого, еще один сильный рывок — и леска освободилась.

— Все! — крикнул я, раздосадованный, и стал наматывать совсем ослабевший шнур. А в это время близко от меня выскочил свечой все тот же таймень. Он перевернулся в воздухе и громко шлепнулся спиной на воду.

Я стоял, словно окаченный холодной водой, не в состоянии еще разобраться в случившемся. Да и когда? Ведь все это произошло буквально в две минуты, с такой быстротой таймень расправился с моей снастью! Рыба ушла с оторванной блесной.

Еще не в силах прийти в себя, я присел на камень. Уже было утро, расползся туман, ни единого облачка не было видно на синеватом куполе неба. Вдруг — всплеск крупной рыбы, и я вскочил.

Куда только я не забрасывал свою вторую металлическую приманку, вооруженную острыми крючками?! Она бессчетное количество раз пересекала водоемы, избороздила сливы, словно волчок, вертелась по стрежню. Сквозь мутноватую воду я видел, как соблазнительно играла блесна, колыхаясь блеском в водоеме. Но ни таймень, ни ленок не брали ее, будто все они покинули водоем или объявили голодовку. А в душе все больше росла досада и на себя, и на сорвавшегося тайменя, и на солнце, что так быстро поднималось в небо.

Я сменил «Байкал» на «ложку» с красным бочком, побросал ее немножко и уже без надежды на успех поднялся к воротам порога.

С вершины правобережной скалы, куда я зашел, был хорошо виден весь порог. От шума, что непрерывной волной вырывался снизу, ничего не было слышно. Тут не узнать Кизыра, сколько таится в нем силы! Но слишком крепок гранит, что перерезал ему путь. Вначале он набрасывается всей силой потока на противоположную скалу и, захлебнувшись собственной волной, устремляется вниз, в горло узких ворот, скользит по им же отполированной поверхности скалы и с безнадежным стоном бросается с высокого порога в омут. В водовороте ничего не видно, словно в котле все пенится, кипит. Но ниже скалы разошлись, и, уставшая от невероятной встряски, река отдыхает, образуя тихий водоем.

Несколько минут я стоял в нерешительности — что делать дальше: идти в лагерь или еще порыбачить? Время, как на грех, летело быстро, и солнце, поднявшись высоко над горами, заливало долину приятным теплом. Возвращаться с пустыми руками не хотелось, но и поймать тайменя в это время дня трудно. Рыба после утренней кормежки уже отдыхает в глубине водоема. Разве только какой-нибудь шальной попадется или тот, которому на утренней охоте не везло. Все же я решил еще раз попытаться поправить свои дела. «Хотя бы пару ленков принести к завтраку», — думал я, спускаясь к омуту.

Снова зашумела катушка, и блесна, описывая полудугу, падала то далеко внизу, то у противоположной скалы, но все безрезультатно. Вдруг — знакомый рывок. Я подсек раз, второй и вижу, как у края омута, взбивая пену, вывернулась крупная рыба. Она еще раза два появилась на поверхности, затем рванулась вперед к нижнему водоему. Нужно было, как и прежде, не допускать до подводных камней, иначе оборвется. Удилище с трудом сдерживало тяжесть, и казалось, что вот-вот треснет или разлетится на составные частицы. Мощными ударами хвоста рыба в брызги разбивала пену. При всякой попытке тайменя уйти в глубину я, рискуя оборвать шнур, выводил его на поверхность. Наконец, потеряв надежду избавиться от крючков в водоеме, он бросился вниз по сливу. Я послабил тормоз, и рыба забилась еще сильнее. Она через каждые пять метров выскакивала из воды, в бешенстве мотала головой, и так, словно прыжками уходила все ниже и ниже. Более ста пятидесяти метров отдала катушка шнура, и я с тревогой посматривал на остаток. Вдруг леска ослабела. Я мгновенно крутнул катушку, и тяжесть, повисшая на блесне, к моему удивлению, стала медленно подаваться за шнуром. Таймень растопырил плавники и, бороздя ими воду, неохотно, словно чурбан, тащился вверх.

Еще минута напряжения, и он оказался выше слива. Снова всколыхнулась вода. Рыба метнулась в одну, потом в другую сторону, выскакивала на поверхность, била хвостом.

— Тащите, что вы делаете, уйдет… — вдруг послышался голос повара Алексея. Он подбежал к краю скалы, на которой я стоял, стал махать руками, подпрыгивать и кричать:

— Уйдет, ей-богу, уйдет…

Не знал я, что в нем жила душа истинного «болельщика». Казалось, в эти минуты для него ничего другого не существовало. Он то приседал на корточки, то высоко подпрыгивал, подражая тайменю, так же, как и тот, махал головой, будто и он был пойман на блесну.

Более пятнадцати минут продолжалась борьба, после чего рыба ослабела. Она поворачивалась кверху брюхом, всплывала на поверхность и слабо работала плавниками, а через пять минут я, уже без усилий, подвел ее к берегу.

— Ну и ротище, глянь-ка, — кричал Алексей, заглядывая под скалу. — Да ведь она икряная! — продолжал удивляться он. — Икра с лучком! Хорошо?

В этот момент рыба вдруг вывернулась и метнулась в глубину водоема. Алексей машинально схватил руками шнур и так натянул, что тот лопнул. Таймень всплыл на поверхность и, еще не веря, что получил свободу, легко покачивался на волне. Но вот он зашевелился, повернулся на спину и, словно очнувшись, бросился вниз, а Алексей уже бежал следом за ним по берегу, охал, кричал, ругался…

Я вернулся в лагерь. На берегу стояла окутанная паром баня. Кто-то хлестал себя веником и — не то от удовольствия, не то от жары — кричал во все горло. Курсинов и Патрикеев стирали, Козлов развешивал белье, а Павел Назарович, надев очки, мастерил «обманку» для ловли хариуса.

— Неудача? — спросил он меня, не отрывая взгляда от крючка.

Я не ответил.

Кроме досады, у меня ничего не осталось от этой рыбалки.

Так как все уже позавтракали, мне пришлось дожидаться Алексея. Я сложил свои снасти и хотел было заняться чем-нибудь, как увидел идущего по берегу повара. По его осанке, по тому, как уверенно он шагал по гальке, как высоко держалась его голова, я догадался, что у него за спиною таймень. Заметив Алексея, товарищи бросили работу и, еще не зная, почему так торжественно возвращается Алексей с рыбалки, заулыбались.

— Таймень! — крикнул кто-то, все прямо ахнули.

Алексей просеменил мимо, показывая огромную рыбу, почти во весь свой рост. В этот момент из бани показался раскрасневшийся Прокопий.

— Вот это да… рыба, — крикнул он и стал торопливо одеваться.

Алексей с гордостью рыбака поворачивал тайменя, показывая товарищам то черную его спину, то блестящий, словно облитый серебром, живот, то открывал ему рот.

— О!!! Видели?! — кричал он, сам удивленный необычно большой пастью рыбы.

— На берег выскочил! — добавил он и, опустив рыбу на траву, подал мне блесну.

Оказалось, что таймень, вырвавшись на свободу, бросился вниз и, промахнувшись на повороте, попал на берег, где его и поймал Алексей. Весил он 28 килограммов.

Когда любопытство всех было удовлетворено, повар достал свой нож и привычным движением распластал рыбу. В ее желудке оказались: ленок весом более килограмма и кулик, непонятно как попавший туда, это вместо ожидаемой икры.

Наша стоянка была неудачной из-за отсутствия корма для лошадей. Пришлось дневку прервать и вечером продвинуться на несколько километров выше, до устья Тумановки.

Эта река вливается в Кизыр тремя рукавами. Ее правый берег, куда мы пошли с караваном, — пологий. Весною опасно ночевать на таком берегу — в это время года от дождей и от солнечных дней, когда в горах происходит интенсивное таяние снегов, уровень воды в реках изменяется быстро. Вода часто приходит неожиданно, валом, и может затопить, а то и совсем снести лагерь. Не желая попасть в беду, пришлось форсировать реку, с намерением остановиться на ночевку на более высоком противоположном берегу.

Хотя при устье русло Тумановки и неширокое, переправляться мы не решились. Вода требует всегда осторожности, с ней шутки плохи. Тут, как нельзя кстати, применима старинная поговорка: «Семь раз отмерь, один раз отрежь». Товарищи сбросили с Бурки вьюк, расседлали его, и Самбуев поехал «нащупывать» брод. Перекат в третьей протоке оказался глубиною до полбока коню, и там шел основной вал воды. Другого, более доступного брода мы не нашли. Пришлось вьюки подтянуть повыше, а часть лошадей освободить от груза для людей.

Лошади переправлялись гуськом. Шли осторожно, вода у них вызывает недоверие. И вот, когда передние уже достигли противоположного берега, а задние еще находились посредине протоки, одна лошадь споткнулась и упала. Подхваченная течением, она была отброшена ниже, и животное, чуя беду, стало прыжками вырываться к перекату. Но течение неумолимо тянуло в стрежень, на самую глубину. Лошадь, напрягая все силы, продолжала бороться с потоком, пока не оказалась под яром, у самого слияния Тумановки с Кизыром.

Я, Самбуев и Мошков бросились к ней на помощь. Берег, сложенный из наносной почвы, отвесной стеной обрывался в воду. Измученный конь, подплыв к нему, стал ногами нащупывать твердую опору, но при первой же попытке дотронуться до обрыва на него обрушился огромный ком земли. Силы заметно покидали коня. Ему нужно было немедленно плыть через Кизыр к противоположному берегу. Кто-то прибежал с топором, и, пока вырубали жердь, намереваясь ею поймать повод и направить коня в реку, он уже стал тонуть. Пробраться под яр ни с какой стороны нельзя было. И мы видели, как конь в непосильной борьбе за жизнь сделал еще попытки выбраться на берег. Еще минута, и он, трижды окунувшись, не показался больше на поверхности. Только вьюк, состоявший из сахара и палатки, еще некоторое время держался поверх воды. Но скоро течение подхватило погибшего коня и бесследно упрятало его вместе с поклажей в своей пучине.

Когда все вьюки, лошади и груз были на левом берегу Тумановки, потускневшее солнце, словно уставшее от дневного пути, склонилось над горизонтом.

Устраиваясь на ночь, я заметил на сучке бурундука. Светло-рыжий зверек, видимо, был хозяином этого небольшого клочка земли, где расположились мы. Наверное, никогда на его поляне не появлялось столько гостей и таких беспокойных. Звон колокольцев сливался с людским говором и грохотом посуды. Все это для него было ново.

Мы развьючили лошадей, сложили груз, развели костер. А бурундук продолжал сидеть молча и изредка поворачивал свою крошечную головку, осматривая то коней, то костер и подолгу останавливая свой взгляд на привязанных Левке и Черне. Любопытство не покидало зверя. Он даже забыл о своем ужине, так, видимо, интересно было для него все, что происходило на поляне.

Наблюдая за бурундуком, я заметил, как он вдруг заволновался и стал осматриваться. Вероятно, в воздухе он уловил что-то неведомое для нас и мгновенно пришел в возбуждение. Зверек завертелся на сучке, задергал хвостиком и стал издавать странный звук. Это был не писк, которым обычно он выдает себя или дразнит собак. Можно было сказать, что бурундук квохчет.

Зверек проявлял все большее беспокойство. Вот он соскочил на валежину, пробежал по ней до края и хотел было прыгнуть под колоду, но вдруг задержался. Оказывается, мы вьюками заложили вход в его нору. Бурундук попытался проникнуть в нее с другой стороны, подлезал под груз, но у него ничего не получалось. Тогда он вспрыгнул на пень и, напыжившись, продолжал тихо квохтать.

Невидимые возбудители сообщили ему неприятную весть — где-то близко за горами собирался дождь. Ему нужно было на ночь укрыться, но где? — нора заложена вьюками, и в поисках надежного укрытия он бросился под валежину, но там было сыро и холодно. Я видел, как зверек торопливыми прыжками удалился от поляны и исчез в лесном хламе. Где-то у него было запасное убежище.

Еще было светло, когда мы поужинали. Над нами было голубое небо, мы верили ему и не поставили палаток, не укрыли как следует багаж. Мы тогда еще не знали, что бурундук обладает способностью предчувствовать погоду и своим квохтаньем предупреждать других. Только Павел Назарович, от наблюдательности которого, казалось, ничего не ускользало в природе, не разделял нашей беспечности.

Он имел большой опыт промышленника и, несомненно, был привычен к кочевой жизни. Природа беспощадна к человеку, а тем более первобытная саянская. Лесные завалы, наводнения, снегопады, гнус, холод, обвалы — вот что сопутствует ему там. Промышленнику постоянно приходится иметь дело с этими стихиями. Но Павла Назаровича очень трудно в тайге захватить врасплох. Он нетребовательный: домотканый зипун, котелок и небольшой мешочек сухарей — это все его «снаряжение». Остальное у него в тайге: мягкая постель, мясо, рыба, он даже в лютый январский мороз тепло переночует, забравшись под защиту скалы или в глухой ельник.

Я с удовольствием проводил вечерние часы, а то и ночи, у него под кедром. Он как-то умел устроиться удобно и уютно. Одежду и обувь на ночь он развешивал на жердочке для просушки, ружье ставил у изголовья, прислонив к дереву, а рюкзак висел где-нибудь на ближнем сучке. Всю ночь у него под огнем, не смолкая, шумит чайник, и под его песню засыпаешь крепким спокойным сном. Не боишься, что сожжешь постель или загорится хвойная подстилка, — у него дрова не бросают искр, горят ровно и долго. Но больше всего меня тянули к нему под кедр его рассказы о соболином промысле. Откуда только у него появлялся дар слова! С поразительной ясностью в его памяти воскресали ночевки на гольцах, когда, застигнутый бураном, он принужден был спасаться, зарывшись в снег, и у маленького костра ждать перемены погоды. Не раз соболь заводил его далеко от стоянки, и он сутками голодал, но не бросал преследования, пока этот ценный зверек не был приторочен к поняжке. Это были для него минуты величайшего удовлетворения. Соболиный промысел — это лучшая школа, где выращиваются смелые, выносливые и сильные человеческие натуры. В этой суровой школе Павел Назарович и получил свое таежное образование. В течение всего года, путешествуя по Саяну, мы завидовали и удивлялись его приспособленности. Многому мы тогда научились у старика.

Не ожидая непогоды, мы долго сидели после ужина у костра. Но вот кто-то тихо запел:

Есть на Волге утес,

Диким мохом оброс…

Неуверенно вступил второй голос, потом третий… и песня полилась. Павел Назарович оказался и прекрасным песенником. Он организовал всех и сам запевал:

На вершине его не растет ничего,

Только ветер свободный гуляет,

Да могучий орел свой притон там завел

И  на нем свои жертвы терзает.

Все дружно подхватывали, и казалось, будто это был хор давно спевшихся певцов.

Даже Прокопий, человек без голоса и музыкального слуха, и тот заразился пением. Он уселся против Павла Назаровича и, подражая ему, открывал рот, хмурил брови, а лицо было такое довольное, словно он — главный запевала.

С наступлением темноты исчезли звезды. Все мы спокойно спали у костра и не заметили, как надвинулся дождь.

Погас огонь, пришлось подниматься, а пока ставили палатки — все промокли до нитки. Так мы были наказаны за свою невнимательность, кроме, конечно, Павла Назаровича, который спокойно похрапывал у себя под кедром.

На Мраморных горах

Утром трое товарищей во главе с Курсиновым отправились искать погибшую лошадь, чтобы содрать с нее шкуру для поршней и найти палатку. Я же решил за это время обследовать вместе с Прокопием Мраморные горы, расположенные с левой стороны Тумановки.

Захватив топор, котелок, два плаща и двухдневный запас продовольствия, мы после завтрака покинули лагерь. С нами напросился и Черня.

Шли береговым лесом, пробираясь между толстых елей, кедров и густой чащи. Кругом дико, нетронуто и, кажется, даже пустынно. Только свежие следы зверей, часто попадавшиеся на глаза, да звонкие песни пернатых певцов напоминали о жизни в этом лесу.

Еле заметная тропа, по которой изюбры, дикие олени и лоси совершают переходы из Тумановки на Кизыро-Казырский водораздельный хребет, скоро привела нас к первому притоку. Словно разъяренный зверь мечется он между каменных глыб, ревет, пенится. Летом это, видимо, небольшой горный ручей, через который легко перейти, не замочив ног. Весной же, собирая воды тающих снегов со склонов своей долины, он представляет собой грозный поток.

Выискивая брод, нам пришлось с полчаса ходить вдоль берега, пока не оказались у самого устья. Еще не успели выйти из чащи, как с высоты донесся легкий шум крыльев. Это невысоко над нами пролетела скопа.

Видимо, заканчивая утреннюю кормежку, птица делала облет своих владений. Летела она тихо, лениво покачивая огромными крыльями. Глядя на ее спокойный полет, можно было подумать, что она совершенно равнодушна к окружающей обстановке. Но это не так.

Мне неоднократно приходилось наблюдать скопу в ее родной стихии. Это большой хищник. О его размерах можно судить по размаху крыльев, которые у некоторых из них достигают ста семидесяти сантиметров, — почти степной орел. Сколько восхищения вызывает она у человека своей приспособленностью к той среде, в которой ей приходится жить. Скопу можно считать речной птицей, хотя она совершенно не умеет плавать. Несмотря на это, вряд ли кто из птиц может поспорить с ней в той ловкости, с какой она ловит в воде рыбу. Но еще поразительнее у нее зрение. Трудно представить, как она замечает в воде даже десяти-двадцатисантиметровую рыбку — хариуса, с высоты ста и более метров, да еще сквозь речную волну.

Увидев птицу, мы затаились у края чащи. Скопа метров через пятьсот сделала небольшой круг и, не замечая нас, стала приближаться. Ее полет по-прежнему был спокоен, только подвижность головы выдавала то напряжение, с каким она наблюдала за рекой. Пронизывая своим острым зрением толстый слой воды, она видела все, что творилось на дне быстрого потока. От взгляда скопы не спасает рыбу ее защитная окраска. Вот она у самого слива. Вдруг птица на мгновенье замерла и, свернув крылья, камнем упала вниз. У самой воды хищник выбросил далеко вперед свои лапы; раздался громкий всплеск, еще секунда, и птица, шумно хлопая крыльями, оторвалась от воды. В ее когтях трепетал большой хариус.

— Ловко!.. Видел? — сказал Прокопий, кивнув в сторону улетающей птицы.

Из всех птиц, питающихся рыбой, пожалуй, только скопа ловит ее когтями. Как мне приходилось неоднократно наблюдать, бросается она в воду против течения, а пойманная ею рыба всегда была обращена головою в сторону полета, то есть вперед. Это показывает, с какой поразительной быстротой и ловкостью этот хищник нападает на рыбу. Проворный хариус даже не успевает отскочить или повернуться, как уже оказывается пойманным ею.

Мы свалили кедр и по нему перебрались на правый берег. Солнце было высоко. К нему после холодного утра потянулись ростки зелени, заметно покрывшие небольшие поляны. Подлесок уже выбросил нежные листочки; пройдет еще несколько дней, и зелень оденет долину в летний наряд.

Ближе к горам смешанный лес заметно уступал место кедровому. Словно широким поясом, кедровник обнимает на необозримом пространстве склоны Восточного Саяна. Несомненно, кедровый лес является богатством этих гор.

Шумно бывает в кедровом лесу осенью, во время сбора урожая. Им занимаются многие обитатели тайги. Накапливая жир, бродят по лесу медведи. Бурундуки, делая запасы на зиму, суетятся от зари до зари по земле. Они шелушат шишки, таскают орехи в свои подземные кладовые и там укладывают их в строгом порядке. Кого только не увидишь в это время в лесу! Даже хищники: росомаха, соболь и те считают кедровые орехи своим лакомством. Выискивая чужие запасы, они шарят по кедровнику, оставляя на зеленом мху отпечатки своих лапок. Но, кажется, только одной кедровке не впрок идут орехи. Ест она их жадно и много, но никогда не жиреет. Зато в кедровых лесах она выполняет благодарную роль садовника. Сорвав шишку и набив свой зоб орехами, кедровка уносит их иногда очень далеко: на вершины гор, на дно цирков, в ущелья. Там кедровка прячет орехи в мох, под валежник, между камней, словом, куда попало, и возвращается в кедровник за новой порцией. Так всю осень, пока тайга не покроется глубоким снегом. Вряд ли она все свои похоронки использует. Оставшиеся орехи служат посевным материалом. Растущий кедровый лес в подгольцовой зоне и обязан своим появлением главным образом кедровкам, а также бурундукам и другим обитателям тайги, обладающим способностью прятать орехи.

Однажды осенью, поднимаясь на высоченный голец Типтур (Олёкма), мы присели на россыпи отдохнуть. Вдруг послышался шум крыльев. Это пролетала мимо кедровка. Она уселась метрах в ста на землю и, не обращая внимания на нас, стала шелушить принесенную ею стланиковую шишку. В бинокль я видел, как ловко кедровка отбрасывала шелуху и глотала орех за орехом. Ее и без того переполненный зоб так раздулся, что птица потеряла свою обычную форму. Покончив с шишкой, она сделала несколько прыжков и, изрыгнув орехи, прикрыла их сорванным там же мхом. Затем кедровка почистила свой клюв о камень, взбила перышки и с радостным криком вернулась в стланики. Она и не подумала, что ее похоронки сейчас же достанутся нам. Оказалось, что орехи птица спрятала в старый след сокжоя, когда же мы пошли по следу, хорошо заметному на мху, то нашли еще две кладовых, неумело прикрытых ягелем. Возвращаясь, метров через полтораста мы опять увидели летящую кедровку. Птица спустилась на прежнее место и, к нашему удивлению, спрятала принесенные орехи все в тот же след. Так эта птица рассаживает кедровые леса и стланиковые заросли.

Когда солнце достигло зенита, мы уже поднимались по крутому откосу на верх Мраморного хребта. Все чаще нам стали попадаться россыпи, украшенные темными лишайниками, да скалы. Шли тихо, рассчитывая где-нибудь на солнцепеке увидеть изюбра. Любят эти звери весною жить в залесенных скалах. Днем они обычно нежатся на солнце, примостившись на верху обрыва, откуда всегда открывается широкая панорама гор. Часами они лежат неподвижно, но чуть что подозрительное — звери исчезают. Вечером же и утром изюбры пасутся, лазают по карнизам, по расщелинам и открытым увалам.

Поведение Черни подсказывало нам, что где-то близко есть звери. Он часто останавливался и, натягивая поводок, тянул носом воздух, обнюхивал кусты, камни. В одном месте, переходя разложину, Прокопий вдруг остановился и, показывая на перевернутый камень, сказал:

— Утром медведь ходил, изюбрей тут не будет.

И действительно, мы нигде не видели их свежих следов. Но, поднявшись выше, нам все чаще попадались перевернутые колоды, взбитый мох, а в одном месте мы увидели и отпечатки лапок медвежат. На этом залесенном склоне жила медведица с малышами, и изюбры не замедлили покинуть его.

Чем выше мы поднимались, тем положе становился отрог. Мраморные горы имеют тупые или сглаженные вершины. Они усеяны россыпями и украшены сложным рисунком из ягеля, моха, рододендронов и пятен снега. С этих гор открывается широкий горизонт на окружающие хребты, которыми мы не раз уже любовались с Чебулака, Надпорожного. Многие гольцы нам были хорошо знакомы и служили ориентирами в экскурсиях.

Выбравшись на одну из южных вершин, я сейчас же принялся делать зарисовки, а Прокопий, усевшись рядом, молча наслаждался горной панорамой. Нам нужно было с Мраморных гор взглянуть на рельеф Пезинского белогорья, изучить его и наметить на нем наивысшую точку для геодезического пункта. Попутно мы осмотрели и проход по Кизыру.

Выше третьего порога Кизырская долина заметно расширяется. Река, прижимаясь к правобережным отрогам, образует неширокую полоску равнины, ограниченной с юга хребтом Крыжина. Мы должны были воспользоваться этой равниной, чтобы с караваном продвинуться по ней до крутых склонов Фигуристых белков.

Когда я окончил работу, мы спустились к кромке леса и там заночевали. Пока я устраивал постель, Прокопий вскипятил чай, отварил кусок тайменя.

— Ты чего шаришься? — крикнул Прокопий на Черню, который никак не мог подыскать себе место. Вначале собака улеглась на камнях, но через полчаса пришла к огню и примостилась между нашими постелями. Не прошло и десяти минут, как Черня снова встал, походил вокруг костра и стал рыть лежбище в корнях под соседним кедром. Что-то тревожило его. Я встал и посмотрел на небо. Черные свинцовые тучи спустились над восточными хребтами. Словно из бездны, глухо доносились предупредительные удары грома. Мы не спали. Умное животное, свернувшись в клубок, тревожно следило за окружающим. Вдруг пронесся ураган ветра. Застонал лес, склонили до земли тупые вершины кедры. Непроницаемой стеной надвинулась темнота.

Еще минута, и над нами блеснула молния, раздались чудовищные удары грома. Будто вздрогнул голец. Черня вскочил и стал испуганно оглядываться.

— Гроза… — сказал Прокопий, не отрывая взгляда от костра.

Буря усиливалась, не гасла молния, удар за ударом катились разряды. Волной хлестнул ливень, костер погас, и мы, схватив рюкзаки, бросилась вниз. Хорошо, что молния освещала нам путь.

Жутко бывает ночью в горах, когда над головой бушует гроза и огненной чертой молния прорезает свод черного неба. Вы беспомощны что-либо противопоставить этой ужасной стихии. Но в этот раз, видимо, только мы одни оказались застигнутыми врасплох непогодой, а звери и птицы — еще с вечера укрылись в надежных местах.

Сбежав вниз, мы неожиданно оказались возле обрыва. Спускаться дальше было опасно. Пришлось искать защиты под кедром, и мы прижались к стволу. Вдруг сквозь шум снизу донесся странный звук — не то рычание, не то какая-то возня.

— Слышал? — спросил, толкнув меня локтем, Прокопий и стал на ощупь искать ружье.

Снизу все яснее доносился рев. Я схватил штуцер, и мы еще долго стояли, не в силах разгадать, что же происходило под обрывом.

Наконец буря пронеслась, стихла гроза, но из-за хребта еще долго доносились отголоски затихающих разрядов. Притихла и возня зверей. Нужно было немедленно развести костер, чтобы отогреться. Но как это сделать, когда все кругом мокрое. Мы надели рюкзаки и пошли по косогору в поисках сушника. Но нам попалось дупляное дерево. Пришлось срубить его, достать из средины трухи и развести костер. Скоро пришел и Черня, весь мокрый и продрогший.

— Кто же мог драться ночью? — спросил я Прокопия.

Тот повел плечами.

— Чаю попьем и спустимся под обрыв, узнаем, — ответил он.

Если бы мы не относились ко всем явлениям с любознательностью и если бы не стремились разгадать непонятное в природе, в поведении зверей, птиц, наше путешествие было бы слишком скучным, а наши дневники неинтересны. У геодезистов, географов, топографов, геологов, ботаников, зоологов должна со школьной скамьи воспитываться любовь к природе и стремление к познанию ее. Эта любовь поможет им сделать путешествие увлекательным, она сгладит трудности, с которыми им всегда приходится сталкиваться, работая в горах, тайге или тундре.

Под обрывом, куда мы спустились, мы нашли не смытую дождем кровь, поломанный лес да глубоко вдавленные отпечатки лап. Это было неоспоримым доказательством схватки медведей.

— Почему они дрались? — спросил я Прокопия.

— Понять не могу, что тут было. Если они не поделили добычу, то где она? — рассуждал Прокопий.

Но вот его взгляд остановился на кедре, у которого была сломана вершинка, и улыбка расплылась по обветренному лицу.

— Все понятно, — сказал он, рассматривая слом дерева. Затем, обращаясь ко мне, он рукою показал на маленький след медвежонка, очень похожий на тот, что видели мы вчера, поднимаясь на голец.

Я стал внимательно присматриваться к следу, сломанному кедру и валявшимся всюду вывернутым корням, которые были немыми свидетелями, но по ним я ничего не прочел.

— Вершина-то эта не сломана, посмотри, — говорил Прокопий, — ее медведь отгрыз, медвежонка добывал. У этих малышей плохая привычка, чуть что, какая опасность, сейчас же — на дерево! А это и нужно медведю, ведь он большой любитель полакомиться медвежонком!

— Неужели медведь ест медвежат? — спросил я, удивленный его словами.

— Только попадись на глаза ему, ни за что не расстанется!

— Так, значит, он съел его?

— Наверное, ведь зачем было медведице затевать с ним такую драку, видишь, что наделали?! — И Прокопий посмотрел вокруг себя.

Только теперь я мог представить себе эту ужасную схватку медведицы, защищающей своего медвежонка от медведя.

Видимо, малыш, заметив зверя, бросился на молодой кедр, а мать, возможно, в это время где-то паслась. Медведь отгрыз вершину, на которую взобрался медвежонок, но тут подоспела медведица.

Пройдя метров двести, Черня вдруг насторожился и, приподняв морду, легкой рысцой побежал вперед. Мы бесшумно последовали за собакой.

Впереди кончался крутой откос, рубцом огибающий котловину. Под ним Черня остановился и стал обнюхивать небольшую кучу, сложенную из мха, содранного кем-то с откоса.

— Странно, кому здесь, в таком глухом месте, понадобилось сдирать мох, — сказал Прокопий, разбрасывая ногой кучу.

Что же оказалось? В ней мы нашли небольшой кусочек кишки, две маленькие лапки медвежонка и нижнюю челюсть. Это были похоронки медведя. Любовь к протухшему мясу у этого зверя развита сильно, иначе зачем ему понадобилось квасить остатки, когда всего медвежонка вряд ли хватило бы ему на ужин, тем более весною, когда медведь ведет полуголодный образ жизни.

Несколько позже, работая с экспедицией по реке Олёкме, мы на хребте Илин-Сала нашли аналогичную похоронку и там же отгрызенную вершину лиственницы. Эти два случая я наблюдал сам, и они свидетельствуют о том, что самым опасным врагом у медвежат является именно прямой их сородич — взрослый самец.

Случай на реке

Когда мы возвратились, лагерь уже снялся. Высоко торчали колья от палатки, не дымился костер. На толстой ели товарищи сделали надпись:

ТУМАНОВСКИЙ ЛАГЕРЬ САЯНСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ 1938 г.

У самого пепелища мы увидели воткнутую в землю палку. В верхнем конце ее была защемлена стрела, обращенная острием на восток. Этим направлением мы и пошли.

Погибшую лошадь не нашли. Лебедев и Околешников вернулись с Чебулака еще утром, и Мошков решил до нашего прихода переправить груз и лошадей на левый берег Кизыра.

После ночевки мы рано утром заседлали лошадей и, разложив вьюки, стали собираться в путь.

— Зря мы торопимся, дождь будет, — сказал старик.

— Напрасно, Павел Назарович, стращаешь, — вмешался в разговор Мошков, — пока он соберется, мы будем далеко!

Мы не могли использовать для переходов только солнечные дни. Осадки на Саянах выпадают часто, и для путешественников они иногда бывают просто бедствием. И если бы мы не выработали в себе равнодушия к дождям, то далеко бы не ушли. Ничего удивительного нет в том, что мы почти каждый день были мокрые. Больше всего от дождей страдала одежда, и от частой просушки у костра она скоро изнашивалась.

Мы тронулись и вскоре попали в зону настоящего девственного леса. Это была первобытная тайга. Она покрывает широкое ложе долины Кизыра от третьего порога. Нас окружали огромные пихты, ели, кедры. Сквозь сплошной свод не проникают лучи солнца. Постоянный мрак окутывает этот лес. В нем всегда сыро. Увлажненная почва покрыта мягкой моховой постелью, в которой тонешь до колена. Местами за густым папоротником не видно, куда ступить ногой. Между могучими деревьями виднеются отмершие стволы. Одни из них еще стоят, по уже ободранные и изломанные, другие беспомощно склонили свои корявые макушки на соседние деревья, много их лежит на земле. Куда ни шагнешь, всюду валежник и непроходимая чаща из молодого леса, поднявшегося над упавшими стволами. Нас подстерегают предательские сучья, замаскированные зеленым мохом топи, бурелом или горный поток, заваливший свое русло огромными валунами. В такой тайге не растет трава, почти нет подлеска. Нет здесь и зверей, не поют своих звонких песен и пернатые. Можно днями идти по такой тайге и не увидеть живого существа. Разве осенью или ранней весною случайно заночует в ней стайка пролетных птиц, да редко когда промелькнет по стволу белка или испуганно пропищит бурундук.

Расчищая путь, мы медленно погружались в это огромное море задыхающейся растительности, а небо уже сплошь затянулось тяжелыми тучами. Спускаясь все ниже и ниже, они легли на горы и медленно стали сползать в долину. Еще сумрачнее стало в лесу. Ни единого просвета!

Следом за людьми, понурив головы, тянулись лошади. Не успели пройти и километр, как попали в топь. Это было небольшое болото, протянувшееся поперек долины. Мы подыскали более узкое место, но лошади при первой попытке пересечь его стали тонуть. Люди бросились на помощь, снимали вьюки, седла и волоком вытаскивали животных.

Последней топь переходила Маркиза. С нее заранее сбросили груз. Самбуев, чтобы подбодрить эту своенравную лошадь, даже пригрозил пальцем и что-то серьезное сказал на бурятском языке. Она нехотя шагнула вперед и стала перебираться через болото. Но вдруг у самого берега лошадь, споткнувшись, упала, и ее костлявая туша скрылась в топи под растительным покровом. На поверхности остались раздутые ноздри, уши да полный мольбы о помощи взгляд. Сколько труда положили рабочие, пока Маркиза не оказалась на берегу.

Сбросив вьюки и наскоро поставив палатку, мы спрятались в ней. Лошади, согнувшись, стояли смирно. Буря, прорвавшись в глубину леса, с яростью набросилась на деревья. Застонали, заскрипели пихты, ели, кедры. Гнулись стволы, летели сучья, выворачивая корни, падали на землю великаны.

Мы, прижавшись друг к другу, сидели молча. Постепенно дождь стал стихать, но ветер не прекращался.

— Павел Назарович, ты бы научил меня предугадывать погоду, я бы тоже предупреждал товарищей, — вдруг обратился Алексей к старику.

— Меня не слушаются, не поверят и тебе, — с обидой ответил тот.

— Оно и понятно: один ты все равно что кустарь, вот и не верят, — сказал Алексей. — А если я буду предсказывать, а ты подтверждать — это совсем другое, вроде организации. Понимаешь?..

Павел Назарович действительно обиделся, да и было за что. Он вымок и устал, а все из-за нас — мы не поверили его предсказаниям. Мы готовы были покаяться, но было поздно.

— Сегодня утром никак нельзя было ошибиться в том, что будет дождь, так не поверили! — ворчал Павел Назарович. — Еще отец мой, старик, говорил: смотри, если рыбак[11] жадно начинает кормиться, это непременно к дождю. Утром, видели, он взад и вперед мотался, все рыбу таскал?

— Ничего не понимаю, — не выдержал Курсинов. — То ты говоришь, что перед дождем птица не поет, мало летает, а теперь наоборот, вот тут и угадай.

— Птицы разные бывают. Большинство, как почувствуют непогодь, нахохлятся, делаются вялыми, а рыбак наоборот, он ведь питается рыбой и понимает, что после дождя вода мутней, ему не то чтобы поймать, а даже не увидеть с высоты рыбу, вот и торопится птица по светлой воде накормиться.

— Что же ты толком не объяснил, переждали бы, — с сожалением произнес Лебедев.

Наконец ветер сбил с хвои последние капли дождя, и мы покинули палатку. Продолжать путь было поздно. Алексей и Курсинов пошли искать воду, а мы принялись за благоустройство лагеря.

Более часа они ходили по тайге, да так ни с чем и вернулись. Почва высокоствольного леса жадна к влаге. Она способна выпивать ее в огромном количестве и хранить долго; даже в засушливое время вы чувствуете в такой тайге сырость, но если нет поблизости ручейка, то воды попить в ней не найти.

— Видимо, и сегодня ужин из гармошки будет, — сказал Алексей, показывая пустое ведро. — Все мокрое, а набрать воды негде.

— Не может быть, чтобы весною воды в тайге не было. Не нашли или не знаете, где она бывает, — сказал Павел Назарович, и, взяв ведро и несколько кружек, он скрылся в лесу.

Скоро на долину спустились сумерки. Молчаливо стоял окружавший лагерь лес. Развесив у огня мокрую одежду, мы наслаждались теплом.

— Ну вот вам и вода, — послышался голос Павла Назаровича.

Все оглянулись. Старик подошел к костру и поставил возле Алексея ведро с водою.

— Так где же ты брал, ведь мы всё тут обшарили? — спросил тот.

— Позаимствовал у берез.

— А-а-а… — вдруг, словно по команде, протянули все.

— Вот вам и а-а-а… чего же не принесли? Для чая березовый сок, он куда с добром!

Нам не раз приходилось пользоваться в тайге березовым соком. Сваренный из сока чай утоляет жажду, многие находят такой чай даже вкусным. По нужде мы варили из него и суп. Этот напиток, если можно так назвать его, имеет сладковатый привкус, напоминающий содовую воду. Но добыть сок можно только раннею весною. В это время года березы очень сочные. Чтобы отобрать у них влагу, следует сделать два зарубка вкось ствола, но так, чтобы нижние концы их сходились примерно под прямым утлом. В самый край зарубка, там, где сходятся они, втыкается желобок, по которому и будет стекать сок в подставленную посуду.

Рано утром отряд покинул негостеприимное место. Вокруг по-прежнему царил неприветливый мрак лесной чащи. У всех надолго остались в памяти эти дни напряженной борьбы, когда мы пробирались вперед по никем еще не потревоженной тайге. Лес и чаща сменялись узкими полосками болот. Несмотря на героические усилия, отряд продвигался медленно. Природа по-прежнему сопротивлялась нашему намерению, стараясь всякими способами заставить отряд повернуть обратно. Но в этой борьбе люди еще больше закалялись, росло упорство. Порукой нашего успеха были сплоченность коллектива и общее стремление двигаться вперед, независимо от того, какой ценою придется заплатить за это. Саяны должны быть побеждены — это наша цель. Когда на карте отобразятся белогорья, хребты, цирки, ущелья и долины, когда на ней оконтурятся леса, появятся нити рек, очертания озер, тогда придут сюда геологи, ботаники, дорожники. Ценой, может быть, еще больших усилий, они заставят Саяны отдать свои бесчисленные богатства на благо нашей Родины.

Вечером в этот день мы оказались на берегу реки Долгий ключ, берущей свое начало на северных и северо-западных склонах Фигуристых белков. От дождя и интенсивного таяния снегов ее русло было доверху заполнено мутной водою. Легко поддающиеся размыву берега оказались совершенно недоступными для лошадей. Пришлось останавливаться на ночь и сразу же приняться за сооружение моста.

Ширина реки оказалась 25 метров. Мы нашли посредине русла замытый коряжник. Он-то и послужил главной опорой нашему мосту.

Лошадей развьючили и стали валить лес. Кудрявцев и Курсинов с двумя концами веревки переплыли к коряжнику, расчистили его, как нужно было для укладки моста, и мы стали подавать им бревна. Потом их сдвинули поплотнее и схватили хомутиками. Затем сделали вторую часть моста, от коряжника до противоположного берега, и приступили к переправе лошадей.

Каждую лошадь переводили два человека, придерживая за повод и хвост. Животные проявляли удивительную покорность, когда их вели по сильно качающемуся настилу. Даже такие строгие лошади, как Бурка и Дикарка, которые переходили мост последними, до того присмирели, что их нужно было подгонять.

Утром уровень воды в Долгом ключе поднялся. Ни мостика, ни коряжника не осталось, все было сметено мутным потоком, и до слуха часто доносился шум падающих деревьев, подмытых водою.

Кедровая тайга, по которой мы пробирались от Долгого ключа до Паркиной речки, была несколько разреженной. Над нами теперь не висел темный свод из ветвей гигантских деревьев. Не пахло сыростью. Наконец-то мы вырвались из той могильной тишины, которой характеризуются смешанные сибирские леса. Мы были рады небу и солнцу, которое нет-нет да и ласкало нас своим теплом. Частые поляны, что попадались на пути, уже были покрыты зеленью и украшены яркими цветами, над которыми кружились роем насекомые. Иногда мимо в стремительном полете пронесется шмель, то в кустах вспорхнет птица или, заметив с высоты караван, прокричит над нами беркут.

В такие дни идти легко, но караван двигался еще медленнее, чем вчера. В этот день не так звонко стучали топоры, реже кричали погонщики. Мы ослабли, и мысли о пище уже не покидали. А до Фигуристых белков, где охота могла быть успешной, оставалось еще два дня пути.

Павел Назарович, хотя и бодрился, но заметно осунулся. Вечером он жаловался на боль в пояснице, на слабость в ногах. Беспокоясь о его здоровье, я распорядился передать ему Маркизу, а груз, который везла эта лошадь, распределить по вьюкам.

Старик заботливо осмотрел седло, привязал в торока свой домотканый зипун, сумку с табаком, а поверх седла вместо подушки положил завернутое в тонкое одеяло белье. Ехал он далеко позади каравана.

Поздно вечером мы остановились на небольшой поляне, покрытой пушистым ковром зеленой травы. Для лошадей наступило лучшее время, когда в тайге еще нет мошки, мало комара, а сочного корма много. Освободившись от вьюков, они с удовольствием покатались на земле, затем разбрелись по тайге и до утра не появлялись в лагере.

Мы развели костер, стемнело, вскипел чай, а Павла Назаровича все еще не было.

— Что-то неладное с ним, не пойти ли на выручку? — забеспокоился Прокопий.

Но вскоре послышались шаги и из леса показался старик. Он шел без лошади, неся на плечах весь свой скарб.

— Вот и я «приехал», — произнес он, подходя к костру. — Пропади она, эта Маркиза! Стал переезжать болото, а она возьми да и завались в самой глубине! Еле вылез, чуть не захлебнулся, посмотрите, что наделала! — И он стал показывать нам мокрое белье и сумку с табаком, из которой еще текла вода.

— А где лошадь? — спросил Самбуев, вскакивая.

— Пропадать осталась в болоте твоя Маркиза. Тянул я ее, тянул, добром уговаривал, а она зубы скалит да губами шлепает…

— Идет, — крикнул из темноты Лебедев. — Она уже привыкла к вам, Павел Назарович, не отстает…

Действительно, из леса показалась Маркиза.

Лошадь бесцеремонно подошла к Павлу Назаровичу и остановилась.

— Уйди, несуразная, — отмахнулся от нее старик. — Не нужна ты мне!

Теперь можно было поверить, что оба они купались в одном болоте. И лошадь и старик были мокрые и одинаково вымазанные в грязи.

По словам Павла Назаровича, мы находились недалеко от Паркиной речки. Там предполагалась длительная остановка, обусловленная непременным восхождением на вершину Фигуристых белков и ожиданием отряда Пугачева, идущего сюда с гольца Чебулак.

После горячего чая и маленькой лепешки — чем мы должны были утолить невероятно возросший аппетит — лагерь угомонился. В лесу стало тихо-тихо, только изредка безмолвие тайги нарушалось то ржанием отбившейся от табуна лошади, то полетом ночной птицы.

Июньские ночи коротки, а дни кажутся бесконечными, и так устаешь в походе, что спишь как убитый. Не успеешь, кажется, глаз сомкнуть, а уже слышишь окрик дежурного:

— Поднимайтесь!..

Мы приучили себя беспрекословно подчиняться этому окрику. Через несколько минут обычно все уже на ногах. Иначе в походе нельзя.

Выступление было назначено без завтрака. Мы полагали скоро быть на Паркиной речке и рассчитывали, что река «сжалится» над путешественниками и «ниспошлет» нам из своих неисчерпаемых запасов десятка два хариусов.

Я с собаками ушел вперед. Ранним утром, да еще в солнечный день идти по тайге легко и приятно. А свежий воздух и панорама гор, которая в утренние часы кажется еще более величественной, создают хорошее настроение.

За Долгим ключом долина заметно сузилась. Ближе к реке подступили залесенные отроги. Теперь совсем недалеко оказались высоченные гряды гольцов, прикрывающие своей теснотой проход в центральную часть Восточного Саяна. Еще двухдневный переход, и мы могли бы вступить в эту таинственную область непрерывных нагромождений из цепей скалистых гор. При одной только мысли, что экспедиция уже находится так близко к цели, появилась бодрость и недоедание, которое мы переживали тогда, показалось совсем незначительным препятствием. Но нам, прежде чем попасть в ту заманчивую область, предстояло не менее интересное обследование Пезинского белогорья.

В 11 часов я был на устье Паркиной. Эта река, как и Долгий ключ, берет свое начало на северных склонах Фигуристых белков, питаясь главным образом водою снежных полей. При впадении в Кизыр она наметала огромный наносник. Словно выплачивая дань, река приносит туда ежегодно сотни деревьев, смытых ею с берегов. Стволы, громоздясь один над другим, так переплелись между собою, что не угадать, какому какая вершина принадлежит. Некоторые деревья стоят вверх корнями, другие наполовину замыты песком. Но не этим был замечателен наносник. Возле него то и дело всплескивалась вода — это хариусы. Кормясь насекомыми и различными личинками, приносимыми туда водою Паркиной речки, рыба выскакивала на поверхность и мгновенно исчезала. Хариусы любят держаться в наноснике быстрых речек, как и под перекатами.

Несколько всплесков этой рыбы было достаточно, чтобы во мне пробудился рыбак. Как только место для лагеря было выбрано, я вырезал удилище и пошел на Кизыр.

Наша жизнь в этих горах была бы очень однообразной, если бы мы все свое время тратили только на борьбу с завалами, на сооружение переправ и не уделяли бы времени для досуга. Мы получали величайшее удовольствие, когда с ружьем в руках выслеживали зверя или караулили на солонцах пантача. Даже после тяжелого перехода, если посчастливится стать лагерем на берегу реки, с удовольствием займешься удочкой. Все, кому приходится путешествовать по тайге и в горах, знают, какое удовольствие приносит охота. Это облегчает труд и делает жизнь в тайге особенно интересной.

Подаренная мне Павлом Назаровичем «обманка» была сделана очень просто. Маленький крючочек до изгиба к жалу был обмотан красной ниткой. Обматывая его, старик вплел медвежьи шерстинки, а в конце изгиба — два маленьких перышка кедровки. Получилось полное впечатление мушки.

Я подошел к перекату и забросил обманку на струю. Подхваченная водою и удерживаемая тонкой леской, мушка заиграла на воде, как живая. Вдруг всплеск, затем рывок — и хариус в руках.

Через час моя сумка была наполнена доверху чудесной рыбой. Возвращаться не хотелось. Я присел на камень и стал всматриваться в окружающую меня горную панораму.

Спадая огромными скалами к Кизыру, против меня красовался многоглавый Фигуристый голец. На противоположном берегу веером раскинулся Кинзилюкский, а за гольцами, в узкой панораме Кизыра, виднелись нагромождения пиков, цирков и скал. Наш путь шел туда, в гущу обнаженных пород, на снежные вершины. Но прежде чем идти туда, в синеватую даль, нам предстояло обследовать Фигуристые белки. Я долго смотрел на их вершины, они спокойно дремали под охраной глубоких расщелин и черных узорчатых скал. Кругом на подступах лежал снег. Всякий раз, когда я хотел взглядом наметить путь на вершину гольца, мой взор обрывался у недоступных стен белков.

Мои наблюдения были прерваны вдруг налетевшим шумом. Я обернулся и увидел, как скопа, силясь оторваться от воды, громко хлопала крыльями. Еще несколько отчаянных взмахов, и птица взлетела вместе с крупным хариусом. Зажатая в когтях рыба махала хвостом, извивалась, полет скопы был неровным.

Я пошел берегом, следом за птицей, и за поворотом увидел ее гнездо. Оно было устроено из толстых прутьев на сухой вершине кедра, растущего на утесе. Я только подошел к нему, как из-за следующего кривуна появилась скопа. Птица с ходу уселась на сучок и стала клювом разрывать принесенную рыбу. Два птенца, видимо, еще не оперившиеся, при ее появлении начали издавать нетерпеливый писк и с жадностью поедать куски рыбы, поочередно вкладываемые им в рот взрослой птицей. Когда все было разделено, скопа вытерла о веточку свой клюв, встряхнула перья и улетела вниз по реке. А птенцы, положив на край гнезда свои желторотые головы, молча ждали очередного прилета.

Скопа всегда устраивает свое гнездо на берегу и в таком месте, откуда хорошо видна река. С первых же дней, как только появятся на свет птенцы, они видят перед собою воду. Река — их родина. С детства они уже знают, что длительный голод наступает в период, когда вода в реке мутнее и когда по ней плывет много коряжника. Мелкая же и чистая вода в реке, наоборот, приносит им обилие пищи.

Когда я вернулся в лагерь, караван давно уже пришел и лошади, отдыхая, окружали дымокур.

Увидев сумку с хариусами, все стали вырезать удилища, доставать лески, налаживать обманки.

— Ты куда собираешься? А обед кто будет варить? — удерживая Алексея за руку, спросил Мошков.

— Пантелеймон Алексеевич, ей-богу, на минуточку! Я только два раза заброшу и вернусь, — взмолился Алексей. — Ты ведь не рыбак и не поймешь, что за удовольствие удить хариусов…

— С каких это пор ты стал рыбаком? — допытывался Мошков.

— Душа-то у меня рыбацкая от рождения, только поздно определилась, — ответил Алексей и, переменив тон, стал просить Мошкова, чтобы тот приготовил за него обед.

Когда обед был готов, я пошел звать рыбаков. Все они собрались на устье Паркиной. Не у дел был только Алексей. Он, не вытащив ни одного хариуса, оборвал мушку.

— Шейсран, ну дай ты мне один разок забросить… — приставал он к Самбуеву.

— Сам такой удовольствия надо… — отвечал тот, хотя тоже ни одного хариуса не поймал.

После обеда, который на этот раз полностью утолил наш голод, лица у всех посветлели. Давно в лагере не было такого оживления, и мы, забыв про невзгоды, стали готовить вьюки для завтрашнего дня.

Я рассказал Павлу Назаровичу, что видел на реке скопу.

— Это хорошо, что близко у стоянки живет «рыбак», он поможет нам определить погоду, наблюдать только надо за ним.

Утром мы должны были начать подъем на Фигуристый. Но погода снова испортилась: по небу ползли облака, ожидался дождь. Идти на голец было рискованно. Я начал подумывать, не отложить ли поход до следующего дня. Так — в нерешительности — мы пробыли до двенадцати часов.

Павел Назарович как только встал, осмотрел внимательно небо, прислушался к тишине, окутавшей лес. Потом ушел на реку и, вернувшись оттуда, сказал:

— Дождя не будет. Скопа только один раз появилась и больше не прилетела. Надо идти… — сказал он уверенно и стал собираться.

А небо все темнело, и грознее кучились облака. Казалось, что природа уже смирилась с тем, что будет дождь, но у нас не было основания не верить старику.

— Ну, Павел Назарович, если твоя правда и дождя сегодня не будет, мы соорудим тебе памятник на вершине Фигуристого и сделаем надпись: «Лучшему саянскому синоптику П. Н. Зудову», — сказал Прокопий.

— Кто его знает, соорудите или нет, но дождя не будет, — уверенно ответил старик.

Груз разместился в пяти вьюках. Самбуев должен был сегодня же возвратиться в лагерь с лошадьми и завтра принести нам под голец свежей рыбы. Собираясь в поход, мы еще рано утром поставили сети.

В два часа перебрались на правый берег Паркиной речки и тронулись к Фигуристому. За узким проходом, по которому река пробивается к Кизыру, показалась широкая разложина, покрытая кедровой тайгой. Спускающиеся в нее крутые откосы гольца поросли кустарником, а выше лежали поля снега. Он разбросан всюду: по щелям, в тени скал, по вершинам распадков. Такое расположение снегов в сочетании с темными откосами, россыпями и бледно-желтым ягелем придавало гольцу своеобразную красоту.

Наметив подъем, мы уже приближались к подножию Фигуристого. Вдруг по ущелью гулко прокатились громовые раскаты. Павел Назарович, пораженный неожиданностью, стал оглядываться, еще не веря, что это настоящий гром. А в это время из-за хребта навалилась черная туча и за дождевой завесой скрылись вершины гор. Мы остановились.

— Дождь, Павел Назарович, — сказал Мошков.

— Может, и будет, — ответил старик с виноватой улыбкой. — Обманула, значит, скопа, зря тронулись…

Еще минута, и пошел проливной дождь. Мы повернули назад и укрылись под скалою у самого берега Паркиной. Сверкала молния, а следом взрывались громовые раскаты. В ущелье стало темно. Огненные стрелы, прорезая свод, обрисовывали на миг контуры грозных туч и ближних скал. Рев и грохот не прекращались ни на миг. Казалось, взбунтовался голец и, преграждая нам путь, рушил скалы, заваливал обломками ущелья и проходы.

Мы прикрыли палаткой вьюки и сами спрятались под ней.

Через час грозовая туча отдалилась, стихли разряды, посветлело, но дождь все не унимался. Он не дал нам заготовить дрова и поставить палатку. Наступила ночь.

Кто-то выглянул из-под брезента и ахнул от испуга. Вода вышла из берегов и уже подбиралась к нам. Все вскочили и, не обращая внимания на дождь, стали перетаскивать вьюки выше на россыпи; туда же вывели и лошадей. На реку было страшно смотреть. Сметая преграды, она пенилась, ревела. Плыли кусты, мусор и смытые водою деревья.

Павел Назарович сидел молча. Было неловко и нам и ему. Но все слишком уважали старика, чтобы упрекать его за ошибку. Теперь мы надеялись на ветер, что он разгонит тучи.

В полночь дождь действительно перестал. Послушные ветру тучи удалились, но мы принуждены были коротать ночь на россыпи, так как пленившая нас река все еще бушевала по ущелью.

Рано утром все были на ногах. Вода спала. Всюду на берегу виднелись следы наводнения. Мы вернулись в лагерь. Павел Назарович и Лебедев пошли смотреть сети.

Вскоре оттуда послышался радостный крик Павла Назаровича:

— Не обманула! Не обманула! Идите все сюда! Скорее!

Не понимая, в чем дело, мы побежали на берег. Над вытащенной из воды сетью стоял в раздумье Лебедев.

— Вот, смотрите! — И Павел Назарович развернул сеть.

В ней лежала мертвая скопа. Она, видимо, вчера утром запуталась в сети вместе с пойманным ею большим хариусом.

— Не обманула бы она, если бы не такое несчастье… — сказал Павел Назарович. И лицо его посветлело.

На Фигуристых белках

— Поднимайтесь!.. — услышали мы голос дежурного, и в лагере все пришло в движение.

Я вышел из палатки и по привычке осмотрел небо. Наша жизнь в горах, как и всякое путешествие, во многом зависит от погоды, а в последнее время погода нас не баловала — шли частые дожди. Но в это утро все предвещало ясный день. Лучи только что пробудившегося солнца осветили небо и серебристым блеском залили снежные громады гор. Еще минута, и они, прорвавшись между скученных вершин, упали на дно ущелий. Находившийся там ночной туман вдруг закачался и на глазах стал исчезать.

После завтрака мы сразу же стали вьючить лошадей и через час уже пробирались с караваном к подножию Фигуристых белков.

Хорошо в лесу в начале июня. Обильно выпавшие в последние дни осадки окончательно пробудили жизнь растений и вызвали буйный рост. Будто споря между собою, незабудки, огоньки, ветреницы тянулись к солнцу и, разбросав по сторонам листья, старались приглушить соседей своей тенью. Цветы, украшающие густой травостой, в солнечный день переполняют воздух нежным запахом. Кусты смородины, малины, бузины уже покрылись ярко-зелеными листьями. Черемуха и рябина оделись в пышный наряд и разбросали далеко-далеко по лесу аромат своих цветов. Всюду попадались птицы: поползни, овсянки, мухоловки, пеночки, синехвостки, дрозды. Одни из них шныряли по кустам, добывая пищу, другие еще суетились, устраивая семейный уголок, а любители услаждать своих подруг песней — пели без умолку, бессчетное количество раз повторяя один и тот же мотив. Тысячи насекомых, оживших после непогоды, кружились над нами.

В полдень мы достигли подножия Фигуристых и расположились лагерем под самой крутизной, куда еле взобрались с завьюченными животными. Палаток не ставили. Весь груз сложили под кедром, росшим среди каменных глыб. Лошадей сразу же отправили с Самбуевым обратно, а сами начали готовиться к подъему.

В два часа, загрузившись тяжелыми поняжками, отряд начал подниматься на вершину белка. Подъем был продолжительным и трудным. Густая растительность, покрывающая склон гольца, изматывала наши силы. Заросли ольховника, желтой мохнатой березки да ерника переплетали проходы. Под их тенью сплошным, вечнозеленым ковром раскинулся бадан; растет багульник и местами — кашкара. Но крутые склоны Фигуристых почти голые. Там все уничтожается снежными обвалами. О них свидетельствуют глыбы снега, сложенного гармошкой на дне лощин и у подножия белка.

Через три часа мы выбрались на первую площадку. Перед нами раскинулась альпийская зона. Всюду виднелись выступы скал, россыпи да гладко отполированные лавинами откосы.

После отдыха стали подниматься наверх. Отвесные стены гранита, крепко спрессованный снег и толстый слой мха, покрывающего россыпи, оберегают грозные вершины Фигуристых белков. Подобравшись к ним, мы долго бродили в поисках прохода. Наконец нашли узкую щель и по ней стали взбираться. Ремни резали плечи, ноги с трудом передвигались. Подъем становился все более затруднительным. Опасность подстерегала нас всюду. То под ногами рвался мягкий ягель, и если не успеешь схватиться за выступ или куст, сползешь вниз. То камень, за который ухватишься, чтобы удержать равновесие, сорвется. Труднее всего взбираться по снегу. Зимние ветры так отполировывают его, что поверхность делается скользкой как лед. Все мы изрядно устали на этом подъеме.

Но вот из-за ближайших гольцов стал вырисовываться горизонт. Невдалеке показалась первая вершина Фигуристых. Это подкрепило наши силы, и люди воспряли духом. Еще с полчаса, и отряд достиг цели. Мы сели на снег, покрывающий вершину, и, отдыхая, долго любовались окружающей панорамой.

Вот она, альпийская страна, неоценимая сокровищница Сибири! Куда бы ни бросал взгляд, словно безбрежный океан, лежали всюду могучие хребты. Справа, за Базыбайскими гольцами, виднелась Эргак-Торгакская горная гряда, протянувшаяся на сотню километров с востока на запад. На северных склонах этих сумрачных гор берут свое начало бесчисленные ручейки, питающие своей прозрачной водой Казыр. Впереди, против Фигуристых белков, и влево все загромождено хребтами, разбросанными по всеми видимому пространству. Наблюдателя поражают их причудливые формы. То вы видите остроконечные пики, горделиво возвышающиеся над этими хребтами; то мощные гольцы с тупыми, словно срезанными, вершинами; то пилообразные, разрушенные временем отроги. Постоянная тишина царит на вершинах этих гор. Туда не проникают звуки, они глохнут далеко ниже. Разве только зимой до них долетит отдаленный грохот снежных лавин, да летом, сотрясая ударами горы, гроза нарушит их покой. Ниже, преимущественно по северным склонам, виднелись глубоченные цирки. Темные скалы, нависшие над ними с трех сторон, оберегают эти мрачные убежища от проникновения туда солнечных лучей. Серые россыпи, покрывающие дно цирков и берега ледниковых озер, обросли рододендронами, мхами да лишайниками. Там ни единого деревца. Никто и не живет в них, разве случайно забредет медведь, да в летнюю пору, спасаясь от гнуса, забежит туда изюбр. Зато ниже раскинулись альпийские луга, украсившие изумительной зеленью отроги, вершины распадков и белогорья. Там травы никогда не вянут, не знают осени, так в цвету их и покрывает снег. Но луга просачиваются далеко ниже альпийской зоны и, мешаясь с кедровым редколесьем, образуют непревзойденной красоты елани. Словно узоры по ним виднелись снега, остатки зимних обвалов, изумрудной чистоты озера да падающие с высоких скал в глубину долины сверкающие на солнце ключи.

Все, что мы видели с вершины Фигуристого гольца, было необычно сурово. Но Саяны привлекают и красотой, от которой трудно оторвать взор и которую невозможно забыть. В этот день, долго любуясь вершинами Саян, я так и не мог разгадать, чего же в них больше: то ли необузданной дикой силы, то ли расцветшей до предела красоты. И то и другое было выражено мощно, ярко и манило к себе с неудержимой силой.

Пользуясь прекрасной видимостью, я заполнил маршрутный журнал. После этого Прокопий уговорил меня идти на охоту, а остальные спустились в лагерь, чтобы утром вынести на белок груз.

В это время года северные склоны хребтов еще полностью не освобождаются от снега, этим и объясняется позднее появление на них зелени. Но южные отроги уже покрылись травой, всюду пестреют цветы — там уже лето. Обилие сочного корма и тепла приманивает туда зверей. На дне глубоких распадков и по крутым местам, покрытым зеленью, можно легко встретиться с медведем, изюбры придерживаются увалов, пересеченных незначительными скалами и полосками кедрачей; а сокжои спускаются с белогорьев к границе леса, предпочитая в это время питаться свежими листьями ерника, березки, голубики и других растений.

Скалистым гребнем, что круто спадает с вершины белка в Базыбайскую долину, мы спустились к пологому отрогу. Шли осторожно, прощупывая взглядом шероховатую поверхность гор и внимательно приглядываясь к зеленому покрову склонов. Вдруг Прокопий остановился.

— Олени… — произнес он таинственно и показал на соседний отрог.

Я заметил там в вершине чистого распадка небольшое стадо сокжоев. Мы остановились. До зверей было не более километра. Я достал бинокль и стал рассматривать. Судя по рогам, которые хорошо были видны в бинокль, и по росту, можно было предположить, что среди них две самки взрослые и три прошлогодних оленя. Шестой был старый бык. Он лежал поодаль на каменистом пригорке. Его выдавали толстые, но короткие и сильно разветвленные рога, какие часто бывают у старых сокжоев.

Через минуту я увидел, как зверь поднялся, осмотрелся и, потянувшись, стал кормиться. По сравнению с остальными животными он выделялся и ростом. Это действительно был крупный бык. За ним-то мы и решили поохотиться.

Пока Прокопий соображал, с какой стороны лучше подкрасться к быку, стадо несколько отдалилось и разбрелось по склону, но крупный зверь оставался все там же. Он часто поднимал настороженную голову и осматривался. Видимо, с пригорка, где он кормился, хорошо были видны и распадок и лощина, расположенные ниже, по которым можно было подкрасться к нему.

Мы спустились по отрогу, обогнули скалистый мыс и подобрались к устью лощины. Солнце уже склонилось к горизонту, и тени прикрывали второстепенные вершины гор. Нужно было торопиться, иначе темнота опередит и нас постигнет горькое разочарование.

Поднимались правым бортом лощины. Прокопий шел впереди, осторожно нащупывая ногами твердую опору и не сводя глаз с пригорка. Я следовал за ним. Скоро мы поднялись к одинокому кедру, примеченному еще с соседнего отрога. Стадо паслось все там же, за пригорком, но бык спустился ниже. Он находился от нас метрах в двухстах, но, какая досада, мы видели только его спину да изредка рога, когда он поднимал свою голову. А тут, как на грех, солнце уже спряталось за горизонтом и стало темнеть.

Прокопий снял ичиги и проверил бердану. Мне он предложил остаться, а если идти с ним, то тоже разуться. Я покорно выполнил его условие, и мы стали подбираться к зверю.

Можно удивляться той ловкости, с какой Прокопий подкрадывался к сокжою. Под его ногами бесшумно мялся сухой ягель, не ломались веточки, не трещал валежник. Он то выглядывал из-за камней, то, пригибаясь до земли, прятался за ерником. Наконец он лег на живот и стал осторожно подползать к кустам карликовой ивы. Казалось, за ними мы уже увидим и зверей.

Вдруг Прокопий задержался и, припав к земле, замер. Я, не шевелясь, осмотрелся, но нигде не было ни единого подозрительного пятнышка. Однако охотник еще пуще прижался к земле и подал мне знак подползти ближе.

— Видишь? — тихо спросил он, показывая глазами под куст ивы.

В двух метрах от меня находилось какое-то небольшое животное, светло-рыжей масти, с пятнами на спине. Оно лежало под кустом, вытянувшись и затаившись. Если бы не его черные глаза, смотревшие на нас с каким-то детским испугом, мы бы наверняка проползли мимо. Животное лежало без движения, не подавая признаков жизни. Так продолжалось менее минуты. Наконец Прокопий не выдержал и стал отползать назад. Но не успел он отступить и метра, как животное в одно мгновение вырвалось из-под кустов.

— Бёк… бёк… — прокричало оно и, разбрасывая ноги, как старый сокжой помчалось наверх.

Это был теленок-сокжой. Мы поспешно поползли дальше и скоро оказались на пригорке.

В распадке уже никого не было. Присматриваясь, мы заметили серую полоску — это, перегоняя друг друга, удалялись звери. Впереди мчался старый бык, а рядом с ним бежал теленок. Они выскочили на верх отрога и, не уменьшая бега, скрылись из глаз.

— Дьяволенок, угнал зверей, — с досадой сказал Прокопий.

Мы еще с минуту находились на пригорке. Кто же действительно спугнул зверей? Мы или теленок? Нашего присутствия они обнаружить не могли, так как ветер дул на нас от зверей, тогда почему же появление телка встревожило стадо?

У каждого зверя есть свои повадки. Самка дикого барана никогда не покидает своего теленка. Он неотступно следует за ней по скалам, смело прыгает по уступам, преодолевает снежные перевалы. Детеныш кабарги видит свою мать днем только во время кормежки и ночью. Небезынтересна и жизнь маленького сокжоя.

Обычно в первой половине мая самка дикого оленя уже находится поблизости от того места, где намерена телиться. Это вершина глухих ключей с пологими террасами и густо заросшими рододендронами, ерником, ольховником. Чаще всего там летом лежит снег и много ягеля. В первый день появления на свет теленок плохо владеет ногами, уж больно они у него длинные и несуразные. Но природа, чтобы оградить этого еще беспомощного малыша от неприятности попасться на глаза хищнику, наделила его поразительной способностью прятаться. Ну как не удивляться! Теленку всего от рождения несколько часов; услышав посторонний звук, он мгновенно припадет к земле и, вытянувшись, положит головку на крошечные копытца передних ног, подберет под себя задние и прижмет уши. Такова неизменная поза спрятавшегося телка. Она позволяет ему позже, при опасности, мгновенно сорваться с места и спасаться бегством.

Баютканом эвенки называют теленка, рожденного от домашнего оленя и сокжоя. Он обычно наследует от отца (сокжоя) немного внешних признаков и дикий нрав. Я не раз наблюдал за ними, когда мне приходилось встречаться с кочующими стадами эвенкийских колхозов. Стоит на баюткана крикнуть, как он сейчас же припадет к земле и, приняв соответствующую позу, замрет. Охватывает ли его страх, вызывает ли предмет подозрение — от всего он прячется и, надо отдать справедливость, так ловко, что можно рядом пройти и не заметить.

Появившись на свет среди живописной природы, теленок-сокжой первые дни своей жизни проводит в одиночестве. Чтобы не выдать своим присутствием малыша, мать обычно на день покидает его, а тот забивается в кусты или залегает в мох и терпеливо коротает день. Вы не услышите его крика, а если он и встанет, то всего на минуту и, видимо, под действием страха, снова прячется. Редко кому приходится видеть в это время самку с теленком.

Когда на горы ляжет вечерняя прохлада, потемнеет, исчезнет комар, невидимой тропою мать придет к малышу и пробудет с ним до утра. Их ночные прогулки очень коротки: самка боится оставить на траве след малыша. Если он еще маленький, иногда самка кормит его, ложась на землю. В таком положении он сосет ее сзади, пропуская свою мордочку под приподнятую ногу матери. Когда же они отдыхают, теленок неизменно лежит у ее головы; это присуще и другим зверям. Кормит она его и днем.

Хочется отметить еще одну особенность. Ни один из зверей не боится так гнуса, как дикий олень. Его нервирует даже звук, который издает паут во время полета. В ясный летний день полчища этих отвратительных насекомых появляются с утра, как только исчезнет роса, и сокжои принуждены спасаться от паута бегством. Они спускаются к реке, несколько километров бегут по воде или тайге, затем бросаются на белогорье, носятся по отрогам или ложатся в снег. Так у них проходит весь день, пока не стихнет паут. Природа не зря наградила телят этих животных способностью прятаться, разве смогли бы они следовать за матерью при такой беготне?!

…Утром мы встали до солнца и сразу же ушли к той разложине, где вчера выслеживали сокжоев, но там никого не было. И этот день оказался неудачным. На крутом увале, обросшем густой травою, нам попались две самки изюбров. Животные, не замечая охотников, спокойно паслись, а мы обошли их сторонкой и скрылись за узкой полоской кедрачей. В это время года все самки уже имеют малышей и охота на них ничем не может быть оправдана. Несколько позже преследовали медведя: он завел нас в такие трущобы, что мы и не рады были охоте. Видели трех молодых сокжоев, даже стреляли, но неудачно. В три часа пришлось возвратиться ни с чем.

Над нами не было солнца. Серые облака, казавшиеся необычайно легкими, ползли низко, задевая вершины гор. Появилось много комара. Отбиваясь от него, мы продолжали подниматься на Фигуристый. А облака, набухая, спускались ниже, они скоро накрыли нас, и все окружающее исчезло в их беспросветной мгле.

Оказавшись на одной из вершин, мы с Прокопием были свидетелями того, как под нами тонули в мутном облачном море горы. Какой-то хищник, видимо, беркут, парил высоко-высоко над обнаженными вершинами, демонстрируя перед нами силу могучих крыльев. Его полет был спокойным. Появление под ним облаков и исчезновение обычной панорамы, которую он видел всегда с высоты полета, не смущало хищника. Несколько позже мы видели, как он, продолжая описывать круги, медленно спустился и исчез в непроницаемом тумане. Это поразило нас. Неужели зрение позволяет ему видеть предметы далеко сквозь гущу облаков?! Тот факт, что птица не приземлилась к скалам, когда они были обнажены, и не села на один из торчащих поверх тумана пиков, а спустилась именно в туман, пожалуй, служит доказательством поразительной зоркости этого хищника.

Мы не дождались, когда рассеется туман, ушли к своим. Это и выручило нас тогда. Спустившись на дно седловины, туман совсем неожиданно поредел, и перед нами, словно выросший из земли, появился изюбр. Я еще не успел рассмотреть его, как раздался выстрел Прокопия. Зверь упал на землю. Это был молодой самец. Мы его освежевали и, захватив по стегну, ушли с тяжелыми поняжками наверх.

Нас встретили радостно, и Алексей, уже давно не занимавшийся своим прямым делом, повеселел. Кто-то раздул огонь, появилась посуда, и скоро на огне забушевал котел, доверху наполненный мясом.

За время нашего отсутствия товарищи подняли на белок весь груз, кроме леса. На месте постройки лежали: куча битой щебенки, цемент, груды плоских камней и стояла форма для литья тура. Словом — все было готово, чтобы украсить гордую вершину Фигуристого белка геодезическим знаком.

Пользуясь хорошей видимостью, я после непродолжительного отдыха занялся технической работой. Мне нужно было наметить ряд вершин, которые придется посетить в ближайшие дни. Из всего, что было на фоне голубого неба, я прежде всего выбрал один, хорошо заметный по внешней форме, двуглавый пик. Он находился в главном узле Восточного Саяна. Левее, на стыке Манского и Канского белогорий, был виден тупой голец, тот, что я наблюдал с Мраморных гор. С него, как мне казалось, можно будет рассмотреть все окружающие его горы и северные склоны Саяна. Хорошо вырисовывались голец Кальта и Пирамида — главная вершина Канского белогорья. С Фигуристого я впервые увидел Грандиозный. Этим мощным гольцом заканчивается далеко на востоке хребет Крыжина.

Через час, под действием каких-то атмосферных явлений, лежащий под нами туман вдруг взбунтовался. Он стал подниматься, густеть, и к вечеру пошел дождь. Мы натянули палатку между двух камней, и, сбившись под ней, уснули, убаюканные шумом падающих капель дождя. Но в полночь все внезапно проснулись. Налетевший ветер сорвал палатку. Вокруг было темно, дождь усилился. Он шел волнами, обильно поливая горы. Пока ставили палатку да укрепляли ее, все вымокли. Но и этим не кончилось наше бедствие. Не успели укрыться от дождя, как под нами образовался ручей, принесший нам немало хлопот.

Утром Прокопий с двумя товарищами ушел за мясом, а мы спустились вниз, чтобы вытащить на белок лес для пирамиды. Это самый тяжелый труд. Можно легко себе представить скалистые вершины Саянских гор, изрезанные лощинами и покрытые россыпями, по которым тяжело подниматься с рюкзаками за плечами. Но взобраться на эти вершины с бревнами куда тяжелее и опаснее. Тут нужна исключительная осторожность. Поскользнись — и бревно придавит тебя; особенно опасно, когда поднимаешься с ним по крутым россыпям, один неуверенный шаг — и можешь свалиться. Таким тяжелым физическим трудом геодезисты оплачивают свою любовь к вершинам гольцов и тем незабываемым панорамам, которыми они любуются с этих высоченных пиков, где строят свои пункты.

К вечеру работа на Фигуристом была закончена. Куда-то на запад умчались тучи. Солнце оставило горы. Темные тени оконтурили долины, скалистые ущелья и складки, которые, словно морщины, густо покрывают склоны гольцов. Еще полчаса, и на нашей пирамиде, что украшает и по сей день суровую вершину белка, погас последний луч заходящего солнца.

Рано утром мы покинули белок и в три часа дня были в лагере. Наша надежда встретиться там с Пугачевым не сбылась, хотя его отряд должен был быть на устье Паркиной речки уже несколько дней назад.

— А у Гнедушки жеребенка родился, со звездочкой, — встречая нас, сообщил Самбуев.

Нужно было видеть лицо Шейсрана. Сколько радости! Мы всегда удивлялись его заботливости и привязанности к лошадям. Он был истинным табунщиком. Самбуев мог отдать свою лепешку любому Горбачу и остаться на день голодным; из-за лошадей он был готов поссориться с каждым из нас. Даже лукавая Маркиза и та видела в нем своего покровителя.

Остаток дня мы использовали на баню — это была единственная возможность угасить зуд на теле от укусов комара.

У лабаза

Оставив на устье Паркиной речки записку Пугачеву с указанием двигаться дальше до лабаза, мы утром выступили в поход, взяв направление на восток, вдоль Кизыра.

Караван продвигался медленно. Разведчики, стуча топорами, выискивали проход; где-то позади, подбадривая лошадей, кричали погонщики. Это был первый день появления паутов.

С явным нетерпением все ждали того часа, когда мы дойдем до своего лабаза. Там нас ждала заслуженная передышка и… наконец-то, достаточно пищи и табака. Какие только растения наши курильщики не употребляли взамен махорки! Листья ревеня они сушили с цветами багульника, бадан мешали с корой тополя и т. д.

А за Павлом Назаровичем ухаживали как за красной девицей. Никуда он не мог скрыться от их взглядов, от их готовности услужить чем-либо. Старик благодаря своей бережливости был самым богатым человеком. Его сумка с крепким домашним самосадом, заметно опустевшая, выглядела еще очень соблазнительно, а трубка просто раздражала курящих. К ней тянулась скрытая, но строго соблюдаемая всеми очередь. Не успеет старик докурить, как из трубки кто-нибудь уже выскребает пепел. Я долго не мог понять, в чем тут дело. Меня заверяли, что пепел придает листьям, которые они курили, запах табака. И только позже, когда у Павла Назаровича в сумке почти ничего не осталось, выяснилось, что он, сочувствуя им, нарочно недокуривал трубку, а те делали вид, что пользуются только пеплом. Когда же трубка была выброшена стариком, курильщики сейчас же подобрали ее, словно какую-то драгоценность. Она была немедленно мелко-мелко искрошена, разделена между курильщиками, и ее постигла та же участь, что и траву, которую курили, — она сама была раскурена.

Между тем продвижение наше продолжалось. Все мы с нетерпением дожидались, что вот-вот появятся затесы на деревьях, ведущие к лабазу. Вдруг в лесу, где-то у реки, послышался отчаянный лай собак. Только теперь мы заметили отсутствие Левки и Черни. Спустя несколько минут ко мне подбежал Прокопий.

— Зверя держат! — крикнул он и бросился на лай.

Я побежал за ним. Его длинные, словно ходули, ноги перелетали через колодник, ямы, а поляны он пересекал огромными прыжками. Я старался не отставать.

У толстого кедра Прокопий вдруг задержался. Он сорвал с ветки черный мох, выдернул одну нитку и, приподняв ее, стал наблюдать. Нитка, покачиваясь, заметно отклонялась вправо, показывая, в каком направлении движется воздух. Выяснив это, мы стали подбираться к зверю с противоположной стороны. Иначе непременно бы угнали его своим «духом». Собакам трудно удержать зверя, если он уловит запах приближающегося человека.

Теперь шли не торопясь, посматривая вперед и с трудом сдерживая все нарастающее волнение. Попалась речная протока, пересекли густой тальник и сквозь поредевшие кусты увидели берег Кизыра. Собаки продолжали неистовствовать. Глухо, злобно ревел зверь.

Прокопий остановился и, повернув ко мне голову, шепнул:

— Медведя держат…

Неожиданно послышался шум и грохот камней на косе. Мы приподнялись. Зверь, вырвавшись из-под наносника, бросился по гальке. Не успевал он сделать два-три прыжка, как Левка, изловчившись, схватил его за правую заднюю ногу и отскочил. Медведь бросался за ним, а в это время Черня поймал его за левую ногу. Раздосадованный своей неповоротливостью, медведь устремлялся за Черней, но Левка, описав круг, снова оказывался возле него. И так все время, не ослабевая, собаки задерживали зверя. Напрасно тот ревел, метался из стороны в сторону, пытаясь отбиться от них.

Все это происходило в ста метрах от нас. Ну как было не восхищаться смелостью и напористостью сибирских лаек! Какая расчетливость в движениях! Только такая пара дружных собак и могла удержать медведя.

Мы с Прокопием несколько раз прикладывали к плечам ружья, но не стреляли. И собаки и медведь вертелись клубком. Они озлобились до предела, летели камни, шерсть. Все же медведь сдался. Он присел на гальку и, пряча под себя искусанный собаками, зад, стал отбиваться передними лапами. Это у него получалось так смешно, что мы невольно улыбнулись, а Левка и Черня продолжали наседать. Еще несколько безнадежных попыток отбиться от псов, и медведь, сорвавшись с места, бросился напролом к заливу.

Прокопий уловил момент и выстрелил. Зверь сразу упал, но сейчас же вскочил и, волоча перебитую пулей заднюю ногу, стал удирать. Теперь ему было не до собак. Он бросился в воду, намереваясь добраться до противоположного берега, но Левка и Черня опередили его. Завязалась борьба. Отбиваясь от собак, зверь безнадежно шлепал передними лапами по воде, мотал головой и, видимо, от боли и досады ревел.

Я попросил Прокопия не стрелять, а сам обежал залив и подкрался к дерущимся с намерением зафиксировать фотоаппаратом сцену схватки. Медведь в отчаянной попытке прорваться набрасывался то на Черню, то на Левку, не выпускавших его из воды. Напрасно он пугал их своей огромной пастью, зря окатывал водою. Собаки не отступали. Наоборот, с каждой минутой их охватывал все больший азарт.

К сожалению, мне не пришлось долго любоваться этой схваткой. Левкой овладела горячка. Пренебрегая опасностью, он добрался до морды зверя. Медлить было нельзя. Я вскинул штуцер, но не успел выстрелить, как медведь поймал собаку и вместе с ней погрузился в воду. На выручку появился Черня. Один отчаянный прыжок, и он оказался на спине всплывшего зверя. Тот вздыбил, но выстрел предупредил последующие события. Пуля пробила ему череп, и медведь затонул (худой медведь в воде тонет).

На поверхности показался Левка с разорванной шеей. Отыскивая зверя, он глубоко запускал морду в воду, вертелся, искал медведя и от невероятной злобы лаял каким-то не своим, диким голосом. Я с трудом поймал кобеля, но припадок гнева у него продолжался еще несколько минут.

Не успели мы приподнять со дна залива медведя, как подошел караван. Чтобы не задерживать лошадей, зверя быстро освежевали, разрубили на части, и пока укладывали мясо во вьюки, я решил осмотреть его желудок. Это я делал всегда для того, чтобы составить себе представление, чем питается медведь весною после выхода из берлоги, летом и осенью. Каково же было наше удивление, когда в желудке, кроме муравьев, почек тальника и различной травы, мы нашли лоскут кожи от ботинка.

Прокопий долго рассматривал загадочную находку.

— Может, еще какая экспедиция тут бродит? — спросил он меня.

Вряд ли кто мог быть в той части Восточного Саяна, кроме нас. Во всяком случае, признаков присутствия людей на Кизыре мы не встречали, и этот вывод почему-то расстроил Прокопия. Он стал торопить всех, ни слова не говоря о какой-то догадке.

Лошади медленно продвигались по лесу. Иногда им приходилось задерживаться и дожидаться, когда прорубщики расчистят чащу или найдут проход через завал. Но вот наконец мы сделали крутой поворот к горе и вышли к долгожданным затесам, значит, лабаз близко!

Вскоре мы увидели тропу, проторенную кем-то. Идущий впереди Прокопий вдруг остановился и стал осматривать окружающие его предметы. Только теперь я заметил, что листья, трава, стволы деревьев и сама тропа покрыты чуть заметной пылью.

«Ведь это мука!» — с ужасом подумал я и тут же сразу вспомнил о кожаном лоскуте, найденном в желудке медведя.

Идем дальше.

В голове бродили неясные мысли, еще не хотелось верить тому, что представлялось глазам. Но вот на тропе попалась консервная банка, затем клочок пергаментной бумаги от масла…

Еще несколько шагов — и мы остановились у разграбленного лабаза. Никто не промолвил ни слова, будто все это не было для нас неожиданностью.

— Надо расседлывать лошадей, — напомнил вдруг Мошков.

Товарищи провели караван к реке и там разбили лагерь. Я остался у лабаза. Не верилось, что нас постигло такое несчастье. Какую жалкую картину представляли наши запасы! Все, что хранилось на лабазе и что долгое время было нашей надеждой, теперь лежало на земле затоптанным и разграбленным. Мука, цемент, масло, соль, махорка все это представляло собою смесь, обильно смоченную дождями и утоптанную лапами зверей. Разбросанная одежда почти сгнила, всюду валялась изорванная обувь. При нашем появлении бурундуки издавали протестующий писк. Где-то у края леса кричало воронье…

Скоро к лабазу пришли все. Прежде всего мы стали искать причины. Лабаз был сделан прочно. Столбы, на которых стоял сруб, были ошкурены и достаточно высоки, чтобы по ним не смогли забраться хищники. От мелких грызунов они были обиты полосками железа. Медведь вообще не трогает высокие лабазы, да ему и на метр не подняться по ошкуренному столбу. Но тем не менее сохранившиеся следы служили явным доказательством, что виновниками все же были медведи. В чем же дело? Как оказалось, буря свалила на лабаз старую ель, по ней-то и пробрался первый смельчак. Лабаз был раскрыт, все разворочено. Но позже, видимо, этот медведь был захвачен там другими, произошла драка… Вот тогда-то они и сломали сруб. Все наши запасы оказались на земле. После нашлось много любителей поживиться чужим добром. Даже больше, судя по выбитым ямам, по клочьям шерсти, валявшейся всюду, видно было, что не один медведь оспаривал в жестокой схватке с другим зверем свое право на наши продукты.

Все, что лежало перед нами, было так перемешано с землей, что уже не представляло никакой ценности, и, если бы не голод, сделавший нас неразборчивыми к пище, мы даже не подумали бы собирать остатки.

Предо мною вновь встал вопрос — что делать? Идти ли дальше, не имея ни одежды, ни продовольствия, или повернуть обратно? Страшно было подумать о возвращении, находясь уже у ворот самой интересной и малодоступной части Восточного Саяна. Вернуться, чтобы на следующий год снова пережить все трудности пройденного пути?! Это было почти сверх сил.

Чем больше я задумывался над создавшимся положением, тем печальнее рисовалось мне наше будущее. Решиться продолжать путешествие казалось безрассудным. Нужно было рисковать и, прежде всего людьми, но я не мог подвергнуть таким испытаниям своих товарищей, столько лет разделявших со мною невзгоды скитальческой жизни по просторам Сибири.

Стемнело. Спустилась прохлада. В тайге все засыпало. Не спал только лагерь, да и до сна ли было тогда?!

В памяти, словно вчерашний день, осталась освещенная месяцем поляна, угрюмые лица, озаренные пламенем костра, и стеной подступившая к нам, мрачная, уходившая неведомо куда тайга. Вокруг было тихо. Мы сидели близко у огня. Я тогда пережил ночь страшных дум. Больно было сознавать, что так нелепо оборвалась экспедиция, но я не допускал мысли, чтобы не сбылась мечта проникнуть в центральную часть Восточного Саяна. Свое мнение о дальнейшем я не хотел высказать первым и предоставил прежде всего самому отряду решить этот вопрос. Хорошо, что даже в такие минуты человека не покидает надежда, и я, совершенно бессознательно, все еще чего-то ждал, на что-то надеялся.

Говорили долго, обо всем, но сдержанно, и никто ясно не выражал свои мысли. Одни предлагали срубить избушку и сложить в ней снаряжение, материалы для следующего года, а самим разделиться на два отряда. Одному возвращаться с лошадьми, второму же сделать лодки и на них пройти дальше. Другие предлагали пройти намеченным маршрутом по Восточному Саяну, отказавшись от геодезической работы, что, конечно, внесло бы ясность в организацию работ следующего года.

Во всех разговорах, к которым я прислушивался, стараясь определить настроение своих товарищей, я не уловил противоречий. Как на меня, так и на всех моих спутников мысль о возвращении действовала гнетуще. Казалось, что нет ничего более позорного, как отступить, сознаться в своем бессилии. Мы стояли перед фактом, когда нужно было обеспечить свое существование за счет ресурсов Саяна. Справедливость была на стороне осторожности; был случай, когда экспедиция по таким же причинам вернулась из Саяна, не достигнув намеченной цели. Но в этот раз стрелка весов склонилась в сторону разумного риска, он был способен спасти нашу профессиональную честь.

— Я думаю о другом, — вдруг заговорил Алексей, сидевший до сего времени погруженным в думы. — Как же наши великие землепроходцы: братья Лаптевы, Дежнев, Беринг? Неужели они на годы запасались пельменями, молоком, сухарями? Они уходили надолго, не зная края земли, боролись с вечными льдами… Вот это люди! А мы еще рассуждаем, так ли или этак ли? И кто это выдумал слова: «не дойдем», «не сделаем» или еще хуже, «вернемся», — продолжал Алексей. — Чего рассуждать, нужно продолжать работу. Ну подумайте: приедем в Новосибирск — как будем выглядеть? Как мне отчитываться перед комсомолом? Так вот, пусть лучше медведь за меня отчитывается, а я не поеду, стыдно…

Все подняли головы и посмотрели на Алексея. Кто-то подошел к костру и поправил огонь. Где-то высоко над нами метеорит огненной чертой пробороздил пространство и рассыпался в небе. Шумел, не смолкая, Кизыр.

— Никто еще не собирается бросать работу. Не так уж безнадежно наше положение, — вдруг обратился ко всем Мошков. — У других, наверное, и хуже бывает. Как ты думаешь, Павел Назарович?

— Кто его знает! Только без продуктов плохо будет, а с мясом что-то у нас не получается, — ответил старик.

— Да ведь мы же не охотимся, — вмешался в разговор Прокопий. — Все мимоходом только. Если заняться как следует, почему не добудем мяса? Зверя тут много…

— Дело еще не в том, что зверя много, а как сохранить мясо в такую жару? — спросил Павел Назарович.

— А помните, — обратился ко мне Мошков, — как нас на Охотском побережье эвенки кормили мясными сухарями и вяленой рыбой? А какой вкусный суп мы ели у них из сушеной крови? Ведь это было летом, значит, можно сохранить продукты!

— Конечно, дело тут добровольное! — сказал Алексей. — Кто не верит в свои силы — пусть возвращается, а я… — он окинул взглядом товарищей, — Степан, Кирилл, Тимофей Александрович, Самбуев, Прокопий, Кудрявцев…

Я встал, обнял Алексея.

— Довольно, друг! Ты, кажется, всех уже перечислил, но возвращаться кому-то придется…

Все взглянули на меня удивленно.

— Да, некоторым товарищам придется все же вернуться, чтобы организовать заброску нам продовольствия самолетами, другого выхода нет. Ошибочно было бы думать, что одного нашего желания достаточно, чтобы продолжить работу. Следует серьезно подумать, как просуществовать до получения подкрепления, а самое главное — предугадать, сможем ли мы выбраться из этих гор, если почему-либо самолеты не обеспечат нас всем тем, на что сейчас рассчитываем, решаясь на такой шаг. Придется изменить весь распорядок нашей жизни и работы. А тебе, Алексей, как никому и никогда, предоставляется возможность показать свои поварские способности. От тебя зависит многое. Подумай, чем заменить хлеб, как приготовить удобоваримую пищу без соли, теперь тебе не придется пользоваться поварским справочником, там нет таких блюд, тебе придется подыскивать и названия тем кушаньям, которыми ты будешь нас кормить.

— Насчет приготовления не сомневайтесь, — улыбнулся Алексей, — а вот ежели затруднения будут с названиями, неужели не поможете?!

Все дружно рассмеялись. Было уже поздно, и товарищи стали укладываться спать.

На востоке зардела широкой полоской заря. На душе стало легко. Мы с Мошковым еще долго сидели у почти затухшего костра.

«Удивительные дела наши», — думал я. Мне казалось, что часть товарищей захотят вернуться в жилые места, да не тут-то было, не испугались! А ведь они понимают, какая опасность ожидает их впереди; тут и голод и неудачи, не раз придется рисковать и жизнью, но все же идут. Беззаветная любовь к Родине и глубокая вера в ее дела — вот какое чувство руководит ими. Его можно назвать шестым чувством советского человека, это оно делает слабого сильным и сметает все препятствия на пути к новой, светлой жизни. Каждый боится отстать и остаться безучастным в делах своей страны. Тогда я еще больше поверил в силу своих товарищей. Мы пойдем дальше!..

— Возвращаться, видимо, придется мне? — спросил Мошков.

— Да. Обстановка для тебя ясная. Нужно как можно скорее добраться до Новосибирска и организовать самолеты — на них вся надежда. К этому времени мы постараемся добраться до вершины Кинзилюка и там будем ждать твоей помощи. Посадить в горах самолет, конечно, не удастся, придется груз сбрасывать, это нужно иметь в виду…

— Ну а если по каким-либо причинам забросить продовольствие не удастся, мало ли что может быть: непогода, да и не так легко будет разыскать вас в этих щелях, тогда что? — говорил Пантелеймон Алексеевич.

— Об этом даже нельзя думать. Как бы тяжело нам ни было, мы будем продолжать работу и будем жить надеждой, что там, в вершине Кинзилюка, мы будем иметь продукты, обувь, одежду. Это нужно сделать любою ценой, чтобы поддержать у товарищей веру в свои силы, иначе будет плохо.

— Ясно, — ответил Мошков. — Когда и с кем выезжать?

— Возьми Павла Назаровича, боюсь за старика — не выдержит, и еще кого-нибудь. Пойдете на двух лодках. Мало ли какие случаи бывают…

Было утро, над горами поднималось солнце. В лагере все еще спали. Но вот пришел табун и с ним тысячи комаров. Они не замедлили наброситься на спящих, и лагерь стал просыпаться. Так начался первый день того тяжелого периода, что пережила экспедиция в центральном узле Восточного Саяна.

Все, что осталось от ваших запасов, было собрано, провеяно и сложено как драгоценность. Ни комочек, ни зернышко не остались на земле без внимания. Видно было, что лабаз был разграблен давно. Все попрело, зацвело, и только мешок овса для лошадей, случайно заброшенный, сохранился между бревен. Собрано же было очень мало, только для аварийного запаса, на тот случай, если кто-нибудь заболеет. Ни обуви, ни одежды почти не осталось.

Ниже лагеря с утра застучали топоры, тесла — это долбили лодки, вытесывали набои, упруги. Я сидел за составлением докладной записки и схем. Нужно было написать и письма.

— За что же вы меня отправляете? — вдруг услышал я голос Павла Назаровича.

Я оторвался от работы и взглянул на старика. Он стоял передо мною с безнадежно опущенными руками, какой-то встревоженный.

— За ненадобностью, что ли? — продолжал он допытываться.

— Нет, Павел Назарович, только жалея тебя, — ответил я. — Ничего хорошего впереди не предвидится. Тебе трудно будет выдержать те испытания, которые ждут экспедицию. Возвращайся… Спасибо, большое спасибо, Павел Назарович, за все. — Я протянул ему руку. Но она так и повисла в воздухе.

— Уж лучше бы не брали меня сюда. Зачем мне жалость? — с горечью сказал он, и кольчики его бороды заметно задрожали. — Правда, я не молод, но еще не стар, чтобы стать бесполезным человеком, — продолжал он. — Алексей говорит: «Как я отчитываться перед комсомолом буду?» Совестно, значит. А разве во мне нет сознания? Ну подумайте, если что случится с экспедицией, люди скажут: «Зудов хитрый, вовремя убрался»… А я как раз и не хочу убираться, пусть что будет, останусь с вами, может быть, и пригожусь.

Мне стало неудобно перед Павлом Назаровичем. Своим решением я действительно глубоко задел старика.

— Ну прости, если обидел, мне казалось, что так лучше будет… Оставайся! — ответил я ему.

Такой же упрек мне пришлось выслушать и от остальных, намеченных сопровождать Мошкова.

…Отплывали они рано утром 12-го июня. Это был серый, неприветливый день. Черные тучи медленно ползли, грузно переваливаясь с хребта на хребет. Где-то на востоке, откуда надвигалась непогода, уже слышались раскаты грома. От ветра, что с утра гулял по низине, ощетинился Кизыр, и мутные волны непрерывно плескались о берег. Качаясь, шумела тайга.

Мы все собрались на реке. Две новеньких долбленки уже были готовы пуститься в далекий путь. Вьючный непромокаемый ящик с письмами, деньгами и документами наглухо прибили к лодке, все же остальные вещи были хорошо уложены и привязаны к упругам[12]. Сами же долбленки покрыли корьем на тот случай, если захлестнет волною, то вода не попадет в лодку, а скатится в реку…

На одной лодке отплывали Мошков и Околешников, на другой — Богодухов и Берестов.

— Помни, Пантелеймон Алексеевич, — сказал я Мошкову, прощаясь. — Самое многое — через восемнадцать дней мы ждем тебя в вершине Кинзилюка, как условились. Там ты и сбросишь нам продукты. Все дни до появления самолета мы будем жить надеждой… Не забывай, что экспедиция находится и будет находиться в таком районе Саяна, откуда не просто выйти… Ты видел обстановку, поэтому торопись.

— Я коммунист, — сказал он, отплывая. — Сделаем все, и вы получите продовольствие даже раньше, если будет летная погода. Разве что нас задержит река?!

— Письмо-то мое не забудь, передай старушке, — говорил, волнуясь, Павел Назарович. — Да узнай, что там с Цеппелином, не заездили ли его сорванцы? Передай деду Степану, пусть близко не подпускает их к жеребцу. Ай и дети, сам, глядишь, от земли вершок, голопузый, слова картавит, а уж на коня лезет…

— Сам зайду на конюшню, Павел Назарович, и слова твои дословно передам деду Степану, а уж насчет сорванцов — такие уж они у нас, ничего не поделаешь.

Мы расстались. Лодки быстро удалялись.

— Не забудь письма сбросить, — кричали в один голос Алексей и Козлов.

— Не-пре-ме-нно-о-о!!.. — донесся издалека голос Мошкова.

Пезинское белогорье

Уплыли товарищи, и жизнь экспедиции вошла в свое русло.

Решившись продолжать работу без запасов муки, сахара, соли и других продуктов, мы теперь могли рассчитывать только на наших охотников, на Черню и Левку, да на щедрость природы. Мясо, рыба и черемша — вот что должно было заменить нам недостающие продукты. А чтобы оградить себя от голода, мы договорились не двигаться дальше и не предпринимать экскурсий, не имея во вьюках или котомках трехдневного запаса пищи. Все зависело от охоты, которой мы должны были уделять больше внимания.

Предстояло очередное путешествие на Пезинское белогорье, куда мы намеревались попасть по Березовой речке. Всем идти не было смысла, ведь переходы даже и от привычного человека требуют больших физических затрат, а нам нужно было беречь силы для предстоящих более трудных маршрутов. Пришлось разбиться на две группы. Лебедев, Козлов, Павел Назарович и я стали готовиться в поход, а остальные, отправив нас, должны были заняться заготовкой мяса и рыбы.

Весь день прошел в суете. Я и Лебедев починяли сеть, Прокопий с Козловым отправились поохотиться за оленями на один из отрогов хребта Крыжина, а остальные делали коптилку, вешала.

К нашему счастью, уровень воды в Кизыре к вечеру спал, и мы решили организовать рыбалку. Пожалуй, из всех способов ловли рыбы в горных речках самый интересный и захватывающий это ловля режевкой. Охотников поплавать ночью оказалось много, но у нас была только одна режевка. Лебедев считался лучшим рыбаком — с ним-то я и провел на реке эту ночь.

Не успело солнце спрятаться за горы, а мы уже были далеко по Кизыру выше лагеря и, ожидая темноты, наблюдали, как хариусы, всплескивая, ловили плывущих по воде букашек.

— Пора? — спросил я рыбака.

— Не торопись, подождем, — ответил тот. — Вот как рыба перестанет кормиться и совсем стемнеет, тогда и начнем режевить.

Лебедев достал кисет и стал закуривать. Он медленно крутил папироску, будто именно в этом процессе заключалось наибольшее удовольствие курящего.

— К ночи хариус приближается к берегу, — продолжал рыбак. — Любит он отдыхать на мели, там-то режевка его и подбирает. А ты когда-нибудь режевил, не боишься?

— С тобой же, на Олёкме, не помнишь разве?

— A-а, это когда тонули?! Помню. Только тут, пожалуй, попроворнее нужно быть, — сказал он с упреком, — река быстрая, свалишься, досыта накупаешься.

На востоке погас румяный отблеск зари, и еще не успели появиться звезды, как небо затянулось тучами.

Наконец совсем потемнело, угомонилась рыба, и мы, усевшись в резиновую лодку, продвинулись на шестах к середине реки. Несколько ниже шумел, накатывая волны, бурлящий перекат. Кирилл стоял в корме, упираясь шестом в дно, он еле-еле сдерживал лодку.

— Бросай!.. — послышался его голос.

Поплавок мелькнул в темноте и, подхваченный течением, стремительно понесся вниз. Я еле успевал выбрасывать режевку. Еще несколько секунд, и лодка, сорвавшись с места, понеслась по перекату. Ничего не было видно. Справа, слева о резиновый борт бились волны. Лодка то высоко подбрасывала нос, то зарывалась в воду. О стремительности, с которой мы пролетели перекат, свидетельствовал будто вдруг налетевший снизу ветерок. Словно сотня острых иголок впилась в мое тело — таково ощущение от пережитого момента.

За перекатом лодка вдруг замедлила ход, и я сейчас же потянул к себе конец режевки. Приблизившись к самому берегу, мы медленно поплыли вниз по плесу. Режевка шла, вытянувшись вдоль реки, и только конец ее у лодки делал небольшую петлю. Вдруг всплеск, второй, третий — и сердце рыбака переполнилось приятной тревогой.

— Кажется, крупная? — волнуясь, спрашиваю у Лебедева.

Тот молчал. Он легонько стучал о дно шестом. От удара рыба бросалась в глубину реки, но там перерезала ей путь тянувшаяся режевка и после каждого удара все больше и больше билась попавшая в сеть рыба. Но вот сеть оказалась близко у берега, мы выбросили ее в лодку и причалили к берегу.

Еще больше потемнело. Даже напрягая зрение, я не мог увидеть под ногами камни. Чтобы днем выпутать из режевки рыбу, нужен навык, а ночью выбирать ее на ощупь — это большое уменье. От Лебедева то и дело летели хариусы в лодку, а я никак не мог распутать одного, пока товарищ не пришел мне на помощь.

Покончив с рыбой, мы сложили в лодку режевку и спустились по плесу несколько ниже. У слива перед перекатом я выбросил сеть, и отпущенная лодка вдруг закачалась. Создавалось впечатление, будто на нас надвигается с невероятной быстротой перекат. Лицо освежалось брызгами волн. Но через минуту шум пронесся мимо и долго был слышен позади. Дремавший в темноте плес, куда мы попали, всполошился от всплесков попавшей в сеть рыбы.

— Проспали, ишь зашлепали, — говорил Лебедев, подталкивая шестом лодку. — Кажется, дождь? — вдруг добавил он.

Мы причалили к берегу. На этот раз вся сеть была забита хариусами. Линки, видимо, так высоко по Кизыру не живут или туда проникают отдельные экземпляры. Не попадались и таймени. Но мы не жалели — хариус это лучшая рыба сибирских водоемов.

В полночь пошел дождь. Нужно было прекратить рыбалку, но разве могут рыбаки при такой удаче поступить благоразумно!

— Порыбачим до утра, все одно вымокли, — говорил Лебедев.

Мы спустились к сливу и, через минуту подхваченные волной, понеслись вниз. Вдруг веревка от режевки натянулась, и я упал, но не выпустил конца. Лодка мгновенно повернулась носом навстречу волнам и замерла. От напряжения у меня онемели руки.

— Задела! — крикнул я, и Лебедев бросился мне на помощь.

Мы подтянули лодку повыше и привязали ее за веревку. Кругом было темно, сверху нас безжалостно поливал дождь. Озлобленно шумел перекат.

— Вот это задача… — размышлял вслух Лебедев. — Отцепить режевку на быстрине, да еще в такую темень, трудно. Видно, не быть тебе рыбаком!..

— Это почему?

— Ну как же, прошлый раз на Улан-Маките тонул, а сейчас не знаю что и делать.

— Отвяжемся и поплывем к берегу, — посоветовал я.

— А режевку бросим?

— Можно и бросить до утра.

— Нет… Если бросим, то уж совсем. Ее сразу веревкой скрутит. Придется лодку оставлять тут привязанной к сети, а самим добираться до берега вброд, — и он, нащупав мешок, стал собирать рыбу.

— Хороша рыбка хариус, — говорил он, — на масле бы ее в сухарях поджарить, как думаешь?

А я все время с каким-то недоверием прислушивался к перекату.

— Лучше скажи, как бродить будем, — спросил я. — Слышишь, ревет, наверное, камень крупный.

— И камень крупный, и воды много, а бродить придется, не губить же режевку, она нам ох как пригодится, — ответил рыбак, и мы стали собираться.

Рыбу разложили в два мешка, затем Лебедев шестом ощупал дно реки и спустился в воду. Я последовал за ним. На нас набросился поток и, стремясь сбить с ног, тащил вниз. Мы спотыкались о валуны, падали, захлебывались. А вокруг царила непроглядная тьма. Я старался не отставать от Лебедева.

— Яма!.. — вдруг крикнул тот, и мы, с трудом удерживаясь на струе, остановились. — Надо выше.

Но как мы ни силились преодолеть течение, все же оно стащило нас вниз. Лебедев исчез. Я схватился зубами за конец мешка с рыбой и тоже поплыл. Хорошо, что это была только глубокая борозда.

— Давай сюда, — послышался крик товарища. Но я уже стоял на ногах. Дальше шла мель, и мы скоро оказались на берегу.

Дождевая туча пронеслась, и на востоке засветились звезды. Наша одежда так намокла и отяжелела, что идти было невозможно. Мы разделись, выжали воду и, придерживаясь берега, пошли к стоянке.

Лагерь спал, не горел костер. Нарушая тишину ночи, с деревьев на палатки падала, капля за каплей, вода. Мы сняли с себя мокрую одежду и, забравшись в спальные мешки, с наслаждением уснули.

Я проснулся поздно, когда солнце поднялось над горами и приятным теплом переполнилась долина. Лагерь было не узнать: у огня суетился повар Алексей, на вертелах жарилась рыба, печенка, в котле варилось мясо, и приятный запах распространялся даже за пределы стоянки. Такой картины давно мы не видели в лагере. Как оказалось, я проспал все утренние события: уже давно принесли режевку и лодку; вернулись с охоты Прокопий и Козлов. Они убили на Кизыре молодого изюбра, и несколько человек уже отправились за мясом, а остальные потрошили рыбу.

Оказавшись в тяжелом положении с продовольствием, мы научились хорошо коптить рыбу и мясо. Это выручало нас. Причем коптили так быстро, что убитый утром зверь через сутки лежал во вьюках в копченом виде. Рыбу мы потрошили, подсаливали, а мясо резали на тонкие ленты и тоже подсаливали (пока была соль). Сама же коптилка делалась очень просто: это — навес на четырех столбах, размером 1×2 метра, высотою 1,5. Накрывается он корьем. Мясо развешивают на тонкие палки, уложенные между перекладинами, примерно на расстоянии 10 сантиметров друг от друга. На эти же палки подвязывается за хвосты и рыба. Затем раскладывается под навесом костер из полусгнивших дров, преимущественно тополевых, но так, чтобы он не горел, а дымно тлел. В такой коптилке достаточно мясу провисеть пятнадцать часов, и из него получится хорошая копченка, способная сохранять свои вкусовые качества с неделю, даже в жаркие дни июля. Это давало нам возможность иметь при себе запас доброкачественного мяса.

На следующий день лагерь пробудился рано. Готовились идти на Пезинское белогорье. Пока укладывали вьюки, пришли и лошади. Они окружили костер и, отбиваясь от назойливых комаров, махали хвостами, терлись друг о друга. Больше всех доставалось жеребенку. Укусы приносили ему нестерпимую боль. Он бегал, отбивался ногами, а гнус все больше и больше кружился над ним. Наконец он пробрался к костру, залез под мать и, подражая взрослым, замахал головою.

В семь часов утра отряд покинул лагерь. С нами пошли шесть лошадей и Черня.

Перебравшись через Кизыр, мы подошли к хребту, образующему правый берег долины. В просвете деревьев показалось и узкое ущелье, по которому река Березовая скатывается к Кизыру. Все яснее и грознее слышался шум потока. Сжатая громадными тисками река там мечется, ревет, силясь раздвинуть темные скалы. Там проходы забиты огромными валунами, по карнизам торчит наносник. В глубоких ямах, вырезанных в скалах, вода кипит, бушует. Вас обдает сырой пылью — брызгами и ледяным холодом.

Русло оказалось недостаточным, чтобы по нему пройти в глубь долины, а справа и слева к реке подходят крутые склоны. В поисках прохода случайно на правом берегу наткнулись на чуть заметную тропу. Она подвела нас к узкому проходу и затерялась в россыпи.

— Не может быть, чтобы она совсем пропала, — сказал Павел Назарович и предложил мне идти вперед.

И действительно, за россыпью тропа снова попалась на глаза, но была уже более заметной. Метров двести мы спускались по ней к реке и, обогнув скалу, пошли вверх по распадку. Там уже была настоящая тропа. Она обходила многочисленные препятствия, преграждавшие путь в ущелье, и указывала нам доступные переправы через бурные ручьи. Я удивлялся, кому нужно было прокладывать эту тропу по такому сложному рельефу и кто пользуется ею?

Чем дальше мы продвигались, тем шире становилась долина. Все открытые места там занимают таежные елани, которые поистине не имеют себе равных по красоте. Бесчисленное множество цветов, самых разнообразных по форме и окраске, покрывали эти елани. Травостой на них достигает метровой высоты, а отдельные растения и до двух метров. На более увлажненной почве некоторые растения представляют настоящие заросли, в которых с головой прячется конь.

В красочном наряде еланей чаще встречаются широколиственные растения, больше из семейства зонтичных, они-то и определяют густоту луга. Дягель, дудник, борщевник, горная сныть в это время уже расцвели и, поднимаясь высоко над общим травяным покровом, украшают его своими крупными зубцеобразными листьями и зонтиками белых и зеленоватых цветов. Местами по еланям растут группами кустарники: ольха, малина, смородина, и почти не возвышающаяся над мощным травостоем альпийская жимолость. В кругу этих темно-зеленых кустов раскинулись настоящие березовые рощи, ласкающие взор белизной своих стволов.

Мы продолжали идти вверх по Березовой. Все чаще елани стали уступать свое место тайге, но совсем не исчезли. Перемежаясь с лесом, они распространяются всюду по открытым пространствам и за границей леса уже приобретают черты чрезвычайно красочного субальпийского луга.

Тропа, по которой мы шли, не затерялась. Она проложена глубокой бороздой от устья Березовки до ее вершины, и там раздваивается. Одна уходит влево на Пезинское белогорье, а вторая пересекает Кизыро-Канский водораздельный хребет и по реке Кальте спускается до реки Кан. На юг же от устья Березовой тропы переваливает хребет Крыжина и спускается в Казырскую долину.

Продолжая в 1939 году геотопографические работы на Восточном Саяне, я должен был попасть весною на Пезинское белогорье со стороны верховья Кальты. Вот тогда мы и увидели этих замечательных дорожных мастеров, проложивших проходы через Саянские хребты.

Это было в начале мая. Я с известным саянским соболятником Василием Мищенко, из поселка Агинск-Саянский, ехал по реке Кан.

Мы торопились.

После ночевки у слияния Дикого Кана и Прямого Кана мы продолжали свой путь по Прямому. Впереди стеной преграждало нам путь Канское белогорье. Меня мучил один вопрос: сможем ли мы подняться на хребет, кажущийся совершенно недоступным не только для лошадей, но и для человека?

— Проедем, — сказал спокойно Василий, поторапливая лошадь.

— Но ведь ты же здесь никогда не ездил? — спросил я его.

— Это не важно, главное — тропу не потерять, она сама приведет нас к перевалу.

Тропа, по которой мы ехали, заметно виляла по кедровой тайге, разукрашенной березовыми перелесками. Она обходила крупные россыпи, опасные места, подводила нас к мелкому броду через реку и мягко набирала подъем. Невольно напрашивался вопрос: кому нужно было прокладывать эту тропу и кто этот дорожник, так умело и удачно проведший ее по горной теснине?! Эту тропу, как и многие другие, проложили звери. Нет иных переходов через Майское, Канское, Агульское белогорья, кроме тех, которыми пользуются изюбры, сохатые, сокжои, медведи. Но чем ближе мы подбирались к величественному хребту, перерезавшему нам путь, тем более закрадывалось сомнение в успехе нашего путешествия. Проходы были загромождены недоступными скалами. Я иногда поглядывал на Василия, но, к моему удивлению, на его лице лежало спокойствие. Помахивая поводом, он беспечно покачивался в седле и равнодушным взглядом осматривал хребет.

А тропа становилась все торнее и торнее. Она подвела нас к хребту и раздвоилась. Одна ушла влево, в глубину огромного цирка, другая круто повернула на запад и потянулась вдоль хребта. Ею мы и поехали.

Верховья Прямого Кана в это время года еще завалены снегом. Под ним пряталась тропа, но Василий ехал все так же спокойно. И здесь нас выручили звери. На снегу была хорошо заметная глубокая стежка, проделанная недавно прошедшим стадом маралов. Вожак его, видимо, не впервые шел этим путем, и мы легко подобрались к перевалу через Кано-Кальтинский водораздельный хребет. Людям пришлось долго утаптывать снег, пока не был преодолен крутой склон перевала. Немало трудностей выпало и на долю наших лошадей, но перевал все же был взят.

К вечеру мы уже были в долине Кальты и совершенно неожиданно вышли на более торную тропу. Василий задержался. Он слез с лошади и стал осматривать следы, которыми была утоптана тропа.

— Ну, теперь можно быть уверенными, что завтра будем за Канским белогорьем, — сказал он. — Посмотрите, какая масса зверя прошла впереди нас!

Он сел на лошадь, и мы поехали дальше. Теперь под нами была широкая тропа, словно проложенная по снегу дорога. Она круто повернула на юг, и в зубчатом горизонте Белогорского хребта чуть заметно обозначилась седловина. Туда-то, к ней, и тянулась звериная тропа.

Только мы выехали на первую возвышенность, как Василий снова остановился и, приложив к лицу ладонь правой руки, долго всматривался в заснеженный склон седловины.

— Вот-те и попали за перевал! — промолвил он удивленно. — Придется ожидать…

Я подъехал ближе к нему и тоже посмотрел в сторону теперь уже хорошо видневшейся седловины. Это был перевал. Под ним я заметил множество черных точек. Они двигались, мешались, редели.

— Звери, — продолжал Василий, — не могут одолеть перевал, а нам с лошадьми — и подавно! Значит, рановато поехали, нужно было дней через десяток трогаться…

А я все продолжал осматривать седловину. Какая же масса скопилась там зверя!

— Не пойму, что гонит их туда за хребет, что за спешка, — говорил Мищенко, удивленный поведением зверей.

Мы спустились к реке и на берегу расположились лагерем. Палатку не ставили. Нас приютил кедр. Много лет он стоит там, на распутье двух троп, пропуская каждую весну мимо себя стада зверей, направляющихся за перевал.

Мне очень хотелось увидеть, как изюбры, пробираясь через седловину, преодолеют десятиметровую толщу снега, обрывающегося стеной к Кальте. А Василия мучил другой вопрос: что гонит их туда, на южные склоны белогорья, в эту раннюю пору?

Два дня мы с утра до вечера просиживали с биноклем на одной из возвышенностей, откуда открывался вид за перевал. Много там в это время собирается изюбров. Они приходят туда из различных долин, расположенных севернее Канского белогорья, где они обычно проводят только зиму. Мы их видели группами, по пять-десять и более голов. То они отдыхали где-нибудь на пригорке, то, кормясь, бродили по редколесью, покрывающему широкую разложину истоков реки Кальта. Но утром их много собиралось под перевалом. Молодняк и самки обычно бродили по снегу или лежали, греясь на солнце. Более же крупные изюбры, видимо быки, топтались под самым перевалом и, пытаясь взобраться на верх отвесного надува, мяли ногами снег, прыгали, обрывались. Иногда все звери вдруг, словно встревоженные чем-то, сбивались в одно стадо и, повернув головы на юг, в сторону перевала, долго стояли неподвижно, прислушиваясь к чему-то, доносившемуся оттуда.

На третий день мы встали рано утром. День был солнечный, мягкий. Василий, собиравший дрова для костра, позвал меня к себе.

— Смотри, старый зверь прошел, — сказал он, показывая на большой и необычно тупой след изюбра. — Этот бык наверняка проведет стадо через перевал, ишь как торопится! — И он показал на длинный размах шага.

После завтрака я вышел на свой наблюдательный пост и был удивлен — под перевалом не было зверей. Пришлось немедленно спускаться на стоянку.

— Поехали, — сказал уверенно Василий, и мы стали седлать лошадей.

Тропа, по которой пришлось продвигаться дальше, была проложена по глубокому следу. Какая поразительная память у зверей! Местами она была протоптана до земли, и, присматриваясь, мы замечали там материковую тропу. Следовательно, маралы, пользуясь своей прекрасной памятью, шли по снегу строго летней тропой, хотя ее и не было видно. Мне стало понятно, почему звери бесшумно ходят темной ночью по тайге, даже заваленной буреломом. Им помогает, конечно, зрение, но главным образом память. Стоит только один раз зверю пройти по новому месту, пусть это будет хотя бы в раннем его возрасте, он на всю жизнь запомнит этот проход. Даже больше: запомнит, где перебродил реку, с какой стороны обходил колодник, скалы и где по пути кормился.

Хотя тропа была широка и хорошо утоптана, все же лошади грузли в снегу и часто заваливались. Мы были благодарны зверям, иначе нам ни за что не пробиться через перевал и пришлось бы с неделю ждать, пока тепло сгонит снег.

Добравшись до надува, мы были поражены, с каким упорством маралы пробивали себе проход. Все там было утоптано, взбито; словно на скотном дворе лежали кучи помета. Но перевал был взят совсем с другой стороны, левее того места, где топтались звери.

— Старый бык выручил… не иначе. Видно, не все звери знают этот проход, — сказал Василий.

Действительно, от надува, который так упорно осаждался зверями, шла по снегу вправо глубокая борозда. Она была проложена по крутому откосу и обходила боковую сопку. Видимо, не все звери знали этот проход.

После больших усилий наши лошади оказались на верху надува. На дне перевальной седловины мы пересекли небольшое озеро, еще покрытое льдом, и через несколько минут перед нами развернулась во всей своей красе долина Березовой речки.

Поразительное различие существует в это время в растительном покрове противоположных склонов белогорий. Северная долина освещается солнцем гораздо слабее, поэтому снеготаяние значительно задерживается, тогда как южная, наоборот, находится под сильным влиянием солнечных лучей. Там отроги уже пестрят цветами, и ветер, налетающий из этих долин, несет с собою на северные склоны запах свежей зелени. Он-то и будоражит зверей, делая их нетерпеливыми. Вот почему с таким упорством они рвутся в это время к солнечным долинам.

— Весна манит зверя, чует он зеленый корм, — говорил Василий, всматриваясь в позеленевшие склоны.

Мы спустились немного ниже и действительно увидели лужайку, покрытую недавно пробившейся зеленью. Мы услышали весеннюю песню проснувшихся ручейков. Вдруг кони все разом шарахнулись в сторону и стали вырываться. Я приготовил штуцер.

— Медведь, что ли, близко, — сказал Василий, успокаивая похрапывающих животных.

Он остался с лошадьми, а я прошел вперед. У самого спуска в распадок лежал мертвый зверь. Подошел Василий и по следу, отпечатанному на мягкой траве, узнал в нем того быка, что прошел в последнюю ночь левее нашей стоянки. Это действительно был старый-престарый зверь. О его возрасте свидетельствовали прежде всего рога, которые в глубокой старости не сменяются, то есть не отпадают. В этом возрасте они теряют свою симметричность и форму. У того мертвого быка были прошлогодние рога. Они не имели разветвлений и торчали как обрубки. Шуба на нем тоже уже больше года не сменялась.

— Вот она, звериная старость, на ходу умер… — грустно сказал Василий.

Так прошла его жизнь, жизнь, полная приволья. И вот уже старым, возвращаясь последний раз с места холодной зимовки, он торопился. Ему хотелось еще раз взглянуть на те сказочные горы, что окружают любимую долину, вздохнуть теплым воздухом и отведать, в последний раз, белогорской травы. Может быть, он действительно был тем нетерпеливым смельчаком, кто первым преодолел перевал. Но у него хватило сил добраться только до зеленого пригорка.

Я склонился к голове и приоткрыл тощие губы. Там, между старых расшатанных зубов, торчала щепотка свежей травы.

Мы обвели стороной все еще похрапывающих лошадей и стали спускаться вниз к серебристой реке, что змейкой тянулась по темному фону кедровой тайги.

Вот они, те «дорожники», что проложили тропы по Восточному Саяну.

* * *

Мы продолжали подниматься по Березовой речке. Поздно вечером наш маленький караван подошел к первому правобережному притоку. Тропа затерялась, и мы, не найдя брода, решили заночевать. Как только было выбрано место для стоянки, развели костер, расседлали лошадей, и приютившая нас поляна оживилась людским говором да стуком топоров. Хотя наш ужин состоял не из изысканных блюд, не было хлеба, сахара, но после утомительного перехода копченая рыба, черемша и чай показались необыкновенно вкусными.

В последние дни путешествия я обычно вставал с рассветом, сразу завтракал и, отдав необходимые распоряжения, отправлялся вперед. В этих экскурсиях Черня был неизменным моим спутником, а с собакой не чувствуешь в тайге одиночества. На случай встречи с медведем у меня за плечами висел штуцер. Всегда под рукою была тетрадь, куда я заносил свои записи и зарисовки, а для утоления аппетита я имел в кармане копченое мясо.

Иногда я отклонялся от своей тропы, соблазнившись чуть заметной стежкой, проложенной зверями, среди густых зарослей кустарников и травы. Нередко такой тропой я поднимался на отрог и оттуда описывал в своем дневнике горные панорамы. Там мне пришлось пережить много ярких впечатлений, передать которые почти невозможно.

Она, пожалуй, одна из самых светлых и просторных долин, какие мы встречали в этой части Саяна. Наши лошади могли беспрепятственно передвигаться в необходимом направлении. Там не нужно было прокладывать себе путь топором, даже через могучий лес, местами покрывающий долину в нижней ее части. Когда мы подошли ближе к белогорью и я впервые взглянул на этот район, мною овладело чувство восхищения. Глазам открылось необычное сочетание полян, леса и скал. Обширные елани были украшены рощицами белоснежных берез и полосками угрюмых кедров. Они прорезались с боков искрящимися ручейками, скатывающимися вниз по скалам. Лучи поднявшегося солнца, проникая сквозь разреженную крону деревьев, отбрасывали на ковер из диких цветов причудливые узоры теней.

На боковом отроге я в бинокль увидел семью изюбров, состоявшую из крупной самки, двух телят и годовалого бычка, которого легко было узнать по рожкам. Они поспешно пересекли поляну и скрылись в береговой чаще. Через несколько минут я их увидел уже поднимающимися на белогорье.

Нигде так много мы не встречали птиц, видимо, простор долины привлекал их сюда.

К концу второго дня я увидел верхнюю развилину Березовой речки. Тропа раздвоилась. Одна пошла прямо через Кальтинский перевал, куда потянулась и светлая долина с еланями и перелесками. Вторая же, по которой нам нужно было идти, свернула влево и затерялась в узком ущелье.

Я дождался своих.

— Нужно идти, — сказал Павел Назарович, с тревогой посматривая на затянутое облаками небо. — Дождь будет, вода придет — тогда не перебродить нам реку.

По его словам, надо было непременно в этот же день попасть на противоположный берег Березовой. Караван тронулся дальше и скоро скрылся в лесу, прикрывающем вход в ущелье.

Мы прошли не более двух километров, как вдруг из-за поворота на нас налетел шум порога. Слева надвинулись крутые горы и скалами оборвались у реки. Тропа, не изменяя направления, подвела нас к этим скалам и стала взбираться наверх. Мы остановились, уж больно крутой был подъем. Наша попытка перебродить реку ниже скал не имела успеха, даже без дождя воды было много, что свидетельствовало о наличии снега по лощинам южного склона Пезинского белогорья. Пришлось воспользоваться тропою и идти вперед. Но прежде чем тронуться с лошадьми, мы осмотрели ее. Тропа обходит скалы верхом и метров через двести спускается к реке. Но в том месте, где начинается спуск, звери пробираются узким карнизом, по которому лошадям, да еще с вьюками, не пройти. Кроме того, чтобы попасть на карниз, нужно сделать прыжок, примерно с метр, вниз. Мы соорудили помост из бревен, расширили настилом карниз и только тогда с большой осторожностью провели расседланных лошадей. Но каково было наше разочарование — тропа за спуском оборвалась у самого берега реки, а выше виднелись совершенно недоступные скалы. Место оказалось настолько узким, что даже негде было поставить палатку. А вокруг уже начинало темнеть, и небо приготовилось разразиться дождем.

Ночевать здесь мы не могли, так как не было ни корма для лошадей, ни места для отдыха. Вернуться же к развилине было поздно. Тогда решено было «ощупать» брод и, в случае удачи, перебраться с лошадьми на противоположный берег, а вьюки оставить до утра здесь.

— Я ошибся, мне и исправлять, — сказал Павел Назарович.

— В чем же ваша ошибка? — спросил я его.

— Видишь, место какое неладное, надо было ниже ночевать.

— Может, переберемся. Степан, садись на Карьку и пробуй, — сказал я, обращаясь к Козлову.

Тот снял с ног ичиги, сбросил фуфайку и уже взял в руки повод коня.

— Стой, — подошел к нему старик, — поеду я.

Это было сказано таким тоном, что никто из нас не посмел ему возразить. Мне сразу вспомнилась брошенная им фраза у лабаза при нашем разговоре: «я уже не молод, но далеко и не стар», и, чтобы снова не оскорбить старика, я промолчал.

Старик отобрал у Козлова Карьку, подвел к берегу и стал разуваться. Он сбросил с ног ичиги, связал их, затем снял брюки и вместе с ичигами перекинул их через плечо. Содержимое карманов: табак, спички, трубку и всякую мелочь — он сложил в шапку-ушанку, надел ее на голову и подвязал крепким узлом под подбородком. Мы молча смотрели то на старика, то на бурлящий поток реки.

Павел Назарович встал и тоже посмотрел на реку. Ширина русла была не более 25 метров, но вода скатывалась валом и с такой быстротой, что невольно зарождались тревожные мысли.

— Будьте осторожны, ноги в стременах не держите, — сказал я, подходя к старику.

— Ничего, перебродим, — отвечал он, укладывая поверх седла полушубок.

Я подтянул Карьке подпруги, и Павел Назарович, водрузившись на нем, спустился в воду. Река, словно почуяв забаву, с яростью набросилась на коня, стала жать его книзу. Но тот заупрямился, полез на вал и, повинуясь седоку, рванулся к противоположному берегу. Они уже были на середине реки, как вдруг конь, споткнувшись, упал, вода накрыла его, еще секунда — и на поверхности всплыли: вначале — полушубок, затем старик. А Карька, делая попытки найти ногами опору, еще раза два прыгнул и повернул назад к нашему берегу, но не успел — поток отбросил его к скалам. Мы видели, как конь, пытаясь задержаться там, бился о каменные глыбы, сопротивлялся течению, пока не попал в жерло порога и не был безжалостно сброшен в омут. Больше мы его не видели.

Павел Назарович, с ичигами, брюками на шее, в фуфайке, ловил полушубок. Мы подняли крик, пытаясь предупредить его о смертельной опасности, ведь порог уже был близок, но наши голоса терялись в узкой щели скал, нависших над рекою. Я выстрелил из штуцера — и это не помогло. Наконец старик поймал полушубок и, видно, только тогда понял весь ужас своего положения. Собрав все силы, он стал пробиваться к левому берегу, махал руками, напрягался, а вода тащила его вниз и уже готова была торжествовать победу. Мы с ужасом следили за этой борьбой. Вот он уже у самого водопада, мелькнул полушубок, но рука успела схватиться за ветку черемухи, нагнувшейся над рекою. Старик повис над водопадом, но полушубок не выпустил; зажатый ногами, он болтался где-то внизу.

Кто-то побежал по тропе на верх скалы, остальные растерялись, и только Козлов, стоявший раздетый, в одно мгновенье оказался в реке. Разрезая сильными руками волны, он быстро добрался до противоположного берега и скоро был возле Павла Назаровича, все еще удерживающегося за ветку.

Мы видели, как Козлов вытащил старика на берег, и только тогда пришли в себя от этой минуты невероятного волнения. А дождь уже мелкими каплями напоминал о себе. На той стороне, где теперь находились Зудов и Козлов, рос молодой лес, который не мог укрыть их от дождя, не могли они и развести костра, а ведь на них все было мокрое. Пришлось браться за топоры и валить кедры. Но сделать кладки через русло в 20–25 метров шириною не так уж просто. Деревья или ломались, или вершиной не доставали противоположного берега, а то и падали наискось в реку и уносились водою. Только шестой кедр лег удачно, упершись комлем и вершиной о берега. Мы перетащили по нему вещи и, прежде чем пошел настоящий дождь, успели поставить палатку. Лошади же принуждены были оставаться на ночь привязанными к деревьям на другом берегу.

Павел Назарович лежал голый в моем спальном мешке и, в забытьи вздрагивая, что-то бурчал. Когда ужин был готов и в палатке зажгли свет, он пробудился и, отбросив капюшон, долго смотрел на нас каким-то странным свинцовым взглядом, точно не понимал, где он. Кружка горячего чая согрела старика. Он вылез из мешка, оделся и, не сказав ни слова, разыскал кисет. Все чувствовали себя виноватыми перед ним, а молчание, воцарившееся в палатке, еще больше усугубляло напряженность. Мы были гораздо моложе его, сильнее и не должны были разрешать ему бродить первому реку. Но теперь уже было поздно исправлять свою ошибку.

— Это, Степа, тебе, — сказал Павел Назарович, подавая Козлову туго набитую чистым самосадом трубку. — Спасибо, видно, суждено старику еще повидаться со старухой. Нынче ведь уже второй раз тону…

Лебедев с завистью смотрел на счастливого Степана, даже мне, некурящему человеку, и то вдруг захотелось покурить из этой казавшейся символической трубки. Она была преподнесена Козлову от всей души, да, пожалуй, в той обстановке Павел Назарович лучше бы и не мог выразить свою благодарность.

— Зачем тебе понадобилось ловить полушубок? — не выдержал я.

Павел Назарович удивленно посмотрел на меня.

— Да ведь он же казенный, как же.

— А если бы погиб и ты вместе с «казенным» полушубком, тогда что?

— Раз взялся, так уж нечего рассуждать: «если бы, да если», что мог, то и спас, а то сказали бы — коня утопил, да еще полушубок казенный. А насчет утонуть, — добавил он, — смерти бояться — в тайгу нечего ходить.

Нам трудно было убедить Павла Назаровича, что не следовало рисковать из-за грошовой вещи. Но мы понимали, что дело тут не только в лошади и в казенном полушубке. В нем жила молодая натура, не позволявшая старику терять таежного авторитета. Он еще считал себя человеком средних лет, не верил, что уже нет в нем былой силы, и рисковал, как и в прежние годы. Для него, человека, всю жизнь проведшего в тайге, в борьбе с природой, слишком тяжело осознать свое бессилие или старость.

Однажды мне пришлось быть свидетелем такой человеческой трагедии.

В 1936 году, возвращаясь с Охотского побережья, я заехал с Прокопием Днепровским к нему погостить. Жил он на станции Харагун, недалеко от Читы. Было это в середине октября. Каждое утро мимо наших окон шли промышленники с лошадьми, завьюченными туго набитыми мешками, с ружьями, собаками. И вот, как-то утром я стоял за воротами и с завистью смотрел на большой караван охотников, пересекавший поселок по нашей улице.

— Чьи будете? — вдруг услышал я хриплый голос и сейчас же увидел сидящего напротив, на завалинке, старого человека с приподнятой рукой.

— Калашниковы, — ответил кто-то из охотников.

— За Онон?

— За Онон, дедушка, собирайся, догоняй!

Но у старика вдруг упала рука, низко опустилась голова.

Когда лошади прошли и рассеялась пыль, я подошел к старику и присел рядом. Он, как мне показалось, плакал, плакал без слез, тихо всхлипывая, но так тяжело, что мне стало невыносимо жаль его.

Я ничего не спросил, сидел молча, ожидая, когда он поднимет голову.

На нем была поношенная однорядка, подвязанная ветхим кушаком, на котором висели ножны от охотничьего ножа, а на ногах — валенки, покрытые бесчисленными латками.

— О чем, дедушка, плачешь, — спросил наконец я его.

Он повернулся ко мне, и я увидел его лицо, изборожденное глубокими морщинами, законченное белой, совершенно выцветшей бородой. Его глаза, маленькие, затянутые молочной мутью, были безжизненны, но в чертах лица сохранилось еще что-то приятное, то, что оставляет природа на лицах у людей, которые долго соприкасаются с нею.

— А зачем это тебе, ради забавы? — спросил он тихим старческим голосом.

— Я, дедушка, сейчас видел, как проходили белковщики, и слышал ваш разговор с ними, вот и подошел узнать, почему так встревожили они вас?

— Ты чей же будешь?

— Нездешний, — ответил я.

— Нездешний… значит, издалека… Мое горе никому не нужно, паря, да и никому не понять его. Был Сидор охотником, тайгу ломал, медведя на рогатку брал, конские вьюки носил, — и не стало его, сотлел, высох… — И он задумался.

Из-за переулка показались три человека и две завьюченных лошади; они еще не поравнялись с нами, а уж старик насторожился.

— Охотники? — спросил он меня.

— Да, — ответил я.

— Здравствуй, дедушка Сидор, — произнес подошедший к нам один из промышленников. — Мы Сахалтуевы, в хребет идем.

— Это Степана-то парни? — спросил он его.

— Степана; разреши нам нынче в твоем зимовье на Усмуне поселиться.

Старик вдруг спохватился, словно что-то вспомнив, затем закивал головою, как бы в знак согласия, и добавил:

— Смотрите только не сожгите его, огня зря не бросайте в тайге, берегите ее от пожара, да не растащите мои капканы-снасти, что на лабазе.

Охотники поблагодарили его и скрылись за поворотом улицы. А я все смотрел на старика и думал: «Неужели и он еще собирается промышлять?»

— Раньше меня, бывало, никто на Усмун не попадал, — продолжал рассказывать все так же тихо дедушка Сидор. — Лучших соболей никто не ловил, на своих солонцах я бил таких пантачей, другим и не снилось. Вот этими ногами не одну тропу проложил я по Усмунским хребтам, — и он, отбросив полы однорядки, показал на тонкие, как плети, ноги. — Ты спрашиваешь, какое у меня горе? — силу потерял, ослеп, ноги отказали, а тайгу все не могу забыть. Стоит она предо мною — как живая: с полянами, зимовьями, ловушками, и не освободиться мне от нее никогда. За что ты, господи, наказал меня: не послал смерти, а сделал немощным?! Люди идут в тайгу на промысел, а я сижу тут, на завалинке, словно распятый. И за что такие муки…

— А сколько вам лет, дедушка? — спросил я его после короткого молчания.

— Кажется, недавно, паря, минуло сто, — ответил он, глубоко вздохнув.

Посмотрев на Павла Назаровича, я вспомнил дедушку Сидора, он очень похож на него своею привязанностью и никогда не гаснущей любовью к тайге.

…А дождь все шел и шел, тихо, настойчиво. Все окружающее притихло и прикрылось непроницаемой тьмой. Только неугомонный порог выдавал себя несмолкаемым ревом, да иногда на склоне отрога загудит гулко, тяжело кедровый лес, словно под тяжестью упавшей на него влаги.

Козлов терпеливо дожидался конца ужина и только тогда закурил трубку. Курил он жадно, а Лебедев умоляющим взглядом следил за ним.

— Ну хватит, Степа, нас ведь двое, — просил он.

— Не приставай, сам знаю, когда дать. — И он раз за разом затянулся.

Лебедев чуть отвернул голову, но глаза так и остались прикованными к трубке.

Утром поднялись рано. Моросил дождь. Мы с Павлом Назаровичем сразу же ушли вниз по реке до развилины, а остальные должны были переправить лошадей и перенести на левый берег груз.

Наша надежда найти Карьку живым или мертвым не оправдалась. Уровень воды в реке поднялся за ночь почти на метр. Русло было переполнено, порог бушевал. Коня, видимо, снесло далеко вниз, и там он был бесследно упрятан в бесконечных шиверах.

Когда мы вернулись к палатке, груз уже был на нашем берегу; переправляли лошадей. Товарищи связали все вьючные веревки, перетянули через реку и, подвязав один конец за повод коня, загнали его в воду. Когда он поплыл, удерживаемый веревкой, пустили следом за ним и остальных лошадей. Через несколько минут все они были на стоянке.

В одиннадцать часов дождь наконец-то перестал, но хмурое небо не обещало хорошего дня. Серые облака, накрывая вершины гор, бежали куда-то вдаль. Выкормив лошадей, мы свернули лагерь и звериною тропою ушли к вершине Березовой.

За порогом долина стала снова расширяться. Чаще стали попадаться боковые тропы, по которым звери совершают переходы с отрога на отрог. Тропа же, по которой мы шли, тянулась неизменно вдоль Березовой, сохраняя северное направление. Она вечером подвела нас к подножию Пезинского белогорья и, разбившись на множество стежек, затерялась. Да там и без тропы можно идти даже с завьюченными лошадьми в любом направлении.

Пезинское белогорье представляет собою небольшой горный барьер и служит продолжением Манского белогорья. На востоке оно упирается в Канские пикообразные гряды, вдруг словно стеною выросшие там. В складках этого белогорья и в его озерах нарождается множество речек. Они образуют с северного склона бурную реку Пезо, а с юга — Березовую речку с ее прелестной долиной. Там мы наблюдали пониженный рельеф, с тупыми, отдельно стоящими гольцами. Главная вершина Пезинского белогорья — Зарод, куда мы стремились попасть, расположена в восточной его части. Под ней, с южной стороны, имеется слабо выраженный цирк, в глубине которого расположено озеро. На его берегу мы и разбили свой конечный лагерь.

Погода так и не изменилась. Раза два днем принимался идти снег, это — в результате общего похолодания, вызванного длительной непогодой. В это время года снег на горах не является неожиданностью. Как жалко было смотреть на недавно пробудившуюся зелень: черемшу, осочки, лук, растущие вокруг озера. От холода они сморщились, опустили свои зеленые листочки и завяли. А снег, не переставая, продолжал падать и скоро покрыл все белогорье.

Ночью я проснулся от стука топора и, не понимая, в чем дело, вышел из палатки. Темноты как и не было. Над нами светился звездный купол неба, и на снегу лежали короткие тени освещенных луною деревьев. Под соседним кедром, толстым, высоким, но с короткой кроной, горел костер.

Не могу в палатке уснуть, привык отдыхать у костра, — сказал Павел Назарович, подкладывая в огонь дрова.

— Но ведь здесь холодно, — ответил я ему.

— Ничего, не замерзну, зато все видно, а там — как в темнице.

Я тоже подошел к костру и, согревшись его теплом, любовался преобразовавшимся миром. От лета не осталось и признака — ни щепотки зелени, ни единого цветочка. Снег покрывал свинцовой белизною склоны белогорья, распадки и пушистым узором украсил кедры. Только озеро оставалось по-прежнему темно-темно-бирюзового цвета и от чуть заметного волнения переливалось лунным блеском. Против палатки скучились голодные лошади, понурив головы, они стояли неподвижно, словно погрузившись в глубокие думы. И казалось, только один ручеек, вытекающий из озера, продолжал жить. Пробиваясь по узкому руслу, он, не смолкая, пел свою однотонную песню. Был глухой час ночи.

Восход солнца застал меня и Лебедева поднимающимися на вершину гольца. Ноги мерзли, было холодно, и мы еле согревались ходьбой. Снежное покрывало сглаживало шероховатую поверхность белогорья, отчего оно казалось еще более гладким. Ни тумана на горах, ни облаков в небе! Но нас ждало горькое разочарование — высота гольца оказалась незначительной. Ее перекрывали близко расположенные второстепенные гряды Канского белогорья и загромождали собою нужную нам видимость на восток. Наши старания найти хотя бы узкую щель между гольцами, в просвете которых можно было бы увидеть далекий горизонт, оказались тщетными. Поблизости не было и другого гольца, с которого доступно было бы заглянуть по ту сторону гряд. Пришлось ограничиться только изучением рельефа Пезинского белогорья и зарисовками горизонта. Так неудачно кончился наш поход.

В одиннадцать часов мы уже спускались вниз. Торопились. Нам необходимо было в тот же день переправиться на правый берег Березовой речки. После снегопада уровень воды совсем упал и лошади с вьюками благополучно миновали опасный брод. Но нас продолжали преследовать неприятности.

За бродом оставалось преодолеть последнее препятствие — перевести по карнизу караван, а дальше путь был свободен от каких-либо неожиданностей. Лошадей расседлали, кроме кобылицы Звездочки, на которой были почти пустые сумы из-под продуктов, да кухонная посуда, привязанная на верх седла. Вначале мы перетащили груз, затем перевели передового коня Соломона, и очередь дошла до Звездочки.

За карнизом, в том самом месте, где ей нужно было делать небольшой прыжок на верх скалы, у нее вдруг оступилась нога, и зад повис на карнизе. Лошадь забилась передними ногами, пытаясь зацепиться за кромку скалы, но напрасно. Животное сорвалось в пропасть, сделало в воздухе сальто и у самой воды ударилось головою о сливной камень. Вода мгновенно подхватила кобылицу и безжалостно кинула в порог. Вместе с нею чуть не слетел туда и Козлов, пытавшийся удержать за повод лошадь.

Мы замешкались, затем бросились вниз по тропе, с надеждой перехватить на перекате труп Звездочки. Оставшийся же на скале Соломон, заметив суету и не видя возле себя лошадей, начал громко ржать.

Мы уже находились метров триста за порогом.

— Слышишь, сдается мне, в реке конь кричит? — сказал остановившийся Лебедев.

— Да это наши на скале, — ответил я.

— Нет, прислушайся.

Действительно, из-под порога доносился какой-то странный крик, похожий на ржание.

А в это время по тропе, догоняя нас, бежал Павел Назарович. Полы кафтана развевались по ветру, он махал руками и о чем-то предупреждал.

— Звездочка-то жива, под порогом…

— Не может быть, — возразил Лебедев.

— Кричит, ей-богу, кричит, — убеждал нас старик.

Мы повернули обратно. Я не верил, чтобы кобылица могла остаться живой, падая с тридцатиметровой скалы, да еще на каменные глыбы. И что же? Действительно, под самым порогом ржала лошадь, как бы отвечая на крик Соломона. Но попасть туда к ней было не так просто.

Порог проходит в узкой щели щек, и вода, падая с трехметровой высоты, образует широкий омут. Справа, где мы находились, в скале сделано большое углубление, охраняемое снизу и сверху недоступными скалами. Оттуда-то и доносился крик лошади. Попасть туда можно было только вплавь, снизу, пользуясь обратным течением в омуте. Снова связали вьючки, и Козлов, раздевшись, поплыл с концом веревки, а мы, сдерживая волнение, ждали.

Через несколько минут из-за скалы показалась голова Козлова, а за ней, пытаясь преодолеть течение, показалась и лошадь. Мы дружно потянули веревку.

— Да ведь это Карька! — крикнул Павел Назарович, и все остолбенели.

Действительно, следом за Козловым плыл Карька, а не Звездочка, как мы ожидали. Теперь все стало понятно.

Карька, сбитый водою и брошенный в порог, как оказалось, не погиб в пороге, а был выброшен на берег в углубление скалы. Оттуда ему никогда бы не выбраться без помощи человека. Не подними крика Соломон, на который стал откликаться Карька, мы прошли бы с караваном мимо, а конь остался бы обреченным на голодную смерть. Но еще более поразительно было другое: как могла вода снять с него седло? Видимо, Карьке пришлось долго бороться с потоком, пока он не оказался на берегу: в этой борьбе он и потерял свое седло. После осмотра оказалось, что у коня не было ни царапины, ни единого ушиба.

Через час товарищи ушли с лошадьми вниз и должны были остановиться на ночь ниже развилины, а я с Прокопием направился вдоль реки искать Звездочку.

Вода умеет прятать свою добычу, но на этот раз нам повезло. На одном из перекатов, в нескольких километрах ниже порога, мы нашли свои сумы. Хорошо, что у нас нечего было варить, и мы особенно не сожалели о гибели кухонной посуды. Жаль было Звездочку, это была молодая лошадь.

Возвращались на стоянку береговой чащей, по чуть заметной тропе. Прокопий шел сзади. Оставалось пройти метров пятьдесят до палаток, как послышался его крик. Я оглянулся. Нагнувшись к земле, он что-то рассматривал, и его лицо вдруг стало сосредоточенным. Когда я подошел к нему, он показал рукой на скорлупки от яиц и только что вылупившегося мертвого птенчика. А я ничего этого не видел, хотя проходил там же. Да если бы и заметил и даже остановился, то вряд ли скорлупа вызвала бы во мне любопытство. Но для следопыта найти мертвого птенца на тропе уже явление необычное, вызывающее в нем любознательность — желание разгадать, что за несчастье случилось с этим малышом.

— А вот и гнездо, — сказал я, показывая ему на круглый комочек, прилепившийся к развилине ветки над нашими головами. — Видно, упал, пошли, — предложил я.

Но тот продолжал стоять, отрицательно качая головой.

— Он ведь только что народился, ему не упасть самому… — рассуждал следопыт. — Ежели гнездо хищник разграбил, то как же он этого не подобрал? — И он, не торопясь, снял котомку, приставил к березке свою бердану и стал взбираться на дерево.

Я наблюдал за Прокопием. Стоило ему только заглянуть в гнездо, как у него вдруг округлились глаза от удивления и вытянулось лицо.

— Что там такое? — не выдержал я.

— Тут только один птенчик, но он совсем не похож на того, какой-то смешной, большеротый, пузатый, — ответил он, спускаясь с дерева.

Неожиданно над нами закружилась пара юрков, они подняли панический крик, будто мы собирались отобрать у них единственного птенца.

Прокопий походил по траве, осмотрел кусты, но нигде не оказалось второго гнезда, и мы отправились на стоянку.

Вечером, как обычно, собрались у костра. Каждый занимался своим делом.

— А ведь в гнезде-то второму птенцу не поместиться! — уверенно сказал Прокопий.

Скоро разговор о птенцах прекратился, и я считал, что на этом все с ними покончено.

Но утром Прокопий неожиданно разбудил меня.

— Ты не спишь?

Я приподнялся и увидел в его руках то самое гнездо, вместе с птенцом.

— Зачем же ты разорил гнездо? — спросил я его, вспомнив, как были обеспокоены нашим присутствием «родители».

— Принес только показать, ведь это он выбросил из гнезда птенца.

Я был удивлен и, не понимая, в чем дело, стал рассматривать малыша.

Ему нельзя было дать больше трех дней, и, несмотря на такой ранний возраст, его уже обвиняли в «братоубийстве». Он действительно занимал более половины гнезда, и поместиться в нем другому птенцу было трудно, не говоря уже о четырех или пяти, как это бывает у юрков. Сразу бросилась в глаза необычно большая голова для этого вида птиц и огромный шарообразный живот.

— Наверное, кукушонок, — сказал проснувшийся Павел Назарович.

Я встал. Это было интересно, тем более что мне никогда не приходилось видеть птенцов-подкидышей. Мы знали, что кукушка-бездомница своего гнезда не имеет и яйца откладывает в гнезда других птиц, поручая им же высиживать и выкармливать своих детей. Был ли это кукушонок — мы тогда не определили, да и трудно было поверить, чтобы кукушка могла выбрать приемными родителями для своих птенцов птичек, в несколько раз меньше себя.

Задумавшись над тем, действительно ли это кукушонок, у меня сразу напросился такой вопрос: как же он мог выбросить птенцов из такого глубокого гнезда? Мы решили попытаться определить, обладает ли только что народившийся подкидыш способностью выбросить из гнезда птенца или яйцо.

Мы скатали из лепешки шарик, величиною с воробьиное яйцо, отполировали его и подложили под малыша. Опыт увенчался успехом.

Вначале птенец не реагировал, оставался почти равнодушным к постороннему предмету. Но вот он начал жаться к одной стороне гнезда и одновременно выпихивать из-под себя мнимое яйцо. Когда оно оказалось рядом, он бочком подлез под него, еще одно движение, и, к нашему удивлению, шарик оказался на спине. Тогда птенец приподнял крылышки, казавшиеся беспомощными, и как бы удерживая ими на пологой спине жертву, стал задом пятиться к кромке гнезда. Подложив под себя голову и упираясь лбом в дно гнезда, «убийца» приподнял высоко спину и выбросил наружу груз.

Все это он делал очень уверенно. Мы, конечно, пришли в восторг, но птенец отказался еще раз показать свои «способности».

Описанный мною случай является ярким примером, как хорошо быть человеком любознательным. Сколько удовольствия приносят ему минуты, когда он своей пытливостью проникает в тайны природы.

Мои спутники: Прокопий, Павел Назарович, Пугачев, Лебедев и другие — были большими любителями природы. Эти люди постоянно стремились проникнуть в ее сокровенные тайны. Мне не раз приходилось удивляться, как иногда совсем незначительный факт, мимо которого многие равнодушно прошли бы, служил в их руках доказательством какого-нибудь интересного происшествия. Так было и в тот день.

Не будь у нас стремления к познанию непонятных явлений в природе, мы многого бы не узнали, да и не научились различать обычное от необычного. Вот почему мы много интересного наблюдали на Саяне, почти каждый день нам что-нибудь да приносил.

Последние дни на Кизыре

В тот же день вечером наш отряд добрался до своего лагеря на Кизыре. Там нас ждала приятная новость: прибыл Трофим Васильевич со своими товарищами. Пока расседлывали лошадей, мы узнали, что они все здоровы, что работу на Чебулаке закончили, а это самое важное. Теперь мы были все вместе.

После ужина похолодало. На долину спустилась ночь, исчез комар, умолкли и дневные звуки. Трофим Васильевич долго рассказывал о своем путешествии, и даже мы, многое пережившие, прослушав его рассказ, удивились тому, на что способен наш советский человек! В борьбе с природой Пугачев умел показать упорство и ловкость. Его большой опыт и знания позволили ему вывести отряд из тяжелого положения. Вспоминая за костром пережитые дни, он заразительно смеялся, а за ним смеялись и остальные.

Тогда же за костром вспомнили, конечно, и о «казенном» полушубке, и о том, что Павлу Назаровичу неохота умирать, не повидавшись со старушкой. Все от души посмеялись, смеялся и старик, будто ничего трагического и не было в тот раз у порога.

Ночью из-за гор надвинулась непогода. Товарищи легли спать в палатках, а я решил переночевать у Павла Назаровича под елью. К нам подсел Кудрявцев.

— Сегодня ходил вверх по Кизыру, смотрел проход, — рассказывал он. — Недалеко, с той стороны, впадает большая речка, не Кинзилюк ли, Павел Назарович?

— За Березовой, помнится мне, других речек нет. Видимо, Кинзилюк, — ответил старик.

— Пошел я по этой речке и наткнулся там на звериную тропу, что твоя скотопрогонная дорога, — продолжал Кудрявцев. — Дай, думаю, проверю, куда же она идет. Оказалось, к солонцам. Посмотрели бы, сколько туда зверя ходит, все объели, все вытолкли…

— А что же они там едят? — спросил я его.

— Тухлую грязь.

Это открытие было как нельзя более кстати.

Солонцами обычно называется место в горах или тайге, куда приходят звери полакомиться солью. Они бывают природные и искусственные. К природным солонцам относятся места выхода мягкой породы, содержащей в своем составе соль, которую и ходят есть звери. Искусственные же солонцы устраиваются охотниками за пантами путем насыщения земли соляным раствором. Сибирские промышленники солонцами называют и минеральные источники, охотно посещаемые изюбрами; мочежинники с тухлой водою, куда сохатые и изюбры ходят есть грязь. В хорошую погоду на солонцах можно легко добыть мясо, но мы надеялись, что звери проложили тропы из вершины Кинзилюка к солонцам.

Ночью пошел дождь. Как он нам надоел! Капли бесцветной влаги скатывались на хвою, падали на костер. В такие ночи спится сладко, словно находишься в приятном забытьи, и особенно, когда ночуешь под деревом, куда не проникает дождь, но куда ясно доносятся все разнообразные звуки непогоды.

Мы отложили свое выступление до следующего дня, а чтобы время не пропадало даром, я и Прокопий решили поехать на солонцы.

Когда покидали лагерь, к нам подбежал Алексей.

— И я с вами на солонцы…

— Ку-у-да? — переспросил Прокопий.

Стоило посмотреть на нашего повара, сколько мольбы было в его глазах. А его вид! Он был подпоясан широким патронташем, в руках дробовик и сошки, за поясом поварской нож. Словом — настоящий промышленник. Когда он только успел собраться!

— Ей-богу, не просплю и не закашляю на солонцах. Возьмите! — умолял он.

Пришлось задержаться, пока привели третью лошадь, и уже втроем тронулись к Кинзилюку.

Июньский день подходил к концу. Мы остановились ниже устья реки, и я сразу же пошел осмотреть солонцы.

Это оказался самый обыкновенный серный источник. Вода, просачиваясь сквозь щели гранитной скалы, залегающей недалеко от берега Кинзилюка, у выхода образовала небольшое болотце. Оно было сильно взбито копытами изюбров. Вокруг земля не имела растительности, а низкорослые деревья, окружавшие источник, были объедены, обломаны и засохли. Было видно, что изюбры охотно посещают это место, к нему тянутся со всех сторон старинные тропы.

Мне нужно было сделать скрадок. Зверь очень осторожен при посещении солонцов — там его нередко подкарауливает хищник. При подходе он непременно задержится где-то поблизости на тропе, осмотрится, прислушается и, будто не доверяя зрению и слуху, обнюхает воздух. Малейшее подозрение, и зверь исчезнет так же незаметно, как и подходит к солонцам. Зная эту осторожность, мне нужно было выбрать такое место для скрадка и так замаскироваться, чтобы ни зрением, ни слухом, ни чутьем зверь не мог бы обнаружить моего присутствия.

Метрах в тридцати от болотца лежала колода, ее я огородил ветками, а чтобы мои движения были бесшумны, все под собою выстлал мохом. Но скрадок мой оказался маленьким, двоим не поместиться, а так как от Алексея не избавиться, то я решил посадить его на одной из троп.

Когда вернулся к своим, солнце уже зашло. Нужно было торопиться, и мы с Алексеем, выпив по кружке чаю, покинули стоянку, а Прокопий остался с лошадьми.

Не доходя метров двести до солонцов, я сказал Алексею, показывая на толстое дерево, лежавшее у самой тропы:

— Оставайся здесь караулить. Если спать захочешь, тихонько свисти, я отзовусь, и ты придешь ко мне.

Но не успел я пройти и ста метров, как услышал сдержанный свист. Я задержался и прислушался, еще не веря, что это свистит Алексей. Через несколько минут свист повторился громче, и наконец тишину прорезал человеческий крик.

«Что делать?» — думал я и решил не отвечать. Пусть испытает все прелести ночной охоты, может, раскается.

Алексей еще раз отчаянно прокричал, и все стихло.

Добравшись до скрадка, я привязал Черню и, примостившись поудобнее, замер. Кому приходилось проводить ночи на солонцах, тот знает, сколько тревожных минут приносит ему малейший шорох или внезапный писк пробудившейся птицы. Охотнику все кажется, что идет зверь, что он слышит его шаги и даже видит силуэт. А зверь чаще всего появляется на солонцах совершенно бесшумно и нередко уходит незамеченным. Нужно иметь большой навык, чтобы не уснуть на солонцах и сквозь мрак ночи увидеть темное пятно пришедшего зверя.

Прижавшись к колоде, я затих. С какой поразительной ясностью слух улавливал тончайший звук ночи. Казалось, ничто не ускользнуло от напряженного внимания. Вдруг Черня заволновался. Он поднял морду и стал обнюхивать воздух. Я взглянул на солонцы и поразился — там, неизвестно откуда, появилось темное пятно. Оно шевелилось совершенно бесшумно, подвигаясь влево. «Какая удивительная осторожность», — подумал я. В это время до слуха долетел легкий всплеск — это зверь выходил на середину болотца. Присматриваюсь и не могу заметить рогов. «Наверное, матка», — мелькнуло в голове, но все же приготовил штуцер. Сижу затаившись. Вдруг позади, у самого скрадка, испуганно рявкнул теленок. Это было так неожиданно, что я не помню, как вскочил, а Черня даже взвизгнул. От солонцов послышался тревожный крик самки, затем треск, шум, и все стихло.

Это действительно была самка. Она оставила своего теленка поодаль от источника, а тот случайно набрел на скрадок. Не знаю только, кто из нас больше испугался от этой неожиданной встречи.

Из-за ближайших гор появилась луна. Совсем посветлело. Словно алмазы, заиграла блеском роса. Теперь ясно обозначались болотце и окружавшие его предметы. Вокруг было тихо, и только река не спала да мы с Черней.

Прошло более часа. Не выпуская из поля зрения источник, я продолжал любоваться игрой серебристых лучей. Вдруг от реки долетел всплеск воды. Меня охватило волнение. Насторожился и Черня. Вот из-за скалы появился зверь и за ним второй. Я их вижу ясно. Это были молодые изюбры, самка и самец. Они постояли немного, осмотрелись, затем подошли к болотцу и стали пить. Я не стрелял, решил дождаться крупного пантача.

Любуясь зверями, я и не заметил, как появились тучи. За ними спряталась луна, и сейчас же погасли причудливые огоньки в каплях росы. В надвинувшейся темноте растворилось болотце, исчезли силуэты деревьев и контуры скал. Вдруг слышу, как испуганно рявкнул один из изюбров, и оба зверя разом бросились по лесу.

«Наверное, набросило от нас воздух», — подумал я. Это могло быть, ибо погода изменилась, а следовательно, должно измениться и течение воздуха. Проходит еще с минуту, зашевелился, поднимая морду, Черня. Присматриваюсь и вижу, как на солонцах снова появилось пятно, но уже с рогами. «Вот кто спугнул зверей», — и я, довольный появлением быка, приложил к плечу штуцер. А тут, как на грех, стало еще темнее, и светящаяся мушка на штуцере не могла нащупать пятно на болотце. Какая досада! Без ружья вижу, а как взгляну по планке — все сливается в темноте. Дожидаюсь посветления. Ясно слышу, как зверь шлепает по грязи и сосет воду. Затем замечаю, как пятно стало медленно передвигаться к краю болотца. Прикладываю еще раз штуцер, но напрасно. Наконец тень вышла на тропу и затерялась во мраке ночи.

Вдруг оттуда, где сидел Алексей, раздался оглушительный выстрел, а затем и душераздирающий крик.

«Что могло случиться?» — подумал я.

Через час на востоке появилась бледная полоска пробудившегося утра. Предвещая дождь, черные тучи затянули небо, зашумела, покачивая вершинами, тайга. Пришлось покинуть солонцы и ни с чем идти на стоянку.

Каково же было мое удивление, когда я подошел к месту, где сидел Алексей: там лежал, распластавшись на тропе, убитый пантач. Роскошные восьмиконцовые рога — панты — свисали вместе с головою через колоду, но самого охотника на месте не оказалось. Вдали от зверя я увидел брошенный дробовик, что показалось мне еще более загадочным, чем ночной крик.

Обеспокоенный происшествием, я быстро вспорол зверю живот и выпустил внутренности. Это нужно делать всегда немедленно, как только убьешь зверя, иначе брюшина быстро вспучится и испортится мясо. Затем я отрезал голову с пантами и, загрузившись ею, пошел на стоянку.

Прокопий не спал. Почти у затушенного костра, свернувшись в комок, лежал Алексей. Он весь был в грязи, лицо и руки исцарапаны.

Прокопий, заметив мой недоуменный взгляд, засмеялся.

— Ночью блудил, — сказал он, кивнув головой на спящего, и стал осматривать панты.

— Алексей рассказывал подробности? — спросил я его.

— Нет.

— Ведь это Алексей убил быка.

Прокопий вдруг выпрямился и вопросительно посмотрел на меня.

— Он ничего не знает.

Проснулся виновник и, увидев голову пантача, вскочил.

— Убил? — спросил Алексей, протирая глаза. Затем, будто что-то вспомнив, добавил: — Вечером-то, только вы отошли от меня, какая-то птичка начала свистеть, ну, скажи, пожалуйста, как человек! Свистит и свистит…

— А затем филин прокричал, тоже как человек, слышал? — смеясь, спросил я его.

Алексей посмотрел на меня и безнадежно махнул рукой.

— Видно, не выйдет из меня охотника — врать не умею, — произнес он виновато, и довольный признанием, вдруг заулыбался.

— А ты помнишь, в кого стрелял? — спросил я.

Он с недоверием покосился на голову изюбра и только теперь заметил в моих руках свой дробовик.

— Узнаешь? — допытывался я, показывая на голову.

— Неужели?! — и Алексей просиял. — Ей-богу, я убил, все помню, — и стал рассказывать.

— Когда вы ушли, какая-то робость навалилась. Страшно одному показалось в лесу, ну, я, как условились, потихоньку свистнул, а вы не отозвались. Вот, думаю, попал Алеша! Куда идти? Кругом темно. Прижался я к колоде, ни живой ни мертвый. Букашка какая зашуршит или сам пошевелюсь, а мне все кажется, медведь ко мне подкрадывается, вот-вот схватит. Хотя бы насмерть не задрал, думаю, а сердце тюк… тюк… тюк…

Сдерживая смех, мы слушали охотника.

— Кое-как до полночи досидел, — продолжал Алексей. — Луна взошла, попривыкнул маленько, да ненадолго. Как потемнело — опять зашараборили букашки, всякая чепуха полезла в голову, и вижу, что-то черное надвигается прямо на меня. Ну, думаю, наконец! Из ружья-то пальнул, оно на меня и навалилось. Вот я и давай ходу. А дальше не помню. Где я мог костюм свой испачкать? — вдруг обратился он к Прокопию.

— Видно, не в ту сторону попал! — ответил тот.

Мы заседлали лошадей и пошли к убитому зверю. Алексей долго рассматривал его и, увидев на траве свой след, рассмеялся.

— Вот это да… прыжок! Посмотри, Прокопий, — и он отмерил от колоды три крупных шага и показал на глубокий отпечаток ботинка. — Позавидовал бы чемпион!

— Это хорошо, Алексей, что зверь за тобою не погнался. Вторым прыжком ты перекрыл бы свой рекорд лет на десять, — ответил ему Прокопий, и они оба рассмеялись.

Сложив на лошадей мясо, мы ушли в лагерь. Алексей вел передового коня, на котором поверх вьюка привязали голову с пантами. И откуда только у него взялась такая важная походка! Охотник, казалось, был всем доволен. Пожалуй, такому трофею позавидовал бы любой промышленник. Даже Прокопий, не выдержав, заметил:

— Посмотрела бы твоя Груня, какого ты пантача свалил.

Алексей заулыбался, выпрямился и быстрее зашагал. Как-то особенно и кстати теперь болтался у него за поясом поварской нож, и даже пятна грязи на одежде, будто нарочито не смытые им, теперь свидетельствовали о совершенном подвиге.

— А ведь у меня охотничья сноровка есть, — сказал он несколько позже, обращаясь к Прокопию, — с первого выстрела попал.

Прокопий улыбнулся и ничего не сказал.

Скоро мы оказались в лагере, и Алексей сразу же объявил:

— Вот, посмотрите, на что способен ваш повар!

Все окружили нас. Одни осматривали панты, другие развьючивали лошадей. Начались расспросы.

— Ночь темная-темная, — рассказывал охотник, — вижу, идет, рожищи здоровенные, подпустил я его поближе… — И вдруг его взгляд остановился на Прокопии.

— Ладно, вечером расскажу, — обратился Алексей к слушателям, — при свидетелях неудобно. А вообще, — продолжал он, — заманчиво ночью на солонцах, особенно когда зверь на подходе. Тут, братцы, нужна смекалка, нервному человеку ни за что не убить…

Все смеялись, давно в лагере не было такого веселья.

…— Подпустил его поближе и выстрелил, — не унимался рассказчик, — зверь как стоял на ногах, так и грохнулся.

— А все же из тебя, Алексей, выйдет хороший охотник, — сказал, слушая его полушуточный рассказ, и уже приступивший к обработке пантов, Прокопий.

Панты — это молодые рога у изюбров (маралов) и пятнистых оленей. В период апрель — июнь происходит их интенсивный рост. В это время панты — будущие рога — бывают мягкие, нежные, а кожа, в которую они одеты, покрыта мелкими, но густыми волосками темносерого цвета. Панты представляют собою хрящевидную массу, внутри которой проходит сеть кровеносных сосудов. В период роста много беспокойства приносят они самцам. Малейшее прикосновение веточки, падающие на панты капли дождя, даже холодная струя воздуха вызывают у зверя болезненное ощущение. Мы всегда удивлялись, с какой поразительной ловкостью пантач проносит свои рога сквозь чащу леса, когда он удирает от врага… Даже если это бывает ночью, он сумеет уберечь их от малейшей царапины. Часто тяжело раненный пулей изюбр уходит от охотника и где-то в глухом уголке гор «засыпает», и промышленники говорят: «Как бы ни бился он в предсмертных судорогах, панты сохранит целенькими». Так оберегают олени будущие рога.

Позже, во второй половине июля, панты под действием солей начинают костенеть, все меньше поступает в них кровь, и наконец отваливается кожа. В первых числах сентября, когда начинается гон у оленей, голова самца украшена настоящими рогами, крепкими, способными к защите и к схватке с соперником. После гона происходит последний процесс — в середине зимы эти красивые, порой огромных размеров рога отпадают. Ежегодная смена рогов происходит у всех видов оленей, лосей и у некоторых других парнокопытных животных.

Панты с древних времен используются китайской медициной как материал, из которого якобы получают чудодейственное лекарство, способное избавить человека не только от любой болезни, но и освежить организм в преклонном возрасте. Наша советская медицина давно ведет работу по определению целебного свойства пантов. Мне, человеку, не имеющему прямого отношения к медицине, трудно сказать, есть ли какая доля правды в том, что приписывают пантам, но, наблюдая долго изюбра в природе, я знаю, что панты для всех хищников обладают какой-то необъяснимой притягательной силой. Если на убитого пантача раньше промышленника наткнется рысь или росомаха, то прежде всего они набрасываются на панты и немедленно съедают их. Даже ворон, оказавшись у такой добычи, предпочитает панты, забывая о своем лакомстве — глазах, которые он обычно выклевывает в первую очередь.

Однажды на раненного мною и «уснувшего» в лесу изюбра наткнулся медведь. Это было в конце мая, когда панты достигают своего расцвета и обильно заполнены кровью. Выслеживая зверя, мы увидели хищника уже удирающим от нас. Каково же было наше разочарование! Медведь съел панты, причем буквально до лобовой кости. Вся голова и трава под нею были залиты алой кровью. Мы освежевали пантача, мясо развесили, а так как это было вечером, то решили приехать за ним утром. Ночью к мясу попал колонок, он оставил после себя яму на том самом месте, куда стекала кровь от пантов и где лежали от них мелкие остатки. Трудно понять, почему панты и кровь от них возбуждают у хищников такую жадность.

Для того чтобы сохранить панты на долгое время, их заваривают. У нас имелся для этой цели лист железа, из которого мы сделали ванну. Ее установили на камнях, и развели под ней костер. Когда температура воды в ванне была близка к кипению, Прокопий, удерживая обеими руками панты, сказал:

— Вначале непременно нужно заваривать основание рогов, иначе смотрите, что может быть…

И он при нас опустил в почти кипящую воду мягкие концы одного рога. Три-пять секунд — и из сосудов, проходящих через лобовую кость, которая отрубается от головы вместе с пантами, брызнули тонкие фонтанчики крови. Он выхватил из воды панты и опустил их в ванну уже основанием.

— Еще немного подержать, и концы лопнули бы. А вот когда с основания завариваешь и постепенно доходишь до отростков, тогда ничего, да и кровь не течет, она у выходных сосудов свернется и закупорит их, — продолжал рассказывать Прокопий собравшимся вокруг него товарищам.

Опуская на какую-то долю минуты то одну сторону пантов, то другую, он делал это до тех пор, пока они хорошо не прогрелись. Затем он сдул с рогов пар и осторожно уложил их «отдыхать» на толстый слой мха, приготовленного заранее. Минут через двадцать пять он проделал с пантами то же самое и до следующего дня подвесил их в тени под елью. При ежедневном повторении этой процедуры панты постепенно уменьшались в объеме, их концы морщились, и дней через десять они почернели. В таком состоянии панты хранятся много лет.

Для нас же, в условиях походной жизни, заварка рогов представляла большую сложность. Их нужно было нести на руках или за плечами, оберегать от сырости, постоянно наблюдать за ними. Но мы испытали радостные минуты, когда осенью преподнесли в подарок шесть пар пантов, хорошо заваренных, Тафаларскому колхозу на реке Гутара.

Появившиеся ночью облака принесли с собою дождь. Непогода затянулась. Кизыр, выйдя из берегов, вынудил нас снять лагерь и отойти к горам.

Я, Павел Назарович и Козлов на второй день поехали к устью реки Белая, впадающей в Кизыр, выше Кинзилюка, с левой стороны. Главный исток этой небольшой реки вытекает из обширного цирка, обрезающего своею отвесной скалою одну из вершин Фигуристых белков. В глубине этого цирка расположен современный ледник. Он начинается от вершины белка и, круто спадая на дно цирка, заканчивается там несколькими языками у моренных отложений. Этот ледник, как и несколько других, расположенных в этой части гор, служит неоспоримым доказательством некогда существовавшего обледенения Восточного Саяна. У меня было давнишнее желание побывать на одном из ледников, такой случай представился, но, к сожалению, он не увенчался полным успехом.

Мне и Козлову удалось преодолеть бесчисленные препятствия по ущелью Белой и выйти на террасу цирка. Река, по которой мы поднимались, протяженностью не более 15 километров, но имеет разность в высотных отметках истоков и устья примерно 100 метров. С такой высоты Белая скатывается к Кизыру. По ней, не смолкая, шумят водопады, ревут пороги, а узкие щели скал, между которыми пробивается река, забиты валунами да наносником.

На дне цирка, куда мы вышли, лежит большое ледниковое озеро, питающее своей молочно-зеленоватой водой Белую. В такой необычный цвет окрашивают его ручьи, впадающие от ледниковых языков. Мы видели там, на дне цирка, древнеморенные отложения. Почти все они лежат поперек озерной котловины и представляют собою довольно крутые валы. С восточной стороны озера имеется ясно выраженный «бараний лоб» с характерными царапинами и шлифовкой. Под ним мы нашли сложенный из камней тур высотою в рост человека. Его, видимо, выложил геолог Г. Стальнов, первым посетивший этот ледник.

К сожалению, этим и закончилось наше обследование. Стояла непогода, и туман, прикрывавший горы, прятал под собою ледник. Только на минутку туман приподнялся, и мы увидели концы двух ледниковых языков. В это время они еще были прикрыты зимним снегом.

В два часа дня стал моросить дождь, и мы, подосадовав на непогоду, отправились в обратный путь. На краю террасы, откуда была видна и озерная впадина, и круто спадающие истоки Белой, мы впервые в Саянах нашли душистый рододендрон. Это вечнозеленое растение с мелкими продолговатыми листочками. Оно растет в подгольцовой зоне невысокими кустами, преимущественно по крутым россыпям, и местами образует сплошные заросли. Его светло- и темно-розовые цветы обладают чрезвычайно нежным и приятным запахом, который в солнечный день распространяется за пределы зарослей.

Позднее цветы рододендрона Алексей употреблял для заварки чая, отчего это растение и получило название у нас «Белогорский чай». Мы так привыкли к нему, что когда в наших вьюках был настоящий чай, все же один-два цветочка Алексей клал в котел «для аромата».

На третий день вернулись в лагерь. Погода восстанавливалась, и уровень воды в Кизыре стал быстро спадать. Наши продовольственные запасы пополнились мясом сохатого, убитого Прокопием, и теперь можно было продолжать путешествие. Задерживала река, но через день мы получили возможность перебродить ее и свернули лагерь. Наш путь лежал на восток по реке Кинзилюк, до ее верховья, где мы должны были дождаться самолетов.

Канское белогорье

В три часа 23 июня мы распрощались с Кизыром и со всем караваном углубились в суровую долину Кинзилюка. Звериная тропа, по которой мы шли, не закончилась у знакомых нам солонцов, она ушла в глубь долины и в ее вершине соединилась с другой звериной тропой, идущей с Агула к Прямому Кизыру. Тропа, по которой мы шли, проложена дикими животными по правому берегу Кинзилюка и на всем своем протяжении не пересекает реку.

Чем дальше мы продвигались по Кинзилюку, тем живописнее становилась долина. Она то сужалась, и над нами нависали скалы, то вдруг горы отступали, долина расширялась, и мы попадали в молчаливую тайгу.

Там плотный зеленый свод из ветвей столетних деревьев создает постоянную дневную тень. Всюду сумрачно, и только длинные клочья лишайника украшают своею сединою темный фон леса. Под ногами гигантский папоротник, а в воздухе сырость и запах гниющих деревьев. Мы старались как можно скорее пересечь эту чашу и радовались вдруг показавшемуся впереди просвету.

Ночевать остановились на лесной лужайке, у ключа.

Я сидел за дневником и изредка посматривал на лужайку, где паслись лошади. С тех пор как появился на свет жеребенок, жизнь табуна несколько изменилась. Почему-то некоторые кони вдруг стали проявлять к нему родительскую заботу. Пожалуй, мать меньше беспокоилась о нем, чем другие. Стоит только на минуту остановиться каравану, как Горбач и Санчо начинали ржать и, ломая строй, искали малыша. Бывало и так, жеребенок ляжет отдохнуть, мать, Гнедушка, отойдет с другими лошадьми, а Бурка останется возле него. Или: проголодается жеребенок и поднимет крик, разыскивая мать, тогда все лошади бросятся к нему и, окружив, начнут непонятными звуками выражать свое беспокойство. Всему этому больше всех радовался Самбуев. У него только и разговора было о Воронке, так называл он жеребенка.

Суета в лагере затихала, лошади еще продолжали пастись, разойдясь по всей поляне. Недалеко от стоянки спал уставший за дорогу жеребенок, а рядом с ним, опустив головы, дремали Бурка и Рыжка.

Наконец лагерь уснул. Но в поздний час, когда над рекою появилась полоска тумана и густая роса посеребрила траву, вдруг Левка и Черня подняли лай. Мы вскочили и, не зная, в чем дело, столпились у костра. Собаки, пытаясь сорваться со свор, бросались по направлению дальнего угла поляны. Оттуда уже доносился дружный бег табуна. Не прошло и несколько минут, как из темноты вырвались к огню лошади. Они окружили стоянку и, повернув головы, стали храпеть.

— Воронко!.. Воронко!.. — крикнул Самбуев, исчезая в темноте. За ним, заряжая на ходу бердану, бросился Прокопий. Трофим Васильевич спустил собак, и они, опередив бегущих, где-то на краю поляны, подняли лай.

— Улю-лю!.. Бери его!.. — доносился голос Прокопия.

Но вот у огня появился жеребенок. Он был весь в крови, и лошади, обступив его, еще больше стали храпеть. Теперь к голосу Прокопия присоединился и голос Самбуева. Мы с Лебедевым бросились на помощь. В темноте трудно было разобрать, что там творилось. Собаки и какое-то черное животное катались по траве. Лебедев содрал с березы кору и, свернув трубочкой, зажег ее. Яркий факел осветил угол поляны. На траве лежала крупная росомаха и беспомощно отбивалась передними лапами. Справа сопел Левка, впившись зубами в горло зверю, а Черня с другой стороны, упираясь лапами в бок росомахи, рвал ей грудь.

Мы утащили мертвого хищника в лагерь.

— Я его бил да бил; бил да бил… — рассказывал Самбуев, как он расправлялся с ним палкой.

У жеребенка была прокушена с двух сторон спина и разорвано горло. Он лежал недалеко от костра и изредка чуть поднимал голову. Мы видели его потускневшие глаза. Лошади далеко не отходили.

Утром, когда мы покидали стоянку, Воронко был уже мертв.

…Встречая солнце, на восток потянулись облака. Перегоняя друг друга, они мешались, темнели, но ветер не давал им покоя и они мчались вперед.

Мы поднимались с восходом солнца и, пока Алексей готовил завтрак, успевали приготовить вьюки. Я один или с Павлом Назаровичем обычно отправлялся вперед по тропе и шел до обеденного привала. Если это был солнечный день, то останавливались под тенью кедра, на краю поляны или на берегу ручья. В пасмурный день, когда особенно свирепствует гнус, мы предпочитали отдыхать на берегу реки. Там всегда есть течение воздуха и гнус не так назойлив.

Мы продвигались все дальше и дальше по долине. С левой стороны ее оконтуривает близко подступивший к реке Кинзилюкский хребет. Это один из суровых отрогов Восточного Саяна. На какую бы часть его мы ни взглянули, всюду по нему лежали глубокие щели, забитые почти никогда не тающим снегом, да светлые полосы — следы недавних обвалов. Вершины голые и безжизненные. На западе, у устья реки, хребет заканчивается высоченным гольцом, веером разбросавшим вокруг себя недоступные скалы. На востоке же его огибает Агульское белогорье, и там, приподнявшись над окрестными горами, он обрывается пиком. Средняя часть хребта, вдоль которой мы шли, имеет любопытные очертания, украшена причудливыми башнями и разнообразными фигурами. Северный склон всего хребта благодаря большой крутизне мало озеленен, по его складкам шумят водопады, и всюду видны остатки льда, сохранившегося в холодных расщелинах.

Чем дальше мы шли по Кинзилюку, тем интереснее становилась долина. За каждым поворотом нас ждал новый пейзаж. Горы становились круче. В полдень, когда нужно было делать привал, долина неожиданно расширилась и слева показалось ущелье. Люди и лошади устали. Уже не раз я слышал от Павла Назаровича:

— Дальше, возможно, поляны не будет, надо остановиться.

Но я решил дойти до ущелья, чтобы на следующий день совершить однодневную экскурсию на вершины ближайших отрогов, для изучения рельефа. В три часа тропа наконец привела нас к реке. Это была Малая Белая, первый правобережный приток Кинзилюка. Ее-то ущелье мы и видели. Переходить вброд с вьюками было опасно. Малейшая оплошность, споткнется ли конь или нетвердо станет ногою, и река не замедлит сбить его и похоронить в своей холодной пучине. Пришлось готовить переправу, чтобы расположиться лагерем на противоположном берегу.

— Как бы опять дождя не было, — говорил Павел Назарович, осматривая горизонт. — Вишь, вечерняя заря потускнела. Это — к перемене.

Действительно, на западе, там, где скрылось солнце, появились темные полосы, а затем я увидел на груди Кинзилюкского гольца клочья тумана. Мы уснули, но перед утром вдруг послышались раскаты грома и пошел дождь. Он продолжался часа три, затем ослабел, гроза стихла, и на тайгу посыпалась изморозь. Вода в реке стала прибывать, но мы успели перебраться на левый берег.

Ранним утром наш караван уже шел по долине, все тем же направлением, к вершине Кинзилюка. Теперь мы находились в самой недоступной части Восточного Саяна, где горы одним своим видом способны напугать путешественника, где, не смолкая, шумят водопады, а тайга не слышала голоса человека. По крутым зеленым отрогам, что подступают близко к реке, изредка попадались изюбры. Одни из них, не замечая нас, продолжали кормиться, а другие, насторожив уши, бросались прочь, но сейчас же останавливались и, охваченные любопытством, долго наблюдали за нами, пока караван не скрывался в лесу. В полдень, когда мы уже подумывали о привале, я и Павел Назарович вышли на поляну.

— Медведь! — крикнул он, хватая меня за руку.

По поляне, не торопясь, бежал черный зверь. Он неожиданно остановился, затем приподнялся на задние ноги и, сбоченив голову, стал рассматривать нас. Вдруг послышался его повелительный крик, и мы увидели двух медвежат. Они один за другим бросились на кедр и затаились между сучьями. Медведица, убедившись, что малышам не грозит опасность, еще раз приподнялась на задние лапы, затем ленивыми прыжками скрылась в чаще.

Мы подошли к кедру. Два маленьких зверька, одинаково черных, с белыми галстуками через всю шею, смотрели с высоты на нас. Они, словно наросты, прилипли к вершине. Ни единого движения! Вдруг позади нас зло рявкнула медведица. Я даже вскинул ружье. Оказывается, она обежала лесом поляну и бесшумно подобралась к нам. Но в это время чуть заметный ветерок донес до нее запах человека. Какая в нем удивительная сила! Как боятся его звери! Пока медведица только видела нас, она готова была наказать нарушителей ее семейного покоя, но стоило ей уловить этот запах, как она опрометью бросилась удирать. Оказывается, запах человека способен парализовать даже материнское чувство у такого бесстрашного зверя, как медведица. Я не говорю уж о других зверях, на которых вообще человек наводит панический страх.

Чтобы избавить медвежат от своего присутствия, нам пришлось пройти до следующей поляны и там устроить привал.

В тот день мы достигли устья следующего притока — Верхней Белой. Здесь она еще более бурная и неспокойная. Лагерем расположились на берегу реки. К сожалению, нам не пришлось насладиться прелестью природы. Был пасмурный вечер, появилась такая масса комаров и мошки, что даже лошади, несмотря на голод, не отходили от дымокуров.

Нам было известно, что территория, расположенная севернее Кинзилюка, до Канского белогорья, еще не посещалась человеком. Но тем больше хотелось узнать, какие же тайны оберегает там суровая природа? Бушующая река, мрачные ущелья, усеянные громадами скал, и остроглавые гребни, секущие белогорья, были серьезным предупреждением нашему дерзкому намерению проникнуть туда. Но человек упоен в своих стремлениях познать природу, и чем сложнее складывается обстановка на его пути, чем больше препятствий, тем сильнее овладевают им желания.

Как только лагерь был разбит, позавтракав, мы с Прокопием накинули на плечи рюкзаки с трехдневным запасом продовольствия и ушли в глубь ущелья Белой. Мы намеревались выйти на одну из главных вершин, побывать в верховьях этой реки и составить себе представление об этом интересном районе. Остальные участники экспедиции должны были заняться починкой снаряжения, обуви и одежды, что мы теперь делаем почти ежедневно.

Чуть заметная звериная тропа указывала нам путь. Кедровая тайга, словно волнистое море, покрывала долину, убранную по склонам черными и красными скалами. Но лес карабкался выше, к обнаженным грядам, прихотливо угловатым отрогам. А дальше сквозь синеющую пелену изумительной линией вырисовывались гребни сурового Канского белогорья.

Их изорванные вершины, то узкие, вытянутые к небу, то приземистые, словно сплющенные, были залиты отблеском скрывающегося за горизонтом солнца. Эти мертвые великаны теснили долину и делали ее при вечернем освещении еще более мрачной, еще более таинственной.

Тропа шла низом, прижимаясь то к боковым скалам, то к бурной реке, мчавшейся по дну дикого ущелья. А когда тропа стала теряться в наступивших сумерках, мы остановились на ночь. У костра, под шатром столетних кедров, было тепло и уютно.

Утром, пройдя километра три по Белой, мы увидели еще одну звериную тропу, спускающуюся в долину с правого берега. Она на всем своем протяжении придерживается ручья, протекающего по извилистому ущелью, врезанному в хребет. Путь был завален огромными глыбами и прерывался множеством водопадов. Мы снова восхищались изюбрами, проложившими в этом сложном рельефе проход. Тропа упорно шла по ручью, делая сложные петли между каменными нагромождениями и обходя карнизами водопады, и только там, где, зажатый отвесными скалами, ручей протекает по глубокой щели, тропа делала обход и снова возвращалась к ущелью.

В одиннадцать часов мы оказались на борту первой террасы, за которой показалась широкая котловина. В ее глубине покоится изумительной красоты озеро, какие часто встречаются на Саяне. Оно было вытянуто по направлению вытекающего из него ручья и заполнено светло-бирюзовой водою. Высокие кедры, теснившиеся у озера, отбрасывали глубоко в воду свои мохнатые тени. Дно же было устлано крупными камнями, дресвою и затонувшими деревьями, а ниже, в глубине сказочного водоема, лежало голубое небо. Спокойная, недвижимая гладь да вечная тишина охраняют это озеро. Разве иногда по отраженному небу проползет от берега к берегу белое, как ком снега, облако, или откуда-то пролетит нарядная бабочка и, купаясь, всколыхнет кругами водоем, да иногда налетит легкий-легкий ветерок, он, шурша, коснется глади и пробежит по озеру то рябью, то стрелою. Всеобщий покой чувствовался в этом замечательном уголке подгольцовой зоны Саяна.

За озером резкой границей кончился лес. Широкое снежное поле, расположенное на северном склоне котловины, краем своим покрывало и дно. Мы еще не подошли к нему, как оттуда выскочили две взрослые самки марала. Они выбежали на первый пригорок и, остановившись, с явным любопытством стали осматривать нас. Мы же, будто не замечая их, продолжали подниматься по котловине. Тогда животные переместились на соседний пригорок, но не скрылись. Вытянув шеи и насторожив свои длинные уши, они следовали за нами. Это-то их и выдавало. Мы знали, что где-то поблизости спрятаны их телята. Такие котловины, расположенные под белогорьем, с зеленым кормом, снегом и зарослями кашкары, являются излюбленным местом для отела маралов. Наличие паутов на снегу свидетельствовало о недавнем пребывании здесь маралов.

Подойдя к снежному полю, мы увидели лежки зверей и множество паутов. Одни из них еле ползли по снегу, большинство же лежало на спинках и безнадежно махало лапками. Эти кровопийцы, приносящие летом столько мучений животным, совершенно не выдерживают холодного воздуха. Достаточно сокжою или маралу прибежать к снегу, как пауты теряют активность и в полуобморочном состоянии валятся на снег. Вот почему летом звери в Саянах живут в подгольцовой зоне хребтов. Там, помимо зеленого крома, всегда прохладно. Самцы же в жаркие дни, когда особенно свирепствует паут и мошка, пробираются даже в цирк к вечным снегам, куда совершенно не залетает гнус.

В тот день, вечером, мы выбрались на одну из вершин хребта, расположенного в междуречье Нижней и Верхней Белой. Перед нами открылась во всем своем величии самая суровая часть Канского белогорья. Отсюда нам еще раз пришлось взглянуть на Кинзилюкский хребет, на Фигуристые белки, впервые увидеть арзагайскую группу гольцов и еще раз прочувствовать всю дикость и красоту гор Восточного Саяна. Несомненно, все, что лежит южнее Канского белогорья и прорезается реками Кинзилюком, Кизыром и их многочисленными притоками, является еще не тронутым уголком Сибири.

Мы присели на вершине отрога и с наслаждением, присущим только путешественникам, рассматривали лежащие вокруг хребты. Я достал путевой дневник и стал заполнять его необходимыми мне записями.

Двуглавый пик, куда мы шли, теперь был близко.

Основными породами, из чего сложены Саяны, являются граниты, гнейсы, диориты, порфириты, туфы, мраморы и разные сланцы. Альпийская зоны — пики, гряды, гольцы, «столбы» чаще всего сложены из трудно поддающихся разрушению гранитов. Это еще не успевшие выветриться остатки складок тектонических процессов. Более же слабые породы сильно размыты, они-то, исчезнув, и создали основной характер альпийской зоны.

Уже вечерело, и горы подернулись нежно-синеватой дымкой наступивших сумерок. На север от нас виднелось Канское белогорье. Поверхность этого сурового барьера изрезана извилинами быстро сбегающих с него речек и глубокими ущельями, прихотливо перепутанными между собою. Скалы, глубоченные провалы да снежные поля делают Канское белогорье суровым и неприветливым. Оно было убрано то тонкими, то бесформенными или самыми причудливыми фигурами, напоминающими замки, статуи, огромных верблюдов, рогатых чудовищ или семейство неизвестных нам животных, выточенных временем, осадками и ветром из камней. А левее и дальше сквозь сгустившуюся синеву убегали к горизонту изломанной линией голубоватые цепи гор, тоже убранные пирамидальными вершинами, башнями и фантастическими существами. Эти хребты уходят к югу и, словно океан, теряются в дымке необозримого пространства. Таковы отличительные особенности гор, расположенных южнее Канского белогорья.

Нас окружали альпийские лужайки, еще более красочные, чем таежные елани. Они разбросаны всюду — между скал, россыпей, по седловинам. Высокотравные растения на них встречаются редко, их сменяют истинные альпийцы. Они низкорослы, и чем выше, тем ярче и крупнее их цветы. Тут и ярко-фиолетовые огоньки, с еще более крупными цветами, чем по субальпийскому лугу, белые зонтики ветрениц, темно-голубые змееголовки, мытники. Иногда мы видели между камней живописные лужайки фиалок, небольших приземистых растений, с необычно крупными бледно-желто-фиолетовыми цветами. Взор приковывают поляны лука, невысокие осочки да совсем крошечные ивки, едва достигающие нескольких сантиметров высоты.

Среди расщелин и даже в холодных, никогда не отогреваемых солнцем местах растут рододендроновые. Они селятся под обломками скал, на россыпях, но непременно там, где есть хотя бы горсточка почвы.

В подгольцовой зоне хребтов находит себе приют кабарга, там живет бессчетное количество медведей, сокжоев и очень много изюбров. Для всех них природа создала исключительно благоприятные условия. В течение всего лета по мере таяния снегов появляются на горах все новые и новые лужайки зеленой травы. Звери идут за снегом и, питаясь сочными кормами, поднимаются все выше и выше, и в августе их часто встречаешь в альпийской зоне. Помимо прекрасного корма, там всюду природа разбросала минеральные источники и солонцы, охотно посещаемые дикими животными.

В одном из левобережных ущелий Белой мы наткнулись на большое количество следов изюбров и сокжоев. Наше предположение, что этим ущельем звери пользуются, кочуя с вершины Агула к Белой, оказалось ошибочным. Диких животных привлекал тухло-кислый источник, к которому нас и привели следы. Источник просачивался по щелям почти горизонтальной скалы. На ней мы увидели пять воронок, глубиною более дециметра, с тщательно отполированными стенками и доверху наполненных водою. Казалось, что кто-то нарочно выточил их, иначе — как могли образоваться в монолитной скале эти совершенно одинаковые чашки.

— Мне кажется, что это гнезда более мягких пород, когда-то вкрапленных в скалу и позже размытых водою, — сказал я Прокопию.

Тот двинул плечами и продолжал рассматривать воронки.

— А знаешь, я думаю, что их вылизали изюбры.

Я удивился.

— А вот, присмотрись хорошенько, ведь чашки-то по размеру как раз по мордочке зверя, к тому же они образовались там, где больше поступает воды.

Может быть, Прокопий был и прав. Если тысячелетиями изюбры пили воду из тех мест на скале, где ее можно было всасывать непрерывными глотками, то в таком случае они, несомненно, могли губами «выточить» и отполировать углубления. Этот вывод напрашивается еще и потому, что все чашечки были поразительно похожи друг на друга, будто были сделаны одним мастером.

Пересекая одну из разложин правобережного хребта, мы увидели хорошо наторенную тропу и были удивлены странной находкой. На тропе лежал изюбровый помет необычного красноватого цвета. Шарики помета были настолько гладкими, будто отполированными.

— Да ведь это чистейшая глина, — удивленно произнес Прокопий, рассматривая шарики.

Я не поверил и попытался разломить, но увы, шарик оказался крепко сцементированным и состоял из красной глины, без примеси растительного корма.

— Неужели изюбр ест глину? Вот чудо, никогда не слышал, — продолжал удивляться Прокопий.

Мы пошли тропою, рассчитывая, что она поможет нам найти разгадку. Километра через два к ней присоединилась еще одна тропа, и скоро она привела нас к подножью тупого отрога. Еще не доходя до него, мы увидели красную полоску обнаженной глины, опоясывающую отрог. Это были солонцы. Туда со всех сторон тянулись тропы, а вокруг нее все было взбито, не росли ни кусты, ни трава. Сама же глина была изрыта лунками. На пыльной земле мы видели совсем свежий отпечаток копыт изюбров. Нам это казалось странным; красная глина встречается там всюду, а в некоторых местах из нее сложены даже горы, но ее никто не ел. Эта же глина, видимо, в своем составе имела соль, что и привлекало изюбров.

День заканчивался. Ради любопытства мы тогда решили провести ночь у солонцов. Старый кедр, растущий внизу, у самого излома отрога, прикрыл нас своей густой кроной, а маленький скрадок позволил нам незамеченными наблюдать за солонцами. За короткую июньскую ночь солонцы посетило восемь зверей различных возрастов. Удивительную осторожность проявляли они, появляясь на солонцах. Кого же звери боятся? Это на первый взгляд странное поведение животных объясняется просто: если их там не тревожит человек, зато медведи не дают покоя. Они очень часто посещают природные солонцы с намерением полакомиться маралятиной, и иногда это им удается.

В эту ночь мы наблюдали семейство маралов. Еще не успело солнце скрыться за макушками гор, как к нам в скрадок прикатился камешек. Мы насторожились и стали внимательно следить за склоном отрога. Не более как через минуту оттуда скатилось еще несколько камешков, и мы увидели выше солонцов быка марала. Он находился от нас метрах в восьмидесяти, что позволяло осмотреть его даже при вечерних сумерках. Его голову украшали строго симметричные десятиконцовые панты. Он был одет в летний рыжий наряд и казался словно выточенным.

Зверь осмотрел внимательно место, затяжными глотками втянул воздух, улавливая в нем подозрительный запах, а затем осторожно спустился к солонцам. Теперь его внимание было сосредоточено на лунках, выеденных изюбрами по всему склону горы. Он запускал глубоко в яму голову, но, видимо, панты не позволяли ему добраться до глины. Он поворачивал их то в одну, то в другую сторону, прижимал к спине, причем делал это осторожно, стараясь ничем не задеть их. В это время, как я уже говорил, панты болезненно-чувствительны, и зверь бережет их от ушиба и царапин. Но вот он стал на колени и, повернув к нам зад, прикрытый желтым фартуком, стал есть.

Мы сидели затаив дыхание и страшно сожалели, что так быстро гасла вечерняя заря. Вдруг изюбр всполошился. Он вскочил и замер, причем в такой позе, которая позволяла ему мгновенно отскочить от солонцов и спасаться бегством. Зверь стоял вполоборота к горе, а голова была повернута вправо, откуда он, видимо, ожидал опасности. Вот он вытянул морду и потянул в себя воздух. Еще раз, но короче, и только тогда напряженность заметно ослабла. Бык повернулся всем корпусом вправо и стал ждать.

Словно привидение, там, неизвестно откуда, появилась самка. Это было грациозное животное, которым можно было только любоваться. Голова, ножки, даже бесшумная походка — все в ней вызывало восхищение. Звери какую-то долю минуты стояли неподвижно, осматривая друг друга, затем оба сразу подошли к одной лунке.

Самка стала копытить и есть солонец. А бык стоял рядом и продолжал осматривать ее. Мы так внимательно следили за ними, что и не заметили, как у солонцов появился третий зверь — маленький теленок. Возможно, он проделывал свою первую прогулку и не видел еще других зверей, вот почему присутствие постороннего зверя вызвало у него большое удивление. Не меньше был удивлен и бык появлением себе подобного малыша. Их взгляды встретились, и они оба замерли. Один — огромный зверь, в расцвете сил и красоты, а второй крошечный, еще ничего не знающий, кроме материнской ласки, стояли друг против друга. Меньший первый нарушил напряженную минуту. Он робко подался вперед, намереваясь обнюхать незнакомца. Большой зверь шагнул вперед к малышу и явно угрожающе потряс рогами. На теленка этот жест не произвел никакого впечатления. Он потянулся ближе, все с тем же намерением обнюхать быка. Тот вдруг растерялся и стал пятиться назад, затем опустил голову и подставил рог, но не ударил им, а осторожно, почти нежно, коснулся теленка. Малыш удивленно насторожил уши и долго смотрел в упор на быка. Но любопытство победило: он обошел зверя с другой стороны и, когда тот подставил ему второй рог, боязливо обнюхал его и стал добираться до морды.

За это время самка наелась глины и, не задерживаясь, тронулась вместе с малышом на верх отрога. Следом за ними пошел и бык. Он на ходу вытягивал шею, пытаясь обнюхать крошечного зверя. Мы видели, как тот вдруг повернулся к нему и тоже угрожающе потряс головой, но у него это получилось так неловко, что мы с Прокопием рассмеялись.

…Когда мы на второй день подходили к своему лагерю, вечерело, на тайгу легла прохлада, исчез гнус и стало легко-легко. Идущий впереди Прокопий вдруг остановился и, схватив меня за руку, показал на угол поляны. Там паслась с теленком лосиха. Животное услышало нас раньше, чем мы заметили ее. Вытянув шею, она следила за нами. Подражая ей, в такой же позе стоял рядом теленок. Мы вышли на поляну и, не задерживаясь, продолжали свой путь.

— Тпру-нь… тпру-нь… тпру-нь… — кричал Прокопий, но звери — ни с места! Так и остались они там на поляне.

Три дня, которые мы провели, исследуя этот район, оставили у нас неизгладимое впечатление от красоты и мощи первобытной саянской природы.

В лагерь мы вернулись поздно вечером и утром, не задерживаясь, ушли вверх по Кинзилюку. Погода на редкость благоприятствовала нам, мы торопились, еще день-два — и могут появиться самолеты.

После отъезда Мошкова прошло много дней. Все заметно стали молчаливее, реже и реже слышались шутки. Я смотрел на товарищей и все больше беспокоился. Уже пять дней как Алексей перестал выдавать нам ту мизерную порцию хлеба, которой он еще баловал нас до этого. Правда, мяса у нас было достаточно, но мы еще не привыкли есть его без соли. Повар варил хороший суп из черемши и жирной изюбрятины, но он до приторности был пресным. Мы тогда ели сырую печенку и мозг из костей. Но больше всего выручала черемша. Благодать, что она растет всюду по Саянам и не только на дне долин, но встречается сплошными зарослями даже на крутых склонах и выше границы леса, у белогорий. Более или менее охотно мы ели мясо с кислыми ягодами жимолости. Кислота отбивает пресноту.

Плохо было и с обувью. Мы ходили в поршнях, сделанных из сырой изюбровой или медвежьей кожи. В солнечный день они так высыхали, что продвигаться в них было невозможно, тогда их снимали и несли за плечами. Зато в ненастье поршни размокали до того, что в каждом из них можно было поместить обе ноги. А одежда до того была разукрашена латками, что ни за что нельзя было определить, из какого материала она была сделана первоначально.

Трудностей было много. Люди терпеливо переносили все невзгоды путешествия и, придерживаясь звериной тропы, уходили все дальше и дальше в глубину гор. Теперь экспедиция находилась в центральной части Саяна. Наконец-то осуществилась мечта, казавшаяся совсем недавно почти несбыточной. Упорство советского человека победило.

Еще немного терпения, и нам сбросят с самолетов продукты, одежду, газеты и письма. Снова все повеселеем, слетит с нас печаль, и мы полностью отдадимся своей любимой работе. Мы узнаем, что делается там, за гранью суровых гор, в родной стране, и еще раз переживем счастливую минуту сознания, что мы не одиноки.

На второй день вечером, после тяжелого перехода, товарищи долго сидели у костра. В ожидании того дня, когда заревут моторы, они все больше предавались мечтаниям.

— Алеша, с воздуха-то махоркой потягивает, чуешь?! Ты бы прочистил трубку-то, давно она у тебя бездействует, — подшучивал Курсинов над поваром.

— Придется… — отвечал тот и, порывшись в своем кухонном ящике, достал почти насквозь прогоревшую трубку. — Жива, родимая…

Павел Назарович, услышав разговор о махорке, машинально схватил рукою карман зипуна, где лежала пустая сумка от табака, и, почесав задумчиво бородку, добавил:

— Покурить бы хорошо, наверное, сбросят…

— А тебе, Тимофей Александрович, еще ничего оттуда не сбрасывают? — и повар кивнул головой на небо. — Не сдается ли, что там письмо от сына-грамотея идет, а? — И Алексей вдруг задумался. На его слегка похудевшем лице легла тонкая паутина грусти.

— Ничего, Алеша, не горюй, и письмо идет, и махорка, мука, сахар — словом, все, успевай только варить да поджаривать, — говорил уже громко Курсинов. — Боюсь, хватит ли на все у нас аппетита.

— А я ведь горчичку для этого заказал Пантелеймону Алексеевичу, он не забудет, — оторвавшись от дум, вдруг вспомнил Алексей.

И все это было серьезно, все ждали, верили, что вот-вот кончатся тяжелые дни…

Между тем уже давно погасла вечерняя заря, и полная луна, поднявшаяся из-за гор, облила долину серебристым светом. Прикрываясь легкой дымкой ночного тумана, утопал в тенистой зелени кедровый лес, что окружал наш лагерь. Мертвая тишина, даже листья на березах замерли; на поляне не шевелились колосья пырея и белоснежные зонтики цветов — все окаменело. Но в сонном воздухе слышались какие-то невнятные звуки, точно кто-то шептался, чуть слышно трещал сверчок, да иногда, словно из бездны всеобщего молчания, доносилось журчание ручейка. Все отдыхало. Дневная усталость усыпила всех нас. Погас и осиротевший костер.

Но скоро на востоке занялась заря нового дня. В посветлевшем небе гасли звезды. Воздух постепенно заполнялся дневными звуками. Мы торопились, хотелось воспользоваться прохладным утром и продвинуться с лошадьми вперед, пока не появился гнус.

Обыкновенно, лишь только исчезает роса, как закружатся комары, пауты, и до темноты они не отступят. Сколько мучений приносили эти кровопийцы нашим животным — весь день они принуждены были отбиваться от них. Но мученья человека и животных не кончаются с наступлением ночи, происходит только смена. Как только вечером исчезнет ветерок, появляется мокрец. Это почти незримое насекомое, о его присутствии узнаешь по зуду, который появляется на лице, на руках, тело покрывается волдырями, пухнут губы, веки. Неприятность усугубляется еще тем, что вы не видите этого врага, а от частого потирания руками тело сильно воспаляется. Из всех видов гнуса — мокрец самый отвратительный.

30 июня мы миновали последний левобережный приток и вошли в узкое ущелье. Тропа неизменно тянулась вдоль берега реки к вершине. Прошли еще километра три, вдруг лес оборвался у края первой поляны, и мы увидели впереди гряды Агульского белогорья, огибающего с севера и востока вершины Кинзилюка. Открылась ширь, но горы не отступили далеко от долины, они снова повисли над нею, и на фоне их мрачных стен зеленеющая долина была поистине чудесным уголком. Не задерживаясь, мы продвигались дальше, пересекая кедрово-березовые рощицы и елани, теперь сплошь украшенные ковром из разнообразных цветов высокогорья.

В полдень мы достигли подножия Двуглавого пика и лагерем расположились на одной из больших полян, к северу от пика. Палатки были поставлены близ реки. Алексею из корья сделали навес для кухни, устроили печь для выпечки хлеба и в обрыве берега вырыли подвальчик для скоропортящихся продуктов, которые не сегодня завтра должен был сбросить нам Мошков. Словом, здесь мы решили организовать главный стан экспедиции и после получения продуктов проникнуть до гольца Грандиозного, побывать в верховьях Кизыра, вообще обследовать весь центральный узел Восточного Саяна.

На поляне товарищи выложили из березовой коры знак «Т» и все время держали наготове костры, чтобы летчикам было легко обнаружить нас. Так началось томительное ожидание самолета.

Восхождение на Двуглавый пик отложили до прилета самолетов. Дни тянулись страшно медленно.

— Сегодня непременно прилетят, уж куда лучше погода, — говорил Алексей, посматривая на голубое небо. — Без дела — как без рук, — продолжал он, — теперь бы уж лепешек напек, кашу заварил, с маслом, куда лучше черемши. Ох, и надоела же она…

— Вёдро будет долго, — сказал Павел Назарович. — Давеча паутину на лету поймал, значит, воздух сухой, погода не должна задержать самолеты. Чего же это их нет? — неуверенно спросил он, обращаясь ко всем.

Никто не ответил, словно у каждого уже назрел этот вопрос.

Но напряженность не покидала нас. Всё ожидали — вот-вот с высоты донесется долгожданный гул моторов. Иногда кто-нибудь из товарищей вскакивал, показывая рукою на запад, кричал: «Летят!» Все всполошатся, долго смотрят в небо. Но напрасно. Это был обман слуха. Самолеты не появились.

Прошли назначенные сроки, миновали первые дни июля. Все чаще стали гаснуть на поляне сигнальные костры. Надежда покидала нас.

— Не может быть, чтобы Мошков забыл про клятву, — уверял всех Алексей. — Ну как ты думаешь, Прокопий, ведь ты же вырос с ним?

Тот медленно повел плечами, покачал отрицательно головой: «Может, найти не могут…»

Но это получалось неубедительно.

Каких только предположений не было высказано, чего только не передумали мы за последние дни, но самолеты не появлялись.

— Дальше ждать бесполезно, пока ноги еще носят — давайте кончать с Двуглавым пиком и выбираться, — сказал решительно Пугачев. Все мы были такого же мнения.

На десятое июля было назначено восхождение на пик.

На Двуглавом пике

В долине было еще темно, но тонкая полоска утренней зари уже появилась над горизонтом. Тайга еще спала, объятая ночной прохладой.

У догорающего костра стояли люди с тяжелыми котомками за плечами, с посохами в руках, готовые начать подъем на пик. Все больше светало.

— Пора, — сказал Прокопий и уверенно зашагал к реке. Мы перешли Кинзилюк, протекающий здесь небольшим потоком, и стали подниматься на видневшуюся впереди гряду гольца.

Шли гуськом, медленно, молча. Теперь груз казался во много раз тяжелее, отяжелели и ноги. Подъем становился все круче, но люди, привыкшие ходить по горам с грузом, старались отдыхать редко, хотя прежней силы ни у кого уже не было. Когда мы вышли на выступ террасы глубокого цирка, обрезающего пик с севера, был уже полдень. Я оглянулся. Внизу лежала широкая долина, заросшая хвойным лесом и окаймленная по бокам крутыми горами. Наш лагерь казался с высоты совсем крошечным, но как он был кстати там, на поляне, вправленной в рамку из густых кедров. Казалось, на этом гладком зеленом поле именно и не хватало черных и белых пятен, чтобы природа долины похорошела. Их заменили наши палатки и пасущиеся лошади. А дымок, что тонкой струйкой вился в небо, напоминал о присутствии в этих первобытных горах человека.

Впереди лежал цирк. Там все было неприветливо. Нас встретил ледяной ветер, дующий из расщелин темных скал, что с трех сторон окружают цирк. Они своей постоянной тенью оберегают от солнца лежащий под ним снег. Дно цирка было устлано крупными обломками, под которыми чуть слышно переливалась вода. Она вытекает из маленького озерка, еще покрытого льдом.

— Смотрите, смотрите, кто там? — крикнул идущий впереди Лебедев, указывая на противоположный склон. Все остановились. Там бежала медведица. Она часто останавливалась, иногда даже возвращалась, чтобы поторопить своих непослушных медвежат, которые, как шарики, катились следом за ней. Это семейство, видимо, отдыхало в цирке и, удирая от нас, вспугнуло лежащего под снежным завалом крупного быка. Он бросился вверх и скрылся за седловиной. Следом за ним исчезла и медведица.

Как оказалось, этот цирк служит убежищем для многих зверей. Их следы и лежки встречались всюду и особенно много их было на снегу. Животных, несомненно, привлекала прохлада, так необходимая им в жаркие дни.

На берегу озера мы организовали лагерь, поставили палатки, натаскали дров. Мы рассчитывали в течение пяти дней закончить геодезические работы на Двуглавом пике. После чая товарищи спустились вниз, чтобы на следующий день поднять оставшийся там груз для работы, а мы с Трофимом Васильевичем Пугачевым решили сделать пробное восхождение на вершину пика.

С тех пор, как мы вступили в эту горную страну, меня не покидала мысль взглянуть на нее с высоты большого гольца, и вот наконец такая возможность представилась. Если удастся выйти на Двуглавый пик, мы не только увидим эту горную страну, но и закончим на нем первый свой маршрут.

Мы с Пугачевым бродили по цирку по-над скалами, пытаясь подняться на отрог к седловине. Нам ни за что бы не выйти туда, если бы мы не вспомнили про медведицу — ведь она где-то обошла эти скалы. Правда, звери способнее человека в этом отношении, и даже такие с виду неуклюжие, как медведи, и те могут удивить своей ловкостью.

Мы нашли след медведицы. Она до нашего появления отдыхала с малышами на снегу и попала на верх отрога по бесконечным выступам и щелям. Не задумываясь, мы отправились ее следом. Видимо, этим проходом пользовались вообще медведи, в мягких местах там было много отпечатков их лап. Идти было трудно.

Мокрые от тающего снега скалы были скользкими, нам приходилось карабкаться по ним, прыгать с уступа на уступ, и все же через час мы вышли на отрог. Дальнейший путь был немного легче, и до заката солнца мы достигли седловины.

Ночевали под обломками скал. После чая, который с трудом вскипятили на костре из моха, спали крепко, даже холод не в силах был разбудить нас. Но утром, как только посветлело, мы уже были на ногах и продолжали подъем по западному отрогу Двуглавого пика.

Два часа потребовалось, чтобы преодолеть крутизну, усеянную россыпью и прорезанную узкими полосами вечного снега.

И вот мы на вершине Двуглавого пика.

Не отрывая взгляда от развернувшейся панорамы, я старался надолго запечатлеть все, что было видно с пика. Необычайную изобретательность проявила природа в нагромождении хребтов. Казалось бы, ничего нет более монотонного, чем бесконечное пространство непрерывных гор. Но разве можно представить себе что-либо более поразительное, нежели обнаженные зазубренные вершины, выглядывающие из глубины долин, на склонах которых рядом с зеленью лежат остатки снежных лавин. Прихотливы ущелья, избороздившие эти хребты, увенчанные дикими скалами и оттененные мягкой зеленью кедровых лесов. По ним серебрились ленты горных ручейков. А сколько озер! Будто разбросанные небрежной рукой бриллианты, покоятся они на дне расщелин и цирков.

Мы уселись на торчащей из-под снега скале и, отдыхая, продолжали осматривать горы. Видимое на север пространство ограничивалось Канским и Агульским белогорьями. На границе между ними виднелась Пирамида — господствующая вершина этих белогорий. Но более интересные горы расположены южнее. Рассматривая их, мы окончательно убедились, что непрерывного Саянского хребта не существует. Все, что было видно с пика, разбросано в беспорядке, и трудно сказать, где какой хребет начинается и где и какими отрогами кончается.

За пиком Грандиозным, примерно в семидесяти километрах от нас, образуя горизонт, виднелись большие горы. На их южных склонах берут свое начало реки Систи-Хем, Хамсара. Там родина Енисея, великой сибирской реки. Он, совместными усилиями своих верных притоков, пробил себе путь через цепи гор и неспокойным потоком ушел через обширную тайгу к океану.

На север и на юг мимо Двуглавого пика проходит большой водораздельный хребет — это Канское и Агульское белогорья и Орзагайская гряда, обнимающая с севера и востока вершину Казыра. Ключи, берущие свое начало на южном и западном склонах хребта, стекают в Енисей, а с противоположных его склонов в другую, не менее прославленную реку Ангару. Эти ключи часто зарождаются из одного поля снега, только стекают в совершенно противоположных направлениях. Тогда, осматривая этот хребет с высоты Двуглавого пика, мне невольно вспомнилась народная легенда про Енисей и Ангару. Слышал я ее на Ангаре в 1934 году.

Плыл я на лодке. Моим тогдашним спутником был старенький сельский учитель. Сидел он на корме и изредка веслом направлял ход лодки. Старик родился, вырос и век свой прожил на реке. Ветер и годы изрезали его лицо морщинами. Я молча наблюдал за ним. В его руках еще чувствовалась сила, а в движениях — жизнь. Под седыми ресницами горели огоньком черные глаза. Он внимательно всматривался в прибрежные скалы и что-то вспоминал. Подолгу задерживал свой взгляд на торчащих из воды камнях и чему-то улыбался.

— Скоро Падунский порог будет, ух, как там неловко, того и гляди упрячет, — говорил он чуть слышно. — А так-то она, река, благодатная, — продолжал он, — матушкой Ангарой ее теперь величают, а раньше, по сказкам народным, это была молодая, красивая и единственная дочь седовласого Байкала.

Старик поправил сиденье, закурил трубку и стал рассказывать.

— Любил он ее, жизни в ней не чаял. Ты был на Байкале? — вдруг спросил он меня. — Видел, какие там горы, а тайга — краю ей нет. Сколько там зверя, рыбы, птицы — все это он, Байкал, для дочери-красавицы доспел. Росла она в этих горах, в густой кедровой тайге, с зверем и птицей дружила, с рыбой купалась в реке, с солнцем всегда неразлучна была. Но вот пришел к ней девичий возраст. Расцвела неслыханной красотой Ангара. И стал замечать старый Байкал, что в ее песнях, игре уже не было детства. Ни с чего, бывало, заплачет, не спит по ночам, часто бредит. Ни ели темные, ни песни птиц и ни журчание ручья ее не развлекали.

Запечалился старый Байкал, знал он, о чем тоскует красавица-дочь, и твердо решил поставить лесную охрану, все проходы заделать и никогда никому не отдавать Ангары. Но птицы пролетные слух о ее красоте разнесли далеко за пределы обширной тайги. Узнали о ней за Уралом, и там, где вечные льды, и далеко-далеко, у самого края Востока. И пошли со всех сторон, из далеких краев к Байкалу сваты. Подарки несли, женихами хвалились, слов не жалея, упрашивали. Всех гнал прочь старый Байкал, он не собирался отпускать от себя любимую дочь.

В Саянских горах, далеко от Байкала, жил тогда молодой и статный собою Енисей. Прославлен он был нравом прямым и отвагой. Звери лесные слух ему принесли, что далеко на Востоке живет красавица Ангара, дочь великого Байкала, загорелось сердце Енисея, захотелось счастья попытать. Тайной звериной тропою, минуя преграды и сторожей, он пробрался к Байкалу. Как увидел его седовласый старик, пуще ветра морского разгневался.

— Не страшен твой гнев, не пугай меня бурей, волнами, — отвечал ему Енисей. — Из далеких гор, неведомой тропою я пришел к тебе, могучий Байкал, просить выдать в жены Ангару.

Неумолим был старик, закипел, до предела озлобился. Он велел выгнать прочь жениха, наказать сторожей и строго следить за невестой.

Ушел Енисей, но с собою унес покоренное сердце Ангары. Закручинилась девица, сердцем страдала и чего-то ждала.

Как-то однажды чайки морские с юга летели, весть Ангаре принесли, что любит ее Енисей, ждет ее и тоскует по ней.

Стала Ангара просить старого Байкала: «Пощади ты меня, отпусти к Енисею, он взял сердце мое, и теперь жить без него я не буду».

Неумолим был Байкал и заточением грозил дочери.

Не смирилась Ангара.

Ранней весной гурты птиц прилетели и с ними — гадальщицы-гуси. Их просила она предсказать ей судьбу, рассказать все без утайки. Гуси долго гадали, рассказывали: ждет тебя, красавица, путь тяжелый и трудный, но кончится он счастьем желанным твоим.

Долго страдала Ангара и решилась на побег. Доброе солнце в путь ее благословило, быстроногие звери и птицы крылатые взялись ее провожать. Темной ночью, когда спал Байкал, выбралась она из владений отца и черной, дремучей тайгою бросилась искать Енисея.

Когда проснулся Байкал и узнал о беглянке, зверем морским взбеленился. Выскочил он на высокий голец и увидел по черной тайге белый след Ангары. В гневе хватал он огромные скалы и бросал их вперед, преграждая ей путь. Но она прорвалась через эти преграды, и далеко-далеко, за горизонтом, ее, усталую и измученную, разыскал Енисей…

Осматривая хребты — родину Енисея, я невольно вспомнил эту замечательную народную легенду.

Я долго любовался грандиозной панорамой гор и заносил в дневник все то, что мгновенно поражало и могло быть так же мгновенно забыто. Сколько времени я был занят работой — не знаю, но когда я оглянулся на Трофима Васильевича, он, плененный усталостью, спокойно спал, опустив низко голову.

В этот день было необычайно светло и тихо. Не выглядывали из-за гольцов дождевые тучи, не гулял по вершинам гор ветер. Казалось, природа смирилась и решила наградить нас лаской.

Спустившись в цирк, мы застали там своих товарищей. Они только что пришли из лагеря с грузом. Глядя на них, теперь можно было сказать, что люди работали сверх сил. Может быть, это оттого, что они уже несколько дней не упражнялись в движениях, или оттого, что в организме не хватало солей, углеводов, но скорее это было оттого, что они потеряли надежду на лучшее, а действительность была неприглядна. Каждый ушел в себя. О Мошкове редко кто вспоминал.

Закусив копченым мясом и запив чаем, заваренным душистым рододендроном, мы стали собираться на вершину пика. Было три часа дня. Этот подъем оказался самым тяжелым и опасным. Поднимались все тем же медвежьим следом, причем сообща, то подталкивая друг друга снизу, то перетаскивая один другого с карниза на карниз, пока не оказались на верху отрога.

Все устали, пришлось сделать привал уже перед последним подъемом на пик.

— Стало быть, вы, товарищи, возвращайтесь на стоянку, а я все вытащу наверх, что не успею, закончу завтра утром, — сказал Бурмакин, демонстрируя перед нами свою богатырскую грудь, обожженную солнцем и искусанную мошкою.

Все переглянулись. Один — за всех! Но ему не впервые выручать нас своей силой.

Это был товарищеский подвиг, который трудно оценить.

Чтобы не злоупотреблять добрым характером Михаила, с ним остались я, Курсинов и Алексей, а остальные вернулись в цирк.

Бурмакин навьючил на себя, кроме своей сверхгрузной поняжки, еще одну и ровным шагом пошел на подъем.

Когда мы оказались на вершине Двуглавого, покрасневшее солнце уже пряталось за горизонт.

Я сел на край гранитной площадки и, отдыхая, стал смотреть вдаль. Под нами лежали сказочные горы, их красоты не передать словами. Сила впечатлений была так велика, что все, видимое нами с Двуглавого пика, запомнилось на всю жизнь. Этот день стал счастливейшим днем жизни — мы достигли своей цели.

Алексей сидел рядом на сложенном грузе, задумчивый и грустный. У его ног примостился Курсинов. Он снял вконец изорванный поршень и стягивал дыру ремешком, изредка бросал свой взгляд на запад, где, прикрываясь тенью склонившегося к горизонту солнца, виднелись Кинзилюкские гольцы, Фигуристые белки и неприветливое Канское белогорье.

— Ты посмотри, Алеша, через какие пропасти прошли и куда добрались, на самую вершину, — сказал Курсинов, осматривая горы. — Теперь можно и возвращаться, наша совесть чиста, не остались в долгу перед Родиной; а вот уж как он будет отчитываться — не знаю, наверное, думает, что мы не вернемся. Эх, Мошков, Мошков, за что только мы тебя любили…

— Не верю, Тимофей Александрович, чтобы он забыл про нас, — ответил, оторвавшись от дум, Алексей. — Разве он не понимает, за этакое дело ему никогда не рассчитаться.

— Скоро уже месяц как он ушел, доколь же ждать? — отвечал Курсинов.

— Да… теперь не дождаться ни Мошкова, ни хлеба, ни махорки, — сказал Алексей, вставая.

Мы уже смирились с мыслью, что самолетов не будет, не прислушивались к ветру, налетавшему с запада, да и реже старались думать о Мошкове. Слишком загадочным было его поведение, тем более, что все мы знали Мошкова как преданного товарища. Теперь мне и Павлу Назаровичу предстояло изыскать перевал через Агульское белогорье, доступный для лошадей.

Два дня мы бродили по вершине Кинзилюка. Тогда-то мы и обнаружили две больших звериных тропы, идущих на юг с Орзагая и Агула. К ним присоединяется и наша тропа. Таким образом, вершина Кинзилюка является узлом трех больших звериных дорог, идущих туда с запада и с северных склонов Саян, и далее, уже одна, она уходит к вершинам Кизыра.

Вначале мы обследовали Орзагайскую. От ложа долины эта тропа идет по травянистому косогору правого склона. Перевал невысокий и вполне доступный для лошадей. Но мы не пошли через него из-за того, что распадок противоположного склона, куда спускается тропа, идет в восточном направлении, и мы побоялись, что она заведет нас далеко на восток к видневшимся большим гольцам. В северном направлении от Кинзилюка идет Агульская тропа, ею мы и решили воспользоваться. Она проложена зверями по правобережному распадку и, как вообще звериные тропы на Саяне, плавно набирает подъем, удачно обходит препятствия и только у вершины приводит к каменистой гряде, прорезающей небольшое снежное поле. Перевал представляет обычную седловину, с двух сторон зажатую хребтами и украшенную альпийской растительностью. С него мы увидели долину реки Агул и пологие, полузалесенные отроги северных склонов Саяна.

Нам помогли

Пятнадцатого июля товарищи, закончив работу на Двуглавом пике, вернулись в лагерь. Это был последний день, проведенный нами в Кинзилюкской долине.

Мы сидели возле костра, освещавшего стоянку. Между палаток лежали готовые в путь вьюки. Наступила последняя ночь. Я невольно поддался грустному настроению, навеянному на меня этим днем. Направляясь весною в Саяны, мы считали своей главной задачей достигнуть центральной части этих гор, а теперь, когда мы оказались там и увидели перед собою безбрежное море диких и неисследованных хребтов, нас с еще большей силой потянуло вперед, в эти горы. Казалось, что все самое интересное, сильное и новое там, где пик Грандиозный (восточная оконечность Фигуристых белков), где Орзагайские гольцы, словом, там, где мы еще не побывали. К сожалению, мы должны были отказаться от дальнейшего путешествия и попытаться выйти к жилым местам, несмотря на то, что для продолжения работы было самое лучшее время.

Что же заставило нас отложить работу? Мы не голодали. Отсутствие муки, соли и сахара не могло заставить нас искать выхода из Саян. Мы убедились, что Саяны могут прокормить экспедицию даже с большим составом людей, если, конечно, они не выпустят из своих рук инициативу и силы свои противопоставят дикой природе. Оказалось, что в течение месяца можно привыкнуть употреблять пищу без соли, а это — самое главное при мясном рационе. Но мы должны были уйти из Саяна из-за отсутствия одежды и обуви. Это, пожалуй, главная причина.

Лагерь проснулся рано. Утренний холод заставил всех собраться у огня; ждали кипятка, он согревает лучше, чем костер. После чая каждый набил в дорогу карманы копченым мясом и стали седлать лошадей. Через час на стоянке остались: пепелище костра, неиспользованный подвал, что был приготовлен для ожидаемых продуктов, да с десяток пар изношенных поршней. На старом кедре, под которым жил Павел Назарович, товарищи сделали надпись:

«Последний лагерь

Саянской экспедиции.

Прощайте, горы!

1938 г.».

Дальше следовали подписи: Бехтерев, Днепровский, Зудов, Курсинов, Кудрявцев, Козлов, Лазарев, Лебедев, Пугачев, Патрикеев, Самбуев, Федосеев.

Когда караван выстроился, Павел Назарович вдруг засуетился. Он подошел к пепелищу, отбросил все таганы и, выбрав из них самый большой, воткнул его в землю. Затем подставил к нему сошки и на конце сделал 12 зарубок.

— Это для чего? — спросил его Алексей.

— Ваша надпись на кедре скоро зарастет, а этот таган проживет много лет, по нему любой человек узнает, куда мы ушли и сколько нас было.

— Как это? — недоумевал Алексей.

— Очень просто. Видишь, таган воткнут так, что тонкий конец его направлен по нашему пути, а количество людей обозначено зарубками. Так всегда делали наши старики-соболятники.

— Толково! И я могу свою фамилию подписать, ведь таган-то мой.

— А для чего это нужно? — удивился старик.

— Видишь, Павел Назарович, начальника экспедиции и так узнают, а фамилию повара по зарубкам не прочтешь, — и он, стесав бок тагана, вывел карандашом: «в том числе и повар Алексей Лазарев».

Солнце, осветив величественные горы, заглянуло и к нам в долину. Словно вспугнутый им, туман прижался к поляне и исчез в пространстве. Нас ждал летний день. Мы тронулись в путь.

Любо было смотреть на наших лошадей — так замечательно они поправились. Для них лучшего приволья, чем в Саянах, не найти, и, если бы не гнус, безжалостно осаждавший, было бы совсем хорошо. Труды Самбуева и погонщиков не пропали даром. Теперь наш караван двигался, имея только головного проводника. Каждая лошадь знала хорошо свое место и покорно шла, не нарушая строя.

Обычно рано утром Самбуев разжигал дымокуры, и лошади, спасаясь от гнуса, являлись сами в лагерь. После завтрака их вьючили и кто-нибудь, Прокопий или Лебедев, брал в повод Бурку, за ним пускали Рыжку, Горбача, Мухортика, Дикарку и остальных, в строго установленном еще ранней весной порядке.

Только Дикарка и Мухортик не поделили между собою четвертое место. Оно принадлежало последнему, но Дикарка, видимо, не соглашалась идти следом за ним, и между ними шла борьба. Как только караван тронется, Дикарка старается сбить Мухортика и занять его место. На какие только хитрости она не пускалась! То вдруг укусит коня на повороте тропы, и если тот, прыгнув, запутается между деревьями — она уже впереди, на его месте! Если на поляне тот на секунду задержится, соблазнившись вкусным пыреем, Дикарка сейчас же вклинится между ним и Горбачом. Словом, в течение всего перехода она напряженно следит за Мухортиком и никогда не упустит случая оттеснить его назад. Но, заняв четвертое место, Дикарка почти воткнет голову в хвост переднего коня и так до остановки. Бедный Мухортик, что ни делает он, кусает ее, теснит при случае сбоку, забегает вперед. Начнет спотыкаться и взмыленным приходит на стоянку. А та идет, будто ее это и не касается.

Через три километра мы подошли к Агульской тропе и, свернув по ней, стали подбираться к перевалу. Тропа глубокой стежкой пересекла субальпийский луг, который начинается сразу за границей леса, и привела нас к каменистой гряде. Лошадей наверх выводили поодиночке и уже заканчивали эту опасную переправу, как сорвалась Маркиза. По крутому снежному откосу, что уходит от гряды влево, замелькали ее ноги, голова, вьюк. Подскакивая и гремя привязанными к вьюку ведрами, Маркиза исчезла в пропасти.

— Вечная память, родимая, теперь и тебе и нам легче будет, — сказал Павел Назарович, заглядывая в глубину расщелины, откуда неожиданно донеслось жалобное ржание. Пришлось остановиться, не бросать же лошадь, раз она живая! Самбуев и Патрикеев побежали вниз по тропе. Пользуясь вынужденной остановкой, я решил выйти на седловину и последний раз взглянуть на пройденный путь.

Прощальным взглядом осматривал я горы. Сколько веков или тысячелетий понадобилось, чтобы из холмистой возвышенности, какой была в геологическом прошлом область Саян, сделать альпийскую страну, украсить некогда мертвое пространство цветущими лугами да могучей тайгою. С болью в душе я прощался с горами, ставшими для всех нас дорогими. Словно сон, пролетела пятимесячная борьба с природой Саяна. Мы были без крова, одежды и продуктов. Пищей долгое время было то, что удавалось отнять у скупой природы. Но эти дни, полные тревог и переживаний, остались у всех нас чудесным воспоминанием.

Наша первая цель — проникнуть в глубину Восточного Саяна — была достигнута. Будто сгорбился охраняющий эту часть гор Двуглавый пик, под тяжестью воздвигнутого на его вершине бетонного тура.

Но еще не все было сделано. Предстояла большая, более сложная, работа по освоению этих гор. Ведь Саяны для инженера, художника, писателя — край неисчерпаемых возможностей, нетронутых богатств. Много еще придется пережить тем, на долю которых падет задача отобрать для народа сокровища, хранимые в Саянах. И при мысли, что, быть может, нам больше не придется вернуться туда и мы видим сейчас эти горы в последний раз, стало грустно.

Когда я вернулся к своим, Маркизу уже привели. К всеобщему удивлению, она совершенно безболезненно совершила полет по снежному откосу в глубину расщелины и теперь была снова водворена на свое место. Караван тронулся. Через полчаса мы уже спускались с перевала в широкую долину реки Малый Агул. Лошади с трудом удерживались на крутом спуске, пришлось делать длинные обходы, пока не добрались до границы леса. Дальше тропа раздвоилась. Мы пошли правобережной и скоро попали в топкую марь. Никак не ожидали в таких горах встретиться с типичной тундровой марью, покрытой лишайником, мхами да чахлыми лиственницами. Свернули к горам и там, пробираясь по кромке болота, случайно увидели срубленное деревцо. Это были первые следы человека. Несколько ниже мы нашли и признаки жилья — полусгнившие пятиножки от дымокуров для оленей. Видимо, давно это место посещали тафалары со своими оленями.

На третий день мы достигли устья реки Мугой и там увидели охотничье зимовье.

— Слава богу, до «жилья» добрались, теперь не пропадем, — сказал Павел Назарович.

Мы расседлали лошадей и разместились лагерем.

В зимовье стояла железная печь и лежала большая чаша, вернее — глубокий противень, сделанный из листа железа. Прокопий, увидев его, обрадовался. Теперь он мог как следует проварить свои панты.

Люди покинули зимовье совсем недавно. Видно было, что в нем жили охотники за пантами.

От избушки шли две тропы, одна вверх по Мугою, вторая — на север.

— Куда же они ушли? — произнес Лебедев.

— А вот, читайте, — сказал Павел Назарович, показывая на воткнутый в землю таган. — Их было двое, и ушли они в таком направлении, — продолжал он, показывая рукою на север. Алексей поднял таган, и мы увидели на конце две свежих зарубки.

— Написано ясным почерком, — сказал он, отбрасывая в сторону таган как ненужную вещь.

Старик вдруг переменился.

— Будто и грамотный ты человек, Алексей, читать умеешь, а обращаться с письменностью не можешь. Не для тебя одного оставили люди эти заметки. Может быть, тут где-то их товарищи промышляют, приедут сюда, таган найдут, а куда идти — не узнают и скажут: какие-то олухи тут были.

Старик бережно воткнул таган на прежнее место. Алексей, чувствуя вину за собой, принес камней и укрепил его.

Прежде чем трогаться дальше, решили произвести рекогносцировку обеих троп. У нас не было уверенности, что северная тропа приведет к жилым местам, вторая же тропа, хотя и более наторенная, шла на запад, куда нам не хотелось отклоняться.

Дня еще оставалось много, Трофим Васильевич с Лебедевым ушли по Мугою, а я и Козлов — на север.

Через три километра тропа привела нас к искусственным солонцам, сделанным в горе, и ушла дальше по распадку. За перевалом она затерялась, пришлось заночевать. Собирая на ночь дрова, Козлов неожиданно наткнулся на срубленный кедр.

— Вот диво, ведь в прошлом году кто-то был тут, — говорил он, подзывая меня и показывая на сваленное дерево. — Это не промышленники срубили, видишь, по-женски, кругом обрублено, орехи добывали, девчата.

Козлов был прав, порубка была сделана неопытной рукой, и мы решили утром обследовать северный склон горы, на которой ночевали. Там нам удалось снова найти тропу. Спускаясь по ней, мы увидели отпечатки конских копыт, а затем и след волокушки.

— Где-то близко люди живут, охотнику волокуша зачем? — говорил Козлов, поторапливая меця.

Еще ниже, когда мы были на дне сухого распадка, к нам выскочила мохнатая собачонка. Она от неожиданности остановилась, обвисшие уши насторожились, а шерсть на спине вдруг стала подниматься. Собачонка, поджав хвост, пустилась наутек.

Теперь не было сомнения, что где-то близко жилье. Мы прибавили шагу. Еще через полчаса впереди показалась струйка дыма.

— Люди!.. — схватив меня за руку, крикнул Козлов.

За поворотом словно вырос перед нами барак, и сейчас же неистово залаяла все та же лохматая собачонка. Мы остановились. В дверях показалась женщина, да так и застыла в страхе.

— Мы свои!.. — крикнул я ей, пытаясь возбудить к себе доверие.

Но женщина словно оцепенела, она хотела что-то крикнуть, но звука не получилось.

— Мы свои!.. — повторил я и шагнул на крыльцо барака. Женщина молча повернулась и пропустила нас внутрь помещения.

В углу, освещенном небольшим пучком света, падающего от единственного окна, сидели четверо мужчин.

— Здравствуйте!.. — произнес Козлов, снимая котомку.

Сидящие за столом вдруг повернулись к нам и так же, как и женщина, замерли от неожиданности.

— Мы из экспедиции, — с трудом произнес я, и фраза оборвалась. Видимо, и от радости, и от запаха чего-то вкусного, жарившегося на плите, у меня перехватило горло. Мужчины молча продолжали испытующе осматривать нас с головы до ног.

Только теперь, посмотрев на свою одежду, я понял, почему мы своим появлением вызвали у них такое недоверие. На нас были трикотажные рубашки, совершенно выцветшие от солнца и дождей и украшенные множеством заплаток. Вместо брюк — на нас было настолько странное одеяние, что для него невозможно даже было придумать название. На ногах — поршни, наружу шерстью, а у пояса — охотничьи ножи.

— Мы… мы давно не видели хлеба, — произнес глухим, пересохшим голосом Козлов, и мужчины вскочили. Они усадили нас, а стоявшая все еще у двери хозяйка вдруг подошла к столу и неожиданно убрала с него все съестное.

— Голодному человеку много есть нельзя. Я сейчас приготовлю, минутку подождите, — и она подала нам по стакану сладкого чая и по кусочку хлеба, намазанного маслом. Каково же было наше разочарование, когда после первого глотка пропал аппетит, хлеб показался горьким. Навалилась слабость, и захотелось спать — это, видимо, от чрезмерного напряжения нервной системы.

Как оказалось, мы вышли на реку Негота (приток Кана), где жили две семьи старателей. Кроме них, в бараке находился начальник Караганского приискового управления и сборщик золота. Я рассказал им коротко о судьбе экспедиции, после этого мы уснули, обогретые радушным приемом.

Июльская ночь пролетела быстро, и, когда мы проснулись, был уже день. Над долиной висели отяжелевшие тучи. Моросил дождь.

— Вставайте, уже третий раз завтрак подогреваю, — услышали мы голос хозяйки, возившейся у летней печи. — Мужчины давно ушли к вашим.

— Как к нашим, в дождь? — переспросил ее Козлов, поднимаясь с постели.

— А дождь-то что им, не размокнут, товарищи-то ваши голодные.

— Почему же нас не разбудили, я бы пошел с ними, проводил.

— Они и сами найдут, — ответила женщина, махнув рукой.

Как только мы встали, к нам подошел начальник приискового управления.

— Мы сейчас отъезжаем. Что вам нужно, чтобы продолжать работу? — спросил он, вытаскивая из кармана объемистый блокнот.

Если мы будем иметь продукты, обувь и одежду, мы вернемся на Саян, — ответил я ему. И с новой силой воскресла надежда, опять потянуло в горы, к борьбе.

Через час мы обо всем договорились. Я написал в свое Управление телеграммы с краткой информацией, запросил, где Мошков, и сообщил о своем намерении вернуться в горы, продолжать работу. Начальник приискового управления заверил меня, что продовольствие будет нам доставлено через пять-семь дней из ближайшего прииска Тукша, и мы распрощались.

…Через день на берегу Неготы был разбит большой лагерь. Мы с Трофимом Васильевичем занялись обработкой накопившегося материала, приводили в порядок дневники, составляли маршрут предстоящего похода. Товарищи же после трехдневного отдыха помогали гостеприимным старателям, приютившим нас, мыть золото.

— Давай, давай, бутара простаивает, — часто доносился голос Алексея, уже успевшего освоить старательское дело. Иногда и мы с Трофимом Васильевичем брались за тачки или кирки. За работой время протекало незаметно.

Двадцать первого июля пришел приисковый транспорт с продовольствием и всем необходимым для продолжения работы, а через день мы уже были готовы снова отправиться в горы.

В последний вечер к нашему лагерю подъехал верховой. По тому, как у него на коне лежали переметные сумы, как ловко были подвешены к седлу ружье и сошки, можно было наверняка сказать, что это был промышленник. Он подъехал к палаткам, молча слез с лошади и, не торопясь, подошел к нам.

— Здравствуйте, — произнес он тихо и, запустив глубоко руку, стал шарить в кармане гимнастерки.

— Мошков-то ваш с Околешниковым погибли… Вот тут подробно… — И он передал мне пакет.

Все от неожиданности замерли. Какую-то долю минуты мы ничего не понимали, не верили своим ушам.

Я вскрыл пакет. Помимо письма начальника Управления, там было несколько телеграмм. Одна из них была следующего содержания:

Из Новосибирска Прииск Караган Саянская Экспедиция Федосееву —

Мошков и Околешников шестнадцатого июня погибли порогах Кизыра тчк Богодухов и Берестов тяжелом состоянии доставлены рыбаками больницу поселок Ольховка зпт сообщению врача их здоровье улучшается тчк Самолеты вас не застали Кинзилюке.

— Я же говорил, что Мошков не забудет своей клятвы… Прощайте, товарищи, — сказал Алексей и, отвернувшись, заплакал. Все встали.

С минуту продолжалось тягостное молчание. Еще не верилось, что их нет в живых…

— Видно, промахнулись где-то, с рекою шутить нельзя, — сказал Павел Назарович.

Это была тяжелая утрата для экспедиции и большое горе для всех нас. Все мы глубоко переживали гибель товарищей и особенно Мошкова. От нас ушел близкий человек, много лет разделявший с нами труд и скитания. Хорошим, надежным товарищем был и Околешников.

Подробности их гибели мы узнали позже, от оставшегося в живых Богодухова. Как оказалось, они благополучно миновали первые два порога и уже проплывали Семеновскую шиверу. Это, пожалуй, самый опасный участок на Кизыре. Там река, прорезав себе путь в граните, то набрасывается на скалы, сдавившие ее с двух сторон, то, взбесившись, неудержимо проносится между крутых валунов, то вдруг рассыпается по перекату или по каменистой гряде. Там на каждом шагу человека подстерегает опасность. Ошибись, не так ударь веслом, прозевай повернуть нос лодки или отбросить корму — и вас не станет. Семеновская шивера тянется на шесть километров. Много тайн хранит она, много соболиных шкурок, рыбы, личных вещей отдали, как дань, промышленники за попытку проплыть шиверу. Не один смельчак закончил свою жизнь в этой холодной речной расщелине.

Мошков и Околешников плыли по шивере впереди. Они знали, по рассказам Павла Назаровича, что где-то, уже близко, самое опасное место в шивере, под названием «Баня». Там река делает крутой поворот влево и со страшной быстротой набрасывается на торчащий посредине русла огромный камень. Влево от него скала, вправо все забито обломками. Их лодка, проплыв небольшой перекат, неожиданно оказалась за этим роковым поворотом. Впереди словно выросла скала и перерезала реку. Камень остался вправо. Мошков понял, что гибель неизбежна, но вспомнил, что сзади товарищи, крикнул:

— «Баня»! Бейте вправо!..

Это были его последние слова, последний товарищеский долг!

Богодухов и Берестов налегли на весла и стали жаться к берегу, но течение несло их в горло поворота. Уже оставалось метров пятьдесят, когда лодка ударилась о валун и переломилась. Они бросились вплавь и кое-как отбились от камня. А в это время ниже лодка с Мошковым и Околешниковым налетела на скалу. От удара кто-то из них, вместе с обломками, взлетел высоко над водою, и оба исчезли навсегда…

С тяжелыми ушибами Богодухов и Берестов добрались до берега. У первого был поврежден позвоночник, а у Берестова ноги. Они остались с тем, что было на них. Ни спичек, ни грамма продуктов. Первый день они еще передвигались, поддерживая друг друга. Всё кричали, звали товарищей. Через день у Берестова опухли ноги, раны без перевязки продолжали кровоточить, а у Богодухова усилилась боль в спине, не позволявшая ему вставать. И все-таки эти два человека продвигались вперед. Ползком, но вперед! Они считали своим долгом сообщить о нас в поселок.

На восьмой день их подобрали рыбаки, уже со слабыми признаками жизни, и доставили в больницу.

…Вечером мы долго сидели у костра, вспоминая о погибших товарищах.

А утром следующего дня экспедиция покинула Неготу и гостеприимных старателей. Наш путь шел на юг. От Мугоя Трофим Васильевич с семью товарищами направился к Кальте, надеясь по этой реке выйти на Канское белогорье, а я с остальными пошел к вершинам Кизыра — туда, где, украшая горизонт, величественно возвышаются над всей горной страною пик Грандиозный, Агульские белки и Орзагайские гряды гольцов. Это путешествие было завершающим.

Злой дух Ямбуя

Наша цель — внушить молодежи любовь и веру в жизнь. Мы хотим научить людей героизму. Нужно, чтобы человек понял, что он творец и господин мира, что на нем лежит ответственность за все несчастья на земле и ему же принадлежит слава за все доброе, что есть в жизни.

М. Горький

1. Назад, к Ямбую

На перевале караван задержался. Каюры стали поправлять вьюки на спинах уставших оленей. Люди скучились. Вынули кисеты, закурили. Солнце, словно огненный бубен, повисло над темными падями, над стальными выкроями озер, над зубчатыми грядами далекого Станового.

Еще один день пути до нашего таежного аэродрома, и прощай, кочевая жизнь, комары, тишина топких болот!

Кому из путешественников не знакомо чувство радости, когда, закончив работу, вдоволь наглотавшись хвойного воздуха, приправленного дымком костров, истоптав по звериным тропам не одну пару сапог, ты возвращаешься в тесный людской мир, к родному очагу. И при мысли о доме тебе вдруг захочется не у костра, а иным теплом согреть загрубевшую в долгих походах душу.

Мы покидаем центральную часть Алданского нагорья, где долго занимались исследованиями и где еще продолжают работать геодезисты. Эту всхолмленную страну на юге урезают хребты Становой и Джугджур, а на севере она уходит в беспредельность. Пейзаж ее суров, климат чрезвычайно негостеприимен — зима тут владычица; и куда бы ты ни направился, тебя всюду подстерегает одиночество, ужасное одиночество!

Этот край никогда не манил к себе людей, не возбуждал любопытства исследователя, оставался в стороне от цивилизации. Только эвенк, дикий кочевник, свободолюбец, нашел тут себе приют и проложил тропу в глубь безмолвных пустырей.

И вот я в последний раз смотрю с возвышенности на суровое нагорье. Далеко раскинулась холмистая земля, покрытая зыбунами, чахлыми лиственницами, бельмоватыми озерами. Наконец-то мы вырвались из этого длительного плена! Но почему-то я не радуюсь, почему-то мне грустно, будто я покидаю родные места. Вдруг все вокруг стало мне необыкновенно дорого: и это серое, выцветшее небо, и лысые бугры, и застывшие в вечном поклоне ели, и голодный беркут… Видимо, потому, что все тут трудно давалось. Пройдет немного времени, и там, среди городской суеты, в кругу друзей, я буду тосковать по тебе, печальный край, и, может быть, когда-нибудь к тебе вернусь…

— Прощай, нагорье! — кричу я, окидывая его долгим взглядом.

Ночевать остановились у шумливого ручья, на дне залесенного распадка. Мы шли одним смешанным караваном, но лагеря ставили отдельно. У каждого подразделения — астрономов, рекогносцировщиков, наблюдателей свои порядки, свои привычки, выработанные в долгих скитаниях по тайге. Те, кто провел все лето в лесу, раскинули палатки в тени под елями. У них самый большой и жаркий костер. Наблюдатели, прожившие на вершинах гор, привыкли к простору, к открытому горизонту, привыкли видеть над собою обширный купол неба. Им тесно под сводом крон, они поставили двускатные «чумы» на середине поляны. У них на каменных вершинах всегда не хватало дров, их они доставляли на пики на своем горбу, и их главная заповедь — бережливое отношение к огню. Они и здесь, в лесу, варили свой немудрящий ужин на маленьком костерке, подкармливаемом мелким сушняком.

Я ночевал с рекогносцировщиками — неутомимыми таежными бродягами. Им чуждо уныние. Ну и ребята! Шутки да прибаутки, и боже упаси попасть им на язык! Лес, горы, болота — все оставило свой отпечаток и на их внешности, и на быте. Их лагерь узнаешь с первого взгляда. Посуда, сбруя, одежда аккуратно развешаны на колышках, вбитых в стволы толстых деревьев; груз по-хозяйски сложен горкой, покрыт брезентом. Спят они обычно у огня. И не зря рекогносцировщикам все завидуют. Правда, одежда на них, как у всех нас, в латках, со следами костров, сапоги доживают последние дни. Но сколько жизнерадостности в каждом из этих таежных скитальцев! Какой опыт! Риск, трудности — их постоянные спутники.

Когда на поляну легла прохлада и густой лиловый сумрак позднего вечера окутал тайгу, к нам на стоянку пришли товарищи из соседних таборов. Они не спеша рассаживались вокруг костра и молча следили, как огонь пожирал головешки, как под грудами расплавившихся углей вспыхивало и потухало синее пламя, будто каждый из них видел в этой синеве какое-то знамение. В их молчании чувствовалась нескрываемая радость возвращения. В своих думах они витали где-то далеко-далеко от костров, от корявых лиственниц, от комариного гула. И вряд ли какая сила заставила бы их повернуть назад, расстаться с мыслью о скором свидании с родными.

В уснувшем осеннем лесу позванивали бубенцы на шеях пасущихся оленей, в неподвижном воздухе шныряли пучеглазые совы.

Ко мне подошел развалистой походкой радист Павел, рослый голубоглазый парень. Мы вместе с ним провели в тайге все лето.

— Неприятность, — сказал он тревожным голосом.

— Что, самолета не будет завтра?

— Хуже. Вот читайте. — И Павел подал только что принятую радиограмму.

Мой помощник по экспедиции Плоткин сообщал:

«На гольце Ямбуя бесследно исчез техник Евтушенко. Поиски ничего не дали. (Это второй геодезист, бесследно исчезнувший на гольце.) Необходимо организовать тщательные поиски пропавших и устранить причины гибели людей, иначе наблюдатели категорически отказываются заканчивать работу на Ямбуе. Что делать?»

Меня это известие ошеломило. Читаю радиограмму вслух. На стоянке наступила тягостная тишина. Слабые вспышки догорающих головешек освещали лица людей, застывших в самых неожиданных позах.

Мы еще не пришли в себя от загадочного исчезновения нашего друга Петрика, вызвавшего много самых разноречивых толков.

Строительное подразделение, в котором он работал техником, закончило постройку геодезического знака на гольце Ямбуй. Это было весною, после снеготаяния. Петрик и один рабочий остались на вершине, чтобы снять опалубку с бетонного тура и оштукатурить его. Остальные, нагрузившись оборудованием, спустились на табор к реке Реканде. Проснувшись рано утром, рабочий не нашел на вершине Петрика. Решив, что тот спустился к своим, он закончил отделку тура и тоже покинул вершину. Но Петрика не оказалось и на таборе. Ждали день, второй, затем обшарили всю равнину с ее марями и озерами, но Петрик исчез, как испарился! Поиски дважды повторили летом. И до сих пор понять не можем, что случилось с ним! И вот теперь там же исчез Евтушенко…

Черное небо прочертила зарница, и далеко, точно в пустую бочку, ударил гром. Кто-то бросил в костер охапку сушняка. Вспыхнувшее пламя разбудило тишину, и, будто очнувшись, все сразу заговорили, заспорили.

Одни считали, что Петрик и Евтушенко, спустившись с гольца за дровами или за водою, заблудились в лесу из-за тумана, который часто и надолго приходит к нагорью с Охотского моря, и погибли от голода. Другие не соглашались с этим, ведь оба пропавшие опытные таежники, и уверяли, что и Петрик и Евтушенко живы, что им просто осточертели пустыри, гнус, безмолвие, заплесневелые болота и их потянуло к обжитым местам, к людям, к девчатам. И они, не преодолев гнетущего состояния, бежали на плоту по Реканде, в спешке не попрощавшись с товарищами и не получив расчета. Но сбежать отсюда в одиночку мог только сумасшедший.

Тогда что же в действительности произошло на Ямбуе? Надо было немедленно принять какое-то решение, попытаться проникнуть в тайну исчезновения с гольца двух геодезистов.

И, вероятно, никому другому, а именно мне, как начальнику экспедиции, придется распрощаться со своими спутниками, расстаться с мыслями о возвращении домой и повернуть обратно к Ямбую. Надо торопиться — может, еще удастся спасти Евтушенко. И при любых обстоятельствах закончить работу на этом далеком гольце, иначе на следующий год вновь придется вернуться сюда. Но об этом нельзя даже и думать.

При мысли, что надо повернуть назад в пустыри, до боли сжалось сердце, еще больше захотелось к тихой, домашней пристани, где нет опасного риска, где жизнь размеренна, спокойна. Я вдруг поверил, что и Петрик и Евтушенко не погибли, а сбежали: от мрачного состояния, в какое повергает человека нагорье при длительном общении с ним, не то что к людям — к дьяволу в пекло сбежишь!

— Павел! — решительно сказал я радисту. — Завтра утром мы с тобою пойдем к Ямбую.

— Назад? — спросил он хрипло, чуточку попятившись от меня.

— Да, назад. Неси журнал, запишешь радиограмму.

Павел смотрел на меня, все еще не веря, что нормальный человек может добровольно отказаться от возвращения домой.

— Да вы что, в самом деле?.. Или шутите? — выпалил он срывающимся голосом.

— Неси журнал!

Нет, Павел явно не верит, продолжает стоять, ища глазами сочувствия у присутствующих. Потом нехотя приносит журнал.

— Садись поближе и пиши:

«Штаб. Плоткину. Завтра иду с радистом и проводником к Ямбую. Передайте приказ всем подразделениям на Ямбуйском объекте принять необходимые меры безопасности и при любых обстоятельствах продолжать работу. Поиски Евтушенко не прекращать».

— Написал?.. Сейчас же передай и проси штаб явиться утром.

Павел встал, посмотрел на меня с безнадежностью и, неловко переставляя отяжелевшие ноги, поплелся к себе в палатку.

Тяжелый мрак лег на уснувшую землю. Костер догорел. Люди разошлись по таборам. В лесу смолкли бубенцы. Потускнело небо. Из его темной бездны повеяло дыханием ночи. Отражаясь в зеркальной глубине заливчика, мерцал тлеющим угольком Юпитер.

Забираюсь в спальный мешок. Нет, сегодня мне не уснуть. Что и говорить, обидно расставаться с мыслями о близком свидании с родными, друзьями, снова возвращаться в безлюдное царство болот, в глушь тайги, мерить латаными сапогами зыбуны и снова шагать и шагать без конца…

Долго ворочаюсь, не могу уснуть. А без сна нелегко будет справиться с завтрашним днем. Ведь сон в походе — и лекарь и диспетчер. За ночь он успокоит нервы, смягчит горечь неудач и облегчит путь. Медленно погружаюсь в пустоту, и, наконец, сон одолевает меня.

Лагерь пробудился рано, только занималась утренняя зорька. Вспыхнули костры, пахнуло варевом. Ветер качнул сонную, слегка заиндевевшую тайгу. Стая казарок, расклинивая небесную синеву, беззвучно, будто тайком, пронеслась на юг.

Проводники собрались у нашего костра. Они молча выслушали меня, перекинулись короткими фразами. На их лицах не отразилось ни удивления, ни страха, они привыкли ко всяким неожиданностям в тайге.

Нам предстояло из шести наших проводников-эвенков отобрать одного, самого опытного.

— Кто из вас хорошо знает южный край Алданского нагорья и может нас сопровождать? — обратился я к ним.

Все повернулись к маленькому старичку, стоявшему позади остальных, прислонившись к лиственнице. Наши с ним взгляды встретились.

— Ты, что ли, Долбачи, возьмешься?

— Он, он, другого лучше не найдешь, — подтвердил старший из проводников.

— Сможешь провести нас напрямик к гольцу?

Губы старика скривились в усмешке:

— Почему спрашиваешь? Разве не видел: эвенк в тайге тропу знает, никогда не блудит.

— Тогда собирайся.

Долбачи неопределенно пожал плечами.

— Не хочешь идти? Домой спешишь? — спросил я.

— Ходить можно, да беда, у меня чай кончился… Без него никуда не пойду. Два плитка давай — прямо Ямбуй приведу. — И он кривым пальцем показал на восток.

— Чай у меня тоже кончился, но я раздобуду у ребят.

— Обязательно доставай, без чая голова болит, большой дорога ходить не могу.

Проводники разошлись, а Долбачи продолжал стоять под лиственницей, пока я не принес ему обещанный чай. Он бережно положил плитки за пазуху, ушел собираться.

Эвенки заядлые чаевники. Они умеют мастерски готовить этот напиток и пьют его с величайшим наслаждением, но только свежезаваренным. Без чая им и свет не мил! Любой из наших проводников не пожалеет ни времени, ни оленей, чтобы поехать к далекому другу и выпить с ним кружку крепкого чая.

С опытным проводником нам не страшно ничто: ни броды через бурные реки, ни завалы, ни сплошная тайга, ни перевалы. У проводников-эвенков в голове своя карта, идут они по ней, не сбиваясь с пути, каким-то особым чутьем угадывая опасность. Да и олени у таких проводников не сдадут в пути, не натрут спины вьюками, придут к месту неослабленными.

Мы с Павлом отбираем из своего имущества только самое необходимое для похода: рацию, палатку, тент, спальные мешки, посуду и десятидневный запас продуктов. При быстром передвижении олени не должны нести на своих спинах более двадцати килограммов груза.

Из-за темных вершин ельника брызжет багряный свет утра. Лагерь приходит в движение: люди снимают палатки, свертывают постели, готовят вьюки. Каюры сгоняют к таборам отдохнувших за ночь оленей. Поляна наполняется оживленным говором.

…Погасли костры. В одну длинную шеренгу выстроился караван почти в сто оленей. Мы прощаемся с товарищами. С завистью смотрим, как уходят они на запад. Впереди идут рекогносцировщики. За ними заросшие бородами астрономы со своими тяжеленными универсалами, которые бережно везут два оленя в специальных носилках, прикрепленных к их спинам. След астрономов притаптывают молчаливые наблюдатели — пожалуй, самые трудолюбивые из геодезистов. Шествие замыкает пестрая стая собак.

Уходящие долго машут нам руками, что-то ободряюще кричат до тех пор, пока всю эту шумную ватагу не проглатывают корявые дебри лиственничной тайги. Скоро смолкли и шорохи большого каравана.

— А где же Загря? — спохватываюсь я, не заметив на таборе своей собаки.

— Никуда не денется, прибежит, — неласково, с досадой бросает Павел.

И действительно, из просвета, где только что исчез караван, вырвался Загря. Длинными прыжками он сокращает между нами расстояние и со всего разбега наскакивает на меня. Затем, усевшись на задние лапы, пристально смотрит на запад, откуда еще доносится затихающий говор людей.

Как он великолепен, Загря! Почти весь светло-серый, с чуть заметной темной остью на спине, и только чулки на передних ногах белые в крапинках. Тело гибкое, ноги сильные, пружинистые, не знающие устали. Пушистый хвост всегда кольцом заброшен на спину. Он даже в схватке со зверем и в драке с собаками редко когда опускает его. А клыки! Кобель ими не кусает, а рвет по-волчьи, и раны от них у противника долго не заживают. Но по натуре Загря самое добродушное и преданное существо. Вот уже два года как мы с ним неразлучны в тайге.

Приседаю к нему, поворачиваю его морду к себе, говорю:

— Послушай, Загря, мы должны вернуться и идти к Ямбую, там люди пропали, и их надо найти, понимаешь, н-а-й-т-и!..

Загря вырывается, бросается вдогонку за караваном — неохота ему отстать от веселой собачьей компании, но привязанность ко мне заставляет вернуться.

Пора и нам собираться.

У Павла недовольный вид.

— Ну чего загрустил? — говорю я. — Потерпи немного, скоро и мы будем дома.

— Я договорился со Светланой, она придет завтра на аэродром встречать. Ребята подшучивать начнут, еще обидится. И надо же такому случиться!..

— Сильнее соскучишься — милее будет…

Связывая потки[13] и не отвечая, он с досады так натянул ремень, что тот лопнул.

Я рассмеялся.

— Это все от ваших разговоров, — упрекнул он и, повернувшись ко мне, хотел еще что-то сказать, но только безнадежно махнул рукой.

Павел, по натуре человек молчаливый и добродушный, безропотно переносит трудности полевика. На этого парня можно положиться. Он опытный таежник, удивительно вынослив, обладает той безмятежной уверенностью, что делает людей сильными. Его выгоревшая на солнце и чуть рыжеватая бородка оттеняет густой загар лица. По нему краснели свежие и давнишние бугорки комариных укусов.

Наконец-то и мы готовы покинуть ночной приют. Наш путь лежит на юго-восток. Где-то там, за далекими синими сопками, за далью лесов, вздымается дикий голец — таинственный Ямбуй.

Долбачи идет с нами впервые. Мы не знаем друг друга. И мне хочется с первого дня подружиться с ним, и я стараюсь во всем угождать ему. Это человек лет пятидесяти, крепкий, приземистый, с шишковатыми, жилистыми руками. Неразговорчивый. Лицо у него скуластое, почти плоское, волосы черные, давно не стриженные. Тяжелые седеющие брови почти прикрывают его малюсенькие, светящиеся добротой глаза, лежащие в глубоких впадинах. Одежда на нем сильно поношена. Но он выглядит опрятным и чистым. В его легкой походке угадывается сила; держится он с достоинством, уверенно.

Долбачи быстро перебирает приготовленные нам с Павлом вьюки, связывает их парами и тайком сквозь узенькие щелочки бросает взгляд в нашу сторону — ему тоже хочется разгадать, что мы за люди.

Затем он подходит к оленям. Из его связки с ним остался только учаг — ездовой олень, остальные набраны из общего стада. Он мягко кладет загрубевшую ладонь на спину животного, ощупывает шерстистый хребет, обшарпанные вьюками бока и заглядывает в большие круглые глаза, как бы силясь разгадать характер и привычки животного. Отходит, оглядывает оленя со стороны — надо же запомнить и внешние его приметы, совершенно непостижимые для нас.

Так, не торопясь, придирчиво Долбачи осмотрел своих новых подопечных и принялся привязывать их друг к другу, придерживаясь испытанного правила: за сильным оленем должен идти слабый, за слабым — опять сильный.

Вид у животных усталый. Шутка ли, все лето бродить по топким болотам с грузом! Но впереди еще более трудный, утомительный путь.

Проводник поднимает первый вьюк. Животные точно пробуждаются от сна, поворачивают к нему настороженные головы. В их взглядах безнадежная покорность. Долбачи нам не доверяет, вьючит сам, туго притягивая груз ремнями к натруженным спинам оленей. Мы только подносим ему уже связанные и уложенные на седла потки.

Наконец все готово. В руках посохи, за плечами ружья. С минуту стоим молча у затухающего костра — так уж принято у нас перед большим походом.

Долбачи набивает трубку табаком, прикуривает от уголька и обводит грустным взглядом волнистое пространство, убегающее от нас на юго-восток, как бы пытаясь разгадать, что ждет нас там, за холмами, в синей дали.

— Пошли, — говорит он решительно и, подняв с земли конец поводного ремня от учага, ведет аргиш вверх по ключу.

С первых шагов меня охватывает странное чувство, будто я совсем расстаюсь с мечтой увидеть близких, родных, чем жил последние дни. Неужели это предчувствие чего-то недоброго, что ждет нас на Ямбуе?..

Загря прорывается вперед, мечется по ернику, не может угадать, в какую сторону пойдет караван. Его всегда приводит в восторг предстоящий путь, если, конечно, пес идет не на сворке, как в этот раз. Но стоило Долбачи сделать несколько шагов в нужном направлении, как Загря исчез с глаз, и до обеденной остановки его не увидишь. Сколько километров он обежит в такой день по болотам, по холмам — уму непостижимо! Но как бы он далеко ни убегал, надолго не упускает из слуха шум идущего каравана.

Я очень привязан к Загре. Он много раз выручал нас из беды. В тяжелые дни, когда в наших потках не оставалось продовольствия, Загря помогал нам добыть зверя. Откровенно говоря, отправляясь к Ямбую, я особенно надеюсь на него. Его великолепный слух и отличное обоняние помогут найти Евтушенко, даже если тот мертв.

Идем навстречу пустырям и тишине. Ничего нет печальнее пейзажа нагорья — унылого пространства заболоченных марей. Эта земля еще не имеет сказаний, у нее нет даже прошлого. Зимою только вой холодного ветра, а летом топь и комары, да изредка на глаза попадается след зверя. Забытый людьми край.

Мы знаем, что впереди нас ждут однообразные ночевки у костра, приготовление пищи, сушка одежды — привычная кочевая жизнь. И хотя все это давно знакомо, все же каждый раз, прежде чем сделать первый шаг по неизвестному пути, снова и снова внутренне проверяешь себя, готов ли ты совершить этот путь.

Единственное утешение для нас — осень, пора изобилия и щедрости природы, пора спелой ягоды, орехов, грибов. Земля и небо на наших глазах вдруг вспыхивают всеми цветами, от густо-голубого до яркого пурпура. Только в эту короткую пору года и бывают такие волшебные смеси красок, такие тончайшие оттенки, которые не передать ни словами, ни кистью. И все же осень — время грусти, время увядания природы.

Сегодня нет солнца, и нагорье кажется еще более однообразным. Идем по старым, заросшим осинником гарям, без тропы; вокруг никаких ориентиров, указывающих путь. Всюду видны лишь лесные бугры, небольшие ельнички и мелкие бесприютные озеринки. Но проводник уверенно ведет караван. Мерно покачиваясь на учаге, в поисках прохода Долбачи объезжает топи, петляет по завалам или кочковатым марям; но как бы он ни отклонялся в сторону, выбравшись вновь в тайгу, он неизменно ведет караван на юго-восток. Иногда мне кажется, что он сбился с пути, я тайком достаю буссоль, проверяю направление и, устыдившись своих мыслей, шагаю смелее следом за караваном.

На пути ни пней, ни остатков таборов, ни следа человека, только болота, бесконечные болота… Как они нам надоели за лето, будь они трижды прокляты!

Справа, у далекого горизонта, показались лиловые ступеньки гор, еще плохо различимые. Это Становой. Мы идем к нему под острым углом. Иногда с возвышенности видим причудливые горбы его угрюмых вершин, скучившихся под хрустальным куполом синего неба. Точно гигантские головы в снежных папахах, громоздятся они над глубокими ущельями, из которых с громадной высоты стекают с гулом потоки; достигнув равнины, они вдруг смолкают, спокойно ложатся в извилистые берега и бегут к океану.

Где-то там, у восточного края хребта, в хаосе вершин — Ямбуй. До него еще много дней пути, и при этих мыслях хочется без отдыха гнать и гнать оленей, поспешать к Евтушенко.

На исходе первый день путешествия. За низкими холмами закат кровавит тусклую равнину. Пылают облака, тайга кутается в мутную синеву наступающего вечера. Идем в полной тишине, только шелест опавшей листвы слышен под тяжелыми шагами оленей.

Впереди спуск. За спуском Долбачи, проверив, ладно ли лежат на спинах животных вьюки, перевел караван через шумливый ручей, утонувший в густых зарослях черной смородины. На другом берегу проводник остановился, закурил было, но, оглянувшись на упавшее солнце, снова вскочил на учага, погнал караван к ночевке.

Мы с Павлом не удержались от соблазна, немного отстали и, забравшись в пахучие заросли смородины, рвали горстями тяжелые кисти спелой ягоды, с наслаждением набивая отощавшие за день желудки.

Вдруг впереди и несколько в стороне от следа каравана несмело, отрывисто залаял Загря.

— Медведь! Ей-богу, медведь! — крикнул Павел.

Долбачи торопливо привязывает к лиственнице оленей, выдергивает из вьюка бердану, заряжает ее и бежит на лай. Я с карабином за ним.

До слуха долетает треск сломанных сучьев, и за ольховыми кустами закачалась вершина лиственницы.

Долбачи грозит мне пальцем: дескать, зверь близко, осторожнее. А сам по-рысиному, неслышно обходит ольховник, прикладывает ложу берданы к плечу, высовывается из-за кустарника и неожиданно безвольно роняет ружье.

На лиственнице высотою с телеграфный столб, почти на верхушке, приникнув к ее последнему сучку, в страхе трясется мальчишка лет шести.

Как он попал сюда? Откуда взялся? Непостижимо! Ведь на сотни километров вокруг абсолютное безлюдье, непролазные болота, глушь. Да и вообще тут людям делать нечего.

Парнишка напряженно следит за нами сверху и, кажется, вот-вот сейчас не по-человечески заворчит или издаст призывный, а то и угрожающий клич. Волосы у него взъерошены, в глазах враждебность.

Его круглое и почти плоское лицо до ушей измазано соком голубики и от этого кажется совсем синим. Одежда на нем странноватая: рубашка, пепельно-серая от долгой носки, явно велика и спадает с его узеньких плеч. Заправлена она в штаны, сшитые из лосины, из которых он давно вырос. Ноги босые.

— Долбачи, спроси у него, как он попал сюда? — наконец заговорил я, преодолев оцепенение.

Проводник повел плечами и что-то крикнул мальчишке по-эвенкийски. Того точно током прошило; он встрепенулся, крепче обхватил ручонками вершину и замер, не спуская с нас беспокойного, острого взгляда.

— Не хочет говорить, шибко пугался, — объясняет проводник.

Мы медленно подходим к лиственнице. Мальчишка в страхе пытается подняться еще выше, ноги его скользят по стволу дерева, не находя опоры; он торопится, вершинка лиственницы гнется, вот-вот сломается. Долбачи кричит ему, но мальчишка будто не слышит, никакие уговоры не действуют на него, лезет дальше. Мы поспешно отступаем, иначе он действительно слетит на землю и расшибется.

С противоположной стороны поляны доносится шорох опавших листьев под чьими-то торопливыми шагами. Загря бросается туда, и вскоре у перелеска раздвигаются кусты, и в образовавшемся просвете появляется рогастый учаг, а на нем женщина. По тому, как у оленя раздуваются бока, можно было догадаться, что он пробежал немало километров.

Женщину, кажется, не удивила встреча с нами. Бросив лишь короткий взгляд на поляну, она сразу увидела на дереве мальчишку, и с ее усталого лица слетела тревога.

Не сбавляя размашистый бег учага, она соскочила на землю и легкими шагами, будто не касаясь земли, подошла к лиственнице. Мы и не заметили, как мальчишка очутился уже возле нее и, прячась в широченной материнской юбке, все еще дико косился на нас. А женщина подтянула ближе к себе оленя, затем зажала голову мальчишки между ног и начала хлестать ремнем по ягодицам, что-то приговаривая при этом. Тот принял наказание как должное.

Я подбежал к женщине, схватил за руку.

Не отпуская мальчишку, она взглянула на меня снизу вверх, прищурив и без того узкие глаза, потом сказала спокойно, с достоинством:

— Разве не знаешь, что дети лучше всего понимают язык ремня?

— За что ты его наказываешь?

Она выпрямилась. Смуглая кожа на ее лице в свете заката казалась еще темнее, а белые зубы с чистым перламутровым блеском придавали лицу необыкновенную свежесть.

Мальчишка улучил момент, вытащил голову, но, заметив меня, тут же снова зарылся в материнские юбки. Я только увидел, как на цветную наборную рукоятку моего ножа, висевшего на поясе, устремились два пугливых живых огонька. Чем-то она поразила парнишку.

— Тебя шибко боится, — мельком окинув меня быстрым взглядом и одернув юбку, сказала мать. — Он лючи еще не знает.

— Неужели русский такой страшный? — Я протянул руку, хотел приласкать мальчишку.

Но он изо всех сил прижался к матери и вдруг разразился отчаянным криком.

— Видишь, пугается, — строго сказала женщина, отстраняя мою руку. — У тебя острый нос, все равно что птичий, а глаза круглые, как у оленя. Твоя одежда и обутка совсем не как у эвенка, где он мог тут в тайге видеть таких людей?

Действительно, мои глаза, нос, овал лица, одежда заметно разнятся от обыкновенной внешности эвенка. А так как все необычное у детей чаще всего вызывает страх, то и понятно, почему мальчишка меня испугался.

— А как тебя зовут? — спросил я женщину.

— Сулакикан.

— Лисичка, — пояснил Долбачи.

— Мы пастухи. Кочуем с оленями в горы, — охотно продолжала Сулакикан. — Тут близко наш след. У ключа остановились поправить вьюки, глянула, а Битыка, — она тычет пальцем в мальчишку, — нет на учаге. Посмотрела ремни, которыми привязывала его к седлу, — развязаны; значит, не выпал, а сам соскочил. Подождали — не пришел, пришлось табориться и ехать искать. А он, вишь, голубику увидел и остался.

— Так ведь мог совсем затеряться?

— Как же! Эвенк в тайге не затеряется! — уверенно возразила она. — Не смотри, что маленький, все равно по следу пришел бы на табор. Да разве мать будет дожидаться, пока сам придет?!

У Долбачи вдруг возникает множество вопросов к ней, и они начинают говорить по-эвенкийски. Битык не сводит с меня пугливых глаз. Я же продолжаю рассматривать Сулакикан. Ей лет тридцать. Она среднего роста, стройна, быстра. На скулах проступает густой румянец. Черные жесткие волосы не расчесаны, ничем не прикрыты, а просто собраны в две косички и связаны вместе старенькой тряпочкой. Платье ее с широким подолом из ситца, шаровары заправлены в легкие, из мягкой замши, олочи, расшитые цветными нитками и красиво, в елочку, перевязаны длинными ремешками. Держит себя Сулакикан свободно, бойко отвечает Долбачи, сама что-то расспрашивает, изредка кивая головою в мою сторону. В ее разговоре, в манере держать себя перед незнакомыми людьми полная непринужденность. Эта черта присуща всем эвенкийским женщинам, и особенно она проявляется у пастухов, еще вольно кочующих по огромным просторам Алданского нагорья.

Сулакикан, как бы между прочим, тоже урывками продолжает рассматривать меня. Ее интересуют и мой карабин, и пуговицы на поношенной штормовке, и нож, и тяжелые солдатские сапоги. Но ни единым жестом она не выдает своего любопытства.

Подошел Павел с оленями. Битык, немного посмелевший, снова зарывается в подол матери.

У дальнего горизонта, где вставали на дыбы лиловые облачные кони, мирно потухал закат, смывая с темных болот вечерний загар. И тут мы все разом заметили, что день кончился. В мутной дымке терялись лохматые контуры холмов, совсем потускнели мари, деревья слились с синими вечерними сумерками.

На лице Сулакикан появляется беспокойство: вспомнила, что у нее еще много хлопот на стоянке. Мальчишка, улучив момент, отрывается от юбки, подбегает к учагу, ловко вскакивает в седло, торопливо набирает на руку свободный конец поводного ремня, один-два толчка пятками в бок оленя — и он уже в десяти метрах от нас. Битык вдруг резко поворачивается, показывает мне язык, и быстроногий учаг уносит его размашистой рысью за перелесок. На олене он чувствует себя неуязвимым; скрываясь с глаз, обернувшись, кричит:

— Лючи!.. Лючи!..

— Ишь ты, шельмец, и не упадет! — восторгается Павел.

Сулакикан ведет нас к себе на табор. Представляю, как удивятся пастухи! Не часто в такой глубокой тайге встречаются люди, и нигде гость не бывает таким желанным, как в этих пустынных местах.

О встрече с пастухами здесь мы не могли даже и мечтать. Они кочуют в самой глуши тайги и гор и давно не встречались на нашем пути. Наконец-то я услышу их речь, которую трудно передать и записи которой не всегда точны. В моей памяти этот говор звучит неторопливо, певуче-грустно. Он всегда напоминает мне запах марей, душистых рододендронов, свежеподжаренной оленьей копченки, комариный гул, вой пурги, звон ручья, любопытные морденки ребят, добродушных кочевников и их гостеприимство. С радостью шагаю на стоянку этих вольных лесных людей, с надеждой открыть для себя что-то новое. Давно я ищу такой встречи.

Эвенки — народ древний, некогда заселявший огромную территорию от реки Оби до берегов Охотского моря. Их предки еще с каменного века были коренными обитателями Прибайкалья. Отсюда они позже расселились по Сибири. С незапамятных времен эти люди были охотниками. Постоянная борьба за жизнь, лишения, нечеловеческие трудности сделали эвенков наиболее приспособленными к жизни в лесах.

Изолированные от внешнего мира огромным пространством малодоступной тайги, они в течение очень длительного времени развивались вне влияния со стороны, сохранив самобытность древней культуры. Революция застала их в самых отдаленных и глухих районах тайги, вдали от цивилизации и уже малочисленной народностью. И хотя к этому времени эвенки считались православными, они продолжали верить в злых и добрых духов, в бессмертие, почитали медведя.

Наши современные пастухи, кочующие с колхозными стадами оленей по безбрежным пустырям нагорья, ведут свою династию от тех древних эвенков, что некогда пришли сюда, на эту суровую скупую землю, будучи изгнаны из лучших мест в жестокие времена угнетения народностей. Эти эвенки-пастухи не знают оседлости и после революции продолжают вести кочевой образ жизни.

Вот почему я и обрадовался встрече с ними. Где же, как не у этих лесных людей, должны сохраниться какие-то обычаи предков, старинные орнаменты на одежде, обуви, предметах обихода и прежний эвенкийский образ жизни. И, конечно, хотелось узнать, что нового принесла им современная культура.

2. Битык вызывает на поединок

Темень быстро заполняет просветы в лесу. Густой безбрежный туман расстилается по падям, цепляясь за лысые бугры и норовя подняться над ельником. Но тяжелый сумрак давит его к земле, к сырой болотной колыбели.

Шагаем молча, гуськом. В темноте какие разговоры! Долго шлепаем по черной маристой воде, густо утыканной кочками, пробираемся сквозь стланиковые заросли. Небо равнодушно и низко над притихшей тайгой. Какая-то неподвижность царит в темно-лиловой долине.

Вдруг живой огонек продырявил густой настывший мрак. Доносится людской говор. Ноги теряют усталость. Олени, почуяв дым, прибавляют шаг. Наконец-то окончен сегодняшний путь! Наградой нам будут вечерний костер, кружка чаю с горячей лепешкой да встреча с пастухами.

Выходим на поляну… «Вот они, лесные люди, прошлое этой земли», — подумал я, увидев остроконечные жилища кочевников, лес рогов отдыхающих оленей и вокруг большого костра плосколицых, загорелых людей, освещенных бликами яркого пламени.

У огня и наш новый знакомец Битык. Он с жаром рассказывает взрослым, все время показывая руками в нашу сторону, видимо, о встрече с нами — со странными для него «лючи». Все так захвачены рассказом, что не замечают, как мы подошли к стоянке.

Тишину разрывает дружный лай всполошившихся собак. Они высыпали нам навстречу из темных закоулков стоянки. Все люди поворачиваются в нашу сторону, и, пока мы подходим ближе к костру, я успеваю бегло оглядеть стоянку.

Несколько поодаль от огня, под густым ельником, стоят берестяные чумы. В вечернем сумраке они кажутся далекими снежными вершинами. Рядом с ними мешанина еще не разобранных вьюков: постели, потки, люльки, седла, оленьи шкуры, домашняя утварь. Почти на середине маленькой поляны, у жаркого костра пестрела толпа женщин и детей. Пламя, вырываясь из-под толстых головешек, освещает их спокойные бронзовые лица и бросает мигающий свет на отдыхающее стадо оленей. Животные лежат плотным серым пластом, пережевывая корм.

Здесь, в глуши далеких лесов, пастухи сберегли чистоту эвенкийского типа. Лица взрослых поражают своею родовитостью. Они круглые, чуточку плоские, с узким разрезом глаз. Все ребята удивительно похожи друг на друга — явно одного племени.

Мы оказались у пастухов из Омахтинского стойбища, что на речке Учур. Они перегоняют колхозное стадо оленей на новое стойбище. И хотя никто из них не приветствует нас, все стоят, словно припаянные к земле, доброжелательные взгляды говорят, что мы желанные гости.

Больше всех удивлены нашим появлением дети. Они с криком бросились к чумам, но заметив, что с нами идет Сулакикан, скучились и замерли в какой-то нерешительности. Они рассматривают нас с любопытством, как призраков, пришедших к ним на стоянку из другого мира.

Мимо нас со злобным лаем промчалась огромная стая разношерстных собак. Впереди взрослые, за ними калеки, скачущие на трех ногах, и щенки. Все с ходу навалились на бежавшего сзади каравана Загрю. Закипела свалка. Все смешалось, взвыло и стало отдаляться к лесу и там вдруг оборвалось, смолкло, точно сквозь землю провалилось…

Из мрака появляется Загря. Идет геройски. Медленно ворочает головою и, скаля зубы, показывает смолкшим противникам острые клыки. Вся стая плотным полукругом сопровождает его. Когда Загря, опередив караван, вышел на поляну, какая-то плюгавенькая собачонка схватила его за заднюю ногу и тут же постыдно бежала. Загря даже не оглянулся на нее. Не прибавляя шагу, все так же уверенно, спокойно прошел дальше к чумам. Подошел к свежесрубленному пню, обнюхал его, сделал пометку и, повернувшись, стал сильными лапами разгребать пухлую землю. Внешне он казался спокойным и даже безразличным к притихшей стае, но долго еще у него стояла дыбом шерсть на спине и на загривке: видно, это спокойствие досталось ему нелегко.

— Смелый в драке всегда во много раз сильнее, — слышу голос старухи со шрамом через всю левую щеку. — У-у… проклятущие, сробели! — гневно грозится она на своих собак кривым посохом и, повернув ко мне широкое лицо с крупными чертами, бойко предлагает: — Бери за своего кобеля по выбору половину наших… Чего думаешь, хорошо даю.

— Корма на них много надо! — отшучиваюсь я.

— Они в тайге сами себя прокормят!

— Себя-то прокормят, — соглашаюсь я. — А нас?

— Оленя жирного давать будем в придачу. Не отказывайся, потом захочешь меняться — столько не дам.

— Так много Загря не стоит. К тому же он страшно злой кобель, людей кусает, горя с ним наберетесь, — пытаюсь разочаровать эвенку.

— Пошто дурной такой? — И старуха что-то кричит строгим голосом детворе, окружившей Загрю.

Те вмиг рассыпаются кто куда. А Загря важной, львиной походкой направляется к костру. Все собаки покорно уступают ему дорогу, провожают остывшими глазами, а он ложится на притоптанную землю, начинает рыться мордой в своей лохматой шубе.

— Кобель красивый и, видать, сильный, а, вишь, блохи и его кусают, — говорит старуха.

Наконец-то мы здороваемся, приветствуем друг друга пожатием руки. И даже теперь на лицах женщин каменное спокойствие, точно такие, как мы, гости у них бывают каждый день.

Мы находим место для палатки, недалеко от чумов, развьючиваем оленей и начинаем разбирать багаж. Нас окружают все жители стоянки. Дети, немного осмелев, подступают поближе, усаживаются на землю, и сгорая от любопытства, следят за нами. Одна девочка лет пяти, с беличьими раскосыми глазенками и черной косичкой, приблизилась ко мне у всех на виду и, боязливо протягивая ручонку, дотронулась до моей одежды.

Среди детворы раздался взрыв одобрения и восторга.

Женщины помогают Павлу ставить палатку. Долбачи привязывает на шею оленям чанхай — длинные поленья, чтобы они далеко не уходили, и отпускает на корм. На огне два больших котла с варевом. От них доносится запах отварного оленьего мяса. Этим запахом пропитан весь воздух. Я беспрерывно глотаю слюну, так чертовски проголодался.

Я смотрю на вороха еще не разобранных пастухами вьюков. Чего только они не возят с собою, и — ничего лишнего.

Много ли нужно для существования жителю тропических стран? Набедренная повязка, горсть риса и несколько плодов, почти ничего не стоящих. Постель, кров, тепло дарит природа. Жители северного края, где больше холода, чем на юге тепла, должны всегда иметь при себе летнюю и зимнюю одежду и обувь, меховые спальные мешки, палатку, печь, большой запас продуктов. Это не только обременительно, но и очень дорого, средства же к жизни эвенк добывает великим трудом, промышляя пушного зверя в снегах глухих лесов, в тундре. Когда об этом думаешь, невольно хочется сказать, как несправедливо распределены богатства на земле.

Старуха со шрамом продолжает стоять около меня. Ее зовут Лангара. Ей много лет. Она молча осматривает наши вьюки, но на ее морщинистом лице ничего не отражается. Я тоже поглядываю на нее. Уж очень сухощава она и длинна. В ее взгляде житейская мудрость. Ее лицо казалось удивительно светлым, будто Лангара никогда не знала горя, унижения, слез. Оно было спокойно и неподвижно. Глаза смотрели также спокойно, точно все они видели уже много-много раз, все пережили, со всем примирились. Годы трудной жизни, видимо, научили эту женщину ничему не удивляться и сделали ее сердце добрым. Может быть, именно в этой доброте и есть человеческое счастье, его богатство!

— Куда тропу мнете? — спросила она, вызывая меня на разговор.

— Пойдем к гольцу Ямбуй. Знаешь такой?

— Ямбуй? — удивилась старуха и, отступив на шаг, еще раз оглядела меня с головы до ног, будто перед ней стоял лючи, спятивший с ума.

— Случайно, вы не к Ямбую гоните стадо?

— Оборони бог! — Она протестующе замахала руками. — К Ямбую у эвенков давно тропы нет.

— Почему?

— Ты что, не знаешь? Ямбуй — место шибко плохой! — Лицо ее будто от боли, стянулось бесчисленными морщинками. — Люди пропали там!

— Люди пропали? — невольно удивился я. Откуда бы им знать о пропавших геодезистах? — Кто тебе говорил об этом?

— Сама знаю. Три листопада или больше назад близко голец девка потерялась. Пошла от стоянки на озеро уток стрелять и не вернулась. Долго искали — не нашли. Без следа потерялась. Потом, две зимы, что ли, назад, мужик, шибко хороший охотник, пошел на Ямбуй сокжой промышлять и тоже пропал.

— Куда же они девались, как ты думаешь?

Она пожала узенькими, сухими плечами и, достав из чехла тонкий длинный нож, вытащила из котла кусок дымящейся оленины, отсекла от него жирный край, долго мяла беззубым ртом, затем сняла оба котла, приставила их к жару. А сама, молча поглядывая на меня, что-то обдумывала.

Значит, не только наши геодезисты на Ямбуе пропали… Это уже серьезнее того, что можно было представить. Теперь совсем непонятно, что же могло случиться с ними на Ямбуе.

А Лангара продолжала:

— Мой старик Карарбах говорит, будто там, на гольце, живет злой дух Харги. Он не любит, когда близко к горе приходят люди, беспокоят его своими делами.

— А ты веришь в духов? — спросил я.

Она посмотрела на меня долгим, чуть насмешливым взглядом.

— На свете много чего есть, даже самый мудрый не все знает… Я, может, не стану верить в духов, если ты скажешь, куда могут деваться люди, пропасть без следа… Не знаешь?.. А я знаю — только к Харги! — закончила она убежденно, и у нее нервно задергались уголки рта.

— У нас на Ямбуе в этом году тоже пропали два человека: один весною, а второй недавно.

— Лючи? — удивилась она.

— Да, русские.

Лангара поражена не меньше меня. Задумывается. Потом шепчет:

— Видишь, духи шибко гневаются: сколько людей брали — и все мало. Ты искать будешь?

— Да. Мы должны найти их хотя бы даже мертвыми.

— Скажи, какой дурной проводник таскал твой люди на Ямбуй, в это худое место?!

— Маймаканские каюры.

— А-а, маймаканские могли не знать, что на Ямбуе стоит чум Харги. От них эта гора далеко.

— А вы хорошо искали пропавших?

— Как искать будешь, если нет следа?

— Вот уж зря свалили на злого духа. Надо было узнать, почему погибли люди.

— И ты не ходи к Ямбую — пропадешь! — говорит она, пронизывая меня умными глазами.

Ну и дела! Я, кажется, готов поверить, что на этом далеком гольце у границы Алданского нагорья действительно властвует злой дух Харги. Но в образе кого? На двух или на четырех ногах?

Лангара, вплотную приблизившись ко мне, пытается отговорить меня.

— Послушай, кто пропал на Ямбуе, ты даже следа их не найдешь, да и зачем тебе мертвый? Не ходи. Зачем напрасно тропу топтать? Лучше пойдем с нами вершину Худоркана, дикий баран добудем, мясо жирное кушать будем. Э-э, какой это мясо! — Она сладко причмокнула пустым ртом. — Ел?

— Много раз ел, Лангара. Хорошее мясо. Но спасибо за приглашение. Ты мне сейчас такую задачу задала — не до баранов. Скоро к Ямбую еще наши люди придут, как бы и с ними чего не случилось. Надо торопиться туда.

— Не хочешь?.. Подумай, атыркан[14] хорошо тебе толмачит. Когда в потках нет мяса, невесело кочевать по тайге. — И она, видимо вспомнив о вечерних своих обязанностях на стоянке, отошла от костра, но вдруг вернулась, ткнула мне в грудь разлохмаченным концом посоха.

— Думаешь, ты сильнее Харги?

— Человек сильнее всего.

— Пустая думка! — бросила она с досадой и торопливыми шагами ушла к чуму.

То, что рассказала Лангара, было для меня полной неожиданностью, заставило как-то иначе посмотреть на события. Одно ясно: исчезновение людей на Ямбуе не случайность. Удастся ли нам подобрать ключ к разгадке и узнать, что же произошло там с людьми, или мы тоже разделим участь наших товарищей?

При этих мыслях меня охватывало чувство, похожее на робость. Вероятно, это испытывает каждый человек, когда он неожиданно становится перед лицом опасности.

Кто-то осторожно подкрадывается ко мне сзади. Это Битык, окруженный детворою всего стойбища. Он не сводит с меня глаз, шагает неслышно, поднимая высоко ноги. В руках у него небольшой, красиво изогнутый лук из тяжелого лиственничного дерева. Тонкая жильная тетива одним концом наглухо прикреплена к луку, другой же конец свободен, чтобы не держать дерево в постоянной напряженности.

У одного, видимо самого старшего из ребят, дочерна смуглого парнишки, я увидел в руках стрелы, довольно-таки длинные, тоже из лиственничного, прямослойного дерева, с железными наконечниками. Они тщательно отделаны и гладко отполированы — от этого, должно быть, зависела их меткость.

На виду у затаившейся детворы Битык высовывается вперед, но колеблется. Черные глазенки лукаво искрятся, подбородок дрожит, он явно не в силах преодолеть страх. Не знаю, что ему надо, ободряю его улыбкой. Парнишка как будто смелеет, пытается тоже улыбнуться. Его взгляд опять приковывает рукоятка моего ножа. Заглядевшись на нее, он шагнул вперед, неожиданно ногою зацепился за кочку и, смешно подпрыгнув, падает на землю вместе с луком. Раздается взрыв детского смеха. Я тоже смеюсь.

А Битык уже на ногах. Плотно сжав губы, мальчишка подходит ко мне твердой походкой, но не ближе чем на два шага, протягивает лук, а головой кивает в сторону, где лежат наши вьюки.

Я смотрю туда и ничего не понимаю. Зову проводника.

— Долбачи, спроси у Битыка, что он хочет?

На лице старика появляется многозначительная улыбка.

— Ему нравится твой карабин, — говорит Долбачи. — Он хочет менять его на свой лук.

Смотрю на парнишку в недоумении: шутит он или серьезно хочет обменять свой лук на мой карабин? Битык тоже не сводит с меня взгляда, ждет ответа, стоит убежденный, что этим обменом делает мне одолжение. А я не знаю, как отказать ему, чтобы не обидеть и не унизить себя в глазах детворы.

Они ждут, что будет дальше.

Выручает меня сам Битык. Обратившись к ребятам, он передает одному из них лук, берет топор и, полный независимости, шагает мимо своих сверстников прямо в темноту.

Кто-то бросает в костер охапку сушняка, и сноп яркого пламени вырывает из мрака стволы белесых пихт. Мальчик подходит к самой толстой из них, топором делает широкий протес и на нем рисует что-то вроде зайца. Затем делает еще один протес, повыше первого, в середине его рисует точку.

Что он затевает?..

Вся детвора повернулась ко мне и замерла в ожидании, еще не зная, что я в ответ предприму. На их бронзовых лицах, в подвижных глазках торжество, смешанное с лукавством. Несомненно, Битык придумал какую-то хитрость, чтобы завладеть моим карабином.

Представляю, сколько будет у них радости, крику и писку, если Битык подстроит мне какую-то ловушку и я попадусь в нее.

Он подходит к Долбачи, осмелевший, сияющий и что-то торопливо и долго говорит ему.

— Битык говорит, что ты напрасно не меняешься с ним, — поясняет мне Долбачи. — Мальчишка хочет показать тебе, что его лук стреляет лучше твоего ружья. Ты будешь первым пускать пулю в пятно на дереве, потом он пустит стрелу в «зайца». Понял?

Я утвердительно киваю. Беру в руки карабин. Детвора сбивается пестрой стайкой.

Битык просит Долбачи натянуть на лук свободный конец тетивы, это еще не под силу мальчишке. Затем он отбирает из пяти стрел одну. Долго рассматривает ее, проверяет на глаз, выгибает на прочность.

Мне никогда не приходилось участвовать в таком состязании, но я не раз восхищался уменьем детей кочевников пускать стрелы. Что говорить — мастера! Битык уверенно готовится к состязанию — он явно опытный противник. И хотя на моей стороне все преимущества, мальчишка надеется выйти победителем.

Наконец-то все готово. Женщины бросили работу, собрались у костра. Весело переговариваются. Все, конечно, на стороне Битыка. Я же был рад, что таким образом мне удастся сблизиться с этой чумазой детворой, и в душе благодарил Битыка за то, что он затеял такую игру. Я действительно был убежден, что это всего лишь игра, рассчитанная не больше как на потеху.

Парнишка заметно волнуется. Глазенки быстрые, как у мыши. Окончательно посмелев, он берет меня за руку, уводит к противоположному краю поляны, примерно на пятьдесят метров от мишени, и предлагает стрелять. Я решаю промазать и этим доставить удовольствие детворе. Прикладываю ложу карабина к плечу, долго целюсь, испытывая терпение присутствующих, затем подвожу мушку повыше пятна на дереве, и хлесткий выстрел лениво расползся по глухим закоулкам уснувшего леса.

Отдыхающие у чумов олени вскочили и, сбивая друг друга, рванулись в темноту. Залаяли собаки. Издалека, как бы в ответ на выстрел, донесся человеческий крик…

Дети бросаются к пихте. Они быстро находят след пули в верхней кромке затеса, и, судя по их ликованию, по их радостным возгласам, мой промах обнадеживает их.

Теперь очередь за моим противником. Он считает, что дистанция для стрельбы из лука должна быть наполовину короче дистанции для стрельбы из ружья.

Я не возражаю. Надо было действительно слишком верить в меткость стрелы, чтобы в сравнении с пулей выговорить столь незначительные уступки.

Битык тяжело вздыхает, глушит волнение. На стойбище стало тихо-тихо. Все — и взрослые и дети — напряженно следят за каждым движением парнишки. Он сбрасывает с себя рубашонку. Приятель помогает ему стянуть ремнем живот и, хитро улыбаясь, что-то заговорщически шепчет ему на ухо.

— Он его учит: когда будешь натягивать ил[15] — не дыши, иначе не туда пустишь стрелу, — говорит мне Долбачи.

Лицо Битыка становится серьезным. Мальчишка внимательно осматривает лук, отходит несколько дальше от костра. Вот он опускается на правое колено, а левую ногу, слегка согнутую, выставляет вперед, упирается ею в землю. В его движениях нет обычной детской торопливости. Он вытягивает на всю длину левую руку с луком, прикладывает стрелу и начинает медленно оттягивать тетиву. Все в нем напряжено: глаза, мышцы, каждый волосок. Лицо багровеет. Но что-то мешает ему. Мальчишка отпускает тетиву, вскакивает, быстро подтягивает лосевые штаны и снова опускается на землю. Тверже ставит левую ногу и делает глубокий вдох. Снова напрягается, тянет изо всех сил тетиву, и стрела с характерным свистом проносится между освещенных костром стволов, вонзается в «зайца»…

Крик восторга разрывает тишину уснувшего леса. Битык встает, вытирает рукавом потное лицо. Дети подпрыгивают, как мячики. Один падает на мох, но тотчас же вскакивает и в диком экстазе начинает бешеный танец охотника. Девочка с черными косичками ликует. Победа Битыка приносит кочевникам безграничную радость.

Радуемся и мы с Павлом.

Когда прошли первые минуты восторга, к герою подошла Лангара и краем подола своей широченной юбки вытерла ему нос. Затем она что-то назидательно сказала ему по-эвенски, показала рукой на «зайца» и неожиданно дала подзатыльник.

— Пусть не гордится! — сказала старуха, обращаясь к нам. — Надо было в голову «зайца» попасть.

— Он еще мал, научится, — ответил я.

— Если сейчас не умеет, потом не научится.

Но Битык, кажется, и не заметил подзатыльника, так велик был его азарт. Мальчишка твердой походкой подошел ко мне и с гордостью протянул свой лук.

Я не знал, что делать: только сейчас понял, что это не игра, что парнишка совершенно серьезно рассчитывает получить карабин. Он стоит с протянутым луком и не может понять моего замешательства. Я же действительно ничего не могу придумать и стою как истукан. А все смотрят на меня и ждут.

— Долбачи, — обращаюсь я к проводнику, — скажи Битыку, что карабин не мой, казенный, его нельзя никому дарить или менять. Пусть он скажет, что другое хотел бы получить за свой лук.

У парнишки смыкаются черные брови, виснут плечи. Лицо морщится от обиды, но от волнения он не может раскрыть рта. Вопросительно смотрит на меня черными доверчивыми глазами и еще надеется. Затем отходит к ребятам, и они все, сбившись в кучу, глядят на меня с явным осуждением.

Мне, признаться, стало жаль их и в то же время неловко перед всеми присутствующими.

И тут я вспомнил про нож. Ведь он при первом знакомстве поразил Битыка своей цветной наборной ручкой. «Вот и выход!»

Не задумываясь, вынимаю его из ножен, беру за лезвие и протягиваю парнишке.

У него загораются глаза. Он хватает нож, вертит его перед собой, пробует острие большим пальцем, не может налюбоваться. Вся детвора с завистью следит за ним.

Но вдруг Битык как бы спохватывается. На лице снова появляется досада.

— Ачин![16] — неожиданно произносит он с детской непосредственностью и, не взглянув на меня, возвращает нож.

Я растерялся.

Мы стоим молча друг против друга. Он с луком в руках, я с ножом. Не знаю, куда девать его. Стою буквально уничтоженный поступком мальчишки.

— Послушай, лючи, у детей долго не живет обида, потом помиришься, — послышался голос старухи. — Ты думал, он не попадет в «зайца»?

— Я не думал, что это серьезно, — неуклюже оправдывался я.

Всеми забытый костер почти погас. Долбачи осторожно подсунул в огонь концы поленьев и ушел в палатку. Женщины принялись за работу.

А Битык не сдвинулся с места. Безвольно уронив руку с луком, он продолжал стоять в окружении сочувствующих ему ребят. Его рот был открыт, глаза увяли, погас в них озорной огонек. Как плохо он должен думать о лючи! Стало непростительно стыдно за себя перед этим еще не искушенным ребенком. Обман у эвенков — самый тяжкий грех.

Битык еще раз пристально глянул мне в глаза, задержал свой взгляд на карабине и медленно поплелся к чуму. Не оглянулся, ни у кого не искал сочувствия, уходил тяжелой походкой. А я смотрел парнишке вслед и думал: отдай ему сейчас ружье — он так же гордо скажет: «Ачин!»

Ко мне подошла Сулакикан, успокоительно улыбаясь, и, ничего не сказав, ушла следом за Битыком. Еще горше стало у меня на душе. Кому нужна была эта шутка? Вряд ли мне теперь удастся вернуть расположение к себе малышей.

Разбрелась по чумам и остальная детвора. Они не искали для меня снисхождения, ушли удивленные, с полным сознанием своей правоты.

«Вот эти уже не будут похожи на своих предков, покорных рабов жестокой судьбы, хотя тоже родились в первобытной тайге. Они наследуют новую жизнь, не будут унижаться или выпрашивать у Харги подачки, и прошлое своего народа станет для них легендой».

Затихла стоянка.

В прогалине высокоствольных лиственниц появилась полная луна, разливая холодный голубоватый свет по поляне. Посветлели холмы за болотами. Надвинулись черные стены провалов, едва различимые вдали. И тишина глубокая, ничем не нарушаемая, проникла и в мою душу.

К ночи посвежел воздух. Набрасываю на плечи телогрейку, поправляю костер. Снова возвращаются все те же думы о бесследно исчезнувших людях. С еще большей силой нахлынуло недоброе предчувствие какой-то беды, поджидающей нас у Ямбуя. Вдруг подумалось, что мы непростительно медленно идем, упускаем время. Хотелось собрать оленей, накинуть на спины вьюки и гнать их день и ночь, день и ночь…

Подошел Долбачи. Он подбросил в огонь дров, воткнул заостренный конец тагана в землю, повесил чайник.

— Ты слышал, Долбачи, что говорила старуха про Ямбуй?

Проводник не отвечал. Ему явно не нравился этот разговор.

— Что же ты молчишь? Тоже боишься Харги?

— Харги мне плохо не делал, — уклончиво заговорил Долбачи. — Наверное, близко Ямбуй есть худой место, зыбун, может, человек сам пропади, утонул, и совсем не осталось следа, или ушел далеко, заблудился.

Слова проводника не утешили меня. Я уже думал о том, что люди могли попасть в зыбуны и погибнуть. Но от этого еще тягостнее на душе. Представлялись ровное, точно приутюженное моховое поле и неопытный путник, вступивший на бархатистый покров зыбуна. Один неосторожный шаг — и вот уже нет опоры. Под ногами у человека трясина, жадно всасывающая добычу в свою холодную утробу. Никто не услышит среди безмолвных болот одинокий крик и мольбу о помощи.

Как бы в ответ на эти мысли из ночной глубины леса до слуха доносится приглушенный детский стон. Донесся и не смолк, повис над стоянкой.

Я вскакиваю.

— Не Битык ли плачет? — спрашиваю у Долбачи.

— Девочка, сестра его, в чуме пропадает, — отвечает проводник спокойно, точно ничего особенного не происходит.

— Как то есть пропадает?

— Шибко болеет.

— Что с нею?

— Никто не знает.

Забывая обо всем, бегу к чуму. Распахиваю вход, заглядываю внутрь.

Тусклый свет от костерка, разложенного посреди чума, еле освещает его. Внутри никакого убранства, пустые стены из берестяных полотнищ, положенных на конусообразно поставленные шесты. Слева ворох еще не разобранных постелей. В глубине чума сидят, прижавшись друг к другу, молча, как птицы у разоренного гнезда, Лангара и Сулакикан. Рядом, ближе к входу, за бревном, на оленьей шкуре какое-то странное существо, полуприкрытое стареньким одеяльцем. Включив свет карманного фонаря, приподнимаю одеяло.

Передо мною девочка лет трех, совершенно изнуренная болезнью. Ее широкое лицо как бы провалилось внутрь, сморщилось и стало совсем плоским. Вместо губ — синие полоски. Руки и ноги как плети, обтянутые кожей.

Тяжелый запах отсыревшей постели наполняет чум.

Девочка без сознания, бредит. В свете фонаря ее глаза кажутся стеклянными.

Присаживаюсь на бревне возле больной. Беру безвольную ручонку, напрасно пытаюсь нащупать пульс. Худенькое тельце девочки в огне. От чуть заметного дыхания у нее шевелятся крылышки носа. В ней еще теплится жизнь… А смерть как будто рядом, в темном углу чума ждет своего часа, ждет спокойно, терпеливо.

Я смотрю на больную, и меня охватывает отчаяние при мысли, что девочка умирает, а мои познания в медицине слишком скудны, чтобы спасти ей жизнь.

Старуха тяжело поднимает голову.

— Опять худо Аннушке. Днем стало легче, а сейчас опять…

— Чем лечите?

— От этой болезни нет лекарства…

— Опять Харги?

— Не кричи, — перебивает меня шепотом старуха и грозит пальцем. — Зачем зовешь, если услышит, может и в твой чум послать беду. Берегись его в тайге… Они, молодые, — она кивает в сторону Сулакикан, — забыли про него. Вот он и хочет Аннушку брать.

— Повстречайся мы с вами раньше, черта бы я ему дал, а не Аннушку! А теперь слишком далеко болезнь зашла.

Старуха замахала руками на меня.

— Тихо говори!.. Если ты такой сильный, не дай ей нынче умереть, и я поверю… — Она умолкает.

— Что духов нет? Так, что ли?

Лангара пугливо оглядывается и дает мне понять прекратить разговор.

Тихо плачет Сулакикан; и кажется, вот сейчас она разрыдается, и безутешным материнским горем захлебнется чум, тайга, ночь.

Нет, она затихла, подняла на меня страдальческие глаза; в них боль и безропотная покорность судьбе.

Я не верю в чудеса, но надо немедленно что-то предпринять, хотя бы для того, чтобы не оставаться безучастным к горю этих людей.

Выхожу из чума и натыкаюсь на Битыка. Он стоит у входа, прислонившись к скошенной берестяной стене и прислушиваясь к стону умирающей сестренки. Мальчишка поймал мой взгляд печальными глазами. В них и мольба и надежда. От прежней обиды на меня не осталось и следа.

Я обнял его, прижал к себе. Мне хотелось утешить мальчика, но не нашлось слов, понятных ему, да и не было надежды на спасение Аннушки.

Давно догорела вечерняя заря на горизонте. Лес вокруг чумов стоит редкий, одинокий, пронизанный полосами лунного света. Тишина полна бодрости. В воздухе ощущение нескончаемой жизни. Так зачем же смерть на земле!

Не знаю, что бы я отдал за спасение девочки, за материнскую улыбку Сулакикан, за радость Битыка. Но как это сделать, как спасти Аннушку всем Харги назло?

— Павел! — кричу я, забираясь в палатку к радисту. — На стойбище умирает девочка. Устанавливай рацию и любыми средствами свяжись со штабом экспедиции, пусть немедленно вызовут к микрофону врача для консультации.

— Штабная рация уже закрыта до утра, — отвечает радист, удивленный моим приказом.

— Выходи на волну Министерства связи, объясни радистам, в чем дело, попроси сообщить нашим, что мы в двадцать три часа ждем для переговора врача.

— Вы же знаете, что работать на чужой волне строго запрещено.

— Еще строже запрещено равнодушие. Не теряй времени!

Неожиданно раскрывается вход в палатку, появляется заплаканная Сулакикан. Она что-то держит спрятанное в подоле юбки, пугливо оглядывается и бесшумно опускается рядом со мной, точно врастая в землю.

— Ты не обижайся, Лангара хороший человек, и не ругай ее, что она верит в духов и всякие приметы. Старые люди другого не знали, — и, переводя дыхание, она подает мне аптечку. — Тут много лекарств от всяких разных болезней, но мы не понимаем их язык, что к чему. Ты помоги спасти моего ребенка. — Ее голос обрывается.

Она ловит мою руку и дрожащими губами шепчет:

— Спаси Аннушку!

Я открываю ящичек. В нем все перемешано, названия лекарств стерты от долгого пути во вьюках.

— Я сделаю все, что от меня зависит, Сулакикан. Павел вызовет к аппарату доктора, я ему расскажу про болезнь Аннушки, и он посоветует нам, как и чем ее надо лечить. А пока посмотрю в своей аптечке лекарства и что-нибудь дам девочке, чтобы ей стало легче.

— Ты сейчас позовешь доктора? — поразилась она.

— Да. Слышишь, Павел уже зовет.

— Доктор — шибко хорошо. — Сулакикан оживает, в ее глазах вспыхивает и уже не гаснет надежда. Она уходит к больной.

Достав из потки аптечку, нахожу аспирин, растворяю одну таблетку в ложке воды, несу в чум и с помощью Сулакикан, тайно от Лангары, вливаю в рот больной. Она все так же лежит бездыханным комочком, и мне становится ясным, что Аннушку не спасти.

3. Эвенкийский закон долголетия

Из леса выходят двое мужчин с бревнами на плечах. Передний, тонкий, длинный, идет под тяжестью легко, не сгибая спины, и быстро, как сокжой[17]. Второй, поменьше, еле поспевает. За ними показывается старик с хромым оленем в поводу. Он идет налегке, но, видно, прожитые годы лежат на плечах грузом потяжелее бревна. Одет он во все самодельное, бедно даже для кочевника.

— Откуда люди? — спрашивает передний, но вдруг замечает под ногами Загрю, отскакивает в сторону, чуть не уронив бревна. — У-у-у… здоровущий кобель! Поди, укусит?..

А старик проходит мимо, не проявляя любопытства. Молодые мужчины радушно жмут нам руки и завязывают с Долбачи разговор на своем языке. Им хочется знать, что мы за люди, какое дело привело нас в эти пустыри и как долго мы будем их гостями.

— Напрасно идете на Ямбуй, — говорит высокий мужчина, муж Сулакикан, обращаясь ко мне.

— А что, по-твоему, там Харги?

— Нет, — убежденно говорит он, — но тот, кто забрал людей без следа, шибко хитрый.

— А могли люди погибнуть в зыбунах?

Он неопределенно повел плечами.

— Только слепой да дурной полезет в зыбун. Что делать там?

— Где же искать пропавших?

— Однако, близко Ямбуй худой люди живи, чужого не любят.

— Думаешь, там беглые скрываются?

— Так многие говорят, — уклончиво ответил он. — И вы не ходите одни, тоже пропадете. Ямбуй надо сразу много люди. — И он ушел в чум к больной дочери.

Час от часу не легче! Если там действительно скрываются преступники…

Мое внимание приковывает старик. Он держится обособленно, будто у него тут свои дела, не связанные с остальными. На его желтовато-смуглом лице, в устало сжатых губах какая-то безысходность, навсегда застывшее выражение горечи. Мне кажется, что когда-то я видел это окаменелое лицо, сильно приплюснутый нос, скрюченную спину и эти худые руки, заканчивающиеся широкими кистями с кривыми, изувеченными подагрой пальцами. Но где и при каких обстоятельствах?.. Вспомнить не могу.

Старик привязывает хромого оленя к березке. Ощупывает его больную ногу. Достает нож и начинает расчищать рану у верхнего края копыта. Олень бьется, но руки у старика как клещи. Никто не помогает ему, хотя все видят, что он еле сдерживает взбунтовавшееся животное.

Хочу пойти помочь Карарбаху (так звали старика), но Лангара удерживает меня за рукав телогрейки.

— Не ходи, — говорит она властно.

— Почему? — удивился я.

— Старику не надо помогать.

— Да ты посмотри, ему не удержать оленя!

— Удержит. Для старого чем труднее, тем лучше, — утверждает она.

Карарбах никого не позвал помочь ему, сам справился с животным. Отпустив его, подходит к костру, устало опускается на землю, осторожно подвернув под себя ноги. Длинные волосы липнут к мокрому лбу. Голова клонится к теплу. Он кажется тут случайным человеком, из другого племени.

Старик только теперь замечает меня с Павлом. Он смотрит на нас равнодушно, погруженный в свои думы.

— Долбачи, ты не скажешь, почему Карарбах такой одинокий? Не болен ли он чем? — обратился я к проводнику.

— Он глухой, давно не слышит, а охотник — куда с добром! Недавно сокжоя свалил, видишь, как много мяса варили. У него доброе сердце, это хорошо знают все стойбища и все люди, которые ходили его тропою. Всю жизнь он кочует тут по нагорью с колхозными оленями. Шибко хороший люди!

Узенькая, будто не его, латаная дошка не сходится на груди Карарбаха, она связана лосевыми тесемками и перехвачена на животе сыромятным ремнем. На ногах донельзя истрепанные унты, аккуратно перевязанные ремешками пониже колен и выше щиколоток. И уж совсем необычное лицо, неподвижно печальное, без тени улыбки, утомленное заботами трудной жизни. Лоб широкий, в морщинах. Верхняя губа слегка прикрыта жиденькими волосами, напоминающими усы. Бородка тоже реденькая, свисает двумя пучочками с подбородка. Ладони рук, потрескавшиеся от работы, грубые, быть может, никогда никого не ласкавшие. Кажется, давно в этом старике все погасло, не осталось даже воспоминаний. И только глаза, утонувшие в глубоких сухих впадинах, еще жили и поблескивали, как утренние капли росы на листьях рододендрона.

Карарбах достает из-за пазухи трубку, набивает ее табаком, прикуривает от уголька, делает две-три затяжки. Возле него появляется Лангара. Она бесцеремонно отбирает трубку, засовывает мокрый конец чубука в рот. Потом трубку я вижу в зубах Сулакикан. К Карарбаху она вернулась потухшей, пустой, обсосанной чужими губами.

Так было принято у кочевников. Не всегда был табак под рукою и не у каждого, потому и не считалось зазорным пускать трубку по кругу. Курили ведь почти все мужчины и женщины. Не запрещалось курить и детям.

В чумах загремела посуда — сигнал к вечерней трапезе. Появляются женщины. Они несут потки с продуктами, туески и камаланы — маленькие меховые коврики, сшитые из шкур, содранных с голов сохатых и оленей. Матерям охотно помогают проголодавшиеся дети. Они выстилают свежим лапником «стол», на котором будет трапеза.

Ожила стоянка. Все подступили к костру. Меня не покидает любопытство, желание увидеть что-то из прежних обычаев лесных кочевников.

Тут старое и новое вперемешку. Сукна, ситцы, пестрые платки, фабричная обувь уживаются с национальной одеждой и обувью, сшитой из самодельной замши, очень удобной в тайге. Эмалированная посуда и берестяные чуманы — посуда древних времен. Цветные ватные одеяла в одних свертках с медвежьими шкурами. Аппетитные, подрумяненные и пышные лепешки, искусно выпеченные по способу предков на деревянных прутьях. Они гораздо вкуснее испеченных на сковородках.

За «столом» распоряжается старуха. Сулакикан и Сетыя хлопочут у котлов, вытаскивая огромные куски ароматного мяса, рассекают их на части, раскладывают по чуманам и тут же успевают отпускать звонкие подзатыльники нетерпеливой детворе.

Сетыя — женщина небольшого роста, немного моложе Сулакикан, очень смуглая, дышащая свежестью и здоровьем, с резкими чертами лица и влажными, чуточку пухлыми губами.

Все женщины выглядят опрятными. На них широченные хлопчатобумажные, как у цыганок, юбки и светлые кофточки. Все в длинных шароварах. Обуты они в легкие летние олочи, сшитые из лосевой или оленьей замши, расшитые красивым орнаментом, искусство которого идет, несомненно, из глубокой старины.

У Сетыи медное кольцо на указательном пальце правой руки; кажется, только что надела и довольна, что я заметил его. Распустив юбку, она плавно опускается возле своих детей, подтаскивает к себе чуман с горячим мясом.

Сзади послышались легкие шаги. К костру шла молодая беременная женщина. Мы ее видим впервые. Это Инга. Она выглядит совсем девчонкой, хорошо сложена, крепкая, гибкая, с походкой серны. Под тонкой потертой кофточкой вздрагивают ничем не стесненные тугие груди. Круглый живот затянут черным ситцевым лоскутом. Подойдя к «столу», женщина в нерешительности остановилась.

Мы с Павлом не сводили с нее глаз. У Инги прелестное, свежее лицо. На бронзовых щеках, освещенных мерцающим светом костра, густой брусничный румянец. На шее у нее ожерелье из старинных серебряных монет и какая-то брошка на груди, тоже, видимо, сейчас приколотая. Она молчалива и грустна.

Женщины заканчивают дележку мяса. Мужчины собрались у костра, ждут приглашения. С первого взгляда все эти пастухи-кочевники кажутся необщительными, даже замкнутыми людьми, но когда узнаешь их ближе, то чувствуешь, что в каждом из них бьется доброе сердце.

Из темных убежищ стоянки к костру подступают голодные собаки. Их очень много, все разношерстные, худые.

Круглая луна серебрит поляну. Небо слабо светится от редких звезд. В тишине ночи сказочными кажутся остроглавые жилища пастухов, мешанина все еще не разобранных вьюков и скопище плосколицых людей, окруженных собаками, оленями и освещенных дрожащими бликами огня. Мы как будто очутились в далеко-далеко ушедших временах.

Лангара садится на шкуру, поджимает под себя ноги. Она показывает мне место слева, и я покорно опускаюсь на землю. Рядом со мною усаживает Павла и Долбачи. Справа — своего глухого старика. Молча, движением головы, подает знак остальным садиться. Она не расточает слова. Ее власть безгранична. Здесь, видимо, царит матриархат. Остальные рассаживаются семьями, плотным полукругом к костру, одни на принесенных камаланах, другие на лиственничной подстилке, брошенной на землю, или на чурбаках.

Смолкает говор. Стихает детвора. Начинается трапеза.

Перед каждой семьей стоит берестяной чуман, наполненный аппетитно пахнущим горячим оленьим мясом. Лангара долго роется заскорузлыми пальцами в своем чумане, кладет перед собою кусок грудины — жирный и сочный. Мне дает большую кость и ребровину. Карарбаху кладет совсем немного мякоти, меньше того, что получили дети.

Я замечаю это, и мне становится неловко перед стариком. Не из-за нас ли он не получил положенную ему долю? Пастухи ведь не ждали гостей. Отрезаю от своей порции кусок мякоти, хочу передать его старику. Но мою руку отводит Лангара. Она отбирает мясо и кладет его мне обратно. Это проделывается так властно, что я не осмеливаюсь настаивать на своем. Недоуменно смотрю на Лангару, но она не собирается давать объяснений.

Все дружно едят. Слышатся удовлетворенные вздохи, сладостное чмоканье и хруст костей. Дети во всем подражают взрослым. Тут их не упрашивают есть, никто не кладет им лепешку в рот. Они прекрасно знают, что за столом мешкать нельзя, останешься голодным. Потом лей слезы, реви сколько угодно, ничто не поможет. С ранних лет эти дети начинают ценить пищу, относятся к ней с величайшей бережливостью.

Рыхлый туман встает в сырых ложбинах. От него веет такой же древностью, как и от всего стойбища.

Я слежу за Битыком. Он подбирает под себя ноги, развязывает на груди ремешки, стягивает дошку: так, видно, ему вольготнее. В одной руке мясо, в другой ломоть пшеничной лепешки. Острыми зубами он рвет мясо, глотает кусок за куском, заедая лепешкой, а черные глаза уже высматривают в чумане очередную порцию. Вижу: нацеливается на мозговую кость, торчащую из груды мяса, — самый лакомый кусочек, и воровски косит глаза на старшего братишку, сидящего рядом. Кажется, и тот заметил кость, насторожился, тоже не сводит с нее глаз.

Битык перестает жевать и стремительно, по-ястребиному набрасывается на кость. Тут же его руку ловит братишка. Начинается возня. Но никто из взрослых не обращает на них внимания. Битык вырывается из объятий брата, отталкивает его плечом и крепко держит кость в своих руках. Только теперь мать хватает старшего и награждает звонкой оплеухой.

— Почему же ты одного наказываешь? Виноваты оба! — обращаюсь я к Сулакикан.

Она недоуменно смотрит на меня.

— Пусть знает — пища сама в рот не ходит. — И одобрительно кивает Битыку, занятому костью.

В разговор вмешивается старуха. Не отрываясь от еды, говорит:

— Сейчас мать его наказывает, да мало, надо больше, раз не может добыть себе пищу, а потом тайга будет наказывать, она не пожалеет.

Детвора смеется… Старший братишка Битыка — Илько — посрамлен, даже за столом он не может добыть себе лакомый кусок!

Из глубины ночи доносится перезвон колокольчиков. Он наполняет воздух хрустальной россыпью причудливых звуков, затихающими вдали певучими аккордами.

Трапеза продолжается.

Мясо дикого оленя осенью особенно вкусно. В нем и сладость ягеля, и тончайший аромат альпийских лугов, и еще что-то идущее от леса и присущее только свежей оленине. Эти удивительные качества еще больше ощутимы, когда мясо подается в отварном виде, как сейчас. И варят его таежным способом, в прозрачной ключевой воде, на лиственничном костре, без каких-либо специй.

Самым вкусным считается у эвенков олений язык, грудинка и ребра, когда на них тонкие слои жира чередуются с мясом. Знатоки предпочитают свежую теплую печенку. В большом почете у кочевников и оленья голова. Непосвященному человеку трудно представить, какое это лакомство. Тут и хрящи, и жирные «щеки», и мозги, и мягкий, маслянистый язык. Чего только нет! А сладкие, сочные оленьи губы — это же настоящий деликатес!

Все взрослые, и мужчины и женщины, во время еды ловко работают ножами, отсекают мясо кусок за куском прямо у рта. Что и говорить, мастера! Лишь Лангара, чтобы продлить удовольствие, не торопится. Ест без ножа, медленно, аппетитно причмокивая. По губам и по рукам, по подбородку у нее стекает жир. Лицо старухи сытое, довольное.

Заметив возле меня кусочек оброненного мяса, Лангара подбирает его, протягивает мне.

— Если сыт, пищу не бросай, для нее настанет завтрашний день.

— Ты права, Лангара, я не заметил, как уронил.

— То-то! А это не будешь? — спрашивает она, показывая на кость, которую я только что грыз, и, не дожидаясь ответа, подбирает ее. Как хороший мастер, она внимательно осматривает кость со всех сторон и начинает обстукивать обушком ножа, определяя по звуку, не осталось ли где в складках или в стволе кости лакомства. И, не находя ничего съедобного, передает кость глухому старику, кивнув в мою сторону. А около него уже горка набросанных костей.

Карарбах тоже осматривает ее, достает длинный, узкий, как шило, нож, точно зонд, вводит его внутрь кости и что-то выскребает.

Тут я вижу, как Битык, воспользовавшись тем, что все поглощены едой, незаметно подползает к старику, толкает его ручонкой в бок, кладет перед ним не совсем еще обглоданную кость. На лице Карарбаха появляется подобие улыбки. Их взгляды встречаются. Старик и ребенок довольны. Но все это не ускользает от Лангары. Она сердито отбирает у старика кость. Битык еле успевает увернуться от ее шлепка.

Лицо Карарбаха мрачнеет. Но он не смеет протестовать.

— Лангара, почему ты не позволяешь давать Карарбаху даже кости? Разве он не заслуживает получить такую же долю мяса, как и все мы? — спрашиваю я.

— Так лучше ему, — отвечает она спокойно. — Сытый становится ленивым.

— Но он совсем голодный. Ты ему даже лепешки не дала.

— Не все меряй брюхом, — отвечает она. — Амакан[18] всю зиму ничего не ест, однако все его боятся… Тебе надо знать, у кого есть все, тот не научится скрадывать зверя, делать ловушки, разбираться в следах. Он даже огня себе не разведет. А без этого в тайге человек что дупляная лиственница, валит ее ветер куда хочет. — Немного помедлив, она продолжает: — Если Карарбаха кормить досыта, он скоро уйдет к предкам.

— Старик болен? — встревожился я.

На лице Лангары досада. Она дожевывает мясо, торопливо вытирает рукавом губы.

— Нет, он никогда не болеет. Но послушай меня, его отец, — она тычет пальцем в старика, обсасывающего кость, — когда имел столько лет, как Карарбах, еще меньше получал пищи на стойбище и досыта ел, только когда сам добывал зверя. Он все время охотился, шибко много ходил, искал пищу и долго жил, как десять раз олень.

— Десять поколений! Это сто лет.

— Может, и больше.

— Так что же, по-твоему, помогло ему прожить столько лет?

— Ты как ненян[19] глупый, — сердится старуха. — Потому что голод не давал ему сидеть в чуме, велел ходить по тайге, искать зверя, птицу. Он таскал тяжелую поняжку, спал на морозе, не ленился, много работал. Человек и в старости должен уважать труд, как и пищу. Такой долго живет. Это ты хорошо помни.

— Значит, ты не кормишь Карарбаха, чтобы он не ленился, ходил на охоту?

— Вот теперь ты правильно говоришь. Не думай, что мы жадные, мяса ему не даем. Нет, оборони бог! Так лучше, чтобы его не скоро забрала смерть. Раньше было: если старик лишний в чуме, понимаешь, без пользы жил, его хорошо кормили, не давали работать, и он скоро пропадал. А Карарбаху нельзя уходить к предкам. Он лучше всех знает, где есть хорошее пастбище, как лечить оленей, где добыть зверя. Без него нам всем худо будет кочевать в тайге. Лучше половину стада потерять, чем Карарбаха. Но будет сытый — непременно обленится, забудет тропы, ноги потеряют силу, не станет охотиться, скоро пропадет.

— А так вы его заморите голодом, — перебиваю я старуху.

— Что ты? — протестующе замахала она руками. — Если старик шибко хочет мяса, он идет на охоту. Когда ему есть фарт и он добудет зверя, там он один раз кушает, сколько хочет брюхо, и свежей печенки, и губы, и теплой крови…

Лангара достает из чумана кусочек мяса и кладет в рот, долго сосредоточенно жует.

— Кому никто не помогает жить — того старость боится, — продолжает она. — Ты был на стойбище Альгома? Нет. И не знал старика Тешку? Он намного старше Карарбаха, а еще не ел печенку от чужой пули, ни у кого не просил пищи. Сам кормит все стойбище. Больше его никто не убивал зверя. Таких стариков уже не будет.

— Почему?

— С детства он был сирота, никто не жалел его, постоянно говорил: «Если хочешь сытым быть — иди тайга». И тайга сделала его сильным… Карарбах тоже так жил. Когда маленький был, отца на берлоге амакан задрал, мать померла, его взяли в чужой чум. Потом на стойбище злой дух пустил мор, все умерли, только Карарбах остался маленький, как Битык. Все лето в тайге один жил, все равно что медведь. Не пропал, выжил. А осенью бедный эвенк нашел его, но кормить было нечем. Карарбах сам добывал себе мясо, рыбу и даже мало-мало помогал бедному эвенку. Потом он стал большой охотник. Много людям давал пищи, шкур, у костра всегда было тепло. Но не думай, что ему легко жилось. Он замерзал в снегу, тонул. Постоянно смерть ходила его следом. Видишь, у него нет ушей, — Лангара срывает с головы Карарбаха шапку — вместо ушей были видны слуховые отверстия, густо заросшие волосами. — Он пропадал голодный, отрезал их, съел и остался жить. Ты бы разве догадался?

— Конечно, Карарбах и Тешка из Альгомы — опытные люди, прошли трудную жизнь, но сколько таких, как они, не пережили, погибли! Может быть, в те времена, когда человек был предоставлен сам себе, и надо было воспитывать его в духе невероятных испытаний, иначе действительно ему бы не выжить, но теперь к чему это?

Лицо Лангары вытягивается, в глазах вспыхивают недобрые огоньки. Она тычет пальцем в сторону детей, говорит резко:

— Этим худо будет жить, шибко худо! Они пойдут в интернат, все будут учиться, за это большое спасибо Советской власти, раньше такого не могло быть. Но им в интернате будут показывать легкую тропу, не будут учить, как жить и добывать пищу, пушнину в тайге, пасти оленей. Разве это хорошо? Потом придет день, дети пожалеют, не скажут спасибо.

— Это все, Лангара, наладится, — пытаюсь успокоить старуху. — Да и в будущем им вряд ли придется столкнуться с теми трудностями, какие пережили вы. Главное другое — в интернате дети живут в нормальных человеческих условиях, одеты, сыты, учатся.

— Э-э-э… — Она безнадежно машет рукою. — Говорю, не жалей тех, кому худо живется с детства. Голод сделает их хорошими охотниками, один станет два-три стойбища кормить.

— Но согласись, Лангара, новое время своего требует. Детям надо учиться не только в интернатах, но и в институтах, чтобы делать жизнь лучше. Ты сейчас не станешь добывать огонь, как твой дед, у тебя есть спички. Ты давно не охотишься с самострелами. А радио в чуме?! Такое твоей бабушке и не снилось! А твои внуки, может, молнией повелевать будут и станут ездить на нартах-самокатах. Чего доброго, и на Луну полетят!

— Ты правду говоришь. Может, и эвенки полетят на Луну, да не там их родина. Кому бросишь тайгу, оленя, зверя? Амакану отдашь? Помни: лесная птица не сделает гнезда на болоте. Место эвенка тут, где лес, сокжой, белка. Пусть эвенков хорошо учат, как лючи, однако и в интернате им надо постоянно говорить, как следить соболя, делать ловушки, бороться с пургою, голодом. Детям будет хорошо от этого, и тогда пускай ходят на Луну, да все равно в тайгу вернутся жить. Вот и подумай, что тебе толмачит старая Лангара.

Старуха умолкла, отвернулась от меня, и я понял, что разговор окончен. Слабые отблески пламени трепетали на ее морщинистом лице.

Лангара родилась и прожила всю свою жизнь в зарослях заболоченной тайги, ее представление о мире ограничивается видимыми горными кряжами да топкими марями, по которым эвенки кочевали с оленями. Она верна старому, обычаям предков, но новое, что пришло к лесным кочевникам после революции, не отвергается ею. Нет. Однако непривычные, никогда раньше не возникавшие мысли пугают ее новизною. Она хочет разобраться, докопаться до истины, переживая смутную тревогу за судьбу детей.

Мне почему-то показалось, что я давно знаю ее — бесхитростную, открытую и чистую в своих помыслах. Сколько она пережила горя в этой лесной глуши, сколько накопила за прожитые годы житейского опыта и теперь щедро раздает его своему потомству, пытается утвердить в нем любовь к родной тайге. Она подкупила меня материнской тревогой за завтрашний день и своею добротою. Эвенки вообще добры и доверчивы, как дети. В этом убеждаешься с первого дня встречи. И не найдешь преданнее друзей, чем эвенки, когда они видят доброжелательное отношение к ним.

В черных тучах утонула луна, и небо дыхнуло холодом. Исчезли лиловые тени деревьев. Из ближних перелесков к стоянке подступил ночной тяжелый мрак. Где-то за ним слышался еле уловимый перезвон бубенцов.

Сулакикан налила мне и Лангаре по большой кружке чаю.

Налетевший ветер, злой и холодный, качнул ночной покой, тоскливо завыл по перелескам. Старик перестал скоблить кость, поднял голову, обвел глазами беззвездное небо, что-то пробормотал, ни к кому не обращаясь, глухим, хриплым голосом. И сразу все почему-то заспешили. Женщины отбирали у детей кружки с недопитым чаем, собирали посуду и расходились по чумам. Мужчины тоже поднялись и стали складывать горкой неразобранные вьюки. Над стоянкой послышался хищный крик ночной птицы.

— Дождь будет, убирай потку, — сказала Лангара.

Мы с Павлом встали. Вокруг действительно произошла какая-то перемена. Исчез туман. Воздух отяжелел. Черное небо слилось с черной землей, поглотило горизонт, скрыло вершины огромных лиственниц, окруживших стоянку. Только чумы еще виднелись в отдалении и при свете костра казались насыпанными курганами.

Лангара тяжело поднялась, отряхнула подол юбки, взглянула на небо и, никому ничего не сказав, чем-то растревоженная, медленно поплелась в свой чум.

Опустела стоянка. Смолкли людские голоса в чумах.

У костра остались мы с Карарбахом. Он сидит на прежнем месте, сгорбившись, как лиственничный пень, вытянув к огню босые ноги. В складках его сухих, серых губ, в тупом подбородке есть что-то мужественное, не тронутое старостью. Над ним, как и над Лангарой, властны законы тайги, злых и добрых духов, законы обычаев предков. Но и этот семидесятилетний старик тоже живет не только прошлым, а и заботами сегодняшнего дня.

Одежда на нем уже не кажется лохмотьями. Скорее она свидетельство его долгих походов. Дошка действительно старая-престарая. Ее нещадно мочили дожди, сушили морозы, рвали сучья, много раз она была прострелена угольками костра, и большие латки на груди старика выглядят, как медали за подвиги. Много зверя добыл старик, мог бы уже давно сменить эту сильно поношенную дошку на новую, но она, видимо, дорога ему, в ней Карарбаху и теплее и привычнее.

Старик все еще занят костью. Он долго ковыряется острием ножа внутри ее и, вытащив нож, облизывает влажный конец, жует пустым ртом. Опять долго скоблит, вертит перед глазами и наконец без сожаления бросает в сторону.

Лежащий вблизи Загря кидается за костью, оглянувшись на собак, готовится к защите. Ни одна из них даже не пошевелилась. Все они смотрят на ощетинившегося Загрю и, вероятно, недоумевают: какой глупый кобель не знает, что после старика на кости ничего не остается!

Загря, кажется, догадывается, что попал впросак, постыдно опускает хвост и уходит с костью на свое место. Не грызет ее, а кладет рядом.

Откуда-то из вороха вещей появляется заспанный щенок. Он сладко и громко зевает, но вдруг видит Загрю. На морде щенка явное удивление. Он весь вытягивается, пытаясь лучше рассмотреть собрата, и от щенячьего восторга у него дрожит конец хвостика. Осмелев, он подскакивает к Загре, лижет его в нос, радостный и довольный новым знакомством. Но тому не очень-то нравится эта ласка, он сердито отстраняется, даже скалит зубы, а щенку, вероятно, кажется, что Загря смеется. Он еще больше липнет к кобелю. Тот не выдерживает, спасается бегством. Щенок хватает кость и услужливо несет ее следом за Загрей.

Меня все это смешит и рассеивает мрачное настроение.

С болот доносятся тяжкие вздохи. То ветер шарит по дуплам старых лиственниц. Заморосил дождь, густой и мелкий. Колючие капли крапят лицо.

— У микрофона врач! — кричит мне Павел, выглядывая из палатки. Он после долгих усилий, через ведомственные станции, все же добился связи со штабом.

Одиннадцать часов ночи…

Забираюсь к радисту, приникаю к микрофону. Слышимость отличная: кажется, врач стоит рядом.

— Здравствуйте, Вера Ивановна! Нахожусь на стоянке пастухов-эвенков. У них умирает трехлетняя девочка. Поблизости нет врача. Помогите спасти ее.

— Что с ней?

— Высокая температура, кашель, тяжелое дыхание. Ребенок сильно истощен. Нос и губы синие.

Вера Ивановна долго молчит.

— Очень трудно что-либо определить. Скорее всего у девочки… воспаление легких. Что давали ей из лекарств?

— Аспирин два раза.

— Через некоторое время дайте еще аспирин с пирамидоном. Затем через каждые три часа впрыскивайте пенициллин. Вы знаете, как это надо делать?

— Нет, не знаю, да и пенициллина у нас нет.

— Если у ребенка воспаление легких, его спасет только пенициллин.

— Значит, безнадежно…

Опять молчание.

— А у вас есть пенициллин? — наконец спрашиваю я.

— Конечно, есть.

— Тогда позовите к микрофону Плоткина, — прошу я. — Здравствуйте, Рафаил Маркович! Надо завтра утром, и как можно раньше, доставить нам на самолете пенициллин. Разрешаю снять машину с любого объекта. Наше местонахождение и условные сигналы вам передаст радист.

— Я вас понял. Но у нас идет дождь. Боюсь обнадежить. Будем надеяться на утро.

Возвращаюсь к догорающему костру. Старик в одиночестве пьет чай. Лицо его застыло, и только брови шевелятся, то сомкнутся, то поднимутся, тревожа морщины на лбу. Мне хочется узнать, где бродит сейчас Карарбах в своих думах, что видит: сегодняшний день или далекое прошлое, какой по счету мысленно ведет караван по чужим, незнакомым местам?..

Как много мог бы он рассказать!

Но старик молчит. Он подносит к губам блюдце с горячим чаем, дует на него, отхлебывает… Вдруг настораживается, руки застывают с блюдцем у открытого рта, веки приоткрываются, он весь обращен к лесу. Неужели до его давно бездействующего слуха долетел какой-то звук? Да, старик поворачивает голову то в одну, то в другую сторону и, кажется, сейчас радостно воскликнет. Но нет. Вот уже снова на его лице полная безмятежность, и он уходит в себя. Человеческие голоса, шум леса, песни птиц, грозовые разряды, шелест падающих листьев, рев зверя, грохот горных обвалов — все звуки живого мира недоступны ему давно.

Дождь продолжает моросить. Гонит его с гор ветер. Вместе с туманом уходит он в глубь равнины. В мокрой ночи сникли деревья, прилегла трава. Все уснуло, только ручей тяжело вздыхает в камнях, да иногда доносится стон падающей лесины.

Старик кашляет отрывисто, надрывно, ежится от холода под старенькой латаной дошкой.

Бесшумными шагами подходит Лангара, накидывает на плечи старика плащ.

— Чего мокнешь? — спрашивает она, присаживаясь на корточки возле меня. — Старика не пересидишь.

— Жду, когда заговорит. Хочу попросить его рассказать о своей жизни.

— Э-э-э… — качает головою старуха. — Напрасно ждешь. Говорю, давно он глухой, от этого потерял слова, а без них как расскажешь про жизнь?

— Так он и немой? — удивился я.

— Без слуха язык заблудился, старик забыл слова, а те, что он говорит, понятны только нам, пастухам. Так что не жди, уходи спать.

Лангара затягивается долгим, ленивым зевком, затем подбрасывает в костер дров, поправляет плащ на плечах старика и, достав самодельную трубку, набивает ее табаком.

— Лангара, сколько тебе лет? — полюбопытствовал я.

Старуха выхватила из жара горящий уголек, прикурила.

— Кто их считал?.. Давно бы надо умереть, да никак не соберусь. Сам видишь, Инга должна рожать, она еще не была матерью, как оставишь ее? Аннушка умирает, хоронить ее надо по нашим обрядам, а кто их знает, кроме меня?! И стадо не бросишь… Да и раньше тоже некогда было годы считать.

— Ты родилась в этом крае?

— Тут, на Худорканских марях. По этой земле кочевали и наши предки. Старики говорили, еще раньше, давно, как будто на Амуре жили. Знаешь такую реку?.. Оттуда наша родовая, — и Лангара опускает голову, уходит в грустные воспоминания. Потом начинает говорить о тяжелом прошлом своего народа, загнанного жестокой несправедливостью на эту бесплодную землю, покрытую черными болотами. Ее монотонный голос то возрождается, звучит уверенно, гневно, то стихает до шепота, и тогда слышно, как на ее плечи падают с веток тяжелые капли влаги.

Как горьки были ее воспоминания! Она встала и, не пожелав доброй ночи, ушла, растревоженная, спать.

На мне отяжелела мокрая телогрейка. Неохотно покидаю нагретое место и, махнув старику рукою — дескать, спокойной ночи! — отхожу от костра.

Но прежде чем забраться в спальный мешок, иду проведать больную.

В чуме тишина. Свет фонаря выхватывает из темного угла дремлющую у изголовья ребенка Сулакикан. Она, вздрогнув, открывает глаза, всплескивает руками и заслоняет ими дочурку, будто защищая ее от Харги. Но, узнав меня, мать припадает к груди больной. С лица ее медленно сходит испуг.

На оленьей шкуре безвольно распласталось щупленькое тельце девочки, истощенное болезнью. Жар у нее как будто уменьшился, но дышит она тяжело, отрывисто, ей не хватает кислорода. Глаза закрыты. Пульс и теперь не прощупывается. Жизнь ее на волоске, вряд ли поможет и пенициллин.

Ничего не сказав Сулакикан, выхожу из чума.

Карарбах все еще сидит у костра один, что-то бережно держит на ладони левой руки. Подхожу ближе. Это деревянный божок, вырезанный из лиственничного дерева. У него плоское лицо, длинное туловище и совсем короткие ноги. Старик щедро смазывает его горячим растопленным жиром. Долго растирает, что-то горячо вымаливает у своего идола.

Древностью повеяло от этой сцены.

Я ушел, не замеченный стариком.

Ни звука, ни шороха, кроме моросящего дождя. Осторожно, не нарушая всеобщего покоя ночи, пробираюсь к себе в палатку. Зажигаю свечу. По привычке достаю дневник. Хочется, не откладывая, записать в него события этого необыкновенного дня.

«…Из разговора с кочевниками я понял, что нам на Ямбуе предстоит вступить в мир каких-то непонятных явлений, полный опасности. И прежде всего надо решить, способны ли мы на поединок с неведомой силой, даже если она предстанет перед нами в образе злого духа — Харги? Может быть, благоразумнее немедля повернуть назад и, не теряя времени, снарядить более подготовленный отряд?

Назад… Нет, это невозможно!

Как хорошо, что мы повстречались с пастухами-эвенками! Нам не хватает их опыта, знания тайги. Какими беспомощными мы кажемся в сравнении с этими „дикарями“, затерявшимися в заболоченных безлюдных пустырях! Мы это, безусловно, почувствуем в первый же день, как только окажемся возле Ямбуя. С ними бы идти туда!.. Как жаль, что наша встреча коротка!

Я впервые узнаю об эвенкийском законе долголетия. Можно соглашаться и не соглашаться с Лангарой по поводу ее „теории“, можно даже утверждать, что отношение к старикам не очень-то доброжелательно — такое впечатление создается. Однако „теория“ не выдумана Лангарой, а подсказана самой жизнью и, вероятно, проверена не на одном поколении эвенков.

„Истинную мудрость можно постигнуть лишь путем страданий. Только нужда и страдания могут открыть человеку то, что скрыто от других“ — так считалось с древних времен у северян. Что ж, эвенки слишком долго страдали, чтобы законы их жизни были мудрыми. Разве не верно, что сытый человек — ленивый? И чтобы продлить жизнь, надо действительно не баловать себя и в преклонном возрасте не отказываться от привычной физической нагрузки, тем более в условиях жизни в тайге, где все трудно дается.

В этом, может быть, мудрость долголетия.

Невольно думаешь и о другом. Ведь сама-то Лангара совсем не похожа на своих предшественников, бесправных людей, покорных судьбе. Живет в новом мире, пытается его понять, найти место в нем для себя и своего потомства. И не это ли главное, что дала ей Советская власть. В то же время она не представляет жизни вне тайги для эвенков, и потому понятно ее желание сохранить опыт своего народа, облегчающий жизнь человека в лесах. И это, мне кажется, очень хорошо!»

Я кончил писать и задумался. Неожиданно в чаще, рядом с жильем громко просвиристела пичуга. Неужели уже утро? Выхожу из палатки. Тот же мрак, та же тишина. На востоке еще стоит синяя тьма. Дождик давно перестал. В лиловой мгле дремлют перелески, и одинокая зеленовато-бледная звездочка глядит сквозь редкую ткань туч. На соседних неведомых болотах опять встает туман — вестник приближающегося холода.

У огнища, прикрытого пеплом, лежит на оленьей подстилке старик, скрюченный предутренней стужей. Голова и плечи чем-то укрыты, а голые его ноги, костлявые, мозолистые, со сбитыми пятками, лежат прямо на земле, опушенные изморозью. «Не умер ли старик?» Бросаюсь к нему…

Нет, Карарбах спит, дышит ровно.

Разжигаю костер. От тлеющих головешек он быстро разгорается, вокруг теплеет воздух, иней на голых пятках старика исчезает. Шевелятся оттаявшие шишковатые пальцы, медленно, натужно разгибается спина. Карарбах потягивается и, не просыпаясь, поворачивается грудью к огню, сладко вздыхает.

Один сижу у тлеющих угольков костра. Тишина такая, что ручьи глохнут и береговая осока не смеет пошевелиться.

Снова и снова задумываешься над тем, что ждет нас там, на Ямбуе? И слово «Ямбуй» для меня звучит как нечто грозное. Оно вызывает в воображении картину первобытной природы, каких-то допотопных животных, и кажется, что нас там ожидают необычные приключения, может быть, даже встреча с дикими племенами, затерявшимися с древних времен в этих топких пустырях.

Тепло костра незаметно уводит меня в мир грез. Мне представляется стоянка этих людей, одетых в звериные шкуры и обитающих под низким, сырым сводом пещеры. У костра сидят женщины за выделкой сохатиных кож. Возле них резвятся малыши. Из ночной темноты подходит к костру старик. На крутых мускулистых плечах он принес огромную тушу снежного барана. За ним толпа мужчин, вооруженных копьями. Женщины издают призывный клич, детвора ликует. Из мрачной глубины пещеры появляются старики. Начинается пир. Все набрасываются на тушу, отрывают куски мяса, слегка поджаривают и тут же съедают. Белый бараний жир стекает у них по губам, по подбородкам, копится белыми узорами на шкурах, прикрывающих тело.

Почти потухший костер вдруг вспыхивает, наполнив ярким светом всю глубину пещеры. Я вижу расставленную по карнизам примитивную утварь, стрелы, рогатины, незнакомые поделочные инструменты. Но кто это в страшной, скрюченной позе лежит на каменном полу? Присматриваюсь — человек! Руки и ноги связаны сыромятными ремнями, рубашка и штаны изорваны. Неужели Евтушенко? Так и есть, он! Узнаю рыжебородое лицо, широченные кисти рук со вздутыми от ремней венами. Он стонет… Вижу, к нему подходят двое рослых парней, берут его на руки, несут на жертвенник, сложенный из плит. Из толпы выходит старая женщина — Лангара. Глазам не верю! Старуха костлявыми пальцами срывает с Евтушенко одежду, смазывает его тело горячим жиром, и я вижу, как кипит он на его животе. Потом все взрослые и дети обкладывают жертвенник сушняком. Лангара, вскинув к небу руки, произносит заклинание и поджигает от головешки сушняк. Пламя покрывает Евтушенко. Слышу его душераздирающий крик. Сам чувствую, как огонь обжигает всего меня, нечем дышать… И я… пробуждаюсь.

4. Тревоги пастушки Лангары

Сквозь ситцевую стену полога сочатся свежесть хвойного леса и терпкий запах багульника. Чувствуется, как сыро в перелеске после ночного дождя, страшновато высунуться наружу, сразу окатит холодом. Но что поделаешь, надо выбираться.

За чумами еще сумрачно, еще ничто не различимо, кроме вздыбленных гор в синей дали и хрупких огоньков в небе. В этот переломный час между ночью и днем голоса и шумы приглушены, белое и черное еще слито воедино. Всюду покой и сон. Однако обитатели тайги давно уже проснулись, но маются, ждут, когда тронется мрак и уйдут из перелеска подозрительные тени.

Старика уже нет у затухающего костра, куда-то исчез. Пастухи ушли собирать стадо.

Захожу в чум к Аннушке. Ей не стало легче, хотя температура немного спала. Девочка по-прежнему никого не узнает, ничего не ест. Стеклянные глаза ничего не выражают. Вряд ли она выживет. Без всякой надежды даю ей лекарство и выхожу, смотрю на небо. Как назло, у горизонта появились дождевые тучи. Они низко плывут над сонной землею. Уже постукивает гром. «Силы небесные, отведите от нас грозу, пропустите самолет, а потом пусть дождь льет сколько угодно», — невольно шепчу я.

В ту минуту я, кажется, сам становлюсь суеверным и готов вымолить у духов жизнь ребенку.

Павел раздувает костер. Пробуждаясь, задымились чумы. Светлой полоской обозначился восток. Нагорье раскрывалось темно-лиловыми болотами, пурпуром холмов и полосами заиндевевших марей.

«Курлы… курлы…» — прощаются с клюквенными марями журавли.

Белые лебеди — властители неба молча плывут в предгрозовой синеве. В тяжелых взмахах их крыльев — царственное величие. Они несут земле рассвет.

Уходит ночь. Уходят тени… Что-то неуловимо прекрасное нарождается в полусвете зари, сочится на волнистую землю. Ветер приятно веет в лицо с далеких гор.

Пастухи, узнав, что должен быть самолет с лекарствами для Аннушки, всполошились. Им трудно представить, как он сядет на болото или на топкую марь.

Ко мне подошла Лангара, доверчиво дотронулась до моей руки.

— Лючи, спаси Аннушку! — Ее голос дрогнул, сухие губы сжались.

— Этого я и хочу. Вся надежда на самолет, Лангара. Лишь бы он не опоздал… Но скажи, если мы спасем Аннушку, ты поверишь, что нет злых духов?

Старуха недружелюбно взглянула на меня.

— Ты только не подумай, что я ставлю условие. Нет. Я говорю так потому, что знаю, сколько несчастья принесли вам эти несуществующие духи, вера в них.

— Ты хочешь разогнуть дугу, чтобы не поломать ее. Но так не бывает. — И она уже хотела уходить.

— Послушай, Лангара, объясни мне, пожалуйста: эвенки были православными, ты и Карарбах, вероятно, крещеные? Почему же вы не верите в Христа, продолжаете поклоняться духам, богам своих предков?

— Кому нужен твой Христос? — Она удивленно глянула на меня. — Он шибко далеко на небе, чтобы знать горе людей, как выпросишь у него добра? Другое дело духи: они живут в тайге вместе с нами, все видят, все знают и не терпят, чтобы над ними смеялись. Разгневаешь — они пошлют грозу, мор, ребенка отнимут, угонят оленей. А хорошо о них будешь думать — получишь не одну удачу. Им всё дано. Говорю тебе, они хотят взять Аннушку, видишь, дождь идет, не хотят пустить сюда самолет с лекарством.

— Это не в их власти.

Лангара отмахивается от меня, уходит к чуму.

Подхожу к костру, у которого возится Павел.

— Наши ребята уже шанежки едят со сметаной. Вечером к девчатам пойдут, а мы… — ворчит мой спутник, наваливая конец бревна на огонь.

— Не горюй, на Ямбуе долго не задержимся.

— Вы думаете? — Он вопросительно смотрит на меня. — Хорошо, если на гольце какие-то злые духи, с ними-то быстро справимся. А вот если там бандиты?..

— Как-нибудь и с ними справимся. Вот увидишь, Павел, скоро у тебя будет свидание со Светланой.

— С такой программой согласен, — радостно говорит он и задает мне деловой вопрос: — Что варить на завтрак? Нынче мы на своих харчах?

— Кашу бы пшенную, а?

— Опять кашу… От такой пищи ноги уже не ходят.

— Ничего, дойдем до места, там непременно охотой займемся.

— Вы думаете, добрые духи подарят нам зверя!

— Там, где зло живет, есть и добру место. Авось не пропадем!

— Чем на авось надеяться да гадать, лучше нам взять с собой глухого старика, с ним надежнее будет по всем статьям. В тайге он как дома. Неизвестно, как долго мы там пробудем, на этом самом Ямбуе…

— Пожалуй, ты прав, — перебиваю я Павла. — Карарбах, видать, хороший охотник, большой следопыт. Но, боюсь, старик человек суеверный, вряд ли согласится пойти с нами.

— А вы попробуйте его уговорить.

Утро в полном разливе. Морозит. Нежнее и чище становится голубизна далекого неба. Редеют перелески, пронизанные светом зари, все более четко вырисовываются на густо-красном фоне деревья.

Из чума показывается Лангара. Она идет к нам мелкими неторопливыми шагами. Что-то несет.

— Действуйте насчет старика через нее, — советует Павел, кивая головой на старуху. — Она ведь тут за главного командующего.

— Это вам! — кричит старуха, протягивая куски вяленой оленины как бы в знак примирения.

— Спасибо, Лангара, но нам нечем отблагодарить тебя. Деньги возьмешь?

— Когда люди живут в одном стойбище, разве мясо продают?

— Но ведь гость не нахлебник!

— Э-э, лючи, надо знать, что без пищи никто жить не может, но не у каждого она есть в котомке. Убил зверя — твой фарт, тебе спасибо, а мясо всему стойбищу. Закон наших предков не позволяет одному брать себе воду и пищу. — И старуха сует мне в руки куски сушеного, приятно пахнущего дымком мяса.

— Спасибо тебе, Лангара, и за мясо, и за мудрое наставление. Твои предки, завещавшие эту истину, были достойными людьми.

— Надо бы свежего мяса вам дать, да оно кончилось вчера, — говорит старуха, поднимая с земли упавший кусочек оленины и отправляя его в рот. — Старик рано утром ушел с ружьем, тут близко сохатый постоянно жирует; может, удача будет, вернется вечером и еще вас угощать будем.

— Ему, глухому, видимо, трудно дается охота. Разве только скрадом он и может убить зверя?

— Что ты! — замахала руками старуха. — Скрадом сейчас не добыть сохатого. Это время лист на полу, тихо ходить нельзя, да и зверь сохатый, сокжой на месте не стоит, шибко ходит, грибы ищет, ни за что не догонишь! Карарбах промышляет зверя с собаками.

— Как с собаками, он же глухой?! Собаки в поисках зверя далеко уходят с глаз, а лая их старик и близко не услышит. Ты шутишь, Лангара.

Она рассмеялась. Голосистое эхо разнесло ее смех по близким перелескам.

— Ты совсем как муннукан[20], думать не хочешь. Говорю, нужда многому учила людей. — Она достала из-за пазухи трубку, прикурила от лучинки и продолжала: — Когда Карарбах оглох, его все жалели, не давали ему мяса от другого охотника. Он голодал, долго думал, как жить. Потом догадался. Теперь берет на охоту две собаки. Одну привязывает к поясу, никуда не пускает, а другая бегает кругом, далеко по тайге, ищет зверя. Когда найдет и остановит его — лает. Другая собака на поводке у старика, тащит его на лай, приводит к зверю. Теперь понимаешь, каким хитрым сделала нужда глухого старика? А ты не веришь!

— У меня к тебе большая просьба, Лангара! Не сможете ли вы кочевать со своим стадом вместе с нами к Ямбую, пусть старик поможет нам найти следы пропавших людей.

Она выпрямилась и ткнула пальцем в мою голову.

— Кто поверит, что в таком большом котле нет ума! Или ты сдурел, что ли? Даже худой человек не захочет сам идти к злому духу! — Старуха резко повернулась, пошла от меня.

— Не уходи, Лангара, есть еще разговор.

Старуха недоверчиво приостановилась.

— Говори, да не трать по-пустому слова. Карарбах на Ямбуй не пойдет, — отчеканила она.

— А если я отдам тебе Загрю?

— Загрю?! — обрадовалась Лангара, делая шаг в мою сторону. — Отдашь Загрю?.. — Но вдруг осеклась и ушла тихими, неуверенными шагами.

Павел поджаривал на углях вяленое мясо.

— Слышал? — спросил я у него. — Их на Ямбуй и калачом не заманишь.

— Пожалуй, и не стоит уговаривать. Не дай бог что случится, тогда вина на нас ляжет, — ответил он.

Утро расточает пурпур, золотит холодное болото, марь и могучие крылья беркутов, парящих в вышине.

Лучи яркого света обнимают землю и нежным прикосновением будят горы, леса, прогоняют туман, скопившийся на дне широких падей.

Легкий, почти прозрачный дым окутывает чумы, откуда доносятся крики детей, стук посуды и говор.

Из перелеска подходят олени. Животные шарят по стоянке в поисках солонцов и ложатся на землю.

А ручей под притихшим осинником шумит, плещется, зовет. От него тянет прохладой и запахом свежей травы, смешанным с запахом увядающих листьев.

— Через пять минут связь со штабом, будете что передавать? — спрашивает Павел, присаживаясь рядом со мною.

— Я вот о чем думаю: нас двоих мало, чтобы серьезно заняться расследованием на Ямбуе. Надо вызвать еще кого-нибудь из надежных ребят. Может, ты посоветуешь?

— Если техник Гриша Коротков близко работает, надо просить у него Елизара Быкова. Уж этот не подведет. Да и охота повидаться с ним. Мы ведь из одного села.

— Хорошо, запиши радиограмму:

«Штаб. Плоткину. Помимо Петрика и Евтушенко, в районе Ямбуя бесследно исчезли два эвенка при тех же загадочных обстоятельствах. Положение серьезнее, чем предполагали. Желательно отправить в мое распоряжение десятника Елизара Быкова с проводником-охотником, знающим район Ямбуя. В крайнем случае вместе с Быковым кого-нибудь другого, опытного. Еще раз предупреждаю: всем подразделениям оставаться до полного завершения работ. Возможно, все будут привлечены к розыску погибших».

Иду к ручью умываться. Из-за лохматых вершин лиственниц выползло красное, как от натуги, солнце. Слепит глаза. Как приятно тепло первых солнечных лучей!

Горстями бросаю в лицо, на грудь текучий хрусталь студеной воды. До чего же она колючая, обжигающая, сразу снимает сонливость.

Меня встретила Лангара.

— Мы сегодня ходить будем вашей тропой, потом завтра свернем на свою.

— Очень хорошо! — обрадовался я. — А старик знает, где будем ночевать?

— На земле останется след наших оленей, он приведет его к старому чумищу пастухов, куда мы идем.

— Не заблудится?

— Старик не знает такого слова — заблудится!

— Но почему ты сразу не сказала ему, где ночевать будем?

Лангара поморщилась.

— Я ему не дала чайника, без чая он нигде ночевать не останется, не беспокойся. А есть захочет — скорее найдет прямую тропу к чуму. Голод укоротит дорогу.

— Тогда зачем же ты так мучаешь Карарбаха?

— Не мучаю. Так он сильнее беды, сильнее голода, другим от него польза, и долго проживет. А его не будет — кто с оленями останется? Дети в интернате учились, книжки читают, много всякого разного знают. А вот чтобы сердце болело за стадо — этому не научили их. Как они останутся с оленями, куда потянут тропу без старика? Не знаешь? То-то!..

— Но вы не вечны. Да и сколько же можно вам работать? Вы с Карарбахом заслужили более спокойную старость.

— Нам тут лучше.

— Но это не жизнь, а мука! В твои ли годы брать на себя столько забот. Да и нельзя все делать по старинке, жить надо иначе и тебе и детям.

— Время другое, ты правду говоришь, — соглашается Лангара. — Однако новое надо с умом делать, иначе оно совсем эвенков от насиженных мест уведет. А тайга, сам понимаешь, не должна пустовать. Много в ней добра, ой как много! Кто-то тут должен жить.

— Ваши дети, — перебил я ее. — Они все грамотные, пусть и хозяйничают.

— Говорю, их не приучают жить в тайге, другую пищу дают, и они след волка путают со следом собаки, своего оленя не могут найти в стаде, нарты не умеют делать. А без этой мудрости наших предков они не станут сильными, ветер будет носить их куда захочет. Они не справятся с тайгою. Да и зачем тут такие люди! — И вдруг старуха заторопилась, взяла у меня из рук полотенце, мыло и направилась быстрыми шагами к ручью.

Я много лет кочевал с эвенками. Но не помню, чтобы они жаловались на свою жизнь, высказывали обиды, и мне казалось, что эти люди хорошо устроены, довольны тем, что теперь у них всегда есть пища, одежда, свой постоянный угол. Но нет, человек не только этим живет. И тут, в глуши лесов, у пастухов противоречия отцов и детей, горячие споры о жизни.

Я не мог не продолжить этого разговора.

Лангара, присев на корточки на каменистом бережку, хватала пригоршнями ледяную воду, фыркала, как тюлень, потом долго-долго мылила руки, вся погруженная в какие-то давно привычные ей думы. Я дождался, пока она встала.

— Слушай, Лангара, ты слишком безнадежно смотришь на будущее своих детей.

— Человеку не дано знать, что будет завтра. Однако как может сердце не болеть у матери, если ее дети хотят жить не в родных местах, тут в тайге не остаются!

— Куда же они деваются?

— Разве ты не знаешь? Нет?.. Много эвенков ушло жить в большие стойбища лючи, будто там им лучше будет: и они, как отставшие от стада олени, разбрелись кто куда, растерялись. Брось каплю брусничного сока в речку, не увидишь, куда девается… Считай, ни их, ни их потомства нет. И молодые, которые учатся, не все приходят назад, ищут другую, легкую жизнь, думают, в лесу нет им счастья. Никто их не останавливает, никто не скажет — без тайги ты пропадешь! Они уходят от своих обычаев, от опыта стариков, а их дети забудут родной язык, и они уже не станут эвенками. Скажи, кто будет промышлять соболей, белку, пасти оленей, водить экспедиции? Думаешь, это теперь уже не надо? Нет, надо, как и пятьдесят лет назад или еще больше. — Лангара хотела еще что-то сказать, заторопилась, и горькие слова сдавили горло. Переступая с ноги на ногу, она обжигала меня колючим взглядом, будто я виновник всех ее житейских тревог.

— Никто не может заставить человека жить в тайге, Лангара. Такого закона нет.

— Нет! — категорически рубит она и рукою прикрывает мне рот. — Стадо без пастуха разбредется в разные стороны, не собрать его больше, понимаешь!

— Это верно, но человеку нельзя запретить решать свою судьбу. Он не пленник.

— Ты дурной, что ли?! Зачем запрещать, если он будет знать, как жить в лесу, разве такой уйдет из своих мест! — И, передохнув, так же убежденно продолжала: — А жить по-новому, как ты говорил, можно и тут, если ума хватит. Эвенки не должны уходить из тайги, там без них обойдутся. Или потом сюда будешь таскать других людей, однако им без опыта жить в лесу будет труднее, чем нам. Разве это не правда?

— Тут ты права, но твоему роду, Лангара, это не угрожает. Видишь, как разросся!

— Мы, пастухи, постоянно кочуем по нагорью. Живем, как жили наши старики. Карарбах всех с детства учил, как жить в тайге. Потом они много лет учились в интернате, вернулись к стаду, но забыли законы тайги, стали бояться трудностей, ленятся, потому что им в интернате не говорят об этом, и Карарбах опять учит их. Разве так можно? И хорошо, что наши вернулись и род Карарбаха стал большой, — не без гордости заключила она. — Но один совсем ушел — младший сын. Он учился в техникуме плавать на большой лодке, остался работать где-то далеко на реке. Не слышит родной речи, песни поет не свои, его дети не станут эвенками, даже если у них будут не птичьи носы, а настоящие. Зачем ему чужая река? Разве своей нет?! Ты хорошо подумай, если бы все, кто много учился, отдавали свой ум родной тайге, так много было бы добра у народа и не пустовала бы тайга.

— Ты считаешь, что эвенки должны были оставаться кочевниками?

— Нет, оборони бог, — запротестовала она. — Эвенкам надо жить, как лючи, на стойбищах, но им не надо запрещать кочевать, это у нас в крови. И дом наш тут, — она тычет пальцем в землю. — Сюда надо тащить новую жизнь, а не уводить эвенков отсюда. Тогда будет много стойбищ, много пушнины, оленей, мяса… Чего молчишь?!

— Я согласен с тобой, Лангара, что тайга не должна оставаться без людей, что лучше эвенкам жить в ней, чем другим; что жить они должны культурно. Но не так просто это сделать…

— Если так не сделают, никому не будут нужны олени, опустеет тайга, не останется троп. И если даже эвенков будет больше и больше, то где ты их найдешь, когда они разбредутся по земле? Кто бросает чум, тот теряет все. Помни, что тебе толмачила старая пастушка.

— Говорю, что вам надо жить в тайге, но уйдите с этих бесплодных болот в другие места, где богаче природа, много ягеля и земля хорошо родит.

— Не говори так! И в этой тайге много богатства, надо его видеть.

В это время кто-то окликнул ее, и она поспешно ушла, оставив меня озадаченным своим рассказом.

«Нет, не уйти старой Лангаре из тайги, — думаю я, провожая ее взглядом. — Не бросить ей аргиш. Она сохранит до могилы то, что завещали ей с колыбели. А ведь ничего хорошего не видела пастушка за свою большую и трудную жизнь на этих зыбких марях и голых холмах, опекаемых лютой стужей и проклятущей мошкарой. И все же это родные места. Вот и пытается она задержаться в этих пустырях, сохранить опыт предков и сделать новую жизнь эвенков счастливой, но в родной тайге. Не дать им уйти на жительство в другие места. Как же больно думать ей, что тайга может опустеть, что исчезнут тропы отцов, не останется их опыта, если детям не будут прививать в интернатах, институтах любовь к природе, учить их жизни в лесах, развивать в них врожденные способности промышленника! Я по-человечески понимаю ее тревогу за судьбу подрастающего поколения эвенков».

Тучи, не донеся до нас дождя, ушли к горизонту, и опять над нами густо-синее небо.

Пока Павел печет лепешки к завтраку, я снимаю нашу палатку и в то же время посматриваю, как женщины готовятся в путь. Они ловко расправляются с чумами, скатывают бересту в тугие свитки, набивают потки продуктами, посудой. Хаос вокруг быстро исчезает, все ложится на свои места.

К костру подходит только что проснувшийся Битык. На его лице и следа не осталось от вчерашней обиды. Он слюнит указательный палец, макает его в теплую золу и начинает энергично чистить белые, как перламутр, зубы, потом мчится к ручью и, вернувшись, сушит у огня мокрое лицо и руки.

Из разобранных чумов появляются полуголые ребята. Налетают на костер и, сбившись у огня в плотную кучу, следят за нами. Это совсем еще карапузы, загорелые, будто вымазанные в шоколаде. Лица у них заспанные, но глаза чистые, взгляд острый, соболиный. Все вместе малыши чувствуют себя смелее. С раннего возраста они уже умеют наблюдать и скрывать любопытство. Они родились в тайге и, впервые в жизни открыв глаза, увидели чумы, оленей, костер, услышали лай собак. Позже их любимой забавой стала езда на оленях. А вот сейчас они впервые видят лючи «с птичьими носами», чьи тяжелые сапоги оставляют необычный след на земле, чья речь состоит из каких-то непонятных звуков.

Павел берет в руки горячую, докрасна поджаренную лепешку, постукивает по ней пальцами, как гончар по своему изделию, и начинает ломать. Пахучий пар обдает лицо. Детвора напряженно следит за каждым его движением. Губы их невольно шевелятся в предвкушении лакомства.

Первым получает лепешку стоящий впереди Битык. Он и сегодня у ребят за главного. Затем Павел наделяет и остальных. Никто из малышей не просит, этого им не позволяет врожденная гордость. С кусками в руках все присаживаются поближе к огню, не торопясь, с удивительной бережливостью, откусывают маленькие дольки, неторопливо жуют, явно наслаждаясь.

Нам с Павлом доставляет радость смотреть на детвору.

От жаркого пламени смуглые лица ребят пылают густым румянцем и кажутся вылитыми из красной меди. Дети беззаботно жуют, изредка поднимают на Павла блестящие черные глаза, полные благодарности. Тот добродушно улыбается им и тоже жует.

Я связываю палатку, а сам все думаю об этих детях.

Сейчас они хотят научиться у старших пасти стадо, арканить диких оленей, ходить на лыжах, распутывать следы зверей, подзывать на пикульку рябчиков, кабарочек — стать такими же охотниками, как Карарбах. Для них он предел мечты. Вернутся ли они после учебы в родные леса, как этого хочет Лангара, чтобы по-новому строить тут жизнь, чтобы сохранить национальные достоинства своего народа? И тогда на долю черноглазых ребят выпадет самая интересная миссия — превратить вечно стылый край в пушной заповедник, заставить бесплодную землю служить человеку, и в холодном безмолвии нагорья будет звучать веселая песня эвенков.

Со всех сторон к стоянке стекаются разрозненные гурты оленей. Они заполняют просветы в перелеске и всю поляну. Дети, как по команде, перестают жевать, запихивают за пазухи недоеденные куски лепешки, вскакивают. Битык бежит к вьюкам, хватает маут[21]. Они будут ловить своих учагов, на которых путешествуют по тайге. Мне с Павлом совершенно непонятно, как можно среди этого огромного стада оленей, удивительно похожих друг на друга, найти одного, своего? Однако так кажется только нашему неопытному глазу. Даже дети пастухов прекрасно узнают своих животных, для них каждый олень имеет свои приметы, непостижимые для нас. Но вряд ли они могут объяснить их. Это не всегда могут сделать и взрослые пастухи.

Битык встает на пень, так ему виднее, окидывает быстрым взглядом стадо. Вертит головою вправо, влево; то приседает, то вытягивается. И вдруг радостный крик — увидел! Мальчишка, не выпуская из виду опознанного учага, начинает набирать на правую руку мелкими кругами маут. Сходит на землю и по-кошачьи крадется к краю перелеска, где, плотно сбившись в кучу, отдыхают олени. Вдруг один из оленей вскакивает, точно ждал этого момента, поворачивает настороженную голову в нашу сторону. Мальчишка явно не успевает, и учаг огромными прыжками вырывается из стада.

Двое шустрых парнишек бросаются за ним, заворачивают его обратно к поляне. Учаг дичится, раздувая ноздри, ищет пугливыми глазами опасность. Носится как оглашенный. А Битык уже в перелеске. Прильнув к стволу лиственницы, ждет, готовый метнуть маут…

Слева тоже двое ребят пытаются обхитрить крупного учага. Слышится крик, визг, шорох погони.

Так, видимо, каждое утро мальчишки азартно состязаются с оленями.

Но вот они, как по команде, прекращают гоняться за учагами, с радостными воплями бегут к матерям, показывают ручонками на запад. До нашего слуха доносится гул моторов.

Лица всех обращены навстречу звуку. Из густой синевы неба выплывает самолет.

Павел бросает на костер заранее приготовленную охапку сырых веток с листьями. Над стоянкой столбом встает густой дым.

Дети неистовствуют от восторга. Машина теряет высоту, сбавляет скорость, с ревом идет на нас. Она разворачивается низко над лесом, делает один круг, второй. Всполошились олени, залаяли перепуганные собаки. В третьем заходе, когда самолет был над нами, от него отрывается белая лента с грузом на конце, падает на деревья, зависает на верхушке одного из них.

Летчик делает еще один круг, прощаясь, качает крылом и уплывает в голубую даль неба. Мы машем руками. А Битык и с ним еще парнишка уже карабкаются по гладкому стволу лиственницы.

— Ну и ловкачи! — восторгается Павел.

В посылке, сброшенной с самолета, были лекарства и инструменты, отправленные нам Верой Ивановной. Не забыла она вложить и подробную инструкцию.

Мне никогда не приходилось держать в руках шприц. Вначале я даже растерялся. Ведь всё — и лекарства, и шприц, и руки — должно быть стерильным. А что можно сделать в такой обстановке? Как бы хуже не получилось… Но выхода нет.

— Ты внимательно смотри, — обращаюсь я к Сулакикан, — что и как я буду делать. Завтра наши тропы разойдутся, и ты будешь сама лечить Аннушку…

Нас окружает детвора. Все-то им надо, никуда от них не скроешься. Я тщательно мою руки, кипячу шприц.

Мой уверенный вид, кажется, обнадеживает жителей стойбища.

На таборе наступает тягостное ожидание. Аннушка лежит на шкуре, под остовом раздетого чума. Глаза ее бессмысленно смотрят в небо. Лицо еще больше осунулось.

— Ей хуже после лекарства, — безнадежно произносит Сулакикан.

Да, девочке хуже. Если после укола Аннушка умрет, могут обвинить меня… Но отступать поздно.

Протираю спиртом тощую ягодицу девочки и с уверенностью опытного врача запускаю иглу. Со лба у меня падают холодные капли пота.

Из открытого рта больной вырвался еле слышный стон.

— Аннушка будет жить! — шепчет взволнованная Сулакикан, услышав этот протяжный звук.

— Непременно будет, — подтверждаю я. — Надо только хорошо лечить. А пока пусть полежит спокойно.

Неожиданно из перелеска донесся подозрительный шум и стал быстро надвигаться на нас. Все насторожились и замерли, не понимая, кто это так беспечно ходит по лесу.

А шум становился все яснее и ближе, слышался треск веток и грохот падающего сухостоя. Павел бросился искать Загрю, но тот уже несся к перелеску, пересекая поляну. И тут все увидели, как у закрайки леса он наскочил на сохатого, выбежавшего из чащи. Огромный зверь, чем-то взбудораженный, тут же повернул вправо и стал удирать через марь, поднимая столбы водяных брызг. Загря мчался большими прыжками, пытаясь пересечь ему путь.

Не успели оба они скрыться с глаз, как на следу сохатого из перелеска появился бурый медведь. Он так был занят преследованием сохатого, что и не заметил ни нашей стоянки, ни дыма, ни оленей.

— Видел?! — крикнула Лангара. — Медведь шибко плохой зверь, один, два дня будет ходить следом, все равно задерет сохатого, еще и кобеля твоего подомнет…

— Загре не впервой, — ответил я, а сам не на шутку встревожился. Надо было с утра привязать его, да кто же мог предугадать такое.

К стоянке стекаются подгоняемые пастухами последние одиночки-олени. Воздух наполняется криком тугуток и перезвоном бубенцов.

Наскоро завтракаем, и стойбище приходит в движение. Вся подготовка к аргишу лежит на женщинах. У них уже готовы вьюки, разложены седла, подпруги. Они ловят рабочих оленей, связывают их одного за другим, начинают вьючить. Я с восхищением слежу за работой пастушек. Какие они великие труженицы, мужественные и безропотные!

Голос Лангары висит над стоянкой. Все послушны ей. За долгие годы ее руки, ее слова и жесты приобрели ту скупую точность, какая присуща только людям сильной воли, убежденным в своей правоте. Да, мы оказались свидетелями настоящего матриархата.

Как только мы начали укладывать по поткам наши вещи, детвора мигом сбежалась к нам. Интересно, что лючи возят с собою по тайге? Они следили за нами так пристально, словно мы прятали от них какие-то волшебные игрушки. Нередко у кого-то из них появлялось на лице удивление или вырывался звук восторга.

Инга ведет рабочих оленей к поткам, но вдруг останавливается, выпускает из рук поводной ремень, хватается за живот, ищет глазами опоры. На красноватом лице ее страх.

Подбегаем с Павлом к ней, устраиваем ее на ворохе постелей, сами начинаем вьючить оленей. Муж Инги уехал на Учур за продуктами. Ей приходится самой управляться со сборами в дорогу. Конечно, кочевать ей нелегко, но она держится стойко, только в глазах ее грусть и тревога.

Наконец все готово. Груз из кожаных и берестяных поток крепко притянут подпругами к бокам оленей. Старшие дети привязаны ремнями к седлам. Двое самых маленьких, мальчик и девочка, рассажены по люлькам. Люльки связаны сыромятной подпругой.

Какие довольные мордашки у всех маленьких «наездников»! Вот уже кому одно удовольствие кочевать по тайге!

Остается незавьюченным самый сильный и крупный бык с седлом на спине. Лангара подводит его к больной Аннушке. Та лежит на прежнем месте. Рядом с нею пустая люлька и тяжелая, плотно набитая потка.

Люлька внутри выстлана душистым лапником. Лангара снимает с больной одеяло, расстилает его поверх лапника, а я беру на руки безжизненное тельце ребенка.

На меня смотрят все те же пустые глаза. Но мне кажется, что они немного потеплели.

— От!.. От!.. От!.. — будят пастухи дремлющее в прохладе стадо.

Вздрагивает лес ветвистых рогов, разрывается войлок оленьих спин. Животные перестают жевать, лениво поднимаются, потягиваются. Три пастуха, двое мужчин и одна женщина, должны гнать стадо следом за караваном.

В караване три длинные связки оленей, кроме нашей. Лангара по-хозяйски оглядывает опустевшую стоянку, прощупывает вьюки на спинах животных, ладно ли завьючены, внимательно осматривает стадо.

Все ждут ее команды.

— Вы след наш притаптывать будете! — кричит она нам и, ловко оседлав толстого учага, тронула караван.

Сулакикан ведет свою связку предпоследней. Битык едет на втором олене, привязанный к мягкому вьюку.

— Лючи!.. Лючи!.. — кричит он, проезжая мимо нас.

Он и дети смеются.

Следом за Сулакикан идет Долбачи. Мы с Павлом завершаем шествие.

На месте стоянки остались утоптанный мох, кучи свежего помета, потухшее огнище и высокие скелеты чумов, много лет служившие кочевникам приютом.

5. Тропою кочевников

За караваном идет огромное стадо оленей. Среди самок и молодняка выделяются несколько племенных быков — тучных рогачей, сохранивших в своём внешнем облике черты предка — дикого сокжоя. Стадо, колыхаясь, накрывает марь, наползает на болото, растекается по перелескам. Несмолкаемый крик погонщиков смешивается с тревожным криком растерявшихся телят, лаем собак и треском сучьев. Шум нарушает безмолвие скупой земли, уходит вместе с нами на юго-восток, в глубину нагорья.

За горизонт уплывают редкие хлопья туч. В лицо бьет настывший воздух. Как сгустками крови, устлана красными осенними листьями тропа. Сквозь оголенный лес синеет впереди холодеющее небо.

Первым препятствием на нашем пути были мари, рассеченные узкими полосами болот и хвойных перелесков. Куда ни ступишь, всюду топь, куда ни взглянешь — жалкие, скрюченные, полузасохшие деревья, навевающие уныние. Видимо, только одна жизнестойкая лиственница и может селиться на этой зыбкой, гнилостной почве, присасываясь к ней упругими, широко разветвленными корнями.

Лангара останавливает караван, соскакивает с учага. Впереди перед нами узкая полоса топей с проточной водой, прикрытой зеленым густым троелистом. Старуха бросает повод, ищет проход, глубоко протыкает кривым посохом вязкую почву зыбуна, ворчит. Затем тянет караван вправо — и тут неудача, пройти нельзя. Поправив на оленях вьюки и подпруги, она еще раз осматривает топь и по-мужски быстро садится на учага.

Другие женщины делают то же самое.

Лангара подтягивает поближе к себе все связки оленей, привязанных к учагу. Бьет пятками по бокам оленя, гонит его напрямик через топь. Животное упрямится, не идет вперед, бросается влево, падает, вскакивает, машет, как бы протестующе, головой. Но старуха настойчиво правит его в промоину, сильно бьет пятками.

Учаг сдается. Осторожно переставляя ноги, будто шагая по минному полю, подходит к топи. Дико косит свои большие круглые глаза на воду. Но Лангара неумолима. Олень, напрягаясь, горбит спину и, тряхнув рожищами, прыгает. Идущий за ним с вьюком олень не успевает прыгнуть, натягивает повод, которым связан с учагом, и тот, не достигнув ногами противоположного берега, падает вместе со старухой в промоину.

Восторженный крик детворы разряжает напряженность. Мы с Павлом бросаемся на помощь. Лангара уже стоит на ногах по пояс в холодной воде и помогает учагу выбраться на топкий берег, с криком подгоняя остальных оленей. Затем выбирается сама и начинает выжимать воду из юбки.

Долбачи и Сулакикан с больной Аннушкой немного мешкают с переправой.

— Сулакикан, сними ребят, мы с Павлом перенесем их, — предлагаю я.

— На олене надежнее, пусть привыкают.

— А если упадут?

— Один раз упадут, другой раз догадаются, что надо хорошо держаться.

— А как же с Аннушкой?

— Ничего, хорошо пройдет, ее олень самый крепкий.

И действительно, никто не упал. Сулакикан даже не оглянулась на ребят. А случай с Лангарой тотчас же был забыт, как только отошли от промоины.

Снова идем по широкому полю болот, по гладкой, как скатерть, равнине. Ярко-зеленые мхи прикрывают глинисто-жидкое месиво оттаявшей мерзлоты. Олени чувствуют, что под этой зеленой гладью таится коварная топь. Караван разрывается. Животные грузнут, падают. Слышатся крики, угрозы, удары…

Какое поистине мученье пробираться через эту топкую марь! То одна, то другая нога завязает в липкой глине, и если сразу, мгновенно не вытащишь ее — засосет, и тогда без посторонней помощи не выбраться, или кочки так заслонят проход, что негде ступить, и приходится идти в обход. И всюду вода, вода — черная, маслянистая, коварная…

Наконец подошли к кромке леса. Лангара проворно пробежала вдоль каравана, убедилась, ладно ли лежат вьюки, не сползли ли подпруги. Заодно поболтала с Ингой, одарила подзатыльником Битыка за какую-то шалость. А тем временем нас догнало стадо. Олени с проворством диких животных перемахнули через промоины и гораздо быстрее, чем мы, перешли болото.

Караван вскоре вступил в густую тайгу. Идем на подъем без тропы, гуськом. Чаще встречаются упавшие деревья, одряхлевшие пни, рытвины, прикрытые папоротником. Непролазной стеною встают впереди заросли стланика. И все-таки пробираться тут, по лесу, в тысячу раз лучше, чем идти по марям.

Мы с Павлом идем впереди, расчищаем топорами путь. Царственная тишина тайги наполняется гулом. Лес оживает от стука топоров, от людского говора, от крика погонщиков.

За крутым каменистым подъемом перевал. Здесь надо дождаться стада и всем передохнуть. Оленям — влажный ягель и грибы, нам — зеленая лужайка, тень лиственницы да крепкий чай вприкуску.

Развьючиваем оленей, отпускаем их на корм. Детвора с котлами в руках рассыпается по тайге в поисках воды. Это их обязанность во время кочевья. Мы с Павлом таскаем дрова.

Небо хмурится. В воздухе сырость. В мглистой пелене скрываются контуры лысых холмов.

Меня подзывает Лангара.

— Смотри, такое видел? — Она показывает на небольшую ель.

Что за чудеса: на нижних сучьях вокруг ствола аккуратно развешаны пучки зеленой травы, листья, корешки, кем-то заботливо собранные.

— Кто это сделал? — спрашиваю я.

— Эко не знаешь?..

— Никогда не видел.

— Не видел — значит, слепой, — насмешливо бросает Лангара. — Это сеноставка[22]. Знаешь? Корм на зиму запасает, а солнца нет, дожди, так она под елкой сушит. Олень найдет такую траву — не отступится, ни один зверь не пройдет мимо. — И старуха протягивает мне широкий лист. — Смотри, сухой, а не ломается, долго будет лежать на земле и не пропадет. Но это не сеноставка придумала, нет. От предков. Понимаешь?

— Не совсем. Объясни получше…

— То, что и люди обязательно должны беречь опыт стариков, без этого жить нельзя в тайге. Сеноставка и та не проживет.

— Ты права, Лангара. Все, что облегчает и украшает жизнь человека, надо свято беречь. Но не все из прошлого надо тащить с собою. Ну, скажем, зачем тебе злой дух Харги или божки деревянные, которых ты возишь в потке? Ты же не молишься им!

Лангара при этих словах, как обычно, махнула рукою — дескать, замолчи — и встала.

Издали доносится выстрел, будто пустое ведро упало на камень.

— Это старик разрядил бердану! — радостно кричит Сулакикан, кивая в сторону звука.

— Зверя, видно, убил? — спрашивает Павел.

— Даже когда зверь упадет после выстрела, еще не говори, что ночь будет с мясом. Пуля не всегда держит зверя, — ответила за нее Лангара.

Стадо разбредается по перевалу в поисках корма. Впереди бегут «грибники». Для оленей грибы — лакомство. В это время они предпочитают их даже ягелю.

Мы едим вяленое мясо, прихлебываем чай, немного отдыхаем — и снова в путь. Караван опять ползет по чащобам. Стадо отстает. Где-то позади смолкает крик погонщиков.

Солнце спустилось за полдень, померкло. Неизвестно откуда появившиеся тучи темнят запад. Из хмурой глубины горизонта на нас надвигается непогода вместе с глухим рокотом тайги и воем ветра в вышине.

— Дождь! Уходить надо! — кричит Лангара и, подбадривая учага, быстро ведет караван в широкий лог.

Тучи низко виснут над поникшей тайгой, забегая справа, слева, давят нас чернотой. Вдруг ослепительный блеск. Еще и еще!.. Синие зигзаги молний вспарывают брюхастые облака. На нас обрушиваются тяжелые разряды грома. Черный коршун, будто сбитый грозой, падает на землю, жмется к каравану, в страхе забыв про врагов…

Колючий холодок пробегает под рубашкой.

Лангара пугливо поглядывает на гневное небо, торопится вниз. Мы все бежим за ней. Воздух сухой, наэлектризованный; кажется, вот-вот взорвется.

Когда мы сбежали на дно широкой пади, впереди внезапно раздался потрясающий рев, перекрывший грохот грома. Олени и люди остолбенели, собаки трусливо поджали хвосты…

Лангара, повернув к нам искаженное страхом лицо, погрозила посохом.

— Худой место тут, надо скоро уходить, — и, вскочив на учага, стала торопливо уводить караван влево, как бы обходя место, откуда донесся рев.

Негаснущий свет молнии полосует небо. От удара грома содрогается под нами земля. Олени ломают строй, забегают вперёд, сбивают вьюки.

Из туч, как из ледника, набросило холодом. Ветер перешел в ураган, пробежал вихрем по вершинам. Все кругом загудело, налетел ливневый шквал. Сквозь мутную завесу воды не пробивался даже свет молний. Дождь безжалостно хлестал по холмам, отплясывая дикий танец по равнине.

Караван забрался в самую чащу. Олени скучились. Дети спрятались под вьюки. Мы все приникли к стволам деревьев. Но нигде нет спасенья. Вода просачивается за воротник, ледяными струями растекается по всему телу.

Недалеко от меня укрылась Инга. Она страшно устала, обессилела. Под глазами синие круги. Она старается скрыть боль, тихонько дышит сквозь посиневшие губы.

— Лангара, Инге плохо! Надо табориться! — кричу я.

Но ветер доносит до старухи лишь обрывки слов.

— Инге плохо! — изо всех сил опять кричу я.

Лангара срывается с места, наклоняется к Инге, о чем-то спрашивает, затем зовет Сулакикан. Они вместе развьючивают оленя, усаживают Ингу на потку, а из другой потки достают лоскут плащ-палатки, прикрывают им роженицу.

Ураган стихает так же внезапно, как и налетел. Сосны распрямляются. Но тучи, отступая на север к плоскому горизонту, все еще сотрясают разрядами небо.

Мы все до нитки промокли. Меня трясет озноб не только от холода, но и от страха за Ингу. Боже, в каких условиях ей придется рожать! Я удивляюсь каменному спокойствию, с каким женщины встречают этот трудный час.

На землю падают последние капли дождя. В прорехах туч показывается свежее и удивительно синее небо. Такую густую синеву увидишь разве лишь осенью. И только после грозовых туч.

Выглянуло солнце. Оно печально смотрит на исхлестанную бурей тайгу, на взбудораженные мутные ручьи, на примятые травы и мхи. Чище и нежнее после дождя стала просинь увядающих лесов.

Невдалеке громко кричит ворон, точно бьет в жесть: «Дзинь!.. Дзинь!..»

— У-у, сатанюка, беду кличет! — ворчит Лангара на зловещую птицу и с беспокойством поглядывает на Ингу.

Вдруг справа от нас словно кто-то застонал. Все повернулись на звук и увидели, как огромная старая лиственница уходила на покой от солнца, стуж и бурь. Падая, она еще цеплялась сучьями за соседние стволы и медленно клонила к земле свою дрожащую вершину. Наконец раздался дважды повторившийся треск, сухая лесина, ломая ветки, подминая под себя молодняк, с тяжким гулом ударилась о землю и разломилась на несколько частей.

Мы стояли молча, пораженные картиной гибели лесного великана.

Лангара в испуге долго оглядывалась по сторонам, прислушивалась, затем присела на корточки возле Инги и стала ее успокаивать. Потом подошла ко мне и тихо сказала:

— Ты думаешь, это ворон кричал?.. Нет! И дерево тоже не само падало. Нашим следом идет Харги. Он хочет взять Ингу.

— При чем тут злой дух! Крик ворона и падение сухого дерева бывают в лесу каждый день, и ты это хорошо знаешь!

— Нет, нет, не скажи так. Это шибко худой примета. Как бы с Ингой беды не случилось…

Я не продолжаю спора — словами ее не переубедишь.

Мы наскоро выжимаем и немного высушиваем одежду. Я прошу Сулакикан распеленать Аннушку. Пока она готовит больную, ребята помогают мне развести костерок, чтобы прокипятить шприц. Девочка все в том же безнадежном состоянии. С трудом нахожу место для укола, так она худа.

Аннушку снова заворачивают в одеяльце, укладывают в люльку.

Караван трогается. Инга едет самостоятельно. Ее связку оленей ведет Павел. Сидит она в седле грузно, скорчившись, поддерживая живот мокрыми и синими от холода руками. Волосы у нее тоже мокрые, липнут к лицу, к шее, нависают на глаза, но она как будто этого не замечает.

Олень под Ингой идет осторожно, мягко, точно понимает, какой груз у него на спине. Но пастушка болезненно вздрагивает от каждого шага.

— Мод!.. Мод!.. Мод!.. — все чаще слышится крик Лангары, поторапливающей уставших животных.

Пробираемся через чащу вверх по пади. Каждая веточка, каждый куст, только дотронься до него, сбрасывают на нас поток воды. Как терпят дети все трудности пути. Ни один не пикнет, все съежились, прилипли к оленям, словно их и нет.

Выходим к береговому ельнику. За ним злобится мутный поток, до отказа напоенный дождевой водой. Его гривастые волны накрывают валуны, толкают друг друга, с ревом проносятся мимо, дальше и дальше, туда, где еле слышатся отдаленные раскаты грома.

Инга что-то отчаянно кричит Лангаре.

Та не отвечает, не оглядывается, гонит учага дальше, энергично толкая его в бок концом посоха.

Старуха не ищет брода, даже не останавливается, а с ходу вместе со всей связкой оленей вваливается в поток.

Вздыбились толпы разъяренных бурунов, обрушились на караван, но решительность Лангары придала смелость животным, и они почти на рысях перемахнули через мутный поток.

Лангара и нас увлекла своей стремительностью. Инга снова кричит, полная отчаяния.

Старуха продолжала беспощадно гнать оленей к видневшемуся холму, прикрытому пятнами бледно-желтого ягеля.

Уронив безвольную голову на грудь, Инга покачивается в такт быстро идущему оленю и все чаще корчится. Из прокушенной синеватой губы у нее сочится кровь… Поводной ремень волочится под ногами учага. Я поднимаю его и иду впереди, чтобы не видеть страданий женщины.

Но вот перелесок, за ним холм. Лангара остановила караван. Олени от быстрого бега не отдышатся. Я помог Инге сойти с учага, посадил на приготовленные для нее шкуры; силы покидали ее, но и теперь не слышалось ни стона, ни вздохов, ни жалоб. Только иногда, откинув назад голову, она с мольбою смотрела на небо. От лица у нее отхлынула кровь — оно посинело, потом стало пугающе бледным.

Подвели учага с больной Аннушкой. Мать с тревожным предчувствием развязывает ремни, откидывает край одеяла, припадает щекой к щеке ребенка. Аннушку, кажется, не спасет и пенициллин. Изредка приоткрывая рот, она судорожно глотает воздух. Пульс по-прежнему плохо прощупывается. Как только она вообще перенесла этот путь на олене через топи, мари, броды!..

Подошла Лангара, посмотрела на больную девочку и пронизала меня недобрым, обвиняющим взглядом.

— Через два часа снова буду говорить с врачом, — смущенно оправдываюсь я.

— Не обманывай, — строго обрывает меня Лангара. — Разве не видишь, ее уже нет с нами?! Говорю, Харги идет нашим следом, беду несет нам.

Стада еще нет. Павел ставит нашу палатку, а мы с Долбачи помогаем устроить ночлег женщинам. Все работают быстро. Дети вслед за взрослыми бросаются в лес и тащат оттуда лиственничные ветки, жерди, сушняк для растопки.

Ставим один большой чум только для женщин и детей. Мужчины переночуют у костра. Пастухи тайно перебрасываются какими-то короткими фразами, тревожно поглядывая на скрюченную и ничего не замечающую вокруг Ингу.

Лангара ловко работает пальмой[23], очищает от сучьев ветки, принесенные детворой, и разбрасывает по «полу» будущего чума. В ее движениях расчетливая торопливость. Она молча командует всеми. Достаточно жеста руки или головы, одного взгляда, как ты, будто загипнотизированный, подчиняешься ей.

Я беру топор, срубаю березку с еще не осыпавшимися листьями, очищаю ветки и тоже разбрасываю их по «полу». Лангара вдруг замечает мою работу, коршуном налетает, вырывает из рук ветки, собирает их с «пола» и, ничего не сказав, уносит обратно в лес. Возвращается, говорит с гневом:

— Только дурной люди может топтать ногами березу или жечь ее на костре. Разве ты у эвенков видел такое? — Голос ее дрожит, она замолкает, сжимает тонкие губы, чтобы не сказать более резких слов.

— Право же, Лангара, я не знал этого обычая. Извини, мне просто хотелось помочь тебе.

— Плохо помог. Надо хорошо помнить: тот, кто обидит, сломает или срубит березку, худо ему будет в пути, сам заболеет или олень пропадет. Разве не видишь, у нас и без того беда из чума не выходит! И Аннушка и Инга… А ты березу еще срубил… Плохо это, — и добавляет уже без гнева: — Березу, по законам отцов, надо беречь, она сестра людям, радость им. Пусть много ее будет в тайге.

Я стою перед этой древней старухой, как мальчишка, пойманный с поличным. А ведь действительно, наша северная береза, с зелеными кудрями, белоствольная, на этой мерзлой, бедной земле, может быть, раньше была единственным утешением для человека, его радостью; не зря эвенки так бережно относятся к ней.

Лангара уходит и подзывает к себе Сулакикан, что-то говорит ей быстро-быстро и, захватив свитки березовой коры, топор, поспешно уходит за холм.

Мы с Долбачи накрываем чум. Дети один за другим стараются помочь нам. Инга молча вздрагивает, жмется спиной к корявому стволу лиственницы. Ее взгляд деревенеет. Она зажимает руками рот, чтобы не выдать страдания. Сколько терпения у этой женщины!

Из-за холма слышится стук топора.

— Что они там делают? — спрашиваю я у Долбачи.

— Чум для Инги. Она будет родить в другом месте, подальше от стоянки.

— Надо помочь им. Женщины одни быстро не справятся, а Инга уже не может ждать.

— Мужчины не должны знать, как ставят чум для роженицы, — ответил невозмутимо Долбачи. — Это делают сами женщины.

На соседних буграх угасал дневной лиловый свет. Павел разжег костер. Продрогшие дети сгрудились возле огня. Они не боятся уже лючи. Ребята ловко сушат одежду прямо на себе, не раздеваясь. От нее идет густой пар, пахнет распаренной лосиной.

Когда костер разгорелся, Битык взял три горящие головешки, понес их к Инге. Ребята тащат за ним сушняк и сообща разжигают костер. Забота детей трогает всех нас. Я тоже беру несколько поленьев, подхожу к Инге.

От жара костра она немного распрямляет согнутую спину, поднимает голову. Искаженное муками лицо улыбается детям. Сухие, синие губы беззвучно шевелятся.

Вернулась Сулакикан. Она отобрала из вороха вещей несколько оленьих шкур, достала из поток какие-то свертки и две мягко выделанные кабарожьи шкурки. Приказала трем старшим ребятам все это отнести в чум за холмом. Молча подошла к Инге, помогла ей встать, и они медленно двинулись к чуму.

Мы долго смотрели вслед уходящим женщинам. Казалось, Инга никогда не была такой покорной и доверчивой, как в эти минуты, готовясь стать матерью.

Подошли и пастухи со стадом. Марь оживилась криком тугуток[24], растерявших матерей. Но вскоре все смолкло, по редколесью разбрелись в поисках корма серые тени оленей.

Пастухи, закончив трудный день, присели к огню, закурили. Сетыя разобрала вьюки, достала потки с продуктами и посудой, стала готовить ужин. Казалось, никто и не думал о маленьком чуме за холмом. Все молчали. Вокруг стояла глубокая лесная тишина. Наступал ночной покой земли.

И вдруг вдали кто-то протяжно пискнул. Все сразу замерли. Пискнуло еще и опять смолкло…

— Дрозд, — с облегчением сказал Павел.

Но напряженность ожидания уже не покидает нас. Даже дети нет-нет да и оглянутся на холм, еще не понимая, но чувствуя, что там что-то должно случиться.

Солнце умирало в пурпурной бездне далекого горизонта. За лиственничным океаном мутнел восток. В темнеющем небе нарождались синие алмазы звезд. Холодные тени уже бродили по лесу. Все казалось неопределенным и на стоянке, и на болоте, и за холмом. Но так только казалось. Мы понимали, что эта ночь в отличие от других будет трудной, долгой и, может быть, трагической.

Мы сидели у костра и молча пили чай. Из мрака к огню выскочил Загря. Он, на секунду застыв, будто чем-то пораженный, вдруг рванулся ко мне, ударил грудью, повалил на землю. Кобель, запыхавшись от быстрого бега, лизал длинным языком мое лицо, руки, обдавая горячим дыханием. Сколько радости, словно мы не виделись с ним целую вечность!

Я тоже страшно обрадовался. Молодец, кобель, нашел нас, не потерялся! Легонько отталкиваю его от себя, встаю. А Загря не успокоился, осматривает стоянку, кого-то ищет. Глажу его по шерстистой спине и не могу понять, почему кобель такой взбудораженный. Что-то случилось; и кажется, вот сейчас он заговорит о чем-то важном, расскажет.

— А что это у него за пятно? — говорит Павел, приглядываясь к кобелю при свете костра.

Теперь и я вижу: у Загри на белой манишке груди большой мазок крови.

— С кем-то дрался, — спокойно отвечает Долбачи.

Кобель как будто понимает, что разговор идет о нем, поблескивает глазами.

— Однако, с медведем дрался. Смотри, вот шерсть… — Долбачи снял с морды Загри какую-то волосинку, передал мне.

Да, волос медвежий. По его цвету мы определили, что зверь был бурой масти. Но что же произошло между ним и Загрей? Этого, пожалуй, нам не разгадать, как и не узнать, где сейчас глухой старик и приведет ли его жажда чая на табор?

К ночи похолодало. На севере чище и нежнее заголубело далекое небо. Из ельника, из его таинственных дебрей, выплыл кособокий месяц. Темнее и резче стали тени в просветлевшем лесу.

Дети гурьбой ушли с Сетыей спать в чум. Мужчины расстилали шкуры у огня. Но о сне никто не думал. Все охвачены ожиданием. Я искренне беспокоился об Инге. Мне казалось, что я вечно кочую с пастухами, живу их радостями, горем, и сейчас, так же как и для них, для меня нет ничего важнее этой напряженной тишины в маленьком чуме и того, что должно свершиться.

Удивительная эта ночь!

Внизу на болоте белым привидением поднялся туман. В нем что-то мистическое, полное тайн. Таинствен и месяц, низко плывущий над землей…

Все молчат. Павел, усевшись поближе к огню, собирается латать штаны. Долбачи набивает трубку табаком, сладко затягивается, передает ее пастухам. Загря лежит возле меня, зализывая намятые подошвы лап. Его жизнь больше, чем наша, полна всяких приключений. Сколько он за день обежит тайги, чего и кого только не увидит! Да и окружающий нас мир он представляет иначе, не зримо, как мы, а больше по звукам и запахам.

Собака легко, на большом расстоянии по шагам угадывает, сохатый или медведь ходит. И среди сотни запахов живых и мертвых существ, лишайников, болот, цветов она легко уловит запах следа раньше прошедшего зверя. Вероятно, давно-давно и человек обладал таким обонянием.

Из леса появляются олени. Они группами располагаются поодаль от костра, начинают пережевывать корм. Вспугнутые с теплых лежек собаки ворчат. В чуме плачет разбуженный ребенок.

Наконец-то до напряженного слуха ясно доносится человеческий стон. Он сразу переходит в душераздирающий крик, долгий, натужный. Кто-то, спотыкаясь, бежит от холма. Это Сулакикан. Она сильно встревожена, молча бросается к вьюкам, находит нужную потку, достает из нее какие-то свертки и спешит обратно. Я задерживаю ее.

— Как с Ингой?

В глазах Сулакикан тревога.

— Плохо. Может не родить… — И пастушка торопливо уходит к холму, откуда по-прежнему доносится стон.

— Уехала бы в поселок, там врач помог бы родить, так нет, все по старинке, в таборе, а оно, вишь, как неладно получается! — подосадовал Павел.

В это время из леса появилась горбатая тень, и к огню подошел Карарбах. Он еле-еле передвигал ноги. Видно, давно искал нас в ночной тайге. Кто-то расшевелил костер, и вспыхнувшее пламя осветило старика. Но что такое?.. Его лицо исполосовано свежими царапинами, покрыто черными пятнами запекшейся крови. Он остановился, пошарил глазами по стоянке и, увидев Загрю, скупо улыбнулся. Подойдя к нему, Карарбах отбросил посох, опустился на землю, обнял голову собаки, крепко прижал к худой груди, как можно прижимать самое дорогое существо. И тут мы увидели, что у старика на спине разорвана дошка, а с затылка свисает окровавленным лоскутом сорванная кожа.

Старик достал из-за пазухи медвежью почку и бросил Загре. Кобель схватил почку и начал жадно с ней расправляться. Не отрывая от Загри теплого взгляда, Карарбах о чем-то думал, не замечая нас.

И теперь, как при первой встрече, мне показалась знакомой сгорбленная спина старика и даже поняжка на ней. Мы где-то встречались, должно быть, давно, и из памяти выпала эта встреча.

Павел вешает на огонь чайник. Я помогаю старику снять с плеч тяжелую котомку с мясом. Меня распирает любопытство: за что Загря получил почку?..

И тут от холма донесся отчаянный крик Сулакикан. Она бежала на стоянку, что-то выкрикивая и жестикулируя. Увидев старика, пастушка вся в слезах бросилась к нему, стараясь объяснить жестами, что Инга умирает…

Карарбах встревожился, решительно встал, сбросил с плеч дошку, быстро подошел к вещам, достал из потки две новые ременные подпруги и попросил полить ему из чайника на руки. Павел бросился в палатку, принес мыло и полотенце.

Сулакикан торопила старика. Она стояла спиной ко мне. Плечи ее беспрестанно вздрагивали.

А за холмом в пустынной тишине отчаянно кричала женщина. К этому крику, как к боли, никогда нельзя привыкнуть. И никогда нельзя забыть, если хоть раз услышал.

Пастушка увела Карарбаха. Он шел торопливыми шагами, взволнованный и как будто неуверенный…

Крик Инги перешел в стон, и нам казалось, что вместе с ней стонут и холмы, и тайга, и небо…

К стону Инги присоединяется голос старика. В нем сострадание, ласка; он мягко говорит что-то, упрашивает, потом угрожает и начинает стонать сам вместе с Ингой, как бы принимая на себя ее муки…

Ушел в тучи месяц, и густая тень прикрыла холм, стоянку, тайгу. Еще мрачнее стало на земле, и еще более тяжелым казалось нам наше беспомощное ожидание.

— Клянусь, она не выдержит этой пытки! Да и чем поможет ей этот древний старик? — сказал Павел, безнадежно покачав головой.

— А вот мы с тобой только вздыхаем и тоже ничем не можем помочь. Не пойти ли нам туда?.. — предложил я.

— Там и без нас много свидетелей. Да и что мы сделаем?.. — ответил Павел.

Голос Инги стихает, будто доносится из-под земли. Но старик, наоборот, стонет все натужнее, все громче… И внезапно все обрывается, смолкает. Становится так тихо, что до слуха доносятся шелест ветерка, шепот какой-то проснувшейся птицы, вздохи уставшей земли…

В этот нестройный шум звуков ночной природы ворвался пронзительный крик, который ни с чем уже не спутаешь!

— Родился, ей-богу, родился! — заорал Павел и в дикой радости схватил Загрю и так тряхнул, что тот едва вырвался.

Да, это был первый крик ребенка!

С души свалилась тяжесть. Ветер тихо качал лесную колыбель. И что-то ласково шептали кроны…

Долбачи щедро подложил дров в костер, и горячее пламя весело заполоскалось в воздухе. Длинный Майгачи вылил из чайника старую заварку, направился к ручью за водой. Из чума вышла Сетыя. Она улыбалась. Подойдя к костру, повесила на таганы котлы с мясом, сваренным еще вечером, стала накрывать на «стол».

Был предрассветный час. Ночь без луны и без звезд теперь казалась необыкновенно ласковой. И как-то приятно шумела под ветерком засохшая осока на болоте, балагурил ручей, и сырой туман уходил к речным долинам. Все в природе было спокойно, как вчера и как сто лет назад…

Из-за холма показался Карарбах. Он двигался пьяной походкой; казалось, вот-вот упадет и больше не встанет. По лицу из ран сочилась кровь, и от этого оно казалось изувеченным пытками. Старик бросил на ворох вещей ременные подпруги, которыми, видимо, подвешивал в чуме роженицу, чтобы облегчить ей муки, и, опустившись у огня на шкуру, безвольно уронил голову. Перед нами сидел прежний, глухой, одинокий Карарбах и устало смотрел в огонь.

Пастушка налила ему в кружку крепкого чая, поставила туесок со спелой брусникой, положила лепешку. Старик что-то промычал, привлекая к себе внимание. Затем показал на Сетыю, а потом в сторону чума за холмом.

— Девочка родилась, — пояснила пастушка и ушла в чум к плачущему ребенку.

— Вот и хорошо! — с облегчением сказал длинный Майгачи. — Отец хотел дочку.

Я взял ножницы, йод и бинт, чтобы сделать старику перевязку. Очень хотелось узнать, что сроднило Карарбаха с Загрей. Где они встретились? Но старик не в силах мне ничего рассказать, придется дождаться Лангару.

На стоянке заметно ее отсутствие. Совершенно очевидно, что здесь все нуждаются в ее опеке, в ее советах, в ее распоряжениях. Она, как самая большая головешка в костре: убери ее — и огонь погаснет.

Карарбах поднял отяжелевшую голову. Поправил костер своими жилистыми, натруженными руками, налил из кружки в блюдце чаю, подождал с минуту, пока остынет, стал пить, громко втягивая в себя каждый глоток.

Для Карарбаха чай — священный напиток, самая лучшая отрада. Пусть уж напьется. Пусть усладит душу, а потом я забинтую ему голову.

Вот он поймал мой взгляд. Пытаюсь жестами объяснить старику, что непременно надо перевязать раны, иначе они долго не заживут.

Но он отрицательно качает головой. Затем оставляет недопитый чай в блюдце, берет двумя пальцами из костра щепотку золы, прикладывает к ране на лбу, начинает растирать.

Я снова пытаюсь объяснить ему, что если это и не вредно делать, то, во всяком случае, и бесполезно. Но тут появляются Лангара с Сулакикан. Старуха подходит к костру, строгим взглядом окидывает стоянку. В глубоких морщинах на лбу и на щеках тоже усталость.

Сулакикан что-то говорит Сетые, и та, захватив постель, идет за холм.

— Ты пошто стоишь, чего ждешь? Трудный день ушел. Надо кушать, чай пить и спать, — бросает Лангара мне и подсаживается к Карарбаху.

Потом спохватывается, дает какие-то распоряжения пастушке. Та развязывает котомку старика, достает из нее свежую печенку, передает Лангаре. Старуха ест ее, как лакомство, ловко отсекая кусок за куском.

— Почему не угощаешь Карарбаха? — спрашивает ее Павел.

— Он около убитого зверя хорошо ел. Разве не видишь, его глаза сытые.

— Он сильно устал.

— Потому что много жирного мяса ел. — И обращается ко мне: — Что в руках держишь?

— Видишь… кожа висит у Карарбаха на затылке, хочу забинтовать раны, но он не дает.

— Как так не дает? — И Лангара толкает старика локтем в бок.

Тот покорно смотрит на нее через плечо. Я подхожу к нему, открываю пузырек с йодом, хочу промыть ножницы и при этом заметно волнуюсь.

— Однако, ты робеешь, — говорит Лангара.

И я не успеваю возразить, как старуха встает, заносит над головой старика свой нож, которым резала печенку…

— Что ты делаешь? — кричу я в ужасе.

Но уже поздно. Лангара отбрасывает отсеченный лоскут кожи.

Я заливаю йодом затылок Карарбаха, раны на лице и перевязываю бинтом. Старик невозмутимо переносит операцию и снова принимается за чай.

Черное небо шатром накрыло стоянку. В думах стоит, не шелохнется, старый лес. И темень, черная, строгая, затаилась в перелесках. Все уснуло. Даже голодные хищники в этот глухой час ночи как бы добреют и перестают рыскать по тайге.

Лангара будто только сейчас заметила на спине старика разорванную дошку. Она приносит маленький туесок с иголками, нитками, берется за починку. Мне странно: никто не интересуется, кто содрал кожу на затылке старика и оставил следы на лице.

— Лангара, спроси Карарбаха, что с ним случилось на охоте.

— Разве не видишь, медведь мало-мало царапал. Ничего, заживет, — ответила она.

— Но ведь он мог его насмерть задрать! — воскликнул я, удивленный ее хладнокровием.

— Да не задрал! — И, повернувшись к старику, она начала жестами расспрашивать его.

Лицо Карарбаха помрачнело — неохота было ему вспоминать. Затем медленно он стал издавать какие-то гортанные звуки, подкрепляя их жестами рук.

Голос старика звучал, как бубен в дождливый день, слов почти не разобрать, он больше показывал, чем говорил. Так, вероятно, объяснялись наши далекие предки.

Но вот Карарбах смолк. И Лангара сказала мне:

— Твой кобель помог, спасибо ему, а то бы и правда потеряли старика.

Затем она скупо передала мне подробности встречи Карарбаха с медведем…

Сохатый, который утром, на наших глазах, выскочил из леса, видимо, еще накануне был или сонным схвачен медведем, или тот сумел подкрасться к нему во время кормежки. Но медведю не удалось прикончить его. Сохатый — зверь сильный и крепкий. Одним ударом ноги он убивает собаку или волка. И вот, спасаясь от преследования, сохатый и наскочил на нашу стоянку, увел за собою Загрю. Где-то далеко в тайге, после упорной борьбы, собака задержала зверя. Там их и настиг бежавший по следу медведь. Хищник легко прикончил обессилевшую жертву. Но Загря не отступил — не в его это характере, схватился с медведем. А где-то недалеко от места схватки бродил Карарбах в поисках зверя. Собачонка, что шла на поводу у него, услышала лай Загри и привела охотника к туше сохатого в тот момент, когда дерущиеся собака и медведь были в чаще и их не было видно. Старик не успел догадаться, кто убил сохатого, как его поймал сзади медведь. Подмял под себя, начал было расправу, но тут на помощь подоспел Загря. Навалился сзади на медведя, принял на себя всю звериную ярость, отвел от охотника страшную смерть… А тем временем Карарбах справился, поднялся, наладил ружье и пальнул по медведю.

Это на Загрю похоже — его работа. У этого кобеля в крови лютая ненависть к медведю и безотчетная преданность человеку.

— Вот Карарбах и говорит: хорошо нынче охотился, много жирного мяса добыл, — закончила рассказ Лангара.

— Какая же это охота, ведь он сам чуть не погиб? Чему же тут радоваться?

— Э-э-э!.. Его много раз амакан ловил, да не может взять, лапы коротки! Понял?!

— А долго ли до беды?

— Старик ловчее, чем амакан. Брось его в тайге без пищи, без ружья, без спичек — проживет. В нем опыт предков. Ты думаешь, опыт он сам нашел? Э-э, он долго-долго шел к нему, его понемногу собирали наши деды, берегли для нас. Без него ой как трудно тут! Карарбах много знает, что к чему, и его не обманет амакан.

— Все же не надо его одного, глухого, посылать на охоту. Ведь не будь Загря таким напористым, сегодня Карарбаха уже не было бы с нами.

— Спасибо твоему кобелю! Однако, не будь у Карарбаха опыта, он не помог бы ему. — И неожиданно добавила: — Отдай нам Загрю, бери наших собак. На собак менять не хочешь — бери трех самых сильных учагов. Соглашайся, больше никто не даст.

— Без Загри, Лангара, нам не найти пропавших людей. А вот если бы Карарбах пошел с нами на Ямбуй — даю слово, отдам вам Загрю без обмана, даром. Вот и ты подумай.

Старуха молчит, но вдруг, приглушив в себе соблазн, энергично протестует:

— Нет, не пойдет! Говорю, у нас и без того беда за бедой. И ты не тащи свою тропу на Ямбуй, лучше мимо ходи, все равно не обманешь Харги. Пойдем с нами, угощать будем жирным мясом, будем пить чай крепкий. Разве есть что лучше на земле? А на Ямбуй пойдешь — сам пропадешь, и люди пропадут. Подумай, где лучше? Послушайся сейчас, потом поздно будет…

— Спасибо, Лангара, но у нас нет другой тропы. Нам надо как можно скорее добраться к Ямбую.

Пожелав всем спокойной ночи, я направляюсь к своему пологу. Из-за холма до слуха доносится песня. Она растекается радостью по тайге, по холмам, уходит сквозь туман к болотам, будит утро. Это Сетыя, подруга Инги, поет младенцу о жизни в родных лесах, о безграничных просторах тайги, о счастье человеческом на земле.

Под пологом темно. Забираюсь в спальный мешок. Сегодня я устал как никогда. Устал не от дневного перехода, а от всего пережитого за этот необыкновенно долгий день. Уже засыпая, я вижу сквозь ситцевую стенку полога, как Лангара разбинтовывает голову Карарбаха, аккуратно скатывает бинт, кладет его в карман и начинает посыпать золою раны на его голове. Хочу крикнуть, но сил уже нет оторваться от сна.

Удивительно приятно уходить в сон уставшим…

6. Загря

Как долго я спал — не помню. Проснулся, почувствовав на себе чье-то горячее дыхание. Это Загря. У него иногда появляется желание полежать рядом со мною. Он находит меня среди спящих и непременно подберется под бок, положит морду близко к моему лицу и дышит, дышит, пока не разбудит.

Я обнимаю Загрю, подтаскиваю его ближе к себе. В голове воскресает рассказ Карарбаха, и как-то, цепляясь одно за другое, вспомнилась необычная собачья биография, полная приключений.

Воспитывала Загрю злая, властная эвенкийская лайка по кличке Нурка.

— Мы тогда работали в Олёкминской тайге. Штаб экспедиции находился в поселке Нагорном, на Алданском тракте. Как-то утром, проснувшись, я услышал на крыльце своей квартиры подозрительный шорох. Хотел выйти, но дверь неожиданно открылась, и в нее спиной стал пролезать человек, одетый в оленью доху. Он с силой втащил в комнату дрожащую от страха собаку.

— Глупая, не идет. Думает, я ей хочу хуже сделать… — сказал он, прикрывая дверь.

Незнакомец вскинул на меня черные пытливые глаза. Затем бросил на пол конец ремня, на котором втащил собаку, расстегнул на груди дошку, отошел в угол и, не раздеваясь, сел на пол, подложив под себя полы дохи.

— Садитесь на стул, — предложил я, стараясь скрыть свое недоумение.

— Так привычнее. Старики говорят: у хорошего человека и возле чума тепло, а у худого и у костра не согреешься… Мы из Омахты, что на Учуре. Знаешь? Учиться в Ленинград еду. На половине дороги моя собака Нурка догнала меня. Вернуться бы надо, отвезти ее домой, да ушел далеко от стойбища. Семье не прожить без нее. С кем жена охотиться будет, мясо, пушнину добывать? Хотел по пути оставить собаку у деда, рыбака на Гонаме, она потом сама бы убежала в Омахту. Пришел в зимовье, а рыбак уже кочевал к прадедам. Вот и привел собаку сюда, в поселок Нагорный, и думаю: куда ее девать? С собою в машину не велят брать, да и зачем ей Ленинград, пропадет она там без тайги, без зверя. Прогнать хотел — не уходит, бросить в поселке — сердцу больно. Люди болтают, будто у тебя есть хорошие собаки, возьми и Нурку, будь человеком, за нее добром поминать будешь Тиманчика из Омахты. Денег не надо, только слово дай — обижать ее не будешь!

Говорил Тиманчик медленно, веско, как бы заранее продумал каждое слово. А сам не сводил с меня пристального взгляда, осматривая с ног до головы, словно боялся в чем-то обмануться. На вид ему было не более двадцати пяти лет.

Затем он вытащил из-за пазухи самодельную трубку с длинным чубуком, достал из кармана щепотку табаку, дрожащей рукою зажег спичку.

Нурка, прижавшись к стене, бросала на меня враждебные взгляды. Это была остроухая рыжая сука, статная, с пушистым, как у лисы, хвостом и белой грудкой. Туловище у нее длинное, круглое, ноги тонкие. Я сразу угадал в ней чистокровную эвенкийскую лайку и, конечно, обрадовался.

— Хорошо, я куплю Нурку. Сколько ты хочешь за нее?

— Что ты, оборони бог! — всполошился Тиманчик. — Только дурной люди счастье свое продают. Говорю, возьми без денег, кормить тебя будет, но, пока я жив, Нурку не считай своей. С учебы вернусь — разыщу тебя, возьму ее обратно.

— Согласен. Тогда вернешь мне и деньги.

— Значит, даром не берешь? — сказал он почти зло и решительно встал.

Собака тоже вскочила.

Тиманчик толкнул плечом дверь, шагнул через порожек, но вдруг заколебался, остановился и припал спиною к косяку. Однако времени у него для раздумий не было.

Вернулся, подтащил Нурку к кровати, привязал к ножке.

Я достал из кармана пятьдесят рублей, протянул их Тиманчику. Он решительно отстранил мою руку, сказал твердо:

— Только не забудь, что она не твоя. — И, обращаясь к собаке, добавил: — Дуреха, я приду за тобою!.. — Он хотел еще что-то сказать, но замялся, слова застряли в горле, и он только скрипел зубами.

Нурка как будто вдруг поняла, что хозяин навсегда уходит от нее, рванулась к нему, упала, взвыла диким голосом.

Но Тиманчик, не оглядываясь и не попрощавшись со мною, ощупью нашел дверь, вышел на крыльцо. Постоял. Протер глаза скомканной шапкой и медленно-медленно спустился по ступенькам.

Громко хлопнула калитка.

Я бросился в кухню, схватил, что попалось под руку из продуктов, хотел дать Тиманчику на дорогу, но он бежал уже далеко по улице, бежал так стремительно, как будто за ним гналась беда.

В комнате неистовствовала Нурка. Пытаясь оторваться от кровати, она волчком вертелась на натянутом ремне, билась об пол, металась как бешеная. На мои попытки приласкать ее она угрожающе скалила зубы.

Я поселил ее во дворе. Много дней собака ничего не ела, дичилась и постоянно с тревогой прислушивалась к уличному шуму. Пройдет ли пешеход, донесется ли людской говор, Нурка насторожится, дожидаясь, не откроется ли калитка и не покажется ли ее хозяин.

Она выросла в тайге, в стойбище эвенков. И вдруг ничего привычного не стало! Теперь до ее слуха не долетает манящий шум тайги со знакомыми ей запахами зверей, птиц, трав. Да и люди другие, от них не пахнет дымом костра, и говор совсем незнакомый. И вот ждет Нурка Тиманчика, так и не понимая, почему он оставил ее и так долго не идет за ней.

Когда ждать становилось невмоготу, она высоко поднимала голову и, устремив взгляд в небо, жалобно выла.

Шли дни, недели… Нурка понемногу привыкла к новой обстановке, присмотрелась к людям, но не доверяла их ласкам. А время делало свое дело…

Наконец мы перевели ее в сарай, где содержались все экспедиционные собаки. Присматривал за ними дед Тихон, добрейший человек, воспитавший для экспедиции не одно поколение зверовых лаек. Попав в собачье общество, Нурка сразу проявила свой характер. Она оказалась настолько властной, что скоро подчинила себе всех собак. Нельзя было без смеха смотреть, как эта рыжая, с виду пугливая собака «отчитывала» огромного кобеля Ангарца, вцепившись в него зубами. Тот после взбучки отходил к своей конуре, притворно визжал от боли и заискивающе поглядывал на Нурку.

Порою ею овладевала тоска. Жизнь на привязи была непривычна ей. И она весь день не вылезала из своей конуры, ничего не ела, в зеленоватых ее глазах появлялась злая непокорность.

В марте Нурка принесла пятерых щенят, рыжих, с белыми, как и у нее, грудками.

Собака стала раздражительной, злющей, беспощадной к окружающим ее собратьям. Под сараем, где она находилась со своим потомством, воцарилась полнейшая тишина. Все присмирели. Забыли распри, старались подальше обходить конуру со щенками. И даже овсянку хлебали как бы «шепотом».

В эти дни и дед Тихон попал под настроение своих питомцев. Заходил к ним на цыпочках, разговаривал с собаками жестами и старался долго не задерживаться в сарае.

Через день после появления на свет Нуркиного потомства ощенилась Чирва — молодая, ласковая и добрая лайка. Она принесла всего одного щенка, пестрого и до уродства большеголового. Но, боже мой, как она была захвачена материнским чувством! Казалось, все собаки завидовали ей.

Но счастье было коротким. На второй день ко мне в кабинет ворвался дед Тихон.

— Беда стряслась! — выпалил он, задыхаясь от быстрого бега. — У Чирвы щенок пропал!

— Кому он нужен? Найдется, — успокаивал я старика. Чирву он любил.

— Не иначе, Нурка съела!

— С чего бы это она?

— Со злости. Больше некуда ему деваться. — У старика даже слезы на глазах.

И вдруг до нашего слуха донеслись шум, драка, визг… Мы выскочили из помещения, бросились в сарай.

Оказывается, Чирва, вернувшись с прогулки и не найдя своего чада в конуре, каким-то чутьем догадалась, что это проделка Нурки. Забыв о страхе, она с материнской самоотверженностью набросилась на свою противницу. Сколько звериной ярости было в этой дикой схватке собак! Но на стороне Нурки были все преимущества: сила, ловкость, жестокость. Не успей дед Тихон плеснуть на дерущихся ведро холодной воды, она бы задушила Чирву.

Потеря щенка для Чирвы, впервые ставшей матерью, была поистине тяжелым горем. Она еще несколько дней искала его по всем закоулкам сарая, в чужих будках. Малейший шорох настораживал ее. Через некоторое время Чирва, казалось, смирилась с утратой, но было что-то необъяснимое в ее поведении.

Чирва перестала ласкаться, отощала, была всегда чем-то озабочена, казалась неряшливой и напоминала бродячую собаку, занятую поисками пищи. Все чаще забегала в нашу экспедиционную столовую, попрошайничала, при случае даже воровала, чего никогда с ней раньше не случалось.

Дед Тихон, наблюдавший за ней, заметил, что, когда из Нуркиной конуры доносился писк щенят, Чирва вскакивала, как от удара кнута, и подолгу прислушивалась. В ее печальных глазах отражалось беспокойство, точно в каждом писке ей слышался зов погибшего щенка.

Зато Нурка, несмотря на то, что кормила пятерых прожорливых щенят, раздобрела. Она выглядела гладкой, чистой. Но к конуре по-прежнему никого не подпускала, будто что-то пряча от посторонних глаз.

Однажды, сидя рано утром за работой, я услышал сильный стук в окно. Барабанил дед Тихон.

Старик был сильно возбужден, морщинистое лицо, обычно грустное, сияло необыкновенной радостью. Он показывал рукою на сарай и звал меня туда.

Я вышел, не понимая, что могло случиться с собаками.

В сарае нас встретила обычная тишина, потревоженная вспугнутой с пола стайкой воробьев. Собаки в ожидании корма лениво дремали на своих местах. Нурка куда-то убежала.

— Да вы гляньте ось сюда, — сказал дед Тихон, показывая на конуру Нурки.

Я глазам своим не поверил! В будке Чирва кормила Нуркиных щенят. Она лежала на правом боку, а у сосков копошились живые рыжие комочки, сладостно чмокая крошечными ртами. Голова Чирвы находилась у самого входа, уши были насторожены, а глаза переполнены блаженством.

Мы еще не успели подойти к ней, как она, видимо, уловила своим тонким чутьем приближение Нурки, мгновенно вырвалась из будки, шмыгнула в свою конуру. Но, выскакивая, Чирва вынесла к краю будки двух щенят.

Один из щенят был пестрый, большеголовый…

Нурка, прибежав в сарай, нырнула в конуру и закрыла вход своей недружелюбной мордой.

Дед Тихон стоял обрадованный, умиленный всем случившимся, не зная, что и сказать.

Так вот почему Чирва сильно похудела, всегда была такой озабоченной, попрошайничала! Еще бы, кормить шестерых щенят, не получая, как Нурка, добавочного пайка для «кормящей матери»!

Нам не удалось проникнуть в другую тайну, которая не меньше, чем пропажа пестрого щенка, поразила нас: какое чувство побудило Нурку украсть у Чирвы ее единственного щенка? Может быть, она угадала в этом большеголовом щенке талант зверовой лайки и, не надеясь, что молодая неопытная мать разовьет в нем эту способность, взяла щенка под свой надзор. А может, Нурке мало было своих щенят для удовлетворения материнского чувства, и она по праву сильного присвоила чужого щенка. Многое еще в жизни животных лежит за чертою нашего понимания и познаний.

Прошел год. Разобрали рыжих, повзрослевших Нуркиных щенят полевые подразделения. Но, как ни странно, Нурка продолжала ревностно опекать пестрого кобелька — Загрю. Рос он на удивление быстро, и в его экстерьере все отчетливее проступали черты сибирской лайки. Все статнее становился, но, казалось, все больше глупел. Рос неласковым, ленивым. Мы бы сразу избавились от такой собаки — ни к чему в тайге лодырь! — но у нее оказался еще один покровитель — дед Тихон. Старик был убежден, что у Загри еще не кончился щенячий возраст, что все это пройдет и он непременно совершит какой-то подвиг, и ни за что не хотел расставаться с ним.

Собаки в экспедиции несут тяжелый труд. Невозможно представить нашу работу без этих умных, выносливых животных. На собачьих упряжках мы перебрасывали грузы, пересекали огромные пространства тундры и тайги, а в трудные времена, когда над лагерем нависала угроза голода, собаки помогали нам охотиться, добывать лосей, медведей, сокжоев.

Время шло, а Загря никак не мог выйти из «щенячьего» возраста. Мы же в конце концов смирились с его присутствием, с его удивительной ленью. Но когда мы хотели похвалиться своими породистыми собаками, показывали Загрю. Это было единственным утешением за долгое терпение к нему.

Помню, осенью мы пробирались с караваном груженых оленей по старой гари вдоль речки Ытымка. С нами были собаки Нурка и Качи. Загря в счет не шел, хотя и сопровождал нас. К концу дня идущий впереди проводник наткнулся в осиннике на свежую жировку сохатых. Это было кстати, у нас давно не было мяса, к тому же оставалась еще не использованной одна лицензия[25]. Мы отпустили собак, а сами свернули к реке и там решили заночевать. Еще не успели развьючить оленей, как до нас донесся лай Нурки, а затем и Качи. Собаки держали зверя.

Лай разгоряченных псов разносился по тайге звонким дуэтом, то сливался с треском сухостоя, то стихал в минутной передышке, чтобы возникнуть с новой, еще большей силой.

Я схватил карабин и бросился на лай.

Пробежал болото, впереди глухая стена ельника. За ним злобный, непрерывный, захлебывающийся лай. В голосе Нурки слышалась рыдающая нотка — зверь вот-вот прорвется и уйдет. Я выскочил за перелесок с подветренной к зверю стороны.

Старый сохатый стоял в мелком осиннике, погрузив глубоко в податливую землю ноги и низко опустив тяжелую голову с могучими рогами. Он отбивался от собак. Из открытого рта вместе с горячим дыханием вырывался угрожающий стон, глаза кровенились от злобы. А Нурка и Качи отчаянно наседали, наскакивая на зверя спереди.

Сохатый вдруг рванулся вперед, подминая под себя не успевшего отскочить Качи, и хотел поддеть рогами Нурку. Но собака вовремя увернулась, отпрыгнула в сторону, упала, но мигом вскочила и, обезумевшая, пренебрегая опасностью, огромным прыжком оседлала зверя.

Сохатый вздыбил, взревел, стряхнул со спины рассвирепевшую собаку и, широко разметав ноги, кинулся к болоту.

Тут уж было не до стрельбы. Я бросился к Качи, поднял его на руки. Он умирал, раздавленный зверем.

А рядом, под высокорью, на земле спокойно лежал Загря, не обращая внимания на схватку. Он озабоченно искал в своей лохматой шубе блох. В этот момент я готов был пустить в него пулю и не знаю, что удержало меня. Помоги он собакам, мы бы не потеряли Качи, великолепного рабочего пса.

И все же Загря продолжал оставаться с нами. Мы терпели его присутствие как наказание за какие-то не совершенные нами проступки.

Когда Загре исполнилось два года, кобель, будто назло всем нам, стал чертовски великолепен! Он уже достиг предельного роста: все в нем: уши, ноги, корпус, голова — было удивительно пропорционально. Самый великий знаток не смог бы обнаружить в его экстерьере ни малейшего изъяна. Но в упряжке он по-прежнему не ходил и по зверю не работал.

В тот год весною мы шли с двумя собачьими упряжками к перевалу через Сектантский хребет. В тайге была распутица. Передвигались только ранними утрами, пока держался наст. Загря плелся, как обычно, вслед за караваном.

Мы уже находились близко у цели, как на глаза показался свежий след крупного медведя. Он, видимо, только что вышел из берлоги и направился куда-то на солнечные склоны гор. Пустили по следу Нурку и лучшего медвежатника Турпана. Наст еще выдерживал собак, и им легко было настичь зверя. Мы с проводником бежали за ними на лыжах. Загря был с нами.

Собаки настигли медведя в соседнем логу. Тот пытался избавиться от них бегством. Но тут Турпан подвалил справа и, изловчившись, на всем скаку рванул зверя за «галифе». Медведь взревел и бросился за ним, а Нурка только этого и ждала, припала к нему слева и больно хватала зубами за зад. Он погнался за ней. Этим воспользовался Турпан… Так собаки то справа, то слева до крови расчесали ему «галифе». Медведь остановился, стал обороняться. Нурка и Турпан быстро изменили тактику, подступили к нему спереди…

В таком положении мы и застали их на дне пологого ложка. Лай собак, приглушенный стон зверя позволили нам незамеченными подкрасться поближе. Недалеко от нападающих собак невозмутимо лежал на снегу Загря. Такое равнодушие я уже больше не мог терпеть и твердо решил отделаться от этого бездельника. Но сначала надо было покончить с медведем.

Прогремел сухой, короткий выстрел. Зверь упал, вскочил, кинул в нашу сторону обезумевший взгляд, рванулся вниз по ложку и всей своей огромной тушей накрыл не успевшего отскочить Загрю… Медведь лежал на снегу черным комком, раскинув бездействующие лапы и засадив глубоко в снег лобастую морду. Из-под него с жалобным стоном выбрался Загря. Но, выбравшись, не убежал. Нет. Он уставился в упор на мертвого медведя.

С ним произошло что-то невероятное: какая-то сила заставила его преодолеть инертность, пробудила врожденный инстинкт зверовой лайки.

Загря рвал на боках, на загривке медведя шерсть, рычал, давился от ярости и, окончательно вызверившись, вдруг завыл, задрав высоко морду…

На второй день к полудню мы выбрались на верх безыменного отрога и там расположились лагерем. Собачьи упряжки вернулись за медвежьим мясом, но Загря с ними не пошел.

Мне нужно было подняться на одну вершину, осмотреть горизонт и определить наивысшую точку хребта. Я шел не торопясь по водоразделу, приминая лыжами хрустящий снег. Видимая с отрога равнина уходила в дымчатую мглу и там, в бесконечности, теряла свои очертания. Горы поднимались над ней высоченными гольцами. На них всюду следы давнишних разрушений: цирки, провалы, одинокие останцы и каменистые ребра, точно обручи, опоясывающие хребет сверху до самого подножия.

Уже вечерело. Освещенная закатом, засыпала уставшая земля. Замирали лесные звуки. И вдруг где-то далеко-далеко точно ударили в бубен. Я остановился. Звук зачастил.

Что бы это значило? Неужели лает Загря?! Ну конечно, он, больше некому!

Свернул на звук. Понесся вниз по скалистому обрыву. Оттуда все яснее доносился лай.

Ниже рваные уступы скал. Схожу с лыж, осторожно спускаюсь по россыпи. Лай все громче…

Иду осторожно вдоль каменной стены по карнизу, выглядываю из-за уступа. Где-то близко зверь. Загря мечется метрах в пятидесяти под скалою, разгоряченный, злой. Морда поднята кверху. Но мне не видно, кто бы это мог быть? Спускаюсь ниже. Бешено бьется сердце, терзаюсь любопытством. Но вот сделан последний шаг к обрыву, я закрепился, чуточку высунул голову — и буквально застыл: на одном из остроконечных шпилей соседней скалы стоял снежный баран — белобородый круторог, житель безмолвных северных гор. Собрав на крошечном выступе, не больше чем в ладонь, все четыре ноги и опустив тяжелую голову, он следил за Загрей. Спокойный, уверенный в своей недосягаемости, круторог казался каменным изваянием.

Одно мгновенье — и баран, обнаружив человека, затяжным прыжком перебросил себя на соседний уступ, пугливо скакнул влево, еще и еще и, чудом удержавшись над обрывом, исчез из глаз, оставив лишь грохот камней.

Вот тут мы с Загрей помирились и признали друг друга.

Он все больше и больше привязывался ко мне.

Ни на одну из наших собак не был он похож. К упряжке нам его так и не удалось приучить — слишком он был гордым. С собаками не дружил, на зверя ходил в одиночку, и никогда на нем не было ран от схваток с противником, все боялись этого с виду угрюмого пса.

Страстью кобеля были медведи. В схватке с этим сильным зверем смелости Загри позавидовал бы африканский дикий буйвол.

Трудно сказать, кто привил ему эти ценные качества медвежатника. От Чирвы он наследовал красоту и силу, а Нурка, видимо, привила ему эту страсть зверовой лайки. Но многое он приобрел сам, работая со зверем в одиночку.

Судите сами.

Мы исследовали Прибрежный хребет у берегов Охотского моря. Лето по условиям погоды было трудное, работа задерживалась, и экспедицию захватила зима. Продовольственные запасы истощились. Населенных мест поблизости не было. Снежные бураны не подпускали к нам самолеты. Надо было любой ценой продержаться еще месяца полтора, чтобы закончить работу. Решили заняться охотой.

Нашим проводником был местный эвенк, хороший охотник Илько. С ним мы и отправились промышлять зверя.

Места там низкие, заболоченные, покрытые старыми гарями. С нами были три зверовые лайки: Нурка, Буска и Загря. Собаки бежали молча. Вокруг никаких следов. Вдруг далеко-далеко, левее темной полосы сыролесья, что-то загремело, точно гроза ударила по сухой, звонкой лесине. Потом там же будто вскрикнул кто-то. Залаяла Нурка, а затем и Буска.

Грохотом падающих деревьев всколыхнулась гарь. Шум возрастал, надвигался на нас все громче, яснее. Казалось, огромное стадо слонов бежало через гарь, сбивая и ломая по пути деревья.

Мы выбрались к просвету, поднялись на ствол упавшей лиственницы и увидели потрясающее зрелище. Черный зверь — сохатый, огромный и длинный, ломился через гарь. Он прошел мимо нас метрах в трехстах. Мы и не подумали стрелять — с такой быстротой сохатый бежал по лесному завалу. Могучими рогами он рушил сухостой, грудью наскакивал на пни, на сучья, ломал валежник, и треск падающих деревьев напоминал беспорядочную пальбу из пушек. Дикий страх ослепил зверя и безжалостно гнал напролом через гарь.

— Худой место пошел зверь, — хмуря брови, сказал проводник Илько. — Он уже встречался с собаками и знает пулю — иначе не бежал бы, как бешеный.

— Ты думаешь, по нему уже стреляли? — спросил я.

— Стреляли, — повторил он убежденно. — Может, ранен был, да ушел. Теперь боится собак, вот и бежит.

— Что же делать будем?

Илько посмотрел на меня удивленно.

— Разве можно собак бросить, когда они у зверя?

В этот момент появился Загря. Кобель не пошел за зверем вместе с собаками, он никогда не работал даже с Нуркой, к которой был очень привязан.

Весь день до полночи мы шли по следам зверя, представляя по отпечаткам на снегу картину его схватки с собаками. Сохатый отчаянно отбивался от преследователей и уходил в глубину тайги все дальше от нашей стоянки. Мы решили прекратить бесполезную погоню и только развели костер для ночевки, как заявились Нурка и Буска. Вид у них был ужасный: хвосты повисли, уши упали, из открытых ртов свисали языки. Подбежав к нам, они упали на снег в полном изнеможении. Потеряв надежду остановить сохатого, они вернулись своим следом.

А где же Загря? Его нигде не было видно.

Окликнул собаку раз, другой. Значит, как всегда, один убежал догонять зверя. Трудно было поверить, что ему одному удастся сделать то, чего не сделали Нурка и Буска. Но и не было случая, чтобы от него уходил зверь, даже если для этого требовались не одни сутки.

Илько расчистил ногами под собою снег, стащил с головы беличью ушанку, припал ухом к земле, долго слушал.

А я следил за ним и с ужасом думал: неужели придется идти к Загре, расставаться с отдыхом, с костром, с хвойной постелью и опять мять ногами снежную целину?

— Лает, — сказал Илько, поднимаясь.

Мы вернулись к костру. Молча, не сговариваясь, сложили котомки, встали на лыжи.

— Ничего, отдохнем у добытого зверя. С мясом ночь куда веселее.

Я позвал собак. Ни одна не встала, даже ухом не пошевелила. Так и остались лежать, пригревшись у костра.

Ночь лунная, тихая. Лес в алмазах. Под ногами хрустящий снег, и кажется, что ты шагаешь по сыпучему серебру.

Долго идем по следу зверя. Километра через три кобель догнал сохатого. Отчаянно сопротивляясь собаке, лесной великан разбросал на месте схватки снег, колодник, изломал кусты. Сразу угадывалась работа Загри, его беспощадность.

За кочковатой марью всхолмленную землю покрывает редкая тайга. Все холмы по ту сторону увала залиты фосфорическим светом. А в ложбинах стелется прозрачными облачками туман, будто сотканный из света и тени. Туман как будто вздрагивает от прикосновения лучей луны и оживает.

Мы здорово устали. Легкие котомки кажутся теперь тяжестью. Шаги сузились. А ветерок то вдруг набросит лай, подбодрит нас, то пронесет его мимо. И наконец лай стих, ушел от слуха и больше не возобновлялся.

— Тьфу, сатана, опять убежал! — сказал Илько, безнадежно махнув рукой в сторону стихшего лая.

Я взглянул на часы — скоро рассвет. Мы молча свернули со следа, взобрались на увал, где чернела густая таежка хвойного сыролесья, чтобы там заночевать. Мы выбились из сил и уже не надеялись догнать зверя.

Вдруг Илько схватил меня за руку, показал вниз. Там, на снежной белизне, виднелось подозрительное черное пятно. Присмотрелся — это спит зверь.

Стоим не шевелясь, как пни. Но чуткий слух зверя, видимо, уловил наше присутствие. Он поднял голову, поставил торчмя свои длинные уши, осмотрелся, долго прислушивался и, успокоившись, опять заснул.

Вокруг посветлело. Несколько поодаль от зверя я заметил на снегу серое пятно. Загря!.. «Неужели убит?» — подумал я, и эта мысль пронзила меня острой болью.

Перевожу взгляд на Илько. Старик улыбается, шепчет мне на ухо:

— Оба спят, стрелять не надо.

И я вижу, как подобрело его лицо.

Загря лежит, свернувшись в клубочек и уткнув нос в пушистый хвост. Спит и замученный сохатый, разбросав длинные ноги и положив на снег настороженную голову. Даже рассвет не в состоянии разбудить их.

Никто из нас и не подумал стрелять. Рука с карабином невольно опустилась. Илько подает пальцем знак — отходить — и начинает осторожно, будто под ним пропасть, поворачивать лыжи на свой след. Я делаю то же самое.

Мы неслышно отступаем. У меня не осталось ни горечи, ни сожаления, что так неудачно закончилась охота. Я даже доволен тем, что чувство, присущее натуралистам, перебило в нас обоих страсть зверобоев.

Может быть, больше всего я и люблю Загрю за то, что бывает он безмерно храбрым перед сильным противником и до наивности снисходительным к слабому.

Нурки уже не было с нами в этом походе к Ямбую. Из Ленинграда после трехлетней учебы вернулся Тиманчик. Он направлялся в свой далекий поселок Омахта, чтобы взять семью и переехать в районный центр, куда после учебы послан на работу. В Нагорном молодой эвенк зашел в штаб экспедиции. Мы встретились во дворе. Я не сразу угадал в нем хозяина Нурки. Одет он был по-городскому, при галстуке. Непривычный для эвенка зачес скрадывал скуластость лица. На ногах — остроносые ботинки. Только походка осталась стремительной и легкой по-прежнему.

— Нурка жива? — спросил он, волнуясь.

Видно, все годы разлуки с любимой собакой мучил его этот вопрос.

А я, здороваясь с ним, с болью почувствовал, что не смогу расстаться с Нуркой. Мысленно стал подыскивать доводы, чтобы оставить ее у себя. Я готов был заплатить любую сумму. Но мне вспомнилось, как Тиманчик втащил собаку в мою комнату, привязал ее к ножке кровати и, слизывая с губ скатывающиеся слезы, говорил: «Пока я жив, ее своей не считай». И мне стало неловко за свои намерения. Я ответил, что Нурка жива и здорова.

— Так позови же ее скорее. Может, она меня забыла… — Он был полон нетерпения.

— Тихон Петрович, — окликнул я деда, рубившего дрова за сараем, — приведи сюда Нурку.

Тот посмотрел в нашу сторону и, не торопясь, подошел ближе. Подозрительно посмотрел на Тиманчика.

— А зачем она понадобилась? — спросил он резко, заподозрив что-то неладное.

— Я ее хозяин, — ответил Тиманчик.

— Ишь ты, нашелся! За давностью она уже не твоя.

— Такого договора не было!

Я увидел, как эвенк вспыхнул, угрожающе глянул на старика, готовый защищать свое право на собаку.

— Тихон Петрович, приведи Нурку, — повторил я.

— Ну разве только показать, — упорствовал дед, направляясь к сараю.

С минуту мы стояли молча. Я видел, как Тиманчик нервно покусывал губу, как на его скулах вздувались желваки, и невольно подумал: а что, если Нурка действительно не узнает его?

Но тут показался Тихон с собакой. Тиманчик сорвался с места, быстро-быстро пошел ей навстречу. Вот они рядом… Собака тщательно обнюхала его, равнодушно потопталась на месте и, увидев меня, натянула поводок. Раздосадованный Тиманчик схватил ее за шерстистые щеки, поднял морду, заглянул в глаза, сказал что-то на эвенкийском языке, стал повторять громче и громче, затем с силой отбросил собаку от себя, повернулся и поспешно ушел, не попрощавшись и не оглянувшись, как и в тот раз, когда он впервые привел ко мне Нурку.

Но Тихон показал ему не Нурку, а ее дочь, как две капли воды похожую на мать.

— Зачем ты это сделал? — крикнул я.

— Она как мать, не различишь, пусть ее и берет, а Нурку не отдам! — упрямо ответил он, пряча от меня взгляд.

Я бросился в сарай, отвязал Нурку-мать. Она по привычке метнулась по двору, но, наткнувшись на след Тиманчика, вдруг оцепенела. Раздутыми ноздрями втянула воздух, ткнулась носом в след и, уже ничего не различая перед собой, рванулась к выходу, перемахнула через калитку…

Мы с дедом выскочили на улицу. Тиманчик лежал на пыльной земле, сбитый собакой. А она, ласкаясь, прижималась к нему, лизала его лицо, нежно поскуливая. Тиманчик с минуту не шевелился и не сопротивлялся. Потом поднял ее морду, заглянул в широко открытые глаза, обнял, и так они лежали некоторое время на сухой земле, оба бесконечно счастливые.

На второй день, рано утром, Тиманчик уходил с Нуркой в далекий путь. Мы собрались проводить его. Ничто уже не могло разлучить эвенка с собакой. Смирился и дед Тихон. Подпирая плечом забор, он нервно жевал кончик бороды и, не отрывая глаз, следил за удаляющимися силуэтами.

— Ладно, хай поживэ еще с ним, — сказал он, вытирая влажные глаза.

7. Дух амакана на стойбище

Отбрасываю край полога и, высунувшись, жадно глотаю воздух. Утренняя прохлада освежает лицо. Выбираюсь наружу. Уже день. Яркий солнечный свет слепит глаза. Детвора на ногах. Пастухи готовятся в путь.

На костре в большом котле варится завтрак — целая медвежья голова и две лапы, принесенные вчера Карарбахом. Павел и Долбачи упаковывают свои постели, складывают вещи.

— Что нового, Павел? — спрашиваю я. — Была ли связь со штабом?

— Из штаба хорошие вести. Завтра Елизар Быков выходит от Короткова к Ямбую. Давненько мы с ним не виделись. По случаю такой встречи не грешно и… — Он выразительно щелкнул пальцем по горлу.

— А есть что?

Павел не ответил, но по хитрющей ухмылке я догадался, что не иначе как у него припрятан спирт.

Разговаривая с Павлом, я заметил, что в стороне, прямо на земле, подобрав под себя ноги, прикрытые широкой ситцевой юбкой, сидит Инга, кормит дочь. На ее молодом лице горит румянец, она довольна, спокойна и полна материнского блаженства.

Чудесным утром встречает природа новорожденную! Сколько блеска, сколько очарования в листопадных кострах, в пурпуре осенних холмов, в звенящей струе ручейка! А эти лиловые утренние тени, прозрачная дымчатая вуаль, сквозь которую все вокруг кажется торжественным и необыкновенным.

Вокруг Инги собрались все дети стойбища. Они не могут скрыть удивления. Присев на корточки, с любопытством следят за новорожденной, пока она, прильнув к груди матери, захлебывается молоком и чихает. Все ребятишки приходят в восторг.

С болью в сердце вспомнилось об Аннушке. Спешу ее проведать.

На постели больной сидит Сулакикан и, поддерживая левой рукой голову дочурки, поит ее оленьим молоком. Она не замечает меня. Аннушка дышит тяжело, влажные губы ее шевелятся, и только глаза на морщинистом, иссушенном болезнью личике засветились живым огоньком. Это радует, но далеко еще не обнадеживает.

У ее ног сидит Битык. Мальчишка смотрит немигающими глазами на сестренку, что-то ей шепчет, показывает на пальцах какую-то фигурку.

Увидев меня, он вскакивает и, пятясь, исчезает из чума.

Устраиваюсь на его место, беру безвольную ручонку больной, прощупываю пульс. Аннушка ловит мой взгляд черными глазами. И я вижу в них жизнь. Ей-богу, жизнь! Кажется, что еще никогда у меня не было большей радости, чем та, которую подарил мне этот осмысленный, живой взгляд детских глаз! Неужели спасена?!

Очередной укол Аннушке делала теперь Сулакикан под моим наблюдением. Женские руки оказались более ловкими, нежели мои. Я передал ей весь запас пенициллина, шприц и все медикаменты.

У входа меня ожидал Битык. В руках он держал лук, тот самый, который предлагал в обмен на карабин. Он решительно протянул его мне.

Нас окружила детвора. Я растерялся, не совсем понимая, что хочет мальчишка.

Подошла Лангара. Между нею и Битыком произошло короткое объяснение. Затем она сказала мне:

— Битык отдает тебе лук.

— Спасибо. Но я, к сожалению, не могу отдать ему взамен карабин. Я вчера объяснил Битыку. Может, он хочет что-то другое получить? Пусть скажет.

— Не менять он хочет, — перебила Лангара. — Даром тебе дает, за Аннушку. Понимаешь?

— Скажи ему, за это не благодарят. Люди должны всегда в беде помогать друг другу, не требуя ничего взамен. Ведь и по вашим законам так же?!

Лангара переводит мои слова всем сбежавшимся ребятишкам. Битык согласно кивает головою. Но как только Лангара умолкает, он подходит ко мне и с еще большей настойчивостью сует мне в руки лук. Я теперь не отказываюсь. Растроганный, притягиваю мальчишку к себе, снимаю с руки свои походные часы, надеваю ему на руку. Он сначала вырывается, но потом останавливается, с восторгом смотрит на подарок. И наконец, окруженный детворой, бежит к развесистой ели. Там, сбившись в кучу, ребята долго «колдуют» над часами.

На стоянке с раннего утра командует Лангара. Она появляется всюду. Ее властный голос слышится то у костра, то в чуме или доносится от ручья. Удивляешься, откуда только у этой старухи столько энергии!

Наступает время завтрака. Лангара почему-то усаживает женщин и детей отдельно. Их еда — вяленое мясо, масло, горячие лепешки и чай.

А для мужчин, расположившихся у костра, она вытаскивает из котла медвежью голову, лапы и кладет на широкий лист бересты, рядом ставит котел с отваром. Это даже не отвар, а почти чистый медвежий жир. На всех — одна ложка.

Я не выдерживаю, подхожу к Лангаре.

— Скажи, почему женщины и дети сегодня едят отдельно?

— Потому что сейчас мы будем отпугивать дух убитого амакана. Это делают мужчины, хотя можно и женщинам, которые сами ходили на амакана.

— Не понимаю, о каком духе и о каком медведе ты говоришь?

— Которого убил Карарбах… Разве не знаешь, что наши обычаи требуют уважать дух амакана, он не должен догадаться, кто убил его. Иначе все время будет сбивать нас с тропы, посылать не туда, куда нужно, и людей и стадо. А ночами будет пугать оленей, покоя никому не даст…

— Ты тоже веришь этому? — спрашиваю я.

— Я не верю, — шепотом отвечает Лангара. — Они тоже не верят. — Она кивает головой в сторону женщин и детей. — Но так хочет Карарбах. Он старый люди, постоянно живет в тайге, понимает только ее, другого ничего не видел и не знает. Мы не должны ругать его или отговаривать. Пусть уносит в могилу обычай стариков. И тебе говорю, когда кушать станешь, делай все, как будем делать мы, иначе обидишь Карарбаха.

Меня тронула Лангара уважительным отношением к глухому старику, и я становлюсь покорным участником древнего обряда отпугивания духа медведя от жилья кочевников.

Садимся тесно, плечом к плечу, вокруг медвежьей головы. Я стараюсь запомнить до мельчайших подробностей все, что тут совершается, — ведь этот суеверный обряд, как и многие другие, уходит в небытие даже здесь, в глуши лесов. Но их надо знать, чтобы лучше проникнуть в жизнь этого народа.

Лесные кочевники не могли понять многих явлений природы, не в силах были изменить их и естественно приписывали могуществу духов, способных угонять зиму, покрывать землю зеленью и размножать зверей, птиц, распределять между людьми добро и зло, распоряжаться жизнью и смертью. Суеверие вообще сопутствовало человеку с его колыбели, и мы не должны теперь осмеивать его. Это прошлое народов, с тою лишь разницей, что одни люди ушли от него раньше, другие — позже.

У Карарбаха с потерей слуха, а это случилось давно, оборвалась нормальная связь с внешним миром. Многое ему не стало доступным, и он на всю жизнь остался на той ступени развития, в какой его застала глухота, убежденным, что все земные дела от духов, старался не гневить их.

Трапезу начинает Лангара. Она зачерпывает из котла полную ложку жира, подносит ко рту. Остальные хранят гробовое молчание.

— Ку! — кричит старуха, обернувшись в сторону леса, и глотает жир.

«Ку-у-у!..» — разносит эхо по тайге.

Затем Лангара долго говорит по-русски — видимо, в знак уважения к нам.

— Амакан, — почти ласково обращается она к невидимому собеседнику, — ты думаешь, мы тебя убивали? Не-ет, что ты, и не собирались! Как можно! Мяса у нас полные потки, сам посмотри. Тебя убивали другие люди. Мы его не знаем, чужой. У него своя тропа, он хромой, догоняй его. Ну-ну, скоро догоняй, он так ушел. — Старуха машет рукою в сторону вчерашнего своего следа. Затем передает ложку сидящему слева сыну Майгу, достает нож, ловко отсекает щеку от медвежьей головы, долго жует.

Майгу тоже черпает ложкой жир, выпрямляется весь, чтобы Карарбах видел, кричит:

— Ку!

Он выпивает жир и начинает что-то быстро говорить по-эвенкийски, энергично жестикулируя. Видимо, он тоже уговаривает медведя уйти от табора, поторапливает его.

Майгу передает ложку Долбачи, а сам берет из рук Лангары медвежью голову, выбирает кусок полакомее.

Все напряженно ждут, когда дойдет очередь до меня.

Наконец ложка в моих руках. Я пытаюсь во всем подражать пастухам. Зачерпываю из котла и кричу:

— Ку! Ку!..

Силюсь проглотить теплый, совершенно несоленый жир. Уж я приноравливаюсь и так и эдак. С большим трудом мне удается сделать один глоток. Для приличия, как и все, аппетитно облизываюсь. А сам чувствую, что вот-вот жир пойдет обратно. Сижу не шевелясь. Потом с досадой говорю, обращаясь к медвежьему духу:

— Какого дьявола ты тут топчешься, косолапый! Убирайся отсюда, или догоняй хромого, кто убил тебя.

— Ты как настоящий эвенк, правильно говоришь, — поддерживает меня Лангара, берет у меня ложку и передает старику.

А Долбачи уже сует мне медвежью голову и лапу. Я достаю нож, отрезаю кусок мяса, начинаю жевать.

Карарбах распрямляет сгорбленную спину. Лицо его сосредоточенно. Старик, как и все, черпает жир из котла. Подносит его дрожащей рукой ко рту, проглатывает.

— Ку! — хрипло вырывается из его горла. Затем старик что-то бормочет и машет рукою в сторону леса.

Пожалуй, Карарбах один только и относится к этому древнему обряду со всей серьезностью.

— Сказать, что говорил он? — спрашивает Лангара.

— Ну конечно.

— Карарбах говорит: «Это не люди едят тебя, амакан, ты не думай так, обманешься. Тебя клюют коршуны, вороны. Твою голову и лапы срезал хромой. Пока он близко, догоняй его, потом далеко уйдет, без лап не догонишь. Иди, иди, не оглядывайся…»

Жизнь человека в тайге всегда была полна всяких опасностей. С тех древнейших времен, когда появились люди в лесах, они вели постоянную и упорную борьбу с медведем. Очень часто их преследовали неудачи. И пожалуй, даже сейчас самый опасный враг охотника — это медведь. А чем раньше мог эвенк одолеть дикую силу зверя? Лиственничными самострелами, петлями, ловушками или рогатиной. И охотник нередко погибал в этой неравной схватке. Извечный страх перед зверем, особенно у стариков, и породил этот необычный обряд поклонения духу медведя.

Отпугивание духа амакана закончено. Закончен и наш своеобразный, не очень-то сытный завтрак. Пастухи долго пьют чай, и стойбище приходит в движение.

Пока ловят оленей, старик бережно собирает все кости, даже самые мелкие, остатки от трапезы. Складывает их в старенький чуман, перевязывает ремешком, относит подальше от огнища и там ставит в развилку толстой березы.

— Ты что так смотришь? Разве не знаешь, что по обычаю предков нельзя бросать кости амакана на земле? — поясняет Лангара. — Амакан подумает, мы их взяли с собой, не отстанет от каравана, неудачу пошлет, а так сразу увидит их на дереве.

Карарбах срубает небольшой толщины лиственницу, на высоте полутора метров от земли, протесывает оставшийся ствол с четырех сторон, кладет на него медвежий череп глазницами на восток и, привязав, украшает его стланиковыми ветками — дух медведя не должен далеко уходить от своей головы, а это важно, когда стадо находится в пути.

Олени завьючены, все готовы трогаться в путь. И только Инга с ребенком на руках растерянно стоит у догорающего костра. У нее нет еще опыта, как подготовить новорожденного в путь, ждет, когда кто-то из женщин ей поможет.

Я подхожу к Инге, приоткрываю край одеяльца: девочка не спит. Смотрит сквозь узенькие щелочки глаз. Личико смуглое, кругленькое.

— Что смотришь, лючи? Нравится?! — спрашивает мать воркующим, немного хриплым голосом.

— Был бы у меня сын, взял бы ее в снохи.

— А может, она не захочет? — улыбаясь, отвечает в тон мне счастливая Инга.

— Это может быть. А как же вы ее назвали?

— Дора.

— Что это значит по-русски?

— Родилась, когда был далекий гость.

— Хорошее имя. Теперь я буду считать себя ее крестным отцом. Согласна?

— Ладно! — И Инга радостно закивала головой, вряд ли понимая смысл моего предложения.

Карарбах принес из перелеска трухлявый, совершенно сухой пень и охапку свежих, душистых еловых веток. Пень он бросил на землю и что-то крикнул Лангаре, а сам присел к маленькой походной люльке, сделанной из тонких лубков, вынянчившей не одного ребенка. Он разорвал хвойный лапник на мелкие веточки и любовно выстлал ими дно люльки.

«Не жестким ли будет первый путь новорожденной?» — подумал я, следя за работой старика.

Лангара опустилась на землю рядом с люлькой и привычным ударом о коленку раздробила трухлявый пень, принесенный Карарбахом, на мелкие части, растерла в пыль податливые куски, просеяла сквозь пальцы на подол юбки. Затем взяла у Инги новорожденную, притихшую, как будто в ожидании, развернула ее и с нежностью склонилась над смуглым живым комочком. Она тихонько шлепнула девочку огрубевшей ладонью и засмеялась, когда та энергично дрыгнула ножкой, ударив старуху по лицу. Лангара в восторге погрозила ей пальцем и поцеловала крошечные розовые пятки Доры, еще не знающие тропы.

Разостлав на земле мягкую, хорошо выделанную шкуру кабарги шерстью вверх, она надела на девочку с помощью Инги голубую фланелевую распашонку, чепчик, присыпала древесной трухой потные места у ребенка, уложила его на шкуру. И тут девочка заорала, как бы протестуя, что ее заворачивали в шкуру. Инга встревожилась. Но Лангара, не обращая внимания на крик, быстро завернула внучку в одну, затем в другую шкуру, перевязала ремнем и положила в люльку.

Дальше Инга сама заканчивает все, чтобы ребенок хорошо перенес этот путь, сразу же привык к тайге, к трудностям кочевой жизни. Она отворачивает от лица новорожденной край шкуры — пусть дышит свежим смолистым воздухом, впитывает запахи леса, болот и слышит пощелкивание копыт оленей. Подкладывает под голову маленькую подушку, а под бока — еловый лапник, чтобы не так качало на ходу. Долго смотрит на раскричавшуюся дочь, может быть, благословляя в первый путь по тайге.

Мне стало не по себе от мысли, что мы навсегда расстаемся с чудесными людьми. Мы сроднились с ними за полутора суток совместного пути. У нас с ними во многом различные понятия и представления о жизни. Большая разница в культуре. Иногда бывало трудно объясниться друг с другом, и все же нас объединяли простые человеческие чувства — чувства взаимного понимания, подлинного товарищества. Они были мне близки еще и потому, что я вырос среди простых людей и с детства знал человеческое горе.

Все собрались у затухающего костра. Стадо скучилось в ожидании пути. Лангара, прищурив глаза, крепко берет меня за руку, говорит, не скрывая тревоги:

— Ты лучше бы мимо ходил, чем теперь нам думать, живые вы останетесь на Ямбуе или тоже без следа пропадете! Послушай старую Лангару: не ходи туда, зачем тебе мертвые, пойдем с нами — не пожалеешь. У мяса два дня хорошо стоять будем, надо коптить его, жир собирать, шкуры мало-мало делать, кишки, требуху чистить. От убитого зверя ничего нельзя бросать, что годится в пищу. И кровь сушить будем. Ты ел сухари из крови? Нет? Попробуешь. Их сладость язык долго не забывает… Ну как, пойдешь с нами?

— Спасибо, Лангара, но мы пойдем на Ямбуй, другой дороги у нас нет. Шли бы и вы туда, ведь вам пути не заказаны. Карарбах помог бы нам разыскать пропавших товарищей. Загрю отдам, за него не раз спасибо скажете.

— Загря хорошо, для пастухов такая собака шибко дорога, но ты не понимаешь, что говоришь. Зачем тебе Ямбуй, зачем гневить духов, и без того людям не хватает добра, горе как клещ к ним присосалось.

— Значит, отказываешься от Загри?

— Да.

— Тогда прощай, Лангара! Мы будем долго помнить нашу встречу. Пусть ваша тропа не знает больше бед и когда-нибудь встретится с нашей.

Мы обнимаемся. Соленые губы от слез были горячее материнских.

Подхожу к Карарбаху. Он, пытаясь улыбнуться, кривит высохшие губы. Тут только я заметил, какой он худой и рослый и как одинок он в своей вечной тишине. На лице старика озабоченность. Его, как и всех, беспокоит наша судьба.

Карарбах поворачивается к Лангаре, что-то ей долго объясняет. Старуха внимательно слушает, потом переводит.

— Старик говорит: у эвенков нет закона, чтобы гостя отпускать одного, когда впереди опасность. Надо бы проводить вас. Будь другое место, не этот голец, он пошел бы с вами. А на Ямбуй не пойдет. Зачем гневить духов, они злопамятные, ничего людям не прощают. Не сейчас, так после, а все равно худо сделают. Еще больше разгневаются злые духи и принесут людям горе.

— Спроси у него, Лангара, действительно ли он считает духов виновниками несчастий людей? И на Ямбуе пропали люди по их вине?

Лангара недовольна таким вопросом, но передает его старику. На лице Карарбаха недоумение. Он захватывает в руку реденькую бороденку, задумывается, пристально смотрит мне в глаза, как бы пытаясь угадать, не хочу ли я посмеяться над ним, над его верованием. Потом говорит убежденно, обращаясь прямо ко мне. И тут я замечаю, что он произносит только гласные буквы и совсем забыл труднопроизносимые, вроде шипящих.

Старуха переводит:

— Тайга полна злых духов. Это они приносят людям беду. Но там, где человек знает, что к чему: как спастись от стужи, распутать след зверя, как добыть огонь, избавиться от болезни и другое, — зла от духов не бывает. Карарбах толмачит, что им многое известно, чего мы не знаем, почему приходит и уходит зима, почему люди родятся и умирают, как держатся звезды на небе, куда уходит душа покойного — это знают только духи. Никто не в силах бороться с ними, никто! Они сильнее всех нас…

— Человек все-таки сильнее! Скажи ему… — перебиваю я Лангару.

У Карарбаха сердито сдвинулись брови. Он ответил резко, не отрывая взгляда от меня.

— Старик тебе совет говорит: не шибко гордись, даже если станешь сильнее Харги, но этого не будет, — продолжала Лангара. — Сколько бы ты ни бил языком о кремень, огня не добудешь… Старик тоже будет мучиться, думать, как вы там на Ямбуе, и хочет, чтобы наши тропы еще раз сошлись.

Я беру в ладонь тяжелую, исполосованную шрамами руку старика с неразгибающимися пальцами. Крепко сжимаю. Другой рукою ловлю костлявую руку Лангары, и мы долго стоим молча.

— Послушай, Лангара, бросьте кочевать по этим безлюдным, неустроенным пустырям, по болотам и вечно мерзлой земле. Идите со стариком на стойбище. Вы много сделали для своего потомства, не каждому такое под силу. Пора и отдохнуть, вы этого заслужили. Пусть молодежь управляется со стадом. Когда сыновья останутся без вашей опеки, станут такими же оленеводами, как и вы.

— Оборони бог! — воскликнула старуха, вырывая свою руку и отмахиваясь от меня, как от назойливого паука. — Если я отрублю себе руку, это не будет так больно, как бросить аргиш, уйти от стада. Что ты, что ты!.. Когда я один день олень не вижу — голова пустая, как бубен…

Она дико глянула на меня, будто я собираюсь лишить ее права кочевать по тайге.

— Ты хорошо подумай, Лангара, сейчас вы оба здоровы, а если старость сломит вас?

— Тут в тайге и помирать будем. Соль горькая, однако люди не могут жить без нее… Прощай, лючи! Нам пора.

Она крепко жмет мне руку и торопливо уходит к оленям.

Прощаюсь с Карарбахом. Он улыбается.

Мое внимание опять привлекают его ужасные, старые-престарые, загрубевшие от времени лосевые штаны. На них — латка на латке. Достаю из потки свои запасные брюки, протягиваю старику. Они поношенные, но лучше лосевых.

И тут происходит неожиданное. Подходит Лангара, отбирает у Карарбаха брюки и с необыкновенной ловкостью натягивает на себя поверх широких шаровар.

— Хорошо, спасибо тебе, — невозмутимо говорит она, оглядывая себя со всех сторон.

— Но ведь это Карарбаху, Лангара…

— Мне они не плохо, — отвечает она.

Старик равнодушно смотрит на происходящее. А впрочем, это неудивительно. Все блага на земле, по представлениям эвенков, должны распределяться в зависимости от того, насколько человек в них нуждается. Вот и Лангара считает, что ей брюки нужнее, нежели Карарбаху.

Меня окружают дружной толпой дети. У всех в руках колесики, винтики, пружинки от часов. Как им удалось разобрать весь механизм часов, одному Харги известно! Они все «ценности» разделили поровну. А футляр Битык повесил себе на грудь, как награду. Вид у всех довольный.

На прощанье даю каждому по куску рафинада. Сахар не всегда бывает у пастухов. Ребята тут же засовывают сахар в рот, слышно, как он хрустко лопается у них на зубах. А что же оставить на память новорожденной? Подходящего ничего нет. Вспоминаю, что у меня в потке лежит книга Константина Паустовского «Лесная поэма». Ну что ж, оставлю ее.

Пишу химическим карандашом на титульном листе: «Доре — маленькой пастушке из рода Карарбаха. Я был тем далеким гостем, в честь которого тебе дали имя. Не покидай свой край, сделай его цветущим и богатым, как того хочет твоя бабушка Лангара».

Передаю книгу Инге и прошу ее беречь, пока Дора вырастет.

Подхожу к Аннушке. Раскрываю люльку, привьюченную к оленю. Нет, больной не легче и после пенициллина. Губы у девочки посинели. Дыхание еле заметно. Беру ее ручонку, пальцы холодные и тоже синие. Не выживет…

— Сулакикан, через два часа обязательно сделаешь укол и затем не забудь, надо повторять их через каждые четыре часа…

Мать ничего не ответила, но так глянула, что я долго не мог прийти в себя. Она окончательно смирилась с мыслью о смерти Аннушки и, конечно, теперь уже не верила ни в какие лекарства. Откровенно говоря, я до последней минуты ожидал другого исхода.

Бесшумными шагами ко мне подходит Лангара.

— Видишь! А ты сказал, что человек сильнее Харги. — И, прикрыв одеяльцем люльку с умирающей Аннушкой, подает знак Карарбаху трогать аргиш.

Что ей ответить, куда отвести глаза, чтобы не встречаться с обвиняющим взглядом старухи? Стою опустошенный. Жаль Аннушку…

Караван вытягивается в длинную шеренгу. Как только олень с привьюченной люлькой на спине сделал два-три шага, неумолкавший крик новорожденной прекратился, будто ребенок с нетерпением ждал этой первой минуты начала пути в жизни.

Вот он, тот самый врожденный инстинкт кочевника, что пробуждается в нем вместе с первым глотком воздуха, с первой каплей материнского молока!

С появлением на свет новорожденную окружал свежий смолистый запах хвои, дым костра, шум леса, крик тугуток, лай собак, журчание ручейка. Все это пришло к ней с первым ощущением, с началом жизни и, может быть, до смерти будет сопутствовать ей.

Карарбах выводит оленей из перелеска и, взяв направление на юг, вкось пересекает марь. У него на сворке собачонка. За плечами поняжка. К ней привязан топор, чайник и серая сумка с продуктами. Старик, видимо, никогда не расстается с этим грузом. Я смотрю на удаляющегося Карарбаха и мучительно думаю: где я видел эту сгорбленную фигуру и эти уверенные шаги?..

8. Его звали Куйки

Это было давно. Наша экспедиция занималась обследованием безлюдного пространства восточнее Алданского нагорья. Полтора года мы прожили там среди дикой природы. Возвращались в жилые места на плоту по Учуру.

На всем этом длинном пути по реке стоял один эвенкийский поселок.

Мы соскучились по обыденной жизни, мечтали о бане, о картошке. Хотелось увидеть людей, их жилища, услышать девичьи голоса. Да мало ли о чем мечтает человек, возвращаясь из далеких и глухих мест.

Время тянулось медленно. Мимо и мимо проплывали незнакомые берега. Глаза давно устали искать приметы близости людей. Уже не верилось, что будет конец этим пустырям.

— Сено, глядите-ка сено! — возбужденно крикнул Рафаил Плоткин, один из моих спутников.

На зеленой береговой полоске лежала копна сена. Дальше по кромке леса стали попадаться пни, поленницы дров, и, наконец, мы увидели коров, самых настоящих двурогих коров, и, конечно, обрадовались, хотя коровы не проявили к нам ни малейшего интереса. Обидно, что и говорить!

Неожиданно из-за ельника встал крутой берег с нестройными рядами изб и конусами летних берестяных чумов. Нас издали заметили, и на бровку ската высыпала детвора. Дождавшись, когда плот подошел к берегу, они разом сбежали вниз к воде и помогли нам причалить к заливчику.

Мы сошли на берег, и сразу же нас окружила толпа загорелых, немытых ребят. Засунув пальцы в рот, они с нескрываемым любопытством рассматривали нас лукаво искрящимися черными глазенками. Я протянул всем поочередно руку. Дети прятались друг за друга, дичились. Но стоило старшей девочке подойти ко мне, как все посмелели.

— Здравствуйте, — сказала она, безбоязненно беря мою руку. — Вы — комиссия?

— Какая комиссия? — поинтересовался я.

— Не знаю, так все говорят.

— Председатель дома?

— Айсан? Дома. Вон его изба, у обрыва. Хочешь, проведу? — охотно предложила она.

— Тебя как зовут? — спросил я смуглянку.

— Сакарды! — крикнул кто-то из толпы.

— Что это значит по-русски?

— Сахар любит, — подсказали сразу несколько голосов подступивших к нам ребят.

Девочка повернулась к ним и что-то сказала на своем языке; те разом притихли.

— А что ты хочешь сказать председателю? — продолжала допрашивать меня Сакарды.

— Скажу, чтобы он побольше тебе сахару выдавал.

Сразу послышался приглушенный смех ребят. Девочка отняла свою руку, обидевшись, сказала:

— Не надо мне его сахара, у нас свой есть.

Не угодив шуткой и желая вернуть расположение девочки, я сказал серьезно:

— Мы приехали к председателю, чтобы рассчитаться с колхозом за работу оленей.

— А, вы экспедиция! — блеснув улыбкой, сказала девочка.

— Да.

По толпе ребят прошел одобрительный шепоток.

Меня сразу подкупила Сакарды своей непринужденностью и детской откровенностью. Она подвижна и легка, как птица в полете. Ее дочерна темная кожа лоснилась. Глаза с ярким блеском смело глядели из-под густых ресниц. Черные волосы смазаны жиром и заплетены в косичку.

Мы с Плоткиным в сопровождении всей детской оравы поднялись на высокий берег. Изба председателя была новенькой, только что выстроенной, под тесовой крышей, тыльной стороной обращена к обрыву, а фасадом к маленькой площади, беспорядочно утыканной старыми летними чумами.

Сакарды подвела нас к высокому деревянному частоколу.

— Айсан, встречай, к вам люди пришли! — крикнула девочка, открывая калитку, и, пропустив нас вперед, исчезла.

На веранде, за столом с кипящим самоваром, в одиночестве сидел мужчина лет сорока, пил чай. Увидев нас, он поднялся, одернул на животе рубаху, беспокойными глазами глянул на меня, потом на Плоткина, засуетился.

— Здравствуйте!.. Здравствуйте!.. Заходите, садитесь, гостям всегда рад. — И пододвинул к столу две табуретки. — Извините, что у меня такой раскордаш, жена уехала к своим в жилуху, а я, как видите, не справляюсь с домашним хозяйством, по уши утонул.

— Нам, кажется, повезло, к чаю угодили? — сказал Плоткин, присаживаясь к столу.

— С дороги чай не плохо. Как доехали?

— Спасибо, ничего.

Айсан достал из шкафчика чашки и стал разливать чай, не сводя с нас изучающих глаз.

Председатель был узкоплечий, небольшого роста, слегка оседал на левый бок, на хромую ногу. Лицо у него круглое. Нижняя челюсть слегка выдвинута. Давно не стриженные волосы лохмами лежали на голове. Одет он был неопрятно, на ногах обшарпанные кирзовые сапоги. Говорил вкрадчиво, словно стесняясь.

— Куда путь держите? — спросил он, ставя перед нами чашки.

— Пока к вам, — ответил Плоткин.

Брови у председателя дрогнули, он неестественно улыбнулся, но ничего не спросил.

— Мы ведь с вами, Айсан, давно знакомы, только не виделись, — наконец-то решил я объясниться.

Он пристально глянул на меня, на Плоткина — и вдруг радостная мысль осенила его.

— Из экспедиции что ли?!

— Да.

Председатель с облегчением опустился на скамейку.

— Ревизию обещали из района, гляжу на вас и думаю, вроде бы не похожи на ревизоров, а другим тут делать нечего, живем мы на краю земли. За нами — ни души, гнус да болото.

— Ревизию по какому случаю? — спросил я.

— Кто его знает, — ответил он приглушенным голосом. — Сколько ни старайся, сколько ни делай людям добра, все им мало, так и норовят тебе напакостить!

— Это что, эвенки вас обижают?

— А то кто же!

— Вот уж не сказал бы, добрее не встречал людей.

— Это было когда-то, — энергично запротестовал председатель. — Теперь все грамотные. Пальца в рот не клади — враз откусят!

— Что-то вы путаете! Не знают они и малой доли людских пороков. Уж я-то насмотрелся на них за таежную жизнь.

— Кто его разберет. Может, это и не они кляузы в район пишут, а радист, — заколебался председатель и, не высказав своих мыслей, ушел в огород, принес пучок зеленого лука, несколько морковок.

На столе появился отварной картофель. Об этом мы могли только мечтать.

— Вы с устатка выпьете по маленькой? — И Айсан, не дожидаясь ответа, юркнул в избу, принес графин с водкой, рюмки.

У раскрытой калитки точно вырос из-под земли старик, длинный, худой, в эвенкийской поношенной одежонке, сшитой из самодельной лосины и загрубевшей от долгой носки. Он был крепок, в том возрасте, когда человек еще надеется на себя. Во всем его облике угадывался лесной кочевник.

Старик прикрыл за собою вход, робкими шагами подошел к веранде, ощупал ногою ступеньку, не торопясь поднялся на нее. Дальше не пошел. Прислонившись плечом к стене и сложив на животе натруженные руки, он оглянулся. Его не удивило присутствие незнакомых людей. Лицо у старика бесцветное, сухое, как камень, исполосованное лиловыми рубцами, было спокойно. Казалось, ударь сейчас по хате гроза — и он не пошевелится.

Старик смотрел на председателя доверчивыми, совсем детскими глазами, не знавшими ни лукавства, ни лжи. В них он был весь и вся его, как видно, нелегкая жизнь.

Айсан делал вид, что не замечает старика, продолжал пить чай.

Эвенк молчал. Стоял неподвижно, древний и крепкий, как столетний дуб.

— Айсан, старик, видно, к вам пришел. Отпустите его или посадите за стол, нам неудобно перед ним.

Председатель нехотя повернулся к эвенку.

— Ты опять пришел, Куйки[26]! Сказал, не ходи, не могу разрешить.

Старик то ли не понял председателя, то ли другого ответа и не ожидал, продолжал стоять неподвижно.

— Чего дедушка хочет? — поинтересовался Плоткин.

— Он пастух, живет при стаде, приехал проведать больную дочь, просит разрешить отрезать у оленя, на котором приехал, кусочек рога.

— Зачем он ему?

— Оленьи рога летом мягкие, хрящеватые, для эвенка лакомство, а я ему говорю: пойди к завхозу, возьми свежего оленьего мяса, на что лучше! А он, вишь, уперся: разреши — и баста!

Старик вдруг выпрямился, весь вспыхнул, но в гневе, что ли, не мог разжать челюсти, промычал что-то непонятное, сошел на землю, еще раз глянул на председателя и поспешно скрылся за частоколом.

Всем стало неловко. Айсан громко фыркал, отпивая из стакана горячий чай.

С минуту молчали.

— Сколько у вас оленей? — полюбопытствовал я.

— За пять тысяч перевалило.

— Может, не следовало обижать старого человека? — осторожно посоветовал я.

— Оно конечно, рог ничего не стоит, но мы на правлении порешили запретить резать рога. Вот я и отказал. Постановление надо выполнять.

— Безусловно, — перебил я его. — Но в данном случае в виде исключения надо уважить пастуха. Он ведь в тайге еще живет по старинке, может не понять, почему не даете ему рог, если он ел его всю жизнь. С этим надо считаться.

— Тут только попусти вожжи, потом ничего не соберешь, а за все я в ответе.

Председатель дрожащей рукою разлил по рюмкам водку, подсунул поближе к нам картошку. Но тут распахнулась калитка. Куйки вел за руку Сакарды. Они оба поднялись на веранду. Старик поставил девочку перед собой и, показывая рукой на председателя, стал с жаром что-то объяснять ей и для убедительности энергично жестикулировать руками.

Сакарды повернулась к нам.

— Куйки говорит, что его больная дочь Уля много дней ничего не ела, теперь умирает, просит сварить маленький кусочек рога. — Девочка показывает край пальца. — Дедушка хочет это сделать, у эвенков нет закона отказывать умирающему. В его стаде много оленей, но он не может отрезать рог без твоего согласия, даже для умирающей дочери. — Тут ее голос падает, дрожит. Пожалуйста, Айсан, разреши! Пусть отрежет!..

— Скажи ему, что я не могу сам отменить постановление правления. Вечером соберу людей и решим.

— Нет! — перебивает его Сакарды, машет ручонками, говорит торопливо. — Это долго ждать, а Уля умирает!.. Разреши маленький кусочек!..

Куйки опускает голову, ждет, когда Сакарды переведет слова председателя, еще на что-то надеется, но девочка молчит, не смотрит ему в глаза, ей неловко за всех нас.

На веранде гробовая тишина. Только комар пел печально и долго.

Порыжели конусы чумов, на лиственницах вспыхнули алые пятна. Дым вечерних костров, лай собак, крик детей уходили в безмятежное небо.

У старика неожиданно вытянулось лицо, какое-то время он не сводил с председателя своего взгляда, все еще ждал. Потом вдруг понял всю тщетность надежды, стал пятиться задом, сошел со ступеньки на землю, помог сойти девочке, повернулся и отяжелевшими шагами подошел к калитке. Хотел открыть ее, но только успел схватиться за нее руками, чтобы не упасть. Частокол дрогнул, и долго вместе с ним дрожали плечи у старого эвенка.

Сакарды стояла рядом, лицом к нам; и было непростительно стыдно перед ней, еще не понимающей, почему порой люди делают друг другу так больно.

— Не могу… Не могу… — как бы оправдываясь перед ее детским взглядом, бешено протестовал Айсан. — Постановление есть постановление.

— Уж уважьте старика, случай-то какой! — заговорил, еле сдерживая себя, Плоткин. — Не можете разрешить отрезать кусок рога, подарите ему всего оленя. А уж он сам распорядится как нужно и в долгу не останется. Так и постановление не будет нарушено, и не оскорбите человеческих чувств.

Куйки продолжал стоять, прислонившись к частоколу. Мимо бежали женщины, что-то кричали по-эвенкийски. И какая-то тревога, тяжелая, неодолимая, нависла над поселком.

Председатель медлил, ерзал на табуретке, глотал слюну и с трудом выдавил из себя:

— Сакарды, скажи ему, пусть отрежет…

Девочка глядела на него удивленными глазами, точно не понимая, о чем говорит председатель. Теперь и старик повернулся к нам. Лицо его по-прежнему спокойно, даже холодно. Впалые глаза полны горечи. Откинув назад руки, он держался ими за частокол, вытянувшийся, худой и как будто вдруг постаревший. Сакарды стояла рядом молча. Потом вдруг заговорила сердито:

— Не надо… Слышал, люди сказали: Уля уже умерла.

Стало тихо. Ни одного живого звука, точно все люди ожидали, пока душа умершей не покинет грешную землю.

Старик ничего не сказал, даже не упрекнул председателя. Все принял как должное.

Сакарды открыла калитку, взяла его за руку, вывела за частокол, и где-то в улочке стихли их торопливые шаги.

Догорал закат, не осталось на лиственницах алых пятен, таяли контуры изб. Сумрак накрывал поселок эвенков. У обрыва играла загорелая детвора в добрых и злых духов.

На столе так и остались рюмки с водкой, отварная картошка и зеленый, пахнущий свежей землей лук.

Айсан, скрестив на груди руки и облокотившись на край стола, смотрел мимо меня на старые берестяные чумы, уходящие в тревожную ночь.

И вдруг сквозь густой вечерний сумрак донесся долгий плач.

— А я ведь, видит бог, как лучше им хочу! — сказал председатель, опорожняя рюмку.

— Удивляюсь, Айсан, вы хотя и не эвенк, но коренной северянин, почему так неуважительно отнеслись к горю старика… Нечего вам здесь делать, уезжайте отсюда, — сказал Плоткин, вставая из-за стола. — И вам и жителям стойбища будет легче.

Председатель вдруг размяк, уронив голову; он сидел подавленный и страшно одинокий.

— Тут нужен другой человек, который бы умел понимать этих людей и ни при каких обстоятельствах не терял человеческого достоинства, — добавил Плоткин.

— Да, да, уеду, непременно уеду. И замена есть из них же, кончил институт, ему и вожжи в руки!

— Айсан, можно получить счет за работу оленей? — спросил я. — Нам пора.

— Мы не задержим…

Он устало поднялся, опираясь на край стола.

За частоколом послышались тяжелые шаги. Из сумрачной тишины вышел Куйки. За спиной у него поняжка, с топором, чайником и узелком, в котором, вероятно, была завернута дорожная лепешка. На левом плече висела старенькая бердана. В руках посох. Рядом на сворке бежала худущая, изъеденная мошкой собачонка. Он прошел мимо нас вдоль изгороди неровной, сбивчивой походкой. За первой избой свернул вправо и стал подниматься по склону к уже потемневшему лесу. Не оглянулся на поселок, где осталось его брошенное горе.

Через несколько минут его следом в темноту бежала Сакарды, и мы долго слышали ее удаляющийся крик:

— Куйки!.. Куйки!.. Куйки!..

9. Таинственный Ямбуй

Все это я вспомнил, когда уже нас с Карарбахом разделили корявые дебри да топи, прикрытые увядшей травою.

С непростительным опозданием я подумал и о том, что надо было вернуть подаренный Битыком за Аннушку лук, зачем он мне, но разве догонишь! Остался только след от стада оленей, даже крика тугуток уже не было слышно.

Вряд ли когда-нибудь еще мы встретимся с этими пастухами. Но два дня, проведенные вместе с ними, мне никогда не забыть, и из памяти не исчезнут образы Карарбаха и Лангары, этих последних из кочующих эвенков. Они, сами того не замечая, в своем духовном развитии уже переросли и древний быт, и злых духов, некогда представлявшихся им всемогущими. Но им все же страшно уйти от прошлого, и в то же время им близко и новое. Они как лодка без причала на волне.

— Пошли, вишь, как высоко солнце, — говорит Павел, притаптывая сапогом окурок.

Наш путь по-прежнему идет на юго-восток мимо болот, холмов, через низкие водоразделы, по печальной тайге.

С синего неба на наш маленький караван льется яркий свет щедрого солнца. Долбачи, выступая с оленями впереди, шагает уверенно. Ему достаточно с утра взять нужное направление, и уже до конца дня он с него не собьется. Как живая буссоль. С таким проводником легко ходить по тайге, и теперь я уже не думаю, как вначале: «А туда ли мы идем?»

Загря у меня на поводке. Он идет понуро, не забегает вперед, не натягивает ремешка, не замечает крика вспугнутых караваном птиц, писка бурундуков, часто попадающихся нам на глаза, и совсем не нюхает, как обычно, воздух — обиделся. Ох, как не нравится ему, что я веду его на ремешке!

Нас сопровождает все тот же знакомый пейзаж: кочки по болотам, точно цветочные горшки с поникшим черноголовником, кривые березки по закрайкам марей и лысые от давнишнего пожара бугры. Ни цветов, ни травянистых полян — только россыпи, мхи да лишайники, редко увидишь кустик пырея, и то разве у ручья, или на старой гари заросли ярко-красного кипрея. От этого однообразия путь кажется нескончаемо длинным.

За перевалом мы наткнулись на плотный туман; точно снежная лавина, он лежал на дне глубокой пади. Солнце прижимало его к земле, боковые отроги отрезали ему путь к отступлению. Кое-где сквозь пелену торчали голые макушки холмов да вершины одиноких лиственниц. Мы вошли в серый непроницаемый сумрак, в сырую тишину. Шаги каравана заглохли.

За широкой марью виднеется плотная синева высокоствольного леса. Он спустился со склонов гор, пытаясь отобрать у нагорья свободную землю, но наткнулся на неуступчивые мари, на бугры вечной мерзлоты и встал над ними стеною, так ни на шаг и не продвинувшись дальше.

Вскоре с чувством невольной робости мы вступили в пределы этого леса, настоящую первобытную тайгу. И как только оказались под сводами могучих деревьев, как только почувствовали запах прели, папоротников, коры и влажных мхов, все облегченно вздохнули. После стольких дней пути по марям высокоствольная тайга бесконечно обрадовала нас.

Как я привязан к тебе, лес, как люблю твою горделивую тишину, непокорность урагану, вечную таинственность! Знаю, ты не ласков, угрюм. Я всегда скучаю по тебе. Так прими же нас, непутевых детей твоих, в свои Зеленые Чертоги!

Нас окружают молчаливые лесные дебри, чащи малолетних деревьев, поднявшихся над могилой упавших великанов, и длинные седые космы лишайников, свисающие гирляндами с еловых сучьев. Яркие полосы солнечных лучей, пробившись сквозь кровлю деревьев, рассеивают плотный сумрак, и лес, окутанный этим серебристым светом, кажется еще более величественным. И как мы ни привыкли в своих скитаниях к контрастам природы, ко всяким неожиданностям, все же лес, настоящий большой лес каждый раз по-новому и все с большей и большей силой захватывает нас. Наверное, потому, что его никогда не познать человеку, не разгадать печальных дум леса в тихие летние ночи, его безумство в зимние бури, его безнадежную грусть в листопад. Может быть, именно в этой непостижимости леса таится его притягательная сила?

Только он, лес, умеет обласкать загрубевшие в походах сердца путников, вернуть им силы, разбудить в человеке нежность, мечту, принести ему ощущение радости жизни, иногда утраченное в борьбе с трудностями. Он умеет снять с плеч усталость, сделать людские шаги мягкими, а мысли легкими, умеет воскресить детство, снова превратить тебя в мальчишку… И самое главное — человек, попавший в настоящий большой лес, выходит из него как бы обновленным, светлым, добрым.

Долбачи прокладывает путь. Молодые деревья как бы расступаются перед ним — так ловко он владеет пальмою, прорубая чащу. То тут, то там изредка вспорхнет вспугнутая нами птица или зацокает белка.

Всюду перед нами густая поросль. Совсем молодые деревья растут чрезвычайно плотно, постарше — несколько разреженнее, а еще постарше — более редко. Здесь деревья принуждены вступать в жестокую борьбу друг с другом за место, за почву, за солнце. Вырастают только сильные, но и их дальнейшее существование не так уж завидно.

В большом лесу молодому дереву удается иногда утвердиться лишь на месте отживших свой век или сваленных ураганом деревьев. Вот тонкая, стройная лиственница, как будто одолевшая в борьбе всех соседей. На ее высоком, гладком стволе ни единой веточки, только одна макушка зеленая. Все пошло в рост — любой ценой надо было достигнуть кровли леса, пробиться к солнцу. Но старшие деревья, чьи кроны образуют свод, не очень-то гостеприимны к своему потомству, они никого не пропускают выше. И эту стройную лиственницу тоже ждет удел сверстниц: вряд ли ей справиться с могучей кровлей, закрывшей небо.

День на редкость жаркий. После вчерашнего дождя и холодной ночи в лучах солнца вспыхнули кострами березовые перелески. В легкий пурпур оделись мари. На болота легла осенняя желтизна. Ни песен, ни писка, ни крика — ничего не слышно вокруг. Птицы, грызуны куда-то озабоченно спешат — все заняты последним приготовлением к зиме. Эти осенние дни для всех полны забот, и, видимо, по законам леса в это время непристойно нападать друг на друга, пугать и даже резвиться. Для всех обитателей нагорья наступила пора как бы всеобщего примирения. Но это только видимость. И в осенней тишине идет непрестанная борьба за существование, в которой слабые гибнут.

Лес кончился. За ним опять лысая земля.

На востоке, за макушками деревьев, в мутном крае неба растворился горизонт. Ветерок нет-нет да и набросит оттуда запах дыма. Осенью, как никогда, в лесу надо быть осторожным с огнем. Осень — время лесных пожаров.

— Тайга горит, — говорит Долбачи, останавливаясь и нюхая воздух.

— Далеко? — спрашиваю я.

— С перевалов, однако, увидим.

— Кто же мог поджечь ее?

— Люди тут нету. Однако, сама горит. Огонь много лет может прятаться под марью, даже не узнаешь, что он там живет. Потом, когда долго нет дождя, сам выходит наружу, зажигает тайгу. Это, однако, такой пожар.

Через час из-за отрога, на который мы взбираемся, показывается облако плотного черного дыма, заслоняет солнце, опутывает землю густым мраком. На фоне синего неба оно кажется зловещим. Прорвавшийся внезапно ветер принес едкий запах гари. Воздух отяжелел. Стало трудно дышать. Послышался отчаянный рев зверя.

Долбачи торопится, сворачивает вправо, косогором выводит караван на перевал. Впереди широкая падь, охваченная пожаром. Ветер яростно раздувает огонь, гудит в вышине, отбрасывая в небо багряное пламя. По земле бушует огонь. Казалось бы, тут ему нечем поживиться, но гляньте, как он скачет гигантскими прыжками по ельнику, пожирает стланик, дупляные лиственницы, ягель, все живое. И, убегая дальше, оставляет позади в дыму обугленную землю да небо, усеянное черными лоскутами, как обугленными птицами. Мимо в паническом страхе проносятся уцелевшие выводки рябчиков, прыгают обезумевшие белки, отчаянно кричит куропатка, сзывая отставших цыплят.

Слева в горячем пламени бьется молодой коршун, не может одолеть высоты. Его подхватывает ветер, бросает в одну, в другую сторону, давит вниз, ломает крылья, и он черным комком падает на пылающий лес. Пожары на этом бедном нагорье, где все вымучено стужей, произрастает медленно и с величайшим трудом, почти непоправимое бедствие. Долгие годы будут стоять скелеты сгоревших деревьев, время не смоет с земли черноту пробежавшего огня. Потом и не так просто будет здесь одеть ее хотя бы в прежний скудный наряд.

Огонь обходит нас с трех сторон, окутывает дымом. Долбачи разрывает связку оленей на три части, нам с Павлом дает по четыре оленя, и мы, не отставая друг от друга, прорываемся через опаленную пожаром зону. Уходим дальше по отрогу и затем уже сворачиваем влево, идем своим курсом на юго-восток.

Лесные пожары — конец лета. До зимы остаются считанные дни. Скоро наступит время долгих ночей, снежных буранов, белого безмолвия. Успеем ли мы добраться до Ямбуйского гольца, раскрыть его тайну и, наконец, выбраться в жилые места?

Снова бесконечное холмистое нагорье. Мы то поднимались на высокие водоразделы, и нам открывались дымчатые дали, слитые с жиденьким небом, то нас поглощали темные глубокие пади, затянутые старыми гарями, то снова перед нами выстилались мшистые пространства топких зыбунов.

К концу шестого дня, преодолев большие расстояния, наш караван с трудом поднялся на давно уже видневшуюся впереди возвышенность. Мы здорово устали от подъемов и спусков, от кочек под ногами, едва держались на ногах. Олени тоже падали от усталости. Но в награду за долгий и трудный путь мы наконец увидели впереди высоченные гряды Станового, заполнившие весь юго-восточный горизонт.

После однообразных марей, топких болот и чахлой тайги эти голые, бесплодные горы показались нам чудесным зрелищем. Я на них гляжу не впервые, и, как всегда, меня волнуют эти суровые громады и бездонная ширь небес над ними. Солнце утопало в багровом горизонте. Теневая сторона хребта с крутыми обнаженными скалами маячила перед нами грозной стеною.

Узнаю тебя, Становой, твои гигантские взмахи отрогов и поднебесные вершины твои, зияющие чернотою, пропасти и древние руины скал, твой первозданный хаос и первобытную дикость. Я хмелею от ветерка, и мне чудится еле уловимый аромат горных лютиков, резкий запах рододендронов из холодных ущелий и пряная сладость влажного ягеля. Мне хочется крикнуть от радости, обнять знакомые вершины, всегда дышать твоей прохладой, Становой!

Стоим долго под впечатлением контраста между тем, что осталось позади, и той грандиозностью, что видим перед собою.

Во всем суровом облике Станового, в хаосе вершин есть что-то далеко не законченное, будто внезапно окаменел он в творческих муках, да так и застыл навечно в размахе. Постарел, лик его изъели глубокие морщины. Стоит он у края Алданского нагорья, огромный, седой, одинокий.

Его резное очертание выкраивается на светло-синем небе. Там хаос скал. Под гранитными громадами развалин еще различимы пасти давнишних цирков и пропасти, прикрытые вечерними тенями. Кое-где белеют потоки горных рек, пропиливших по дну глубоченных каньонов проходы, и виднеются темно-зеленые полосы лесов у подножия.

Что ему, Становому, до наших дел, до гибели людей! Он по сравнению с ними вечность. Но человек бессмертен в своих желаниях покорить эту вечность, поставить на службу себе. Во имя этого мы и идем к Ямбую…

— Сюда смотри, это наш голец, — говорит Долбачи, возвращая меня к действительности и показывая посохом на толстую вершину, самую крайнюю с левой стороны хребта.

Так близко Ямбуй я вижу впервые. Он стоит несколько обособленно, горделиво возвышается над южным краем Алданского нагорья, соединенный с хребтом голым острогом, будто Становой не улегся в положенную ему длину и поэтому краем своим изогнулся на север. Тут он и оборвался мощным гольцом. Геодезисты позже назвали этот изогнутый отрог «аппендикс Станового».

Словно в беге, голец вдруг остановился, упершись подножием в край обширного Алданского нагорья. У него тупая каменистая вершина, справа глубоченный провал, а слева крутой скалистый склон, истекающий серыми россыпями, изрезанный многочисленными ручейками. Кое-где видны останцы.

Подножие Ямбуя широко опоясывают густые стланиковые заросли и редкая лиственничная тайга. Ближе, сквозь сучья низкорослых лиственниц, поблескивает полоска реки, зажатая береговыми скалами. Но ниже вода разливается и смутно-смутно белеет за лесом. Это быстроводная Реканда, берущая свое начало в глубоких складках Станового. За ней сразу и начинается Ямбуй.

Мы долго рассматриваем голец, пытаясь запомнить приметы на его мрачном лице — они могут послужить нам ориентирами. Ямбуй суров, безмолвен и дик, местами даже неприступен. Какую страшную тайну хранит он в своем гранитном спокойствии? Какую неожиданность готовит нам этот каменный идол?

— Однако, тут ночевать будем. Смотри, олень шибко морился, дальше не пойдет, — говорит Долбачи, склонившись на посох.

Лицо его осунулось, вид мрачный. Надо бы остановиться; и люди и олени дошли, что называется, до изнеможения. Сегодня мы не отдыхали, как обычно в полдень. Но кто откажется от возможности переночевать на берегу реки, когда она так близко? До нее километра два. Надо непременно дойти, и наши мученья будут окуплены с лихвой.

— Нет, Долбачи, пойдем к Реканде, там и оленям привольно, и нам будет лучше.

Проводник смотрит на закат усталыми глазами. Безропотно начинает криком и пинками поднимать оленей. Бедные животные, на них больно смотреть, как мы их замотали.

Тяжело поднимается Павел, растирает руками колени, но ноги едва разгибаются, еще хорошо, что в руках посох.

— Пошли! — командую я охрипшим голосом.

Караван устало закачался на спуске.

День кончался. Солнце опалило хребет и вечереющую равнину. Рыжие деревья в огне, горят перелески, пожаром охвачены болота. Над залесенными падями поднимается туман, и на нем вспыхивают алые пятна.

Метров через триста неожиданно вышли на звериную тропу. Она показалась нам асфальтовой дорогой, хотя это была неширокая, давно нехоженая, едва протоптанная по зеленому мху стежка.

Но все обрадовались. Павел даже запел:

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

Дальше мы пели вдвоем, и от песни стало легче. Долбачи тоже повеселел, прибавил шаг.

Караван крутым косогором обошел обрыв, и мы спустились на дно долины. Последним препятствием до берегового леса был неширокий зыбун, густо усеянный переспелой морошкой. Желтые ягоды, точно крупинки золота, соблазнительно лежали на пышном бархатисто-зеленом покрове.

За зыбуном — густая лиственничная тайга, запорошенная увядающей хвоей и пахнущая спелым ольховым листом. В ней уже сумрак позднего вечера. Но в сквозных просветах деревьев еще колышется еле уловимый свет.

Еще несколько минут мы идем по лесу, выбирая поуютнее место для ночевки. Вечерняя тайга необычно гостеприимна. В ней и прохлада, смешанная с запахами рододендронов, хвои, увядших папоротников, и будто для нас наброшен на «пол» ковер из вечнозеленых пышных мхов. Каждое дерево приглашает поселиться под его роскошными, разлапистыми кронами. Но мы вдруг стали разборчивыми, продолжали бродить по лесу в поисках лучшего места. А расположились на открытом высоком берегу Реканды. Тут ко всем прелестям леса прибавляется речной ветерок — он всю ночь будет отпугивать от нас комаров.

Будто чья-то невидимая рука гасит последние блики света на макушке елей, на холме и, наконец, на далеком пике. Над рекой проносится пепельно-серый туман, гонимый ветром. Лес уходит в ночной покой без птичьих песен, без шорохов — молча.

Вот и кончился длинный путь к Ямбую — это смягчает усталость. Кажется, все трудности остались позади.

Долго сидим у жаркого костра, пьем чай. В ночь уходят тени. В синеве над нами прорезаются звезды. На поляне мелодично перезваниваются бубенцы. Ничто не омрачает завтрашний день.

Павел с Долбачи забираются в палатку. Загря спит на привязи. Я подкладываю в костер побольше дров, хочу переспать у огня. Стелю спальный мешок, ложусь лицом к костру. Смотрю, как бушует пламя, как в синеве расплавленных углей возникают дворцы, громады гор, чудовищные пропасти, то встанет какое-то страшилище, глянет в лицо, и все вмиг исчезнет.

Однако ночь готовила нам неприятный сюрприз. Еще далеко до рассвета мой слух уловил какой-то подозрительный треск. Я вскочил. У затухшего костра стоял встревоженный Долбачи. Поднялся и Павел. По редколесью, обгоняя друг друга, бешеными скачками бежали олени. У стоянки они все враз остановились. Повернувшись к своему следу, животные со страхом прислушивались и вздрагивали при малейшем звуке.

Я схватил карабин, и два мигнувших пучка света потрясли взрывом отдыхавшую в прохладе тайгу. Олени опять бросились врассыпную, но тут же остановились. Загря неистовствовал на привязи. Где-то за рекою, в каменных складках Ямбуя, заглохло последнее эхо выстрела.

— Может, дукту[27] ходит близко, — сказал Долбачи после короткой паузы.

Из темной глубины леса донесся унылый волчий вой, и стало жутко. Вой разросся в целую гамму бессильного отчаяния и замер на высокой ноте.

Проводник с беспокойством взглянул на стадо, и ужас отразился в его глазах.

— Однако, один орон[28] кончал! — крикнул он, и с Павлом, похватав ружья, они скрылись во мраке ночи.

Вой повторился. Долина захлебнулась отвратительным звуком, и все живое оцепенело не в силах превозмочь страх. Волки, кажется, справляли тризну.

Загря как на иголках, не может успокоиться. Его тревожили какие-то звуки, недоступные моему слуху.

Разгорелся костер. Олени стали кормиться. До конца ночи я не отходил от животных.

Над Рекандой победно встают призрачные облачка тумана. Они колышутся и, послушные ветерку, уплывают одно за другим навстречу утру. Оно уже начинается во тьме за отрогами. Еще до того, как исчезнуть последней звезде, над перекатом хлестко ударил таймень, в лесу проверещала какая-то пичуга, над стоянкой просвистела пара гоголей. Рождался новый день…

События ночи не на шутку обеспокоили нас. С потерей оленя еще можно было смириться, но нас пугало другое: волки, так легко овладев добычей, теперь не отстанут от каравана. Сотни километров они способны скрытно идти его следом, терпеливо выжидать момента, чтобы еще поживиться. Заклятый враг оленьих стад, волк из всех хищников самый ловкий, хитрый и осторожный. Тут, в глуши лесов, он чувствует себя неплохо и в поединке с человеком не собирается отступать.

Теперь нас ожидали тревожные ночи.

По-осеннему долго томилось утро. По реке задула низовка. Быстро расправляемся с завтраком. Вьючим оленей и, пока утренний уровень воды в Реканде низкий, спешим перебрести на противоположный берег реки. Долбачи хочется скорее покинуть «худое» место, спрятать следы каравана в бурлящем потоке Реканды и этим обмануть волков.

Мы уже готовы были тронуться в путь, когда Павел, заливая огонь, случайно взглянул на реку и зашептал, задыхаясь:

— Смотрите, зверь!

Опаленный его шепотом, я сбросил с плеча карабин.

— Где?..

На противоположной стороне сквозь редколесье по откосу ломился во всю прыть черный, в белесоватых чулках крупный сохатый. Из-под ног летела клочьями земля, трещал сушняк, точно тысяча чертей гналась за зверем. Не различая, что впереди, не замечая ни крутого спуска, ни чащи, ни колодника, сохатый опрометью выскочил на каменный берег. Огромный и в то же время поджарый, как скаковая лошадь, он гигантскими прыжками бросился в реку, вздыбил гору пенистых волн.

Плыл торопливо. Была видна лишь его длинная голова и рога, похожие на корни засохшего дерева. Течение уносило его вниз. И через минуту зверь пропал в кривуне за наносником…

— Долбачи, кто мог так напугать его?

— Медведь или человек. Волк днем на большого сохатого не нападет. Реканду перейдем — узнаем.

Прошла минута, другая… Никто не появился на следу.

Долго ждать не захотели. Спустились к реке.

Вырвавшись из гранитной щели к равнине, Реканда все еще не может успокоиться от бешеной крутизны, от порогов и скал, преграждающих путь. Ревет, бросается по сторонам, как разъяренный зверь, скачет по шиверам, живая, трепетная, ненасытная.

— Ты думаешь, перейдем? — неуверенно спрашивает проводник, кивая в сторону брода.

— Я утром ходил по реке, в других местах еще хуже.

— Тогда будем тут переходить. — И он, осмотрев вьюки на спинах оленей, вскочил на учага. Но не сразу тронул караван, еще поглядел на беснующийся перед ним поток, выбирая проход между крупных обломков.

— Мод!.. Мод!.. Мод!.. — кричит каюр на оленей.

Солнце высоко. Оно, сверкая, отражается в бурном перекате, в ряби воды, обнажает дно Реканды, усеянное разноцветными валунами. Поток под караваном кипит серебром, брызги бесследно тают в синеве воздуха. Вода бешеными валами налетает, готовая опрокинуть и поглотить караван.

Долбачи торопит животных. Мы угрожающе кричим на них с берега. Учаг под проводником не достает дна, неожиданно всплывает. Вода перехлестывает через вьюки остальных животных. Один олень, заспотыкавшись, наступает на поводной ремень, падает, начинает биться в воде. Идущие следом за ним олени мешаются, совсем запутываются. Караван задерживается на самой быстрине. Долбачи что-то отчаянно кричит нам.

Я бросаюсь в поток. Ноги на скользких камнях теряют устойчивость. Кажется, река, собрав всю силу, накидывается на меня. Она сбивает с направления, сносит ниже к гудящему перекату. Но мне после невероятного напряжения удается задержаться и встать на ноги у самого края слива. Павел подбирается к оленям, перерезает ножом поводные ремни, и животные выходят следом за Долбачи на берег. Только один не поднялся, его подхватила вода, бросила ниже, ко второму перекату.

Примерно через километр мы должны были стать табором, поэтому здесь не задержались. Выжали воду из одежды, просмотрели вьюки и тронулись. Погибшего оленя оставили в реке на корм тайменям, а вьюк с него положили на учага.

Только мы выбрались на береговую возвышенность, как увидели караван оленей, спускающийся навстречу. Вот, оказывается, кого испугался сохатый.

Впереди на большом олене ехал эвенк. Больше никого с ним не было.

— Илья омахтинский, с Учура, — сказал Долбачи, узнав каюра.

Подъехав ближе, тот легко соскочил с оленя, бросил повод, и мы поздоровались, пожав друг другу руки.

— Моя люди потерял, — прошептал он обветренными губами.

— Как потерял?

— Совсем.

Эта новость меня ошеломила.

— Кто был с тобою? — спросил я.

— Елизар, фамилию моя не знает.

— Елизар Быков? — подсказал Павел.

— Быков, Быков.

— Где же ты его потерял?

— Он на Ямбуй ходи, не вернулся.

— Сколько дней, как он пропал?

— Два, — виновато ответил каюр.

— Ты искал его?

Глаза Ильи вдруг раскрылись и бессмысленно застыли.

— Искал ты его? — повторил я в гневе.

Илья не ответил, и я почувствовал, как кровь ударила мне в виски.

— Где твой табор, откуда ушел Елизар?

— Тут за марью, — сказал он, кивнув головою в сторону Ямбуя.

— Пошли туда и там решим, что делать, — предложил я, обращаясь к своим спутникам.

— Туда ходи я не могу, — запротестовал Илья каким-то неестественным голосом и отвернулся.

— То есть как это «не могу»? — спросил строго Павел, и его лицо густо покраснело. — Может, Елизар заболел или заблудился, а ты бросил его и не хочешь искать?! Нет, пойдешь!

В глазах Ильи блеснула ярость. Губы задергались, приоткрылись, и он лизнул их кончиком языка.

— Бери олень, вьюк, бери все. Илья близко Ямбуй один шаг не ходи! — закричал он.

— Почему же ты не хочешь идти? — спросил я как можно спокойнее.

— Не ходи моя туда…

— Может быть, ты знаешь, что случилось с Елизаром?

Каюр стоял перед нами ощетинившись, как пойманный в ловушку зверь, и молчал. Его взгляд был диким и острым.

Я вижу Илью впервые. Нет, это не добродушный, доверчивый эвенк, дитя природы. Он озлоблен, горит ненавистью. Понять не могу, что с ним.

— Клянусь, если что и случилось с Елизаром, то не без его участия, — выпалил Павел.

— Ну знаешь, это слишком!..

— Да поймите же: Елизар вырос в тайге с ружьем, лучший соболятник во всей округе, разве мог он заблудиться? Не иначе, Илья что-то с ним сделал.

— Долбачи, — обратился я к проводнику, — может, тебе он скажет, что случилось с Елизаром?

Тот пожал плечами и, подумав, сказал:

— Тут близко его табор, надо ходить туда, потом говорить будем, как и что.

— Пошли.

Илья решительно подошел к вьючному оленю, отстегнул бердану, отошел на два шага.

— Бери! — яростно крикнул он, кивнул на оленей и стал, как мне показалось, так, чтобы легко и быстро можно приложить ложу ружья к плечу.

У меня с плеча сполз ремень карабина, и леденящий холодок прошел от пяток до волос.

— Ты смотри!.. Шутить с тобою никто не собирается. — Павел шагнул к Илье.

Стало жутко в наступившем молчании. Казалось, пошевели ногою или открой рот, и произойдет страшное, непоправимое. Я еще не видел Павла, этого добрейшего человека, не способного муху обидеть, таким гневным. И, глядя на Илью, подумал: «Этому человеку ничего не стоит сейчас разрядить бердану в упор». Но тут подошел к Илье Загря. Он бесцеремонно обнюхал каюра и, усаживаясь рядом, скосил на меня умные глаза — дескать, ничего же плохого нет в этом человеке, уж я-то людей знаю!

Илья вдруг опустил отяжелевшую бердану, унял прерывистое дыхание. Но на сжатых губах так и осталась накипь злобы.

— Трогай! — крикнул Павел Долбачи и, подняв с земли конец повода, повел за ним связку оленей Ильи.

Я шел следом за караваном. Метров через пятьдесят оглянулся. Каюр стоял на том же месте, не отрывая от нас взгляд. И хотя мы готовы были тут, под Ямбуем, встретиться с любой неожиданностью, исчезновение Быкова показалось очень странным при таком подозрительном поведении проводника.

«Илья… Илья из Омахты… — мучительно думал я, всматриваясь в его смуглое лицо. — Он, кажется, работал в партии Самсонова… Какая-то история была с ним в прошлом году… Но какая? Нет, не вспомнить. А Быков не заблудился. В этом можно поклясться. Что же с ним приключилось?..»

— Павел! — окликаю я его. — Ты не знаешь этого каюра?

— Помните историю на Гунаме? Это проделка его, Ильи из Омахты!

…В прошлом году, в октябре, после окончания работ, не вышло с Алданского нагорья подразделение наблюдателя. Прошли все сроки. Легла зима, стужа сковала землю, начались снежные бураны. Вблизи района работ не было ни стойбища, ни поселений. Из-за непогоды нельзя было послать на поиски авиацию. Никто не знал, что могло случиться с людьми. К концу работы у них уже не оставалось продуктов и не было зимнего обмундирования. Их было четверо! А время шло. Только когда к концу месяца установилась летная погода, одному из летчиков удалось разыскать людей на реке Гунам, километрах в семидесяти ниже устья реки Ытымжи, где работало подразделение. Сбросили продукты, теплую одежду, печку. И через три недели всех их здоровыми вывезли на оленьих нартах в поселок Нагорный.

Что же произошло в отряде?

Наблюдатели, закончив работу, спустились на оленях к Гунаму. Каюрами были Илья из Омахты и еще какой-то паренек из этого же стойбища. Выпал снег. Надо было торопиться. Илья отпросился с пареньком съездить за мясом убитого им сокжоя. Они уехали и пропали, явно обрекая людей на гибель. Позже Илья оправдывался тем, что заблудился в пургу, заболел и не мог вернуться, но никто этому не поверил.

Не бросил ли он и тут в какой-то беде Елизара? Но зачем это ему?

За редколесьем открылась бугристая марь, затянутая ржавым мхом и ягелем. Мы долго искали сухое место и отаборились на берегу маленького ручейка, по которому стекала с мари ледяная вода необычайной прозрачности.

Илья не приходил.

Прямо против лагеря высоко поднимается скалистый Ямбуй, заслонивший полнеба. Голец весь открыт глазу, он изрезан расщелинами и опоясан скалами. Человек может заблудиться лишь на равнине, и то разве в туман, когда она особенно коварна своими однообразными перелесками и озерами. Но в ясные дни над равниной, как маяк, господствует Ямбуй. Даже самый неопытный таежник не смог бы сбиться с направления при таком ориентире. А все эти дни была хорошая погода.

Но тут я ловлю себя на мысли: ведь и Петрик исчез в ясную погоду, и Евтушенко. Нет, тысячу раз нет! Они не заблудились, и тут не случайное стечение обстоятельств. А два погибших эвенка? На Ямбуе творится что-то неладное, и нам надо быть очень осторожными.

— Павел, — обращаюсь я к радисту, — сейчас же натягивай антенну, выходи в эфир. Нужно связаться со штабом.

— Я и сам об этом подумал… Вот ведь какая чертовщина получается! Неужели Илья убил Елизара? Ну тогда пусть не просит пощады! — И он, взяв топор, отправился вырубать мачты, размахивая руками во всю ширь, точно с чем-то расправляясь.

Мы с Долбачи стащили в одну кучу груз, натянули над ним тент, поставили капитально палатку. Тут придется надолго задержаться. Я бегло просмотрел все вьюки Ильи, но ничего подозрительного не обнаружил. Проверил потки с вещами Елизара. Ремешки на них были завязаны бантиком, так ни один эвенк узлы не вяжет. Значит, каюр не интересовался их содержимым. Странно все это, очень странно…

Илья вернулся на табор, когда мы заканчивали устройство лагеря. Он даже не подошел к своим оленям, чтобы отпустить их на корм. За него это сделал Долбачи. Илья развел себе отдельно костер, повесил чайник, затем перетащил туда свою постель, потки с продуктами и, повернувшись к нам спиной, сидел один, чужой, подавленный, злой.

Я составил радиограмму Плоткину:

«Позавчера на Ямбуе исчез Елизар Быков, прибывший к гольцу с каюром Ильей из Омахты. Срочно соберите все характеристики об этом каюре. Радируйте мне. Завтра при наличии погоды направьте к нам самолет обследовать прилегающую к Ямбую низину. Предупредите экипаж: над равниной надо продержаться с полчаса, чтобы Быков смог успеть развести костер, дать о себе знать. Наша стоянка против Ямбуя с западной стороны. Результаты поисков сообщить нам с борта самолета. Завтра посылаю своего каюра за наблюдателем Цыбиным. Его люди примут участие в поисках пропавших».

Павел стучит ключом, посылая в эфир позывные, слушает и снова стучит, стучит, стучит… Но эфир не отвечает.

— Любой ценой, Павел, свяжись!..

В поисках заблудившегося человека в тайге наиболее надежное средство самолет. С небольшой высоты земля просматривается хорошо, и если затерявшийся услышит гул моторов — должен разжечь костер, дым сразу выдаст его присутствие. Поиски Елизара Быкова с воздуха могут быть неудачными только в том случае, если он мертв.

Сейчас одиннадцать часов. Медлить нельзя. Надо идти на поиски. Но с кем идти? И куда? Павел должен во что бы то ни стало связаться со штабом. Долбачи рано утром отправится на своем быстроногом учаге за наблюдателем Цыбиным. Он работает на одной из сопок за Удюмом, километрах в двадцати пяти от нас. Тот должен привести сюда все свое подразделение с оленями, палатками и недельным запасом продовольствия. Остаемся мы с Ильей. Может, удастся заставить его идти со мною. Но я тотчас же отказался от этой мысли. Сам черт не знает, что у него на уме.

— Ни наших, ни соседей нет в эфире, — сообщает Павел.

— Радиограмма должна быть в штабе сегодня, а как это сделать — тебе виднее. Пойду на поиски Елизара. Ты следи за Ильей, чтобы он тут чего не нашкодил.

— Куда же вы пойдете один? Беды бы какой не нажить. Место-то какое проклятущее: кто ни сунется на голец — с концом… Завтра вместе пойдем.

— Если Илья не врет, что Елизар ушел на вершину Ямбуя, то прежде всего надо обследовать подножие гольца, не спустился ли он на равнину. Тогда я перехвачу его след, и мы будем знать, где его искать.

— Ну разве так. Но и к подножию не следует одному идти, как бы…

— Пойду с Загрей, — перебил я его и стал собираться.

И тут представилась мне вся эта местность, огромная, с коварными болотами, с быстро бегущими речками, стланиковыми крепями, непостижимая, пугающая. Не так-то просто разыскать в ней затерявшегося человека, тем более когда он не может дать знать о себе.

Нет, не походы, не пурга, не горные пики, не голодовка, не тяжелые котомки страшны в экспедиционных работах. Самое страшное — гибель людей. Вот тогда мы вдруг начинаем отчетливо понимать, как опасно терять мужество в нашей работе, как непростительна беспечность. Даже самое испытанное в трудностях подразделение при потере человека надолго выходит из строя. А здесь, на Ямбуе, происходит уже совсем что-то невероятное.

Еще раз пытаюсь разобраться в событиях. Быков работал десятником на этом участке, все ему тут знакомо. Тайгу он исходил вдоль и поперек, не раз преодолевал опасности. Энергии в нем хоть отбавляй! Что же могло с ним случиться? Может, захворал? Это тоже сомнительно. Мы, привычные к походной жизни, в тайге редко болеем. Не знаю, вырабатывает ли организм таежника какие-то могучие средства, убивающие в зародыше всякую хворобу, или так получается от того, что в тайге нет злокачественных инфекций и условий для их распространения. Конечно, имеет большое значение и то, что мы живем в постоянных походах. Наши мышцы хорошо натренированы, кровообращение благодаря постоянной физической нагрузке у нас могучее, нервы редко сдают — такому организму не то что с насморком, а и с холерой нетрудно справиться!

«Но чем черт не шутит, пока поп спит», — как говорит Павел, может, Елизар сломал ногу или из трясины не в силах выбраться. И наконец, самое ужасное, если к его исчезновению причастен каюр. Что таит этот человек в своем злобном молчании?

— Долбачи, — говорю проводнику, — прошу тебя, очень прошу, завтра пораньше поезжай за наблюдателями.

— Сам вижу, надо скорее люди сюда тащить, искать Елизара.

Подхожу к Илье, сажусь напротив на валежину. Он пьет чай. Хочу еще раз попытаться выжать из него какие-нибудь подробности исчезновения Елизара. Проводник делает вид, будто не замечает меня, невозмутимо отхлебывает чай, но выдают глаза, в них непотухающий злобный блеск.

— Когда ушел Елизар с табора, утром или вечером? — спросил я насколько мог спокойно, доброжелательным тоном.

Илья, не торопясь, дожевал лепешку, хлебнул из кружки горячего чаю, долил свежего. Будто не слышал моих слов. Я терпеливо ждал. Но он молча продолжал жевать мясо, изредка с пренебрежением поглядывая на меня. Не знаю, что стоило мне сдержать себя.

— Утром или вечером ушел Елизар? — повторил я, призвав на помощь все терпение, всю волю. Теперь нет сомнения, он что-то скрывает и издевается надо мной.

Кусая губу, я глушу в себе бешенство, сижу, жду, когда каюр допьет чай, уберет в потку посуду, сахар, остатки лепешки.

— Может, ты скажешь, что случилось с Елизаром?

— Ямбуй ходи, вернулся нету, — твердит он.

— Это я уже слышал. Где он поднимался?

Молчание.

— Что он взял с собой?

— …

— Ружье с ним? — настойчиво спрашиваю я, а про себя твержу: «Спокойно, спокойно».

Илья отвернулся, набивает трубку, прикуривает и затем чуточку придвигается ко мне. Трубка каждый раз после двух-трех затяжек затухает. Он снова прикуривает от уголька и, как глухонемой, молчит.

— Не собирался ли Елизар после Ямбуя спускаться к озеру на охоту? Может, слышал выстрелы или крик?.. Да отвечай же, черт бы тебя побрал, или я тебя… — И я едва удержался, чтобы не стукнуть Илью.

Он продолжал невозмутимо молчать.

Следователь из меня оказался никудышный. Я встаю, беру карабин, бросаю в рюкзак чайник, кусок вяленой оленины, банку сгущенного молока, лепешку, кружку. Проверяю, есть ли с собою спички. Привязываю к поясу Загрю.

Заглядываю к Павлу в палатку.

— Никто не отзывается, — говорит он.

— Карауль, времени еще много.

— А вы не запаздывайте; может, к ночи, действительно злые духи тут собираются, как бы того…

— Никакого «того», Павел, не будет. Жди, к вечеру вернусь. Передай Плоткину, чтобы самолет был здесь пораньше утром. Всего хорошего!

Долбачи, провожая меня, предупреждает:

— Смотри, напрасно Ямбуй не ходи, одному нельзя, место худое, видишь, как люди тут пропадают.

— Не беспокойся, Долбачи, я это знаю. А ты завтра поторопись.

Появившееся у горизонта утром мятежное облачко исчезло. Небо густо-синее. Если дни будут солнечными, мы скоро выясним, что происходит на этом Ямбуйском гольце, и тогда повернем назад, к своим. Скорее бы!..

10. В западне

Шагаю звериной тропой. Слева в скалистых берегах ворчит Реканда. Справа спокойная, ласковая с виду марь. За нею Ямбуй. К подножию его подступает болото.

День теплый, мягкий. Взлетела пара кряковых уток, всплеснула воду и унесла на крыльях в тишину предупреждающий крик. Иду по кромкам болот. На поводке неохотно плетется Загря. Не пропускаю ни одного следа, но попадаются только звериные, старые и свежие. Человеческих следов не видно.

Глаза быстро устают от напряжения, утомляет однообразие. В ушах комариный гул. Горцам — а я родился на Кавказе — на открытом пространстве со скудным пейзажем обычно становится не по себе.

Радует только осень — в тайге это самое красивое время года.

На темно-зеленом фоне лесов, на бледно-желтом ягельном поле пылают осинники ярко-красным багряным огнем. Они сливаются, охватывают пожарами огромные пространства и очаровывают удивительным сочетанием красок. Ни одному художнику, наверное, не удалось передать эти тончайшие тона переходов из одного цвета в другой. Их можно только видеть. А сколько хорошей, светлой грусти приносит с собою осень!

С этими мыслями я незаметно все ближе и ближе подхожу к подножию Ямбуя. Под ногами зеленый ковер вековых мхов. Местами забредаю в корявые дебри перелесков. Шагаю через сгнивший, трухлявый валежник порушенных временем деревьев. Шлепаю по травянистым болотам. Пересекаю края замшелых отрогов и шумливые ручейки, сбегающие с гольца. Кругом только мхи да разноцветные лишайники — желтые, зеленые, красные, серебристые. Здесь нет и клочка земли, лишенного растительности, даже камни, скатывающиеся с гор, за несколько лет обрастают мхом — все же это обиженная природой страна.

Чем ближе, тем грознее кажется Ямбуй. Исполинские зубчатые скалы опоясывают его разрозненными рядами. Высокие, черные, они, как древние крепости, защищают Ямбуй от холодных северных ветров и сами рушатся под гнетом неумолимого времени.

Продвигаюсь вдоль подножия. Все тут слишком однообразно: скалы, узкие ложбины и волнистые гребни начинаются почти у самой вершины гольца и внизу неожиданно обрываются темными утесами. На них сторожевыми маяками торчат одинокие, голые от старости, сучковатые лиственницы.

Иногда я взбираюсь на утесы. С них видно все как на ладони. За марью, укрывшись среди мерзлотных бугров, бирюзовые озера. В вечерней дреме перелесков темнеют болота, а дальше тайга, изуродованная, жалкая, на муки поселившаяся тут, на зыбкой глинистой почве. Необозримые дали лежат в мертвом молчании, в вековом забытьи. Здесь все нетронуто с первобытных времен.

Солнце клонится к щербатому горизонту. Дня остается мало, пора возвращаться. Но впереди показался мысок. С него, кажется, будет видно не только равнину, а и северный склон Ямбуя. Это соблазняет меня.

Из-за Ямбуя на равнину угрожающе надвигаются мрачные тучи. Я даже не заметил, когда они появились. Над головою толчется мошкара — непременно к дождю. Скорее бы добраться до мыска, и на этом придется закончить день.

Иду по широкому просвету перелеска, пробираюсь по ернику. По пути открываются голубые чаши озер, ровные, спокойные, окаймленные вечнозеленым троелистом. На зеркальной глади воды — чудесные кувшинки, раскрывающие навстречу теплу свои бледно-желтые восковые лепестки. Эти цветы кажутся неизвестно как попавшими сюда пришельцами из сказочного мира.

Передо мною гладкое поле, прикрытое темно-зелеными мхами. Ни деревца, ни кочки. На нем никаких следов. Звери, видно, обходят его стороною. Легко и мягко ступаю по влажному мху, как по пружинному матрасу, и вдруг спохватываюсь — да ведь это же зыбун! Бросаюсь назад, но зыбкий моховой покров неожиданно рвется под ногами. Меня начинает засасывать тяжелая глинистая жижа. Делаю рывок, другой — еще глубже вязну, погружаясь в холодную, липкую пучину. Падаю грудью на мох, разбрасываю руки, стараюсь создать большую площадь сопротивления. Начинаю постепенно без резких движений высвобождать ноги из сапог. Потом кое-как, с большими предосторожностями, достаю из зыбуна сапоги вместе с пудовой тяжестью прилипшей к ним глины. Проделываю все это лежа, и на четвереньках вместе с Загрей добираемся до края темно-зеленых предательских мхов.

Не могу простить себе эту оплошность! Пройди я еще немного дальше, где растительный покров, прикрывающий жижу, тоньше, пожалуй, и не выбрался бы. Какую хитрую западню устроила природа для ротозеев!

Вот и разгадка Ямбуя. Сомнений не остается, тут, в зыбунах, бесследно погибли эвенки и наши товарищи. Можно поворачивать назад, снимать лагерь и возвращаться к аэродрому. Но мысль о том, что Елизар, возможно, еще борется где-то с зыбуном, ждет помощи, удерживает меня от такого решения.

Выхожу на чуть заметную звериную тропку, снова иду вперед.

В вышине, на фоне неприкрытого тучами неба, замечаю двух каких-то хищников. Почти не шевеля крыльями, они описывают круги над склонами Ямбуя, оглядывая с высоты местность.

«Они-то наверняка знают, где Елизар», — подумал я, наблюдая за ними. И точно в подтверждение, сверху донесся гортанный крик: «Кек-кек!.. Кек!..» — напоминающий отдаленный лай.

Я остановился. Одна из птиц стремительно пошла на спуск. Отбросив назад сильно согнутые крылья, она зловеще прочертила небосклон, исчезла за лиственницами. Беркут!

Вскоре оттуда, где исчезла птица, послышалось какое-то странное бормотание. Я впервые слышу этот звук и не знаю, что означает он на языке хищников. Не упал ли беркут на мертвого Елизара? Но беркут питается только свежей, живой дичью!

Тучи захватили полнеба. В их молчании таится что-то грозное. Вот и ветер пронесся ураганом над тайгой. Сумрак спустился над равниной. На далеком озере кричат чайки.

На глаза попадаются только следы сохатых и северных оленей, места их кормежек, помет. Видимо, с весны, после постройки геодезического знака на Ямбуе, сюда не заходили люди. Точно какой-то магнит тянет меня вперед. И все кажется: вот сейчас, за очередным мыском, наткнусь на след Елизара или увижу дымок его костра.

Нет-нет да и гляну на Загрю. Собака спокойна — значит, поблизости нет ни человека, ни зверя, иначе она не оставалась бы безучастной.

Небо все больше затягивалось чернотою мятежных туч, и по нему торопливо проплывала разрозненная стая кроншнепов. На озерах, предчувствуя непогоду, стихали птичьи распри и крики. В березовом перелеске жалобно посвистывал рябчик. Черные цапли месили длинными ногами илистые берега…

На мыске, у крайнего болота, я остановился. Дальше идти не было смысла, и вот-вот накроет дождь. Пора перекусить и возвращаться на табор. Еще раз внимательно осматриваю мрачные склоны Ямбуя, строя догадки. Допустим, Елизар с вершины гольца спустился к озерам подстрелить на ужин уток. Но тогда непременно остались бы его следы. Я все время шел по кромке мхов, по отмелям болот, по влажной почве, где следы хорошо видны.

Нет, он не спустился с гольца на равнину.

Из глубины гор налетел ветер, запели дупляные лиственницы, лес зашумел, и далеко по равнине пронесся гул.

За мыском виден северо-восточный склон Ямбуя, врезающийся в густую высокоствольную тайгу. Туда Елизар тем более не пойдет, нечего ему там делать!

Развожу костерок из стланикового сушняка.

Дрова горят жарко. Надеваю на толстый ерниковый прут кусок копченки, пристраиваю его к огню. Поджаренная на вертеле оленина — настоящий деликатес. А голубика со сгущенным молоком! Названия не придумаешь этой изумительной по вкусу кисло-сладкой смеси!

За вершиной Ямбуя ярко сверкнула молния. Земля вздрогнула. Костер, распавшись на угли, затухал. Надо торопиться в обратный путь. Я разрезал лепешку, заложил в середину горячее, пахнущее дымком мясо, и только поднес его ко рту, как какой-то еле уловимый звук долетел до моего слуха со стороны болота, и передо мной возникло чудовище… Я так и замер с открытым ртом. Ловлю всполошившегося Загрю, прижимаю к земле, а сам прирос спиною к лиственнице. Готов поверить, что это страшилище из преисподней, разбуженное грохотом неба.

Не шевелюсь, жду, что будет дальше. Вот оно качнулось в одну, в другую сторону, приподнялось, вытащило из тины поочередно ноги, шагнуло и снова утонуло в податливом болоте. С его несоразмерно больших рогов свисали длинные лоскуты.

И тут, присмотревшись внимательно, я по мягкому овалу спины узнал сокжоя — дикого оленя, обитателя заболоченных равнин. Его огромные, до уродства вздыбленные рога были увешаны шмотками только что отставшей кожи. Она свисала ему на глаза, на морду, и с первого взгляда ни за что было не узнать, что это за зверь. Не дай бог повстречаться с ним на болоте, да еще в грозовую ночь! Тут уж или поверишь в злого духа, или с тобою случится что-нибудь похуже!

Я стал затаенно наблюдать с пригорка за сокжоем.

Зверь брел по болоту, то и дело утопая по брюхо. Шагал он бесшумно, как по перине, и до того же медленно и равнодушно, будто спал на ходу.

Что затуманило звериную голову, откуда у него такая беспечность? Не остановится, чтобы осмотреться, не прислушается, головы не поднимет, идет как будто бесцельно, куда несут его ноги.

Он жирен, и осенняя шуба на нем так и лоснится. «Ах, если бы ты, зверюга, знал, какой ты роскошный экземпляр для музея! Как опасно забывать об осторожности! Что стоит мне сейчас убить тебя?!»

Представляю его на постаменте, с откинутыми назад рожищами, вытянутой вперед и немного приподнятой кверху мордой, ревущим. Схватить карабин, приложить к плечу — дело секундное. Но сейчас не до охоты. Убьешь, да пока освежуешь, да вытащишь из болота — пройдет ночь, устанешь и завтра никуда не сможешь пойти. «Нет уж, живи, да считай, что тебе повезло!»

Над головою снова загрохотало небо. Молния, ломаясь и падая, больно жалила землю. Равнина содрогнулась от долго не прекращающихся разрядов. Над озером взметнулись птицы. На склоне горы кудахтал перепуганный куропат. Только сокжой оставался равнодушным к разгневанному небу. Спокойным шагом он мерил кромку болот и вскоре скрылся в разлохмаченной ветром тайге.

Засунув в карман недоеденную лепешку, я схватил рюкзак и карабин. Окинул быстрым взглядом небо: угольная чернота поглотила горы, накрыла болота, и сквозь нее слабо маячила вершина Ямбуя. Нагорье как будто приподнялось, ушло на запад к еще светлому простору горизонта.

Ветер уносит тревожный крик чайки. Со склонов гольца доносится какой-то шум; вначале он напоминает то обвал в далеких горах, то ураган. Но вот все шумы сливаются в один нарастающий гул. Все ближе, все яснее. Кажется, будто на нас мчится полчище диких лошадей. Я слышу звонкий перебор, цоканье копыт по россыпи.

Град!..

Где укрыться? Впереди небольшая скала, но далековато, не успею добежать. Левее за болотом густой стланик, правее, в глубине ложка, темнеет ельник. Мчусь к ельнику. На ходу отстегиваю Загрю. Он бросается назад и через минуту уже несется по кромке болота, следом за старым сокжоем.

Черно-лиловая туча кишит огненными змеями. Невыносимой яркости свет слепит глаза. Из-под ног уплывает мертвенно-бледная россыпь. Нет, и к ельнику не успеть!..

Слева, справа, впереди, все чаще и ближе рвутся на камнях ледяные комки, будто наводчик нащупывает цель. Градовой поток настигает меня метров за двести до ельника. Накидываю на голову рюкзак. Град усиливается, больно бьет по плечам, по рукам, которыми я прикрываю лицо, по коленям. Что-то теплое стекает по лбу, по щеке и солоноватым привкусом копится на губах. Кровь… Только бы не свалиться!

Притихшие тучи распахнулись бездной света, озарив на мгновенье в глубине ельника стволы деревьев, кусты и… избушку. Откуда тут взяться человеческому жилью? Но думать некогда. Теряя последние силы, добираюсь до ельника. И здесь нет надежного укрытия. Синий свет молнии опять выхватывает из мрака избушку. Я даже успеваю рассмотреть дверь, она открыта, но кажется странно низкой. Бегу к ней и протискиваюсь внутрь, в темноту. Град обрушивается на ельник с еще большей силой, но я уже отгорожен от него надежной крышей.

Что за странное помещение? Оно слишком тесное и низкое, чтобы можно было в нем жить. Ни одного окна. Кому и зачем надо было строить его в этом безлюдном крае, да еще в таком глухом ложке? Но что оно построено совсем недавно человеческими руками — в этом нет сомнения.

В сумраке случайно задеваю рукою за какую-то проволоку, хватаюсь за нее. Что-то срывается над головой и, падая с грохотом вниз, гасит внутри избушки остаток света. Бросаюсь к двери, но уже поздно — тяжелая заслонка намертво закрыла вход. Неужели я попал в западню?..

В темноте ощупываю пол, углы избушки, прикидываю высоту: она не более полутора метров. Наконец в стене обнаруживаю узкую прорезь — бойницу.

Проклятье! Я в медвежьей ловушке.

Мною овладело неудержимое желание вырваться из западни. Подбираюсь к заслонке, жму на нее, сколько есть силы, плечом. Не поддается!

Пробую выбраться через потолок. Хватаю руками крайнее бревно, упираюсь в него головою, пытаюсь приподнять. Нет, не сдвинуть. Вспомнил, что потолок в ловушке так заваливают камнями, чтобы самому крупному медведю его не разобрать.

Неужели не выбраться?..

Гоню от себя тревожные мысли. Но предчувствие большой беды уже не покидает меня. Безнадежно забираюсь в угол, опускаюсь на пол. Сквозь щели меж бревен льются потоки воды. Сижу, не шевелясь, прильнув к мокрым бревнам. На мне уже нет сухой нитки. Холод проникает внутрь, леденит душу.

Надо же было какому-то дьяволу построить эту ловушку на моем пути!

Ливень вдруг прекратился. И так же неожиданно смолкли небеса. Но еще слышался в отдалении отступающий гул и вой ослабевшего в тайге ветра.

Меня лихорадит. В мыслях — костер. Я уже вижу, как пламя жадно пожирает еловые сучья, и чувствую, как теплый смолевый запах заполняет избушку. Но от этого становится еще холоднее, еще безнадежнее. Пытаюсь подняться — и не могу превозмочь боль. Кажется, здорово поколотил меня град!

В щель вижу лесную синеву и на горизонте разрастающуюся полоску ледяного неба. Лучи закатного солнца пронизывают разводья туч, падают на ельник. Их голубоватый свет сочится в западню сквозь потолок.

Слов нет, мастер потрудился на совесть, сделал ловушку очень прочной. Стены ее хорошо протесаны. Углы без щелей. Пол накатный врезан в первый венец. Никакому зверю, даже разъяренному медведю, из нее не выбраться.

У тыльной стены висит поржавевшая проволока. Верхний ее конец пропущен через крышу к входному отверстию и там прикреплен к кляпику — деревянному сторожу, на котором держалась тяжелая заслонка. Ко второму концу проволоки, опущенному к полу, обычно прикрепляется приманка — кусок мяса. Медведь, почуяв запах добычи, забирается в ловушку, хватает приманку, тянет ее на себя вместе с проволокой, кляпик соскакивает, заслонка падает, и зверь оказывается в западне.

Но в этой ловушке промышленник насторожил заслонку, а приманку не подвесил. Что-то, видимо, помешало ему.

В трех стенах, боковых и тыльной, прорезаны небольшие бойницы продолговатой формы, овально затесанные изнутри. Когда медведь попадает в ловушку, охотник пропускает в одну из бойниц ствол ружья и приканчивает зверя.

А теперь вот я оказался на месте зверя!

Какая непростительная оплошность с моей стороны! Как мог я не узнать ловушки! Какой дьявол загнал меня в этот ельник? Мысли об Елизаре отступают перед собственной опасностью…

Надо бы согреться. Может, тогда легче будет найти какой-то выход. Снимаю одежду, выжимаю из нее воду, снова надеваю, съеживаюсь, дышу под мокрую телогрейку. Над ухом торжествующе гудит комар.

Отступившие к западу тучи гасят закат. В западне густеет мрак. Над щелью в потолке, тихо переливаясь, дрожит теплым светом звездочка. Но в западне адски холодно, не согреться. Только костер спасет меня. С трудом расправляю онемевшие плечи. Хочу достать спички, дрожащими руками шарю по карманам, за пазухой, ищу под шапкой… Боже, что я наделал, забыл на привале спички! Напрягаю зрение, сквозь мрак снова осматриваю стены, потолок, пол — никакой надежды. Ясно одно: выбраться можно только через входное отверстие. Но как поднять заслонку? Она сделана из толстых лиственничных плах, надежно вправленных в глубокие пазы. Липну к заслонке мокрыми ладонями, давлю на нее изо всех сил, еще и еще — и горько смеюсь над своей беспомощностью.

Разве попробовать поддеть ножом низ заслонки, приподнять ее хоть немного, чтобы в образовавшееся отверстие просунуть пальцы, — тогда я спасен?

На ощупь запускаю конец ножа в паз под заслонку и начинаю нажимать. Кажется, поддается. Да, да, заслонка поднимается. Я просовываю поглубже нож, еще один нажим — и вот-вот заслонка выйдет из нижнего паза. Осторожно нажимаю на рукоять ножа. Но что за чертовщина! Где-то наверху зажало. Я и так, я и эдак — не поддается! И тут вдруг вспоминаю, что заслонка медвежьей ловушки, падая, автоматически спускает вертушку и изнутри ее ни за что не отвернуть.

От досады я так нажал на нож, что он переломился пополам.

С горечью отползаю в угол. Молчит темная, глухая ночь. Мрачные мысли одолевают меня.

Может быть, под Ямбуем есть еще одна западня и Елизар сидит в ней так же, как и я. А ведь он, пожалуй, опытнее меня.

Как сложно устроена жизнь человека, сколько препятствий на его слишком коротком пути, и как мало определено ему удачи! Сейчас, кажется, отдал бы полжизни, чтобы согреться. Холод становится пыткой.

Изнемогаю от длительного напряжения, от неприступных стен, от проклятого озноба, ни на минуту не покидающего меня. Сердце стучит все медленнее, все тяжелее. Застывшие пальцы с трудом шевелятся. Неужели в этой проклятой ловушке суждено мне так нелепо погибнуть? Выходит, и я тут, на Ямбуе, разделю участь пропавших товарищей…

Прижимаюсь к холодной стене. Так хоть спине теплее. В голову неотступно лезут тоскливые мысли.

…Человек рождается и умирает. Жизнь его слишком коротка. Со дня рождения его преследует смерть. Казалось бы, человек давно должен был примириться с мыслью о ее неизбежности. Но не тут-то было! Жизнь слишком заманчивая, слишком соблазнительна и дорога. И особенно начинаешь дорожить ею, когда угроза смерти реальна, как сейчас.

Подтягиваю под себя застывшие ноги, весь собираюсь в комок, дышу на заиндевевшие кисти рук. Нет, не согреться.

С завистью думаю о товарищах. Они дома, вне опасности. Для них уже сбылась мечта.

Дома и меня тоже ждут, где всю жизнь я редкий гость. Насколько радостны бывают встречи, настолько больнее будут напрасные ожидания…

Какая длинная ночь!

Давно взошла луна. С елей все реже падают на каменную крышу капли влаги. Негромко журчит ручеек. Над ухом назойливо звенит комар.

Кажется, мы с ним вдвоем только и бодрствуем в этой сырой, настывшей ночи.

Откуда-то издалека доносится стук камней. Загря!.. Это он, мой верный пес! Как нужен ты мне сейчас! С каким наслаждением запустил бы я свои окоченевшие пальцы в твою лохматую шубу, зарылся бы в нее лицом! От одной мысли, что Загря будет рядом за стеною, мне как будто делается теплее. Если бы он на сегодня забыл о своей собачьей преданности, вернулся бы на табор и привел к ловушке Павла! Но разве Загря бросит меня!

Через минуту послышался хруст сушняка, прыжки в ельнике и тяжелое дыхание собаки. С ходу обежав вокруг ловушки и не найдя входного отверстия, Загря приподнялся на задние лапы, заглянул в бойницу, блеснули его зеленоватые глаза.

— Беда стряслась, Загря! — жалуюсь я, и сам тянусь к бойнице. Но вдруг из узкого отверстия пахнуло жарким звериным дыханием, и свирепый медвежий рев потряс избушку. Точно взрывом отбросило меня назад. Мигом исчезла лихорадка, которая только что трепала меня.

Хватаю карабин. Злобный угрожающий рев зверя еще раз прокатился по лощине и низкой октавой повис над мокрым, исхлестанным градом ельником.

Я ошеломлен, не могу понять, откуда взялся такой смелый медведь, что не боится человека? Как бешеный носится он вокруг западни, пробует лапами заслонку, бревна, грызет углы и злобно ревет. Это вывело меня из оцепенения. Стало как будто легче от того, что появился живой противник. Но что будет дальше?

Ловушка дрожит от медвежьих рывков. С потолка сыплются на пол мелкие камни.

Медведь начинает подкапываться под левый, тыльный угол избушки. Слышу, как он, разгребая землю, рвет зубами корни, когтистыми лапами отшвыривает из-под себя камни, часто дышит. У него, кажется, насчет меня самые серьезные намерения! Досылаю в ствол карабина патрон. Прижимаюсь к стене и уже собираюсь пустить пулю под пол. Но тут меня осеняет мысль: пусть подкапывается, пусть разломает снизу пол, и как только он просунет морду внутрь, — я и угощу его. Потом мне будет легче выбраться из западни.

Эта мысль меня подбадривает. И я немного успокаиваюсь. А медведь неистовствует. Подбирается ближе к полу. В темноте его рев страшен. Неужели он не отличает запах человека от запаха какого-либо зверя? Серьезно хочет напасть на меня? Или у него атрофирован врожденный страх перед человеком и для него я просто добыча?

Облака прячут луну. Мрак накрывает землю. В западне черно, как в замурованном склепе. Медведь неожиданно притих. В тишине стало еще более жутко. Невольно проверяю, взведен ли боек затвора, и на всякий случай расстегиваю патронташ, чтобы быстрее можно было выхватить запасную обойму.

Жду…

В темноте ничего не видно. Воображение рисует разъяренного зверя, уже ворвавшегося в ловушку. Мне даже кажется, что я слышу крадущиеся шаги его и чувствую, как он заносит могучую лапу над моей головой… Понимаю, что это сдают нервы. И все же отодвигаюсь к углу, с опаской вожу стволом карабина впереди себя, а потом раскаиваюсь за проявленное малодушие.

Неужели ушел? Хочу крикнуть, обнаружить себя, заставить зверя вернуться, раздразнить его, пусть ломает ловушку.

Нет, он не ушел. Снова слышу его шаги вокруг ловушки, сопение. Вот он просовывает нос в бойницу, громко втягивает воздух и свирепо ревет.

Запах человека явно бесит его. Он опять с еще большей яростью набрасывается на угол ловушки. Я отскакиваю к противоположной стене. Слышу, как острые клыки вонзаются в бревно, как медведь рвет зубами щепу и, не переставая, скребет когтями.

Пусть злится, пусть отвернет пару бревен в стене. Ему это ничего не стоит, а для меня спасение.

Избушка начинает пошатываться. Это, кажется, придает медведю силы. Он еще больше свирепеет.

Неожиданно в лицо ударяет свежий воздух, будто кто-то распахнул дверь. Палец мгновенно пристыл к гашетке. Скорее ощущаю, чем вижу, как бревно начинает отделяться от угла и в щель просовывается медвежья лапа с крючковатыми когтями. Они захватывают стесанный край… Ну-ну, поднатужься!..

Вдруг что-то треснуло, сверху посыпались мелкие камни. Избушка осела под тяжестью каменной многопудовой крыши. Вырви медведь еще одно бревно — ловушка рухнет и раздавит меня, как мышь. Горячая кровь хлынула к сердцу. По телу побежали мурашки.

Отпрянув от стены, я замечаю, как избушка начинает медленно крениться. Не знаю, куда отодвинуться, — везде одинаково опасно. С потолка падают камни…

В этот момент рядом залаял Загря. Нет, Загря в беде не оставит! Медведь тут же бросился на Загрю. Послышался треск сучьев, глухое рычание, загремела россыпь. Потом все это слилось в один гул. Зверь и собака уходили в темную ночь.

Прошли долгие минуты. Камни перестали падать. А не попробовать ли мне самому выбить еще одно бревно? И тогда я выберусь из западни.

Осторожно подбираюсь к порушенной стене. Но только дотронулся до бревна, как дрогнула вся стена и снова сверху посыпались камни. Ловушка с натужным скрипом перекосилась. Я отскочил к противоположной стене. Ощущение такое, будто у тебя над головою висит мина огромной взрывчатой силы с заведенным часовым механизмом. И стрелка подходит к роковой минуте.

Ищу рюкзак и не знаю, для чего набрасываю на плечи. Потом снимаю его, подкладываю под себя. Все это делаю механически. В голове какая-то пустота; хочется покурить, хотя в этом году я совсем не курил. «А что, если Загря погибнет в схватке с медведем? Тогда зверь не замедлит явиться, и будет достаточно одного его прикосновения к избушке — и она рухнет. Надо что-то делать. Не очень ли я растрачиваю время?»

Проталкиваю в щель рюкзак. Как сигнал крайней опасности, с потолка гулко падает тяжелый камень. И в наступившей тишине с пугающей внезапностью лопнула перекладина над головою. Ловушка готова рухнуть. Со слепым ожесточением набрасываюсь на перекосившуюся заслонку. Уж если погибать, то не сложа руки. Бью заслонку ногами, толкаю плечом. Избушка скрипит, где-то рвутся спайки. Опять сыплются камни.

Сколько раз на моем пути встречались, казалось бы, непреодолимые препятствия, но такого еще не случалось!

Подо мною вдруг начинает шевелиться пол. Стены оседают. Избушка продолжает перекашиваться по диагонали. Последняя надежда — карабин! Направляю ствол к правому краю входного отверстия и стреляю в упор раз за разом. Грохот падающих камней, треск бревен глушат выстрелы. Летят щепки. Ловушка наполняется едким пороховым газом.

Расстреливаю вторую обойму, и раньше, чем удается сообразить, что произошло, вижу стволы деревьев и кусок ночного неба. В лицо плеснул теплый, освежающий воздух. Я бросаюсь вперед, как в воду. Падающее бревно больно бьет меня по ногам. Избушка валится, растревожив ночь треском и грохотом камней.

Встаю — и не верится, неужели надо мною небо, звезды?! Какие они теплые, эти небесные светлячки! А ели? Разве есть что-нибудь роднее их? На радостях крепко обнимаю первое попавшееся деревцо. Бывают в жизни минуты безумного, невероятного счастья! Их я испытал именно тогда.

11. Шатун

В темноте за сквозными просветами леса в мрачном величии стоит Ямбуй. К его крутым, морщинистым склонам припал густой туман, свалившийся с рыхлых отрогов. Он синеет у обрывов, подчеркивая хмурую глубину ложбин, и своими длинными щупальцами пьет воду из ночных болот. И точно с облегчением выныривает из облаков ослепительная луна. Она висит в зените как страж над уснувшей землей.

Откуда-то издалека доносится приглушенный лай. Это Загря! Он жив, и становится радостнее на душе. Теперь мне не страшна любая опасность. Нет, нельзя не любить наших четвероногих друзей. Что бы я делал без Загри?!

Я весь дрожу от холода. Засовываю глубоко под телогрейку скрещенные руки. Бегаю вокруг ели. Немного согреваюсь. Но стоит остановиться, как под мокрой одеждой пропадает тепло, и я снова мерзну. Что же делать? Сходить за спичками к болоту? Нет, они наверняка размокли под дождем. Неужели никакой надежды? А что если попробовать добыть огонь с помощью ружья?

Нахожу старый сухой пень. Разбиваю его ударом ноги. Разминаю трухлявую древесину. Нужен еще клочок сухой ваты. Но где его взять? Разве только под мышкой телогрейки. Снимаю ее, ощупываю. И на этот раз мне повезло. Вспарываю ножом телогрейку под одним рукавом, достаю клок ваты, подкладываю под размятую труху. Разряжаю патрон, оставляю немного пороха, запыживаю ватой и стреляю в землю. Пыж должен бы загореться. Но, увы! Видимо, я оставил в гильзе слишком много пороху и вату разметало.

Неудача порождает упорство. Еще под другим рукавом телогрейки есть сухая вата.

Сдираю с березы кору, тереблю ее на мелкие части, затем нахожу кусок пня, сгоняю сломанным ножом тонкую стружку, смешиваю ее с берестой — все это кладу за пазуху. Расстилаю на земле телогрейку и стреляю маленьким зарядом в сухое пятно под рукавом. Вата задымилась. Кладу на дымок стружки, труху, дую долго, пока не загорается береста.

Вот он, огонь!

Переношу его на землю, подкладываю мелкого сушняка и ногами тушу телогрейку. А сам жадно глотаю горячий воздух…

Собираю дрова, разжигаю большой, жаркий костер. Слушаю, как, разгораясь, он шумит победным пламенем.

Снимаю сапоги, мокрую одежду развешиваю вокруг костра. Заряжаю карабин. Присаживаюсь вплотную к огню. Хорошо! И жизнь хороша со всеми ее перипетиями!

Прохладный ветерок доносит безмятежный шепот ручейка, но он не нарушает всеобщего покоя лунной, чуть туманной ночи. У меня какое-то удивительно умиротворенное, спокойное состояние. Это благодаря костру. Это он согревает, ласкает, отпугивает одиночество, располагает к мечтам. И я вдруг оказываюсь где-то далеко-далеко от только что пережитого, в местах, где нет опасностей, и даже забываю, зачем пришел в этот холодный, таинственный край…

Небо прочертил огненный метеорит. Мигнувший свет на секунду раскрыл до горизонта мертвенно-бледную равнину. Луна огромная, белая, будто вылепленная из снега, плыла по небу, освещая молочной белизною заболоченное пространство нагорья. От него потянуло посвежевшим после дождя воздухом.

Но где же Загря? Его долгое отсутствие меня не на шутку тревожит. Иду босиком по мокрому от дождя ягелю к краю ельника. Прислоняюсь к сушине, прислушиваюсь. Неужели попал в лапы медведя? Припадаю ухом к земле — ни лая, ни грохота камней. Тишина, безмолвие ночное да синева кругом.

К костру возвращаюсь еще более встревоженный. Натягиваю на себя просохшую у костра одежду. Решаю дождаться собаки, не спать. Отгораживаюсь валежиной от ветерка. Усаживаюсь поудобнее. Рядом кладу карабин — кто его знает, какие тут духи живут на Ямбуе?!

Захотелось пить. С трудом покидаю нагретое место. Осторожно, по-звериному, шагаю в темноту. Где-то ниже края ельника в камнях плещется ручей. Чего только не нашепчет горный ручей! Каких только звуков не услышишь! То он звенит стеклянным боем по камням, то нежными струями врывается в ночную темноту, заливается бубенцами… сильнее… тише… Не наслушаться. Забываешь про все и невольно думаешь: как щедра и ласкова к нам жизнь!

Припадаю грудью к мокрому камню, пью прямо из буруна, процеживая холодную воду сквозь сжатые губы. Зачерпываю еще кружкой, хочу идти, но что это? Далеко на севере грохнул, как в пустую бочку, выстрел. Кто бы это мог быть? Неужели Елизар? Он мог услышать мою стрельбу в западне и дает о себе знать. Да, да, это Елизар! Это он блуждает где-то по равнине. Завтра мы его найдем.

Обрадованный, возвращаюсь к костру.

Пытаюсь уяснить себе, откуда взялся такой свирепый зверь? Ведь у медведя очень сильно развит инстинкт страха перед человеком, панический страх. Мои многочисленные встречи в течение нескольких десятков лет с хозяином тайги убедили меня в этом. Медведь не мог ошибиться, принять меня за четвероногого зверя. Чутье его никогда не подводит. Тогда чем же объяснить его поведение?

Все это более чем странно и загадочно. Я, пожалуй, назвал бы сумасшедшим того, кто рассказал бы мне ночную историю нападения медведя на человека в ловушке. Неужели я всю жизнь ошибался, считая медведя трусом? Нет! Даже теперь, после такого случая я остаюсь при своем убеждении. Просто это какой-то исключительный случай, и надо в нем разобраться.

У медведя в тайге нет врагов, кроме человека. Обитатели леса давно признали его за самого сильного. Еще бы! У него на вооружении такая клыкастая пасть, такие когти, что никому неохота испытывать их на себе. Его приземистость, я имею в виду короткие ноги, и кажущаяся неуклюжесть не мешают ему быть ловким и быстрым в нападении.

В местах, где его не беспокоят люди, он действительно владыка лесов. Ни один зверь не рискнет пойти его тропою, приблизиться к нему и оказать сопротивление, попав в его могучие лапы. А его запах, кстати сказать, отвратительный, способен парализовать любого противника.

Среди таежных зверей медведица считается самой свирепой матерью. От кого же ей приходится защищать своих малышей? Как ни странно, злейшие враги потомства косолапых — взрослые медведи-самцы. Видимо, природа, создавая такого сильного, злобного и всеядного зверя, побоялась, что он очень расплодится и произведет опустошение среди животного мира, вот и наградила его, казалось бы, нелепым пристрастием пожирать свое потомство. Защищая малышей, медведица бесстрашно вступает в неравный поединок. Схватка медведей — чудовищное зрелище. Заканчивается она обычно гибелью одного из дерущихся, чаще самки.

А что будет с медведицей, если она, прибежав на помощь малышам, увидит человека? Казалось бы, и тут это бесстрашное существо должно было остаться верным себе. Но этого никогда не бывает. Медведица постарается незаметно скрыться с глаз. Она не уйдет далеко от детей, но и не осмелится нападать. Страх перед человеком парализует даже материнский инстинкт.

Что же тогда заставило этого медведя напасть на человека? У него ведь было совершенно откровенное намерение поужинать мною. Может быть, это пещерный медведь, более свирепый хищник, сохранившийся на Ямбуе с древнейших времен?

Опять устраиваюсь у огня. Достаю из кармана недоеденный вечером кусок лепешки, поджариваю его на углях, откусываю маленькие дольки. Как это чертовски вкусно! А ведь стоит жить, если даже сухая корка хлеба кажется деликатесом! В ней скрыта чудодейственная сила жизни.

Продолжаю размышлять, сидя у костра. Нет, Елизар не мог попасть на равнину, иначе я увидел бы его след. Кто же стрелял? Или это обман слуха? Возможно, я слышал треск падающего дерева. И тут опять возникает передо мною озлобленный Илья, брошенные им на явную смерть в прошлом году люди… Я, кажется, начинаю склоняться к мнению Павла, что он убил Елизара. Но куда же девались остальные пропавшие люди?

Дождаться бы Загрю, что-то долго не слышно его лая. А что, если этот медведь — шатун, и, разделавшись с собакой, он заявится сюда? Успею ли я разрядить в него ружье? Эта мысль потрясает меня, как открытие. Действительно, как же это я еще в ловушке не догадался, что это шатун!

Два года назад осенью не вышло из тайги подразделение геодезистов. Спускаясь на лодках по реке Угояну, они запоздали, и их захватила шуга. Плыть было опасно, пришлось оборвать путь, выгрузиться на берег. У людей не было ни зимнего снаряжения, ни продовольствия. Они вынуждены были ждать помощи, не имея возможности сообщить в штаб о своем бедственном положении.

Когда же легла зима и стало ясно, что группа геодезистов где-то застряла, организовали поиски на самолете. Скоро потерпевших обнаружили на устье речки Уня, сбросили им все необходимое и обещали прислать нарты.

В это время я с проводником стариком Улукитканом возвращался по зимнему пути в жилые места, и мы случайно оказались недалеко от этой группы геодезистов. Решили заехать. Мы свернули с пути и на второй день вечером уже подъезжали к устью Уня. Оставалось всего километров пять, когда Улукиткан неожиданно остановил упряжку, отказался ехать дальше.

— На устье Уня всегда волки живут, можно оленя потерять, к ночи туда не пойду, — категорически заявил старик.

Уговорить его не удалось. Я помог ему поставить палатку, заготовить на ночь дров и пешком ушел к своим.

Помню, вечер был мягкий. До заката оставалось часа два. Легко шагаю по льду замерзшего Угояна. Река петлями вьется по равнине. За очередным поворотом показался конусообразный шалаш, сооруженный из длинных жердей, накрытый толстым слоем еловых веток и закованный в ледяной панцирь от основания метра на два. Тонкая струйка дыма убегала от шалаша в вечернюю синеву.

Возле шалаша стоял техник Смелов с банным веником и немилосердно хлестал по спине своего друга, инженера Узданова, изрядно обдавая его горячей мыльной водой.

— С легким паром! — крикнул я, незаметно подойдя к ним.

— Ты откуда взялся?! — радостно крикнул Узданов, и мы обнялись.

— Не хотите ли искупаться? Воды горячей хватит.

Ну разве откажешься?

Через час все жители этой стоянки собрались в шалаше. Внутренность его напоминала нечто среднее между ледяной избушкой и чумом. В нем было очень тепло. Обогревался он небольшим костром, разложенным посредине.

Жили геодезисты, кажется, не плохо. Меня угостили отварной сохатиной губою, по цвету напоминающей сливочное масло, по вкусу — лучшего я ничего не едал, и жареным рябчиком с кислой брусничной подливой — тоже великолепная приправа… Я был голоден и все поглощал с жадностью, не обращая больше ни на что внимания.

В этот момент с паническим визгом в шалаш ворвалась собака. Люди схватили ружья и, выскочив из шалаша, подняли беспорядочную стрельбу, кричали, свистели…

— Медведь, — сказал Узданов, вернувшись в шалаш. — Два дня назад Бобку утащил, теперь добирается до Зорьки. Какой-то чумной зверь: ни крика, ни стрельбы не боится.

Я вышел из шалаша. Была ночь, тихая, темная. Звезды чуть-чуть светились в бездонном пространстве. До слуха долетело ворчанье, потом послышался хруст снега под тяжелыми лапами зверя. Ленивой поступью медведь отходил к лесу.

— Ишь, шельма, ворчит, неохота без добычи уходить, — сказал рабочий и добавил: — Видно, Бобка вкусный был. Понравился.

Когда шаги смолкли, все вернулись в шалаш.

— Удивительный зверь, — заговорил техник Смелов. — Давно уже зима, холодище стоит, все медведи в берлогах, а его нелегкая носит по тайге, да еще шкодит. Жалко Бобика…

И он подробно рассказал о гибели всеми любимого Бобика. Удирая от медведя, собака была схвачена им у самого входа в шалаш. На визг Бобика выскочили люди, но зверь не расстался с добычей, утащил и съел недалеко от стоянки. А всю прошлую ночь медведь пролежал у входа в шалаш. Тепло ли приманило его, или он, не решаясь ворваться внутрь, поджидал добычу снаружи, — трудно сказать. По какой-то случайности обошлось без жертв.

Странными казались эти прогулки медведя в зимнее время. Ягоды, корешки трав, орехи — все, чем он обычно питался осенью, погребено под снегом. Поймать же птицу у него не хватает сноровки, и зверька ему на снегу не скрасть. Почему же он не ложится в берлогу? Чего ждет он, шатаясь по тайге?

Утром приехал Улукиткан. Он отпустил на корм оленей, вошел в шалаш. Его, как старого друга, усадили к печке, угощали мясом и рыбой.

— Тут близко плохой медведь живет, — сказал он, принимая от Смелова кружку чая. — На зиму в берлогу не залез.

— Что значит — плохой? — спросил я.

— Такой медведь все равно что человек, который выпил много спирту, туда-сюда ходи, а голова не работает. И шибко злой он.

— Шатун, — подсказал кто-то.

— Да, да, шатун. Дела нет, а шатается. Такой медведь людей не боится, кушает. Убивать его надо.

Старик допил чай, достал нож и принялся за мясо.

— Однако он утащил вашу серую собачонку. Имя ее начинается такой буква. — И старик начертил на снегу заглавную букву «Б».

— Как ты узнал? — воскликнули все в один голос.

— Утром тут близко вчерашний след медведя видел, немного ходил по нему — помет нашел, в нем серый шерсть и такой маленький штучка нашел… — Он достал из-за пазухи жетон от ошейника, на котором было выбито точками «Бобик».

Улукиткан удивил нас своей наблюдательностью. Когда же ему рассказали о проделках медведя, о том, что зверь бродит вокруг шалаша, старик забеспокоился.

— Я сказал, убивать надо, он людей станет таскать. Завтра пойду искать его, сам убивать буду.

— А ты не скажешь, почему этот зверь не боится человека? — спросил я старика, когда он, покончив с мясом, снова принялся за чай.

— Он худой или раненый, не успел набрать сколько надо сала, теперь не догадается сделать берлогу, шатается туда-сюда, как дурной, куда не надо лезет, пока не пропадет. Понимаешь? Такой медведь шибко опасный, никого не боится, человека не знает, в палатку придет — все равно что бешеный.

Слова старика были серьезным предупреждением. На ночь пришлось у шалаша развести костер и выставить дежурных. Дважды сквозь сон я слышал стрельбу, но ночью подстрелить шатуна не удалось.

Утром Улукиткан, взяв свою старенькую бердану, пошел по следу шатуна, но скоро вернулся.

— Зверь далеко пошел. Я думаю, надо олень запрягать и догонять его.

— Поедем вместе.

Через час мы с ним на двух нартах, захватив палатку, печку, спальные мешки, гнали оленей по медвежьему следу.

День был солнечный, мягкий. Упряжки неслись легко по ослепительной белизне недавно выпавшего снега. Пакет — так звали собаку Улукиткана, с одним стоячим и другим опущенным ухом, бежал привязанным к моей нарте.

Зверь, перейдя Угоян, ушел редколесьем на юго-запад. Ни разу не остановился, не свернул с направления; пересекал яры, отроги, лесные завалы, печатал следы так прямо, будто по шнуру шел к намеченной цели. Нам же все время приходилось объезжать препятствия — не всюду, где шел шатун, можно было пробраться на нартах.

Беспредельную снежную гладь то здесь, то там нарушали ночные следы горностая, пучки перьев разорванных хищниками птиц, жировки сохатых. Или под старыми лиственницами снег был усыпан шелухой от шишек — следы утренней кормежки белок. Звуков почти никаких, разве прокричит вспугнутый нашим появлением пестрый дятел или вслед нам цокнет синичка. Вот и все.

Старик, поторапливая оленей, изредка шевелил поводным ремнем. Медведь шел хлестко, нигде не задержался, точно с каким-то важным поручением.

Во второй половине дня след медведя привел нас в глубокий распадок, заросший ельником. Улукиткан остановил упряжку, отвязал Пакета, но не отпустил и, зарядив бердану, ушел на лыжах вперед.

Медведь так и не изменил направления, только в вершине распадка он вдруг круто свернул влево и затерялся в густом ельнике, росшем по склону отрога.

— Ты тут дожидайся, а я кругом ходить буду, — сказал старик, быстро скатился в ложок, нырнул в чащу и показался уже высоко на краю ельника.

Огненный диск солнца низко склонился к горизонту. Все присмирело, стихло. Дожидаясь Улукиткана, я наслаждался белым безмолвием. Но вдруг послышался торопливый шорох лыж. Я оглянулся. Это старик спускался. По поведению Пакета я уже догадался, что медведь где-то близко, — собака нервничала, то и дело поворачивала морду в сторону ельника.

— Тут, — сказал старик, подбегая ко мне. — Нужно скоро ходить, а то уйдет другое место.

Я схватил карабин и, став на лыжи, быстро зашагал следом за стариком. Идущий на сворке Пакет стал горячиться, начал визжать, и Улукиткан отпустил собаку. Только ее и видели… А вскоре послышались лай, рев, треск. Взвихрился снег, и из-за колоды вздыбил огромный медведь. Он было бросился за Пакетом, но вдруг круто повернул под гору, черной глыбой пошел на нас. Стоявший впереди меня Улукиткан вскинул бердану. Зверь быстро надвигался на него, оставались последние метры, а старик все еще целился… Выстрел! Нас накрыло облако густого дыма, но я все же успел пустить в зверя вторую пулю.

Медведь осел, ткнулся мордой в снег, перекинулся через голову и подкатился к ногам эвенка. Тот невольно отступил на шаг, и его смуглое лицо побледнело.

Пока Пакет тешился над мертвым зверем, Улукиткан поднялся к тому месту, откуда появился медведь. Он хотел узнать, зачем шел сюда шатун. На его окрик пошел туда и я. Мы увидели ужасное зрелище: весь снег вокруг был взбит и залит кровью, всюду валялись клочья шерсти, кустарник изломан. Несколько в стороне лежала небольшая туша задранного медведя, засыпанного снегом.

— Теперь понимаю, — показал Улукиткан рукою на берлогу, вырытую под корнями упавшей ели. — Шатун от Уня прямо сюда ходил другого медведя кушать. Он знал, что тут свежий берлога.

Мы не могли уйти, не разобравшись в лесной трагедии. Хорошо, что со мною был Улукиткан и рассказал о повадках медведей-шатунов. Причины этой схватки для меня были тогда слишком загадочными.

Для того чтобы перезимовать в берлоге, зверю нужно накопить за лето много жиру. Жир нужен для обогревания и для питания во время спячки. А что же станется с медведем, если он не накопит до зимы достаточно жира? Тогда у медведя не пробудится инстинкт, он не заляжет в берлогу и не впадет в состояние спячки. Он будет бродить по заснеженной тайге, бесстрашно нападать даже на человека, забираться в жилища. И бывает особенно жесток и беспощаден при встрече со своими сородичами.

Меня удивило, что от устья Уня до берлоги, находившейся километрах в пятнадцати от реки, шатун прошел напрямик, как по вехам.

— Каждый зверь, — объяснил старик, — все равно медведь, олень или сохатый, один раз увидит корм, брод через речку или проход в горах, потом через много-много лет издалека, совсем из другого места, прямо придет туда, как будто на запах, никогда не ошибется. Человек так ходить не может, только зверь. Однако шатун знал этот берлог, пришел, вытащил хозяина, убил, а сам не лег, не догадался. Так бы и ходил по снегу, пока не сдох…

Все это я вспомнил, сидя у костра. Спать расхотелось. Я встал, вышел на край ельника. Тишина, только шепот гусиный на болоте, да месяц стоит в серовато-зеленом небе. Время от времени доносятся какие-то странные звуки, точно кто-то тайком играет на флейте. Звуки струятся, звенят, заканчиваются нежной трелью. Но через минуту воскресают вновь. Я впервые слышу эти звуки. Какой-то не здешний ночной пернатый певец решил дать концерт в чужой, незнакомой ему стране…

Продрогший, возвращаюсь к костру. Подбрасываю побольше дров. Глотаю горячую воду. И опять думаю о медведе. Значит, шатуны бывают не только в начале зимы, бывают и осенью? Иначе ничем не объяснишь нападение медведя на избушку.

Ко всем неприятностям на Ямбуе еще прибавляется и шатун. Да куда смелее и яростнее того, которого мы убили с Улукитканом.

Тихо тлеют головешки. От непомерной усталости клонит ко сну. Нет, только не уснуть — это смертельно опасно. Вскакиваю. Бегу к ручью, освежаю лицо холодной водой. Но стоит присесть к огню, как снова тепло предательски начинает уводить меня в какой-то иной мир, где нет опасности… Кажется, будто я балансирую на канате и вот-вот провалюсь в пустоту. Сам себя ругаю за безволие, пугаю внезапным возвращением медведя, но…

В душе рождается неодолимое желание скорее бежать отсюда. Я уже готов это сделать. А Загря? Ведь это он увел от меня медведя, и разве я могу уйти без него?!

Сходил за водою. Опять началась борьба с наседающим сном. Нервы уже не повинуются мне. Как-то сразу страх отступил, окружающий мир подобрел, и я не заметил, как потух костер, как переместились звезды.

Близкий лай собаки, словно грозовой удар, поднял меня на ноги. Я щелкнул затвором, и этот привычный звук как бы и меня самого привел в боевую готовность. Из лесного мрака прорезались два угрожающих зеленых огонька. Цвет их мгновенно перешел в фиолетовый, затем в фосфорический. Стою не дышу, жду, когда зверь пошевелится, чтобы определить во мраке контур его туловища и всадить в него пулю. А немигающий свет так и застыл, впаянным в темноту.

Присматриваюсь внимательнее…

— Фу ты, дьявол, это же не зверь! — вырывается у меня.

Подхожу ближе. Поднимаю с земли пучок влажного мха, видимо, вырванного медведем при схватке с Загрей. На его темном фоне два светящихся червячка. Их-то я и принял за глаза шатуна.

А ветер по-звериному ревет в соседнем перелеске, полощет надо мною темные вершины деревьев.

Где-то в стланике глухо тявкает Загря. Надо бы бежать на помощь, рассчитаться с шатуном, да где взять силы! Стою в раздумье. Страх перед медведем еще не отпускает меня.

Густеет синева предрассветного неба. Вот нерешительно, робко щелкнула птичка, помолчала, щелкнула смелее, громче.

— Спасибо тебе, милая синичка, за утро!

Ночь сходит с вершин Ямбуя. Посветлело в ельнике. Прислушиваюсь к сонному лепету осины, к звукам рождающегося в лесной тишине рассвета. Еще долго, неуловимо, как призрак, бродит по темным закоулкам ельника тревога. А небо все больше синеет, и, прежде чем погаснуть, ярче пламенеют звезды.

На равнине ветер уже сеет беспокойство. Тронутый им туман поднимается высоко над болотами и легким облачком, точно парусник, стремительно несется навстречу восходу. Там, у края земли, облачко вспыхивает синеватым светом, поджигает небо и пропадает в холодном рассвете. Тьма медленно рассеивается. Уходит сумрак из ложков. На небе гаснут ночные капли слез. Приветствуя утро, кричит чибис.

Природа, измученная вчерашним ураганом, не в силах пробудиться. Трава не может подняться, ягель прибит к земле, деревья пожухли. На склонах Ямбуя белыми пятнами, точно пластырь на ранах, лежит нерастаявший за ночь град.

И вдруг грохот камней. Что это?

Из-за отрога к озеру выбегает несколько сокжоев-самок с телятами. Их гонит рогатый бык. У края воды все разом, точно наткнувшись на стену, останавливаются, поворачивают головы к ельнику.

Они увидели дымок костра. Крутят головами, нюхают воздух, пытаясь определить, насколько опасен синий, уплывающий в небо дымок.

Какое великолепное зрелище — встревоженные звери.

Сокжои не шевельнутся, точно окаменели. Среди пугливых маленьких самок один крупный самец. Он кажется богатырем. Узнаю вчерашнего быка.

Он бросил на ельник угрожающий взгляд, отрывисто рявкнул, потряс своими рожищами, и все звери мгновенно рванулись вперед, перемахнули промоину и по троелистовому болоту исчезли в мглистой равнине.

Утро рассеивает все: и страх, и усталость, и волнения. Возвращаются мысли о Елизаре. Никакого просвета, куда идти и где его искать?

Сквозь зеленую чащу крон пробились первые лучи только что поднявшегося солнца и осветили рухнувшую ловушку. Она лежит раздавленной жабой на притоптанной медвежьими лапами земле и живо напоминает мне кошмары ночи.

Но небо хмурится. Здесь, в северном крае, ненастье частый гость. Теперь же осень, можно ожидать дождливых дней с туманами, которые надолго приходят сюда в это время с Охотского моря. А то и выпадает снег. Вот тогда нам уже не разгадать тайны Ямбуйского гольца!

Павел, наверно, обеспокоен моим отсутствием, чего доброго, сообщит в штаб и о моем исчезновении.

12. Следы, не смытые дождем

Поднимаю ствол карабина к небу, стреляю. Загря должен услышать выстрел. С ближнего болотца поднялась стая пугливых гусей.

Постоял минут десять, послушал и, не дождавшись собаки, пошел на табор. Туман испарился, и как бы поднялись болота. Нагорье распахнулось предо мною зеленой шубой хвойных лесов. В каждой травинке, в каждой капле влаги, в ветерке — радость жизни.

Пытаюсь вспомнить, какой сегодня день. А впрочем, зачем? У нас не бывает выходных — неважно, среда нынче или пятница. Да и часы не очень нужны. Мы привыкли угадывать время по приметам. Нас усыпляет темнота, будят зори.

Где же Загря? Пора бы ему догнать меня. Я все время оглядываюсь. На моем следу появляется серая точка. Она быстро приближается. Узнаю кобеля. Последние сто метров Загря трусит рысцой и, добравшись до меня, падает как подкошенный. Вид ужасный. Бока раздуваются, как кузнечные мехи, шерсть взъерошена, глаза затуманены. Из открытого рта свисает язык, и по нему нитями стекает на землю слюна.

— Бедный мой Загря! — Я треплю его за бакенбарды, прижимаю к себе.

Он герой, он заслужил большой похвалы — и я готов расцеловать его.

Ощупываю его ребра, грудь, лапы, провожу рукою по гибкой спине — ни царапины, ни ушибов. Зарываюсь в его пышную шубу, расчесанную в быстром беге по кустарникам, и слышу, как под рукою собачье сердце гонит кровь мощными ударами в такт учащенной работе легких. Загря закрывает глаза, обжигает горячим дыханием мое лицо.

Я задерживаюсь, пусть Загря отдохнет. Нахожу лунку с водою. Становлюсь на колени перед нею, хочу напиться. Из лунки смотрит на меня незнакомое, постаревшее лицо, с обострившимися скулами, обросшее густой щетиной и с запавшими глазами…

«Ну и личность, черт побери!» — И, напившись воды, топчу сапогом зеркальную поверхность лужи.

Все-таки, где же Елизар? Неужели погиб в схватке с шатуном? Это могло быть… Но куда же девались еще четыре человека? Одни из них исчезли весною, другие летом, когда медведей-шатунов не бывает.

Погода летная, может появиться самолет, дам задание экипажу обследовать и западный край равнины, откуда ночью донесся выстрел…

— Пошли, Загря!..

Но Загря не двигается, следит за мною лежа.

Я поднимаюсь, иду. И как только скрываюсь в лесу, собака встает, догоняет меня, забегает вперед, ложится и ждет, пока я не пройду. Затем снова обгоняет меня. Так мы подходим к краю мари. Вот и дымок костра, палатки, пасущиеся олени. Загря, завидев жилье, ложится, дальше не идет. Хочу взять его и донести на руках до палатки. Но тут из лагеря доносится отчаянный крик. Не шатун ли!.. Бросаюсь стремглав. Выбегаю из перелеска. Что же это?..

Павел прижал Илью к лиственнице и трясет изо всей силы — так трясет, что, кажется, вот сейчас у того оторвется голова.

— Негодяй, я тебя заставлю говорить! — кричит гневно Павел. На его побагровевшем лице проступают белые пятна. Кажется, он сейчас придушит Илью.

— Что ты делаешь?! — хватаю я Павла за руки. — Опомнись! — И освобождаю насмерть перепуганного Илью.

Павел с трудом подавляет в себе гнев. Поднимает с земли два листа бумаги, исписанные мелким почерком, и, подавая их мне, говорит раздраженно:

— Вот, прочтите радиограмму Плоткина. Я только что читал ее этому мерзавцу.

— Говорю, Елизар Ямбуй ходи, назад нету, — перебил его Илья, пугливо прячась за моей спиной.

— «Назад нету»!.. — передразнил его Павел. И, поворачиваясь ко мне, повторяет: — Да вы прочтите, что это за субчик!

Илья не сводит с Павла налитых злобой глаз. О, как бы он сейчас разделался с ним, а заодно и со мною и с этими бумажками!..

Я присел на пень и начал читать радиограмму.

«Илья в прошлом году, в начале зимы, бросил на реке Гунам группу геодезистов, обрекая их чуть ли не на смерть. В этом году он принес много неприятностей подразделениям экспедиции. Умышленно вывел из строя высокоточный инструмент, сорвал на несколько дней работу астрономов, сжег палатку. Считали, что это по халатности. Но был случай, который должен был насторожить все подразделения. Строителю Короткову, у которого работал Илья, надо было послать людей на одну из вершин Джугджурского хребта. Отправились техник Елизар Быков, рабочий и каюр Илья. По пути им надо было перейти речку, но проводник отказался перевести оленей вброд, хотя до этого не раз переходили ее. Другого брода поблизости не было. На второй день Илья согласился продолжать путь, если сделают переправу для оленей. Быков уступил, да и нельзя было иначе. Лес пришлось таскать на плечах более чем за километр через кочковатую марь. Таскали вдвоем, без Ильи, тот не отходил от дымокура. Только на второй день к вечеру Быков с рабочим уложил последнее бревно. Илья собрал оленей, завьючил их и… перевел животных через речку рядом с переправой. Елизар не удержался, наградил его пощечинами. „Хорошо, помни: мы с тобой еще тайга ходить будем“, — пригрозил ему Илья. С тех пор они никогда не были вместе. И вот случилось, что Елизару надо было срочно идти на Ямбуй по вашему вызову и некого было с ним послать, кроме Ильи…»

И я тоже склонен поверить, что Илья отомстил Елизару.

— Вот ты какой, Илья! — произнес я вслух и только теперь заметил, как он пристально следит за мной, пытаясь прищуром потушить враждебный блеск в глазах. И откуда среди эвенков, этих добрых и отзывчивых людей, такой выродок?!

— Елизара моя не трогал, — сказал он твердо, решительно шагнув ко мне.

— Тогда где же он? Куда ты его упрятал? — немного успокоившись, спросил я.

У Ильи дрогнула нижняя челюсть; он смерил меня с ног до головы презрительным взглядом, отвернулся и медленно отошел к своему костру.

— Что слышно о самолете? — спросил я Павла.

— Скоро будет, уже два часа в воздухе.

— Пока есть время, будь добр, сходи вон к тому стланику за марь, там лежит Загря, принеси его. Устал он сегодня.

— Загря устал? Да вы шутите!

— Какие же шутки, если он до табора не может добраться.

— Под зверя попал?

— Иди, потом расскажу… Да он, кажется, сам идет. Ну конечно.

Действительно, на тропке показался кобель. Трудно достался ему последний отрезок до табора по кочковатой мари. Увидев нас, Загря решил приободриться. Он поставил торчмя уши и хотел было положить свой пушистый хвост кольцом на спину, как и полагается, но хвост не повиновался, свалился и повис между ног, упали уши. Подошел угрюмый, с опущенной головой.

— Бедный мой пес! Ну иди, иди, отдохни, скоро опять на поиски.

Загря крутится под лиственницей, выбирает место и ложится. Долго зализывает набитые до боли подошвы лап. Потом засыпает тревожным сном: видимо, во сне опять продолжает схватку с шатуном.

Я безмерно рад, что добрался до табора, рад и костру и теплу. Павел уже пристраивает к огню котелок с каким-то варевом и чайник.

Пока разогревается завтрак, я рассказываю своему спутнику о ночных приключениях в ельнике.

— Не будь со мной Загри — не знаю, чем бы кончилась встреча с шатуном. Уж и поискал бы ты меня!..

— Жаль, упустили косолапого! К пшенной каше неплохо бы сейчас медвежатинки, — сказал Павел, снимая с огня котелок.

Горячо пригрело солнце. У дальней лиственницы, наблюдая за мною, сидит у костерка Илья. О чем он думает? Какой план зреет в его голове?..

Павел разбавил теплой водой вчерашнюю кашу в чумане, поставил перед Загрей. Тот пробудился, не поднимая головы, покосился сонными глазами на чуман, но есть не стал.

— Летит! — радостно закричал Павел, подняв кверху голову и заслоняя ладонью свет солнца.

На фоне облака четко выкроился силуэт крылатой птицы. Я бросил на огонь охапку сырых веток, и над лесом, как гигантский гриб, поднялся толстый столб дыма.

Павел передает на самолет задание. Машина с гулом проносится над нами, огибает Ямбуй, парит над немым пространством. С борта мы неизменно получаем:

«Видимость отличная, никаких признаков присутствия человека».

Почти час самолет кружился над пустынным пространством, то припадая к топкой низине, то уходя вверх, реял над горами и улетел обратно, не оставив нам никакой надежды.

— Илья! — окликнул я проводника, все еще сидящего у своего огня. — Ты не знаешь, кто делал под Ямбуем медвежьи ловушки и сколько их тут?

Тот неопределенно повел плечами.

— Не знаешь или не хочешь отвечать?

Илья, не поднимая головы, покосился в мою сторону, но рта не раскрыл.

— Да он же издевается! — вскипел Павел. — Чего молчишь?!

— Не горячись, — сказал я тихо. — Обозлится, натворит чего-нибудь и уйдет, потом ищи ветра в поле!

— Тогда зачем же ждать? Проще обезоружить его.

— Нам сейчас не до него. Давай-ка лучше завтракать, собираться и идти искать Елизара. Нельзя медлить.

— А если он сбежит?

— Коли захочет сбежать, он это сделает в любое время.

— Ладно… — соглашается Павел.

— Так вот, слушай. Люди придут завтра. Хорошо бы нам до их прихода обследовать вершину гольца.

— А как же с рацией? Не натворил бы чего? — Павел повел головою в сторону Ильи.

— Закрой на ключ, вот и все.

— Без рации мы тут пропадем!

— Ну и не брать же ее с собою!

Стали готовиться, и тут выяснилось, что у нас кончились лепешки. Пришлось почти на два часа отложить выход. Павел, засучив рукава, занялся тестом, а я прилег отдохнуть. Уснул мгновенно, даже не успев вытащить шишку, попавшую под бок, положить под голову руку…

Этот сон после нервной встряски вернул мне бодрость и силы.

Идем налегке: два ружья, топор, в рюкзаках по паре лепешек, по куску мяса и по плащу на случай, если застанет ночь.

Шагаем через марь. Загря еще не пришел в себя после ночных приключений, а мы снова тащим его с собою. Тайга напоена обилием запахов. В них кобель прекрасно разбирается, а это очень важно. Ведь мы, люди, ощущаем все зримо, запахи же дают нам смутное представление о местности, по которой идем. Тут человек и собака как бы дополняют друг друга: чего не увидит глаз одного, то уловит чутье другого.

Минуем последние ряды кочек, налитых черной, затхлой водой. Всюду неустроенность и бедность природы. Даже щедрая осень бессильна одеть в приличный наряд этот бесплодный клочок земли — марь. Только кое-где по обмежкам багровеют заросли голубики, да разве на мерзлотных буграх увидишь ярко-красную россыпь клюквы или гроздья дозревающей брусники!

За клочковатой марью начинаются стланиковые заросли, опоясывающие подножья Ямбуя. Идем на подъем. Чем выше, тем круче. По склонам серыми потоками стекают россыпи. Сюда к ним выбрались прилипшие к обломкам белые камнеломки, аквилегия Бородина, пытающиеся украсить серую поверхность. Кое-где на влажной почве сиротливо торчат черноголовые осочки.

Никакие ветры не могут вырвать корни этих растений из тесных щелей, и стужи бессильны умертвить их. Природа совершает тут какие-то процессы творчества; возможно, производит отбор более стойких видов, чтобы с их помощью озеленить мрачные курумы. Пока что здесь нет роскоши, все бедно, рождается уродливым: цветы крошечные, без запаха, деревья чахлые, даже небо бесцветное. И все же есть то, что приводит человека в восторг, — это удивительная стойкость растений в борьбе за право существовать.

И, поняв это, я увидел по-настоящему чудеса и могущество северной природы, открыл ее для себя. С тех пор хилые растения, вскормленные вечной мерзлотой, дупляные лиственницы, крошечные ивки, почвой которым служат россыпи, да скалы, лютики, фиалки, расцветшие на снегу, вызывают во мне не чувство жалости, а восхищения.

Мы лезем, карабкаемся по прилавкам крутогрудого Ямбуя. Изредка устраиваем короткую передышку, и тогда взгляд устремляется к нагорью, лежащему теперь у наших ног. Мы впервые смотрим на него сверху. Отсюда оно кажется еще более безрадостным, потускневшим, будто вывернутым наизнанку. А у подножия Ямбуя — зыбуны, озера и озерки, как слезинки, щедро рассыпанные по ярко-зеленому ковру мхов.

Иногда задерживаемся, стоим молча. Ждем, не взовьется ли на равнине дымок, не долетит ли стон Елизара?.. Нет. Лес, озера, камни молчат.

— Врет, убийца, что Елизар ушел на Ямбуй. Он расправился с ним где-то в пути и посылает нас сюда, чтобы запутать следы. Ей-богу, это так! — говорит Павел.

— Если мы на вершине не найдем следов пребывания Елизара, тогда заставим Илью повторить с нами путь сюда в обратном направлении.

— А что это даст?

— Не думаю, что Илья опытный убийца. Уж если он расправился с парнем по пути сюда, думаю, что мы обнаружим это. Он и Елизар, идучи сюда, пересекали голые отмели, ягельные поляны, где следы сохраняются очень долго, и мы легко определим, до какого места с караваном шли два человека и откуда шел Илья один.

— Наивно думать, что он этого не знает.

Взбираемся на самый гребень. Подъем перехвачен бесконечными террасами. Мы упорно ищем по пути отпечатки сапог на влажной тундровой почве, перевернутый камень или примятые стебли сибирского лука, еще встречающегося здесь на большой высоте в осеннее время. Но напрасно, тут до нас никто не проходил.

Павел идет неровно, спотыкается. Настроение у него мрачное.

— Дьявол меня попутал! — сокрушается он. — Надо же было вызвать именно Елизара, ведь пойди с Ильей другой — ничего не случилось бы. Теперь буду носить всю жизнь этот грех… Чем оправдаюсь перед его семьей?..

Встречный ветерок холодит лицо. Загря идет спокойно, ничто не возбуждает его любопытства. По крутому подъему развалины скал. Каким гнетущим безлюдьем овеяны эти древние руины и мертвые курумы Станового!

Павел сбрасывает с плеча винтовку, стреляет в воздух. Звук обшарил крутые склоны, ложки, соседние гребни. Ответом была полная тишина.

— Если Елизар сломал ногу и лежит тут где-то на россыпи, он бы ответил выстрелом. Без ружья парень никуда не ходил, — говорит Павел, еще раз разряжая винтовку.

Теперь он идет впереди и с первого шага берет хороший темп. Я не отстаю.

Солнце плывет по ухабам бегущих туч. Справа — Становой. Он все время у нас на виду. Цепь за цепью встают ряды ощетинившихся отрогов. За ними открываются новые, еще более синие хребты — старые, бесплодные, нагие, еще не знающие человека. Но какой простор! Какое чудесное зрелище — настоящий праздник для глаз.

Выходим на вершину. Сбрасываем котомки. Подсознательным чутьем догадываемся, что тут совсем недавно кто-то был. Вот и доказательства: порванный бланк для определения редукции на пункте, потухший дымокур. Вершина вся сложена из крупных камней, она совсем без растительности, и побывавший здесь человек, к сожалению, не оставил на ней никаких видимых отпечатков.

— Да, тут был Елизар. Больше некому, — прихожу я к единственному выводу, продолжая обшаривать площадку.

— А вот и окурок… свежий… Еще один!

Павел нагибается, берет их в руки, передает мне.

— Но ведь Елизар не курил, — недоумевает он.

— Странно, чьи же они?

Павел, подойдя к краю обрыва, вдруг резко выпрямился. Теперь и мои глаза обнаружили там подозрительное углубление. Впечатление такое, будто здесь, у самого края глубокого обрыва, совсем недавно кто-то долго боролся. Россыпь разворочена, камни разбросаны. Заглядываем вниз. По крутому скосу торчат клыкастые уступы, сбегающие на дно скалистого цирка. Никаких следов. Да если бы они и были, то не могли сохраниться после вчерашнего ливня.

— Поддержите-ка плиту, — попросил Павел и, став на колени, запустил под нее руку.

Что он там нашел, я не видел, но его лицо вдруг засияло.

— Гильза! — вскрикнул он торжествующе.

Я взял ее в руки, стал рассматривать. Это была стреляная гильза от германской винтовки «маузер», с обрезанной шейкой, приспособленной к бердане.

— Такие патроны я видел у Ильи — значит, он был здесь, — сказал уверенно Павел.

Мы долго стоим молча. Разные мысли, самые противоречивые, одолевали нас. Что могло тут произойти над пропастью? Какая связь между стреляной гильзой и этими разбросанными камнями? Если Илья тут убил Елизара, как мог он послать нас сюда?

— Уж теперь, будь он проклят, мы его заставим найти труп Елизара! Ах, стервец! — возмущается Павел. — Ну, я до него доберусь! Он у меня попляшет!..

— Может, и окурки его? — подумал я вслух.

Мы вернулись к отлитому под пирамидой бетонному туру, на котором геодезисты устанавливали свои тяжелые инструменты. На нем лежали найденные окурки. Я развернул один из них. Бумага оказалась не то от газеты, не то от какой-то книжки, напечатанной латинским шрифтом на эвенкийском языке.

— Конечно, его окурки, — говорит Павел.

— Нет, это еще не доказательство! — сомневаюсь я. — Такая бумага могла быть и у наших. Окурки мы, конечно, сохраним: они помогут нам установить, кто здесь был недавно.

— А я убежден, что Елизар убит, — прямо и зло говорит Павел. — Если Илья убил его тут, на вершине, то труп под обрывом. Надо спуститься туда. — И, не дождавшись моего согласия, он снова направился к обрыву.

Помогаю ему спуститься с первого прилавка, и, цепляясь руками за выступы, он сползает вниз. Вместе с ним в глубину провала стекает гул скатывающихся камней.

Пока Павел обследует обрыв, я осматриваю восточный гребень Ямбуя.

Под ногами шаткий камень да пятна глины. На глаза попадаются только отпечатки копыт снежных баранов, единственных обитателей этих скудных гор.

Дальше идти нет смысла. Усаживаюсь на камень. Слева хорошо видно плоское, как стол, нагорье. Все на нем доступно глазу. Справа овеянный древностью Становой. Неужели Быков или Евтушенко могли попасть туда, в этот сложный лабиринт гор? Но зачем?..

На вершине меня поджидал Павел.

— Тут ниже, метров пятьдесят, жуткая крутизна, — и, схватив меня за руку, подвел к краю обрыва. — Слышите, гудит?

— Камнепад.

— Вы думаете… Илья не знал про него? — спросил он так, будто я возражал ему. — Знал. Убил Елизара, спустил его по крутизне и сбросил вниз. Расчет прост: на дне ущелья его похоронит осыпь. Попробуй найди!

— Конечно, приди мы сюда до дождя — вероятно, нашли бы подтверждение твоим предположениям.

— А стреляная гильза? — продолжал он возмущенно. — Окурки?! Не доказательства разве? А то, что он издевается над нами?! Думает, все шито-крыто. Вернемся, я возьму его за глотку, как миленький признается.

— У тебя, брат, приемы!.. Конечно, надо добиться от него признания. Но, прошу тебя, не горячись.

— Ну ладно, придем — погладите его по головке. — Павел обиженно отворачивается.

— Спокойно, Павел. Мне кажется, многое тут, на Ямбуе, запутано: эвенки сваливают на злого духа, Илья ведет себя странно, и ко всему еще тут и шатун. Только Елизар, живой или мертвый, мог бы все это распутать.

— Вы думаете, что он жив? — Павел вопросительно смотрит мне в глаза.

— Нет, не думаю, Елизар — опытный таежник, дал бы о себе знать… А впрочем, чего в тайге не бывает!

— Что же будем делать?

— Продолжать поиски. Спустимся на дно ущелья, чтобы проверить твои предположения.

— Тут нам не спуститься. Опасно. Надо идти окружным путем, но на это у нас не хватает времени.

— Пожалуй, ты прав. Поздно. Давай сегодня осмотрим северные склоны Ямбуя, а завтра обследуем дно ущелья. Ветер встречный, и, может быть, Загря что-нибудь почует.

Проходя мимо тура, я замечаю широкий протес на одной из ног пирамиды, мелко исписанный карандашом.

— Это еще от строителей осталось, — поясняет Павел.

Я подхожу ближе, читаю вслух:

— «За дровами надо спускаться точно на север, километра два. Вода у подножья Ямбуя, в роднике, примерно под азимутом пятнадцать градусов. Идти надо от пункта по каменным стоякам, а ниже — по заломкам».

— Вот и пойдем по одному из этих направлений. Лучше, пожалуй, к воде. Там и чайку попьем.

— Чайку не плохо. А лепешку я, пожалуй, съем на ходу, что-то проголодался.

Я прячу в карман бережно завернутые в носовой платок гильзу и окурки. Определяю по буссоли направление, насекаю дальние ориентиры, и мы покидаем вершину Ямбуя. Загря идет с Павлом. Он все время забегает вперед, голодными глазами следит, как тот жует лепешку, пока не получает от него кусочек.

13. Котелок на дереве

Спускаемся по карнизам.

Ветер, стужа и вода сточили скалы, развалили их и измельчили в бесплодную пыль. Безграничные потоки курумов стекают по склону до самого подножья. Сползая, они заполняют овражки, щели, сглаживают террасы и внезапно обрываются, лишь только дотронувшись своими широкими языками до мокрых марей у подножья гольца.

Тут на склонах не видно признаков жизни. Курумы еще «молодые», неустойчивые. Им нет еще и миллиона геологических лет. На камнях не видно никаких лишайников, самых нетребовательных представителей растительного мира. Здесь еще активно продолжается разрушительный процесс гор.

Мы переползаем через прилавки, протискиваемся в щели между крупными обломками, прыгаем с камня на камень. Ниже неожиданно натыкаемся на тропку. Она помогает нам выбраться из хаоса руин; и тут, наконец, мы видим каменные стояки, о которых написали строители на ноге пирамиды.

Тропка бежит вкось склона по ягелю. Мы прощупываем глазами каждую вмятину на ней, каждый куст, каждые потревоженные лишайники, осматриваем каменные стояки. Нет, человек и тут, кажется, давно не ходил.

Ниже тропка заметнее. В воздухе разлит хвойный аромат. В лицо бьет тугой теплый ветер. Податливые стланики гнутся под ним, припадают к земле.

Через полчаса вступаем в заросли редких кустарников. Дальше они постепенно густеют, исчезают просветы.

Откуда-то доносится одинокий крик хищной птицы. Мы останавливаемся. Небо пустое. Неужели где-то поблизости пируют орлы? Мои нервы за последние дни, кажется, слишком взвинчены.

Павел скручивает цигарку. Красным огоньком вспыхивает спичка у рта, и синеватый дымок прикрывает его лицо. Крик хищной птицы не повторился, но тревожные мысли, навеянные им, так и остались в душе.

Стланики неохотно пропускают нас. Пахучие ветки хлещут по лицу, стелющиеся по земле стволы мешают идти. Зато сколько в этих зарослях хвойной свежести!

— Глухарь, смотрите, глухарь! — слышу шепот Павла позади.

Я давно заметил темное пятно на дереве, но не мог разобрать, что это такое. Прячась за стланик, мы подбираемся поближе, одновременно выглядываем — да так и замираем: на макушке высокой лиственницы висит котелок, зацепившись дужкой за сломанную вершину.

— Что за чудо! — восклицает Павел.

— Откуда бы котелку взяться? — говорю я, пораженный находкой не меньше моего спутника. — Кому и зачем понадобилось повесить его на вершине?

Павел, не торопясь, вытаскивает из рюкзака топор, плюет на ладонь, подходит к лиственнице.

— Никудышные мы с вами следопыты! Котелок за глухаря приняли, — говорит он и ударяет топором по стволу.

От первого удара топора котелок вздрогнул вместе с вершиной, зазвенел, будто ожил. Но не упал. Его бури не смогли сбить, а что удар топора! Пришлось рубить лиственницу.

Видно, котелок долго висел на дереве: железная дужка вся изъедена ржавчиной, стенки внутри позеленели. Но он был еще крепкий.

— Да ведь это экспедиционный котелок. Но такие котелки в тайге не бросают. Не иначе тут кроется какая-то чертовщина!

— Не слишком ли много здесь этих чертовщин! — перебил я Павла. — Не злой ли дух выдумывает их для нас с тобой?

— Он, он, больше некому потешаться над нами!

— Посмотри-ка, не клеймо ли это на ушке?

Павел взял у меня котелок, достал нож, соскоблил с ушка ржавый налет. Ясно обозначились две буквы: «С. П.».

— Сергея Петрика этот котелок. — Павел нахмурился.

— Неужели он на гольце заблудился и погиб?

— Да где же тут заблудиться — все на виду. Что-то другое случилось.

— Странно… Почему же люди весною не заметили котелка? Ведь они долго искали Петрика.

— Все были убеждены, что он утром ушел с гольца поохотиться на болото, там и искали, — ответил Павел. — А позже решили, что парень погиб в зыбуне.

— Каким же образом котелок его оказался так высоко на лиственнице? Не произошло ли что-то здесь с Петриком? Как ты думаешь, Павел?

— Может, он на шатуна нарвался?

— Весной шатунов не бывает… Вот ведь задача!

Мы долго ходили вблизи срубленной лиственницы, осматривали каждый кустик, каждую полянку, заглядывали под камни, вскрывали подозрительные холмики зеленого мха — и все напрасно. Время ли стерло следы событий, или их вовсе тут не было?

— Пошли, Павел, после вернемся сюда, когда найдем Елизара, — сказал я, и мы двинулись дальше.

Где-то слева в зарослях стланика опять прокричала хищная птица. Послышалось резкое хлопанье крыльев, но никто с земли не поднялся.

Мы шагнули на звук. Неприятное чувство вызвал этот хищный крик. Пробежали ложок. Где-то близко должны быть птицы. Но никого нет. И крика не слышно. Перешли еще один ложок. Вернулись обратно. Что за дьявольщина?! Неужели обманулись, и это кричала не хищная птица? А кто же? Не Харги же тешится над нами?

Долгий день разлился по зарослям теплом. Нежно вечерело. Над землею дремотный покой. И легкие облака, белые, бесконтурные, спешили к далекому горизонту, опережая уставшее солнце.

Подумалось об Илье. Не натворил бы он чего на таборе! В порыве злобы сожжет рацию, палатки, постели, уничтожит продукты и уйдет. От него всего можно ожидать… И я уже не мог освободиться от тревожных мыслей.

— Уже поздно, давай-ка подвигаться к стоянке, — предложил я.

— Пора. У меня в восемнадцать часов связь со штабом, — охотно откликнулся Павел.

Свернули влево от тропинки к косогорам, через стланики, овражки стали спускаться к подножью Ямбуя. Изрядно проголодались, решили у первого же ручейка перекусить. Вот и край зарослей, впереди широкий лог, весь открытый, заросший ягелем, обставленный с боков ельниками. По дну его серебрится ручеек, стекающий к болотам.

С маленького пригорка хорошо была видна равнина, изъеденная озерами, как оспой, и прикрытая лоскутами зеленой тайги. Павел ушел с котелком к ручью за водою, а я, сбросив котомку, стал осматривать местность. Могильный покой вечереющего дня: ни песен птиц, ни звуков живого существа и ужасная скудость природы.

— Чайку вскипятим или закусим и запьем холодной водою? — спросил Павел, ставя котелок на камень и присаживаясь ко мне.

— Чайку бы хорошо попить.

— Недолго и согреть, я мигом соберу дровишек. — И он хотел было встать, да так и остался на корточках, не отрывая глаз от чего-то замеченного им в логу. — Видите? — прошептал Павел. — За ельником на склоне. — И он показал пальцем в сторону холма, что виднелся за боковым распадком на расстоянии полкилометра от нас. — Смотрите через край ельника и чуть выше, черное пятно шевелится.

Я направил туда бинокль — и чуть не ахнул: будто рядом со мною беспечно копался в земле приземистый и неуклюжий медведь, весь поглощенный кормежкой.

— Да ведь это вчерашний шатун, будь он проклят! — вскрикнул я.

Я узнаю его. Узнаю не по приметам, а скорее всего каким-то внутренним чутьем. Это он добывал меня из ловушки, и я загораюсь желанием отомстить ему. А медведь поворачивается к нам мордой, показывает широкий белый нагрудник. Сомнения нет — шатун! Вот теперь мы один на один. Кто кого…

— Вы имеете возможность расквитаться с ним, место тут удобное, подберетесь легко. Дайте-ка бинокль взглянуть, — попросил Павел.

— Упустить такой случай нельзя, иначе потом ни за что себе не простишь.

Павел приложил к глазам бинокль.

— Шуба-то на нем, на сатанюке, боярская, и здоровущий! — восторгался он.

Проверяю карабин — полностью ли заполнена патронами магазинная коробка, а сам поглядываю на склон, как незаметно подобраться к шатуну.

Ветер дует под острым углом к медведю, это опасный ветер, к тому же он дует прерывисто, неуверенно, может изменить направление, накинуть дух на зверя.

— Отойдем в сторону и там решим, что делать, — сказал я, набрасывая на плечи котомку.

— Не лучше ли подняться по склону и свалиться сверху прямо на него?

— Это рискованно, а нам надо действовать наверняка. Медведь — зверь осторожный, хитрый. С ним ухо держи востро!

Мы свернули на соседнюю возвышенность. Теперь ветер тянул сбоку. Мы находились вне опасности быть обнаруженными зверем.

У Павла из-под ног сорвался камень и с грохотом покатился вниз. Мы остановились, и я угрожающе показал ему кулак. Шатун вдруг повернулся вполоборота к нам и с минуту простоял, почти не шелохнувшись, затем, вытянув морду, он долго обнюхивал воздух. Тревога исчезла, и медведь, опустив голову, продолжал пастись.

Нас разделяло расстояние примерно в четыреста метров и две лощины, образующие ниже распадок. Можно было бы сократить расстояние еще метров на двести, но ветерок слишком неустойчив, в любой момент мог подвести.

— Вам надо взять повыше и правее, подобраться к тому большому камню, за кустарником, — шепнул Павел, показав на останец. — Оттуда до медведя метров полтораста — дистанция хорошая, тут уж без осечки его уложите. Действуйте, а то ведь скоро стемнеет.

— Попробую. А тебе придется быстро перемахнуть через отрог, добраться до той дальней скалы и там засесть. Мы будем на одинаковом расстоянии от зверя. Если меня медведь учует или увидит раньше, чем я пущу в него пулю, он непременно махнет через лощину на отрог к тебе. Ты уж не обмишулься, иначе он серьезно займется тобою. И уж если схватишься с ним, помни: он левша.

Лицо Павла вытянулось.

— Как то есть левша?

— Ну левша — и все! Что ж тут непонятного? Можешь на себе проверить.

— Нет уж, избавьте! А вот если вы раните зверя, он тоже бросится через отрог? — спросил Павел, почесывая затылок.

— Вероятно. Так что не прозевай, у него и у раненого нахальства хватит задержаться возле тебя.

— Я бы не хотел иметь с ним дело. Да, вот еще что… На всякий случай и вы поосторожнее с ним, очень близко не стреляйте, можете шкуру испортить, — и он смущенно улыбнулся.

— Постараюсь об этом не забыть. Проверь, в порядке ли винтовка.

— Ни пуха ни пера! — И Павел зашагал по склону.

Следом за ним на сворке неохотно поплелся Загря.

Мне надо было переждать, пока Павел не появится возле скалы. Я уселся на камень и, доедая лепешку, наблюдал в бинокль за медведем. Это был действительно крупный самец, великан, почти черной масти, с белой манишкой во всю грудь. Продолжая кормиться, он лениво вышагивал по косогору, переворачивая под собою камни и лакомясь всякой мелкой живностью: кислыми муравьями, личинками, насекомыми. Собирая эту скудную дань со склона, он все время контролировал воздух — ждал, не набросит ли откуда запах большой добычи.

Через минуту медведь уже трудился над норой бурундука и был полностью поглощен работой. Острыми когтями передних лап он разрывает землю, отгребает ее под себя и далеко отшвыривает задними ногами. Так он может без устали копать час, два, относясь к своему делу чрезвычайно серьезно, пока не доберется до кладовой, где бурундук хранит свои запасы. А каково зверьку! Бедняжка, он, вероятно, забился в самый дальний угол своего убежища и ждет неизбежной развязки.

Медведь после долгой возни выворачивает огромный камень и вдруг падает на все четыре лапы — ловит бурундука. Затем, не поднимаясь, откинув зад, начинает пировать, доставая отборные ягоды, ядреные орехи, душистые корешки…

У останца появилась и исчезла фигура Павла. Я уже готов было покинуть свое место, как медведь неожиданно вскочил и насторожился, чуточку сгорбив сильную спину, точно готовясь к прыжку. Так он простоял долго, не шевелясь, темной глыбой на склоне холма. Потом медленно повернул голову в сторону скалы, где только что появился Павел.

Ветер, совсем потеряв направление, мечется, как шальной, то дует справа, то слева, будто ищет кого-то. Придется ждать. И я не без тревоги смотрю на покрасневшее солнце. Где-то далеко на болотах плачет чибис. Скоро закат.

Но что это? Медведь почти неуловимым движением разворачивается, да так и застывает на месте. Его внимание привлекает таежка, что виднеется в глубине распадка, метрах в двухстах от него. «Неужели Павел решил подкрасться к нему снизу?» — не без досады подумал я, направляя туда бинокль.

Нет, то не Павел. Из ельника выходят два сокжоя — бык и самка. Они отдыхали в тени ельника, и теперь пришел час их вечерней кормежки. Потягиваясь и расправляя поочередно задние ноги, они осмотрелись, постояли и стали пастись. Хищник в одно мгновенье скатился на дно ложка и, скрываясь за волнистым рельефом, стал быстро подбираться к сокжоям. Он припадал к земле, весь вытягивался и полз на брюхе не торопясь, боясь выдать себя.

Каким он вдруг стал ловким, осторожным!

Его отделяют от добычи лишь заросли низкорослых стлаников. Он приближается к ним еще медленнее, еще осторожнее, ощупывая место, куда поставить лапу, и выгибает спину, чтобы не задеть ветки кустарника. Но голову с настороженными ушами держит высоко. По запаху он знает, какое остается расстояние до сокжоев, в каком направлении они идут и сколько их.

На краю зарослей медведь задерживается. Встает на дыбы, смотрит через кустарник. Прямо перед ним молодой ельничек, за которым кормятся сокжои. Он долго стоит как пень, видимо решая, откуда удобнее напасть. Потом опускается на землю, вышагивает из кустарника, направляется к ельнику.

Косолапый не подозревает о нашем присутствии, не догадывается, что в этот момент за ним охотятся его враги так же, как и он за сокжоями. Идет двойная игра не на жизнь, а на смерть!

Медведь скрывается за изломом. Теперь — ни минуты промедления! Мне надо добраться до края отрога раньше, чем медведь успеет напасть на сокжоев.

Ветер усиливается. Стараюсь избегать мелкие шаткие россыпи, прыгаю, как горный баран, с обломка на обломок, перемахиваю через мелкий кустарник. Иногда задерживаюсь посмотреть, что творится в лощине.

Уж теперь, кажется, медведю не уйти, и я тешу себя удачей.

Огибаю каменистый гребень. За ним крутизна. Бешеными скачками преодолеваю последние метры подъема. Из-под ног вниз срываются камни и щебень. Еще минута — и я на носке у обрыва. Сбрасываю котомку, унимаю сильно бьющееся сердце. Выглядываю из-за камня.

У таежки все так же пасутся сокжои. Животные поочередно поднимают рогатые головы, прислушиваются к тишине, нюхают воздух. Ничто не выдает опасности. Но сверху мне видно, как медведь уже подползает к ельнику, как он припадает к земле, крадется, как росомаха, чуя близкую добычу.

У края ельника хищник выглянул из-за пня и тут же залег. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Предательский ветер шуршит в кронах деревьев, шумит листвою и проносит мимо сокжоев опасный запах.

Шаг за шагом сокжои, как слепые, подвигаются к ельнику.

Они от медведя метрах в двадцати…

Можно стрелять, но в эту минуту во мне пробуждается страстный натуралист. Неодолимое желание увидеть развязку глушит остальные чувства, и я на какое-то время забываю, что собственно привело меня сюда, забываю обо всем и, не отрываясь, слежу за медведем. Только руки все еще крепко сжимают карабин.

Между хищником и сокжоями расстояние все уменьшается.

Меня крайне удивляет поведение медведя, в таких случаях шатун проявляет больше наглости, этот же на редкость осторожен.

Глупые рогачи! Остановитесь! Рядом опасность! Нет, не чуют. Самка с маленькими вылинявшими белыми рогами медленно вышагивает впереди… И вдруг сокжои поворачивают назад. Какое-то мгновенье они стоят, точно парализованные, затем оба враз в диком ужасе бросаются вниз по распадку. Удирают изо всех сил, звонко стуча копытами по камням. Словно соскочившая пружина, из засады вылетает медведь. Он, как лев, с первого прыжка берет поразительную скорость и в беге на короткую дистанцию превосходит сокжоев.

Расстояние между ними быстро тает. Я приседаю на колено, упираюсь плечом о камень, вскидываю карабин. Наплывающий грохот камней под медведем разрывает тишину, но стрелять еще рановато.

Медведь быстро настигает отставшую самку, заходит сбоку. Все несутся, почти не касаясь земли: вот они бегут рядом, все ближе и ближе ко мне. Сокжои в паническом страхе налетают на кустарник, бросаются в сторону. Медведь опережает их. Еще три, пять метров — и хищник, изловчившись, хватает добычу пастью за шею снизу, дает такой тормоз всеми четырьмя ногами, что сокжой, подбросив высоко зад и перевернувшись в воздухе вверх брюхом, падает спиною на мох. Это было выполнено с такой ловкостью и с таким точным расчетом, будто медведь всю жизнь тренировался класть добычу на землю именно так, в быстром беге.

Темная глыба наваливается на жертву. С противоположного отрога доносится хлесткий выстрел. Следом разряжаю карабин и я. Медведь сваливается с жертвы на россыпь, но через мгновенье уже стоит на ногах, могучий и бесстрашный. Он водит головой, готовый к нападению, и знакомый угрожающий рев потрясает всю округу…

Почти одновременно прогремели еще два выстрела. Зверь зашатался; несколько секунд он силился удержать равновесие, но стал оседать на зад и мягко, будто боясь ушибиться или наделать шуму, свалился на камни.

Высоко на склонах Ямбуя смолкает его глухой предсмертный стон.

Я громко свистнул от радости. Мне ответил Павел. И стало так легко, будто мы сделали самое главное дело, убив шатуна.

Закатное солнце скрылось за серым плотным сводом вечерних туч. Сумрак накрыл распадок. Ветер стих. Над отрогом в синем безмятежном воздухе упражнялись в быстром полете стрижи, да где-то внизу возник гусиный крик.

Сокжой трудно и долго поднимается на ноги, трясет шубой и, увидев рядом медведя, хочет прыгнуть, но, споткнувшись, падает, снова поднимается и шагает к таежке, все время оглядываясь.

На гряде отрога появляется Павел. Он энергично машет мне шляпой, идет подпрыгивая. Отпущенный Загря несется с головокружительной быстротой вниз по россыпи.

Я смотрю в бинокль. Медведь лежит на левом боку, прикрыв передней лапой морду и широко раскинув задние ноги.

— Вот мы и встретились! — произнес я удовлетворенно и стал спускаться по крутому откосу в распадок.

Какое-то странное состояние овладело мною. Обычно охотничья страсть бурно проявляется во мне, пока я преследую или скрадываю зверя. Тогда я становлюсь рабом этой страсти, могу ползти сотни метров на животе, спускаться по опасным обрывам, переходить топкие болота. Убитый же зверь на меня действует удручающе. После выстрела гаснет охотничья страсть. Мертвое меня не интересует. Но сегодня я сам себя не узнаю: я доволен, как мальчишка, удачей.

Мы сходимся с Павлом на дне лога.

— С полем тебя, дружище! Убить шатуна не шутейное дело! — И я искренне пожимаю ему руку.

— Можно вправду подумать, что только я один герой.

— Чья пуля задержала зверя, тому и честь, того и поздравляют с полем, понял?

— Ну, не будем считаться — моя так моя, — не без гордости согласился Павел и твердыми шагами, уверенно направился к медведю.

Солнце угасало за лиловыми хребтами. Болота парились легким туманом, сквозь него слабо золотилось грустное нагорье. Над нами кружилась пара хищных птиц. В шелесте осоки засыпали сонные озера. То тут, то там слышались всплески и шепот пролетных птиц, готовящихся в ночь покинуть озера.

А Загря тешится — рвет зубами хребет зверя. Глазищи навыкате, бешеные, рычит, не может унять злобу. С трудом оттаскиваю его, привязываю к стланику. Он еще долго не может успокоиться.

Рассматриваем свою добычу. Перед нами лежит бездыханная глыба, завернутая в роскошную черную шубу. Распластав передние лапы, медведь вонзил крючковатые когти в землю, раскрыл ржавую пасть, но не смог приподнять для прыжка зад, да так и застыл с раскрытой ржавой пастью в угрожающей позе. На его свирепой морде потухал последний отблеск заката.

Павел по-хозяйски осмотрел, ощупал шкуру, довольный улыбнулся:

— Хорош, дьявол!

— Видела бы тебя Светлана, какого зверя свалил, ты бы еще больше выиграл в ее глазах. Нынче такие женихи не валяются: ты и радист и медвежатник. Да и это для тебя не предел. Тут, под Ямбуем, можешь еще отличиться.

— Постараюсь.

Оба дружно смеемся. Настроение у нас отличное. Еще бы, так легко рассчитаться с шатуном!

Разводим костер и начинаем свежевать зверя. Это действительно крупный экземпляр восьми-десяти лет и, конечно, в расцвете сил. Такому ничего не стоит развалить ловушку. У него один глаз, второй вырван вместе с лоскутом кожи. Рана еще не зажила. Вероятно, во время гона он схватился с соперником и расплатился глазом за подругу.

В ложках сырой вечерний сумрак, и за краем отрога, на заросшем троелистом болоте нарастает птичий гомон. Далеко-далеко в сумерках над равниной слышится и уже не смолкает лебединый крик: «Янг… янг… янг…»

Эти нежные звуки становятся все слышнее, все ближе и ближе, наполняют грустью наши сердца. И из-за чахлого перелеска появляются белые птицы. В пустынном пространстве они кажутся огромными. Качаясь на крыльях, лебеди плывут по низкому горизонту, минуют пожарище заката, уплывают за отроги. С ними, постепенно стихая, смолкает их вечерняя песня.

Медведь на удивление оказался жирным. Никак нельзя было предположить, что таким окажется шатун. Толстый слой сала покрывал круп, спину, бока и все внутренности. В таком состоянии он вполне мог зимовать. Что же тогда сделало его шатуном, заставило ломать ловушку, лезть на человека? Неужели потеря глаза? Может быть. Ведь рана еще не зажила, и это вывело его из привычного состояния. Но я не уверен, что это так. И опять сомнения…

Разделываем тушу на десять частей, удобнее для оленьего вьюка, и накрываем их шкурой. Подкладываем в огонь сырой валежник — он будет долго тлеть. Я снимаю нательную рубаху, вешаю на ветку поближе к мясу — запах человеческого пота отпугивает ночных хищников.

Уходим на табор. Идем мимо озер и болот, застывших в густой синеве ночи.

14. Где пировали хищники

Через час, когда ночной сумрак окутал нагорье, мы пересекли последнюю марь перед Рекандой. Близко лагерь. Таинственно и росисто в ночных просторах нагорья. Слева угрюмо темнел Ямбуй, впаянный в голубеющее небо. Справа внизу бродил по реке туман, мешаясь с блеском перекатов. Позади стихал крик уставших в полете казарок. За сырой степушкой на фоне уснувших гор показался ельник. Но почему над ним не вьется, как обычно, дым костра? Да и оленей не видно, не слышно перезвона. А ведь животных нельзя оставлять в такие пасмурные ночи, когда мошка сатанеет без дымокуров, иначе они разбегутся по тайге, и их трудно будет собрать. Остаться без оленей в этих пустырях нам не очень-то улыбалось.

— Вы думаете, Илья забыл развести дымокур? — спросил Павел, шлепая уставшими ногами по болоту.

— Конечно, нет. Этот негодяй просто сбежал.

— Наконец-то и вы согласились со мною. Я убежден и готов биться об заклад, что и случай на Гунаме, и исчезновение Елизара, и отсутствие сейчас в лагере дымокура — все это подлое дело Ильи. Причем это он делает умышленно, и так нагло, будто ему все сойдет с рук. Надо, не откладывая, заняться им как следует.

Мы быстрее зашагали к палатке.

В лагере необычная тишина. Сомнений нет: Илья сбежал вместе с оленями, с потками, с вещами Елизара. Но наши вьюки как будто на месте.

У давно затухшего огнища стоял один старый хромой олень из связки Долбачи, склонив тяжелую голову над остывшим пеплом и не замечая нас.

— Не такой уж Илья простачок, чтобы ждать наказания, — сказал Павел, но вдруг быстро метнулся в палатку, где стояла рация. К счастью, она оказалась на месте.

Я сбросил с плеч котомку и долго стоял, размышляя о том, насколько опасно для нас исчезновение каюра. Не задумал ли он расправиться и с нами? Что ему стоит вернуться ночью одному… Признаться, до последнего момента я еще не верил, что Илья виновен в гибели Елизара, и сам искал оправдания его поступкам. Это и помешало мне действовать более решительно. А надо было хотя бы обезоружить его.

— Значит, догадался, стервец, ушел! — бросил в темноту Павел.

Ночное хмурое небо низко висело синим плащом над брошенной стоянкой. На землю лег осенний туман. Сникли деревья. Мне вдруг захотелось уйти от всех этих неудач, сомнений, забыться в долгом сне.

Через несколько минут пошел мелкий моросящий дождь, однообразно шумя по ельнику. От него тянуло холодной, пронизывающей сыростью. Отяжелела темень. Ничего нельзя было различить в серой мгле ночи.

Старый олень не замечал нас, продолжал стоять у холодного огнища. Годы, тяжелая работа то в упряжке, то под вьюком высушили его бока, на спине проложили черные лоскуты потертостей, сделали его безразличным ко всему окружающему. Нижняя губа отвисла, уши упали, дыхание стало чуть заметным. Мошка за лето разъела ему ноздри, веки, толстым слоем копошилась в складках кожи, по всему брюху. Но его уже не тревожила боль и не пугало одиночество. Преданность человеку не позволила старому оленю покинуть стоянку, хотя люди и не баловали его своей лаской.

Павел, растроганный, подошел к нему, ласково погладил по спине и стал растирать разъеденные мошкою места.

Я разжег костер, и мы с Павлом отправились на поиски оленей. За громадами гор взошла в тучах луна. Небо чуточку посветлело, и из темной глубины ночи встали черные перелески. Мы долго бродили по топкой равнине, по ложкам, с трудом различая проходы. Олени стояли у брода через Реканду, сбившись в кучу, явно намереваясь перейти реку и уйти куда глаза глядят от брошенного людьми табора.

Но Илья, уходя, привязал всем им на шею тяжелые метровые поленья — чанхай, которые при быстрой ходьбе били животных по ногам, цеплялись за кустарники, за кочки, всячески тормозили ход. Именно чанхай и задержал их у брода. Илья это сделал, конечно, ради Долбачи. Ему он не мог напакостить. И за то спасибо!

Возвращаемся с оленями на табор, угощаем их солью, снимаем чанхай, и животные уходят в темноту на кормежку. С ними уходит и хромой олень.

Я сижу у жаркого костра за дневником. Павел готовит немудрящий ужин. Он, как факир, священнодействует над пшенной кашей, колдует на моих глазах. Насыпает в котелок кружку пшена и заливает тремя кружками воды. Дает каше прокипеть минуты две, не больше, бросает в нее мелко нарезанный лук, чеснок, снимает с огня и плотно заворачивает в телогрейку. Сверху накрывает плащом. Через пятнадцать минут каша готова.

— Упарилась, голубушка! — восторгается он, и мы садимся ужинать.

Едим молча.

— Ну как? — наконец с нетерпением спрашивает повар.

Я набираю в ложку горячую россыпь, именно россыпь, чуточку влажную от жира.

— Знаешь, Павел, ты превзошел самого себя.

— К этой каше оленятины бы отварной, еще не так бы заиграла! — мечтательно говорит Павел, слизывая с губ воображаемый олений жир.

— Пшенная каша всем кашам главная, хороша она и без мяса, — подхваливаю я его.

— Оно конечно…

Он выскреб из чашки остатки каши, доел их и, всматриваясь в синие вспышки рассыпавшегося на угли костра, о чем-то задумался. Потом посмотрел в сторону Ямбуя и проговорил:

— Теперь уж наверняка в ущелье придется идти. Убил он Елизара на гольце, а похоронил под камнепадом, там надо и искать.

— Подожди, не хорони раньше времени.

Дождь пошел сильнее. Ни луны, ни просветов в ночной кровле. Тревожа сырую тишину, шумела Реканда за далеким перепадом. Лес почернел, стал как будто ниже. С болот наползал душный запах старой воды.

Непогода загоняет нас под пологи. Залезаю в спальный мешок. Хорошо, что судьба не лишила нас этого блаженства! Стараюсь скорее погрузиться в иной мир, где нет житейских бурь, забот, загадок. Но голова тяжелеет от дум. Не знаю, на что можем рассчитывать. Мы, кажется, беспомощны разобраться во всем. Был бы с нами Карарбах!

И сегодняшний день ни на шаг не приблизил нас к разгадке. А улики, что собрали, как будто еще больше запутывают поиски. В нашу жизнь ворвалось нечто совсем необычное, непонятное, и не напрасно ли тратим мы время?

Из неведомых уголков души поднимается тревожное чувство, растет возмущение разума перед непостижимостью событий.

Не могу отвязаться от мысли проникнуть в тайну исчезновения людей. Пытаюсь найти связь между гильзой от берданы, разбросанными на вершине Ямбуя камнями, котелком и сбежавшим каюром. Предположим, Илья убил Елизара, а отчего погибли Петрик, Евтушенко и два эвенка? Кто так тщательно замаскировал следы преступления? И почему все эти события произошли на Ямбуе? Случайность? Нет. Тогда что же?..

Наверняка причина гибели людей одна и та же, хотя они и погибли в разное время года: Петрик — весною, эвенки — летом, остальные — осенью. Допустим, смерть их поймала в зыбуне. Но ведь весною, да почти и до середины лета зыбуны еще мерзлые. Не могли они все попасть в ловушки — такое предположение невероятно. Видимо, надо начинать расследование с котелка, кто и зачем забросил его на лиственницу?

Ко мне под полог забрался мокрый Загря. Никогда этого с ним не было. Даже зимою в лютые сибирские морозы он не искал убежища в палатке. У него теплая шуба, с густым, как войлок, подшерстком. Обычно в непогоду он зароется в снег, соберется в комок, спрячет нос в лапы, в шерсть. Даже вой пурги до него не доходит.

— Зачем ты пришел? — спрашиваю собаку.

Она пристально смотрит на меня теплым взглядом, вот-вот заговорит. Я подтаскиваю ее ближе к себе. Каким дорогим кажется мне этот серый мокрый комок после ночи в западне, да и Загря, как видно, почувствовал ко мне еще большую привязанность! Это и привело его под полог. Он тряхнул шубой, обдав меня водяной пылью, и улегся рядом.

Я уже засыпал, как подо мною вздрогнула земля и тяжкий, долго не прекращавшийся грохот потряс уснувшую равнину.

Кажется, будто рушатся горы, падают вершины, и мы слышим, как со зловещим рокотом скатываются по крутым откосам глыбы скал, как трясется в испуге земля и воют ущелья, цирки, воздух!

— Камнепад в ущелье! — кричит Павел. — Считай, совсем завалит Елизара!

Видимо, и Павел не спал, терзаемый теми же мыслями, что и я.

На дне ущелья еще долго ворчал обвал, и еще долго слышно было, как скатывались камни.

Наконец-то мы оба с Павлом засыпаем под шум дождя и шелест падающих листьев…

В тишину сочится шепот, все смелее, громче. Как чист и полон этот звук! То дрозд возвещает утро, тот самый дрозд, что вчера, провожая день, пел на закате.

На минуту мною овладевает какая-то детская лень. Лежу, прислушиваясь к пробуждающейся природе; и кажется, ни разу я не ощущал с такой силой ее близость и ее влияние. Она наполняет меня и бунтарством и глубоким спокойствием. И как приятны птичьи голоса, шум реки и шелест осыпающихся листьев!

В мою полудремоту врывается голос Павла:

— Подъем!..

И тут я замечаю сквозь матерчатую стенку полога, что наступил рассвет.

Загря потянулся, громко зевнул; неохота и ему покидать теплое место.

Небо ясное. Ни одной тучи. День обещает быть солнечным.

— Ух, как морозит! Осень вступает в права! — восклицает Павел, разминаясь у огня.

В голубеющей вышине неба — распластанные крылья, медленно парит черный коршун. «Не очень-то радостное предзнаменование», — подумалось мне.

— С чего день будем начинать? — спрашивает Павел за завтраком.

— Надо осмотреть ущелье, заодно и камнепад.

— Вместе пойдем?

— Пойду один. Ты оставайся на таборе, свяжись со штабом, собери оленей и разожги дымокур. Иначе мы растеряем животных. Что скажет тогда нам Долбачи, да и не на чем будет выбираться из этого проклятого места. Потом к часу дня выйдешь на Ямбуй. Я постараюсь быть там.

— А дальше что?

— Дальше… Обследуем вчерашнюю тропку, где нашли котелок. Больше ничего не успеем сделать.

— Вы идите налегке, продукты я принесу.

— Нет, уж избавь от опеки — возьму сам. Знаешь эвенкийскую поговорку: мясо в котомке не тяжесть. Налей-ка еще чайку, да покрепче, и я буду собираться.

По марям, редея, ползет серый туман, сглаживая волнистую поверхность нагорья, и стелется, нависая над шумливой Рекандой. Склоны Ямбуя угрюмо чернеют в робких лучах только что поднявшегося солнца.

Настроение у Загри хорошее — он рвется вперед. Это подбадривает и меня.

Пересекаем с ним замшелое болото. Чуть заметная звериная стежка, обходя топь, уводит нас в чащу и пропадает у высокой морены. Взбираемся на нее. Дальше глубокий каньон урезает Ямбуй с юга. Скалы нависают над ним почти отвесно. Шагаем по его каменистому дну.

Сюда не проникают живительные лучи солнца. До скал не доходят теплые ветерки, не обжигают их и снежные бураны. На крутых стенах гранита и в расщелинах лежат вечные тени и затхлая, никогда не продуваемая сырость. Но меня не это поражает. Нет! Я вижу на выступах древних скал прилепившиеся пучки зелени, в трещинах и между обломков крошечные ивки, папоротники, осочки; вся эта живая растительность — поэма борьбы, торжества жизни.

За второй мореной неожиданно оказываемся у входа в огромный цирк, выпаханный ледником, некогда покрывавшим Становой. Устоявшуюся тишину изредка нарушает дробный стук скатывающихся по стенам мелких камней да крик вспугнутого нашим появлением ворона.

Дно цирка прорезает только что увидевший свет ручеек. Выбегая из-под вечного снежника, он скачет по камням, как мальчишка, догоняющий свою ватагу. Буйствует на крутизне, обдавая береговую зелень белой пеной. Ниже в него вливаются струйки боковых истоков, клокочущие и холодные, родившиеся в пластах скал. Так начинаются все реки, берущие начало в горах.

Я придирчиво осматриваю скалы, спадающие в цирк почти от вершины Ямбуя. На крутых скатах они отполированы зимними обвалами и постоянным камнепадом. «Если Илья убил Елизара тут, на вершине гольца, и каюр знал о существовании камнепада, то труп он сбросил в пропасть», — вспоминаю слова Павла.

В лиловую глубину цирка, к подножью северных скал падает утренний луч солнца. От его прикосновения дрогнул лежащий на уступах туман. Посветлело.

Я вдруг почти физически почувствовал на себе чей-то взгляд сзади. Оглянулся — никого. Не ветерок ли подшутил надо мною! Перешагиваю ручей. Подбираюсь к левым развалинам, а сам нет-нет да и оглянусь; мне все еще кажется, что кто-то пристально следит за мною.

Шаги, стук камней, шелест кустарника необыкновенно певуче отдаются в тишине, будто звуки эти рождает баян, и скалы долго повторяют их. Из зарослей рододендронов доносится человеческий стон, да так ясно, что я тотчас же крикнул:

— Елизар!.. Елизар!..

Вот сейчас из зарослей встанет фигура Быкова, позовет меня… Что за чертовщина! Не мерещится ли все это мне? Стою, прислушиваюсь — никого! В зарослях — никаких следов. Кричу, прошу отозваться. Цирк наполняется разноголосым гулом, затем наступает мертвая тишина.

Ловлю на себе спокойный взгляд Загри и сам успокаиваюсь. Конечно же, меня подводят нервы. Но будь на моем месте Карарбах, попробуй убедить его, что это не злой дух Харги идет следом!

Выходим на последнюю морену. Цирк как на ладони. У крошечного озерка ледникового происхождения гурт белых куропаток. Увидев нас, они скучились, прижавшись к ягельной подстилке.

Вдруг Загря всполошился, потянул поводок, но смотрит не на куропаток, а левее, в глубь цирка.

Налетевший снизу ветерок ласково качнул податливые ветки стланика, пронесся дальше, и тотчас же за озерцом прогремели камни. Перед нами, точно из-под земли, возник табунчик снежных баранов. Звонко хлопая крыльями, с криком поднялись куропатки. И будто по сигналу, бараны все разом заскакали по дну цирка с камня на камень, по снежнику и у подножья скалы, на первых выступах задержались. Это самки с ягнятами. Я свистнул, и этот резкий звук, точно ветер, бросил баранов на скалу.

Бесстрашными прыжками над отвесными стенами они преодолевали уступ за уступом, набирали высоту…

Все дно цирка завалено камнями. Дальше слева начинается осыпь. Всюду следы ночного камнепада.

Я слежу за поведением Загри. Если труп Елизара тут, кобель почует его даже под метровой толщей щебенки. Проходим с ним в одном направлении по осыпи, потом обратно — никаких признаков! Или Елизар погребен слишком глубоко, или его здесь нет.

Перехожу на другую сторону цирка, чтобы наметить подъем на вершину Ямбуя. Правее от меня непрерывные, уходящие к вершине гряды скал. Они недоступны. Между ними неширокие полосы обнаженного гранита, по которым, как по лоткам, стекают потоки камней, — место, не подходящее для подъема. Надо бы вернуться и выйти на голец по своему вчерашнему следу. Но от этой мысли я сразу отказался. Попробую подняться именно тут, авось одолею крутизну, и, может быть, там, среди обломков, мне удастся обнаружить следы преступления.

Прежде всего надо взобраться на верх цирка. Понимаю: толкает меня дьявол на риск, да еще какой! Связываю на груди лямки от рюкзака и перекладываю на спину карабин. Отпускаю Загрю, с ним не подняться, да и руки надо освободить. Для них найдется работа.

Вначале все идет хорошо. Небольшие, частые выступы помогают шаг за шагом набирать высоту. Где ногами упрешься, где схватишься рукою и перешагнешь щель. Но выше круче, труднее, напряженнее.

Надо мною сырые стены, внизу пропасть. Я на крутизне вступаю в поединок с враждебными скалами. Они стерегут каждый мой шаг. Шаткие камни от чуть заметного прикосновения срываются, летят вниз, наполняя воздух гулом.

Дно цирка уже далеко позади. Из-за туч появляется солнце. Оно обнаруживает меня в тот момент, когда я ползу на четвереньках по карнизу. Горячие лучи приятно обжигают потный затылок. Свет и тени искажают неровности, изменяют очертания обломков и скал, затрудняют передвижение. С минуту передыхаю, пока глаза привыкают к контрасту, и лезу дальше, до первого гребня, спадающего с вершины Ямбуя.

Из-под ног срывается камень. Я успеваю схватиться руками за выступ. Гул уходит в глубину ущелья и там, дробясь, замирает вместе с эхом. Подтягиваюсь, восстанавливаю равновесие, приседаю на прилавок. Дальше не очень-то радостная перспектива, но отступать уже поздно. От частых снежных лавин и камнепадов гребень здесь сильно расшатан. Ни до чего нельзя дотронуться, все предательски ненадежно. Сижу как на подпаленном динамите.

Думаю об одном — только не сорвись! Ничто не удержит тебя на этой сумасшедшей крутизне. Стараюсь не смотреть вниз в пугающую глубину.

Делаю шаг — и вдруг обломки, на которые ступила нога, сдвинулись, и я, чтобы удержаться, падаю на них, нахожу ногами точку опоры, тяжестью своего тела пытаюсь задержать камни. При малейшем движении они сорвутся, и меня поглотит пропасть. Лежу не шевелясь. Начинаю терять веру в себя — самое пагубное в таком положении. Кажется, вот-вот рухнет скала, и не останется ни опасности, ни крутизны…

Из-под правой ноги срывается обломок, с грохотом летит вниз. Я теряю опору, меня тянет глубина. Сильнее прижимаюсь к откосу, но не удержаться, и начинаю сползать вместе с камнями в пустоту. Уже ощущаю ее край…

И тут, в момент смертельной опасности, какая-то сила, не подчиненная разуму, кидает меня с камней влево, на гладкий, почти отвесный откос гранита. Падаю, лечу вниз, но тут же вскакиваю. Меня настигают обломки, тянут за собой. Ноги чудом доносят меня до противоположного гребешка, бросают с силой океанского прибоя на карниз: хватаюсь скрюченными пальцами за угловатый камень, повисаю.

До боли напрягаю мышцы, подтягиваюсь на руках, с трудом раскачиваюсь и перебрасываю тело на карниз.

И тут же прихожу в себя. С ужасом смотрю вниз, прислушиваюсь к гулу скатывающихся на дно цирка камней. Ради чего этот безрассудный риск! Сколько раз я давал обет не ходить напрямик по незнакомым местам!

Через несколько минут снова карабкаюсь по гребню. Сверху спускается ко мне Загря. Мы рады встрече, будто давно не виделись.

Дальше крутизна ломается. Идти легче. Я осматриваю осыпи, гребешки скал, уступы, заглядываю в расщелины, прислушиваюсь — никаких признаков Елизара.

На вершине нас встречает мошка. Солнце жжет по-летнему. Становой дремлет в полуденном мареве.

Вторично обследую вершину Ямбуя, каждый камень, каждую щелочку, осматриваю ноги пирамиды, нет ли на них еще каких надписей.

У людей моей профессии, кому пришлось большую часть жизни проводить среди дикой природы и подолгу оставаться наедине с собою, есть тайный советчик. Бывает состояние, когда я ощущаю в самом себе присутствие второго «я», как будто находящегося в постоянных противоречиях с первым, способного спорить, отрицать и утверждать. Но это второе «я», как бы двойник, не подчинено мне. Появляется внезапно, чаще, когда, кажется, уже найдено решение и нет повода для спора. Он начинает внушать новые мысли, сомнения, доказывать противоположное. Эти внутренние силы в минуты больших затруднений помогают найти правильное решение, разобраться в сложной обстановке.

К сожалению, пока этот советчик остается безучастным свидетелем моих размышлений.

Из-за последнего прилавка появляется Павел. Дышит как паровоз. Чуб и лицо мокрые.

— Спешил, еле выбрался. Ну и круто!.. Что в ущелье? — спросил он, немного передохнув.

— Никаких следов… Все это нам с тобою померещилось.

— Да?!! — Павел как-то сник. Еще одна надежда пропала.

— А у тебя что нового?

— Плоткин запрашивает согласие высадить нам в помощь группу парашютистов-солдат. Договоренность с воинской частью уже есть.

Я обрадовался.

— Ты бы Плоткину подсказал — не ждать моего согласия, а перебрасывать солдат. Завтра погода может измениться, и мы упустим такой случай.

— И верно, надо было! Не догадался. — Павел виновато опустил голову. — Вечером сообщим.

— Так вот, слушай: завтра мы разобьем северный склон Ямбуя на квадраты и, как только прибудут наблюдатели, начнем тщательно их обследовать. Людей хватит. А сегодня займемся загадкой котелка.

Мы подходим к пирамиде. Еще раз читаем описание тропки, идущей к ручью. Задерживаемся у края площадки.

Далеко впереди парят два старых беркута. В их полете — спокойствие владык, в размерах крыльев — могущество. Они кружатся над краем восточного отрога. Что привлекает внимание хищников? Может, беркуты ждут, когда с озер поднимутся пролетные гуси, или наблюдают, как колонок съедает чибиса? А может быть, под ними у большой добычи пируют старшие собратья, земные хищники, не терпящие их присутствия, и беркуты выжидают, когда нажрутся те и настанет их черед.

Не этих ли беркутов я видел позавчера? Поднимаю голову — где же птицы?.. Небо чистое, пустое. А ведь только что были! Куда они девались? Вот уж непростительно, прозевал!

Спускаемся с вершины, повторяем вчерашний путь. Спала жара, прохладой повеяло с равнины.

Какое-то предчувствие тревожит меня. Не могу понять, что это: предупреждение о приближающейся опасности или, наоборот, тайные сигналы того, что мы на правильном пути. А скорее всего шалят нервы: не часто им выпадает такая нагрузка.

Подходим к границе кустарника. На тропке и по ягелю только наши следы.

Табунчик белых куропаток срывается с земли и с криком, с хлопаньем крыльев проносится мимо.

Останавливаемся у срубленной лиственницы, где вчера нашли котелок. Никаких новых открытий. Или наши глаза притупились, ничего не замечают, или следы стерты временем.

Спускаемся по тропке до ручья, куда ходили геодезисты за водою.

Вчера отсюда мы свернули влево, на крик беркутов. Тропка же тянется вниз к ручью. Идем по ней. Густые стланики неохотно пропускают нас.

Появляются рыжие комары, на длинных ногах, горбатые, напоминающие крошечных верблюдов. Где-то близко болото.

Дальше тропка становится менее заметной. И вдруг неожиданность… отпечаток сапог на ягеле! Не очень старый. Но точно угадать трудно, ведь на лишайниках след держится годами.

Кому принадлежит этот след, Петрику или Евтушенко?

Спичкой измеряю длину следа — двадцать девять сантиметров, это соответствует 43-му или 44-му размеру. Я не знаю, кто из погибших носил такие большие сапоги.

День жаркий, в густохвойном настое, в запахе отогретых россыпей и влажных распадков. Мы иногда на минуту задерживаемся на краю прогалины, чтобы осмотреться. Павел разводит руками, что-то шепчет про себя. Потом вдруг кричит:

— Елиза-а-р!..

Никто не отвечает.

Стороной, молча, словно тайком, летят на юг птицы. В просини лесов теряются дали. Во всем пейзаже скорбь по ушедшему лету, которое отжило свой век и теперь уходит в глухие туманы, в неуютную зимнюю стужу.

Тропка ведет нас вниз по гребню и, не дойдя до края метров двести, сворачивает на запад.

Загря неожиданно натянул поводок, глотнул влажными ноздрями воздух, остановился. Уши встали торчмя, вывернулись вправо. Что-то взбудоражило кобеля.

— Близко зверь! — шепнул Павел.

Загря продолжал сосредоточенно обнюхивать воздух. Слабое дыхание ветерка доносило до него какие-то еле уловимые запахи или шорохи из стланика. С минуту мы стояли не шевелясь, наблюдая за собакой.

Обычно, если близко зверь, Загря мгновенно это чувствовал и проявлял нетерпение. Но сейчас он медлил. Не спеша, осторожно, как балерина, шагнул вперед… Пошел по тропке, обнюхивая пни, разглядывая какие-то невидимые нашему глазу следы на земле. Остановился, стал прислушиваться… И зашагал дальше, тихонько, ни разу не натянув поводка.

Склон стал более пологим. Беркутов не видно. Не зря они эти дни кружатся тут над гребнем. Я хотел свернуть, но собака заупрямилась, повела нас немного вправо от тропы — теперь более энергично, готовая броситься вперед. Вижу, вздрогнула, уши сошлись острыми концами… Кто-то близко. Кобель остановился. Я не слышу ничего, кроме собственного дыхания да бьющегося сердца. Стоим секунду… две… пять…

Загря срывается с места, делает огромный прыжок, тащит меня дальше. Я сбрасываю с плеча карабин. Слышу впереди шумное хлопанье крыльев. В воздух поднимается молча стая воронов. Они быстро скрываются за вершинами низкого леса. За ними беспорядочной стаей взлетают кукши.

Разгоряченный Загря рвется вперед. Ошейник до хрипоты сжимает ему горло. Ноги гнутся от натуги, впиваясь когтями в податливую почву. Я не могу сдержать кобеля, бегу за ним.

Чаща редеет. Появляются широкие просветы. Еще сотня метров — и мы выбегаем на поляну, замкнутую со всех сторон невысоким стлаником.

Всё, что тут росло: мелкий кустарник, голубика, густо-зеленый мох, ерник — все сломано, вырвано с корнями или затоптано. На разбросанных камнях красные, как кровь, пятна раздавленной брусники. Всюду на взбитой земле следы лис, колонков, медведей и помет осторожных беркутов.

На поляне пировали хищники, и, кажется, долго…

Не может быть? Под ногами черный ватный лоскут от телогрейки, остаток рукава рубашки, медная буссоль — спутник геодезистов.

Достаточно беглого взгляда, чтобы представить весь ужас разыгравшейся на поляне трагедии. Ее следы всюду. Вот металлическая пряжка от пояса с огрызком ремня, клочок светлых волос, вдавленный чьей-то тяжелой лапой в ягель, куски разорванных штанов, патроны от дробового ружья. И всюду обглоданные кости…

— Кого же растерзали? — произносит растерянно Павел.

— Только не Петрика, у него были рыжие волосы. Это Евтушенко.

Мы стоим подавленные. Не могу понять, что привело Евтушенко на эту поляну, так далеко от вершины гольца и от стоянки, в стороне от тропы, ведущей к ручью?

Дня остается совсем мало. С глубоких ложбин Ямбуя веет прохладой, и с болот доносится грустная перекличка утиных стай, готовящихся покинуть родные места.

Отходим от поляны метров на двадцать; надо найти входной след Евтушенко. Я иду по кустарнику вправо, Павел — влево. Ниже мне попадаются остатки сапога — обгрызенная резиновая подошва с задником и каблуком. Измеряю длину — двадцать девять сантиметров, как и тот след, который я заметил на тропе. Значит, там проходил Евтушенко.

Тропка, по которой мы спустились с гольца, ведет к ключу. Очевидно, Евтушенко спускался за водою и должен был вернуться на голец. Что же привело его на поляну?

Нигде на ягеле не вижу следа сапог — тут Евтушенко не проходил. Не злой же дух Харги сюда его принес! И вдруг замечаю волок — кого-то тащили по земле к поляне. Мох на ней сдернут, валежник разворочен, стланик примят в одном направлении.

Идем вместе с Павлом по волоку. Попались внушительные следы медведя на мягкой почве. Судя по отпечатку лап, зверь шел с поляны как бы против волока, и поэтому мы не придали им значения.

— Шапка! — кричит Павел, показывая рукой вперед.

Она лежит под колодой, зацепившись за сук.

Да, это шапка Евтушенко. Сам он ее шил из черного каракуля, на кожаной подкладке.

Дальше мы находим ружье с перерванным ремнем, лосевую рукавицу. Я случайно заметил, что медведь наступал на землю, сильно вдавливая пятки задних ног. И тут нам все сразу раскрылось: медведь, пятясь задом, тащил на поляну мертвого человека.

Откуда он его взял?

Метров через полтораста выходим на тропку геодезистов. Тут тоже все взбито, протоптано, разворочено — следы борьбы. На стволе лиственницы находим мазки запекшейся крови и клок светлых волос.

— Евтушенко убили здесь, на тропке, — сказал Павел. — Но с какой целью? Отнять документы? Ограбить? Какие могли быть при нем ценности? И неужели из-за этого надо было лишать парня жизни? Подлецы!.. — негодует он.

— Не торопись с выводами. Пока что мы видим лишь звериные следы. Не ранил ли Евтушенко медведя? Ружье у него одноствольное, одним выстрелом не свалил, а перезарядить не успел, как тот напал на него, — вот что скорее всего.

И я проверяю ружье. Оно заряжено, но ствол чистый, выстрела не было.

— Нет, не медведь! — возражает мой спутник. — Будь один случай с Евтушенко — другое дело. Не иначе тут банда живет.

— Тогда почему они не взяли ружье?

— Оно не нужно им. Они боятся, что люди, попадающие сюда, к Ямбую, могут обнаружить их и донести кому следует, вот и убивают свидетелей. Мне кажется, и мы ведем себя слишком беспечно. Надо поостеречься, иначе сами пойдем на корм медведю. Не подкарауливает ли и нас тут предательская пуля?..

Его слова не на шутку встревожили меня. Точно я пробудился от долгого сна. Теперь малейший звук заставляет настораживаться. Окружающий нас кустарник наполняется подозрительными шорохами.

Мне хочется взглянуть на поляну глазами, для которых многое на ней уже не составляет тайны.

Оттащив труп человека от тропы, медведь поступил с ним так же, как и с любой добычей, будь то заяц, кабарга или сохатый. Он содрал на поляне мох, брусничник, повырывал кусты, натаскал валежника и всем этим прикрыл свою жертву. Этот хищник предпочитает мясо с душком, вот и квасит его под лесным хламом, пока оно не «созреет».

Мы собрали все, что осталось от Евтушенко, сложили вместе и накрыли стланиковыми ветками.

Возвращаемся на тропу. Ружье Евтушенко оставляем, а шапку, рукавицы берем с собою. Направляемся к подножью.

— Стойте! — Павел хватает меня за руку. — Не там ли, где нашли котелок, погиб и Петрик?

— Все может быть. Давайте вернемся, осмотрим близкие поляны.

Не могу освободиться от ощущения опасности. Не она страшна, а ее предательская внезапность.

Совсем завечерело. Пробираемся сторожко, как воры. Но напряженность не может продолжаться долго. Проходит несколько минут, и мы как будто свыкаемся с обстановкой, шагаем смелее.

Идущий позади Загря неожиданно прорывается вперед, поднимает морду и начинает носом деловито втягивать воздух. Его пушистый хвост, накинутый кольцом на спину, медленно расправляется. Что это означает?

Где-то недалеко, там, куда была обращена морда собаки, послышались подозрительный шелест стланика и шорох камней, как будто кто-то поспешно удалялся.

У Загри дрогнули стоячие уши. Переступая с ноги на ногу, он легонько натянул поводок и снова замер, весь обращенный в сторону стихшего шороха.

Павел схватил меня за руку.

— Слышали? Ей-богу, это человек! — прошептал он встревоженно, и я почувствовал, как неприятный холодок расползся по моей спине.

Загря, не поворачивая морды, скосил на меня глаза, точно и он понимал, кто ходит возле нас.

Конечно, это не зверь, собака вела бы себя иначе.

Павел не в силах сдержать себя и, чтобы разрядить напряженность, поднял ружье и выстрелил. Звук всколыхнул стланик и, растекаясь по склону, долго тревожил тишину глухих ложков. За озерами смолкло эхо, а напряженность осталась и в воздухе и в кустах.

Выстрел снял страх. Снова тихо в вечереющих зарослях. В ближнем перелеске, ссорясь, громко кричали вороны.

— Как вы думаете, ушел или затаился? — спросил Павел, все еще прислушиваясь.

Я неопределенно пожал плечами.

— Давай-ка подобру-поздорову возвращаться на табор. Ночью тут нечего делать. Завтра разберемся, — предложил я, поворачивая назад.

Загря стоит, что-то по-своему соображает и, натягивая поводок, вышагивает вперед, направляясь в сторону, где заглох подозрительный шорох. Иногда он деловито нюхает воздух. Мы держим ружья наготове и все время наблюдаем за стланиками. Даже шорох под ногами точно током пронизывает меня.

Кобель на ходу тычет влажный нос в старый звериный след, то вдруг приподнимает морду и, вывернув уши, прислушивается. Все это он делает без задора, как бы ради забавы.

Вдруг знакомое бормотанье беркутов. Вот они где!

Птицы, звонко хлопая крыльями, оторвались от земли и, не показавшись на глаза, удалились. Мы выходим на поляну. Видим ту же картину, всюду следы расправы, только здесь на лоскутах от одежды, на кирзе от голенища, на взбитом ягеле и сломанном кустарнике лежат следы более длительного времени.

Все было понятно без слов — мы нашли останки Петрика.

— Негодяи, каких парней убили!.. — не может сдержаться Павел. — А вы говорите, медведь!

Я окончательно теряюсь. Не могли же Евтушенко и Петрик ранить медведя с одним и тем же исходом. Неужели на гольце живет банда? Но ведь на всем склоне нет следов пребывания тут людей, кроме нас.

— Идите сюда! — Павел раздвинул стланиковые кусты.

Я заглядываю через его плечо — и столбенею: на камне лежит человеческий череп, оскалом к нам, облитый ярким светом солнца. В пустых глазницах затаились тени. На лбу и на черепной коробке заметны борозды — следы зубов. Немного поодаль, под соседним камнем в трещине мы увидели порванный бумажник. Внутри были истлевшие бумажки, несколько монет и обманки для ловли хариусов. И там же у пня — пучок рыжих волос.

Я хорошо знаю Сергея Петрика. Мы много с ним бродили по тундре нашего севера, по тайге. Он был верным товарищем в трудных походах, в беде и весельчак в жизни. Кто мог подумать, что парень так нелепо закончит свою жизнь…

Мы опустили череп в щель между камнями, выложили над ним из обломков временный тур.

— А что делали тут беркуты? — спросил Павел. — Съестного ничего же здесь нет.

— Да, это странно.

Решили найти их следы. Я спустился к нижнему краю поляны. Заметил свежие клочья шерсти. Вот оно что!.. На камнях лежали остатки недоеденного ягненка снежного барана. Беркуты принесли его с гольца и здесь растерзали. Присматриваясь, я увидел разбросанные повсюду давнишние заячьи и лисьи кости; видимо, эта поляна служила многим хищникам местом их пиршеств. Но почему здесь оказались и останки Петрика?

Мы уходим вниз по тропке к ручью. Уходим, еще больше озабоченные таинственной гибелью товарищей.

Тишина в кустарниках давит тяжестью, а шаги кажутся слишком шумными. Павел то и дело оглядывается. Да и у меня ощущение, будто кто-то предательски целится в меня сзади…

Скорее бы выбраться на марь!

Ниже того места, где был убит Евтушенко, мы нашли котелок. Это подтвердило, что и Петрик и Евтушенко, спускаясь с гольца за водою, нарвались на засаду.

Но каким образом котелок Петрика попал на лиственницу, пока что остается загадкой.

В мареве вечерней дымки растворялись болота, и на зеркальную гладь озер ложился тусклый свинцовый мрак надвигающейся ночи.

Неужели Павел прав, что где-то здесь, в глубоких складках Ямбуя, кто-то прячется, тщательно скрывая следы своего пребывания, и ценою жизни других обеспечивает себе безопасность?! Ясно, что Елизар и эвенки тоже убиты.

Как назло, стало быстро темнеть. Во мраке тонут зыбуны, равнина. Звезды стали ниже, ярче и теплее. Идем долго, с трудом переставляем уставшие ноги.

Наконец-то минуем последний перелесок. Проходим знакомую марь. И вдруг сквозь мрак ночи гостеприимно моргнул огонек — кто-то живой на стоянке.

Отпускаю Загрю. Он несется через кочковатую марь, исчезает из глаз. До нас доносится незнакомый звон ботал. Мы приближаемся к нему. Боталы звенят дружнее. Вот и стадо пасущихся оленей. Увидев нас, животные перестают кормиться, настораживаются. В черноте с какой-то внезапностью возникает человеческая фигура. Мы останавливаемся, захваченные врасплох. Фигура молча надвигается на нас. Что-то угрожающее в медлительных движениях, в небольшой сгорбленности, в крадущихся, бесшумных шагах.

Позади в тучах блеснула молния. В мелькнувшем свете я увидел… Илью, готового разрядить бердану. Я мгновенно отбросил предохранитель затвора, шагнул к нему. Наступила та самая страшная минута, когда ты не владеешь собой и достаточно малейшего повода, чтобы палец потянул за гашетку.

— Не надо стрелять, — произнес Илья и с облегчением опустил бердану.

Я отвел в сторону ствол карабина. Снова затяжно моргнула молния, осветив на миг усталое лицо каюра. Вешаю на плечо ружье, и мы продолжаем стоять друг против друга в темноте.

Закапал крупный холодный дождь; и кажется, от него стало легче на душе. Павел закурил, предложил Илье папиросу. Он не взял, достал из-за пазухи трубку, пригубил, зажег спичку.

— Все люди сюда пришел. — Илья кивнул в сторону лагеря, откуда доносился лай чужой собачонки. — Моя с ними назад вернулся. — Он произнес это как-то просто, без злобы и длинно затянулся.

— Ты лучше скажи, где искать Елизара? — спросил я.

— Ямбуя ходи, назад нету! — ответил он и, чуточку подавшись ко мне, с жалобой в голосе добавил: — Моя худо ему не делай. Не делай худо, понимаешь! — И это было сказано так искренне, что нельзя было не поверить.

— Мы вчера нашли на гольце твою гильзу от берданы и свежие окурки. Кто был на этих днях на вершине? — спросил я как можно ласковее.

— Елизар.

— Но ведь он не курил!

— Окурки Елизара. Он потерял накомарник, брал у меня махорку и бумагу, чтобы курить, мошку дымом отгонять. И гильзу я давал, он свистел в нее, рябчиков подманивал… На Ямбуй я не был…

На стоянке людно. У большого костра нас встретили печальные лица товарищей. Они узнали от Ильи, что случилось под Ямбуем с Елизаром. Мы здороваемся, стоим молча, будто виноваты.

Прибыло подразделение Георгия Цыбина: четверо геодезистов и два каюра. Павел уже трясет в своих объятиях Рыжего Степана — шутника и задиру, нашего общего любимца.

Бородатые, обветренные, изъеденные комарами лица при свете костра неузнаваемы. На них усталость и привычное безразличие. Одежда выцвела, поизносилась, украсилась латками. Этих людей уже ничем не удивишь.

Присаживаемся с Цыбиным на бревно возле костра. Цыбин среднего роста, прекрасно сложенный и закаленный в тайге спортсмен. Густая черная борода окаймляет молодое обветренное лицо. На всей его внешности печать волевого человека.

— Как же вы искали Евтушенко? — спросил я его. — Он ведь лежал убитый почти на тропе, что идет с вершины Ямбуя к ручью. Там же, немного выше, был убит и Петрик.

— Мы искали их живыми, а не мертвыми. Никто и не подумал тогда искать их на склоне гольца, а тем более убитыми. Все считали, что они заблудились на болотах, — ответил наблюдатель и скосил на меня черные глаза, в которых полыхали отраженные блики костра.

— Кто же убил? — спросил Рыжий Степан, яростно толкнув головешку в огонь.

Наступила гробовая тишина. Все повернули ко мне обросшие щетиной лица.

— Не иначе кто-то скрывается на Ямбуе, — убежденно ответил за меня Павел и, выхватив из жара уголек, запалил цигарку. — Бандиты! Они не терпят присутствия людей. Несколько раньше убили двух эвенков. На счету этих негодяев еще есть кто-то.

— И Елизара убили? — спросил Цыбин дрогнувшим голосом.

— Вероятно. Мы не нашли его трупа, но он вряд ли может быть исключением.

— Ну и дела, будь они прокляты! — возмущается повар Федор.

— Где нашли останки Петрика и Евтушенко? — спросил Цыбин после долгой паузы.

— В стланиках на северном склоне гольца. Спасибо Загре. Не знаю, какую награду ему выхлопотать.

Все глянули на лежащего поодаль от костра кобеля. Кто-то бросил ему кусок копченки.

За эти дни я чертовски измотался. А сегодня особенно. Мне даже трудно встать, чтобы дойти до полога. Ни о чем не хочется думать. Спать, спать и спать!.. Только бы добраться до спального мешка!

— Павел, — зову я радиста. — Дай мне журнал. Не забудь после ужина накормить и привязать Загрю.

С трудом вспоминаю, что именно надо сообщить в штаб экспедиции. Пишу:

«Плоткину. На склоне Ямбуя в нижней зоне стлаников обнаружены останки Петрика и Евтушенко. Возможно, они были убиты на тропе, по которой наши люди ходили с вершины гольца за водою. Если это так, то убийцы живут в районе Ямбуя. Обстановка очень сложная. Поторопитесь с переброской солдат и с ними опытного работника уголовного розыска. Быков еще не найден. Отвечайте семь утра».

— Слушай, Цыбин, — обратился я к наблюдателю. — Мне кажется, мы слишком беспечно ведем себя. Надо назначить на ночь дежурных. Пусть четыре человека поочередно караулят лагерь по два часа. Только не спать. Костра большого не разводить.

— Все будет сделано.

— В случае чего сразу будите меня, и люди пусть спят настороженно. Чем черт не шутит! Всякое может случиться.

Я отказываюсь от ужина — даже голод отступает перед усталостью. Усилиями воли заставляю себя сесть за дневник. Но о чем писать? Так много событий прошло за сегодняшний день. Не могу отобрать для записи главное, забыл, как строить фразы. Пишу чужим, неразборчивым почерком, и мне кажется, что мысли рождает сам карандаш.

15. Ночь неожиданностей

Успеваю стащить с ног сапоги и, не раздеваясь, зарываюсь в меховой мешок. Сон быстро овладевает мною, отступают земные дела, будто проваливаюсь в небытие…

Остается живым только слух, но и в нем жизнь отражается, как отдаленное эхо. Вот он что-то уловил важное, какая-то тревога врывается в сон. Не могу прийти в себя, открыть глаза, не знаю, где и кто я, — крепок сон уставшего человека в тайге. И только когда залаял Загря, я, как от грома, мгновенно пробудился.

От Реканды, залитой лунным светом, приближалось пощелкивание копыт груженых оленей.

— Кто идет? — раздается в тишине строгий окрик дежурного Цыбина.

«Значит, уже за полночь», — соображаю.

— Что орешь как сумасшедший, не видишь, олень пугается, — слышу, узнаю голос Лангары. — Лучше чай грей, дорога длинный был.

— Какая нужда ночью по тайге оленей гнать? — удивляется Цыбин.

— Плохую новость везем начальнику, — говорит Лангара.

«Что еще случилось? Неужели Аннушка умерла?» И я тороплюсь выбраться из спального мешка. Но меня опережает Лангара. Она отбрасывает край полога и не присаживается, а падает на подстилку. На ее лице и усталость от долгого пути и тревога. В ожидании, что вот сейчас с ее уст сорвется что-то страшное, забываю даже поздороваться.

— Амакан твой люди кушал! — выпаливает она и ловит проницательным взглядом мои глаза.

— Медведь?! Не может быть!

— Ха! Думаешь, напрасно два дня оленей маяли, скоро ходили, догоняли тебя?!

— Постой, постой! Уж ты-то, Лангара, отлично знаешь, что медведь боится человека и по своей доброй воле вообще не нападает, разве только шатун, а ведь ваши и наши люди погибли летом, когда не бывает шатунов.

— Это дурной амакан, не шатун. Шибко плохой зверь. Он постоянно люди кушай.

— Людоед? Медведь-людоед?!

— Во-во, людоед!

— Я никогда не слышал о медведе-людоеде. Не ошибаетесь ли вы с Карарбахом?

— Нет, — твердо говорит она. — Раньше не было — это правда, а теперь есть. Человеку не дано все сразу знать. Вот послушай! Мы три дня назад встретили альгоминских пастухов, они сказали: на Ямбуе людоед. Карарбах тоже не верил, потом говорил мне — надо скоро ходить, догонять начальника, а то его съест амакан. Вот мы и пришли.

— Спасибо и тебе и Карарбаху. Но право же, трудно поверить, что всех ваших и наших людей съел медведь. Почему ты думаешь, что альгоминские пастухи не ошиблись?

Лицо Лангары кривит ироническая улыбка.

— Когда тебе под ноги падает шишка, не топчи ее, надо поднять, хорошо смотреть, пустая она или с орехами. Карарбах не погнал бы оленей, если бы не верил, что люди съел амакан.

— А как же с Харги? Ты же меня убеждала, что на Ямбуе злой дух и что это он посылает людям несчастье.

— Э-э!.. — Она грозит мне пальцем, шепчет: — Не говори так. Мы еще не знаем, где стоит чум злого духа и кто толкает амакана кушать людей. Сам амакан не догадается. Это я тебе правильно толмачу.

— Пока мы с вами, Лангара, кочевали — тут еще один наш человек пропал.

— Недавно?

— Несколько дней назад.

— Ую-ю!.. — удивилась старуха. — А ты не веришь, что в людоеде злой дух живет. — И, легко поднявшись на ноги, она спешит с этой новостью к Карарбаху.

— Лангара, — кричу ей вслед, — почему ты ничего не сказала про Аннушку? Жива ли она?

Старуха приостанавливается.

— Ей лучше. За нее тебе Битык стрелы к луку прислал.

— Спасибо. — Бесконечно обрадовала она меня. — Ты же говорила, что от этой болезни нет лекарства. Человек, как видишь, оказался сильнее Харги.

Лангара отбрасывает со лба нависший клок седых волос, смотрит на меня отчужденным, леденящим взглядом и, не проронив ни слова, уходит к Карарбаху.

Весь лагерь на ногах. Всех потрясла новость, привезенная эвенками. Никто не слышал такого случая даже в охотничьих побасенках.

Пока Карарбах развьючивал оленей, старуха рассказала ему о гибели Елизара. Эта новость поразила его не меньше, чем нас весть о людоеде.

Он протягивает мне обе руки с потертыми ладонями, жилистые, в трещинах, со скрюченными пальцами. Я сжимаю их, и мы молча смотрим друг на друга. На его старческом, всегда печальном лице неловкость, будто он виноват в нашем несчастье.

На огне уже бушует чайник. Уставшие гости присаживаются к костру. Лангара достает из потки посуду, лепешки, сахар, отварное мясо. Карарбах тайком осматривает лагерь, людей, палатки, вьюки. Подолгу задерживает взгляд на незнакомых предметах снаряжения наблюдателей.

Цыбин разливает эвенкам по кружкам чай.

— Чего смотришь, голодный? — обращается ко мне старуха. И она срезает ножом с ребра толстую стружку трехслойного жирного мяса, откусывает, остаток подает мне. — Садись, ешь, мясо сокжой шибко хорошо.

— Спасибо, неохота, — отвечаю ей. — Я вчера убил медведя. Вероятно, это был людоед.

— Ты убил медведя? — поражается старуха, недоверчиво глядит на меня. — А где мясо?

— В стланике осталось, поздно было, торопились… Это, верно, и был людоед.

— Почему ты так думаешь? Может, ошибаешься, амакан одинаковых много?

— Я его хорошо приметил. Он позавчера чуть не съел меня, спасибо, Загря выручил.

— Он тебя ловил? — Она перестала жевать, смотрит на меня удивленно.

— Ловил, да не поймал.

— Ты узнал его?

— Ну конечно.

— Однако такого амакана пуля не берет. — Лангара проглотила тугой комок нежеванного мяса и, обратясь к Карарбаху, занятому едою, стала оживленно рассказывать ему о нашей встрече с людоедом.

А я вдруг вспомнил случай в ловушке, свирепость зверя, поверил, что и Петрик, и Евтушенко, и эвенки — наверное, и Елизар Быков — были схвачены и растерзаны медведем. Это более вероятно, чем все наши предположения. Только поведение Ильи остается пока загадочным.

Карарбах внимательно выслушал Лангару. Его не обрадовала новость и даже жирное мясо убитого медведя. Он неопределенно повел плечами и недоверчиво посмотрел на меня. Разве старик поверит, что можно убить медведя, в котором поселился злой дух?!

— Он тоже говорит, ты ошибся. Такого амакана убить все равно, что Харги убить, а ты разве не знаешь, что злого духа пуля шамана не берет. Ты убил другой амакан.

— Нет, нет, то был людоед, я узнал его.

— Амакан все похожи один на один, только рост делает их разными.

— Говорю, людоед убит.

— Потом посмотрим.

— А ты знаешь, Лангара, мы ведь с Карарбахом когда-то встречались в Омахте. Спроси его, помнит он меня?

— Однако, ты ошибся, старик давно туда не ходит, это другой был, — говорит она, но все же спрашивает Карарбаха.

Тот всматривается в меня долгим, испытующим взглядом и отрицательно качает головою.

— Нет, он тебя не видел, иначе обязательно бы вспомнил, — категорически заявляет старуха.

— У вас была дочь Уля?

— Была… Она умерла от легких. Ей было двадцать лет, только двадцать… А кто тебе это сказал?

— В тот вечер, когда Уля умерла, я и встретился с Карарбахом. Он просил у председателя кусочек рога для больной.

Лангара возбужденно переводит мои слова старику. Тот утвердительно кивает головою и затем что-то объясняет старухе.

— Он помнит, тогда у председателя сидели двое лючи, — говорит Лангара. — Один совсем не похожий на тебя, а другой с бородой, у него на поясе висел большой нож, как пальма.

— Это и был я.

— Ты был?! Почему раньше не сказал?

— Не мог вспомнить.

У Карарбаха густые брови сходятся, лицо мрачнеет: видимо, этот разговор вызвал в нем горькие воспоминания о вечере в Омахте. Он дотягивается до меня, кладет шероховатую ладонь на мою руку… Кажется, узнал.

— С тех пор, как умерла Уля, Карарбах не был в Омахте, — говорит Лангара. — Шибко обидел его председатель, забыть не хочет. А теперь и Омахты нет, пустой берег…

Мы помолчали. Старик достал трубку и, не отрываясь от своих дум, набил ее табаком, но не закурил, так и осталась она в отяжелевшей руке.

— Тогда со стариком была шустрая девчонка Сакарды. Не скажешь, Лангара, где она теперь?

— Ты знаешь Сакарды? Это наша Инга. Она теперь уже мать.

— Сакарды — Инга?! — радостно удивился я. — Какая досада, что мы не узнали друг друга!

— Может, еще встретишься. В тайге все тропы сходятся, — сказала Лангара и, чуточку отодвинувшись от меня, обхватила сцепленными руками согнутые колени, задумалась.

Время перешагнуло за полночь. Мы сидим молча у тлеющего огонька. Хорошо, что покончено с людоедом, остается найти труп Елизара и — прощай, печальное нагорье!

Лангара, оторвавшись от дум, подсовывает к огню чайник, поворачивается ко мне.

— Ты говорил, что на Утуке встречал Хутаму с двумя одинаковыми ребятишками?

— С близнецами.

— Во-во. Она в Альгому шла, на стойбище к матери, так?

— Ну и что?

— Ее мать тоже амакан кушал, тут, на Ямбуе.

— Людоед? — удивился я.

— Он, он. Чай пью, потом расскажу.

— Почему же ты мне не сказала об этом при нашей первой встрече?

— Сама не знала. — И Лангара, отодвинувшись от огня, склонилась над блюдцем.

Пила не торопясь, долго…

Воспоминания уносят меня в тот трудный год, когда мы делали первую попытку проникнуть в глубь Станового, в самую таинственную часть гор, изорванную пропастями, увенчанную скалами, изрытую цирками. Шли мы от Ивакского перевала на запад к Утуку вдвоем с Трофимом Королевым. С нами тогда путешествовал пес Кучум. То был один из наиболее интересных и трудных маршрутов по дикому и малодоступному в этой части Становому[29]. Память с удивительной ясностью воскресила передо мною страницы тех печальных дней, когда мы оказались неспособными преодолеть препятствия и были спасены Хутамой — пастушкой из Ироканского стойбища.

На третий день путешествия у Трофима разлезлись сапоги. Возвращаться на Ивакский перевал было поздно, там никого не оставалось. Два дня еще он шел босиком. Израненные ноги Трофима распухли, и я вынужден был оставить его одного в глубине неласковых гор, надеясь вернуться за ним, как только встречу подразделение нашей экспедиции.

Километров через пять идущий впереди Кучум вдруг заволновался и потянул меня влево, на верх отрога. Вначале я пытался сопротивляться, но кобель проявил упорство, и, оказавшись наверху, я услышал детский плач. Трудно было поверить, что тут, в глуши необетованной земли, живут люди. Да и не было признаков их пребывания.

Мы не шли, а бежали с Кучумом. На поляне, у затухшего костра, стояли четыре оленя, отбиваясь ногами от мошки. А рядом, под старой лиственницей лежал эвенкийский скарб: потоки с продуктами и вещами, свернутые в трубку берестяные полотнища от чума, седла. Из груды вещей доносился неистовый крик ребенка.

Я бросился к малышу, откинул брезент, извлек крикуна. Но их оказалось двое. Достал и того. Симпатичные близнецы-мальчуганы! Оба плосколицые, узкоглазые. Орут, изо всех сил брыкаются, а я не знаю, что делать.

Кажется, не бывает более нелепого положения, чем то, в какое попал я. Брожу с ними по поляне, баюкаю, и они умолкают, даже улыбаются. Но стоило мне остановиться, как малыши начинали дружно орать.

Наконец-то в дальнем углу поляны появилась женщина верхом на учаге, с вьючным оленем в поводу.

Хутама, так звали ту женщину, оказалась пастушкой из колхоза «Ударник», чье стадо кочевало по южным отрогам Станового. Она пробиралась в Альгому, через труднопроходимые горы, без примет, по рассказам стариков, чтобы показать матери своих малышей.

Узнав от меня, что я оставил товарища в горах, Хутама, напившись чаю, пригнала оленей, оседлала их и, расспросив, где я бросил товарища, отправилась за ним.

Караван вернулся потемну. Хутама привезла Трофима на своем учаге.

За ночь она сшила Трофиму олочи, а мне дала «насовсем» свои штаны. И мы с ее маленьким караваном спустились по реке Утук до слияния с Иваком и там встретили своих.

О Хутаме мы больше ничего не слышали.

Это я вспоминал, пока Лангара пила чай. Но вот она убрала посуду, закурила, передала трубку Карарбаху и стала рассказывать. Она говорила долго, однотонно, будто во всей этой истории, что случилась с Хутамой и ее матерью, ничего трагического не было.

В тот день, когда мы распрощались с пастухами по пути к Ямбую, они встретили двух альгоминских эвенков, пробиравшихся в горы к своему стаду. Все ночевали у добычи Карарбаха. Встреча с людьми здесь редкость. И уж так положено в тайге с древних времен — при встрече обмениваться новостями. Для такого случая у каждого эвенка непременно найдется что рассказать. Как ни однообразна здесь жизнь, в ней не бывает дней, похожих один на другой. Какая-нибудь новость для соседа или гостя найдется. Вот почему кочевники всегда рады гостю, особенно дальнему.

За кружкой чая, у жаркого костра, Лангара рассказала альгоминцам о нашей встрече, о гибели на Ямбуе двух участников экспедиции. Это была большая новость, достойная гостей. Но те неожиданно для всех ответили тоже потрясающим известием.

Как оказалось, Хутама после нашей встречи на Становом добралась до родного стойбища Альгомы, но матери не нашла, она переселилась к Ямбую. Туда и направилась Хутама. Чум старушки стоял ниже нашего теперешнего табора, на устье ручейка, вытекающего из ближайшего болота.

Можно представить, сколько было радости у этих женщин при встрече! Но она оказалась короткой.

На третий день утром Хутама спустилась к ручью с чайником за водою. Близнецы еще спали в чуме. Мать у костра чистила рыбу для завтрака. День был теплый, осенний. В воздухе висел комариный гул. Ничто не предвещало опасности.

Возвращаясь от ручья, Хутама увидела внезапно появившегося сзади матери медведя. Она не успела крикнуть, как зверь ударом лапы сбил старушку на землю и навалился на нее. Хутама бросилась к чуму, схватила бердану. Но сгоряча только ранила зверя, и он исчез с глаз…

На выстрел прибежал парнишка, племянник Хутамы, собиравший в это время по лесу оленей. Хутама с ним сделали корыто из плах, уложили в него старушку и незакрытым установили на высоких пнях. По обычаям эвенков нельзя нарушать тишину, окружающую покойника, нельзя ему напоминать о земных делах: рубить дрова, разжигать костер, варить пищу, и Хутама с парнишкой свернули табор, ушли с оленями на озеро. Там они наткнулись на множество медвежьих следов. Тогда и созрела у Хутамы мысль — сделать медвежью ловушку в ельнике, ту самую ловушку, в которую попал я, отомстить зверю за смерть матери. Когда ловушка была готова, случилась новая беда — парень рассек топором ногу.

Хутама из суеверия решила, что возле Ямбуя худое место. Она не стала настораживать ловушку, собрала оленей, ушла через Становой на южные склоны гор, к своей семье.

По дороге племянник умер от раны…

Где-то далеко-далеко отсюда, за малодоступными хребтами, в верховье Зеи, Хутама разыскала свое стадо, и у родного очага наконец-то замкнулся круг ее ужасных приключений, длившихся более года…

Закончив рассказ, Лангара продолжала сидеть, высоко подняв согнутые колени, прикрытые ситцевой юбкой. Старческими печальными глазами смотрела она, как в огне дотлевали лиственничные головешки.

Род эвенков с древнейших времен славился мужественными женщинами, бесстрашными, умевшими преодолевать нечеловеческие трудности. Нищие кочевники в прошлом, они не знали теплых стен дома. Их руки никогда не вскапывали землю, вечно в пути, в поисках пищи, они жили случайной добычей, в постоянной борьбе с пургою и стужей. В их крови было презрение к рабству, поэтому никому и никогда не удавалось поработить эвенков. Они предпочитали оставаться дикарями в глухой, почти недоступной тайге, но свободными.

Все разбрелись по палаткам. Луна огромная, круглая уходила за лохматый лесной горизонт, и на скалистой вершине Ямбуя потухал ее холодный фосфорический свет. Влажные туманы лежали на болотах. Карарбах и Лангара продолжали пить чай, сидя перед тлеющим камельком.

Я бесшумно пробираюсь в палатку, чтобы не разбудить Павла. На ощупь нахожу журнал радиограмм, возвращаюсь к костру и пишу:

«Срочно Плоткину. Отставить переброску парашютистов. Выяснилось, в районе Ямбуя много лет свирепствовал медведь-людоед. Он растерзал наших геодезистов и трех эвенков. Вчера этот медведь был убит. Таким образом, причины гибели людей устранены. Сегодня Цыбин приступит наблюдениям пункта Ямбуй. Я задержусь, пока не найдем трупа Быкова».

Подкладываю в огонь остатки дров. Лангара и Карарбах, прикрывшись одеяльцем, спокойно спят, как спят люди, исполнившие свой трудный долг.

Ну как не проникнуться уважением к этим старым пастухам-кочевникам! Что заставило их два дня «маять ноги оленям» и самим мучиться? Эти люди чужую опасность считают своею, и не ради награды они вернулись к нам, а ради долга, человеческого долга. К сожалению, мы не всегда умеем ценить подобные поступки…

Где-то за сумрачными грядами гор, в бездонье пробуждается утро. Еще не стукнул дятел. Еще рассвет не распахнул свои сонные ресницы. В предрассветной мгле земля кажется плоской, уставшей. На южном горизонте лежат без движения плотные облака. Изредка доносится гул камнепада. От этого тяжелого звука жутко на душе.

Я забираюсь под полог, зажигаю свечу. Раскрываю дневник и перечитываю все, что было написано в нем вчера, — Лангара опровергла все наши догадки и предположения.

Мы знаем, хотя и редкие, случаи, описанные натуралистами, когда крупные хищники, тигры, львы, леопарды, занимались людоедством. Чаще это старые звери, уже неспособные поймать быстроногую антилопу, серну или схватиться с диким кабаном. Бывает, что эти признанные цари прерий и джунглей, никому не уступающие в силе и храбрости, одряхлев, питаются даже падалью. А если им удается напасть и убить человека, они становятся людоедами.

Но я не слышал, чтобы медведь был людоедом.

Желна громким криком растревожила запоздавший рассвет. Ей ответила гагара на болоте. Какая-то птичка, заикаясь, вспоминала забытый мотив. И, как сигнал к пробуждению, загремел посудой повар.

До слуха долетел его разговор с Рыжим Степаном, выбравшимся по своим надобностям из палатки.

— Знаешь, Степан, — говорил он басом, полушепотом, растягивая слова, — людей-то поуменьшилось, оставят нас с тобой на Ямбуе подавать световые сигналы, больше ведь некому.

— Вот и хорошо, светить — не лес валить! На этакой работенке скоро не поседеешь!

— Ты не прикидывайся дурачком. Может, того, — повар ловко щелкнул языком, — как орешек хрустнешь — и поминай Степана, раба божьего!

— Чего мелешь! Людоеда убили.

— Вот чудак! Ты думаешь, что медведь людей поел? Зря на него валят. Медведь — трус. Тут, может, в болотах какие-то допотопные чудовища живут. В такой глуши не только им, а и чертям есть где укрыться.

— Ну и что же… С меня что взять, выбегался за лето, потом же табаком пропитался, никакой зверюга близко не подойдет. А вот уж над тобою потешится, повар завсегда маслами пахнет, самый раз, пикнуть не даст. К тому же ты, Федя, от обжорства низкопятый и масти неопределенной, паршивая девка и та за версту обойдет тебя. Разве на корм медведям и годишься!

— Подумаешь, рыжий красавчик!

— Рыжие — за первый сорт у девчат. Вот посмотри. — И он долго роется в потке возле моего полога. — В жилухе меня, брат, Галочка ждет. Взгляни, глаза, как угольки, носик, ротик — все как полагается.

— Да ведь эту же фотографию ты у Елизара стащил, совиные твои глаза!

— Тс-с! Чего орешь! — шипит посрамленный Рыжий и скрывается в палатке.

Рыжий Степан третий год работает в экспедиции. Пришел он к нам хилым пареньком, замкнутым, молчаливым, будто обиженный судьбою. Товарищи неохотно взяли его в поле. Но, попав в тайгу, в горы, столкнувшись с опасностями, познав настоящую дружбу, он приободрился, повеселел. Совершенно неожиданно для всех раскрылся в нем талант музыканта. Будто родился он, чтобы воспеть это скупое и суровое нагорье. В походе отряд присядет отдохнуть, Степан достанет губную гармошку, припадет к ней влажными губами, зажмурит глаза и заиграет — так заиграет, что забудешь про путь, про невзгоды, про все на свете. А кончит играть — и усталости как не бывало!

В его репертуаре нет знакомых мотивов, все ново, удивительно просто, доступно. Это музыка настроения, музыка о могуществе дикой природы, которую ты видишь, ощущаешь, о птицах, о зверях, о человеческом счастье, и понятна она только здесь, где родилась. Много радости дарит она таежным бродягам, попавшим в эти безмолвные пустыри. Степаном все дорожат, берегут его, и слово «Рыжий» произносят ласково, с любовью.

Я выбрался из-под полога, да так и остался стоять, вслушиваясь в сонный лепет еще не опавших листьев осины и всматриваясь в далекий рассвет. Голубоватый свет, необыкновенно нежный, отделил небо от земли. Гордые вершины поднялись из мрака ночи и точно замерли, пораженные величественной картиной пробуждения.

Узнать бы, что день готовит нам: раскрепощение от тяжких дум или неотвратимую тревогу, награду за мучения или приговор? На душе неспокойно.

Ночь торопилась в чащобы, падала на дно глубоченных провалов, покорно уходила в болота, под туман. Алмазной каплей дрогнула в крошечном озерке последняя звезда и погасла за поникшей осокой. Загремели бубенцы — поднялись олени. Все повернулись к рассвету, стоя встречали утро нарождающегося дня… Где-то рядом, в сырой ложбине скорбно кричала одинокая чайка, отставшая от стаи. На юг устремились станицы мелких лесных птиц. Они летели низко над землей, придерживаясь перелесков.

«День… день… день…» — вестил ворон.

У костра уже пили чай Карарбах и Лангара.

— Что стоишь, иди сюлюкать[30], — зовет меня Лангара.

Я присаживаюсь к костру. Просыпается лагерь, наполняясь людскими голосами.

— Какая нужда разбудила вас так рано, отдыхали бы! — говорю старухе.

— Чай — разве не отдых?.. Потом всякие разные думы есть. Карарбах спрашивает: ты хорошо узнал, что людоеда убил? Может, не он? Старик хочет ходить сам смотреть его.

— Ошибиться не мог. Два медведя на одном месте жить не будут. Но если он хочет, я поведу его к убитому зверю, пусть посмотрит.

Старик утвердительно кивает головой.

— Спасибо тебе, Лангара, и тебе, Карарбах, что не сочли за труд предупредить нас о людоеде. Не знаю, как рассчитаюсь я с вами.

Лангара подняла голову.

— Так не говори. Не бери напрасную тяжесть на сердце. Не знаешь, что ли, — люди должны помогать друг другу.

— Хорошие слова сказала ты, Лангара.

— Это живет в нашей крови от предков.

Нам остается только найти Елизара. Думаю, что поиски не будут трудными. Он, вероятно, тоже где-то там, в кустарнике, на северном склоне гольца. Затем проведем наблюдения на вершине Ямбуя и уйдем навсегда из этого безлюдного края. Но почему беспокойство не утихает в душе? Какая тревога затаилась во мне?

— Какой план на сегодня? — спрашивает Цыбин, подходя ко мне и доставая кисет.

— Надо начинать наблюдения и поторапливаться — вот-вот завьюжит.

— Мы не задержим. Позавтракаем — и на голец. — Цыбин прикурил от уголька, затянулся и продолжал: — Мне на наблюдениях понадобится всего один человек, остальных используйте на розыски Елизара.

— Вот и хорошо. Здесь останутся Павел для связи со штабом и Лангара. Остальные пойдут со мною искать Быкова. Передайте оружие и личный пистолет тем, кто пойдет на поиски Елизара. Вам оно на пункте не нужно. Каждому, в том числе и каюрам, выдайте двухдневный запас продуктов, спички… Через час выходим.

— Эй, хлопцы, подъем! — кричит Цыбин в сторону большой палатки.

Оттуда донеслись сонные вздохи.

У каюров свой костер под толстой лиственницей. Кроме Ильи и Долбачи, тут еще двое незнакомых мне эвенков: один старик, маленький, сгорбленный, с приветливыми чертами на задубленном от ветров лице. И второй, помоложе, длинный, сухой и подвижный, с продолговатым лицом и усталыми глазами.

У каждого свой чайник. Пьют из блюдцев молча, с нескрываемым наслаждением.

Я присел на бревно рядом со стариком.

— Вы должны все пойти с нами искать Елизара. С оленями останется Лангара, — обратился я к ним.

Но мои слова никакого впечатления не произвели на них.

— Они думают, ты не убил медведя, — поясняет Долбачи.

— Если убил, покажи шкуру, — добавляет старик.

— Зачем же мне обманывать, с этим шутить нельзя.

— Я не верю. Такого убить нельзя, он притворился, — продолжал старик, — обманул тебя, а ты хочешь обмануть нас. Голец ходи не могу.

— Зачем мне обманывать, подвергать опасности себя и других? Никто на это не пойдет. Говорю, с людоедом покончено. Пока Цыбин будет наблюдать, надо найти Елизара, без этого мы не можем уехать отсюда.

Каюры молча продолжали пить чай… Я не стал настаивать. События на Ямбуе давали хорошую пищу суеверным людям.

Потом с ними говорил Цыбин. Не Илья ли их настраивает, иначе чего бы им упрямиться?

— Лангара, — обратился я к старухе, — каюр Илья из вашего стойбища?

— Как же, из Омахты.

— Ты знаешь его?

— Мало-мало.

— Как думаешь, плохой он человек?

Лангара двинула плечами.

— Если у тебя сердце будут рвать руками, ты будешь смеяться?

— Кто-то сделал ему больно?

— Начальник… Три года назад Омахта пришел экспедиция. Илья с женой у них ходил каюром. Все лето хорошо ходил. Потом начальник брал у него жену. Илья думал, он совсем взял, уступил, сам остался с двумя детишками, даже не стал сердиться, думал, так надо. Доброе сердце тогда было у Ильи. Но начальник обманул. После работы увез ее далеко устье Учура, сам до своей баба ушел, а эвенку бросил. Говорили, даже денег не дал ей обратно вернуться или продукты купить. Какой плохой люди!

— А где же она теперь?

— Жена не вернулась на стойбище; может, стыдно было, что поверила лючи, бросила детей. Илья ходил на устье Учура, спрашивал у людей, но никто не знал, куда она делась. Там он всю зиму ходил по тайге, искал ее след, но не нашел. Одна, в чужой тайге, без чума, без пищи, пропала. Илья потом вернулся одичалым. На стойбище не живет. Он что-нибудь пакостил тебе? — неожиданно спросила она.

— Нет, Лангара, это я так спросил, к слову.

Так вот оно в чем дело! Надо же было какому-то подлецу вмешаться в жизнь этих двух людей, до наивности доверчивых и покорных, сделать доброе сердце Ильи злым и мстительным! Мне становится вдруг стыдно за себя и Павла, за нашу подозрительность и, может быть, несправедливое отношение к Илье. Мне хочется немедленно поговорить с ним, объяснить эвенку, что он не должен срывать обиду на людях, совсем не причастных к его несчастьям, и вернуться жить на стойбище.

Не знаю, с чего начать разговор с Ильей, но поговорить надо. Он настораживается и чуточку отодвигается от меня.

— Илья! — начинаю я решительно. — Мы с Павлом действительно заподозрили тебя в убийстве Елизара, в этом виновато твое поведение… Извини нас. Ты не отворачивайся, а слушай. Сейчас Лангара рассказала мне про твое горе. Ну разве можно за одного подлеца мстить всем! И среди эвенков есть, наверное, плохие люди, так неужели в этом виноваты и другие? Не надо обижаться на всех. — И я дружески кладу свою руку ему на плечо. — Тебе, Илья, надо вернуться к детям, жениться и жить по-человечески, как живут все.

Каюр осторожно отстраняет мою руку, долго сидит задумчивый и безразличный, будто он уже много раз слышал это и мои слова не утешают его. Ведь он не протестовал, что жену увезли от него. Ее воля была. Но бросить в чужой тайге женщину, отнятую от детей, от мужа, обмануть — все равно что убить ее, и даже хуже! Вот этого он не может простить и делает вид, что не слышит меня.

Всем как будто неловко за меня и за Илью…

Знаю, не скоро у него заживут старые раны. И не так просто забыть ему обиду. Только время да доброе, сочувственное отношение людей помогут ему.

Наскоро завтракаем — и в путь. Уже накинут на плечи груз.

В последний момент стали собираться и каюры. Но Илья с нами не пошел. Он так и остался сидеть у затухающего костра, одинокий, отчужденный, со своими тяжелыми мыслями.

Нас десять человек.

Я наблюдал за сборами Карарбаха. Он внимательно перебрал самозарядные патроны для своей старенькой берданы, взял с собою только те, которые считал надежными, проверил предохранитель затвора, любовно оглядел все ружье. Видимо, оно его никогда не подводило. Затем старик кинул за плечи котомку, перехватил ремешком лямки на груди. Во всех его движениях была точность и уверенность. Но мне показалось, что он был взволнован и уносил с собою какую-то тревогу.

16. Рыжему Степану повезло

Сегодня первый заморозок, первый иней на лохматых кочках, первый ледок на камнях в ручейке. Вода стала густой и медленной. Нет ветерка. Не шелохнется трава, прихваченная морозом. И птицы сегодня не будили утро.

Идем гуськом по острому ребру крутого склона гольца. С нами поднимаются лиственницы. Они хмурятся, собираются толпами над крутизной, как бы задерживаются в нерешительности. И только смельчаки-одиночки сопровождают нас дальше. Затем и они попадаются реже, отстают. Мы их встречаем и выше, но они тут живут лежа, распластавшись по земле, точно разведчики, тайком ползут по каменистой почве.

Во главе цепочки нагруженных людей шел Карарбах. Его никто не уговаривал быть впереди идущим. Видимо, старик уверен в себе и считает своим долгом принять на себя все неожиданности пути.

Он ведет нас грядами, образующими стены каньона, начинающегося у южных скал Ямбуя. Тут мы впервые. Нас встречают холодные порывы сквозного ветра, вырывающегося из извилистых щелей. Хаотическое нагромождение каменных глыб преграждает путь. Перепрыгиваем, ползем с одной на другую. Дальше из развалин скал встают останцы чуть ли не до неба.

На крутизне, по прилавкам и по ребристым гребням цепочка рвалась, люди как муравьи расползались между обломками упавших скал. Порой снизу доносился крик отставших, но старик все так же не спеша брал уступ за уступом, подбираясь все ближе и ближе к вершине. Шаги его явно мельчали, и из груди все чаще вырывался тяжелый вздох.

Не те годы!

Подножье остается далеко внизу. Небо кажется низким и легким. Уже близка пологая лощина гольца. Мы ее не видим, но она вот-вот покажется. У последних останцев делаем пятиминутный привал. Никаких разговоров. Двадцать пять килограммов за плечами — не шутка! Рыжий Степан разувается, перематывает портянки. Цыбин достает кисет, начинает крутить козью ножку. Крутит он привычно, медленно, с наслаждением и, кажется, именно в этом процессе находит наибольшее удовольствие. Долбачи угощает Карарбаха дымящейся трубкой.

Под нами лежала тайга. За каких-то два утренних часа она окончательно расцвела, принарядилась. От солнца в просвете между редкими облаками падал на землю дымчатый свет. Он обжигал своим прикосновением промерзшие за ночь листья, они буквально на глазах желтели, и тайга полыхала холодными кострами: загорались мари, болота, сопки. В пурпур одеваются необозримые дали. По всей земле разливается красота осенней природы. В этой смене красок, поспешном увядании леса есть что-то неотразимое.

«Ку-ули… Ку-ули…» — где-то стороною обходят голец кроншнепы. Следом туда же, на юг, торопится стайка дроздов. Эти летят молча, готовые в момент опасности укрыться в тайге.

Старик долго смотрит на меня, показывает сначала на свои олочи, затем тычет пальцем в землю и, отрицательно качая головой, произносит что-то непонятное.

— Он говорит, — поясняет Долбачи, — тут Елизар не ходил, не оставил след.

Опять под ногами карнизы, уступы, крутые россыпи. Плечи горят от взмокших лямок. Старик устает. Он распахивает дошку, подставляет грудь волнам, струящимся с гор, дышит открытым ртом. Не ветерок ли родных гор, наполненный запахом снежных вершин, возвращает ему силы?

Наконец-то перед нами купол гольца, и над ним, теперь уже совсем низко, голубое небо. Еще немного усилий, последних потуг — и отряд у цели.

Одни отдыхают, другие любуются панорамой гор с многочисленными вершинами, будто соски, обращенные кверху. Делать наблюдения в этот полуденный час нельзя — большие горизонтальные колебания, невозможно добиться нужной точности. Только вечером изображение будет четким. Но до вечера у наблюдателей на пункте много дел.

А время неумолимо — уже одиннадцать часов. С Цыбиным остается Рыжий Степан. Остальные разбиваются на три группы. Каждая самостоятельно займется поисками Елизара. Во главе первой — Долбачи. Эта группа обследует склон гольца полосою в полкилометра по восточной тропе, на которой были убиты Петрик и Евтушенко. Вторую группу поведет каюр-старик. Она осмотрит западную часть гольца, рядом с гребнем, где мы поднимались, шириною примерно в триста метров. Мы же вдвоем с Карарбахом спустимся тропкой, по которой геодезисты ходили за дровами, и осмотрим стланики между участками первой и второй групп.

На душе у меня спокойно. Людоед убит, и мы без опаски займемся поисками. Но Карарбах словами и жестами предупреждает всех быть осторожными у трупа Елизара, если он будет найден. Там можно встретить другого медведя, нарваться на засаду.

В каждой группе по две винтовки. Уславливаемся: если кто найдет Елизара, оповестит об этом двумя выстрелами с небольшим промежутком между ними и разведет дымовой костер.

Долбачи и старик со своими людьми уходят. Мы с Карарбахом немного задерживаемся.

Еще раз, как могу, жестами и словами объясняю своему спутнику наш маршрут. Он утвердительно кивает головою и, поглядев на солнце, торопит меня.

— Амакан, амакан, — произносит он неразборчиво, хрипло, показывая пальцем вниз. Старик напоминает мне, что надо сегодня успеть сходить к убитому медведю.

Я иду следом за Карарбахом. Загря плетется у меня на поводке, все время следит за ветерком, налетающим снизу, и изредка продувает свой влажный нос. С первого шага старик сосредоточивается. Глаза его наполняются живым блеском, от них ничто не ускользает. Сдвинут ли камень, примята ли трава или сорван мох — все замечается. Иногда старик приседает на корточки, что-то рассматривает.

За голыми россыпями, из чего сложена вершина, начинаются разрозненные скалы причудливых форм. Иногда они поднимаются высоко над крутизной, как исполинские руины древних храмов, или лежат глыбами, безжалостно раздавленные временем. Всюду следы разрушений.

И тут, среди мертвых курумов, следы осени. До этого трудно было заметить в щелях скал, под камнями, в самых затаенных уголках склона живые ростки зелени, чудом растущие без почвы, без влаги и без солнца, затаившись в вечном сумраке или прильнув к шершавым плитам. А в осеннее время эти осочки, папоротники, камнеломки, лук — дикая пахнущая зелень — будто все разом впервые за свою недолгую жизнь расцвели. Точно брызнул кто-то густым багрянцем по безмолвному граниту, по серым россыпям.

Карарбах пропускает меня с Загрей вперед. Знаками дает понять, что в кустарниках, к которым мы подходим, собака более надежный проводник.

По чуть заметной тропке обхожу последний скальный выступ. Загря неохотно идет следом, все время натягивает поводок, оглядывается. Меня это раздражает. Я тяну за ремешок, насильно увожу его вниз. Но он упрямится. Угрожаю пальцем — он совсем заупрямился, ни с места!

Где-то далеко стукнул камень. Я не придал этому значения. Но Загрю будто током прошибло, откинул голову в сторону гребня, откуда донесся звук, весь насторожился. Карарбах тоже остановился. Заслонив ладонью свет солнца, он смотрел в ту же сторону, что и собака.

Загря неожиданно рванулся, но поводок сдержал его. Старик показывал на вершину гольца; дескать, там что-то неладное. Однако ничто не подтверждало его тревоги. И я уже хотел продолжать спускаться к подножью Ямбуя, как с вершины донесся душераздирающий человеческий крик.

Загря вздыбил, рванулся изо всех сил. Я отстегнул поводок. Собака с первого прыжка взяла максимальный разбег, понеслась по россыпи напрямик к вершине. До нее более километра, к тому же надо пересечь глубокую лощину.

Я дважды разрядил карабин, и вся округа всколыхнулась от выстрелов. Далеко откликнулось эхо.

Карарбах ни о чем не спрашивает, сбрасывая котомку, дошку, закладывает в бердану патрон. Скулы его судорожно вздрагивают.

Я тоже снимаю телогрейку, котомку и устремляюсь вперед. Старик не поспевает за мною, отстает. Не могу понять, что случилось с наблюдателями на вершине. В криках, что доносятся с вершины, мольба о помощи.

Я безрассудно на первом подъеме взял сразу слишком большой темп. Сил хватило только выбраться на излом. Сердце разбушевалось, легким не хватает воздуха, ноги плохо повинуются. Останавливаюсь, еле переводя дыхание. В зловещей тишине крик все тише, все реже. Он, как вихрь, подстегивает меня.

Сверху доносится злобный лай Загри. Лай быстро отдаляется вместе с грохотом камней. И на вершине Ямбуя все стихает.

Поднимаюсь теперь шагом, так легче и быстрее. Загря бежит где-то за главным гребнем все дальше и дальше. Потом оттуда доносится медвежий рев.

«Неужели я ошибся, не людоеда убил?.. Нет, не может быть!»

Отдыхаю под шапкой гольца и минут через пять выхожу на вершину.

Рыжий Степан висит на пирамиде, обняв в смертельном страхе закоченевшими руками визирный цилиндр. Глаза навыкате, как у сумасшедшего. Сам весь необыкновенно длинный, будто вытянутый. Правая нога разута, ступня разорвана, тур облит кровью.

Взбираюсь на пирамиду, пытаюсь помочь ему сойти на землю, но не могу разжать сцепившихся пальцев. Степан глядит на меня ничего не видящими глазами.

Тут появляется Карарбах. При виде этой картины он забывает про усталость, спешит на помощь. С трудом поднимается старик на тур, поддерживает Степана, и мне удается оторвать его от цилиндра, спустить на землю.

— Где Цыбин? — спрашиваю у Рыжего.

Он бессмысленно смотрит на меня, молчит. Я со всего размаха бью ладонью его по щеке, и он выходит из шока.

— М-медведь! — выпаливает он.

— Где Цыбин?

— Там, — парень качнул трясущейся головой в сторону обрыва. Хотел еще что-то сказать, но стал заикаться.

Мы усаживаем его на камень, бросаемся к обрыву. По осыпи свежий след огромных прыжков. Где-то далеко внизу, у невидимых с вершины скал, сыплются камни.

— Угу-у!.. — кричу я в пустоту, и эхо разносит протяжный звук по всему ущелью.

Через минуту, точно из подземелья, оттуда глухо доносится ответное:

— Угу-у!..

Сто пудов сваливается с плеч. Я поясняю старику, что Цыбин жив и находится внизу. Но об этом он догадывается и сам по огромным прыжкам, след которых хорошо заметен на осыпи, и по тому, что за Цыбиным никто не гнался.

Карарбах нервно растирает тыльной стороною ладони капли пота на лбу и, глянув на меня, неодобрительно качает головою, потом с досадой объясняет, что напрасно поверил мне: нельзя убить медведя, в которого вселился злой дух. Теперь-то я и сам догадываюсь, что убит не людоед, а другой медведь. Какой дьявол затуманил мне разум! Стою перед стариком, как маленький, виноватый.

Карарбах берет меня за руку и уводит от обрыва к Степану.

Тот нервно икает и, как пугливый зверек, озирается по сторонам. Рана у парня ужасная, по всей ступне.

Отпарываю у него от телогрейки бинт с флакончиком йода, заливаю рану, забинтовываю. Парень приходит в себя.

— Хорошо, что ты не сробел, — успокаивающе говорю Рыжему.

— Будь это медведь как медведь, а то какое-то страшилище: морда длинная, как у крокодила, губастая, лапы загребущие. Как оно вывернулось из-за скалы, жилы у меня на ногах ослабли, не могу бежать. В жизни такого не видел! Кинулся на пирамиду, она, дьявол, скользкая, только успел схватиться за крестовину, а чудовище уже тут, как рявкнет, точно из пушки, я и повис. А оно поймало меня за ногу и давай стаскивать. Сапог возьми да и соскользни с ноги. Пока зверюга с ним расправлялся, не помню, как я до цилиндра добрался… Не будь Загри, стащил бы, подлец, обязательно стащил!..

— Считай, тебе повезло! — говорю я.

— Что и говорить… Злой, как сатана, а пасть — во какая! — Степан широко развел руками и, немного помолчав, сказал тоскливо: — И чего меня понесло в экспедицию…

— Живой, Рыжик! — обрадованно и в то же время удивленно кричит только что появившийся Цыбин.

Он без шапки, одна штанина разорвана, растерянный, бледный, точно обескровленный.

— За малым не съел, — сатанюка! — отвечает ему, поддерживая пораненную ногу и кривясь от боли, Степан.

— А ты, Рыжик, плюнул бы ему в глаза, — пытается шутить Цыбин.

— Спасибо скажи, что он задержался возле меня, а то бы побаловался тобою… Ну и работенка, будь она проклята!..

— Вы же говорили, что с людоедом покончено! — с явным упреком обратился ко мне Цыбин.

— Покончено, да не с ним. Надо же было подсунуть мне другого медведя!

— Наверняка все тут людоеды. Медосмотра же им не было… И хорошо, что так кончилось. А могло… — Цыбин не договаривает.

— Ты, кажется, сегодня мировой рекорд побил по прыжкам, а? — спрашиваю его.

— Нечего греха таить, изо всех сил старался. Когда мы увидели зверя, я сразу догадался, что это людоед. Прет на нас махом и как заревет, некогда было думать. Подбежал к скату, а зверь тут как тут, страшенный. Я и рванул, да так рванул, что только у скал задержался. Будь бы ружье со мной или пистолет — не сробел бы. Не верите?.. Ну, как хотите.

Карарбах дождался, когда Цыбин закончил, легонько толкнул меня в бок и стал с жаром жестикулировать руками, повторяя одни и те же знаки. Он упрекал меня в том, что я слишком понадеялся на себя, обманулся — никакого медведя не убивал. Так подстроил злой дух, чтобы посмеяться надо мною. Затем старик уселся поодаль от нас на плиту — видимо, чтобы самому разобраться во всем случившемся.

Старик нервно крутит головою, жмурит глаза, точно прячась от каких-то назойливых мыслей. Что делать ему: покорно уйти из этих мест, где властвует злой дух, пока не поздно, или остаться с нами, коль уже нарушил завет предков, пришел сюда? А может быть, думает, что теперь наши дела еще больше касаются его, что нельзя оставлять людей в беде и что никому другому, а именно ему, придется исправлять мою ошибку, даже если для этого придется встретиться в поединке с Харги. Во всяком случае, хотелось, чтобы старик так думал в эти минуты.

Необходимо поговорить с ним. Но как? Лангара объясняется с ним жестами рук, движением губ, иногда прибегает к помощи всего тела. Между нею и глухим стариком давно установился контакт, они легко понимают друг друга. Но я испытываю затруднения. Пытаюсь убедить его, что мы действительно убили медведя и туша его лежит в стланике под Ямбуем, куда должны будем идти.

Карарбах силится понять смысл моих жестов и заставляет меня без конца повторять одно и то же.

Наконец-то старик утвердительно кивает головою — кажется, понял. Он явно удивлен моей ошибкой. Уж ему-то стоило один раз взглянуть на медведя, и он бы узнал его, живым или мертвым, даже через год.

Так неожиданно рухнули наши планы. Придется все начинать сызнова. Видно, не так-то просто покончить с людоедом. Он слишком обнаглел, ведь до этого ему здорово везло. К тому же на его стороне большое преимущество: он хорошо знает местность и может появляться перед жертвой внезапно.

Прежде всего надо доставить пострадавшего на табор и заняться раной. Кто знает, какой яд носит этот хищник в своей клыкастой пасти! И беда еще в том, что в наших аптечках нет ничего от заражения крови. Придется сразу по рации вызывать врача.

Сейчас как будто у Степана общее состояние неплохое. Он даже пытается шутить. Третью цигарку курит.

— А как же с наблюдениями? — спрашивает Цыбин.

— Ну и дела, черт побери! Как бы не завязнуть нам тут, — вырывается у меня с досадой. — Рисковать больше не будем. Мы и так слишком дорого заплатили за Ямбуй. Оставляйте здесь инструмент, снаряжение — словом, все, что нужно для работы, и давайте решим вопрос, как спустить Степана с гольца.

— На руках, — отвечает он.

— Легко сказать на руках, а по карнизам?!

— И по карнизам спустим. Можно попробовать. Встань-ка, Степан! — И Цыбин помогает ему подняться.

Идти он, конечно, не может, нога у него опухла и сильно кровоточит. Малейшее прикосновение к ней вызывает острую боль.

Мы усаживаем больного на сцепленные руки, он обнимает нас за шеи, и мы идем, идем неудобно, боком, иначе нельзя. Тут по скалам да по шаткой россыпи и без груза того и гляди завалишься или сорвешься. Но другого выхода у нас нет.

Я обращаюсь к Карарбаху, прошу его как можно быстрее спуститься на табор, передать записку. Тут же сажусь и пишу:

«Павел, опять беда — на гольце появился людоед. Сильно ранен Степан. Немедленно, по любым каналам, свяжись со штабом, нужна срочная консультация врача, что надо предпринять, чтобы не допустить заражения крови и других осложнений. Мы с Цыбиным несем его с гольца».

Цыбин упаковывает инструмент, складывает снаряжение, накрывает брезентом и заваливает камнями.

До нас долетает грохот камней. Мы с ружьями бросаемся к бровке.

— Ого-го!.. — доносится снизу голос Долбачи.

Проводник появляется вместе с двумя рабочими на последнем прилавке. Они спешат, оглядываются. Явно удирают от какой-то опасности.

Долбачи кричит издалека:

— Амакан, большой амакан там! — и показывает на восточный край гольца.

Все они, запыхавшись, выбегают к нам и, увидев сидящего возле тура Степана с забинтованной ногою, без слов догадываются, что на вершине побывал медведь. У них падает и без того неважное настроение.

Теперь нас шесть человек. Принимаю другое решение. Я с Долбачи, дождавшись Загри, отправляемся вниз в кустарник тропкой, по которой геодезисты носили на голец дрова, и еще не осмотренной нами. Эта тропка — кратчайший путь с вершины до озера, которым мог воспользоваться Елизар, спускаясь туда на охоту. С собакой не страшно будет встретиться и в зарослях с людоедом. Карарбах пойдет, как намечали, на табор с письмом. Остальные трое поочередно понесут раненого.

Неожиданно из южного ущелья донеслись затяжной скрежет, тяжелые разрывы и долго не смолкающий дробный гул падающего потока камней. Не очень-то приятно находиться на вершине, когда под тобою рушатся скалы, и кажется, вот сейчас дрогнет сам Ямбуй и, разваливаясь, поглотит тебя…

Я подвожу Карарбаха к краю западного ската гольца, показываю в сторону табора, скрытого где-то за изломами, и легонько толкаю вперед — дескать, скорее иди!

Он спрашивает меня жестами, куда я пойду? Говорю ему, что с Долбачи отправляемся в кустарник искать Елизара. Он взбудораженно что-то сердито мычит. Идет к Долбачи, отдает ему записку, машет рукою в сторону табора. Сам же решительно стягивает на груди ремешки дошки, дает мне понять, что пойдет со мною.

Я объясняю, что глухому человеку очень опасно идти сейчас в заросли. Он резко протестует, гневается.

Удивляюсь, на что старик надеется. Забыл ли он, как важен для охотника слух, когда он имеет дело с хитрым и бесстрашным медведем, или считает для себя унизительным получить скидку за счет глухоты? Но что с ним поделаешь! Я не стал уговаривать, да это и невозможно. Он не привык, чтобы другие отменяли его решения.

Долбачи уже гремел камнями далеко внизу.

— Не забудьте, как только доберетесь до табора, сделайте Степану перевязку и проследите за температурой, — говорю я Цыбину. — Если до нашего возвращения появится в эфире врач, запишите все то, что он предложит, и выполните точно.

— Не беспокойтесь, все сделаю.

Странная процессия медленно скрывается за гранью ската. Я стою, прислушиваясь, как следом за ними медленно сползает в глубину грохот камней.

17. Два холмика на поляне

Нам надо дождаться Загрю. Мы усаживаемся на краю площадки. Карарбах закурил. С какой-то удивительной бережливостью он смаковал каждый глоток дыма и задумчиво всматривался в мглистую даль нагорья. Морщины на лбу шевелились, толстые брови нависли над глазными впадинами, выдавая беспокойство. Трубка была его советчиком и другом, к ней он всегда прибегал в тяжелые минуты жизни.

Выкурив трубку и положив ее за пазуху, Карарбах пребывал в том же положении, глубоко погруженным в думы. Он не может оставаться безучастным к нашим делам — это завет предков, и в то же время он во власти суеверия, убежден, что в людоеде дух Харги и бороться с ним — значит накликать беду.

День уходил на запад. Тень облака, прикрывавшего солнце, соскользнула по гольцу вниз, упала на равнину, погасив на ней блеск холодных костров. Померкли озера. Но вдали, на дне речной ложбины, еще золотился осенний туман. В сырых долинах он теперь постоянный гость.

Карарбах хватает меня за руку, показывает на восточный гребень. По нему бежит Загря.

— Слава богу, живой! — обрадовался я.

Загря с разбегу падает на плиту возле меня. Из его рта, как из выхлопной трубы, бьет горячий воздух. Я отдаю ему остаток лепешки, но ему не до еды. Весь он трясется, захлебываясь от нехватки кислорода. А сам не сводит с меня своих умных глаз. В них и торжество и верность.

— Впереди у нас с тобою, Загря, посерьезнее дело: кто кого — мы людоеда, или он нас, — говорю ему.

Собака обрывает дыхание, подползает еще ближе, кладет свою голову мне на колени… Эта сцена трогает Карарбаха. Он гладит кобеля жесткой рукою.

Спускаемся с Карарбахом по тропке, ведущей вниз, к северному краю подножья Ямбуя. Там, у кустарников, она раздвоится: одна направится к ручью, вторая влево — к лиственничному редколесью. По этой тропке мы еще не ходили.

Ветер от нас — это плохой ветер. Идем, все время оглядываясь, чтобы не наскочить на засаду. Какое непростительное ротозейство допускали мы в прошлые разы, спускаясь по этому склону! Ничего бы удивительного не было, если бы тогда меня с Павлом слопал медведь. Очень хорошо как-то сказал Улукиткан: мать дает жизнь, а годы — опыт. Именно опыта часто нам и не хватает!

В этот день нашей охоты на медведя я ощутил на себе неотразимую силу влияния Карарбаха. Как быстро этот глухой, неразговорчивый старик подчинил меня себе! В нем чувствуется не знающая отступлений воля, выкованная в неудачах, не позволяющих старику доверять другому свою жизнь. Он как бы напоминал мне нашего далекого предка, идущего на поединок с пещерным медведем; человека, обладающего природным даром охотника, для которого охота почти сущность жизни. И я иду покорно, как ребенок, иду за ним, вверив ему свою судьбу.

Солнце безжалостно расточает тепло. Под его горячими лучами окровавились перелески. Мари лежат в золотой прозрачной мгле. По извилистым кромкам хмурятся синие ели. Вода в озерах не колыхнется, словно отяжелевшая. Над ними в вышине парит одинокий коршун.

Подходим к тому месту, где вчера видели отпечаток сапога. Еще метров сто — и тропинка раздвоилась. Левая, по которой идет наш путь, исчезает в низкорослом кустарнике. Мы приостанавливаемся. Тут все возможно: внезапная встреча, засада, нападение с тыла. Чаща — неподходящее место для охоты, тем более на медведя.

Стоим, как бы не решаясь войти в кустарник. И вдруг перед нами закачался стланик. Ветра нет, и воздух недвижен, а стланик качается взад-вперед, как бы преграждая нам путь. Карарбах мрачнеет — недобрая примета. Мне тоже как-то не по себе. Любой из нас, кто проведет долгие годы наедине с природой, невольно начинает верить, хотя и не всерьез, в приметы, в счастливые и несчастливые дни, в предчувствия. Хочешь ты или не хочешь, такая обстановка как бы возвращает тебя к предкам. И хотя ты подсмеиваешься над собою, но втихомолку продолжаешь верить и не огорчаешься, что обманываешь сам себя.

Карарбах срывает пучок сухого ягеля, сильно разминает его в пыль и бросает в воздух. Мельчайшие частицы лишайника как бы повисают в пространстве голубоватым облачком. Затем начинают медленно отклоняться от нас на север, куда лежит наш путь.

Самое невыгодное направление течения воздуха.

На лице старика я замечаю признаки колебаний. Вытягивая шею, он бросает взгляд куда-то влево. Беспокойно смотрит на низкое солнце.

— Пойдем… — говорю я старику, подтверждаю слово жестом руки и делаю первый шаг по тропинке в кустарник.

Он ловит меня за руку, возмущенно смотрит в глаза, дует сквозь сжатые губы, тычет пальцем мне в лоб и насмешливо выпаливает какие-то слова. Вероятно, говорит, что у меня пусто в голове, если я решаюсь идти к опасности по ветру. Затем показывает влево, на голый, каменистый гребень, врезающийся глубоко в стланики, предлагает идти туда и, не дожидаясь моего согласия, выходит вперед.

Он идет короткими шагами вдоль кустарника, ступает бесшумно, как лань.

Только попав на гребень, я понял замысел Карарбаха. Он хочет пересечь заросли стлаников примерно посредине, под прямым углом к течению воздуха. Это оградит нас от внезапного нападения.

Пройдя по гребню метров полтораста, Карарбах остановился. С высоты гребня хорошо был виден пологий склон гольца, заросшего двухметровым стлаником.

Оба с минуту стоим, прежде чем шагнуть в темные закоулки зарослей, в подозрительную тишину. Для медведя кустарник — его дом.

Не слишком ли мы рискуем, решаясь в этот поздний вечерний час войти в переплетенную стволами заросль, не накроет ли нас тут людоед? Может быть, лучше отложить на завтра?

Но поддайся этому соблазну, и тобою овладеет омерзительный страх, и ты никогда больше не заставишь себя пойти навстречу опасности.

— Пойдем вместе или как? — спрашиваю я жестами Карарбаха, уже готового покинуть гребень.

Старик просит дать ему Загрю. Затем долго и трудно объясняет мне, как действовать. Если труп Елизара или людоед окажутся справа, откуда идет на нас течение воздуха, то их непременно обнаружит Загря и даст знать. Я должен идти на расстоянии пяти шагов от него и контролировать левую сторону, откуда до Загри запахи не будут доходить и опасность может быть более реальной. Исход же будет зависеть от многих обстоятельств, предвидеть которые невозможно.

Карарбах достает нож и подрезает наполовину поводок у ошейника Загри. Если людоед бросится на старика, Загря сильным рывком порвет ремешок и отвлечет на себя ярость медведя, а старик тем временем успеет вскинуть бердану и выстрелить. Ружье он несет наготове.

Мы продвигаемся со всевозможными ухищрениями, стараемся быть незамеченными, всецело положившись на чутье Загри.

Шаги у старика узкие и мягкие, как у кошки. Голова как маятник все время качается то вправо, то влево. Изредка он бросает короткий взгляд на идущую впереди собаку.

Я иду его следом, иду и думаю: ружьишко-то у тебя, друг, ненадежное, старенькое, еще с прошлого века, скрепленное проволокой, железками от консервных банок. Да и патроны самодельные, не всегда разряжаются… И удивляюсь, что он надеется на свое ружье не меньше, чем я на свой маузер[31]. Старик верит в себя, и эта вера помогает скорее увидеть добычу, разрядиться патрону, спасает от многих неприятностей.

Для меня ничего не существует, кроме Карарбаха, зарослей слева и неуемного сердца.

Идем долго, хотя не так уж много прошли от гребня. Время сглаживает напряженность. Но вот слева, как сигнал тревоги, далеко крикнула кукша. Загря вздрогнул и замер, подняв высоко морду с раздутыми ноздрями. Его шерстистый хвост, накинутый веером на спину, стал выпрямляться, вытягиваться. Поднялся загривок. Карарбах почти незаметным движением руки подал мне знак — быть настороже.

Я шагнул вперед, к просвету слева от старика. Загря, потихоньку переставляя ноги, двинулся вперед, громко глотнул воздух, еще и еще и, оторвавшись от поводка, привязанного к поясу Карарбаха, огромным прыжком бросился в стланик. Затем послышался быстро удаляющийся шорох, и все смолкло, точно провалилось в пустоту.

Старик, не опуская берданы, кивком головы напомнил мне, что нельзя без присмотра оставлять тыл. Но тут залаял Загря. Послышалось сильное хлопанье крыльев, и из стлаников поднялись два старых белохвостых орлана. Они быстро пронеслись мимо нас.

Карарбах проводил подозрительным взглядом птиц, обернулся ко мне. Я жестами объясняю ему, что лает Загря. Он пропускает меня вперед, заставляет идти на лай.

Загря лает без азарта, редко, лениво. Это не на медведя.

На узкой россыпушке кобель встречает нас и моментально поворачивает назад. Мы прибавляем шагу. Ветки хлещут по лицу, руки не успевают защищаться. Ноги застревают между стелющимися стволами. Загря выводит нас на край небольшой котловины.

— Ую-ю… — вырывается у Карарбаха удивление.

Посреди котловины возвышается продолговатый холмик из лесного хлама. Поверх него торчат четыре медвежьи лапы, вскинутые кверху истоптанными пятками, со скрюченными в предсмертных муках когтями. Низкий густой ерник, что покрывал котловину, вырван с корнями, стланик изломан, камни разбросаны, всюду клочья шерсти, кровь и глубокие ямы. На свежеизрытой земле отпечатались медвежьи лапы: крупные и поменьше.

С одного взгляда мы догадались, что за встреча здесь произошла.

Холмик насыпан совсем недавно и был теплый от солнечных лучей. Я сбросил с мертвого зверя землю, мох, ветки. Это была молодая самка лет трех, страшно изувеченная сильным противником. Он перегрыз ей горло и переломил позвоночник. Со спины содрал широкий ремень кожи и переломал ребра. Видно, и после ее смерти медведь еще долго творил над ней расправу.

Такая злоба к своим собратьям живет, вероятно, только у медведя. Особенно это проявляется у самцов в годы полного расцвета сил. Тогда они беспощадны ко всему живому. В старости же, когда притупляются у них когти и клыки, они сами становятся жертвой своих собратьев.

Орланы уже выклевали глаза у медведицы.

Что же не поделили тут хищники? Неужели из-за орехов? Не может быть!

Старик тоже озабочен. Он начинает внимательно осматривать холмик. Низко пригибаясь, идет по кромке котловины, ищет следы. Я стою на карауле.

Загря, разнеженный вечерним теплом, беспечно развалился на каменной плите, дремлет с закрытыми глазами. Но уши начеку.

Длинные тени деревьев ложатся на широкие просветы болот. В зарослях дразнятся кедровки. Кричит куропат, созывая на вечернюю кормежку свое беспокойное семейство. Под просторным куполом неба парят две птицы.

Карарбах возвращается в кустарник, склоняется к земле, что-то ощупывает руками и молча зовет меня к себе. Не поднимаясь, показывает на небольшой отпечаток лапы медведицы. Наступая на мягкий ягель, она вдавила в него алюминиевую ложку.

Откуда взялась ложка? Я поднимаю ее. На ручке выбиты точками две буквы: «Е. Б.». И хотя мы были подготовлены к самым ужасным открытиям, эта находка поразила нас.

Мы напали на след Елизара.

Карарбах тащит меня в котловину, и метров через шесть мы увидели на мху под стлаником лежку крупного медведя. Старик тычет пальцем в глубокие следы когтей на земле и всем корпусом изображает схватку зверей. Он объясняет, что медведь под кустом устроил засаду и отсюда напал на свою жертву. Но почему именно здесь, в котловине, он подкарауливал медведицу?

Старик идет по кромке котловины вниз. Вот он останавливается, нагибается, показывает рукою под ноги. Я подхожу к нему, вижу волок и крупные следы медведя на нем, обращенные пятками к нам. Несомненно, тут хищник, пятясь задом, тащил через стланик по мху и камням Елизара. Я поднимаю с земли пуговицу, вырванную с клочком ваты, хочу показать Карарбаху, но он уже шагает по волоку влево…

Его морщинистое лицо стало вдруг вытягиваться, руки с берданой опустились, губы что-то шепчут.

У нижнего края котловины, за единственным стланиковым кустом, мы обнаружили второй холмик, как будто прикрытый телогрейкой. Мне показалось, что при нашем появлении телогрейка приподнялась и медленно опустилась, точно кто-то под нею испустил дух. Потом я еще долго не мог освободиться от этого видения.

Елизар лежал вниз лицом, возвышаясь над холмиком скрюченною спиною. Кожа, содранная когтями с головы, от лба прикрывала рану на затылке. Он был схвачен и убит медведем, очевидно, сзади и так внезапно, что не успел даже повернуться лицом к опасности.

Мы с Карарбахом стоим у изголовья покойника, сняв шапки, подавленные. С печалью вспоминаю я о погибших здесь других людях. Они были все молоды, в том возрасте, когда трудности путешествия кажутся сладостью: они мечтали увидеть под собою побежденные вершины гор, тайгу, реки. Но на пути к цели они неизбежно должны были столкнуться с дикой природой. Это она, чтобы сохранить свою первобытность и отрезать пути человека к ней, встречает его чудовищными препятствиями. В ее распоряжении сила, коварство. И, наступая на нее, в этой борьбе за освоение необжитых пространств геодезисты оставляют вот такие, часто безымённые, могилы.

Кончается день. В стланиках стихает суета.

Карарбах подает мне знак торопиться.

К ночи медведь непременно вернется к своей добыче, чтобы оградить ее от других хищников. Вернее всего, он явится сюда, чтобы устроить пир. А в темноте на его стороне будут все преимущества.

Карарбах хватает меня за телогрейку, тянет за собою вниз, к озерам. Предупреждает, что встреча с медведем около его добычи слишком опасна.

Что делать? Неужели бросить труп товарища на растерзание хищникам?

Решение приходит сразу, само по себе, помимо моей воли.

Останавливаю старика, произношу медленно по слогам:

— Я остаюсь караулить Елизара. — И показываю рукой на землю и на холмик.

Старик не понимает меня, но догадывается, что я затеваю что-то безрассудное.

Подтверждаю еще и еще свои слова более убедительными жестами. У Карарбаха поднимается кожа на лбу, взгляд становится строгим, неуступчивым. Он снова, изо всех сил пытается тащить за собою непонятливого лючи.

Уговариваю Карарбаха идти на табор. Но старик садится на землю, не хочет оставлять меня одного, убеждает, что оставаться в котловине на ночь, даже вдвоем, равносильно смерти. Эта настойчивость трогательна. Однако я непреклонен в своем решении и не хочу думать о том, что ждет меня.

Может, ночью повезет, и я встречусь с людоедом, постараюсь рассчитаться с ним.

Хочу перехитрить старика, отослать его с запиской. И тут обнаруживаю, что забыл на Ямбуе записную книжку. На чем же писать, когда нет бумаги? Иначе не отправить старика. И надо торопиться, не ровен час людоед может захватить нас врасплох.

Случайно взгляд падает на руку старика. Смачиваю слюной его ладонь, пишу химическим карандашом:

«Цыбину. Труп Елизара найден. Остаюсь караулить его. Приходите утром с рабочими похоронить погибших».

Говорю старику, что это очень важное сообщение и что его надо как можно скорее доставить на табор.

Карарбах неохотно сдается. Отрываю от штанины лоскут, бинтую им исписанную ладонь, но так, чтобы при необходимости можно было свободно владеть ружьем.

Старик окидывает тревожным взглядом местность и тащит меня к нижнему краю котловины.

— Тут… тут, — говорит он, приседая.

Дескать, здесь садиться надо, и объясняет, что ночью течение воздуха будет сверху вниз, и людоед, придя в котловину, может не догадаться, что его здесь подкарауливает человек. Это был очень дельный совет, и я, чтобы успокоить старика, положил на этом месте телогрейку.

Мне пришлось проводить Карарбаха до тропки; кстати, она оказалась недалеко. Старик уходит бесшумными шагами, унося с собою беспокойство и боль за меня. А я гляжу ему вслед, думаю: «Какое чувство руководит тобою, старый эвенк? Зачем ты пришел сюда, к Ямбую, принял на себя горе чужих людей и ради них рискуешь жизнью?»

Чем больше я приглядываюсь к старику, тем все сильнее привязываюсь к нему. Если бы можно было поменяться с ним ролями, войти в его жизнь, в его мир, обладать его опытом, видеть окружающее его глазами, какое бы я приобрел богатство!

Прежде чем скрыться в зарослях, Карарбах оглянулся. Я помахал ему рукой. И вдруг показалось, что от меня уходит последний человек, что больше мне не суждено увидеть людей. Ощущение жуткого одиночества внезапно охватило меня. Пожалуй, самым разумным было догнать старика и идти с ним на табор. Но я не сделал и шага.

Стою долго настороже, пока, по моим расчетам, старик не вышел к открытым марям. Его уход будто оборвал всякую связь с внешним миром.

Из-за Станового высунулась лиловая туча и угрожающе нависла над Ямбуем. Справа и слева от нее сомкнутыми рядами ползут хмурые дождевые облака. Их подгоняет сухая гроза. На землю падает холодный ветерок.

В надежде, что тучи пронесутся и будет звездная ночь, я решил устроить скрадок на том месте, где советовал Карарбах. Настроение у меня бодрое, даже воинственное. Может, мы и встретимся. Тут уж по-честному, кто кого!

Наламываю хвои, выстилаю ею место, где предстоит мне провести ночь. Я буду в десяти метрах от трупа Елизара, и примерно в пятидесяти метрах от медведицы. С тыльной стороны меня будет защищать от внезапного нападения мощный куст стланика, а чтобы остаться незамеченным со стороны котловины, устраиваю искусственный заслон из хвойных веток, высотою чуть ниже сидящего на земле человека.

Мне не впервые караулить зверя ночью, одному, окруженному таинственным молчанием тайги. Я приобрел навык стрелять в темноте по еле заметному силуэту. Но все это было в другой обстановке, когда ты убежден, что в случае, если тебя обнаружит зверь, он не замедлит исчезнуть. Здесь же, наоборот, он постарается напасть. И исход будет зависеть от обстоятельств, которые я не смогу предвидеть.

Пользуясь вечерним светом, запоминаю, что находится в створе холмиков на горизонте, — это очень важно знать для ночной стрельбы по зверю.

На стланиках, на болотах еще колышется розоватый отсвет заката и румянятся нижние края толстых туч. В чаще кустарников смолкли последние звуки дня.

Опускаюсь в скрадок. Рядом укладываю Загрю. Над нами смыкаются кроны стлаников. Под их сводом нас трудно заметить, но нам хорошо видны поляна, холмики, край зарослей.

Все как будто преобразилось, приняло странные, неестественные очертания — и кустарники и это синее немеркнущее небо. Почему-то вдруг я потерял связь между собою и холмиками, и даже показалось удивительным мое присутствие здесь, на скошенной поляне. Хорошо, что есть на свете комары, они вывели меня из минутного забытья.

Дождь захватил голец правым крылом — быстро прошел. Тучи бежали стороною, сваливая на потускневшую равнину потоки воды. Прошумел ветер, таинственно, как ночной вздох совы, и умер.

Ночь будет длинной. Надо устроиться так, чтобы просидеть долгое время без движения. Ведь медведь обладает необычайно чутким слухом, и малейший шорох может выдать нас.

Привязываю Загрю к стволу стланика, надрезаю ременный поводок, как Карарбах в прошлый раз, чтобы при сильном рывке кобель мог разорвать его. Заряжаю карабин, еще четыре патрона остаются в магазинной коробке.

Ночь ложится на плечи, прижимает к земле, и я замираю, точно растворился в загадочных зарослях стланика.

Снова поднимается, гудит в вышине ветер, угоняет тучи. На далеком горизонте лиловый след угасшего заката. Какое-то слабое оживление заметно в кустарниках, будто только сейчас их ночные жители поверили, что не будет дождя, выбрались из своих убежищ. На болотах слышатся распри пролетных птиц, не поделивших места на илистых берегах. Появляются летучие мыши. Их много. Но они быстро рассеиваются в ночном пространстве, и только пара продолжает бесшумно носиться над холмиками.

Пока я вижу котловину, край зарослей, дремлющий в вышине Ямбуй, ничто не омрачает моего настроения. Мысль о том, что не следовало мне одному здесь оставаться, исчезла так же внезапно, как и возникла.

Многие ли знают, какие картины рисует воображение человека, когда он остается один на один с безмолвием тундры или захваченный ночным ураганом в тайге, среди бушующего леса? Сердца даже сильных подвержены смятению и страху, и не надо насмехаться над теми, кто не выдержит такого испытания…

Нет, я не раскаиваюсь, что остался здесь. Мне бы только в критическую минуту не дать взбунтоваться нервам, удержать спокойствие. Я верю, что именно сегодня мы встретимся с людоедом.

На болоте внезапно раздался жалобный и протяжный крик незнакомой мне птицы.

Стало еще тише, еще мрачнее в зарослях. Жуткая темнота обняла и голец, и стланики, и котловину. По совести говоря, тишина и молчание были просто страшными. Хотя бы ветерок прорвался и растревожил гнетущее молчание ночи!

Загря лежит с поднятой головою, беспрерывно прядает ушами, как говорят эвенки, — собаки слышат даже вздохи комара. Поэтому для Загри никогда не бывает тишины в природе: окружающий мир всегда полон шорохов, звуков, но только немногие из них возбуждают в нем любопытство.

18. Ночной поединок

Растеклись по синеве тучи. От звезд чуточку посветлело. Обозначилась котловина и даже просветы в зарослях. Свежая струя воздуха набегает на лицо. Это очень хорошо: ветерок уносит наш запах от котловины к подножью гольца, и появление медведя мы сможем заметить раньше, чем он обнаружит нас.

Невидимая птичка пикнула в чаще и смолкла, точно умерла. Загря, не шевелясь, посмотрел на меня, как бы пытаясь разгадать, какое впечатление произвел на меня этот первый ночной звук. Но вдруг кобель мгновенно вывернул уши влево, туда же скосил глаза, и редкая щетина на его нижней губе задрожала.

Затаив дыхание, слежу за ним. Кто-то рядом наступил на опавший ольховый лист, послышалось еле уловимое дыхание. Руки инстинктивно хватают карабин. Загря и теперь не повернул головы на звук, только сильно скошенные глаза недвижно застыли на каком-то предмете.

По направлению взгляда собаки появился живой рыжий комочек. Бурундук! Зверек догадался, что обнаружен нами, поднимает крик. Я угрожаю пальцем Загре — лежать! Он как будто успокаивается, но с его морды не сходит напряженность.

А бурундук носится вокруг скрадка, то взберется на стланик, то на пень и писком своим явно выражает протест. Наверное, под нами находится вход в его нору, и из-за нас он не может попасть в нее. А уже пора спать, дни-то у него в эту пору полны больших забот.

Загрю раздражала близость бурундука, и хорошо, что тот догадался вовремя исчезнуть, а то бы кобель не посмотрел на мои предупреждения.

Появились желтоглазые совы, настал и их час. Они беззвучно, как тени, носятся над котловиной, кружатся над холмиками, ненадолго исчезают в темноте. Оживает притихший на время мир. На добычу выходят ночные хищники. Они тоже неслышно бродят всюду по закрайкам болот, по перелескам, шныряют по кустарникам. Всю ночь тревожно спят и их жертвы. Что бы ни происходило, но пульс жизни ни на минуту не затихает ни ночью ни днем, с той лишь разницей, что ночью все трагедии разыгрываются тайно, даже жертвы предпочитают умирать молча, а днем — на глазах у всех.

В темноте возникают два светлячка. Они проплывают над котловиной, как блуждающие огоньки и гаснут у ближнего холмика. Справа доносится писк. На болоте вдруг неистово закричал гусь, захлопал предсмертно крыльями и смолк.

Ночная жизнь леса, жизнь болот и перелетных птиц, хищников всегда захватывала меня. Что-нибудь да посмотришь, откроешь для себя новое, но сейчас все это проходит где-то стороною, не задевая сознания и не отвлекая от напряженного ожидания.

Какая-то тень быстро прошмыгнула по котловине, и возникший шорох оборвался у трупа медведицы. Затем послышалось ворчание, что-то хрустнуло и стихло.

«Соболь», — мелькнуло в голове.

Загря всполошился было, вскочил и за это получил по носу щелчок. Но ему трудно сдерживать себя, если ветерок забивает нос острым соболиным запахом, который всегда будоражит его до бешенства.

Еще тень появилась, но с другой стороны, такая же горбатая и длинная. Она вынырнула из густой тьмы стлаников, застыла на миг пенечком и бросилась к противнику, затаившемуся у трупа медведицы. Писк, драка, возня взбудоражили уже устоявшийся покой ночи.

Клубок сцепившихся соболей, гремя камнями, катится вниз, все ближе к скрадку. Хищники уже в пяти метрах от нас. В яростной схватке они рвут друг друга, храпят, задыхаясь от злобы, и вдруг клубок разрывается, посрамленный зверек бросается наутек, ищет спасения в стланиках. Погоня затихает в зарослях кустарников. Драка соболей привлекла филина. Он кружится над холмиками лохматым силуэтом. Ухнул, будто стрельнул холостым зарядом, и исчез.

Сторожкая ночь сгустилась над котловиной. Только ветерок веет прохладой в лицо, да табун бесформенных туч молча наплывает на небо.

Над ближним холмиком вспыхивают светлячки, они мигают на одном месте, как свечи у гроба. Потом внезапно гаснут.

Но что это?! Холмик шевелится и как будто разваливается. Меня словно током пронизывает, окатывает холодным потом. Хватаю всполошившегося Загрю, подминаю под себя. В темноте замечаю, как с Елизара сползает телогрейка. Покойник в чем-то светлом поднимается на четвереньки, смотрит в нашу сторону живыми глазами. У меня леденеет кровь. А Елизар еще чуточку приподнялся. В ужасе протираю глаза… Нет, это не привидение и не галлюцинация. Покойник снова припадает к холмику, и под ним звонко треснула сухая веточка. Мои руки, как бы сами по себе, выбрасывают ствол карабина вперед, к небу, и немую темень ночи разрывает огненный взрыв…

В блеске мигающего света я увидел на трупе Елизара рысь, узнал ее по светлой шубе, по куцему заду и по злому кошачьему взгляду. Она, словно отброшенная звуком, рванулась в кустарник и бесследно исчезла, растаяла в черных зарослях.

Выстрел снимает страх. Все остается на месте, лишь обманутое сердце еще тревожно стучит. С болью думаю, что ночь ведь только начинается. Что же будет со мной дальше?

Неужели я разучился владеть собою? И тут впервые меня охватывает сомнение. Только поддайся этому состоянию — и ты станешь мерзким трусом.

Хорошо, что со мною мой верный четвероногий друг! Хочу поймать его, прижать к себе и не отпускать, но он неожиданно вскакивает и, сгорбив упругую спину, настораживается. Повернув голову к восточному склону гольца, нюхает воздух, вдыхая его короткими глотками, и нервно переставляет передние ноги — верный признак присутствия зверя.

Я приподнимаюсь. Темень захватывает котловину. Загривок у Загри щетинится, острые когти глубоко вонзаются в землю, и, чуточку осадив назад, он уже готовится к прыжку.

Я даю ему в бок пинка, но собака не обращает на меня внимания. Где-то там, на склоне гольца, откуда слабый ветерок набрасывает подозрительный запах, ходит зверь, но какой?

Вдруг четко доносится грохот камней под чьими-то торопливыми шагами.

Стук камней обрывается у нижней границы россыпи. Снова тихо-тихо. Медведь, кажется, догадывается, что возле его добычи кто-то есть, неслышно крадется по просветам зарослей.

У меня словно лопнуло сердце, и горячая кровь хлынула по всему телу.

Опять загремели камни и уже совсем близко.

Загря не выдерживает, вырывается из скрадка, тащит за собой и меня.

Теперь наша встреча неизбежна. Но проклятая темень, ничего не вижу!

Уже у самого края зарослей стукнул отброшенный в прыжке камень, еще и еще… Ближе хрустнула веточка… И опять все оборвалось. Нет, не грохотом камней страшна эта ночь, не гневом зверя, не темнотою, а молчанием, затаившейся тишиной.

Зверь сползает в ложок вместе с шорохом потревоженной им россыпи.

В углу котловины, куда направлена морда кобеля, возникает большое тусклое пятно. Это он! Прикладываю к плечу карабин и холодею — не вижу ни мушки, ни ствола, между нами сомкнулась тьма… Но вот пятно вдруг оживает, становится заметным, увеличивается, наплывает на нас…

Дорога каждая секунда. Окаянные тучи окончательно заслонили свет. Загря отрывает ремешок, вырывается вперед. Я шагнул было за ним и остановился в беспросветной тьме. Отчаянный лай собаки взбудоражил тишину. Зверь бросается на Загрю, но у него не хватает ловкости поймать его. Я не стреляю — не вижу цели. Поражаюсь своему спокойствию, точно окаменел в эту решающую минуту.

Кобель работает с невероятным остервенением и, отступая, ведет на меня зверя. Вот он вырисовывается из мрака бесконтурной глыбой, уверенный, злой, все ближе и ближе. Я крепко прижимаю ложу карабина к плечу. Проклятье, опять не вижу мушки! Лай собаки, стон зверя, грохот камней сливаются в один нескончаемый гул. Вижу, черное пятно уже подходит к холмику с медведицей, но вдруг ринулось напролом в ночные заросли… Медведь не бежал — канул без единого шороха, растворился в темноте, исчез, как след птичьего крыла, скользнувшего по поверхности озера.

«Ушел, сатана!» — подумал я, прислушиваясь к наступившей тишине.

Потом где-то за логом снова залаял кобель, затрещал стланик, послышалось тяжелое сопение. Наперерез бы надо, наперерез, да куда побежишь, ничего не видно!

На востоке голец отделился от неба, и облачко над ним посветлело. Где же луна?

В грохот камней на россыпи ворвался вой Загри, и я услышал удаляющийся бег зверя. Но он не удрал, нет, стал обходить меня с тыла и затаился совсем недалеко от котловины.

Что же я буду делать, если людоед налетит на меня? В двух шагах ничего не вижу.

Проходят долгие минуты ожидания. Ни медведя, ни Загри.

Взошла луна. Как же непростительно она опоздала!

От холмика, у которого я стою, беззаботно уплывают в чащу два светлячка, и там гаснет их прерывистый холодный свет. Прошмыгнула горбатая тень соболя и замерла в недвижимом воздухе хищным силуэтом. Пониже котловины раздался короткий, дрожащий крик совы; серебристым лоскутом она плавно парит над просветами и исчезает в сумраке. Где-то встрепенулась сонная птица.

Кто-то в зарослях протяжно простонал и смолк. Кто бы это мог быть? Не почудилось ли?

Вот опять донесся стон, долгий, протяжный… Боже, да ведь это же Загря! И я, не рассуждая, забыв про опасность, бросаюсь в заросли.

Бегу по еле заметным просветам. Перескакиваю через рытвины, кустарник, спотыкаюсь о камни, замаскированные лишайником.

За волнистым гребнем на россыпи в ложке лежал Загря с беспомощно болтающимися в воздухе ногами. Увидев меня, пес с трудом пошевелил головою, попытался встать и от боли заскулил.

Хватаю его за передние лапы, вырываю из щели. Он ревет, болезненно поджимает левый бок, хватает пастью мою руку, но не кусает. На пальцах чувствую липкую влагу — кровь. Видимо, медведь хватил его так сильно, что кобель, проделав в воздухе сальто, попал спиною в щель между крупных камней и не мог сам выбраться. Но вот что удивило меня: зверь не растерзал его.

Скорее назад! Скорее из зарослей, где все враждебно и где ночью в темноте ты беспомощен, как слепой щенок!

Загря припадает на все четыре ноги, еле поспевает за мною. Вид у него неважный. Хорошо, что еще так легко отделался!

Миную нижний ярус густых колючих стлаников, шаткую россыпь. Вдруг показалось, будто зверь гонится за мною. Мгновенно поворачиваюсь лицом к опасности… А кругом нерушимый покой осенней ночи да стланики, слегка затуманенные лунным светом. Ловлю спокойный взгляд Загри. Мне становится неловко за себя…

Вот и котловина. От холмика бросаются во все стороны вспугнутые нами тени. Видимо, уже по всей округе среди хищников разнеслась весть о медвежьей добыче, и любители поживиться сбежались на ночной пир. Из темных закоулков чащи за нами следят соболи, колонки, слышится злобное фырканье горностая.

Большая ночная птица прошмыгнула низко над котловиной и, исчезая во мраке, бросила протяжно: «Куу-и… Куу-и…»

Стою у трупа Елизара. Рядом у ног лежит Загря. Он как будто оглох, потерял чутье. Тяжело дышит и, изредка вытягивая морду, безучастно смотрит в пустое небо.

«Неужели Загря после этого случая будет бояться медведя?» — с горечью подумал я.

Накрываю труп Елизара телогрейкой, отброшенной рысью. Укладываю Загрю под холмиком. Боже, еще только одиннадцать часов, а я уже поглядываю на восток, жду рассвета. Как нестерпимо медленно тянется время!

Луна высоко над Ямбуем. В светлой бездне утонул узор болотистой равнины. Ушли в туман озера. Ветерок, еле дыша, колышет чащобу. Сколько очарования в этой лунной ночи, и как тяжко думать, что для нас с Загрей она полна опасности, что в ее обманчивом покое нас подкарауливает смерть!

Сильно похолодало. Стоять все труднее. Веки тяжелеют. Неодолимой тяжестью наваливается сон. Не знаю, как бороться с ним… Одним рывком разрываю рубашку на груди — так, кажется, легче.

Дремлют скалы, мари. За каменными грядами Ямбуя спят люди, бубенцы на шеях оленей, речные перекаты. Все спит, и только я один стою, будто распятый, у холмика.

И кто-то добрый незаметно уводит меня в чудесный мир, не знающий тревог…

Из рук выпадает карабин, больно бьет по ноге, и я вырываюсь из пагубного забытья. Сбрасываю телогрейку, разорванную рубашку. Остаюсь полуголым с патронташем на животе. Проходят минуты. Мороз впивается в тело. Пальцы замерзли, не подчиняются мне. Я дышу на них, растираю, пока не оживают. Сам немного отогреваюсь.

И как всегда в трудные минуты, вспоминается далекий родной Кавказ, с седыми снежными вершинами, со сторожевыми пиками, с тенью чинар, с костром под ними, с пасущимися конями на душистой поляне и с бледнолицей луною, холмы, что виднелись за станицей, таинственные дебри лесов… Эти грезы детства ушли со мною в жизнь непорочными, светлыми; я храню их, как бы проверяя временами: о чем мечтал еще веснушчатым мальчишкой у околицы и чего добился в пятьдесят…

Как щедра на обещания была та далекая кавказская луна! Это она привела меня к Ямбую, заставила стоять у трупа Елизара, втянула в рискованный поединок с людоедом. И невольно подумалось: зачем на этой мудрой земле, где столько красоты, — зло, вражда и смерть?!

Шум крыльев явно не ночной птицы прервал мои думы. Птица пролетела над котловиной молча, торопливо, и уже по этому можно было догадаться, что она вспугнута с насиженного места.

Загря поднял морду. Я пристально обвел глазами край зарослей, держа карабин наготове.

Вот пронесся, как оглашенный, бекас… Ясно: кто-то идет.

Проходит минута, вторая… Ожидание становится тягостным.

Вскакивает встревоженный Загря. И вдруг взгляд задерживается на светлой полоске под темным сводом стланика, метрах в двадцати от меня. Пытаюсь вспомнить, была ли она раньше. Отвожу взгляд влево и снова подвожу его к пятну. Нет, не была!

Прикидываю ложу к плечу.

Но не успеваю выстрелить — пятно исчезает.

Вижу, правее, в том же провале, снова появляется пятно, но больше и яснее. Это, кажется, белая манишка на груди людоеда.

Чувствую, как в меня впиваются звериные глаза, и будто полчища муравьев бегут по спине вверх и вниз… Пятно приземлилось, сузилось, зверь как будто готовится к прыжку.

Подвожу к нему ствол карабина. Целюсь, помня, что от этого зависит — жить тебе или нет!

Выстрел мигнул ярким светом. Я увидел зверя. В следующее мгновение он метнулся к закрайку, упал и остался на еле заметном ягеле темным бугром.

С трудом переставляя ноги, неслышно подошел к нему. Зажег спичку… У ног лежала убитая росомаха.

Чертовски обидно, но что поделаешь, если мне сегодня не везет.

До рассвета еще два часа — целая вечность. Вряд ли так долго я смогу бодрствовать. Всю ночь стою на ногах, как за какую-то провинность. И не сойду ли я с ума от этих безнадежных ожиданий? Разве уйти из котловины, забраться в россыпи, разжечь костер?.. Но и там, у огня, не спасешься от людоеда. Да и нельзя бросить труп Елизара.

В тайге жизнь и смерть всегда ходят рядом.

Что же делать?

Земля, как магнит, тянет к себе, вот-вот упаду и не встану. Страшно хочется согреться и уйти от всех этих неудач. Я уже не в силах владеть собою, защищаться. У меня даже страха не осталось — что может быть позорнее!..

Ноги подламываются, не могут удерживать тяжесть тела. Опускаюсь на землю, приятная слабость растекается по всему телу. И вдруг в полудремоту врывается вой: «Ую-ю!..»

Вскакиваю.

Это ветер. С жутким посвистом он налетает на стланик, расползается по склонам гольца, уходит на болота. Повалил густой, липкий снег. Будет ли когда-нибудь конец этой ночи? Или так и останутся мрак, холмик и воющий стланик?

У подножия гольца протяжно взревел зверь. Мне почему-то показалось, что в руках у меня не карабин, а палка. С ужасом ощупываю ружье: не начинается ли у меня галлюцинация?

Возникают новые сомнения: а есть ли в карабине патроны?.. С нервной поспешностью отбрасываю затвор и с облегчением убеждаюсь, что все в порядке.

Ветер налетает мерными порывами. Ритмично колышется разлохмаченный стланик, а мне кажется, будто рядом, у знакомого берега, бушует море. Перед глазами вздымаются черные волны, гребни бьют в лицо серым колючим холодом. Я вижу валун, обглоданный водою, — на нем мы в юности загорали на солнце после долгого заплыва в море. Все тут с тех пор осталось неизменным: тот же утес, со строгой линией обрыва, в шапке из вечнозеленого самшита, те же обломки под ним, мокрые, затянутые скользкой слизью, то же море, то коварное, то ласковое, и тот же извечный шепот гальки под волнами.

Валун, кажется, еще горячей от давно погасшего солнца. Весь какой-то податливый, мягкий. Я припадаю к нему, запускаю закоченевшие пальцы рук глубоко в тепло. Какое блаженство!..

Открываю глаза. Странно — сижу под холмиком. Никакого моря. Только гудит по ветру стланик да кромешный мрак вокруг. С трудом поднимаюсь.

Долго не могу вырваться из завороженного состояния, навеянного теплом моря. Стою как на подпорках, один на весь мир…

Чу! Что это? Угрожающий медвежий рев. Совсем рядом. Поворачиваюсь к нему. Слышу близко шаги. Вижу медведя. Он подминает под себя Загрю и, поднимаясь, бесконечно вырастает передо мною. Я вижу его зеленоватые глаза, ржавые клыки, пасть. Он заносит свою могучую лапу над моею головою. Я отскакиваю, стреляю в упор…

Зверь застонал и, падая, обрызгал меня липкой кровью…

Вот и кончился поединок.

…Но почему я лежу на земле, почему рядом Загря и так удивленно смотрит на меня? Где же людоед, ведь я видел, как он свалился к моим ногам. И лицо мое оказалось сухим. Проверяю карабин — в нем целы все патроны. Долго растираю лоб, прихожу в себя.

Не помню, когда стих ветер, встали стланики и продырявилось небо. Стало тихо-тихо… Ничто так не страшит человека: ни пурга, ни стужа, ни полярная ночь, ни землетрясение, как безмолвие. Страшно оно потому, что не знаешь, как бороться с ним, и ничего не можешь противопоставить ему.

Наконец-то до слуха долетают робкие звуки утра. Они окончательно будят меня. В посветлевшем воздухе обозначился контур котловины. Вижу у своих ног труп Елизара. И, как что-то очень далекое, вспоминаю людоеда, будто с тех пор, как я оказался тут, прошла вечность.

А вот и дятел ударил. Расползся долгожданный звук по зарослям, свалился в равнину.

На востоке горизонт отделился от хмурого ночного неба. Тронулись тени. И как-то сразу, точно по сигналу, на болотах послышался птичий гомон…

Утро. Какое счастье! Даже не верится, что я дождался его, что снова увижу людей, солнце, смогу отогреться у костра.

— Мы живы, Загря! — кричу я охрипшим голосом. Кому, как не ему, могу я излить свои чувства.

— Ого-го!.. — перекрывая звуки наступающего утра, сползает с россыпей человеческий голос.

— Ого-го!.. — отвечаю я и окончательно убеждаюсь в том, что я жив и что уже утро.

Сырой, пасмурный день начинается за Ямбуем. Из тьмы уже прорезались крутые бедра скал. На равнине обозначились озера. Свет струится из глубины вселенной, обнимая настывшую землю.

Слышу людские голоса. Хочу пойти навстречу товарищам, но не могу сдвинуться с места — ноги не мои.

Из стланика донеслись торопливые шаги. Из чащи с берданой наготове высовывается Карарбах. Я пытаюсь улыбнуться. У старика на морщинистом лице вспыхивает удивление. Он вскидывает ружье на плечо и, вытянув вперед руки, спешит ко мне. Хлопает загрубевшей ладонью по моему плечу и что-то бормочет на своем, непонятном мне, языке.

За ним появляются Цыбин, Павел, Долбачи. Они разом подходят к трупу Елизара, снимают шапки. И все мы долго стоим молча.

У Павла затуманились глаза, дрогнули подбородок и губы. Он опустился на колени.

— Прости, Елизар, я не думал, что так получится, — прошептал он, склоняя голову на изорванную полу телогрейки, прикрывавшей труп.

Ко мне подошел Цыбин.

— Убили людоеда, а? — спросил он.

— Здесь, видимо, все против нас.

Цыбин с изумлением посмотрел на меня.

— Мы слышали ночью стрельбу, решили, что с людоедом покончено.

— С вечера и я был уверен, а оказалось все не так просто.

— Что же случилось? — спросил он.

— Как видишь, ничего особенного. Остался жив, а могло быть и хуже.

— Страшно, да?

— Нет, не страшно, а безрассудным было оставаться одному на ночь, но я не мог поступить иначе. Оставить же с собой Карарбаха не решился. Признаться, я не думал, что все так хорошо кончится. Проклятый людоед, он еще потешится над нами!

— Значит, медведь жив? — произнес с полной безнадежностью Цыбин.

Немного помолчали.

— Хорошо бы сейчас костер развести и согреться, потом все расскажу.

Карарбах и Долбачи не стали дожидаться моего рассказа. Им захотелось самим разгадать, что произошло в котловине ночью. Они долго ходили по просветам в кустарниках, рассматривали следы. Потом подошли к убитой росомахе, чему-то удивились.

Стланиковые дрова разгораются быстро. Лежа у костра, я с наслаждением глотаю горячий, смоляной, разбавленный дымом воздух, подставляю огню то грудь, то спину. Хорошо, что есть на земле стужа, пурга, иначе люди не знали бы прелести огня.

19. Могила землепроходцев

Меня будит страшный звук, будто гул набатного колокола в широкой степи. Хаотически всплывают, как нечто очень далекое, жуткие отрывки ночи, рев зверя и клыкастая пасть медведя.

Со страхом открываю глаза. Вечнозеленый стланик окружает меня кольцом одиночества. Небо пустое, высокое. Земля кажется чужой, ни звука на ней, ни шороха. Кто-то стоит с ружьем у костра. Знакомый овал спины и латки на одежде.

Кто этот человек и почему днем горит такой большой костер?

Человек подходит ко мне, улыбается, помогает подняться. С трудом встаю, все болит, ноги не повинуются.

— Хорошо спал? — спрашивает он, ощупывая меня пристальным взглядом.

Я молча киваю головой.

Лицо у него плоское, будто молотом приплюснутое, где-то уже встречалось мне, но где — никак не вспомню!

— Моя вода тащи, чай варим, потом ходить будем, а ты хорошо кругом смотри, — предупреждает он меня и, захватив чайник, скрывается в чаще.

Вижу под стланиковым кустом скрадок, и тут как-то сразу все встало на свое место. В прозрачном утреннем воздухе стоит знакомый Ямбуй, впаянный в неподвижную синеву неба. Вокруг вчерашняя тайга, одетая в лохмотья осеннего пурпура, и контур свинцовых озер у подножья гольца. Слышу крик осиротевшей чайки на болоте. И все события ночи, до мелочей, стали реальными. Вспомнил и эвенка — это же переводчик Цыбина, Тешка. Он с ружьем караулил меня у костра.

В котловине ни трупа медведицы, ни Елизара. Куда они девались?

Снизу доносится стук топора. Это наши что-то делают у подножья гольца.

Из-под стланикового куста смотрит на меня пара собачьих глаз. В них боль и усталость. Загря!

— Бедный ты мой! Чем я рассчитаюсь с тобой за сегодняшнюю ночь?

У собаки поранен правый бок. Зверь ударил кобеля лапой, содрав лоскут кожи. Я переношу Загрю на поляну, достаю нож. Собака недоверчиво следит за мной, готовая защищаться. Беру осторожно свисающий кусок кожи на боку и одним взмахом отсекаю его.

Кобель вскакивает, вырывается и со всех ног бросается в кустарник. Оттуда тайком мечет в меня острые стрелы.

У изголовья, где я лежал, замечаю сверток. Развертываю. Вид подрумяненной лепешки и куска отварной оленины, чуточку пахнущей чесноком, окончательно отрезвляет меня. Жадными пальцами отламываю кусок лепешки. Какое блаженство! Я действительно жив и не рехнулся!

Загря пристально следит за мной из глубины кустарника. Он голодный, как и я. С отвисшей губы стекают на землю прозрачные струйки слюны. В широко открытых глазах ожидание.

— Иди, Загря, помиримся, — и я показываю ему кусок мяса.

Сломилась обида. Кобель поднимается, встряхивает лохматую шубу, подходит ко мне, следит, как я делю лепешку и мясо на две равные части. Одну отдаю ему. Он, как тигр, набрасывается на кусок, мгновенно проглатывает.

— Ну и дурень же ты, Загря, слопал без удовольствия!

В стланиках послышался шорох. Засунув недоеденный кусок в карман, хватаю карабин. Загря поднимается, громко тянет носом воздух. А шорох ближе.

Крайний куст вдруг качнулся, раздвоился, и из темной глубины зарослей высунулся ствол берданы, затем показалась голова Ильи.

Он окидывает спокойным взглядом поляну, чуточку задерживается на костре, уже развалившемся на угли, и, увидев меня с карабином в руках, смотрит, точно впервые встретились. Из-за его спины появляется голова Карарбаха с копной нечесаных волос.

Илья пропускает вперед Карарбаха, недружелюбно косится на меня.

— Где люди? — спрашиваю его.

— Там, — он кивает головой в сторону, откуда давно доносится стук топора. — Елизара тащили в тайгу, могилку делают. Цыбин говорил, тебе скоро надо идти туда.

В голосе каюра по-прежнему неприкрытая враждебность. Видно, никогда этот вольный и доверчивый житель леса не переживет обиды и не простит жестокости людей.

— Сейчас пойдем, — и я вскидываю на плечи котомку, привязываю к поясу Загрю. Только теперь заметил, какой у нас с ним жалкий вид!

Карарбах разгребает посохом тлеющие угли, вытаскивает наружу медвежий череп и кости.

— Зачем сожгли медведя? — спрашиваю Илью.

— Старик сказал: не надо оставлять амакану пищу. Когда он сытый, все равно, что люди, много спит, его не увидишь, а когда голодный — туда-сюда ходит, везде след оставляет, можно скоро найти его, — поясняет Илья. — Карарбах хочет посмотреть место, где амакан убил Елизара.

Появляется Тешка. Он принес чайник воды и полную чашку спелой голубики.

— Я мало-мало чай пью, потом ходить буду туда, — он показал рукою в сторону, откуда слышался стук топора.

— Хорошо.

Мы все покидаем поляну. Впереди идет старик. Он ведет нас по волоку, где несколько дней назад медведь тащил Елизара. Лицо проводника спокойно, как застывший базальт. В руках у него бердана. Держит он ее наготове. Только теперь я заметил, что и старик и ружье как близнецы: оба безжалостно потрепаны временем. Карарбаха нельзя представить себе без этой берданы. Она прикипела к нему, и они вместе творят одну историю жизни. Если бы можно было прочесть ее!..

Старик, как рысь на свежем следу, бесшумно ступает по мягкому ягелю. Ничто не может укрыться от его взгляда. Даже тут, в густых зарослях кустарника, где всюду таится опасность, для него исключена неожиданность.

По его поведению ни за что не подумаешь, что он совершенно глухой. Я серьезно начинаю верить, что у старика развито какое-то неизвестное нам чувство, позволяющее ему ощущать невидимый глазу мир.

Идем густым стлаником. Небо не разъяснивается, повисает над нагорьем серыми взлохмаченными тучами. Но осень становится все щедрее на цветы. Сегодня, в отличие от вчерашнего, она по-новому украсила землю, все золотистее делаются ее бесконечно разнообразные краски. Киноварью забрызгала склоны Ямбуя, лазурью залила озера, а от подножья гольца до самого края равнины положила густой, тяжелый пурпур. Прошила его тончайшими голубыми ручейками. И какими бы ты заботами ни был обременен, не можешь оставаться равнодушным к этой чарующей картине увядания природы.

Даже старик нет-нет да и остановится, окинет взглядом лежащее у подножья в осенней позолоте нагорье.

Илья не отстает. Неслышными шагами он притаптывает мой след.

Неожиданно Карарбах наклоняется к земле, что-то поднимает. Расческа! Проходим еще метров двадцать — сапог, подальше — второй. Рядом клок волос, вдавленный сильной медвежьей лапой в ягель, и всюду на волоку ватные лоскуты от телогрейки.

Вот и чуть заметная тропка, протоптанная геодезистами, по которой мы с Карарбахом должны были спускаться вчера. На земле кругом следы схватки: мох взбит, россыпь сдвинута, земля в ямах, и на бледно-желтом ягеле лежат темные пятна еще не смытой дождем крови. Здесь и произошла роковая встреча Елизара с людоедом. Видать, нелегко досталась медведю добыча.

Карарбах предлагает нам с Ильей наблюдать за кустарником, а сам, не выпуская из рук берданы, начинает тщательно обследовать место. Крючковатыми пальцами он ощупывает каждую вмятину, внимательно осматривает следы сапог и лап, постепенно восстанавливая картину схватки медведя с человеком. Но и теперь на обветренном лице старика не прочесть, что его тут удивило или опечалило.

Старик нашел входной след Елизара в стланике, и, по его заключению, парень шел по тропинке ровным, спокойным шагом, не предчувствуя опасности. Справа от тропки под густым стлаником Карарбах заметил лежку медведя. Видимо, затаившись, зверь ждал свою жертву. Чуть поодаль от куста остались два глубоких отпечатка задних лап зверя, сделанных в момент сильного прыжка, как бы вдогонку жертве.

Из уст Карарбаха срывается крик. Я спешу к нему. Он что-то объясняет мне, тычет пальцем в след зверя и явно досадует, что я не понимаю его.

Подходит Илья.

— Видишь, у амакана левая задняя лапа кривая, — говорит он. — Однако, зверь — калека.

Да, след левой задней лапы вывернут внутрь, и она заметно меньше ступни правой ноги.

Вот Елизар, будто с разбега, вдавил в податливую землю оба каблука, поставленные на ребро, прополз с полметра и, падая, припечатал задом мох. Карарбах хватает себя за затылок левой рукой, как пастью, и знаками объясняет, что медведь напал на Елизара сзади и так внезапно, что тот даже не успел повернуться к зверю.

Ниже мы увидели несколько глубоких отпечатков сапог. Значит, Елизар не сдался, вскочил на ноги и какое-то время еще сопротивлялся стоя. Но где же ему устоять против звериной силы? Он был снова сбит и боролся лежа. Там, где он упал, был больше всего изломан стланик. Однако волок начинался в другом месте.

Глаза Карарбаха с живым огоньком блуждали по взбитой земле. Старик наклонился, что-то ощупал. Молча машет рукою, зовет нас. И показывает на нож, сильным ударом воткнутый в ствол лиственницы.

Это открытие больше всего поразило нас. Продолжая борьбу с людоедом, Елизар сумел выхватить нож, но промахнулся, всадил его в сырой ствол дерева.

Я с трудом вырвал нож. На его тополевой, изящно изогнутой ручке во всю длину лежала глубокая резная надпись: «Аленка». И может быть, еще долго, где-то далеко-далеко от Ямбуя, среди людской суеты, Аленка будет считать дни, разгадывать приметы, ждать любимого парня из коварной тайги.

Так благодаря Карарбаху мы прочитали последнюю страницу жизни нашего мужественного Елизара. И мною все больше и больше овладевает неодолимое желание рассчитаться с медведем.

Немного ниже, почти на тропе, мы нашли котелок, несомненно принадлежавший Елизару. В момент нападения медведя он был отброшен далеко вперед.

Случайно ли то, что все погибшие геодезисты были с котелками? Нет ли между ними и нападением людоеда какой-то связи?..

Через полчаса мы без приключений добрались до своих, расположившихся на голом мыске. Тут они решили устроить братскую могилу погибших товарищей. С мыска был виден весь Ямбуй, суровый, строгий, и южный край Алданского нагорья во всем своем печальном убранстве.

Заморосил мелкий прохладный дождичек и точно дымкой окутал землю.

В неглубокой яме, вырытой у самого обрыва скалы, прикрытой полотнищем старенького брезента, лежал труп Елизара, чуточку сгорбленный, с откинутой назад правой рукой, как бы готовый нанести последний удар. У его изголовья — останки Петрика и Евтушенко.

Вспыхивает костер. Дым уходит в серое безмолвное небо. От земли поднимался запах зеленой хвои и душистого рододендрона. На снежные вершины Станового упали тени застывших в небе облаков. Они казались траурными, черными знаменами, приспущенными над свежей могилой. С болота донесся крик чайки; он звучал в воздухе материнским плачем.

На обелиске, вытесанном из толстенной лиственницы, сделали скромную надпись:

«Здесь похоронены геодезисты: Е. ПЕТРИК, С. ЕВТУШЕНКО, Е. БЫКОВ, отдавшие свою жизнь за карту Родины».

Настала последняя минута прощания. С золотистых листьев молодой осины, как слезы, падают на свежий холмик капли дождя. Все молча стоим, склонив головы…

Мы ушли от могилы, когда уже не было дождя. Ушли с чувством, что навсегда покидаем этот скалистый мыс. Время все сотрет, исчезнет холмик, упадет обелиск, умрет осинка, и ничто уже не напомнит историю трагической гибели людей. Вечны только жизнь и смерть. Но пока жив человек, он не должен забывать эти оставленные в глуши тайги могилы.

Если когда-нибудь сюда, к подножью Ямбуя, придут люди — туристы, геологи или случайно забредет охотник, преследуя зверя, — взойдите на мыс, он хорошо виден с озер, положите на его вершину, где похоронены землепроходцы, зеленую веточку в знак того, что мы, живущие, помним о них.

Спускаемся к озеру. В вечерних сумерках оно кажется огромным, слившимся с беспредельностью. Озеро отделено от мыса неширокой полоской пожелтевшей осоки. Ничто не тревожит его свинцовый лик.

Я сбрасываю с плеч котомку, нагибаюсь к воде умыться. Она настолько прозрачна, что, кажется, глядя в нее, можно увидеть грядущее…

Подошли остальные и тоже стали умываться.

Солнце уже коснулось вершин сухостойного леса и, утопая в нем, опалило огнем всю равнину, до самого горизонта, весь Ямбуй и скопище лохматых облаков, только что прикорнувших на груди Станового. Все преобразилось, расцвеченное нежнейшими красками позднего заката.

Налетел ветерок, прошумел по осоке, всколыхнул озерную гладь и стих. Живые светлячки мигали у кромки воды.

Еще полчаса, и землю обнял густой, тяжелый вечерний мрак. Идем, с трудом нащупывая ногами звериную тропку. Она ведет нас сквозь заросли кустарника, по мшистому болоту к далекому огоньку.

Иду последним. Загря еле плетется по следу, болезненно припадая на задние ноги. Путь кажется бесконечным, ничего не обещающим. Не хочется думать о завтрашнем дне, о людоеде, о горячей лепешке на таборе у костра… Уснуть бы, только уснуть!..

И вдруг мне показалось, что одинокий огонек, пробивший теплом мрак наступившей ночи, мигает у родного очага. С каким наслаждением я сейчас появился бы там и у знакомого порога сбросил с плеч таежные невзгоды, мучительные дни неудач и километры, разделяющие меня с домом!

Ветерок бьет прохладой в лицо, набрасывает запах жилья, оленей, затухших дымокуров.

Мы прибавляем шаг.

Карарбах уже зашлепал ногами по воде. Впереди, сквозь темноту, показалась знакомая ширь болота. Из ночного леса наплыл лай собачонки. Прорезались силуэты палаток, освещенные бивачным костром, показались люди в настороженных позах. Это были наши друзья эвенки.

— Что, убил амакана? — спросила меня Лангара, поднимаясь и отходя от костра.

При свете огня ее лицо, покрытое бесчисленными морщинами, казалось истомленным ожиданиями. Она в упор смотрела на меня, слегка иронически улыбаясь.

— Нет, напрасно промучился ночь, — ответил я, тяжело опускаясь на бревно у огня.

Старушка, присев рядом, шепчет мне в лицо:

— Карарбах говорил, что в этом амакане злой дух Харги поселился. Однако, это правда, иначе он не мог так много людей кушать.

— Пустые разговоры, Лангара! Попадись этот медведь кому-нибудь на пулю — не спасет его и Харги.

— Ты не гордись! Если силы мало — не надо драться. Говорю, еще не было человека сильнее духа. Сам видишь, этот амакан не как другой, шибко сердитый. Тебе не убить его!

— Ты попроси Карарбаха помочь нам.

Старушка удивленно посмотрела на меня. Она откинула от лица нависшие пряди волос, покачала отрицательно головою и ушла за костер.

Наконец-то можно отдохнуть, освободиться от забот, от беспокойных мыслей! Поесть — и спать.

Под лиственницей, поодаль от костра, на спальном мешке лежит Рыжий Степан, растрепанный, не сводит с меня печального взгляда.

— Плохо? — спрашиваю его.

Нижняя губа у Степана, как от внезапной боли, вдруг задрожала, замигали влажные глаза.

— Павел! — кричу я. — Ты говорил с врачом?

Из палатки высовывается голова радиста.

— Когда же говорить, Долбачи пришел ночью, ни одна станция уже не работала, а сегодня воскресный день. Хоть волком вой — никого в эфире нет. С утра бьюсь…

— Рану смотрел? — спрашиваю его.

— Как же, промыл марганцем, залил йодом; температура у него нормальная.

Рыжий слышит наш разговор, лежит, затаившись, будто нет его тут. Не сводит с меня глаз, ждет приговора. Парень понимает, что беда подкрадывается к нему, и он притих, лежит покорный.

— Потерпи, Степан, утром вызовем врача, и все обойдется хорошо, — пытаюсь я успокоить его.

В ответ с его уст срывается болезненный стон. Ему не до шуток.

Из палатки появился повар Федор. Он протирает сонные глаза, удивленно осматривает нас поочередно, как бы не веря, что все вернулись живыми.

— Убили? — спрашивает и он.

— Нет.

— Почему?

— Они не пожелали убиваться!

— Ишь ты! А вы бы уговорили.

— Пробовали. Трудновоспитуемый.

— Чего доброго, сюда заявится. — И он мигающими глазами посмотрел в темноту.

— Федор, ты, видно, сыт? — кричит Цыбин. — Нас кормить будешь?

— У меня все готово. — Федор показывает на ворох одежды и начинает раскрывать его.

Говор смолк. Все следят за Федором, гадают, чем он будет нас потчевать. А тот сдергивает брезент, телогрейку, байковое одеяло, и мы видим котел, доверху наполненный гречневой кашей.

— Остыла, дьявол, не мог уж укрыть как следует, — ворчит кто-то из рабочих.

Федор, не огрызаясь, кладет в кашу кусок масла, запускает в нее большую самодельную ложку и начинает ворошить нутро каши. Она вдруг дохнула на повара горячим, ароматным паром, стала лениво разваливаться, рассыпаться на отдельные крупинки.

— Давай накладывай! — не терпится Цыбину.

Федор взглянул на него через плечо, ничего не сказал. Не торопясь снова накрыл котел байковым одеялом, подбил под котел края и сверху накинул телогрейку.

— Пусть она, голубушка, понежится, без этого какая из нее каша!

Я и не заметил, как свалились тучи к горизонту, широко распахнув звездную синеву опрокинутого над нами неба. Огромный простор вселенной, будто внезапно открытый, как никогда, казался необъятным. Никогда и звезды не были такими далекими и такими холодными, как в эту ночь, и приступ скорби сменился тихой грустью, раздумьями о земной жизни.

Сегодня есть что записать в дневник, пока еще не стерлись впечатления от пережитого, пока свежи детали. В этом случае для записей легко находятся и точные слова, и нужные краски, да и оценка событиям дается более беспристрастная, какой бы горькой ни была истина…

Повар загремел посудой. Я закрываю тетрадь, выбираюсь из-под полога. В лагере сумрачно. Еловые головешки горят вяло — больше треску, чем огня. И что я вижу! Илья, опустившись на колени перед Степаном, разбинтовывает его больную ногу.

Он осторожно отдирает от раны присохшую марлю, сам кривится как от боли. А Степан терпит, лежит с закрытыми глазами, то и дело вздрагивая. Больная нога заметно опухла, посинела, рана сильно загноилась. С нее свисали обескровленные лоскутки мяса. Их надо бы сейчас же удалить, иначе рана не заживет, но как это сделать без совета врача?

К Илье подходит Карарбах, приседает на корточки рядом, тоже деловито разглядывает больную ногу, что-то говорит. Илья одобрительно кивает головой.

Иду к ручью, умоюсь и займусь Степаном. Надо промыть рану — большего ничего придумать не могу.

К ночи резко похолодало. Вода звенит по скользким камням, уходит в темноту. Раздеваюсь догола, захожу на середину ручья. Выбираю поглубже место, хочу схватиться с бурунами… Но тут в ночную тишину врывается душераздирающий крик. Он повторяется еще и еще, будит уснувшую ночь.

Быстро одеваюсь, бегу на стоянку. Под лиственницей собрались почти все обитатели лагеря.

— Ну и мастак! С маху, без наркоза оперировал! — встречает меня Павел.

Илья обеими руками держит ногу Степана. Тот дико ревет, бьется, пытаясь вырваться. Рана в крови. Карарбах вытирает лезвие ножа о засаленные лосевые штаны. Рыжий в гневе поднимает здоровую ногу, обутую в солдатский сапог, нацеливается, хочет влепить кованым каблуком в лицо Ильи. Каюр не отодвинулся, не стал защищаться, смотрит на Степана добрыми глазами. Все вокруг стоят в оцепенении. У Степана вдруг спадает гнев, опускается на подстилку нога. Заскрежетав зубами, он смолкает.

Илья пододвигает к себе котелок с густой коричневой жидкостью, хочет промыть ею рану.

— Что это у тебя за раствор? — спрашиваю его.

Слышу сзади голос Лангары:

— Он хорошо делает. Его отец умел лечить всякие болезни. Утренняя роса, почки осины, брусничник, корни папоротника, троелиста, зверобоя, цветы багульника — его лекарства. Он много добра делал людям. Илью мало-мало учил. Сейчас он варил из маральего корня и разной травы лекарство, это поможет Степану. Ты только не мешай, — она властно отталкивает меня от больного.

Я положился на Илью. Когда долго живешь в окружении дикой природы и в какой-то степени предоставлен самому себе, проще смотришь на все эти вещи. Мне много раз в походной жизни приходилось лечить раны народными средствами, и я не отношусь к ним с недоверием. К тому же понимаю, что у Степана нет злокачественного процесса, но что-то надо было предпринимать, и, может быть, хорошо, что с нами оказался Илья. Каюр продолжает сидеть перед больным, заботливо промывая рану отваром.

Потом он долго отпаривал над кипящим чайником листья подорожника, смазал их зеленой мазью, сделанной тоже из каких-то трав, наложил на рану. Я помог ему забинтовать ее.

Степан сник. Не сводит глаз с Ильи. Ему, кажется, стыдно. А Илья кладет на спальный мешок его забинтованную ногу, встает и, не взглянув на больного, уходит к своей палатке. Уходит прежним, замкнутым, непримиримым.

— Ужинать! — кричит повар.

Каши, конечно, не хватило, все ведь здорово проголодались, к тому же она действительно была вкусной.

Лангара разлила по чашкам чай, и через полчаса лагерь стал засыпать.

Ночью будут караулить поочередно три человека. Первым дежурит Федор.

У восточного края земли из туч вырвалась огромная луна и замерла у края небосклона, точно не узнав вечно старую землю, иссохшую в недугах, в латках из марей и болот. И тотчас же из тьмы вышли косматые лиственницы, купы стлаников и обозначились горы. Побежали по болотистой равнине синие тени. Олени, отдыхавшие у затухающих дымокуров, поднялись и лениво разбрелись по лунным полянам.

Перед сном я подхожу к Карарбаху, допивающему чай, как всегда, одинокому. Лицо его осунулось. На щеках впадины, еще более приплюснутым кажется широкий нос. Шутка ли, такая нагрузка в семьдесят лет!

— Лангара, помоги мне поговорить с Карарбахом, — позвал я старуху, расстилавшую у огня шкуры для постели.

Она подошла к нам и, распустив широкую юбку, как квочка крылья, плавно опустилась на землю.

— Какой у тебя разговор к нему? — насторожилась она.

— Я прошу его остаться у нас на несколько дней, пусть поможет нам убить людоеда.

Лангара потянула Карарбаха за рукав. Он оторвался от чашки, взглянул безразличным взглядом, и мне стало жаль старика. Я не имел права втягивать его в это слишком рискованное предприятие. Не пора ли действительно отблагодарить их с Лангарой за помощь, оказанную нам, и пусть возвращаются к своей привычной жизни кочевников. Они и без того много сделали для нас, открыв тайну Ямбуйского гольца. Но я твердо знаю: без старика нам трудно будет справиться с людоедом.

— Карарбах толмачит: от сытого желудка голова плохо думает, отдыхать надо. Вечер не знает, что будет утром, — сказала Лангара.

— Хорошо, давайте спать. Вы завтра не собираетесь возвращаться в стадо? — спросил я осторожно.

Старуха удивленно посмотрела на меня. Она положила горящий уголек в потухшую трубку, не спеша затянулась.

— А ты уехал бы, когда люди такая беда?

— Конечно, нет! — обрадовался я.

Уходя от костра, я увидел между корней лиственницы спящего Загрю. Молча погладил его по спине; он даже глаз не открыл, только вздрогнул.

Спальный мешок после минувшей ночи у холмиков показался мне неслыханной роскошью.

Как бы я ни устал, какой бы ни была спокойной ночь, непременно пробудишься перед рассветом, когда просыпаются в тайге первые звуки утра, и на этот раз я проснулся именно в этот ранний час. По небу плыла полная луна. Теплый запах горячего сушняка смешивался с запахом поджаренной копченки. У огня, горбя спину, сидела Лангара с винтовкой, изредка поднимая голову и бросая тревожный взгляд в пространство. Красные блики костра плясали по ее лицу.

Почему она дежурит?..

Выбираюсь из-под полога. Никого нет, все спят.

За костром лежит Федор, прижавшись к стволу лиственницы и уронив беспомощно голову на грудь. Но ведь он должен был дежурить с вечера! Неужели еще полночь? Гляжу на небо, скоро рассвет.

Неслышно подхожу к Лангаре. Она вздрагивает от неожиданности.

— У тебя, однако, есть махорка? С пустой трубкой ночь шибко длинная, — говорит она.

— Еще этого не хватает, чтобы ты, Лангара, ночью дежурила!

— Я правильно делаю. Этот спи, он молодой, ему сон хорошо, — она показывает на Федора, — а те люди вчера шибко морились, вот я и сижу. Да без табаку ночь не пересидеть…

— Зачем тебе эта забота? Спала бы.

— У старого человека сон отлетает, как осенний лист от березы. — Она отрывает от шипящей на углях копченки благоухающий кусок, дает мне.

— Так рано не привык завтракать, — говорю я, подавая ей кисет, но от мяса все же не отказался.

Лангара достала из-за пазухи самодельную трубку с длинным таволжаным чубуком, опустила ее в кисет, зачерпнула табаку. Я подал горящий уголек.

В палатке послышался сдержанный голос Цыбина:

— Петька, дьявол, спишь?! А ну, живо на дежурство!

Кто-то зевнул, стал одеваться, зашаркал сапогами.

Из перелеска за марью, пронизанного лунным светом, появляются рогастые чудовища — олени. Направляясь к стоянке, они лениво шлепают по болоту, размешивая серебро воды и нарушая устоявшуюся тишину.

Озарился восток голубоватым светом.

Я подхожу к Степану. Он не спит. На чуточку бледном лице спокойствие.

— Как твои дела?

— Ничего, только рана горит.

— Температура?

Он приложил ладонь ко лбу.

— Сорок два! — И рассмеялся.

— Шутишь — значит, здоров.

Холод загоняет меня обратно под полог, и, засыпая, я опять думаю о Лангаре и Карарбахе. Что бы делали мы здесь, не сведи нас судьба, не раскрой она нам добрые сердца этих простодушных людей природы!

Утром ко мне снова вернулась безнадежность. Неуверенность в успехе нашего поединка с людоедом все настойчивее овладевает мною.

Лагерь весь на ногах. В котлах уже доваривается завтрак.

— Гляньте, снег! — показывает Павел на Становой.

Сквозь фиолетовую мглу утра выкроились по глубокому небу ослепительной белизны снежные вершины. В лучах только что поднявшегося солнца они, как белые костры, пылают по всему горизонту.

— Не вовремя снег, — говорю я, любуясь снежной панорамой гор.

— Приходит его пора… Боюсь, не успеем отнаблюдать, — обеспокоенно говорит Цыбин.

— Не успеете?.. Будете наблюдать по снегу.

Цыбин ежится, неловко мнется. Все слышат наш разговор, ждут.

— Тогда не будем медлить. Разрешите нам всем подразделением идти на голец. Нас много, и медведь не посмеет напасть.

— Вы уверены?

Он молчит.

— Хватит и одного могильного кургана, за него еще надо дать ответ…

У костра каюров сидит Лангара. Против нее на краю сучковатого бревна примостился Илья. На него обрушивается то сдержанный, то гневный шепот старухи. Она говорит беспрерывно, долго, угрожая ему посохом. Но вот, приподнявшись, ловит Илью за волосы, откидывает назад голову, смотрит в его печальные глаза. И, как будто ничего не добившись, подходит ко мне.

— Говорю, дурак ты, Илья, надо бабу другую брать, идти работать в стадо. Он шибко хорошо олень знает… Ты тоже так скажи ему.

— Говорил, но он не очень-то слушает меня.

— Один человек скажет, другой скажет, третий скажет, все равно сделает, как говорят.

Я присаживаюсь к костру рядом с Карарбахом. Он пьет чай не торопясь, вприкуску. Иногда перестает жевать и сосредоточенно смотрит в чашку, будто пытаясь разгадать, что сулит ему сегодняшний день. Старик живет в своем замкнутом мире, пожалуй, ни для кого не доступном, и мне было неудобно напоминать ему о наших делах.

А он, заметив меня, отставляет чашку, смотрит по сторонам, зовет Лангару. Она подсаживается к Карарбаху, отодвигает от себя разгоревшиеся головешки, чтобы треск костра не мешал слушать старика.

По тому, как уверенно звучит голос Карарбаха, я догадываюсь, что у старого охотника есть какое-то серьезное предложение. Он говорит быстро, оживленно жестикулируя. Затем старик чертит пальцем перед собою полукруг и, приподнявшись, что-то объясняет, тыча пальцем то по одну, то по другую сторону полукруга, показывает на свою левую ногу, выворачивает ступню внутрь.

Лангара внимательно вслушивалась в его голос, силясь понять смысл звуков, следила за жестами рук. Иногда она перебивала старика, просила что-то повторить.

— Теперь ты слушай, хорошо слушай. Карарбах правильно тебе толмачит, — старушка пересаживается поближе ко мне. — Амакан — калека, его одна нога портилась. Он постоянно живет тут, на Ямбуе. В нем Харги — злой дух! Его не убьешь даже из твоего сильного ружья, а только разгневаешь, тогда новые несчастья падут на людей. Но Карарбах не может оставить вас без помощи. Это закон тайги. Он говорит: лучше гнев духа принять, чем бросить в беде человека. Пойдет с тобою, но так, чтобы Харги не узнал его. Старик найдет тебе людоеда, может близко подведет, однако, стрелять не будет: Харги хорошо знает его бердану.

— Скажи ему, я согласен.

— Еще слушай. Теперь амакан голодный, шибко осерчал, так прямо на людей ходит, — и старуха вскинула на меня обе руки. — Если ты пойдешь с Карарбахом — это помни.

— Мы должны скоро идти?

— Маленько кушай и ходи. Карарбах хочет торопиться, видишь, снег, немного мороз будет; амакан уйдет с Ямбуя в большую тайгу, берлога делать, голец больше не вернется. На другой год твой люди опять пропади тут.

Я толкнул Карарбаха локтем в бок, показывая на себя, на него и на Ямбуй.

Он утвердительно кивает головой.

— Потом ты помни, — говорит мне Лангара. — Если Карарбах тебя приведет близко амакану — Загря будет мой. Ты так сам сказал.

— Да, да, я отдам тебе и Загрю, и палатку, и спальный мешок, лишь бы он устроил мне встречу с людоедом.

Старушка довольная подходит к Загре, приседает на корточки, любовно гладит кобеля.

Идем с Цыбиным умываться к расплескавшемуся по широкому руслу ручью. В лужах ледок после первого заморозка. Он хрустко лопается под ногами, взрывается мелкими брызгами. На камнях перламутровые узоры. А там, где вода плесками покрывает валуны, красуются башни, замки, ансамбли сложных сооружений.

— Слушайте, Цыбин, вы можете быть со мною откровенны? — спросил я, с завистью поглядывая на его могучие плечи, на грудь, перепоясанную тугими ремнями мышц.

— У вас нет оснований спрашивать меня об этом, — ответил он, взглянув на меня не без удивления.

— Я хочу предложить вам одно рискованное предприятие, но вы подумайте, не спешите с ответом. Дело не шуточное.

— Идти с глухим стариком?

— Нет, с ним пойду я. А вы возьмите одного из проводников, пойдите на марь к озерам и там, против мыса, где похоронены ребята, устройте засаду. Оттуда будете наблюдать за склоном Ямбуя, куда пойдем мы с Карарбахом. Возьмите бинокль. Если увидите медведя — подожгите дымный костер, приготовив его заранее, если же медведя обнаружите возле нас — дайте два выстрела, один за другим, и мы будем знать, что близка опасность. Но это не все и не главное. Вы можете на месте столкнуться с медведем. Мне не нужно объяснять вам, что это значит. Способны ли вы на такую встречу?

— Ну и дальше?..

— Вы не обижайтесь. Это не входит в ваши обязанности по работе, и если вы чистосердечно откажетесь — никто никогда не узнает о нашем разговоре и не упрекнет вас.

— Это моя обязанность, и я пойду. Кого из эвенков советуете взять?

— Поговорите с Долбачи, он надежный проводник, великолепно ориентируется в тайге. Имейте в виду, пойдем на два-три дня, больше у нас не будет времени. Или — или! Понимаете?

Мы вернулись к палаткам. Я позвал Долбачи. Мне не нужно было его упрашивать.

— Как скажешь, так и будет, — ответил на мое предложение эвенк, торопливо запихивая в рот толстый ломоть лепешки и такой же кусок копченки.

Ко мне подходит Загря. Садится рядом, закидывает голову, смотрит на меня в упор печальными глазами. Вид у него неважный. Он плохо ест и за все утро первый раз встал. Ему надо отлежаться. Собака как будто понимает мои мысли и едва заметным движением касается своим телом моей ноги. Я глажу его по мягкой шерсти. Он, видимо, принимает мой жест как знак согласия взять его с собой, вытягивается, качается на слабых ногах взад-вперед, виляет хвостом, уже готовый следовать за мною.

— Нет, нет, Загря, ты не пойдешь!

Но он знает, не было случая, чтобы мы ушли из лагеря без него, — продолжает радостно подтягиваться.

— Павел, — зову я радиста. — Привяжи Загрю и не отпускай. Завтра я приду за ним. Не забудь сегодня передать в штаб о событиях вчерашнего дня.

— Хорошо, передам, — ворчливо отвечает он и продолжает стоять какой-то растерянный.

— Что у тебя? Опять приснилась Светлана? Сходи, окунись разок в Реканде.

— Пробовал, еще хуже грызет. Разве карабин взять да пойти в одиночку схлестнуться с медведем?

— После нас — твоя первая очередь. А пока ты тут останешься за старшего. На ночь выставишь посты. Медведь может прийти и сюда.

— К черту, надоело и ждать и гадать! — вырывается у него с отчаянием, и он скрывается в своей палатке.

Ко мне подходит Лангара.

— Слушай, — говорит она почти шепотом. — Карарбаха надо спрятать от злого духа, обмануть Харги, тогда все хорошо будет.

— Как спрятать, он же идет со мною?

— Другой одежда надо на него надевать.

Я беру старуху за руку, отвожу от костра.

— Лангара, ты умная женщина, убеди Карарбаха, что нет на земле Харги, напрасно боится его.

— Я не найду таких слов сказать ему. Он старый люди, не хочет быть другим. Старик должен идти с тобою и после всякое горе будет считать наказанием духов, но, однако, идет. Пойми, это трудно ему, а ты хочешь еще и больно сделать.

— Боже упаси, я хочу облегчить… Время духов давно прошло.

— Он лучше умрет, но не поверит, что Харги нет.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Скажи, какую одежду ему надо?

— Все равно, что дашь, лишь бы не похож на Карарбаха.

Старик попросил остричь его реденькую бороденку, свисавшую одним пучком с подбородка, и стал переодеваться. Свою поношенную дошку, лосевые штаны, унты он туго свернул, сунул в котомку. Надел хлопчатобумажную пару, которую дали ему ребята, телогрейку. Делал он это с присущей ему серьезностью, стараясь не замечать нас. Но сапоги его страшно удивили — какую тяжесть носят люди на ногах! Они, конечно, были более чем в десять раз тяжелее его олоч, и он от них отказался. Взял у Долбачи его старые унты.

Старик с котомкой за плечами, в Степановой кепке, с берданой внешне не отличим от нас, совсем не похож на Карарбаха! Лангара обходит его со всех сторон, смотрит на старика снизу, сдвигает набок кепку, поворачивает то вправо, то влево и разражается неудержимым смехом.

— Он лючи, лючи! — И тычет в него концом посоха.

20. Следы уводят в заросли

Мы все стоим плотным кругом у костра в сосредоточенном молчании, как всегда перед походом. В эту минуту ты как бы проверяешь себя перед трудным маршрутом и будто даешь клятву в своей верности спутникам, как это, возможно, делали наши далекие предки, отправляясь в набег или на опасную охоту.

Загря, с подозрением следивший за нами, вдруг взбунтовался. Увидев, что мы уходим без него, рванулся, упал и стал вертеться на сворке. Я уже готов был вернуться и отпустить его, но благоразумие взяло верх.

— Загря, перестань, завтра приду за тобой! — кричу я, скорее успокаивая себя, нежели его.

В ответ собака завыла жалобно, долго, но нас уже поглотил перелесок.

Бредем звериной, чуть проторенной тропкой, через марь, обставленную заиндевевшими кочками, будто кувшинами с поблекшим черноголовником. Под ногами ледок. В воздухе морозная свежесть. В мышцах столько бодрости, что, кажется, унес бы на плечах весь мир.

Впереди неизменно Карарбах, следом Цыбин тяжелыми сапогами взбивает маристую воду. За ним — Долбачи, он не хочет мочить свои мягкие олочи, скачет по упругим кочкам. Я иду последним, с мыслями о Загре. Нам будет трудно обойтись без него. Не вернуться ли за кобелем?.. Уже хочу крикнуть Цыбину, чтобы он остановил Карарбаха, но ноги несут меня дальше. Смолкает вой Загри, и я успокаиваюсь.

За марью Цыбину и Долбачи идти влево, а нам с Карарбахом — вправо.

— Как облюбуете место, откуда будете наблюдать, разведите минут на десять костерок, чтобы мы знали, где вы находитесь! — кричу вслед Цыбину. — Если сегодня мы не убьем медведя, ночуем у вас. Там, среди болот, будет безопаснее.

Идем с Карарбахом вдоль перелеска. Воздух необыкновенно чист и прозрачен. Впереди заснеженные взмахи Станового, уже облитые светом пробудившегося солнца, и темные щели, на дне которых отдыхает ночной туман. Точно затаившееся чудовище, неподвижно ждет он своего часа. А ниже провала — гранитный барьер из скалистых нагромождений, прорезанный узкими щелями, уводящими взор в самую глубину хребта.

Меня с детства обворожили горы своим величием и вечным спокойствием. Они никогда мне не надоедают, меня не утомляет их крутизна и не пугают их поднебесные вершины. Горами можно любоваться вечно, как и морем.

Карарбах вдруг останавливается, смотрит под ноги, манит меня. На зеленом мху видна глубокая вмятина, отпечаток тяжелой лапы. Медведь явно шел к лагерю. След был чуточку затянут инеем — зверь был здесь в предутренний час. А вот и еще след в грязи, мы сразу узнаем отпечаток левой лапы, вывернутой сильно внутрь.

Старик долго стоял прислушиваясь. До лагеря, который хорошо виден за болотом, не больше двухсот метров. К нему хищник не пошел: побоялся огня или учуял запах собаки. Медведь вообще собаки не боится, но его, привыкшего к постоянной тишине в лесу, лай раздражает, приводит в бешенство, и он или бежит от собаки, или вступает с нею в драку.

Зверь, вероятно, решил подобраться к лагерю с другой стороны, пошел вдоль болота, но оно далеко растянулось. В воду же не полез. Лег на траву, откуда была видна стоянка. Карарбах подозрительно осмотрел лежку, обратил внимание на то, что примятая на ней трава не заиндевела: видимо, зверь ушел недавно, может быть только что. Потом старик показал на обледеневшую, явно от дыхания медведя, траву впереди лежки: он лежал мордой к стоянке, что-то выжидал.

Мы оказались недалеко от лагеря, и я позвал Павла. Он перебрел болото, подошел к нам.

— Видишь? — спросил я, показывая на измятую траву. — Тут был людоед. Я думаю, тебе не нужно объяснять, зачем он сюда приходил? Но он может заявиться и сегодня ночью, так уж не будь ротозеем. Не хватает того, чтобы еще из палатки пропадали люди!

Карарбах, видимо, догадался, для чего я позвал Павла, схватил его за телогрейку, поставил перед собой и стал жестикулировать, показывая на Ямбуй, припадал к земле, изображая всей своей фигурой бегущего медведя к стоянке. Потом предупреждающе погрозил пальцем, убеждая Павла в том, что такой медведь, да еще голодный, может напасть на лагерь.

— Теперь, Павел, выслушай мой приказ: в одиночку ни шагу из лагеря, установите суточное дежурство, держите большой костер. Понял?

— Все сделаем, не маленькие, уж как-нибудь сами себя убережем.

— Вот этого «как-нибудь» медведь и ждет, чтобы проучить вас.

— Не беспокойтесь, у нас он не поживится, — уверенно отвечает Павел.

Он уходит в лагерь, а мы идем по следам медведя. Зверь прошел еще метров сто вдоль болота, оставляя на следу раздавленный ледок и сбитый с веток голубики иней. Следы настолько свежи, что, кажется, зверь идет где-то впереди нас.

Карарбах заряжает бердану, жестами предлагает мне идти рядом и при необходимости стрелять сразу, не дожидаясь его.

Каждое мгновенье можно наткнуться на зверя. Здесь, на маристой почве, не сразу заметишь притаившегося медведя, его темно-бурая спина как нельзя лучше маскируется среди мшистых бугров.

Медведь вышел почти на свой след и, оставляя в грязи отпечатки лап, направился вдоль гольца. Старик задумался, куда идти? Следом медведя или, как решили с утра, на голец? Он показал рукой на тропку и зашлепал по ней мокрыми унтами.

Мы выходим на свой вчерашний след. Долго поднимаемся по склону Ямбуя. Карарбах идет привычным неторопливым шагом. Не оглянется, как будто меня нет с ним. Он привык к одиночеству, оно не удручает его. Окружающая природа представляется ему как нечто одушевленное, с ней он, видимо, делится своими мыслями. В постоянных скитаниях по тайге он не ищет приключений, ничем не восхищается, все принимает как должное.

За кустарниками мелкая россыпь. Мы прошли наискосок по ней к высокой скале, подымающейся над обрывами. Обошли ее справа и по крутому, заваленному обломками гребешку вышли наверх. На скале свежий, пушистый ягель, притоптанный копытами сокжоев, и всюду их помет.

Ветерок бросал прохладу в лицо, проносился мимо. Старик остановился у самого края уступа. За ним провал и крутой, в обломках скат Ямбуя. Прищуренные глаза Карарбаха блуждали по скалистому склону, ощупывали далеко внизу волнистый стланик, ложбины. Сухие губы шептали, сжимались, снова быстро шевелились. Казалось, старик произносил какие-то страшные заклинания. Потом он строго глянул на меня, свободно вздохнул и спокойно стал усаживаться на самой бровке скалы. Я пристраиваюсь рядом.

Ленивая, теплая осенняя тишина наполнила день.

Осенний наряд, яркость и обилие красок смягчают пейзаж угрюмого нагорья. Но сквозь это великолепие осенних красок вы невольно ощущаете немые признаки великого перелома в природе. Еще немного дней, и лютые бураны безжалостно сдерут с земли цветной наряд, утопят тайгу в океане снегов, и замрет на скучной белизне жизнь.

Карарбах забеспокоился, что-то его встревожило. Вытянув жилистую шею, он наклоняет голову, пристально глядит вниз, под скалу.

Под нами ребристый гребень, сбегающий до самых стлаников, рядом извилистый лог, затянутый карликовыми ивками, а еще ниже — волнистые серые россыпи.

Нигде ни души.

И вдруг до моего слуха долетает стук скатывающихся камней. Он доносится оттуда, куда так пристально смотрит старик. Я подвигаюсь к самому краю скалы и, удерживаясь руками за выступ, тоже смотрю туда. Никого… Что же встревожило Карарбаха, если звуки скатывающихся камней до него не доходят?

Через несколько минут, как будто успокоившись, старик перевел взгляд на далеко лежавшую равнину. Но вот он опять с какой-то внезапностью посмотрел вправо под скалу, да так и застыл. Я через его плечо тоже заглянул туда. Никого нигде. Но было полное ощущение, что кто-то ходит под нами. И как бы в доказательство вновь послышался затяжной шорох камней.

Я схватил карабин, но старик отвел в сторону ствол, предупредил пальцем — не стрелять. А сам, не отрывая взгляда, следил за гребнем.

Не понимаю, каким образом глухой старик догадывается, что кто-то ходит под нами? Неужели он воспринимает звуки иным путем, нежели мы?

Опять стукнуло внизу, посыпались камни, и еще не смолк их грохот, как из-за нижнего карниза вырвалось какое-то серое животное. Узнаю самку снежного барана — обитателя поднебесных вершин. Она беспрерывно оглядывается. В ее пугливом взгляде, в быстрых, неуверенных прыжках — страх.

По обе стороны самки, почти впритирку, бегут два ягненка. Они удивительно точно повторяют движения матери, делают те же прыжки, и все трое гордо несут свои головы, поворачивая их то вправо, то влево, будто всеми ими управлял один механизм.

Вижу, самка бросается в сторону, двумя прыжками выскакивает на выступ и, повернувшись к своему следу, застывает, угрожая кому-то лобастой головой.

Самка одета не по сезону: на ней потрепанная, еще не совсем вылинявшая шуба, а ведь скоро зима. В ее нервных движениях, в настороженности печать каких-то забот. Мы следим за ней. Что приковывает ее взгляд там, за карнизом, куда она так напряженно и не без тревоги смотрит?

Самка и ягнята вдруг бросились выше по гребню, но остановились, постояли секунд пять и с такой же поспешностью вернулись на выступ.

Это показалось подозрительным, и мы, не отрывая глаз, продолжаем наблюдать за животными. Следом появляется прошлогодний ягненок — самец. Это видно по рожкам, они не как у самки, заброшены прямо назад, а несколько шире и завернуты концами наружу. В его позе уже проступают гордые черты взрослого самца-круторога. Голову он держит немного выше туловища. Ягненок в том самом возрасте, когда опасность не очень-то тревожит его.

Животные, сбившись в стайку, дружными прыжками стали набирать высоту. С какой легкостью они скачут по камням, по прилавкам, обходят обрывы, несутся по скалам, иногда на мгновенье задерживая бег у обрывов. Все ближе и ближе к нам. Наблюдать животных в их естественных условиях, да еще таких чудесных прыгунов, как снежные бараны, поистине большое удовольствие!

Бараны то исчезают среди развалин, то вырастают на выступах. Они своим присутствием дополняют суровый горный пейзаж глубоким смыслом — жизнь и тут неистребима. Курумы, покрывающие Становой, при их появлении уже не кажутся мертвыми. Даже утесы, безнадежно нависающие над пропастями, оживают, если на них появляется силуэт снежного барана.

Почти скрываясь за гранью соседней скалы, табунчик снова приостановился. Малыши под опекой матери ведут себя беспечно. А та, вытягивая шею, заглядывает вниз. Ее что-то там приманивало и раздражало, она беспрерывно била копытом о камень и угрожающе трясла своими маленькими рожками.

Потом все исчезли за каменными грядами, словно свалились в пропасть. Только изредка с вершины гольца доносился стук камней под их быстрыми ногами.

Карарбах накинул на плечи котомку, стал спускаться к гребню, в ту сторону, откуда появились бараны. Он почти выбежал на выступ, где самка поджидала своего непослушного ягненка, и, осторожно высунувшись, стал заглядывать вниз. Несомненно, кто-то вспугнул семейство баранов — с такой поспешностью они бежали на вершину Ямбуя.

Старик окинул быстрым взглядом крутой склон гольца, присел на камень. Вынул из-за пазухи трубку, набил табаком, всунул конец чубука в рот, раскрыл замшевую сумочку, пришитую к поясу, достал из нее кремень, кресало и лоскуток трута. Как шло ко всей его внешности это древнее приспособление для добычи огня! В загрубевших пальцах старика оно казалось более надежным, нежели спички. Спичками Карарбах редко пользовался. Он держал их во внутреннем кармане рубашки, завернутыми от сырости в бересту. Ими он разжигал костер и только в ненастье прикуривал.

Приложив к острой грани кремня трут, он привычным движением руки ударил кресалом. Взвился тоненькой струйкой дымок. Карарбах положил горящий трут в трубку, придавил его большим пальцем. Не успев ни разу затянуться, он вырвал изо рта трубку — издал полуоткрытым ртом какой-то дикий, предупреждающий звук и показал вниз.

Далеко внизу, у самой кромки стланика, виднелось темно-бурое пятно. Медведь!

Зверь весь высунулся из-за обломков, стоял, как бы в раздумье. Он явно шел по следу вспугнутых им баранов. Над медведем в глубоком осеннем небе парит пара коршунов. Распластав крылья в просторе и почти не шевеля ими, они описывают круги, уходят выше и выше, оглядывая местность. Даже наступившие заморозки не могут заставить их покинуть нагорье, так велика власть родных мест над этими хищниками.

Медведь постоял с минуту, вдруг резко повернул назад, прогремел по россыпи и исчез в стланиковых зарослях. Он днем, как и каждый хищник, старается избегать открытых мест. Без надобности не покидает заросли.

Карарбах предлагает спуститься в кустарник и идти по горячему следу за медведем. Я соглашаюсь, а сам думаю: «Ох, стервец, не обманул бы он нас в стланике!»

На равнине, между двух озер, в редколесье вспыхивает дымок. Это наши дают знать, где находится их наблюдательный пункт. Карарбах долго всматривается в сторону дымка, как бы запоминая это место на случай, если придется искать своих ночью.

Солнце уже миновало зенит. Быстро проходит день. Расплескалась полуденная теплынь по склонам гольца, опалились солнечным жаром ерничек, ивки и по влажным ложкам осочки — последний наряд земли.

За обрывами идти легче. Тут нет развалин, высоких карнизов и нависающих над крутизною скал. Спускаемся по голой, шаткой россыпи. Ниже она затянута бархатисто-зелеными мхами. На них всюду старые и свежие следы зверей. Среди них Карарбах сразу увидел отпечатки широких лап медведя. Даже на мхе след кривой задней ноги хорошо заметен.

Метров через пятьдесят начинались заросли. Старик, точно не веря глазам, ощупал медвежьи вмятины, прикинул размах спокойного шага хищника и, повернувшись ко мне, кивнул головою в сторону стланика, как бы спрашивая, пойду я в заросли или нет.

К этому я уже был подготовлен. Карарбах одобрительно промычал. Он закурил трубку, достал из кожаной сумочки, где хранились охотничьи припасы, два патрона, положил за пазуху, а сумочку легонько завязал ремешком, чтобы при необходимости одним движением руки можно было раскрыть ее. Склонившись на посох, он потягивал трубку, задумчиво глядя в глубину расстилавшихся перед нами таинственных зарослей. Лицо его было необыкновенно спокойно.

В эти минуты почему-то вспомнились слова матери, сказанные ею, когда я был еще подростком. С детства моей неуемной страстью была охота. Все свободное время я проводил в лесу или в горах, выслеживая куропаток, зайцев, а то и более крупную дичь, или занимался ловлей форели. И было так: если у кого на реке пропадали утки, валили на меня, шли с жалобой к матери, и всегда эта история заканчивалась трепкой. Все попытки родных приглушить во мне увлечение охотой терпели неудачи. С годами я полностью отдавался ей, страстно полюбил природу, мои походы удлинились, и уже в двенадцать лет я совершил свое первое путешествие на Аксаутский ледник.

Однажды мы с приятелем загнали раненую лису в нору. Расстаться с такой добычей нам не хотелось. Нора оказалась очень старой, нежилой и, видимо, была вырыта более крупным, нежели лиса, зверем. Скорее всего волчицей. Мы договорились с товарищем: полезу в нору я, а он привяжет ремень к моим ногам и, как только я задергаю ими, — вытащит меня наружу. На этот безрассудный шаг мог рискнуть только я — самоуверенный мальчишка.

Ход в нору был пыльный и узкий даже для худощавого тринадцатилетнего парнишки. Но соблазн был велик. Вытянув одну руку вдоль туловища, а другую подав вперед, я стал медленно углубляться, совершенно не думая о том, что раненый зверь бывает смел и жесток.

В норе стало так темно, что я, как ни напрягал зрение, абсолютно ничего не видел. Стараясь возможно меньше дышать, я протискивался дальше, отгребаясь связанными ногами и левой рукою, а правую держал впереди, готовую поймать лису. Почему-то мне казалось, что я непременно схвачу ее за хвост. И представлялась приятно удивленная мать, как она возьмет в руки огненно-красную шкурку, встряхнет волнистый остюг и скажет: «Кормилец ты мой!..» И вдруг в эти сладостные минуты моя правая рука была яростно схвачена лисою. Потом что-то тупое и твердое стало рвать мне лицо, обдавало душным жаром. Я задергал ногами, и, пока приятель тащил меня из норы, лиса не оставила на лице живого места. Правая рука была в ужасных ранах. Хорошо, что этим только отделался, а ведь мог бы вылезти без носа и без глаз…

Так мы, посрамленные, вернулись домой.

Мать, увидев меня, всплеснула руками:

— Господи! За что мне такое наказание! У людей дети как дети, а тут, пойди же, охотник выродился!.. — Она заплакала, и, может быть, поэтому обошлось без наказания. Всхлипывая, она говорила убежденно: — Помни, сынок, в жизнь уйдешь с ружьем — и не будет из тебя человека. Охота до добра не доведет. Вместо того чтобы к земле приучаться, как другие, носит тебя лихоманка по лесу. Ищешь ты непотерянное!

К добру ли мне вспомнились тут, у зарослей, эти слова матери? Не служат ли они предупреждением? Но я уже полностью охвачен желанием отомстить за своих ребят и, конечно, становился рабом охотничьей страсти.

Карарбах предупреждает меня, что он пойдет впереди, а стрелять буду я.

И вот два безумца, один глухой и старый, второй помоложе, менее опытный, вступают в заросли. С первого шага кустарники кажутся западней. Темные закоулки, таинственный шорох стланика, хруст лишайников под ногами — все вдруг становится враждебным. Карарбах идет, почти не касаясь земли, точно обходит минное поле.

Медведь шел косогором, не отдаляясь от кромки кустарника и все время придерживаясь небольших открытых прогалин. Его следы лежали глубоко вдавленными в пушистый нежно-желтый ягель. Шаги были равномерными — шел зверь спокойно.

Вот Карарбах остановился, выбросив вперед ствол берданы. Я отскочил к просвету, готовый встретить опасность с любой стороны.

Оказалось, что здесь медведь сделал несколько прыжков влево по ходу и исчез. Неужели услышал нас?

Неслышно, то и дело оглядываясь, идем по его следам в непролазную глубину кустарников. Для медведя тут нет преград. Идет напрямик. Он при своем сравнительно небольшом росте везде пролезет. А нам, не будь просветов, пришлось бы передвигаться по стланику, переплетенному стволами, и мы сразу выдали бы себя.

Не теряя следа, обходим чащу извилистыми прогалинами. Ветерок встречный — это хорошо.

К моему удивлению, мы вышли на поляну, где я провел вчера жуткую ночь. Беспокойные глаза Карарбаха обнаруживают на поляне свежий след медведя. Зверь шел сюда, явно надеясь чем-нибудь поживиться. Но — увы! — ушел голодным в том же направлении, вниз, к подножью гольца.

На востоке угасал день, тянуло вечерней прохладой.

Объясняю Карарбаху, что без Загри преследовать медведя по зарослям стланика безрассудно, что лучше прекратить охоту и вернуться к своим в перелесок на ночевку. Старик улавливает мою мысль, соглашается, и мы впервые за все время нашего знакомства улыбаемся: довольны, что понимаем друг друга.

Старик выходит на еле заметную тропу, проложенную вчера людьми, переносившими труп Елизара с поляны на мыс. Она ведет нас по знакомым местам, все ниже и ниже, то врезаясь в заросли, то обходя их неширокими просветами или лужайками. Я стараюсь идти от проводника на таком расстоянии, которое позволяло бы мне всегда видеть его и в любой момент предупредить об опасности.

Наступает час всеобщего покоя, когда хищников еще раздражает свет и они не смеют нападать, а их жертвы полны решимости сопротивляться. Только неугомонные бурундуки шныряют по стланику, всюду слышится их писк.

Попадаем в ольховые заросли. Скоро подножье гольца. Старик оглядывается. Что-то тревожит его. Но я слеп и глух — ничего не замечаю.

С равнины доносятся подряд два предупреждающих выстрела. Звуки уходят за холмы и там долго будоражат покой болот.

Сигнальные выстрелы застают нас в густом кустарнике. Ни единого просвета. Где-то рядом людоед. Он или идет нашим следом, или впереди подкарауливает в засаде.

До мыска, где могила наших товарищей, остается не более ста метров.

Оттуда донесся и оборвался грохот камней. Это он. Тесно становится в кустарнике. Не повернуться с карабином. Долгая тишина. Куда же девался медведь? Убежал или залег на нашей тропке?

Карарбах, не оглянувшись, шагнул вперед, стал выбираться из зарослей.

Пересекаем последний ложок. Остается преодолеть неширокую полосу густого ольховника, и мы выйдем к мыску. Неужели людоед еще не обнаружил нас?

Опять доносится шорох камней, но теперь в нем улавливается тяжелое дыхание зверя. Он совсем близко от нас, за кустарником.

Где-то в стороне пискнула вспугнутая пташка. Возня на мыске прекратилась. Насторожилась тишина, будто все обитатели зарослей следят за нашим поединком.

Мы погружаемся в ольховник, стараемся не дотрагиваться до веток и не дышать. Я изредка останавливаюсь, чтобы перевести дыхание.

Старик делает последний шаг, высовывает голову из ольховника и весь напрягается, как натянутый лук. Надо стрелять… Но ремень ружья зацепился за сук, и он не может выбросить вперед ствол берданы. Старик что-то сигнализирует мне головою. Я ничего не вижу впереди, выскакиваю из ольховника. Не успеваю вскинуть карабин, как за узким просветом кустарников скрывается полношерстная спина медведя.

Карарбах бросился к березке и, ухватившись за нее, посмотрел вслед зверю. Его лицо искривилось, на скулах появились багровые пятна. Вдруг он задышал громко, полной грудью, точно ему в этот момент не хватало воздуха, и что-то промычал. Подняв высоко бердану, он грозно потряс ею вслед зверю.

— Что же ты не стрелял? — спрашиваю я Карарбаха.

Он отрывается от березки, подходит ко мне, все еще возбужденный, глядит на меня чистыми детскими глазами, потом мы с ним долго объясняемся…

Карарбах увидел зверя близко, поджидающим нас и уже готовым к прыжку. В последнюю минуту старик решил стрелять в него, но злой дух Харги не дал, зацепил ремень берданы за сук, и хорошо, что обошлось без выстрела. А то бы не миновать беды…

Снова застучал дятел, и беззаботный ветерок, разгребая космы стлаников, тихо прошел по склону.

Карарбах выпрямляется, показывает рукой на мысок. Какой ужас! Могильный холмик, что был насыпан вчера, весь разворочен; камни, земля выброшены, столб с надписью покосился.

Старик находит на мыске след зверя. Голодный зверь пришел сюда с подветренной стороны. Его, видимо, приманил запах свежей земли и добычи. Он набросился на холмик и уже наполовину вытащил труп, как услышал нас. Но почему зверь не бросился на нас? Ведь около своей добычи медведь обычно не терпит постороннего присутствия.

Мрачнеют у горизонта тучи. В сумрак погружается нагорье, стланики, дали. Ушедший день оставил нам незавершенные дела…

Углубляем яму, закладываем ее крупными камнями, чтобы хищнику нелегко было их выбросить.

У нас уже не оставалось сил ни для встречи, ни для сопротивления, как на равнине, у наших наблюдателей вспыхнул сигнальный дымок.

В напряженную тишину врываются два выстрела — близко людоед.

Передаю Карарбаху сигнал. Он останавливается, у него беспомощно опускаются руки. Но старик тотчас же овладевает собою, показывает на наш след. Я поворачиваюсь к следу, старик становится спиною ко мне, лицом вперед, как шел.

Опять раздаются два выстрела с равнины. Что бы значил этот повторный сигнал?.. Неужели мы попали на засаду?..

Как на грех, стало быстро темнеть.

До слуха доносится странный звук, будто упало что-то на россыпь. Проходит одна, три, пять секунд — загремели камни на последней россыпушке… Треснул сучок. Зверь, не таясь, настигает нас.

Поворачиваю Карарбаха лицом к опасности. Уже слышно хриплое дыхание зверя. Старик становится плотно ко мне.

Еще секунда невероятного напряжения, и раздвигается последний куст…

— Загря! — кричу я, обрадованный и ошеломленный его внезапным появлением. — Фу ты, дьявол, как напугал!

А сам не верю своим глазам, треплю его за лохматые щеки.

— Откуда ты взялся? — спрашиваю.

Он визжит в восторге, в глазах столько радости, столько преданности! Жмется ко мне, дышит в лицо. У него на шее ошейник с перегрызенным ремешком.

Карарбах тоже доволен, гладит кобеля, что-то бурчит.

Старик показывает на затухающий горизонт, на опасные заросли. Мы прибавляем шагу.

Вот и подножье. Оно заканчивается голой россыпью, за которой видна в сумрачном одеянии уже засыпающая равнина. Путь перерезает ручеек. Вода тихо выбегает из темного неподвижного болота, густо заросшего троелистом. Чем-то древним веет от этих вечнозеленых водяных зарослей. Кто-то живой неловко коснулся их края, качнул гладь болота. Мы с Карарбахом смотрим в глубину темно-лиловой воды, тронутой чуть заметными кругами. Кажется, сейчас из воды покажется чудовище, но мы не удивимся — так таинственны эти приямбуйские болота, окруженные уродливыми, засохшими лиственницами, как призраки идущими рядом с нами.

Шлепаем по топкой, кочковатой мари. Негостеприимная темень отнимает последние ориентиры. Идем уставшие, голодные. А тут еще эти топкие болота на нашем пути, полные сапоги ледяной воды и грустные мысли о том, что мы идем в какую-то бесконечность!

Вдруг мигнула зарница, осветив уснувший туман над мокрой равниной, дальний горизонт и наш путь по болоту. Мы пошли смелее.

Загря тянется на поводке, ему неловко идти по узким проходам, между кочек. Отпускаю его, так легче и мне. Кобель прорывается вперед и, окатив нас холодными брызгами, исчезает во тьме.

Еще какое-то время шлепаем по болоту. И наконец выбираемся на сухую землю. Нас встречают корявые дебри перелесков. Карарбах одной рукой закрывает лицо, другой посохом, как слепой, ощупывает в чаще путь. Меня за его спиной не хватают ни сучья, ни деревья, ни хлесткие ветки кустарников. Внезапно из темноты навстречу нам пробивается сигнальный свет. Это Загря сообщил о нашем приближении. Цыбин зажег факел, показывает путь, зовет нас.

Карарбах грузным шагом полез по чаще. Ночью теряется понятие о расстоянии. А огонек то вспыхнет, будто рядом, то вдруг стыдливо замигает, отступит, уйдет в пространство, и ты еще сильнее почувствуешь всю тяжесть своего уставшего тела.

— У-гу-гу… — доносится человеческий голос.

Еще сотня метров, и мы выходим к просвету, чуточку освещенному бликами костра, скрытого за поворотом. Нас радостно встречает Загря, ведет на стоянку.

— Слава богу, — с душевным облегчением вырывается у Цыбина. — Вы знаете, что людоед следил за вами от мыска и уже готовился напасть, когда мы подали сигнал вам? Хорошо, что в этот момент появился Загря.

— Куда же он ушел? — спрашиваю я, расправляя онемевшие плечи.

— К Реканде, нашей тропкой… Боюсь, как бы он не нашкодил в лагере.

— Что вы, они предупреждены, приказано всю ночь дежурить и держать большой костер.

— Проспят, дьяволята! — перебивает меня Цыбин. — Я пойду с Долбачи к ним.

— Ни в коем случае! В темноте вы слепые, а он зрячий, сами придете ему в пасть.

Цыбин подается немного ко мне, говорит шепотом:

— А нападет на сонный лагерь, что наделает? Говорю, проспят! Разрешите, вдвоем не страшно.

— Не будем торговаться. Я знаю: Павел не проспит.

Карарбах внимательно следит за Цыбиным, копируя его выражение лица, затем просит Долбачи объяснить ему, какую новость Цыбин рассказывал мне. Узнав, что Цыбин хочет идти ночью в лагерь, старик строго глянул на него темно-лиловыми при свете костра глазами, покачал головой, погрозил ему посохом.

21. О чем думает старый эвенк?

Тепло заползает под одежду, растворяет усталость, отнимает ноги, руки. Ни о чем не хочется думать в эти блаженные минуты покоя. Ради них можно было еще и еще идти по корявым перелескам, месить ногами черную воду болот.

Цыбин открывает ножом две банки мясных консервов, пристраивает их к жару. Наливает Карарбаху кружку крепкого чая. Старик ставит ее перед собою, достает из котомки огрызок сахара, но не пьет чай. Не отрываясь, долго смотрит в огонь, где тлеют синие угли и пламя качается по ветерку.

Старик кажется человеком, не знающим мечты, уходящей за пределы действительности, безрадостно идущим дорогой тревог, не познавшим прелестей жизни, не оценившим ее сладость. Действительно, невозможно поверить, что человек, жизнь которого сплетена из постоянной борьбы, скитаний, лишений и элементарных удобств общежития, бывает счастливым. Но отними у Карарбаха эти трудные условия лесного кочевника, огради его от пурги каменными стенами, лиши опасности — и он будет самым несчастным. По-моему, для человека нет большего счастья, как умение преодолевать трудности, в этом и состоит смысл жизни. Не важно, что Карарбах ходит в старенькой дошке, спит на хвойной подстилке, мерзнет, голодает, — это все преходящее. Трудная жизнь сделала его сильным — вот что главное, и он чаще нас бывает счастлив. Он тут среди дикой природы — Человек.

Мне казалось, что Карарбах вдруг очнется, смахнет ладонью с онемевшего лица раздумье и с жаром начнет рассказывать Долбачи о каком-то необыкновенном случае, вдруг вспомнившемся ему в этот вечер, или о встрече со смертью… Нет, Карарбах молчит. Другие думы занимают старую голову эвенка.

— Собака голова прячет, холод чует. Однако, к снегу, — обрывает молчание Долбачи и, откинув голову, смотрит в ревущую под ветром темень неба.

Долбачи уходит за водою. Я рассказываю Цыбину о неудачной встрече с людоедом, а сам не свожу глаз с Карарбаха. Его чай давно остыл, он сидит все так же, скрючившись, обхватив в коленях костлявыми руками длинные, худые ноги. Иногда на лице его вздрогнет скула, подадутся вперед сжатые губы, над переносицей сомкнутся лохматые обрубки поседевших бровей. А глаза непрерывно продолжают следить за синими вспышками костра.

Не вспомнилось ли ему прошлое: недавнее и уже давно приглушенное временем? Может быть, перед ним сейчас с воем взметнулась пурга, воскресла встреча в безмолвии со звериной яростью, пятидесятиградусные морозы у неразожженного костра, длительные голодовки, боль в теле от медвежьих когтей — все это было в жизни старика… Нет, я не жалею его, я по-настоящему ему завидую!

Я легонько толкаю в бок сидящего рядом Карарбаха, показываю на кружку — чай остыл! Он разрывает сцепленные пальцы рук, не глядя, на ощупь находит на притоптанном ягеле кусочек сахара, кладет в рот и начинает пить. Но чувствуется, что все еще не может он оторваться от каких-то дум.

Неожиданно, точно подброшенный взрывом, старик вскочил, схватил бердану и, повернувшись в сторону мыска, вытянулся во весь рост. В глазах, обращенных в темноту, блеснула ярость.

Угрожая кому-то ружьем, Карарбах что-то непонятное крикнул.

— Кому он угрожает? — спросил я Долбачи.

— Я тоже плохо понимаю. Однако, он так сказал: «Я убью его!»

— Кого его?

Долбачи удивленно посмотрел на меня, не ответил. Он долил чайник и повесил на огонь.

Старик продолжал стоять, подставляя грудь ветру, всматриваясь в даль.

Я легонько взял Карарбаха за руку, усадил к костру. Цыбин поставил перед ним дымящуюся банку с консервированным мясом, положил кусок лепешки, и мы молча стали ужинать.

С озер налетает ветерок, стланик вздрагивает от его прикосновения. Где-то в жуткой темноте поет ручеек — ночная музыка глухих, далеких перелесков.

Карарбах начал что-то рассказывать Долбачи. Говорил он возбужденно, иногда кивая головой то в мою сторону, то в сторону Ямбуя. Затем старик взял у собеседника трубку, потянул раз, другой… Долбачи пересел ко мне, стал переводить.

— Он говорит: когда два люди ходят вместе, амакан их боится. Поэтому он сегодня не напал на вас. Вдвоем его не убить. Понимаешь? Карарбах спрашивает: ты можешь один ходить на амакана?

— Могу! — ответил я, не подумав.

— Ходить надо обязательно с котелком.

— Почему?

— Потому что все люди ваши, которых кушал амакан, были с котелками. Старик считает, когда они ходили по чаще, котелок бился о ветки, звенел, амакан далеко слышал, бежал на звук. И ты должен так ходить.

— Скажи Карарбаху, что я согласен.

— Тогда еще слушай. Старик говорит, что амакан ловит людей сзади, это место, — Долбачи хватает себя рукой за затылок, — и прыгает с правой стороны. Когда будешь идти по стланику — это хорошо знай.

— Не понимаю, — перебиваю я проводника. — Спроси Карарбаха, почему нападать медведь будет обязательно сзади и с правой стороны?

Долбачи переводит мои слова старику. Тот удивлен, как это я сам не догадался. Карарбах долго складывает из жестов и непонятных мне звуков фразы, выворачивает ступню левой ноги внутрь, как у медведя.

— Ты все равно, что сова днем: глаза есть, а не видишь, — переводит Долбачи. — Он думает, у амакана левая нога кривой внутрь, прыгать ему можно только так, — проводник махнул обеими руками справа налево. — Понял? Ты же видел, Елизара он тоже ловил справа и сзади. Это тебе забывать не надо.

— Я должен идти на Ямбуй завтра утром? Спроси Карарбаха.

Старик посмотрел в темное небо, двинул плечами.

— Сейчас никто не скажет, что даст утро.

— А что будет делать завтра Карарбах?

— Он тоже хочет идти на голец, — сказал Долбачи.

Цыбин разворошил огонь, бросил на угли недогоревшие головешки.

Я отхожу от костра, смотрю на небо — никаких примет завтрашнего дня.

На небе обозначились контуры тяжелых туч, освещенных сверху далекой луной. Листья поникли. Пора увядания, надвигающихся холодов. В воздухе к запаху хвои теперь примешивается запах грибов — последний запах перед снегопадом.

Спать укладываемся под широко распростертыми ветками старой ели. Цыбин и Долбачи по очереди будут караулить ночь и костер. Вся надежда, конечно, на Загрю. Он хотя и спит, свернувшись в клубок, но уши поставлены торчмя, настороже.

Лагерь стихает. Только жаркие рубины углей светятся в ночи.

Карарбах уже похрапывает. А мне не уснуть. Не слишком ли я понадеялся на себя, не повторю ли я участь погибших на Ямбуе геодезистов?

Лежу с открытыми глазами. Слышу, как с хвои гулко падают на брезентовые плечи Цыбина свинцовые капли влаги.

Мысли уводят меня в стланиковые заросли. Смотрю я на них как бы сверху, сквозь дымку прошедшего времени, и передо мною открывается картина трагической гибели людей. Вот беспечно спускается по еле заметной тропке молодой парень. За спиною ружье, в правой руке котелок. Беспечно входит он в стланик, размахивая по веткам котелком и напевая веселую песенку. Металлический звон котелка растекается по склонам гольца. Его улавливает медведь в далеком ложке. Зверь, припадая на заднюю левую ногу, уже несется по россыпи, по стланикам, изредка останавливаясь, чтобы определить, в какую сторону удаляется звук. Чем ближе, тем осторожнее его прыжки. Выходит на след человека, жадно обнюхивает его, отходит вправо, на расстояние, которое позволяет ему не терять запах следа. Бесшумно нагоняет жертву. Все ближе, все меньше метров остается между ними. Из кустарника срывается бекас, пугливо проносится мимо человека, а вот и кукша тревожно прокричала над головою… Надо бы обернуться, сдернуть с плеча ружье, но нет, парень не обращает внимания, поет, идет дальше. Медведь неслышно ползет следом по чаще, выжидает удобного момента… Прыжок, второй, человек не успевает обернуться, как ржавые клыки хищника впиваются в затылок. Сильным рывком парень отбрасывает котелок вверх, и тот виснет на макушке лиственницы. Я гашу воображение, чтобы не видеть расправы…

Издалека донесся выстрел.

— Наши стреляют, — встревожился Цыбин. Он отошел от огня, прислушался. — Зря не пустили нас, нашкодит людоед в лагере.

Пожалуй, Цыбин прав. Такое невезенье!..

Тяжелый туман причудливыми космами сползал с деревьев на захламленную землю, нависал над болотами. Как неприветлив мир, покрытый серым туманом!

Карарбах сидит полураздетый, прикрыв спину куском брезента. Перед ним лежит его старенькая дошка. Смотрю на нее — и глазам не верю: у дошки обрезана пола — не с ума ли сошел старик! Я знаю, как трудно бывает расстаться с истрепанной в походах телогрейкой, пережившей с тобой всего лишь один полевой сезон, а ведь эта дошка для Карарбаха свидетель прожитых лет. С нею он разделил немало бурь, костров, дождей, в ней он и состарился. Не понимаю, зачем надо было ему именно сегодня расправиться со своей старенькой, латаной спутницей?

Подхожу к разбушевавшемуся костру. Весь дрожу от свежей, далеко еще не закончившейся осенней ночи, оттого, что не выспался. Смотрю на старика — и еще больше удивляюсь: он шьет из отрезанного куска унты. Уже дошивает второй.

— Ночью три раза стреляли на таборе, — докладывает Долбачи, — однако, беда, там людоед был!

— Может, по волкам стреляли? — предположил я.

Проводник повел плечами.

Отогреваюсь у костра. Туман, как пьяный гость, качается возле стоянки, и все еще поет ночной ручей. Карарбах перестает работать, поднимает голову. Я показываю пальцем на дошку, спрашиваю, зачем изрезал ее и для чего ему сейчас, по мокрому, унты?

Старик показывает на ноги, на кустарник, на свои уши и что-то говорит. На помощь приходит Долбачи.

— Он в этих унтах пойдет искать амакана.

— У него же на ногах еще крепкие, лосевые?

— Лосевые что твои сапоги, шибко много шуму, когда ходишь по стланику, а в этих, — он показывает на унты в руках Карарбаха, сшитые шерстью наружу, — можно ходить неслышно, как рысь. Медведь не догадается, что еще другой человек ходит по стланику, непременно к тебе пойдет.

Где-то за туманом, за далью гор — утро. Но еще спят болота, стланики, звери, птицы… В этот предутренний час, как никогда, чуток сон в природе.

Карарбах опускает в банку со сгущенным молоком кончик прутика, долго обсасывает его, запивая большими глотками чая. Видно, его язык не избалован сладостями, пьет он долго, вольготно.

— Значит, идете? — спрашивает меня Цыбин.

Долбачи поднимает на меня глаза.

— Конечно, иду! Иначе не встретиться с людоедом, если он нападает только на одного человека. В этом нельзя не верить Карарбаху.

Цыбин неодобрительно покачал головою.

— Не так страшен черт, как его малюют, — говорю я. — Ведь ребята погибли, не подозревая о существовании людоеда на Ямбуе. Их подвела беспечность. А мне — куда проще: я знаю со слов Карарбаха нрав этого зверя: откуда, с какой стороны он может напасть. Значит, нелегко будет меня поймать врасплох.

— Ну что ж, ни пуха ни пера! — говорит Цыбин, громко прихлебывая чай.

За свои годы странствий по тайге мне пришлось охотиться почти на всех крупных зверей.

Я выслеживал джейранов и диких кабанов на Кавказе, в местах, где, к сожалению, уже много лет с тех пор нет и следов этих животных, да и не осталось лесов. Бродил осенью и зимою за табунами сокжоев по пустынной Таймырской тундре. Наблюдал жизнь снежных баранов на Становом, Джугджуре. Охотился на маралов, поднимал их на трубу. Сотни ночей провел в скрадках, подкарауливая зверей. Но медвежьей охоте я отдаюсь с безудержной страстью.

Когда добываешь сохатого, оленя, серну, все очень просто. Другое дело — охота по медведю. Ведь медведь сильный и свирепый зверь. Хотя ты и убежден, что он боится человека, но тебя все время держит в тисках ощущение опасности. Эта охота требует не только навыка, знаний повадок зверя, но и большого самообладания. На мою долю выпало солидное количество добытых медведей — может быть, даже рекордное для нашего времени. Другой бы опытный охотник, занимаясь медвежьим промыслом, в условиях, в которых находился я, думаю, добыл бы гораздо больше. Ведь я охотился только ради мяса, когда его у нас не хватало.

Кто-то несдержанно зашлепал по болоту, прошел, никого не вспугнув, до самого подножья Ямбуя.

Карарбах свернул сшитые им унты, перевязал их ремешком, положил в котомку. Туда же засунул и кусок брезента. Встал, повесил однополую дошку на сук под елью, отошел от огня. Долго всматривался в небо, звездное к северу и совершенно черное от туч над Становым.

Туман рассеялся и только над проточной водою лежал прозрачно-голубоватой полоской. Всплыла чернь болот, показались широкие разливы стлаников. Поднялся Ямбуй, огромный, могучий в плечах, заслонив полмира.

Идем со стариком умываться.

Мы огибаем кустарник и по мелкому ернику выходим к краю перелеска, к заливчику. Он соединен неширокой горловиной с озером. Наклоняюсь к зеркальной поверхности застывшего водоема, хочу зачерпнуть воды и чувствую, как на мою спину ложится тяжелая рука Карарбаха. Старик косит глазами влево. Смотрю туда — на озере метрах в пятидесяти от нас небольшой табунчик казарок. Они заметили нас, пугливо жмутся к противоположному, тенистому берегу, но не улетают. Странно, казарка — птица дикая и осторожная. Почему же они так опрометчиво поступают?

Карарбах тянет меня за телогрейку, показывает на гусей, затем поднимает лицо к небу. Гляжу, два белохвостых орлана кружатся в поднебесном просторе.

Вот оно что — гусей в воздухе караулит смерть. Не сопровождают ли орланы их с тундры и по пути гуси кормят этих двух царей птичьих воздушных дорог? Может быть, поэтому и казарки опаздывают, время их прилета закончилось.

Мы ничем не можем помочь казаркам. Законы жизни безжалостны. Делаем вид, что не замечаем гусей.

Вода, холодная, леденистая, обжигает лицо. Полными пригоршнями плещу на грудь и плечи прозрачную студеную влагу. Ух, как здорово! Карарбах долго мылит руки, лицо, полощет рот.

Вода в это время необычно мягкая и свежая. На земле все уже поблекло, сникло, а на озерах еще ярче зеленеют листья донных растений, плавучие островки из осоки, береговой троелист, и даже цветут удивительные по красоте, овеянные необыкновенными легендами кувшинки — белые лилии, как их принято называть.

Рано утром ни одного цветка не было на озере. Но стоило солнцу заглянуть в озеро, как кувшинки начали тайком появляться из темной глубины водоема, раскрыли свои белые восковые лепестки и стали хорошо заметными на фоне округлых ярко-зеленых листьев, плавающих на голубой поверхности воды.

Живут кувшинки только днем, а с наступлением вечерних сумерек цветок бережно сворачивает лепестки в бутон и уходит на всю ночь в таинственный подводный мир, оставляя на озере приятный аромат. Эта необычная жизнь кувшинок создала почти у всех народов чудесные легенды, предания, сказки о русалках, богатырях, о человеческом счастье.

Солнце все больше отогревает землю. Бесследно исчезает туман над ручейком. Яркие брызги света рассыпаются по всем закоулкам перелеска, вспыхивают в хвое разноцветными фонариками. Мох на болоте в изумрудных каплях.

Мы с Карарбахом уходим к стоянке, где нас ждет уже завтрак.

В дневном свете костер почти не заметен: огонь от сухих дров бездымный, и на жару пламя почти синее.

— Вы с Долбачи отправляйтесь на табор, — говорю я Цыбину. — Чует сердце что-то неладное.

— Придется поторопиться. Вчера медведю не повезло. Лангара дежурила, а сегодня ребята могли проспать.

— Долбачи, спроси Карарбаха, куда он пойдет?

Долбачи дважды повторяет мой вопрос.

Карарбах молчит, отводит от проводника взгляд. Дрожащими пальцами чешет остриженный подбородок.

— Ты не знаешь, Долбачи, что с Карарбахом, что его мучит? Может быть, он кается, что связался с нами? Пусть возвращается на табор, я не обижусь.

И на этот вопрос старик не отвечает. Он молча начинает укладывать котомку, запихивает в нее лепешку, чайник, сумочку с сахаром и чаем.

— Карарбах раньше таким не был, а что с ним, сам видишь, не говорит… — отвечает проводник.

День в разливе. Еще сильнее пылают осинники, горят ерники. Земля золотится осыпавшейся листвою. Сыплется хвоя с лиственниц, и просинь лесов тускнеет.

Вдруг Загря вскочил, повернул морду к Ямбую. Оттуда донесся чей-то голос.

— Наши идут. Что-то случилось на стоянке, — поднимаясь, сказал взволнованно Цыбин.

У меня не хватает терпения, иду навстречу.

Из болота выбивается Павел. С одного взгляда можно было догадаться, что принес он недобрую весть.

За ним появляется Илья. Вид у обоих усталый.

— Неприятность какая? — спрашиваю я.

— Дайте отдышаться… — И Павел скидывает с плеча винтовку. — Стервец! Всю ночь лагерь осаждал, обнаглел, стрельбы не боится, настоящий людоед. Будь ночь посветлее, отыгрался бы он у меня, — говорит Павел, все еще тяжело дыша от быстрой ходьбы.

— Убил кого?

— До людей не добрался. Всю ночь от костра не отходили, а оленей всех разогнал по тайге. Утром двух убитыми нашли — спрятал под мох! Ну и сатанюка!

Идем на стоянку.

Илья начинает рассказывать Долбачи о случившемся. Карарбах подсаживается к ним, внимательно следит за движением губ рассказчика. Кажется, и эта новость не удивляет его, будто и такое не раз было в его неласковой жизни.

Потом старик начинает что-то говорить, обращаясь поочередно то к Илье, то к Долбачи, показывает рукою в сторону лагеря. Оба собеседника соглашаются с ним.

— Карарбах и ты, — Долбачи показывает на меня, — пойдешь на Ямбуй охотиться на амакана, а все другие, — говорит старик, — надо скоро тайга ходить, искать оленей. Без них куда пойдем? Потом надо караулить убитых оленей, может, амакан придет кушать их.

— Все понятно, постараемся организовать встречу со всеми почестями, — говорит Павел бодрым голосом. — Ежели, к примеру сказать, я убью людоеда — шкура моя!

— Если свою не потеряешь! — замечает Цыбин.

— Тебе-то она для чего? — спросил я.

— Так сказать, нужен стимул для риска.

— Ну что ж, я согласен: кто убьет — тот и шкуру возьмет.

— Теперь все ясно. Не позже, как завтра утром, я этого косолапого выпущу из шкуры голеньким.

— Нож, Павел, не забудь взять с собою, а то ведь языком не освежуешь.

— Смейтесь! Посмотрю я на ваши кислые лица завтра.

Карарбах отдает свою, без полы, дошку Долбачи, берет взамен его, выворачивает ее шерстью наружу, надевает на себя, перехватывает ремнем. Телогрейку прячет в котомку.

Заливаем огонь. Обходим болото слева. По пути заглядываем на озеро. На нем нет казарок. Победил ли в них инстинкт перелета, и они, пренебрегая опасностью, пустились в далекий путь или, охваченные страхом перед белохвостыми орланами, забились в береговую чащу, ждут ночи? Но небо пустое.

И на кочке в заливчике утки уже нет, кроме перьев, плавающих на поверхности воды, они теперь разве только ветерку нужны для забавы. Зато как много к полдню расцвело кувшинок! И как некстати рядом с ними пучки перьев — остатки птичьей трагедии.

Перебрели топкое болото. Вышли на нашу тропку. Разулись, выкрутили портянки и разошлись. Мы с Карарбахом решили задержаться на месте, под гольцом часа два-три, а Цыбин с остальными направились в лагерь.

Прощаясь, мы долго жали друг другу руки. Может, не встретимся больше. Эти дни убедили нас в том, что здесь, на Ямбуе, всякое может случиться.

22. «Я убью тебя, Харги!»

Нам надо было добраться к границе кустарников до россыпей и оттуда спуститься по знакомой уже тропке сверху вниз. Карарбах не стал на этот раз подниматься чащей. Ему лучше, чем мне, известно, как опасен медведь в засаде.

Под ногами звериная тропка, проложенная между замшелых мерзлотных бугорков, густо усеянная спелой клюквой. А сколько голубики! Она выползла на россыпи, стелется по кромкам болот. А грибы… То они, будто услышав наши шаги, вдруг высыпают из чащи и стоят на поляне все на виду, родовитые, с многочисленным потомством, то осторожно глянут на тебя в щелочку из-под лопнувшей корки земли.

Пробираемся по шаткой подстилке из угловатых камней. Склон гольца в этом месте пересечен террасами. Мы поднимаемся по ним, как по гигантским, давно заброшенным ступенькам, и у каждого излома задерживаемся, чтобы осмотреться. Карарбах караулит заросли справа, я слежу за кустарником слева.

Выше все круче. Старик тяжело дышит отогретым солнцем воздухом, на шее вздуваются фиолетовые жилы. Но ноги, привыкшие к ходьбе, идут мерным, как ход маятника, шагом.

У очередного излома он хватается за угол обломка, подтягивается на руках. Потом, закрыв глаза, липнет грудью к краю камня, долго лежит не шевелясь.

Солнце не томит жаром — греет землю. Сегодня особенно чувствуется, что лето ушло. Грусть и уныние разлиты повсюду, в сухом неподвижном воздухе медленно плывет паутина.

Карарбах поднимается, разгибает усталую спину, тяжело вздыхает. Я хочу взять у него котомку. Старик протестует, отмахивается.

Путь по россыпи преграждает неширокой полоской стланик. Это опасный стланик. Если людоед следит за нами, то лучшего места для засады не найти.

Карарбах дает мне знак отстать, но быть настороже, подходит поближе к зарослям, поднимает бердану.

— Бек!.. Бек!.. — вдруг кричит он, бесподобно подражая голосу олененка, потерявшего мать, и ждет, прощупывая прищуренными глазами кустарник.

Потом еще кричит; теперь в голосе потерявшегося олененка отчаяние и безнадежность.

Стоим несколько секунд. Ветерок дует в спину, набрасывает на стланик запах человеческого пота. Опасность быть обнаруженными очевидна, но кругом невозмутимая тишина.

Старик осторожно входит в чащу, минует перемычку. Я следую за ним.

Небо в чистой синеве, только у северного горизонта беспорядочно лежат облака, как бы сбившись в одну кучу. Загря неожиданно опережает меня, бросается влево, припадает влажным носом к россыпи.

Карарбах, горбя спину, низко наклоняется к нему, внимательно осматривает узоры разноцветных лишайников, прилипших к камню. Тычет пальцем на смятую травинку, которую я ни за что бы не заметил. Показывает на камушек, вдавленный в землю. Кто-то прошел здесь осторожно, не оставив заметного следа.

Проводник ставит правую ногу рядом с измятой травинкой, а другую выносит к камушку, прикидывает, какому зверю принадлежит такой размах шага.

— Амакан! — едва шевелит он губами, показывая на лишайник с отпечатком кривой медвежьей лапы.

Старик объясняет мне, что медведь где-то близко, тут, в стланике, что он ходит рядом, но не нападает, потому что нас двое, и будет ждать случая, когда мы разойдемся.

Выходим на последнюю террасу. Дальше кустарники мельчают, редеют, сходят на нет, не выдерживая натиска курумов. Вот и тропка, по которой спускались за водою Петрик и Евтушенко.

Карарбах считает, что надо переждать с час, потом идти в стланик.

Даже при самых опасных встречах с раненым медведем, когда он бывает более яростным, я был куда спокойнее. Что же это такое?.. Страх? Неуверенность в себе? Нет! Я готов к этой встрече, и она должна состояться!

Нам хорошо виден склон Ямбуя, прикрытый ярко-зелеными стланиками и обломками развалившихся скал. Над ними и над всей землей мир и покой. И кажется невероятным, что в этом абсолютном спокойствии назревает схватка не на жизнь, а на смерть.

Карарбах достает из котомки унты, сшитые ночью, натягивает их поверх олоч, перехватывает ремешками пониже колен и щиколоток. Высыпает на камень из кожаной сумочки весь запас патронов для берданы. Роется в них крючковатыми пальцами, по каким-то приметам отбирает два патрона, кладет за пазуху. Перехватывает ремешками края рукавов и стягивает завязки на груди.

Затем он низко-низко пригибается к земле, делает движения руками, ногами, головой — ничего не должно мешать при повороте в любую сторону или при прыжке. Уже по этой подготовке можно догадаться, насколько серьезна даже для него предстоящая встреча.

Карарбах готов. Он стоит, склонившись на ствол берданы, напряженно всматриваясь в заросли. Лицо его грустно, морщины на широком лбу сдвинуты. Выбирая себе путь, старик что-то шепчет сухими фиолетовыми губами. Куда пойдет он?

Я делаю последнюю запись в дневнике:

«Через несколько минут мы войдем в стланик, где людоед. Оба ясно представляем опасность. Меня удивляет Карарбах. Уж если я в какой-то степени надеюсь на него, то ему не на кого надеяться. Он с чисто эвенкийским спокойствием идет на этот риск, побуждаемый только человеческой совестью.

Если мы ошиблись в своих расчетах или переоценили свои силы и не дойдем сегодня до подножья Ямбуя, то и в этом случае пусть мои друзья не забудут о героическом поступке Карарбаха, пожертвовавшего собою ради нашего общего дела».

А Карарбах, собрав немного мелкого сушняка, разжигает костерок, вытаскивает из котомки своего божка, черного от впитанного жира, смотрит на него, мучимый тяжелым раздумьем. Он кладет идола на полу дошки, смотрит на него молящими глазами. Что просит старик у своего божка в этот роковой час: удачи мне или прощения для себя? Но тот, кажется, неумолим. Карарбах достает из кармана грязный кусочек медвежьего жира, подогревает на огоньке и размазывает по его плоскому лицу. Идол сыт, губы от жира кривятся, скулы лоснятся. Карарбах доволен, он кладет божка за пазуху, встает, убежденный в успехе.

Он поправил на спине котомку, пристально посмотрел мне в лицо, как бы пытаясь узнать, готов ли я к поединку. Потом хлопает меня по плечу, кивает на стланик — дескать, можно идти.

— А ты какой тропкой пойдешь? — спрашиваю старика.

Он показывает одним пальцем на себя, другим — на меня и соединяет эти пальцы: дескать, пойдем вместе.

— Ты же говорил, что я пойду один.

Он кивает головой и объясняет, что для меня он будет со мною, а для медведя — его не будет близко возле меня. Я не совсем понимаю Карарбаха, но разговор с ним отнимает много времени, а его у нас не остается, и я не стал больше расспрашивать. Если мы пойдем по одной тропе, то это даже лучше: вместе мы сильнее.

Солнце огненным шаром нависает над далекими хребтами. Карарбах торопит меня и говорит, что он будет идти следом, в десяти шагах от меня, но так тихо, что медведь не обнаружит его, и даже Харги не узнает.

— Для чего это надо? — задаю ему вопрос.

Он дает понять: медведь не должен догадаться, что нас двое, иначе не нападет, а если он издали и увидит его, примет за зверя и еще скорее бросится на меня.

Только теперь, взглянув на старика, я заметил, что он действительно в этом меховом одеянии сам похож на медведя, вставшего на задние лапы.

Старик берет Загрю, ласково гладит загрубевшей ладонью его по спине, привязывает к своему поясу.

До зарослей идем вместе. Лицо Карарбаха непроницаемо. Никакой тревоги. Это и меня заставляет подтянуться.

А солнце падает ниже и ниже. Что ему до наших дел!

Я выхожу вперед, спускаюсь по еле заметной тропке в заросли. Старик идет следом, но я не слышу ни его шагов, ни шороха кустарника, по которому он пробирается.

Зеленый каракуль густых рослых стлаников падает вниз, по пологому склону Ямбуя. Робкими шагами вступаю я в эту враждебную чащобу.

Дальше иду не таясь, как ходят по безопасной тропе. Только кустарник хищно теснится вокруг, да из чащи проглядывает зловещий сумрак.

В правой руке карабин. Левой машу пустым котелком по кустарникам. В чутком воздухе дребезжащий металлический звук расплывается по Ямбую, уходит в ложки, стекает к подножью гольца.

Убежден, что медведь уже услышал этот знакомый ему звук. И может быть, он уже спешит мне навстречу… Слух становится чутким, как у раненой лани. Нервы сдают, и я невольно шепчу:

— Спокойно… не спеши…

Внезапный взрыв справа сжимает сердце. Карабин липнет к плечу.

— Хррр… — взлетает рябчик.

— Ух ты, дьявол! Как напугал! — вырывается у меня с облегчением.

Птица, трепеща крыльями, пугливо метнулась вниз, оставив в дрогнувшем воздухе несколько перьев да недоуменье на морде Загри.

Карарбах не подходит ко мне, показывает на солнце. Времени у нас остается действительно немного. Тропка уводит меня в глубину зарослей. Кустарник молчит, как заколдованный. Хоть бы ветерок развеял тяжкую тишину затаившихся дебрей!

Где-то справа, в зарослях, стукнул камень, стукнул и смолк, оставив в вечернем сумраке смутную тревогу.

Вдруг я с удивительной ясностью чувствую на себе злобный взгляд в спину настигающего меня медведя и даже физически ощущаю ржавые клыки, впивающиеся в затылок. Мгновенно оборачиваюсь. Котелок летит в сторону…

Издали наблюдающий за мною и тоже встревоженный Карарбах первым приходит в себя, машет рукою, подает знак идти дальше. Я поднимаю котелок, поворачиваюсь. «А что, если людоед перехитрит нас — устроит засаду впереди или слева?» Я сильнее машу по веткам звонким котелком.

Спускаюсь ниже, иду не таясь, пружинистым шагом. Под ногами влажный, скользкий ягель. На левую щеку падает теплый луч закатного солнца.

Тропка выводит меня на прогалину, где людоед напал на Петрика. Зову Карарбаха, а сам присаживаюсь на пень. Остается меньше половины пути до подножья гольца. Неужели мы сегодня не встретимся с медведем? Я не знаю, смогу ли завтра повторить то же самое.

Подходит Загря, кладет на мои колени голову, смотрит на меня спокойно — ничего не ждет.

С озера доносится далекий крик какой-то птицы. Быстро завечерело. За прогалиной тропка, обогнув россыпушку, вывела меня в широкий лог и скрылась в зарослях густых стлаников. Осторожно шагаю по притоптанному ягелю. Звенит и звенит котелок…

Неужели медведь ушел куда-то далеко, не слышит призыва? Настойчиво крепнет досадная мысль, что день закончился вничью, а завтра, может, выпадет снег и…

Но вот снова из соседнего ложка донесся шорох. В два прыжка я оказался у края просвета. Бросаю котелок, поворачиваюсь на звук.

Карарбах каким-то образом догадался, тоже смотрит в ту сторону, откуда донесся подозрительный звук. До боли в руках сжимаю карабин.

Недалеко от меня кто-то качнул ветку стланика. Чуточку подаюсь влево, поудобнее ставлю ноги. Ближе зашуршали опавшие листья. Снова вздрогнула ветка, другая… И совсем неожиданно в просвет ворвалась вспугнутая кем-то белка. Увидев меня, она на мгновенье поднялась на задние лапки и, пренебрегая опасностью, бросилась мимо меня.

«Надо же такое!» — вырывается у меня. С облегчением опускаю карабин, нагибаюсь к земле, хочу поднять котелок. Вдруг сзади яростный собачий лай… выстрел… звериный рев…

Мгновенно поворачиваюсь. На меня наплывает черная лохматая глыба с выброшенными вперед когтистыми лапами, неотвратимо наваливается на меня, сбивает с ног, давит огромной тяжестью к земле, обливает лицо горячей липкой кровью. Едкий медвежий запах наполняет легкие. Надо бы выхватить нож, но острая боль не дает шевельнуться.

Медведь лежит на мне. В бессильном бешенстве раненый зверь гребет на себя передними лапами камни, ищет в предсмертной агонии врага. Слышу приближающиеся шаги Карарбаха, его гневное бормотание. Острый глубокий удар ножа потрясает могучего зверя. Он весь дрогнул, и тело его стало слабеть, мякнуть, свалилось набок.

Передо мною стоит Карарбах. В широко раскрытых глазах ужас. Он не должен был стрелять, не должен навлекать на себя гнев Харги! Но старик забыл об этом в момент грозившей мне опасности.

С трудом встаю. Боль во всем теле, но ран как будто нет. У ног лежит обмякшая туша темно-бурого медведя.

— Вот мы квиты с тобою, чудовище!

Карарбах стоит рядом, дышит часто, точно ему не хватает воздуха. Он глазам своим не верит, что медведь, в которого вселился Харги, убит. Духи смертны!.. Кажется, именно это потрясло его больше всего.

Старик внимательно осматривает медведя, прикидывает длину его от морды до хвоста, потом нагибается, тычет пальцем в уродливую, криво сросшуюся лапу с налипшими комками земли. Сомнений нет, это людоед!

Полой телогрейки Карарбах вытирает окровавленное лезвие ножа, вкладывает его в ножны. И я вижу, как на лбу старика сбегаются извилистые морщины. Какие-то мысли и сомнения, может быть, никогда раньше не возникавшие, вдруг захватили его.

Духи смертны!.. Разве мог он так думать раньше?

— А ведь здорово получилось, черт побери! Не каждому так удается. Поздравляю!.. — И я обнимаю старика, крепко прижимаю к груди.

Он освобождается от моих объятий, отступает от меня на шаг, тычет себя в грудь пальцем, отрицательно машет головою: дескать, не меня благодари. Старик оглядывается, явно ищет Загрю, говорит еле понятно:

— Это… бэююэн…

То есть это собака вовремя обнаружила засаду.

Я объясняю ему, что не пусти он вовремя пулю, собака не спасла бы меня.

В это время в кустах заскулил Загря. Что-то случилось с ним. Я хватаю Карарбаха за руку, спешу на помощь.

Загря лежит на правом боку в камнях. Глаза затуманены болью. У кобеля вывихнута задняя нога — видимо, ударом медвежьей лапы. Сустав бедренной кости выпирает шишкой. Малейшее прикосновение к ноге вызывает у собаки острую боль.

Я никогда не был костоправом. Мои познания в этой области ничтожны. Вся надежда на старика. Он приседает на корточки, гладит притихшего Загрю, кладет потрескавшуюся ладонь на хорошо заметное вздутие. А сам ласково приговаривает. Затем просит держать кобеля. Я наваливаюсь на Загрю, прижимаю его голову к земле. Собака, вырываясь, неистово визжит. Карарбах осторожно берет правой рукой больную ногу и сильным рывком вправляет конец сустава в чашечку. Визг обрывается, белый султанчик на конце пушистого хвоста Загри обрадованно дрожит.

Я отпускаю собаку. Она еще не верит в совершившееся чудо, долго косится на улыбающегося Карарбаха.

Выходим с Карарбахом из кустарников, а медведя нет!… Что за дьявольщина! Неужели ошиблись прогалиной? Нет, тут наши следы, измятый ягель и лужа крови. Выскакиваю к просвету и вижу, как, скрываясь в чаще, мелькнул темный хребет удаляющегося зверя.

— Вот проклятый! Сущий злой дух! Но, погоди, придет твой конец!

Старик больше меня ошеломлен — обхитрил его Харги! Ведь он не должен был стрелять в него! Карарбах совершил то, чего не могли сделать предки и чего не мог он допустить еще вчера. Но Карарбах, кажется, не собирается вымаливать пощады. Нет! Ни капли раскаяния. Что-то, видимо, оборвалось внутри старика вместе с этим выстрелом. А может быть, в этот момент всплыли тайно терзавшие его сомнения и поколебали в нем слепую веру в духов.

С лица старика постепенно сходит минутная растерянность. Он с трудом объясняет мне, что пуля хорошо попала в зверя, но нож злой дух направил в пустое место и не дал повторить удара, что медведя надо догнать, с такой раной ему далеко не уйти. У старика, кажется, возникло безумное желание схватиться с Харги, обрушиться на злого духа всей своей силой, драться и драться, бросать в него камни, скалы, горы…

Карарбах перезаряжает бердану. Лицо его хмурится. Нет, нет, он не жалеет, что судьба его свела на Ямбуе со злым духом! Теперь он готов на все, готов принять на себя любую беду, чтобы убедиться, бессмертен ли злой дух Харги и властен ли он над людьми!

Но как быть с Загрей?

Он, тяжело припадая на больную ногу, выходит к нам. Хорошо, что сам идет к нам и его не придется нести. Карарбах советует не привязывать собаку, пусть плетется сзади нас.

Спускаемся следом зверя по логу к подножью Ямбуя. Всюду рытвины, каменные бугры, густо переплетенный стланик — медведю есть где залечь.

Шаг за шагом погружаемся в эти чутко затаившиеся заросли.

Зверь на бегу кровенит брызгами бледно-желтый ягель. Заметно, что он спешит, как шальной налетает на колодник, падает, попадает в непролазный кустарник. Иногда мы слышим его предупреждающий рев.

Вижу сгустки черной крови. Дальше она побежала по земле сплошной извилистой полоской.

Карарбах останавливает меня. Он хочет узнать, куда попала его пуля и почему нож не задержал зверя. Осматривает притоптанный медведем ягель, находит кровавые мазки на ветках стлаников с правой стороны по ходу зверя, прикидывает высоту мазков от земли, на кустах и жестами показывает, что пуля пробила почки. Старик предупреждает меня смотреть в оба! Медведь далеко не уйдет и непременно где-то тут, в зарослях, устроит засаду на своем следу.

Пробираемся по узким прогалинам, караулим зияющие темнотой просветы. Впереди возник подозрительный шорох. Дрогнули кусты, стукнул камень — зверь бросился вниз.

Вот и подножье. Бесшумно идем по влажному ягелю, как по льду. Натыкаемся на лежку, залитую кровью. Вероятно, тут зверь решил дождаться нас, но что-то помешало ему.

Карарбах все время напоминает мне об осторожности. Предчувствие смертельной опасности делает раненого зверя во много раз смелее.

Задерживаюсь у лежки на две-три секунды и уже хочу шагнуть дальше, как впереди из стланика поднимается лобастая голова и мгновенно исчезает. Не успеваю выстрелить. Где-то дальше гремит россыпь.

Откуда-то появилось несколько кукш. Болтливые птицы подняли бестолковый гомон, стали, видимо, поносить косолапого за трусость.

Длинные тени вершин Станового слились с провалами. Потускнели склоны. Равнина как бы приподнялась, подставила плоскую грудь вечерней прохладе.

Заросли обрываются у широкой полосы мари. Дальше в мутной пелене простираются болота, пересеченные бугристыми, глухими перелесками. Мы вышли на свой утренний след. Правее, в десяти метрах от нас, на мху виднелись отпечатки отяжелевших лап медведя, просеменившего к болотам.

Карарбах вдруг ловит меня сзади за телогрейку, показывает рукою на небольшое озерко среди пожелтевшей зелени.

Медведь!

Вскидываю карабин. Подвожу мушку к краю осоки, за которой метрах в двухстах от нас мелькает темно-бурая полоска спины зверя. Он слышит наши шаги на своем следу, пытается скрыться, пугливо пригибается, неслышно идет по отмели болота. Теперь он боится открытых мест, как летучая мышь света. Уходит в глубину зыбунов, в топи, куда не пройти человеку.

Я не стреляю, за кустарником не видно убойного места, и медведь скрывается за густым перелеском.

Нас атакуют желтые болотные комары, почти вдвое крупнее обычных. Они медлительны в полете, наваливаются полчищами. Их жало ядовито. Лицо горит от укусов. Нет сил терпеть. Но все это сейчас отступает перед охотничьим азартом.

Нам надо во что бы то ни стало перехватить медведя до зыбунов, иначе он действительно уйдет!

Теперь уже не таимся, громко шлепаем по кочковатой мари. На фоне голубого вечернего неба, распластав крылья, молча кружит над раненым медведем ворон.

С трудом преодолеваем троелистовое болото. Бежим через марь напрямик к перелеску. Скорее!.. Скорее!..

У озерка натыкаемся на звериную тропку. Следов медведя на ней нет, он идет правее, придерживаясь кромки болота.

Карарбах поднимает ствол берданы, стреляет в небо: может, где-то на прогалине покажется вспугнутый зверь.

Внезапный звук сорвал с болот покой. Стаи вспугнутых птиц вычерчивали в вечернем сумраке замысловатые виражи.

До слуха доносится прерывистое дыхание зверя, его приближающиеся шаги… Потом все внезапно обрывается, замолкает. Зверь затаился.

Сходим с тропы влево, крадемся по мелкому кочкарнику, бредем по воде. Болото безмолвно, как смерть…

Позади за перелеском, где находился медведь, тишину разрывает шум крыльев и пугливый крик кряковых. Шум постепенно отдаляется, затихает. Но там, где он возник, кто-то долго и трудно выбирался из воды на берег.

— Почувствовал, стервец! Уходит через ручей в другую сторону!

Выбегаем из перелеска. Дальше опять марь, сплошь прикрытая пышными лишайниками, будто цветным покрывалом. В потных низинах бродил легкий редеющий туман. Впереди на бугре за марью возникает огромная фигура медведя. Его силуэт хорошо вырисовывается на фоне белых облаков.

Мы — ни с места!

Зверь, повернувшись к нам, долго всматривается в вечернее пространство мари и, видимо, успокоившись, ложится мордой к нам. Но у нас нет времени испытывать терпение друг друга. Стоило сделать один лишь шаг, как чуткий слух зверя обнаружил нас. Медведь мгновенно вскочил, еще раз глянул в нашу сторону и поспешно скрылся за бугром.

От него теперь не отстает ворон. Его дерзкий крик, как набат, слышен далеко в пустынном пространстве.

Мы с Карарбахом бросаемся через марь. Остаются считанные минуты до наступления ночи. Надо во что бы то ни стало догнать зверя, иначе накроет темнота и никуда не пойдешь.

Небо к ночи становится льдистым. В мареве тускнеют застывшие озера. Скрываясь за краем перелеска, в ночь уходит караван гусей.

Поспешаем, да разве по кочкам разгонишься!..

Вот и бугор. На нем глубокие вмятины медвежьих лап. Мы обрываем бег, осторожно выходим наверх.

То, что представилось нам, было настолько неожиданным, что мы забыли и про ружья и про все на свете.

За бугром в широком зыбуне, затянутом сплошным рыжим мхом, барахтался людоед.

Звериным чутьем медведь понял — не уйти от расплаты. Решился перейти зыбун. За ним непролазная чаща старых перелесков, где надежно можно укрыться. Добрался до середины и стал тонуть. Дальше — явная гибель, повернул назад. Страх встречи с человеком отступил перед более реальной опасностью быть заживо погребенным в топком болоте.

Медведь находился не более чем в двадцати метрах от нас. Увидев так близко людей, он оторопел, поднял морду, издал злобный, пугающий рев и с дикой решимостью рванулся было к нам. Напрягая все силы, он вытащил из топи передние лапы и, пытаясь найти опору, шлепал ими по растревоженному зыбуну. Напрасно силился вырвать из липкой глины уже погруженный в нее зад. Не помогла и геркулесовская сила. И чем больше бился зверь, тем глубже уходил в разжиженную мерзлоту. Глаза медведя дико блуждали по сторонам. Огромная пасть была широко раскрыта. Зверь продолжал реветь, но это была уже не угроза, а скорее безнадежная ярость, что смерть настигла его раньше, чем он смог свести с нами счеты.

Мы стояли в полном оцепенении, забыв про наступающую ночь, про злого духа, даже чувство мести во мне отступило при виде этой ужасной картины. Чем-то далеким, первобытным веяло от нее.

В эти минуты, кажется, и для медведя не осталось врагов, кроме вязкой, холодной жижи под ним да страха перед нелепой смертью, поймавшей его в зыбуне.

Какой жалкий вид у владыки! Нижняя челюсть отвисла, обнажив заляпанный грязью рот, побелевший язык длинно болтается наружу, и беспомощный рев уже никого не пугает.

Старик поражен. Он не понимает, почему злой дух Харги бездействует? Почему не спасает людоеда, не сбил нас со следа, не посылает на нас грозу, несчастье? Не может или его действительно совсем нет?..

Рев прекратился. Тщетны попытки медведя задержаться на поверхности. Уже скрылась спина. Разжиженная глина сковала и передние лапы. Зыбун, как удав, медленно заглатывал людоеда. На поверхности еще оставалась голова с открытым ртом и с злобными глазами, по-прежнему обращенная к нам…

Карарбах достает из-за пазухи своего засаленного божка, сжимает его жилистыми пальцами, весь багровеет, дышит тяжело… Решительно подходит к краю зыбуна и, размахнувшись, бросает божка в медведя. Тот ловит его разъяренной пастью. Слышится треск, и от идола остались только щепки.

Старик с жаром стал объяснять мне: если есть Харги — он сейчас покажет свою силу. И эвенк застыл в ожидании. Потом, точно очнувшись, высоко поднял костлявую руку с берданой. Потрясая ею в сторону зверя, он гневно крикнул:

— Ви вааи сииу, Харги![32]

И приложив ложу ружья к плечу, выстрелил в голову медведя. Зверь последний раз глотнул воздух, и над топким зыбуном, поглотившим людоеда, сомкнулся мох. Только широкий шрам на нем еще долго будет напоминать о коварстве дикой природы.

Налетел ворон. Потеряв медведя, он вдруг поднял неистовый гвалт, взметнулся над опустевшим зыбуном и унес свое зловещее «дзин… дзин…» в лиловый сумрак засыпающего нагорья.

Карарбах все еще никак не придет в себя. Столько тревог и волнений он, кажется, не пережил за всю свою долгую жизнь. Разве мог он еще утром, ублажая свое божество, поверить, что вечером отречется от него?! Свершилось страшное, чего он, вероятно, тайно опасался. Но все это, конечно, не сразу началось, не с нашей встречи, а стоило ему многих бессонных ночей, сомнений, тяжких раздумий, бродило в нем подспудно. И только в этот день, столкнувшись с людоедом, старик понял, что человек сильнее Харги. И все, что он так бережно хранил от предков, вдруг рухнуло.

Старик резко повернулся и, не оглядываясь, быстро зашагал назад, к Ямбую. Шел худой, высокий и прямой, как кондовая лиственница.

Померкли дали. В потемневшем зеркале болот ничего не отражается. Нагорье уходит в глухую ночь.

Догоняю Карарбаха. Шлепаем со стариком по воде, черной, как ночное небо. Что нам теперь до темноты, до холодной воды в сапогах, до безлюдных пустырей! Живо одно-единственное ощущение, что мы раскрепощены, что и темень, и тишина, и шорохи уже не пугают нас.

Выходим на тропку, где оставались наши котомки. Идем по обмежке болот. Вода в них ночью так густа, так тяжела и так недвижима, что и звезды, отражающиеся в ней, неподвижны.

Карарбах идет спокойным и широким шагом, что-то бормочет себе под нос. Внезапно он отступает назад, хватает меня за руку, прижимает к себе, свободной рукой показывает вперед.

Не понимаю, что встревожило старика. Скосив набок голову, он настороженно смотрит в темноту, явно чего-то ждет. Загря тоже ведет себя странно — навострив уши, громко нюхает воздух. Только я один ничего не понимаю. Хочу спросить старика, в чем дело, но слышу сам, как загремела россыпушка, точно на нее высыпали кучу камней. Затем из этого шума прорвались шаги и стук приближающихся копыт. Карарбах, как всегда, догадался о близости зверя раньше, чем можно было услышать его шаги.

Толкаю старика, изображаю руками рога. Он утвердительно кивает головою. Я сбрасываю с плеча карабин. Загря устремляется в сторону зверя.

Из темных стлаников появляется учаг. На нем — глазам не верю! — Лангара.

Осадив оленя, она легко коснулась ногами земли и, приблизившись к нам, с материнским беспокойством глянула на меня.

— Я думала, тебя поймал амакан, не увижу больше, — сказала она с облегчением.

— Почему ты так решила?

— Мы слышали выстрел из берданы, подумали: почему Карарбах стреляет, а не ты? Он не собирался убивать злого духа. Немного погодя опять услышали выстрел, тоже из берданы. Что бы ты сказал? Не знаешь?! Мы подумали: наверное, Карарбах ранил амакана, потом тот бежал, его догнал старик и убил. Ты не стрелял, что-то с тобою случилось. Разве усидишь на таборе, всяко думается! Вот я и тороплюсь узнать — может, помогать надо.

— Спасибо, Лангара, ты угадала, все именно так и было. Карарбах убил людоеда.

— Убил? — Она роняет на землю поводной ремень, поднимает руки к небу. — Неужели забыл, что в амакане злой дух? Он ничего не прощает людям и тем, кто против него, приносит много горя. — И она повернулась к старику.

— Карарбах хорошо знал все это и все-таки убил Харги, но, как видишь, остался жив! — Я ловлю ее худую, холодную руку, говорю как можно ласковее: — На земле нет ни злых, ни добрых духов, Лангара, все это придумали сами люди. Ты это понимаешь и веришь в духов лишь в силу привычки.

Лангара хмурится, слегка повисает на моей руке, и пальцы ее наливаются тяжестью. Не по душе ей мои слова, и, кривя губы, она говорит убежденно:

— Зачем ты пришел в наше стойбище?.. Без тебя мы много лет жили, и неплохо жили, как велели предки, а они знали такое, что скрыто от других. Ты говоришь, что духов нет, что мы слепые, неправильно живем. Но разве не знаешь, что человек без веры все одно что бесплодная женщина, которая не знает материнской радости. Я не видела духов, но знаю: они сильные. Поверить же тебе, лючи, все равно что надсмеяться над своим прошлым, над своею жизнью. Но мы так не можем. Пусть дети живут по-новому, им не нужны наши старые боги…

— Нет! Мне хотелось помочь вам освободиться от ненужного страха перед Харги, чтобы вы больше верили в свои собственные силы.

— Не говори такие слова! — раздраженно перебивает она меня. — Лучше послушай старую Лангару: возьми моего самого сильного учага и скорее уходи из этих мест, уходи! А духи пусть останутся с нами.

— Нет, не останутся! Да их и нет, и Карарбах больше уже не будет носить за пазухой божка.

Лангара ошеломлена. Запускает руку за пазуху старику, ищет деревянного идола. Ощупывает его карманы, котомку и, обратившись ко мне, смотрит в упор.

«Что ты сделал со стариком?!» — говорят ее глаза.

Острыми скрюченными пальцами, как когтями, она впивается в мою телогрейку, яростно трясет меня.

— Куда он дел своего бога?

— Выбросил.

Лангара дико смотрит на меня.

Карарбах догадывается о нашем разговоре, поднимает сухую, жилистую руку со сжатым кулаком и, повернувшись в сторону зыбуна, кричит что-то непонятное.

— Он стрелял в Харги!.. — произносит старуха уставшим, еле слышным голосом. — Что же будет с нами?.. На землю! Падайте на землю!.. Просите у Харги прощения! — И она опускается, точно врастает в мох, роняет голову.

Карарбах стоит перед нею молча, удрученный.

Я помогаю ей встать. Она покорная, расслабленная, как будто сразу одряхлевшая.

— Нет больше Харги… — еле слышно шепчут ее губы.

Но вот опять перед нами прежняя Лангара. Суровая, неуступчивая, убежденная в своей правоте. Она поднимает с земли поводной ремень, выходит вперед с учагом, ведет нас на табор.

Позади в тучах взошла луна. Тьма рассеялась, ушла в перелески, легла на болота. Под ногами обозначилась тропка. Старуха перебредает промоину, приостанавливается, грозит мне кулаком.

— Духи тебе не простят, ты это узнаешь раньше, чем покинешь Ямбуй. И Карарбаху больше не будет удачи.

— Ты, Лангара, с детства поклоняешься духам, ублажаешь, молишься на них, так почему же они не оградили тебя от многих несчастий, что пережила ты за свою жизнь?

— Человеку положено много горя и мало радости, — возражает она.

— Но не от духов!

Старуха гневно глянула на меня, дернула за повод оленя.

Она шла, сбиваясь с проторенной стежки, как ошалелая. Потом вскочила на учага, погнала его влево от тропки через марь и исчезла.

Мы почувствовали теплое, живительное дыхание костра раньше, чем увидели огонь. И ветерок донес резкий запах звериного мяса. Это, видимо, каюры привезли медведя — нашу с Павлом добычу.

Все поднялись и удивились: за плечами у нас не было ни шкуры, ни мяса.

— Ушел… — произнес с отчаянием Цыбин, сплюнув с губы прилипшую цигарку.

— Нет, не ушел, утонул в зыбуне, — ответил я, стаскивая с плеч лямки и присаживаясь к костру.

Нас окружают необычным вниманием, даже далекий гость, самый почетный у эвенков, позавидовал бы нам.

Повар Федор, кажется, готов выполнить любое наше желание; дескать, быка бы сжарил, не жалко; тайменя метрового не пожалел бы, да нет ни того, ни другого!

— Чайку налить, или вначале супу горохового похлебаете? Нынче на выбор, — говорит он, пристраивая к жару котелок и чайник.

Черные тучи угрожающе нависли над стоянкой.

Из темноты появляется Лангара. Дрожащий свет костра осветил ее. Как будто постарела она за этот час. Растрепанные космы седых волос прикрывают лицо. Синие губы сжаты в гневе. Может быть, только теперь она со всей ясностью поняла, что остается одна с своими духами на всей земле, что и ей бы надо уйти от них, да как же с прошлым, не пошатнулись бы порядки, а заодно и власть ее в семье?..

Она отказывается от чая. Усаживается рядом с Карарбахом. Над ним нависает буря. Он не видит Лангары, но чувствует ее тяжелый взгляд и, горбясь, уменьшается, уходит под дошку, как кролик перед удавом. Чуточку отодвигается.

— Лангара, закури! — обрывает Павел напряжение и, подсев поближе к старухе, протягивает ей кисет.

Лангара берет его, бессмысленно держит перед собою. Смотрит на Павла, и на ее лице остывает накал. Она лезет за пазуху, достает трубку, набивает ее табаком, отсыпает горсть в карман. Прикуривает. Жадно затягивается, дым туманит глаза, умеряет в них гнев.

У старухи опускаются худые плечи. Она вся никнет и кажется беспредельно одинокой. Мне просто по-человечески становится жаль ее.

Отхлебнув несколько глотков остывшего чаю, Лангара пододвинулась к старику. Она говорит с ним шепотом. Карарбах внимательно следит за движением ее губ и рук. В шепоте ее чувствовался страх перед неизвестностью — что будет дальше: разразится ли Харги гневом и пошлет на них несчастья, запутает обратную дорогу и им никогда больше не увидеть своих детей, стадо, вершины гор, или все на земле останется неизменно, как при духах, с теми же радостями и горем?

Над стоянкой лопнул черный небосвод. Молния, распахивая тучи, упала на Ямбуй, и чудовищные удары невероятной силы потрясли голец, останцы до самого подножья. Земля содрогалась от долго не прекращающихся разрядов. Какое зловещее нагромождение туч! В небе неукротимое бешенство разгулявшейся стихии.

Лангара толкает Карарбаха в бок, поднимает к небу руку, исступленно кричит мне:

— Ты сказал, что Харги нет, а это кто? Сейчас увидишь, как он расправится с непокорными! — И она в страхе прижимается к Карарбаху.

На мгновенье наступила жуткая тишина, страшнее грозы. Раздался жалобный крик птицы. Он смолк, и тишина показалась еще более глубокой.

Над нами снова рвется небо. В тучах кишат, как змеи, молнии. Все ближе, все чаще разряды. С треском упала расщепленная молнией лиственница. Мы беспомощно стоим в ожидании своей участи.

К счастью, разряды миновали стоянку. Грозовые тучи обрушили свой гнев на топкую равнину, опалили мигающим светом перелески и ушли на север.

Лангара разочарованно глядела вслед уходящим тучам. Может быть, в этот момент, как никогда, она молила Харги вернуться, поддержать ее, сама готовая во имя этого на любые испытания. Но злой дух не возвращается. Покорные ветру тучи уходили в глубь нагорья, и оттуда доносился стихающий рокот.

На лицо падал почти неприметный в воздухе мелкий дождь. А вот и звезды над Становым, живые блестящие капельки. Мягкий свет луны облил снежные вершины, долго шарил по перелескам, пока не обнаружил нас. После грозы так приятно затишье лунной ночи.

Цыбин, Павел и я долго сидим у костра. Резкий ветер — серьезное предупреждение о наступающих холодах. А в районе Ямбуя еще уйма работы, затянувшейся в связи с гибелью людей. Утром наблюдатели пойдут в последний раз штурмовать голец, наш же путь обратно на запад, к таежному аэродрому.

Лагерь спит. Я заканчиваю записи в дневнике. Кто-то сзади легко крадется ко мне. Шаги обрываются рядом, за спиною. Должно быть, Лангара. Я не вижу ее, но это она. Мне кажется, я и задержался у костра, чтобы поговорить с нею. У нас ведь остался незаконченный разговор, а утром наши пути навсегда разойдутся.

— Садись, Лангара, — говорю, не оглядываясь, и отодвигаюсь к краю валежины.

Вот уж не ожидал! Это Илья.

Каюр присаживается, достает кисет, сворачивает цигарку, передает кисет мне. Я закуриваю. От непривычки бумага рвется, махорка рассыпается. Не знаю, как начать разговор. А Илья прикуривает от головешки, усаживается поудобнее. Дышит громко, неровно, но молчит…

Проходят минуты. Илья кончает вторую цигарку. Курит и курит… Значит, помирились. Да разве словами скажешь так убедительно, как этим молчанием!..

Илья бросает окурок на землю, притаптывает, смотрит на меня добрыми глазами. Затем вытаскивает из ножен свой узкий, длинный, сильно сточенный нож, подает мне. Я отдаю свой складной охотничий нож, с ручкой из козьего рога. Все это очень трогательно.

Было за полночь, когда я уходил от костра. В тени, без духов, дремал седой Ямбуй. Поодаль от костра, прикрываясь шкурками, спали Карарбах и Лангара, может быть, первым спокойным сном за всю свою жизнь.

Земля скупая, изъеденная болотами, дышала легко, свободно, как спящий ребенок. Небо, в прорезях цирка совершенно прозрачное, казалось причудливым заливом, обведенным черной каймою скал. По нему скользило маленькое облачко, как парусник, гонимый легким ветерком по голубому безмятежному морю. Его сопровождал табун звезд — белых светлячков. Я смотрел на эту процессию в небесах, прислушивался к ласковым звукам ночи и думал о братской могиле, о людоеде, о тревогах Лангары — почему жизнь людей так трудна и так неумолима?!

…Меня разбудила грустная песня. Пела ее Лангара, собирая по марям оленей.

У моего изголовья лежит ошейник Загри. И я вспомнил о своем обещании отдать кобеля пастухам. Боль сжала сердце: неужели придется расстаться с любимой собакой? Начинаю искать повод, чтобы не отдать Загри… Убеждаю себя, что расстаться с собакой, которая так верна тебе и столько раз выручала из беды, равносильно предательству. Пусть старики берут что угодно, отдам карабин, но не кобеля. Тот, кто долго шел по опасной тропе с преданной собакой, поймет меня. С этим твердым решением я выбрался из-под полога.

Мой четвероногий друг привязан к березке чужим сыромятным ремешком — значит, пастухи уже считают его своим. Нет-нет, ни за что не отдам! Не подхожу к ней, как обычно утрами, не смотрю на нее — нет сил. А она не спускает с меня глаз, пытается угадать, что случилось со мной.

За перелеском умиротворяющий пейзаж: мари, обступившие болота, за ними полуголые осинки и моховые бугры, усеянные клюквой. В лесной чаще одинокий посвист рябчика вплетается в грустную песню пастушки.

Лангара идет следом за пасущимися оленями. Увидев меня, она смолкает.

— Доброе утро! — кричу ей.

— Чего пришел, разве дела нет на таборе? — спрашивает она.

— Песня твоя приманила. Вы с Карарбахом сегодня на Худоркан?

— Да. А ты домой, к бабе, к детишкам? Может, останешься? И Павел тоже?

— Зачем?

Она помолчала. Дрогнули уголки губ.

— Ты говорил, что нам надо уходить с этих мест с оленями, где лучше тайга и земля больше родит, а разве не эти болота, не эта стужа и не эти камни дают нам силы, делают нас сильнее бурь, голода, несчастий?! Ты останься, будешь немного кочевать с нами. Мы покажем тебе, сколько добра на этой земле! Иди на восток, и на запад, куда хочешь, иди день, неделю, месяц, все тайга да тайга, все ягель для оленей, везде помет соболя, но совсем не остается следа человека. А раньше были летние и зимние стойбища, охотничьи лабазы. Много пушнины собирали, ой как много! Эвенкам нельзя откочевывать в другие места, кто будет тут промышлять, разводить оленей?.. Молчишь… Говорю, тайга не должна пустовать, человек должен отогреть ее своим дыханием, она будет еще добрее.

— Мне, Лангара, твое беспокойство понятно. Человеку всегда было трудно в этих пустырях, и хорошо, что ты не сулишь легкую жизнь своему потомству. И мне не безразлична судьба этого края, которому я отдал много лет.

— Тогда увези с собою это… — Старушка дрожащей рукой берет горсть земли с пучком бледно-желтого ягеля и сует его в карман моей телогрейки. — А от тебя у нас Загря. Спасибо за него. Ты не болей за него, не обидим. Но если когда-нибудь еще наши тропы сойдутся, верну тебе собаку. Верь мне. — Она протягивает свою худую руку.

Стою перед ней как истукан. Старуха не догадывается, с чем я шел к ней, смотрит на меня доверчивыми глазами простодушного человека. Я не выдерживаю, беру ее руку.

— Согласен, Лангара: если встретимся, ты вернешь мне Загрю.

— И еще одно слово хочу сказать: не думай, что Лангара дурная, не понимает, что делается на свете. Я гляжу на детей, на оленей, на горы — совсем другие стали. Да и сама не хочу быть такой, как прежде. Моя мать никогда не поднимала головы, а я ее не опускаю…

Из-за далекого перелеска донесся выстрел. Кто-то взревел. Упала лесина. Олени подняли головы, перестав кормиться.

Лангара забеспокоилась.

— Это Карарбах стрелял, — сказала она, хватая меня за руку. — Ты не обманулся, хорошо видел, что амакан пропал в зыбуне? Не поймал ли он сейчас Карарбаха?

И она бросилась к стоянке.

Когда я пришел туда, старуха уже седлала учага. Кто бы мог дать ей шестьдесят лет, видя, как с винтовкой в руке она легко вскочила на оленя, погнала его через топкую марь, беспрерывно подбадривая пятками. Казалось, попадись ей сейчас Харги, она не задумалась бы всадить в него все пять пуль из винтовки.

Мы с Долбачи побежали ее следом. Пока перебрались через марь, Лангара была уже за перелеском.

За вторым болотом показался ельник. У его края горел костерок, и дым сиротливо сверлил синь утреннего неба.

— Карарбах зверя убил, — сказал Долбачи, сбавляя бег.

Подходим к ельнику. Лангара у огня ест свежую печенку. На лице и следа не осталось от тревоги.

На земле лежит огромный сохатый, сваленный пулей старика. Широченные лопасти рогов с сажень в размахе. Черная с проседью шуба лоснится. На ногах почти белые чулки. Зверь уже в брачном наряде — красавец, хотя до гона еще недели три.

Мы с Долбачи помогаем Карарбаху освежевать сохатого, разделить тушу на равные части для вьюков. У Карарбаха на завтра много лакомств: две берцовые кости, жирные почки, печенка. Сегодня ему разрешается есть, «сколько хочет брюхо».

Лангара дремлет у огня, разнеженная теплом. Старик присаживается рядом с нею на сучковатую колоду, достает из котомки топор. Обухом дробит кости, выбирает мозг, складывает возле себя горкой.

Старуха пробуждается. Смотрит на меня сытыми глазами.

— Это хочешь? — Она отсекает ножом ломоть от недоеденной печенки и подает мне.

Я кладу его на жар.

— Старику нынче большой фарт, — говорит она.

— А ты вчера пророчила, что ему вообще не будет удачи.

— Харги еще себя покажет. Ты напрасно говоришь — духов нет, духов нет… а кто есть?

— Человек.

— Человек должен кого-то бояться…

— Если не надеется на себя, — перебиваю ее.

Лангара хочет возразить, но замечает возле Карарбаха горку мозга, обрывает разговор — обилие пищи действовало на нее успокоительно.

Начался пир. Ели все сырое, несоленое, как наши далекие предки, и от жирной пищи как будто пьянели. У Карарбаха сузились глаза, обленился засаленный рот. Будь чай — пиру бы не было конца.

Лангара вложила нож в ножны, встала. Карарбах и Долбачи перестали жевать, тоже поднялись.

— Возьмешь, сколько надо мяса в дорогу, остальное Цыбину, так хочет Карарбах, — сказала старуха, обращаясь ко мне.

Через час свернули лагерь. Вьюки разложены по седлам. Лангара и Карарбах пойдут с нами до сворота к Реканде, и мы распрощаемся. Последним покинет стоянку Цыбин со своими людьми. Его путь на Ямбуй.

У лиственницы Загря. Я прячусь от его взгляда — мне не по себе. Не знаю, как расстанусь с собакой… Уйду не прощаясь.

Два оленя были впряжены в носилки. В них повезем Степана до аэродрома. Настроение у парня бодрое. Еще бы, ведь его повезут как фараона!

Все собрались у затухающих головешек. После минутного молчания прощаемся с наблюдателями. Они пока не имеют права мечтать о пути в жилые места. У них еще встречи со снежными буранами, с лютой стужей.

Впереди идет Лангара, ведет в поводке Загрю. Кобель беспрерывно поворачивает голову, ищет меня, не может понять, почему я охладел к нему и куда ведет его эта старая женщина? Он упирается лапами, отказывается идти, но Лангара тащит его дальше.

Вот и сворот к Реканде. Нам — на запад, пастухам — на юг, к Худорканским хребтам. Я обнимаю Карарбаха. Он загрубевшей ладонью хлопает меня по спине и улыбается. Подхожу к Лангаре; она кладет руки мне на плечи, припадает седой головой к моей груди.

— Твоя мать счастливая. Как далеко ты ушел, а свое стойбище не забываешь.

— Поверь, Лангара, сюда скоро придет пытливая молодежь; она поможет вам превратить эту скупую, вечно мерзлую землю в край мягкого золота, царство зверей, птиц — то, что ты хочешь. Тогда для твоего потомства не будет лучшего места на земле; и где бы твои внуки ни скитались, свое стойбище и они не забудут. Я хочу, чтобы вы дожили до этих дней.

У Лангары на глаза навертываются слезы. Я растревожил ее боль, о которой она забыла в повседневной суете своей однообразной жизни, но которая никогда не стихала.

— Если это правда, — сказала она, вытирая ладонью заплаканные глаза, — мы с Карарбахом подождем умирать. Тогда я поверю, что человек сильнее Харги.

Я смотрел на нее. Сколько таких тружениц знает эта скупая земля! Они рожали детей и учили их мудрым законам предков, добывали огонь и поддерживали его всю ночь; выделывали шкуры и обшивали семью; варили пищу и ели, что оставалось от обеда, ложились спать последними и вставали до зари. У них были грубые руки тружениц и добрые материнские сердца. Эти женщины давали начало жизни и умерли, не оставив нам даже своих имен. Лангара — последняя из этой династии, от плоти и крови кочевников.

На меня в упор смотрит Загря. Он, кажется, понимает, что расстаемся навсегда. Я не выдерживаю, припадаю к нему; он лижет шершавым языком мое лицо…

Караван тронулся, закачался на тропе. Взвизгнула собака, рванулась и повисла на ошейнике, неистово взвыла. Я сбежал к бушующей Реканде, рев переката заглушил вой Загри.

За рекою на подъеме мы остановились поправить вьюки. Карарбах и Лангара все еще стояли на возвышенности среди одиноких, изувеченных ветрами лиственниц. От них оторвался черный комок — Загря. Отпущенный старухой, кобель стремительно понесся нашим следом. Перемахнул реку и, не задерживаясь возле нас, исчез в чаще.

Я оглянулся, хотел отблагодарить добрую старуху, но на бугре ни Карарбаха, ни Лангары уже не было их поглотили корявые дебри тайги.

Примечания

1

Экспедиция имела разрешение на отстрел маралов, сокжоев, сохатых. Медведей тогда отстреливали как хищников без разрешения.

2

Пятным — обратным.

3

На следующий год геодезическая партия нашей экспедиции, следуя нашим маршрутом от гольца Чебулак, заблудилась и случайно набрела на заметки Павла Назаровича. Как люди были благодарны человеку, сделавшему их!

4

Сокжой — дикий олень.

5

Олочи — обувь из лосины.

6

Лабаз — крытый сарайчик, устанавливаемый на четырех столбах, для хранения продуктов и материалов в тайге.

7

Белок — горная вершина, покрытая снегом.

8

Использован материал геологов В. Солоненко и И. Кобеляцкого.

9

Махом — бегом, большими прыжками.

10

Рододендрон — растение из семейства вересковых.

11

Рыбак — скопа.

12

Упруга — деревянная полудуга, скрепляющая дно лодки.

13

Потка — вьючная оленья сумка.

14

Атыркан — старуха.

15

Ил — тетива.

16

Ачин — нет.

17

Сокжой — дикий олень.

18

Амакан — медведь.

19

Ненян — теленок.

20

Муннукан — заяц.

21

Маут — ремённый аркан.

22

Сеноставка — животное из отряда грызунов.

23

Пальма — большой нож с длинной ручкой, заменяющий топор.

24

Тугутка — олененок.

25

Лицензия — разрешение охотинспекции на отстрел зверя.

26

Куйки — глухой. У эвенков, помимо имен, давались еще и прозвища. Эти прозвища могли меняться на протяжении всей жизни.

27

Дукту — рысь.

28

Орон — олень.

29

Этот маршрут подробно описан мною в книге «Смерть меня подождет».

30

Сюлюкать — пить чай.

31

Маузер — охотничий нарезной карабин фирмы «Маузер».

32

— Я убью тебя, Харги!

Content

Федосеев Григорий Анисимович
Собрание сочинении в 3-х томах т. 1

Тропа Федосеева

Мы идем по Восточному Саяну (Записки путешественника)

Сквозь мертвый лес

Буран в горах

На вершине Козя

Неожиданная встреча

Первые дни на Кизыре

Расплата

Страх

Первое мая

На Ничке

Мать

На вершине Чебулака

В далекий путь

Однажды ночью

На устье реки Белой

На хребет Крыжина

В долине реки Нички

На Шиндинском хребте

У третьего порога

На Мраморных горах

Случай на реке

На Фигуристых белках

У лабаза

Пезинское белогорье

Последние дни на Кизыре

Канское белогорье

На Двуглавом пике

Нам помогли

Злой дух Ямбуя

1. Назад, к Ямбую

2. Битык вызывает на поединок

3. Эвенкийский закон долголетия

4. Тревоги пастушки Лангары

5. Тропою кочевников

6. Загря

7. Дух амакана на стойбище

8. Его звали Куйки

9. Таинственный Ямбуй

10. В западне

11. Шатун

12. Следы, не смытые дождем

13. Котелок на дереве

14. Где пировали хищники

15. Ночь неожиданностей

16. Рыжему Степану повезло

17. Два холмика на поляне

18. Ночной поединок

19. Могила землепроходцев

20. Следы уводят в заросли

21. О чем думает старый эвенк?

22. «Я убью тебя, Харги!»

Примечания