Тимур Максютов

САНСРЫН НИСГЭГЧ

Первым делом мы подрались.

Длиннющая очередь на камбузе орбитального учебного центра и так еле ползла, девочки на раздаче смертельно устали от жестокого графика и засыпали стоя, роняя половники в суп из саранчи по-гуанчжоуски. Когда парнишка из Нигера принялся допытываться на ломаной смеси марсельского и сонгайского, что такое «боржч», очередь встала совсем. Я психовал, потому что задержался на тренажёре, перерыв кончался; словом, когда этот ёкодзуна недоделанный влез без очереди, планка у меня окончательно упала. Толкнул широченную спину и тихо сказал:

— Эй, косоглазенький, хвост там, сзади. Про кицунэ слыхал? Вот там, в жопе, у неё хвост.

Я, конечно, не расист, но хамить по-русски в этой пёстрой толпе было редким удовольствием. На триста кадетов только я из России, один-одинёшенек; Яцек из Варшавы и Иванко из Ужгорода сегодня дневалили, а Шнырь из Бобруйска на камбуз не ходок, не по должности ему. Правда, не всех я знал, неделю назад нас объединили с филиалом, но там земляков точно не было.

Японец развернулся и дал мне в челюсть без предупреждения. Конечно, японец, наверняка сумоист: китайцы мне едва по плечо, а вьетнамцы поголовно выглядят подростками хоть в двадцать, хоть в пятьдесят.

Признаться, я слегка поплыл, поэтому ответным его не достал, но ногой врезал в коленную чашечку на рефлексе. Всё завертелось: он рванул в клинч, я вмазал лбом в расплющенный ещё до меня нос, мы швыряли свои　центнеры по очереди, вокруг грохотало, вопило и расплёскивало по стенам «боржч» международное космическое сообщество. В конце концов мы выдохлись, он не смог дожать «треугольник», а я уже примеривался отгрызть ему пятку вместе с конверсом, когда нас вырубили шокерами.

* * *

Круглосуточный мертвенно-синий свет подволочной панели, стерильная чистота, тепло из воздуховода… Мне приходилось чалиться в условиях и похуже, вспомнить хотя бы «обезьянник» после выпускного в Красноярской лётной школе или гауптвахту в полку.

Первые сутки я отсыпался, а на вторые в голову полезли печальные мысли: год отбора, полтора года муки в МУКе (Международной учебной космической академии) — всё пошло тому месту. А ведь я по тестам в лидерах, шансы попасть в первый экипаж приличные. Чёрт бы побрал этого япошку, подвернулся невпопад.

Тоска сменялась раздражением, раздражение — гневом; тонкую алюминиевую переборку я свободно мог пробить кулаком, но куда уйдёшь с орбитальной станции и как? Разве что взять в заложники Директора.

Вот я пробиваюсь по коридору в командную рубку, стряхивая гроздья охранников, вот хватаю его за горло, сгребая в горсть белоснежный воротник сорочки заодно с шёлковым галстуком… Всё-таки редкий дебилизм — щеголять в костюме от «Бриони» на космической станции, где все остальные бродят в серых мешковатых комбинезонах.

— Всем стоять, и никто не пострадает! Подгоните к шлюзу «дракон», заправленный по крышечку, чтобы до Европы хватило!

Смешно. До Европы три месяца полёта на форсаже, штатный экипаж — пятеро. И что я там буду делать? Каждый день наблюдать очередную серию блокбастера «закат Юпитера»? В одну харю до скончания веков, пока не кончится воздух, если раньше не вздёрнусь от депрессии. Хотя при тамошней низкой гравитации и повеситься проблема.

Тоска.

Ещё и сосед раздражает неимоверно: ворочается,　вздыхает, храпит и пукает, звукоизоляцию на переборки изолятора пожалели.

Всё развлечение: три раза в сутки открывается окошко, и робот-раздатчик выдаёт кювету с размазанным по ней комком псевдорисовой каши. Паёк по третьей норме — это вам не пилотский, жрать хочется постоянно. Скрип колёс тележки, и рот сразу наполняется голодной слюной, как у собачки Павлова: кормить будут! Окошко открывается.

— Юрча, привет! Грев приехал.

От неожиданности я резко вскакиваю и бьюсь лбом о полку. Это Шнырь, вестовой из кают-компании. На МУКе всю черновую работу делают роботы, только на камбузе держат живых девчонок для поднятия кадетского духа, а в офицерском салоне вместо девчонок Шнырь, уж не знаю для поднятия чего.

— Опять программный сбой, роботы бастуют, — поясняет Шнырь. — Вот, меня запахали, тебе от всех огромный привет и спасибо за спектакль. Порадовали боем за чемпионский пояс, а то тоска в этой консервной банке. Жаль, что вас теперь выкинут к земляшкам за драку, я бы посмотрел вторую серию. На, персональный приз.

Шнырь оглядывается и достаёт из-за пазухи два пузырька, один протягивает мне.

— Только разбавь один к двум, чистый. Горло обдерёшь.

Я ухмыляюсь.

— Ну-ну, поучи пилота боевого коптера синьку жрать.　И второй давай.

— He-а, это Жуку.

Я удивляюсь.

— Какому ещё жуку? Ты насекомых разводишь, энтомолог?

— Спарринг-партнёру твоему. Многие на него ставили в том славном бою. Ничья по условиям тотализатора не предусматривалась, а жаль, кто-то мог бы сорвать куш.

— Тьфу ты. Скажи япошке, чтобы пердел потише, у меня барабанные перепонки не титановые.

— Почему «япошке»?

Шнырь опять оглядывается, захлопывает окошко и скрипит колёсами к соседу.

Разбавляю чаем и размешиваю пластмассовой вилкой, получается полный стакан «адмиральского»; мог бы и залпом, но хочу растянуть удовольствие.

Тепло разливается по телу, настроение стремительно набирает высоту, что мой коптер после рукоятки на себя до пупка. Чёрт с ним, с этим космосом, на Земле тоже люди живут. Хотя тоскливо живут, конечно. Ковыряются в дерьме и очень редко смотрят вверх.

Валюсь на шконку. В изоляторе иллюминаторов нет, я не вижу, как солнце вываливается из-за изогнутого улыбкой края голубой планеты, как вспыхивают золотом завитки облаков, как ослепительно сияют вырезанные тонким резцом ледяные хребты Гималаев…

И не увижу никогда. Охраннику в супермаркете звёзды не положены.

Грохаю кулаком по переборке:

— Чтоб ты сдох, япошка! Всё из-за тебя.

Дохлёбываю чай «по-адмиральски». Переборки качаются, уныло пляшет серый, как нелётное ноябрьское небо, подволок.

Ору нашу пилотскую:

Мы космачи, гроза Вселенной,

Куём мы к космосу ключи,

Работа наша офигенна

Мы потому что космачи!

Луплю кулаком в такт, тонкая переборка трепещет. Из-за неё вдруг ударяет приглушённый бас:

Нам дует в спину Солнца ветер,

Нас греют звёздные лучи.

Работа лучшая на свете,

Мы потому что космачи!

Я ошарашен. Из-за переборки доносится:

— Э, кампан, чего молчишь, слова забыл? «Пусть нам завидуют земляшки, пускай девчонки любят нас…»

— Япошка, тебя где русскому научили? Ты шпион?

— Сам ты япошка, новшийн тэнег. Монгол я, из Сумбэрского аймака. В Читинском лётном учился.

— Как тебя зовут, братишка?

— Папа с именем угадал, Жугдэрдемидийн меня зовут. Но для тех, у кого язык заплетается, просто Жук.

Он не может видеть, как я улыбаюсь во всю харю.

* * *

Степь — это Океан. Только надёжный, настоящий. Степь не расступится под тобой, не предаст; но она такая же бескрайняя и свободная.

Арат волен выбрать любое место для юрты или не выбрать никакого, а скакать и скакать, гонясь за горизонтом. Арат ищет воду, чтобы напоить лошадей, жену, детей и баранов, потому что вода — это жизнь. Но если не будет воды, арат надрежет вену на шее верного коня и напьётся.

Арат волен выбрать любого хана и подчиниться ему. Или не выбрать никакого. Быть самим собой, скакать туда, где всё кончается и начинается.

Потому что Свобода — это главное, что есть у человека. Потому что только Свобода делает арата батыром.

А выше Свободы только Любовь.

* * *

— Задержанный номер без номера, ускорьте шаг, пожалуйста. Мы опаздываем на тридцать семь секунд.

— Не бухти, железяка. Я в одиночке пять суток мотал, дай хоть оглядеться.

Робот-охранник замолкает. Переваривает. Мы идём гулкими коридорами, сталь гремит под ногами. Я уже забыл, как ходить по асфальту, третий год на орбите. Встречные кадеты узнают меня, местного то ли героя, то ли изгоя; кто-то улыбается и подмигивает, кто-то отводит взгляд.

Меня ведут к Директору. Прошлый был опытным космачом, знаменитым покорителем Фобоса; он отлично разбирался в двигателях и траекториях, но ни хрена не понимал в планировании расходов и фондовых рынках. Акции МУКа падали быстрее, чем посадочный модуль со сгоревшим парашютом, инвесторы сняли того и прислали этого. Яппи, не отличающего тангаж от крена, зато умеющего вешать лапшу на уши акционерам. Говорят, раньше он занимался алмазами, поэтому за глаза кадеты называют его Брюликом. Брюлик выкинет меня к земляшкам ближайшим шаттлом без пенсии, звания и перспектив. Без парашюта.

Я замираю на пороге. Дубовые панели, широченный, как посадочная, дубовый стол, персидский ковёр, золочёные корешки никогда не читанных книг в книжном шкафу — всё это выглядит дико на космической станции, словно стриптизёр в стразах на трюмной погрузке.

Директор приглаживает бриолиновый пробор, поправляет галстук от «Живанши».

— Садитесь, кадет.

— Спасибо, сто двадцать часов сидел, могу и постоять.

— И всё-таки. Как вас там, Юрий Алексиевич Гагарин?

— Алексеевич. Гарин. У моего папы было странное чувство юмора, ну и дар к предсказаниям.

— Да-да, вас зовут почти как вашего национального героя. Это же он дрессировал русских собак для первого космического полёта?

— Не совсем. Не важно.

— Действительно. Сегодня другая тема разговора, не о прошлом, а о будущем. Вашем будущем, кадет.

— А оно у меня есть?

Директор барабанит холёными пальцами по столешнице. Бриллиантовый перстень расшвыривает лучики, словно лазерный указатель на глиссаде.

— Это зависит от вас. Произошёл вопиющий инцидент, нарушающий все корпоративные правила: драка между кандидатами на полёт. Не худшими кандидатами, замечу. Рапорт начальника охраны и записи с камер не позволяют однозначно определить виновника конфликта. Поэтому я хочу выслушать вас и понять, кто же был зачинщиком этого чудовищного происшествия. Как это можно: бить коллегу, страшно сказать, по лицу?!

Эх, шпак ты дырявый. Сразу видно, что в твоём элитном колледже мажоры не дрались, а обменивались нотами протеста на гербовой бумаге.

— Зачем вам это нужно, господин Директор? Всё равно обоих выкинете.

— Это было бы самым верным решением при других обстоятельствах. Но я не могу лишиться двух лучших пилотов сразу, это существенно ухудшит наши позиции накануне старта миссии «Океан Европы» и может привести к падению котировок, акционеры будут недовольны.　Вы же меня понимаете?

Падение котировок, твою ж… А падение шаттла с заглохшими движками и прогоревшей термозащитой ты видел? Изнутри кабины пилота для пущей остроты ощущений.

— Не понимаю, к чему вы ведёте, господин Директор.

— Всё просто, дружок. Если вы скажете, что виновен второй, то станете командиром корабля и полетите на Европу. Если честно признаетесь, что зачинщиком были вы, то останетесь в числе кандидатов, но в стартовой партии не полетите. Будет ли вторая — неизвестно, это зависит от успеха первой экспедиции.

— А если откажусь стучать?

— Извините, что? В каком смысле «стучать»? Ударять по поверхности?

— Откажусь отвечать на эти вопросы.

— Тогда лишитесь звания, привилегий профессии и отправитесь на Землю немедленно.

— А если Жук… Жугдэрдемидийн скажет, что начал я?

Директор разводит руками.

— Если он докажет, что так и было, то возглавит полёт, а вы на Землю с волчьим билетом. С ним уже был разговор на тех же условиях.

— И что он сказал?

— Это конфиденциальная информация. Решайте, дружок. Решайтесь. У вас тридцать секунд на раздумье.

Тридцать секунд — и я в деле. Или навсегда в дерьме. Или не лечу сейчас, но остаются шансы. Стучать на товарища — зашквар. Стать земляшкой — спиться без звёзд через полгода. Взять на себя, извиниться — позор и гниение на станции неизвестно сколько.

Как поступил Жук?

— Время, дружок.

Набираю воздуха. Регенерированного безвкусного воздуха космической станции. Самого вкусного во Вселенной.

— Фиксируйте, господин Директор. Он ударил меня первым. И ещё обозвал «длинноносым», так косоглазые… то есть азиаты, называют нас, представителей белой расы. Можно воды?

Директор берёт хрустальный стакан, наливает из графина; из-под обшлага безупречного пиджака вылезает снежная, как поверхность Европы, манжета, сверкает посадочным маяком бриллиантовая запонка.

Жадно глотаю, зубы стучат о край, вода стекает по подбородку, расплывается на комбинезоне. Директор ждёт. Потом протягивает руку:

— Вы поступили совершенно правильно, корпорация ценит честность. Благодарю.

Рука у него отвратительно холодная.

* * *

Я шагаю по коридору в свой кубрик. Левой-правой. Берцы гремят о сталь: «Сту кач, сту кач». Иду в свой восьмиместный кубрик, где я буду смотреть в глаза　соседям всё то время, что отпущено на объявление решения.

В кубрике пусто, все на занятиях. Бросаю баул под койку, растягиваюсь. Не буду ни разуваться, ни разбирать вещи, пока не услышу приговор.

— Хватит валяться, Юрча, до отбоя не положено мять постель. Пошли ко мне, отметим твою свободу.

В проёме стоит Шнырь, улыбается, подмигивает.

У него отдельная каюта, как у офицера: хорошо живут халдеи в классовом обществе. Шнырь вытаскивает бутылку из-под моющего средства, разливает по пластиковым стаканчикам.

— У меня, конечно, хреновое настроение, но не до такой степени, чтобы травиться жидким мылом.

— Это виски. Хороший, директорский.

На станции сухой закон, но не всем он писан. Глотаю. Виски и вправду хорош.

Шнырь врубает вентиляцию и достаёт сигареты. Ещё одно грубое нарушение режима.

— Ты принял правильное решение, Юрча. Теперь останешься в истории навсегда, всё-таки первый пилотируемый полёт на спутник Юпитера.

— Откуда ты знаешь?

Шнырь подмигивает:

— Я ведь в кают-компании не только грязные тарелки убираю, слушаю и вижу кое-что. Одно смущает: не нужны Брюлику эти разумные бактерии из подлёдного океана, толку с них никакого, кроме разового хайпа в гиперсети.

— Странно. Полететь на Европу и добурить до воды — главная задача МУКа, разве нет?

— Формально да. Но Брюлик хочет другого: высадки на Диаманте. Миллион тонн алмазов — это вам не жук чихнул. В смысле настоящий жук, шестиногий, а не эта монгольская гора с глазами.

Про Диамант я слышал: нептуновский малый спутник, ядро которого сформировано из кубической аллотропной формы углерода. Проще говоря, алмазная глыба. Когда-то готовилась экспедиция, но, говорят, её торпедировали бриллиантовые воротилы из «Де Бирс». Зачем им падение цен на рынке?

— И чего?

— А того. Директор не заинтересован в успехе миссии «Океан Европы». Для него лучше, чтобы вы не докопались до воды или вообще не долетели, тогда он сможет продавить другую задачу, на этот раз на орбите Нептуна, а не Юпитера. Словом, будь осторожен. Мутное это дело, я бы не поставил на ваш полёт и клочка использованной туалетной бумаги.

— Это всё теория, причём заговора. Не моего ума дело. Я вообще ещё никуда не лечу. Или лечу, только вниз, прямиком к земляшкам.

Динамик корабельной трансляции шипит, чихает и выдаёт:

— Официальное объявление. Старт миссии «Океан Европы» состоится через месяц. Командиром корабля «Керулен» назначен Жугдэрдемидийн Батмунх.

Стаканчик падает из моей руки, следом ухает сердце. Сдал меня косоглазый.

— Командиром «Енисея» станет Юрий Гарин. Оба экипажа будут выполнять задачу самостоятельно, чтобы повысить вероятность достижения цели миссии. Решение Директора Международной учебной космической академии утверждено советом акционеров.

Я поднимаю с палубы стаканчик и протягиваю Шнырю.

— Начисли-ка мне полтинник. За равное количество взлётов и посадок.

* * *

Панель вспыхивает красным, огни бьют в глаза, словно трассеры зениток; на мгновение я будто снова в той ночной атаке под Костанаем, но быстро беру себя в руки.

— Второй!

— Аварийное отключение автомата управления. Перехожу на ручное.

Второй пилот красавчик, реагирует мгновенно. Навигатор кричит:

— Расчёт новой траектории через пять секунд. Четыре. Три. Готово. Вариант семнадцать-бэ.

Цифры гаснут и загораются вновь. Оба джойстика под моими пальцами словно поводья, взбесившийся конь перестаёт упрямиться и начинает слушаться. Бортинженер будто бы спокоен, но я слышу, как звенят его синапсы.

— Третий и четвёртый двигатели заглохли, перезапускаю. Крен вправо пятнадцать градусов.

— Вижу. Правлю.

— Четыреста, высота принятия решения.

— Садимся.

Мой экипаж, словно камерный оркестр, дышит в такт. Белая линия горизонта наконец совпадает с чёрной меткой уровня. Я взмок, словно в бане. Пальцы работают сами, лёгкими и точными толчками.

— Тяга на кольцо.

— Есть на кольцо.

— Тише, тише! Нормально.

Двигатели вскрикивают и замолкают. Амортизаторы　всхлипывают, принимая вес корабля, ледяная пыль взметает, закрывая центральный экран, танцуя в восхищении.

Второй пилот откидывается в ложементе:

— Есть посадка. Отлично.

Выдыхаю. Тонкая смуглая рука ложится на плечо, Ханна протягивает мне стакан.

— Ваш кофе, шкипер. Это было шедеврально.

Динамик бурчит голосом начальника тренажёра:

— Молодцы, «Енисей». Сто четыре балла, уровень сложности высший. Поздравляю. И желаю, чтобы при реальной посадке на Европу подобного не случилось.

Отстёгиваю ремни. Пальцы дрожат, но это пройдёт.

Говорю:

— Всем спасибо, все свободны. Сбор завтра в семь тридцать в ангаре, занятие по теме тринадцать, будем менять отражатели.

— До завтра, шкипер.

Я выхожу последним. Глажу обшивку корабля, словно гриву любимого коня, шепчу:

— Ты лучший, не подвёл.

У трапа стоит плечистый старший механик из Техаса.

— Как машинка?

— Выше всяческих похвал. Спасибо.

— Стараемся, шкипер. Может, по кофе?

— Не сегодня. Совещание у Директора через пятнадцать минут, будет стимулировать.

Механик ворчит:

— Чего там стимулировать, ты же не банковский клерк.

Киваю. Механик берёт меня за рукав и шепчет:

— Ты должен стать первым, а лучше единственным.　Мы все тут за тебя, Юрча. Уж всяко не за этого китаёзу.

— Он монгол.

— Какая разница? Я сегодня проверял сопла посадочного кольца у «Керулена». Думаю, ненадёжные они, не сработают при посадке. По крайней мере после моей проверки.

Механик противно хихикает, подмигивает.

— Зря ты так.

— На войне как на войне. Они ещё за Тайвань не ответили. И потом, это не моя идея. Оттуда подсказали.

Механик тычет пальцем вверх. Там, четырьмя палубами выше, кабинет Директора.

Это надо переварить. Жму протянутую широченную ладонь, иду к лифту.

* * *

Жук сидит напротив, сцепив крепкие пальцы. Мы избегаем смотреть друг на друга, но я вижу: похудел, круги под глазами. Я тоже сплю часа по три максимум, подготовка к полёту на финишной.

Главный инженер долго бубнит про расчётный расход топлива. Знает «драконы» наизусть, толковый дядька; а вот спикер из него хреновый. Мямлит и повторяется, уже в третий раз объясняет, что на обратный путь топлива может и не хватить, если суперкроты сожрут его слиш ком много. Но это и так всем известно, я вообще об этом не думаю: всё равно надо ждать вторую экспедицию.　С командой учёных и заводом по производству топлива из метана и кислорода, которые на Европе есть. Директор морщится:

— Спасибо, мы вас услышали. Наши капитаны понимают, что ресурсы ограничены и постараются экономить, не так ли? Все знают о сложностях, о высокой космической радиации и температуре в минус сто семьдесят градусов.

Теперь морщусь я: сразу видно земляшку, космач сказал бы «сто градусов». По Кельвину, разумеется. Следующим говорит главный планетолог, включает на экране картинку.

— Плато Армстронга, между точками приземления, напоминаю, восемьдесят километров. «Енисей» и «Керулен» используют свои суперкроты для бурения шахт, спустят в подлёдный океан исследовательские автоматы. Кто сделает это первым, кто вторым — неважно, данные будут ценными в любом случае…

— Стоп, вы абсолютно неправы, — перебивает Директор. — Первый получает лавры победителя — в этом смысл конкуренции, а она, как известно, важнее всего. Именно поэтому мы отправляем два корабля, каждый будет работать самостоятельно.

— Я изначально был против, — возражает планетолог. — Два экипажа, два суперкрота, работающие вместе, имеют гораздо больше шансов…

Директор ударяет ладонью по дубовой столешнице.

— Нет и нет! Если ничего не понимаете в стратегии　и в её информационной составляющей, так и молчите. Состязание двух экипажей создаст ажиотаж, привлечёт непрофессиональных инвесторов, увеличит продажи акций. Мы уже подписали договоры со всеми крупными тотализаторами, начат приём ставок.

— Это же не футбол…

— Разумеется, не футбол! Это гораздо круче. Или　вы думаете, что деньги на вторую экспедицию я напечатаю на принтере? Заткнитесь, если не понимаете элементарных вещей. У кого есть вопросы?

Неожиданно тянет руку Жугдэрдемидийн.

— Это, конечно, не футбол и даже не хоккей, хотя　мы и высаживаемся на лёд. Но вот такой вопрос: расчётная толщина в точках высадки двадцать километров. Это очень много. А если прочность льда окажется выше той, что была рассчитана на основании дистанционного зондирования, то ни запасных головок, ни топлива не хватит. Зато вот здесь, примерно посередине между точками высадки, последние съёмки обнаружили　трещину в ледяном панцире глубиной около семи километров, у неё даже есть неофициальное название: Щель Лилит. Не надо смеяться, господин главный планетолог, это творчество ваших сотрудников. И толщина льда меньше как минимум в полтора раза. Что существенно облегчает задачу и повышает шансы на успех. Предлагаю изменить место посадки «Керулена», сместить на юго-запад на сорок километров…

Директор вскакивает:

— Не превращайте совещание в бардак! Решение принято, и ваше дело его исполнять, будете высаживаться　и бурить там, где вам сказано!

Следом вскакиваю я:

— Слишком ты хитрожопый, как я погляжу! Ищешь, где полегче, где лёд потоньше?! Всё должно быть по-честному. Объехать на кривой кобыле не получится, косоглазенький.

— Говорите по-английски! — вопит Директор. — 　Мы не понимаем вашего русского.

Жук швыряет в меня фломастером, я прыгаю через стол и успеваю влепить ему в ухо с разворота; мы с грохотом переходим в партер и закатываемся под стол.

— Охрана! — кричит Директор.

Нас вынимают из-под стола, растаскивают по углам.

— Совещание закончено, факинг шит. Дурдом какой-то, — хрипит Директор и наливает из графина полный стакан.

Первым выводят Жука, меня следом. Робот-охранник интересуется:

— Всё в порядке, шкипер? Продолжения не будет?

— Не кипишуй, железяка. Я спокоен.

Я действительно совершенно спокоен. В лифте, где нет камер наблюдения, я достаю сунутую Жуком бумажку, разворачиваю. Улыбаюсь.

Жук написал точные координаты Щели Лилит. А я успел шепнуть ему про диверсию с соплами посадочного кольца.

* * *

Ветру привольно в степи. Летит он над простором, играет с шарами перекати-поля, заплетает гривы диких коней, морщит волнами священный Хубсугул, шелестит камышом на берегах Керулена.

Дальше, дальше, и вот в отрогах Алтая разбивается ветер о железную грудь Злобного Змея. У Змея медная чешуя, глаза сверкают, как горный хрусталь; могуч Змей, клыки его длиннее бычьих рогов, туловище его толщиной с верблюда, плюётся Змей огнём на сто локтей.

Змей охраняет Алмазную гору, в глубине которой спрятаны сто прекрасных принцесс. Тысячелетие томятся красавицы в темноте, холодные алмазные стены темницы не пробить мечом, не одолеть стрелой; плачут красавицы, и чистая вода их слёз даёт начало прозрачной Селенге.

Многие батыры пытались спасти принцесс, вызвать Змея на бой, но хитрый Змей сказал:

— Сначала два лучших батыра сойдутся в схватке между собой, и лишь победивший в поединке получит право на бой со мной.

Всё поле перед Алмазной горой усыпано белыми костями батыров и их верных коней; ржавеют мечи, мокнут под редким дождём обломки копий, ветер играет оперением брошенных стрел. Ибо могучие батыры сражались между собой изо всех сил, и силы их кончались, утекали в песок вместе с кровью из ран; а победитель, ослабев, не мог справиться со Змеем.

Но однажды встретились у Алмазной горы батыр из Сумбэрской степи и витязь с далёкого Севера, с берегов широкого Енисея; не стали они биться между собой, а вместе напали на Злобного Змея и победили его.

Так свершилась Справедливость, а сто красавиц получили Свободу.

Потому что самое дорогое на свете — Свобода.

Если не считать Любви.

* * *

Долог путь к Юпитеру.

За блистером рубки танцуют далёкие туманности, звёзды собираются в кружок и болтают о своём, хихикают; кицунэ-кометы несутся по вечной орбите, чтобы обогнуть Солнце, отогреть ледяные хвосты и вновь умчаться в холодную даль.

Земля становится всё меньше и меньше, это уже не голубой гигант в половину неба, а неприметная звёздочка на краю экрана, сразу и не найдёшь, если не знать, где искать; зато впереди другая голубая планета, гладкая, словно бильярдный шар, вырезанный искусным мастером изо льда. Сверкающий, ровный, ни трещинки, ни кратера. Европа, цель пути.

Долог путь к Юпитеру, но и он когда-нибудь кончается.

— Вахту сдала!

— Вахту принял.

Ханна единственная в экипаже «пассажирка», она инженер буровой установки «суперкрот» и могла бы весь полёт отдыхать, но не в её характере бездельничать. Добилась допуска, сдала мне экзамен, хотя я гонял её по устройству и системам управления «Енисея» нещадно, без всяких поблажек. Теперь Ханна стоит четырёхчасовые вахты наравне со всеми. Впрочем, в полёте и делать особо нечего, управляет автоматика, всего две коррекции за четыре месяца, да разок пришлось понервничать, пересекая пояс астероидов: радар нашёл обломок с автомобиль и принялся орать. Тревога оказалась ложной, мы разошлись в тысяче километров, даже не стали менять траекторию.

— Ваш кофе, шкипер.

Это традиция: Ханна угощает сменщика кофе. Варит по-особенному, получается восхитительно.

— Спасибо. Как ты это делаешь?

— Мои предки из Эфиопии. Мы первыми приручили эти зёрнышки полторы тысячи лет назад.

— Как вахта?

— Без происшествий, второй двигатель на этот раз не хандрил и радар не глючил. Вот, контрольная радиограмма с «Керулена». Всё как всегда, взаимная проверка координат, но там в конце какая-то ерунда. Гляньте, шкипер.

Беру распечатку радиограммы. Обычные колонки цифр, а в конце, перед подписью Жугдэрдемидийна, влез набор букв «MAZUTA_BRULIKA». Пожимаю плечами.

— Наверное, бортовой комп сбоит. Ладно, отдыхай.

Завтра тяжёлый день, высадка.

Забираюсь в левое кресло, закидываю ноги на пульт. Пар от кофе завивается, размывая звёздный свет, придавая ему сказочной загадочности.

В блистер осторожно заглядывает краешек Юпитера.

У него цвет пенки капучино.

* * *

Второй пилот отпускает джойстики.

— Передаю управление, шкипер.

— Управление принял.

Навигатор волнуется. Мы все волнуемся.

— Сход с орбиты на траекторию посадки через четыре минуты.

Я глубоко вдыхаю безвкусный регенерированный воздух космического корабля. Говорю:

— Внимание, изменение полётного задания. Новая точка посадки — Щель Лилит. Навигатор, вот новые координаты, срочный расчёт.

Второй пилот невозмутим:

— Есть новая точка посадки.

— Ханна, прошу взять на себя контроль за местом «Керулена», они тоже садятся туда. Не хватало только поцеловаться при посадке.

— Есть, шкипер.

Неожиданно вылезает бортинженер:

— Погодите, это согласовано с Центром? Директор в курсе?

— Я капитан корабля, и я здесь принимаю решения. Займитесь своим делом. Контроль работы двигателей, доклад.

— Какой ещё контроль, если сажаете «Енисей» неизвестно куда! Это что, бунт?!

— Бунтуете сейчас вы. Бортинженер, я отстраняю вас от управления. Ханна, примите контроль.

— Есть, шкипер.

Бортинженер визжит:

— Ты нас всех угробишь, идиот! Какая ещё щель?!

— Покиньте рубку. Второй, выведи его.

Сзади какая-то возня, но мне не до этого: навигатор скинул новые цифры, я кладу ладони на джойстики и прикрываю глаза, садиться придётся вручную. «Енисей» вздрагивает и начинает свой бег к поверхности Европы.

— Высота пятнадцать тысяч. Скорость слишком большая.

— Ханна, мощность кольца на семьдесят.

Корабль начинает болтать. В блистере пляшет горизонт Европы, девочка машет ледяной юбкой и пытается ускользнуть от приглашения.

— Танцуем. Второй, ты где, ты мне нужен.

Второй кричит:

— Идиот, убери шокер!

Треск, резко пахнет озоном, я быстро оглядываюсь и вижу мельтешение, вспышка в глазах, пальцы мои бессильно соскальзывают с джойстиков. Теряя сознание, слышу крик Ханны:

— Убери руки, скотина, не трогай пульт! Шкипер, он вырубает двигатели…

Наваливается тишина.

В глазах горит фраза из последнего сообщения Жука:

«MAZUTA BRULIKA». Я вдруг вспоминаю, что «мазутой» у нас в лётной школе дразнили бортинженеров.

А «Брюлик» — это Директор.

Слишком поздно.

* * *

Жугдэрдемидийн говорит:

— В степи под утро так тихо, что слышно, как перешёптываются созвездия, как фыркает Белая Лошадь, которую вы почему-то называете Большой Медведицей. А если загадывать желание на каждую падающую звезду, то за одну ночь не останется желаний. Огромное чёрное небо и тысячи, тысячи бриллиантов на бархате. Знаешь, у юрты наверху есть отверстие, чтобы выходил дым из очага, оно закрыто деревянным перекрестием. Очень похоже на блистер пилотской кабины. Сколько ночей я, лёжа в юрте,　 воображал себя в командирской рубке! Я вёл свой корабль к звёздам, управляя джойстиками, как поводьями верного коня. Видишь, Юрча, это Большое пятно Юпитера. Правда, волшебно?

Жук протирает перчаткой стекло медицинского модуля. Крохотные льдинки успели нарасти и закрыть обзор.

Жугдэрдемидийн говорит:

— Жаль, что не понял моего послания про бортинженера. Но ведь радиограммы видят в МУКе, я не мог написать в лоб. А меня предупредил Шнырь, когда передавали поздравления с выходом на орбиту Юпитера. Сказал по-русски, никто посторонний и не понял.

Жугдэрдемидийн говорит:

— Отец рассказывал, что самые яркие звёзды — это далёкие костры. У них греются батыры, ушедшие от нас в Вечную степь. Вокруг пасутся звёздные стада, а батыры рассказывают друг другу истории о героях. Или просто молчат. Иногда друзья должны просто помолчать, сидя рядом. Видишь звезду? Возле этого костра греется твой экипаж. Навигатор, второй пилот и Ханна. Ханна — настоящая батыр-опа, это она включила программу аварийной посадки и успела засунуть тебя в скафандр, на свой времени уже не хватило. У тебя отличный экипаж, Юрча. Под стать командиру.

Жугдэрдемидийн говорит:

— Земляшки-биологи в восторге. Мы добурили до океана, очень пригодился ваш суперкрот, получили образцы, там какие-то совсем необычные микроорганизмы. Я бы тебе объяснил, но ничего в этом не понимаю, что-то про тройную структуру РНК. Скоро биологи прилетят и разберутся на месте. Да, через пять месяцев будет вторая экспедиция, чтобы строить здесь топливный завод и постоянную станцию. И там есть врачи, которые вытащат тебя из комы. Мне нужен напарник для следующей миссии. Я сказал, что без тебя никуда не полечу. Батыр и витязь — это сила. Космос будет наш. Это я тебе говорю как второй в истории монгольский сансрын нисгэгч, путешественник по сансаре. Космонавт.

* * *

Директор ставит стакан с виски на дубовую столешницу, звякает бриллиантовая запонка.

— Правильная мотивация персонала — серьёзная наука. А мотивация сорвиголов-пилотов — вообще искусство. Они же брутальные дикари, неуправляемые хищники, именно такими всегда были первооткрыватели, все эти конкистадоры и отцы-основатели.　 Им нужны враги, чтобы преодолевать трудности. Образ гнусного земляшки-директора отлично подошёл.　 А трансляции в гиперсети о подвигах героев космоса побили все рекорды.

— О да, вы всё отлично задумали и исполнили.

— С вашей помощью, дружок, с вашей помощью.　Ну что ж, оплата вам перечислена, опцион на акции МУКа оформлен. Рекомендую не тратить, а сразу вложить в новый проект. Мы летим к Диаманту, дружок. «Де Бирс» оплачивает экспедицию.

— Чтобы вы привезли им алмазы из космоса?

— Чтобы, наоборот, не привёз ни карата. Эх, дружок, ничего вы не понимаете в биржевой торговле. Ладно, вы свободны.

— Спасибо, господин Директор.

Посетитель уже дошёл до двери, когда в спину　прилетело:

— Да, забыл спросить. Почему у вас такое странное прозвище: «Шнырь»?

Об авторе

Родился в Ленинграде, жил в Новосибирске, Таллине, Екатеринбурге, Монголии. Офицер, учитель истории, металлург; писать начал поздно, почти в пятьдесят. Трижды отец, трижды дедушка, болельщик «Зенита», игрок в любительской команде «Что? Где? Когда?»

Content

Тимур Максютов
САНСРЫН НИСГЭГЧ