Бертран Рассел

Похвала праздности

Bertrand Russell

IN PRAISE OF IDLENESS

© The Bertrand Russell Peace Foundation Ltd., 1996

Школа перевода В. Баканова, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

Пролог

В этой книге собраны очерки, посвященные социальным проблемам, о которых редко услышишь в политических дебатах. Здесь я предупреждаю об опасности как чрезмерного контроля над умами, так и чрезмерной ретивости в действиях.

В каких-то эссе я объясняю, в чем не согласен ни с коммунизмом, ни с фашизмом и почему в принципе не приемлю общие для них идеи. В других говорю о важности знания – не столько в силу его практической пользы, сколько потому, что оно формирует привычку мыслить всесторонне, – и с этой точки зрения даже те знания, которые в наши дни принято считать «бесполезными», совершенно необходимы. Один из очерков посвящен влиянию архитектуры на такие социальные проблемы, как благополучие детей и положение женщин. Еще дальше от политики отстоят размышления об истории западной цивилизации и о вероятности того, что однажды человечество будет раздавлено насекомыми. Заканчивается сборник кратким рассуждением о природе души.

Главная цель книги – показать, что мир раздирают нетерпимость, фанатизм и идеализация бурной деятельности независимо от ее направления, тогда как наше сложное современное общество нуждается в спокойном размышлении, в готовности переосмыслить устоявшиеся догмы и оставаться открытым ко всевозможным точкам зрения.

В сборник наряду с новыми эссе вошло несколько прежних, перепечатанных с любезного разрешения издателей. «Похвала праздности» и «Мидас нашего времени» публиковались в Harper’s Magazine; «Происхождение фашизма» (под другим названием) выходил в английском The Political Quarterly и американском The Atlantic Monthly; «Сцилла и Харибда, или Коммунизм и фашизм» печатался в The Modern Monthly; «Современное единообразие» выходил в Нью-Йорке в The Outlook (ныне The New Outlook); «Воспитание и дисциплина» публиковалось в The New Statesman and Nation. Мне также хотелось бы особо отметить содействие Питера Спенса, который предложил и обсудил со мной многие из затронутых здесь тем.

Глава I

Похвала праздности

Подобно большинству людей моего поколения, я воспитан в духе поговорки: «Праздность – мать всех пороков». Будучи очень послушным ребенком, я внимал всему, что мне говорили, и вырос с сознанием, которое по сей день заставляет меня усердно трудиться. И хотя это сознание продолжает управлять моими поступками, взгляды мои претерпели радикальные изменения. Я считаю, что в мире совершается масса лишней работы, что представление о работе как о добродетели крайне вредно и вообще в современных индустриальных странах самое время начать проповедовать идеи, отличные от тех, что проповедовались до сих пор.

Всем известна притча о путнике из Неаполя, который увидел двенадцать развалившихся на солнышке нищих (дело было еще до Муссолини). Одиннадцать из них вскочили в надежде получить от него монету, а он отдал ее двенадцатому. Так вот, тот странник был на верном пути. Конечно, в местах, обделенных средиземноморским солнцем, лениться сложнее и для прославления праздности понадобится внушительная общественная пропаганда. Я лишь надеюсь, что последующие страницы убедят лидеров YMCA развернуть кампанию по знакомству молодежи с ничегонеделанием. В этом случае моя жизнь будет прожита не зря.

Прежде чем перейти к доводам в защиту праздности, я должен разделаться с одним распространенным мнением, которое решительно отвергаю.

Зачастую тем, кому хватает средств к существованию и кто при этом желает устроиться на каждодневную работу вроде преподавания в школе или машинописи, ставят в вину, что таким образом они отнимают кусок хлеба у нуждающихся и поступают безнравственно. Если признать этот довод правомерным, то нам следует бездельничать, чтобы на всех хватало хлеба. Однако люди с подобными взглядами забывают о том, что человек обычно тратит то, что зарабатывает, тем самым создавая рабочие места. Человек, который тратит заработанные деньги, обеспечивает хлебом по крайней мере столько же ртов, сколько обделяет. С этой точки зрения настоящий негодяй – тот, кто копит сбережения. Человек, складывающий заработок в кубышку подобно крестьянину старого закала, очевидно никого работой не обеспечивает. Если же он деньги вкладывает, тогда дело обстоит несколько сложнее, и тут возможны варианты.

Самый распространенный способ хранения денег – одолжить их государству. Учитывая тот факт, что народные средства в большинстве цивилизованных стран уходят либо на выплату за прошлые войны, либо на подготовку к новым, человек, отдающий свои сбережения государству, подобен шекспировским злодеям, нанимающим убийц. Результатом экономической деятельности такого индивида будет усиление военной мощи государства, которому он дает взаймы. Понятно, что лучше бы он свои деньги пропивал или проигрывал.

Позвольте, возразят мне, ведь сбережения можно вкладывать и в промышленность! Я готов с этим согласиться, если предприятие успешно и производит полезный товар. Однако в наши дни никто не станет отрицать, что большинство предприятий прогорает. Таким образом огромное количество рабочей силы, которая могла бы производить что-то полезное, тратится на изготовление машин, простаивающих потом без толку. А человек, вкладывающий средства в концерн, который рано или поздно разорится, вредит и себе, и другим. Потрать он эти деньги, скажем, на пирушки с друзьями, вместе они (будем надеяться) хорошо повеселятся, а кроме того доставят удовольствие всем, у кого что-либо купят: мяснику, пекарю и торговцу спиртным. С другой стороны, вложи он деньги в трамвайные рельсы там, где трамваи никому не нужны, – и масса труда уйдет на то, что никому не доставит радости. Тем не менее человека, обедневшего в результате краха собственных инвестиций, посчитают жертвой неудачного стечения обстоятельств, тогда как веселый гуляка, растративший сбережения на радость людям, прослывет легкомысленным болваном.

Теперь перейдем от вступлений к делу. Я со всей серьезностью утверждаю, что вера в величие труда наносит современному миру огромный вред и что счастье и процветание достигаются через организованное сокращение рабочего дня.

Прежде всего, что есть работа? Она бывает двух видов. Первый заключается в изменении положения материи относительно другой части той же материи на или возле поверхности земли; второй – в том, чтобы указывать другим, что нужно делать. Первый вид малоприятен и плохо оплачивается; второй вполне приятен и оплачивается хорошо. Второй вид можно расширять до бесконечности: к нему относятся не только те, кто отдает приказы, но и те, кто дает советы касательно того, какие приказы следует отдавать. Как правило, противоположные советы одновременно поступают от двух организованных групп – это зовется политикой. Для такой работы требуется не знание предмета, в отношении которого дается совет, а мастерское владение искусством убедительно говорить и писать, то есть искусством рекламы.

В Европе – не в Америке – распространен третий тип людей, уважаемых больше, чем любой из двух классов тружеников. Представители этого сословия, получив землю в наследство, заставляют других платить за привилегию жить и работать. Казалось бы, раз землевладельцы ничего не делают, я должен их похвалить. Увы, такое праздное существование возможно лишь за счет эксплуатации других. Более того, именно стремление знати к уютной праздности привело к навязыванию культа труда. Таким людям в последнюю очередь нужно, чтобы остальные следовали их примеру.

С момента зарождения цивилизации вплоть до промышленной революции изнурительный труд обеспечивал мужчину лишь немногим больше, чем требовалось для собственного выживания и содержания семьи, притом что, как правило, жена трудилась ничуть не меньше, а дети включались в работу, как только подрастали. Скромные излишки сверх жизненно необходимого никогда не доставались тем, кто их производил, – все забирали воины и церковники. В голодные времена, когда излишков не было вовсе, воины и церковники неизменно продолжали забирать свою долю. В результате многие работяги умирали от голода. Такой порядок просуществовал в России до 1917 года и до сих пор существует на Востоке. В Англии, несмотря на индустриальную революцию, он сохранялся вплоть до конца Наполеоновских войн, исчезнув лишь столетие назад, когда к власти пришел новый класс промышленников. Американская революция положила конец этой системе по всей стране, кроме Юга, где она сохранялась до самой Гражданской войны.

Порядок, просуществовавший так долго и закончившийся лишь недавно, наложил глубокий отпечаток в сознании людей. Многие убеждения в нравственной природе труда, которые мы принимаем как данность, являются пережитками той доиндустриальной, не приспособленной к современным условиям системы. Благодаря появившейся технике досуг из прерогативы привилегированного меньшинства превратился в право, доступное практически в равной степени всем гражданам. Доктрина труда – это доктрина рабов, а в современном мире рабству не место.

Очевидно, что земледельцы примитивных общин не стали бы добровольно отдавать свои лишние крохи на пропитание воинов и жрецов, а производили бы меньше или сами съедали бы больше. То есть поначалу излишки из них выколачивали силой. Однако со временем многих удалось убедить в том, что тяжкий труд – их моральный долг, даже если часть его шла на поддержку чьей-то праздной жизни. Такая мораль значительно уменьшала необходимость в принуждении и, следовательно, экономила государственную казну. До сего дня девяносто девять процентов британцев ужаснулись бы предложению сократить доход короля до размеров заработной платы обычного рабочего. На протяжении истории понятие долга служило власть имущим средством подчинения масс интересам хозяев. Сами же власть имущие, естественно, успешно внушают себе, что их интересы совпадают с интересами большей части человечества.

Впрочем, случалось и такое.

Афинские рабовладельцы, например, пожертвовали частью своего досуга на создание непреходящих культурных ценностей, что было бы немыслимо при справедливой экономической системе. Досуг жизненно важен для развития цивилизации, а в прошлом досуг немногих обеспечивался за счет массового труда. Такой труд был ценен не тем, что обеспечивал их работой, а тем, что обеспечивал другим досуг. Теперь же благодаря современной технике свободное время можно распределить справедливо и безо всякого урона цивилизации.

То, что новые технологии позволяют значительно сократить количество труда, необходимого для жизнеобеспечения каждого, стало очевидно во время войны. Тогда из обычной продуктивной деятельности выпали все военнообязанные, все рабочие, которых перекинули на производство оружия и боеприпасов, все мужчины и женщины, задействованные в шпионаже, военной пропаганде или работавшие в правительственных органах на войну. Тем не менее такого высокого подъема средних показателей физического состояния среди неквалифицированных рабочих на стороне Союзников не наблюдалось ни до, ни после. Значимость этого факта притупилась из-за финансовых займов, создававших впечатление, что настоящее кормилось за счет будущего. Впечатление, разумеется, ложное: нельзя съесть батон хлеба, который еще не испекли. Война бесспорно доказала, что при научной организации производства население может жить комфортно, задействуя лишь малую часть рабочего потенциала. Нет бы сохранить тот порядок, который высвободил стольких людей для военных нужд, и сократить рабочий день до четырех часов! Увы, после окончания войны все вернулось на круги своя: тех, чья работа была востребована, вновь заставили отрабатывать долгие часы, а остальных бросили голодать без работы. Почему? Да потому что работа – это долг, и платить человеку надо не за то, что он произвел, а за проявленное им трудолюбие.

Налицо мораль рабского государства, примененная в условиях, не имеющих ничего общего с теми, в которых она возникла. Неудивительно, что она привела к катастрофическим результатам.

Рассмотрим такой пример.

Допустим, некая часть населения планеты задействована в изготовлении булавок. Люди производят необходимое количество булавок, работая, скажем, по восемь часов в день. В какой-то момент появляется технология, позволяющая удвоить производительность. Человечеству столько булавок ни к чему. Кроме того, они уже настолько дешевые, что больше продать не удастся и по сниженной цене. В разумном обществе трудовой день на булавочных предприятиях сократили бы до четырех часов, сохранив все остальное без изменений. Однако в реальном мире такой подход сочтут разгильдяйством. Люди продолжат работать по восемь часов в сутки, на булавки не будет спроса, предприниматели разорятся и уволят половину работников, занятых в отрасли. В итоге высвободится столько же времени, как и в первом случае, только половина людей останется без работы, а половина будет по-прежнему перегружена. Такой вынужденный досуг наверняка станет причиной сплошных страданий, а не источником всеобщей радости. Что может быть абсурднее?

Сама мысль о том, что беднякам полагается досуг, никогда не укладывалась в голове у богатых. В Англии начала девятнадцатого века стандартный рабочий день взрослого длился пятнадцать часов, дети же работали по двенадцать, а нередко и столько же, сколько взрослые. Недовольным, которые высказывались в пользу сокращения трудового дня, говорилось, что работа удерживает взрослых от пьянства, а детям не дает хулиганить. Когда я был ребенком, вскоре после того, как городские рабочие добились права голоса, в законе утвердили несколько праздничных дней, что вызвало бурное негодование у высших классов. Помню, как возмущалась одна герцогиня: «И зачем только беднякам лишние выходные? Пусть работают!» В наше время люди менее откровенны, хотя продолжают так думать, и этим во многом объясняется бардак в современной экономике.

Давайте взглянем на этику работы без обиняков и предрассудков. Каждый человек в течение жизни неминуемо потребляет некоторое количество результатов чужого труда. Исходя из допущения, что труд, по сути, процесс малоприятный, было бы несправедливо, если человек потреблял бы больше, чем производил. Конечно, не обязательно работать на производстве, можно оказывать услуги, как это делают, например, врачи, но свой хлеб и кров так или иначе нужно зарабатывать. В таком смысле, и только в таком, обязанность работать вполне оправданна.

Не стану углубляться в то, что в современном мире, кроме разве что СССР, многим удается вовсе не работать. Речь о тех, кто наследует капитал или женится на деньгах. Мне гораздо проще смириться с фактом, что этим людям позволено бездельничать, чем с несправедливостью, ставящей наемных работников перед выбором: трудиться свыше своих сил или голодать.

Работай обыкновенный служащий по четыре часа в сутки, товаров и работы хватило бы на всех – при условии некоторой адекватной реорганизации производства. Богатых подобная мысль ужасает, потому что они убеждены, что бедняки понятия не имеют, куда девать столько свободного времени. В Америке нередко перерабатывают даже очень обеспеченные люди; им, естественно, претит идея досуга для рабочих и служащих – за исключением сурового наказания безработицей. Такие люди не терпят бездействия даже собственных сыновей. При этом любопытно: если от сыновей они требуют, чтобы те работали не покладая рук и не имели времени на культурные излишества, то отсутствие работы у своих жен и дочерей их вполне устраивает. Снобистское кичение бесполезностью, присущее аристократам обоих полов, при плутократии распространяется исключительно на женщин, что, впрочем, все так же далеко от здравого смысла.

Надо признать, разумное препровождение досуга – результат цивилизованности и просвещенности. Тот, кто работал с утра до ночи всю свою жизнь, заскучает, оказавшись вдруг без дела. Меж тем человек, не имеющий достаточно свободного времени, лишает себя многих благ. Нет никаких причин подвергать основную часть населения таким лишениям. Только тупой (и, как правило, внушенный) аскетизм побуждает нас настаивать на самоотверженном труде, когда в последнем исчезла всякая необходимость.

Проповедуемое ныне русским правительством учение достаточно сильно разнится с традиционной западной доктриной, однако кое в чем они совпадают. Отношение правящего класса – и в особенности тех, кто занимается воспитательной пропагандой, – к теме почетности труда практически не отличается от обычных наставлений правящих элит мира так называемым «честным беднякам»: проявляйте усердие, трезвость, готовность непрерывно работать ради будущих призрачных благ, – всё как всегда. Более того, у них даже представители власти по-прежнему выступают наместниками правителя Вселенной, просто теперь правитель зовется «Диалектический материализм».

У победы пролетариата в России есть много общего с победой феминисток в ряде стран. Мужчины на протяжении многих веков признавали моральное превосходство женщин и утешали их заверениями, что святость желаннее власти. В конце концов женщины решили добиться и того и другого, так как первые феминистки вняли словам мужчин о пользе благочестия, но не поверили, что политическая власть им ни к чему. Нечто похожее произошло в отношении простых рабочих в России.

На протяжении веков богачи и их прихвостни прославляли «честного труженика», простую жизнь, проповедовали вероучение, согласно которому бедному куда легче попасть на небеса, чем богатому, и вообще всячески старались убедить рабочих, что перемещение материи в пространстве облагораживает, – в точности как мужчины пытались заверить женщин, что сексуальное рабство наделяет их особым благородством. В России настолько серьезно восприняли учение о добродетели ручного труда, что рабочие там – самые уважаемые люди. По сути, это все те же лозунги, но с новой целью: создать армию ударных тружеников для особых заданий. Физический труд сделали идеалом стремлений и основой нравственного воспитания молодежи.

Что ж, возможно, до поры оно и к лучшему. Страна большая, природных ресурсов много, ей необходимо развиваться, а на крупные кредиты рассчитывать не приходится. В таких обстоятельствах упорный труд незаменим и, вероятнее всего, окупится с лихвой. Только что произойдет, когда они достигнут состояния, при котором каждый станет жить комфортно без того, чтобы вкалывать сутки напролет?

На Западе эта проблема решается по-разному. Здесь никто не стремится к экономической справедливости, поэтому львиная доля всей производимой продукции достается малой части населения, среди которых многие попросту не работают. В отсутствие централизованного управления производством мы выпускаем массу никому не нужных вещей. При этом масса трудоспособных людей пребывает в вынужденном бездействии, ведь без них легко обойтись, заставляя других работать сверх меры. Когда эти методы себя исчерпывают, мы затеваем войну. Часть людей начинает производить взрывчатку, другая часть – ее взрывать; мы будто вновь становимся детьми, только что открывшими для себя фейерверки. Чередуя и комбинируя эти методы, нам удается, порой с большим трудом, поддерживать веру в то, что изнуряющий физический труд есть удел простого смертного.

В силу большего экономического равноправия и централизованного управления производством в России эту проблему придется решать иначе. Самым логичным решением после того, как элементарные потребности каждого будут обеспечены, стало бы поэтапное сокращение рабочего дня в зависимости от народного голосования в пользу увеличения либо досуга, либо товаров. Непонятно только, как власти сумеют обосновать стремление к раю, где можно много отдыхать и мало работать, если до того высшей добродетелью считался добросовестный труд. Скорее всего, им придется постоянно находить все новые причины, по которым досугом в настоящем стоит пожертвовать ради изобилия в будущем. Недавно я прочитал о гениальном плане русских инженеров по утеплению Белого моря и северного побережья Сибири за счет постройки дамбы через Карское море. Потрясающий проект, который, однако, отодвинет сладкую жизнь пролетариата на несколько поколений, в то время как честь и доблесть изнурительного труда будет утверждаться над заснеженными просторами и льдами Северного Ледовитого океана. Видимо, культ труда – не что иное, как самоцель, а вовсе не средство достижения состояния, при котором в тяжелом труде отпадет надобность.

Хотя передвижение материи с места на место в какой-то мере необходимо для нашего существования, целью жизни оно однозначно не является. Будь это так, любого землекопа следует почитать больше Шекспира. У данного заблуждения есть две причины. Во-первых, нужно, чтобы бедняки оставались довольны жизнью. Поэтому вот уже тысячи лет богачи неустанно проповедуют честь и достоинство труда, не забывая заботиться о том, чтобы самим оставаться в этом смысле недостойными. Во-вторых, мы приходим в восторг от сознания того, насколько способны преобразовать поверхность земли.

Увы, ни одна из этих причин не вдохновляет обычного рабочего. Вряд ли на вопрос о радостях жизни кто-нибудь ответит: «Меня радует механический труд; работая руками, я выполняю благороднейшее из человеческих предназначений, а еще мне нравится сознавать, что человек способен так сильно преобразить планету. Пусть порой я устаю и нуждаюсь в отдыхе, который пытаюсь провести как можно продуктивнее, однако по-настоящему счастлив я по утрам, когда возвращаюсь к радостному упорному труду». Никогда не слышал, чтобы работающие люди говорили нечто подобное. Для них работа – необходимое средство жизнеобеспечения. А те немногие удовольствия, которые они получают от жизни, приходятся на свободные от работы часы.

Мне возразят: как бы досуг ни радовал людей, им будет трудно придумать, чем его заполнить, работая всего четыре из двадцати четырех часов в сутки. К сожалению, это действительно бич нашего времени, однако такая проблема существовала не всегда. Раньше в жизни было место беспечности и игре, которое до некоторой степени вытеснил культ эффективности.

Современный человек считает, что все должно делаться с какой-то целью, а не просто так. Серьезно настроенные личности, например, осуждают привычку ходить в кино, уверяя нас, что кино толкает молодежь на преступления. При этом труд, вложенный в создание фильма, уважается, потому что это работа, которая к тому же приносит доход. Убеждение, что заниматься стоит исключительно тем, что приносит прибыль, перевернуло мир с ног на голову.

Торгующий вырезками мясник и выпекающий хлеб пекарь достойны похвалы, потому что зарабатывают деньги; а вот вы, с удовольствием поедая доставленную ими пищу, тратите время впустую – если только не едите с целью придать себе силы для работы. Вообще считается, что получать деньги – хорошо, а тратить – плохо. Что за абсурд! Ведь это две стороны любой сделки. С таким же успехом можно утверждать, что ключи – вещь хорошая, а замочные скважины – дурная. Ценность производства товаров должна целиком зависеть от того, какие преимущества дает их потребление. В нашем обществе каждый человек работает ради выгоды, однако социальная ценность его труда определяется потреблением того, что произведено. Именно этот разрыв между личной и общественной ценностью так путает людей, особенно в мире, где единственным стимулом производства является получение прибыли. Мы слишком много внимания уделяем производству и совсем мало – потреблению. В результате мы перестали ценить простые удовольствия и судить о продукции по тому, насколько она радует потребителя.

Предлагая сократить рабочий день до четырех часов, я не подразумеваю, что высвободившееся время нужно растрачивать впустую. Я говорю лишь о том, что четырехчасовой работы должно хватать на обеспечение элементарных жизненных нужд и потребностей, а остальное время можно использовать по своему усмотрению. Значительная роль в таком обществе должна уделяться образованию, которое следует продолжать дольше, чем принято сейчас, и направлять на развитие вкуса к осмысленному проведению досуга. Я не имею в виду исключительно занятия для «интеллектуалов». Например, народные танцы практически исчезли отовсюду, кроме каких-то отдаленных поселений, а ведь тяга к таким танцам в людях наверняка сохранилась. Развлечения городского населения в основном перешли в разряд пассивного потребления: люди ходят в кино и на футбольные матчи, слушают радио и тому подобное. Это объясняется тем, что вся их активная энергия уходит в работу; будь у них больше досуга, они вспомнили бы об удовольствиях, в которых можно активно участвовать.

Раньше существовал малочисленный праздный класс и многочисленный класс тружеников. Бездельники наслаждались преимуществами, которым не было оправдания с точки зрения социальной справедливости, и в результате превратились в бездушных угнетателей, изобретающих разные теории для обоснования своего привилегированного положения. Все это значительно подпортило их репутацию, однако именно праздному классу мы почти всецело обязаны тем, что подразумеваем под цивилизацией. Именно они развили науки и искусства, им принадлежат книги, философские учения и социальный этикет. Даже борьба за освобождение угнетенных обычно начиналась сверху. Без праздного класса человечество никогда бы не вышло из первобытного состояния.

И все же праздный класс, не имеющий никаких обязанностей, вел крайне расточительный образ жизни. Никто из его представителей не привык усердствовать, и вся эта прослойка в целом особенным интеллектом не отличалась. Среди них мог случайно появиться Дарвин, но на него приходились десятки тысяч провинциалов, которые в жизни не задумывались над чем-то более интеллектуальным, чем охота на лис и наказание браконьеров. Теперь же университеты, по идее, должны систематически производить то, что праздный класс выдавал случайно как побочный продукт. Это большой прогресс, хотя и тут не обходится без недостатков.

Университетская жизнь настолько далека от жизни в реальном мире, что люди, вращающиеся в академических кругах, мало представляют себе чаяния и заботы обыкновенных мужчин и женщин. К тому же они привыкли выражаться таким образом, что их мнения не оказывают на широкую общественность должного влияния. Другой недостаток в том, что учеба в университете строго упорядочена, а следовательно, нестандартно мыслящий индивид, скорее всего, не найдет поддержки для продолжения своих исследований. Так что академические институты при всей их полезности нельзя считать адекватными стражами интересов цивилизации, если за их стенами ни у кого нет времени на неприбыльные занятия.

В мире, где никого не принуждают работать более четырех часов в день, люди, одержимые научным любопытством, смогут его удовлетворить, художники смогут рисовать без риска умереть с голоду, какими бы ни были их картины. Начинающим писателям не придется привлекать к себе внимание сенсационной халтурой ради экономической независимости, по достижении которой у них пропадут и желание, и способности затевать монументальный труд. Тот, кто в процессе своей профессиональной деятельности заинтересуется какими-либо аспектами экономики или управления, сможет развить свои идеи без риска типичной академической отрешенности от реальности, присущей работам университетских экономистов. У медицинских работников появится время следить за достижениями медицины, учителям не придется мыкаться с традиционными методами преподавания, которым их обучили в молодости и которые между тем, вероятно, устареют.

Самое же главное – на смену напряжению, усталости и несварению желудка придут радость и удовольствие от жизни. Умеренная работа будет вызывать не изнеможение, а лишь желание отдохнуть. Причем человек, не сильно уставший на работе, на досуге не будет предаваться лишь пассивным и бессодержательным развлечениям. По крайней мере один процент наверняка посвятит свободное от профессиональной деятельности время общественно важной работе; а раз в этих увлечениях не будет жизненной необходимости, то никто не станет ограничивать полет фантазии и не надо будет подстраиваться под стандарты, установленные признанными учеными мужами.

Преимущества увеличенного досуга проявятся во всем, не только в этих исключительных случаях. Обыкновенные мужчины и женщины, получив возможность жить счастливо, подобреют, станут менее требовательными и менее враждебными. Желание воевать отомрет отчасти по этой причине, а отчасти потому, что война будет означать возврат к долгой и изнурительной работе.

Среди всех моральных качеств мир больше всего нуждается в добродушии, а добродушие есть следствие легкой и безопасной жизни, а не постоянного преодоления. Современные средства производства дали нам возможность легкой и безопасной жизни для всех; а мы вместо этого решили завалить работой одних и заморить голодом других. До сих пор мы, как дураки, продолжаем работать с тем же усердием, что и до появления машин… Но не оставаться же нам дураками вечно!

Глава II

«Бесполезные» знания

«Знание – сила», – утверждал Фрэнсис Бэкон, который достиг больших высот, предавая друзей. Вывод этот, несомненно сделанный на основе личного опыта, едва ли справедлив в отношении любого знания.

Сэра Томаса Брауна, например, интересовало, какую песню пели сирены, однако сомневаюсь, что ответ на этот вопрос помог бы ему, городскому чиновнику, стать верховным шерифом графства. Бэкон явно имел в виду так называемые научные знания. Подчеркивая важность наук, он не ко времени возрождал традиции арабов и раннего Средневековья, согласно которым знания в основном касались астрологии, алхимии и фармакологии, относившихся тогда к отраслям науки. Ученым считался человек, постигший эти дисциплины и овладевший искусством магии. В начале одиннадцатого века лишь за то, что читал книги, папа Сильвестр II прослыл колдуном, продавшим душу дьяволу. Просперо, вымышленный персонаж Шекспира, в течение столетий являл собой обобщенный образ ученого, по крайней мере в том, что касалось его колдовской силы. Бэкон, как мы теперь убедились, не ошибался: волшебная палочка науки способна наделить таким могуществом, которое и не снилось некромантам прежних веков.

Эпоха Возрождения, во времена Бэкона достигшая в Англии своего пика, сопровождалась бунтом против чисто прагматического взгляда на знание. Древние греки знали Гомера так же, как мы – песни мюзик-холла, потому что он доставлял им удовольствие, и никто не считал это обучением. А вот жителям шестнадцатого века он не давался без серьезной лингвистической подготовки. Они восхищались греками и не желали отказывать себе в удовольствиях, копируя их как в чтении, так и в том, о чем не принято говорить открыто. Обучение перешло при Ренессансе в разряд joie de vivre наряду с выпивкой и занятием любовью. Помимо литературы веяние это распространилось и на точные науки. Многим известна история о том, как Томас Гоббс открыл для себя Евклида. Наткнувшись случайно в книге на теорему Пифагора, Гоббс воскликнул: «Да быть того не может!» – и принялся читать доказательство с конца, пока не дошел до исходных аксиом, которые его наконец убедили. Без сомнения, в тот момент он испытал чистейшее наслаждение, неоскверненное мыслью о пользе геометрии для измерения земельных наделов.

Безусловно, во время Ренессанса древним языкам нашлось и практическое применение. В теологии одним из первых результатов нового интереса к классической латыни стало разоблачение поддельных указов и дарственных императора Константина. А неточности, обнаруженные в «Вульгате» и «Септуагинте», сделали древнегреческий и иврит обязательной составляющей в полемике протестантских богословов. Республиканские догмы Греции и Рима пошли в ход для оправдания сопротивления пуритан Стюартам, а иезуитов – монархам, которые не признавали верховенство папы римского. Однако все это было скорее следствием, нежели причиной возрождения классической школы, достигшей наивысшего размаха в Италии примерно за сто лет до Лютера. Главной же движущей силой Ренессанса было интеллектуальное наслаждение, восстановление богатства искусства и свободы мысли, утраченных за то время, что разум пребывал в тисках невежества и суеверий.

Как выяснилось, древние греки посвящали себя не только литературе и искусству, но и занимались философией, геометрией и астрономией. Эти науки уважали, к остальным же дисциплинам относились по-разному. Медицина, например, хоть и почиталась благодаря Гиппократу и Галену, приравнивалась к магии и практиковалась почти исключительно арабскими и еврейскими знахарями. Отсюда и сомнительная репутация людей вроде Парацельса. С химией дела обстояли еще хуже: она оставалась в загоне вплоть до восемнадцатого века.

Таким образом, владение древнегреческим и латынью наряду с поверхностными знаниями геометрии и, пожалуй, астрономии вошло в интеллектуальный набор любого джентльмена. Сами греки пренебрегали практическим использованием геометрии, а для астрономии нашлось применение лишь в период упадка, да и то под видом астрологии. В шестнадцатом и семнадцатом веках математика изучалась в основном с эллинской отрешенностью, в то время как остальные науки впали в немилость из-за их связи с колдовством.

Переход к знанию как к более широкому и прикладному понятию, постепенно происходивший на протяжении восемнадцатого века, получил резкий толчок в связи с Великой французской революцией и развитием техники. Первая нанесла удар по аристократической культуре, последняя открыла новые, невиданные доселе возможности для отнюдь не аристократических навыков. В течение последних ста пятидесяти лет «бесполезные» знания подвергались все более серьезным сомнениям, тогда как убежденность, что важны лишь те знания, которые пригодны в экономической жизни общества, росла и крепла.

В странах с традиционной системой образования, таких как Франция и Англия, увлеченность прикладной стороной знания преобладала лишь отчасти. До сих пор в университетах можно встретить профессоров, преподающих китайскую классику и незнакомых при этом с работами Сунь Ятсена, основавшего современный Китай. До сих пор можно встретить знатоков древнейшей истории в представлении авторов высокого стиля, то есть до Александра Македонского в Греции и Нерона в Риме; изучать более актуальную историю они не желают из-за литературного несовершенства писавших ее историков. Тем не менее даже во Франции и Англии старые традиции отмирают, а в более современных странах, таких как Россия и Соединенные Штаты, они и вовсе полностью искоренены.

Американские комитеты по образованию, например, утверждают, что в деловой корреспонденции большинство людей использует всего тысячу пятьсот слов, и посему настаивают на исключении остального словарного запаса из школьной программы. Британцы пошли еще дальше и изобрели «базовый английский», сократив необходимый для общения лексикон до восьми сотен слов. Представление о том, что речь может обладать эстетической ценностью, отходит в прошлое и заменяется суждением, что единственное назначение слов – передавать информацию.

В России погоня за целесообразностью еще более фанатична, чем в Америке: в учебных заведениях преподается только то, что служит определенным целям в образовании или управлении. Исключение делается лишь для «теологов»: должен ведь кто-то изучать священные манускрипты в оригинале на немецком языке, да горстке профессоров разрешено заниматься философией для защиты диалектического материализма от нападок буржуазных метафизиков. Не сомневаюсь, что как только ортодоксальность окончательно утвердится, замуруют и эту лазейку.

Повсюду знание перестает цениться само по себе или как средство всестороннего гуманного познания жизни в общем, становясь просто частью обязательных практических умений. Таков признак повсеместной интеграции общества, вызванной научно-техническим прогрессом и требованиями военного времени. Настолько тесной взаимозависимости между экономикой и политикой, как сейчас, еще не бывало, и человек подвергается все большему социальному давлению, вынуждающему его вести образ жизни, который кажется целесообразным соседям.

Учебные заведения, кроме тех, что доступны самым богатым, или которых (в Англии) не трогают в силу их древности, не могут тратить деньги по своему усмотрению, а должны убеждать Государство, что выполняют свое назначение: обеспечивают правильно обученных верноподданных. Все это неотъемлемая часть движения, которое привело к обязательной военной службе, организациям бойскаутов, политическим партиям и разжиганию политических страстей прессой. Мы более чем когда-либо подстраиваемся под сограждан, больше заботимся (если мы порядочные люди) о том, чтобы им не навредить, но и чтобы они, упаси бог, не навредили нам. Мы осуждаем тех, кто праздно наслаждается жизнью, каким бы возвышенным ни было их времяпрепровождение. Мы полагаем, что каждый обязан внести свой вклад в общее правое дело (что бы это ни значило), тем более что у правого дела масса врагов, с которыми постоянно приходится бороться. Поэтому мы не можем позволить разуму расслабиться и выделить место для иных знаний, нежели тех, которые помогают нам в борьбе за то, что в тот момент считается важным.

В защиту утилитарного взгляда на образование говорит многое. Невозможно изучить все до вступления во взрослую жизнь, да и «полезные» знания, безусловно, очень полезны. Они – фундамент современного мира. Без них не было бы ни станков, ни автомобилей, ни железных дорог, ни аэропланов; кстати, также не было бы и нынешней рекламы с пропагандой. Современные знания поспособствовали улучшению всеобщего здоровья и одновременно изобретениям множества способов отравления больших городов ядовитыми газами. Все, что отличает наш мир от прошлого, уходит корнями в «полезные» знания. От них пока не готово отказаться ни одно общество, и задача образования, вне всякого сомнения, – их культивировать.

Следует признать, что громадная часть традиционного культурного воспитания бессмысленна. Мальчикам многие годы вбивали латынь и древнегреческий, на которых они в итоге либо не могли, либо не хотели (за малым исключением) читать книги. Изучение современных языков и истории гораздо предпочтительнее латыни и древнегреческого во всех смыслах. Они не только полезнее, но и позволяют намного быстрее приобщиться к обширной мировой культуре.

Для итальянца пятнадцатого века знание древнегреческого и латыни служило ключом к культурному наследию, поскольку все, что стоило прочесть помимо трудов на итальянском, было написано на этих языках. С тех пор появилась литература на стольких современных языках, а цивилизация продвинулась так далеко в своем развитии, что эрудиция в античности не так актуальна для решения нынешних задач, как знания о современных государствах и их относительно недавней истории. Кругозор традиционного школьного учителя, прекрасно подходивший для эпохи Возрождения, стал слишком узок, потому что не вобрал в себя изменения, произошедшие в мире после пятнадцатого века. И дело не только в истории и иностранных языках. Должным образом преподаваемые естественные науки также вносят вклад в культурное воспитание. Именно поэтому утверждение о том, что образование должно иметь и другие цели, помимо практической пользы, не означает возврат к традиционным учебным программам. Полезность и культура, в их широком понимании, оказываются гораздо более совместимы, чем это кажется фанатичным приверженцам лишь одной из сторон.

Даже когда культура не связана напрямую с практикой, в знаниях, которые нельзя непосредственно использовать для повышения эффективности, есть косвенная польза. Думаю, что многие недостатки современности удалось бы устранить, будь у нас больше таких знаний и меньше одержимости сугубо прикладными навыками.

Сосредоточение умственной активности целиком на какой-то одной определенной цели в конечном итоге выбивает большинство людей из равновесия, а порой и доводит до нервных срывов. Военные, определявшие стратегию Германии во время войны, совершали ошибки, как, скажем, подводная битва за Атлантику, которая привела Америку на сторону союзников и которая любому человеку со свежим взглядом показалась бы неразумной. Однако немцы не могли оценить ее здраво в силу умственного перенапряжения и нехватки отдыха. То же наблюдается всякий раз, когда люди пытаются решать задачи, требующие непрерывной умственной нагрузки и длительного сдерживания естественных порывов.

Японские империалисты, русские коммунисты, немецкие нацисты – всех их отличает исступленный фанатизм, сопутствующий одержимому преследованию определенных целей. Когда эти цели действительно так важны и достижимы, как видится их фанатикам, успех может стать грандиозным. К сожалению, в большинстве случаев узость видения приводит к тому, что какие-то мощные противодействующие силы либо упускаются из виду, либо воспринимаются как дело рук дьявола, заслуживающее жестокого наказания.

Взрослым, как и детям, необходимы игры, то есть периоды деятельности, не имеющей иных целей, чем простое сиюминутное наслаждение. А чтобы игры выполняли свою функцию, нужно уметь находить удовольствие и заинтересованность в том, что не связано с работой.

Развлечения современного городского населения становятся все более пассивными и массовыми, они все больше состоят в бездеятельном созерцании искусных действий других. Несомненно, развлекаться лучше так, чем вообще никак, и все же у населения, имеющего благодаря образованию широкий круг духовных, не связанных с работой потребностей, развлечения могут быть куда качественнее.

Более оптимальная экономическая система, позволяющая воспользоваться преимуществами техники, должна привести к значительному увеличению свободного времени, которое быстро станет утомительным для любого, у кого в запасе не окажется достаточно интеллектуальных интересов и занятий. Счастливыми в ситуации продолжительного досуга могут быть лишь граждане образованные, наученные не только применять полученные знания на практике, но и испытывать чисто интеллектуальное наслаждение.

Культурная составляющая, успешно усвоенная в процессе получения знаний, формирует характер мыслей и желаний человека, побуждая его хотя бы отчасти уделять внимание вопросам, не имеющим непосредственного отношения к его персоне. Многим кажется само собой разумеющимся, что человек, получив определенные возможности посредством знаний, непременно использует их на благо общества. Однако сугубо утилитарный взгляд на образование не учитывает необходимости тренировать не только навыки, но и намерения. Необученной человеческой натуре присуща жестокость, которая проявляется и в большом, и в малом. Мальчики в школе часто травят новичков или тех, кто одет не как все. Многие женщины (да и немало мужчин) умышленно распространяют злобные сплетни. Испанцы наслаждаются боем быков, британцы упиваются охотой и стрельбой. Те же порывы, но в гораздо более серьезной форме, проявляются в гонении евреев в Германии или кулаков в России. Империализм дает волю жестокости, а в случае войны возводит ее в наивысшую форму проявления общественного долга.

Здесь надо оговориться, что жестокими бывают и высокообразованные люди, однако я не сомневаюсь, что среди них агрессоры встречаются реже, чем среди людей с неразвитым интеллектом. Задиры в школах редко отличаются хорошей успеваемостью. Зачинщики линчевания почти поголовно – невежды. Так происходит не потому, что умственное развитие способствует проявлению гуманности, хотя и это не исключено, а скорее потому, что образованным людям доступны другие интересы, нежели досаждать соседям, и другие источники самоуважения, нежели демонстрация собственной власти.

Больше всего в этом мире люди хотят властвовать и вызывать восхищение. Невежественные люди могут удовлетворить оба эти желания лишь за счет грубой силы, включающей физическое порабощение. Образованность снабжает человека менее варварскими способами достижения власти и более заслуживающими восхищения действиями. Галилей добился таких перемен в мире, о каких не мечтал ни один монарх, а его влияние неизмеримо превзошло власть тех, кто его преследовал. Так что самому Галилею незачем было становиться преследователем.

Пожалуй, главное достоинство «бесполезного» знания в том, что оно прививает привычку размышлять. В этом мире слишком много людей совершают необдуманные спонтанные поступки, от которых мудрые люди предпочли бы воздержаться. У этой склонности есть много любопытных проявлений. Мефистофель внушал своему юному ученику: «Теория суха, а древо жизни зеленеет», и все приписывают эти слова Гёте, хотя тот всего лишь предположил, чему мог учить дьявол. Гамлет считается зловещим предостережением против бездеятельного раздумья, однако почему-то никто не считает Отелло предостережением против спонтанных действий. Профессора-снобы вроде Бергсона, восхваляющие деятельного человека, хулят философию, говоря, что жизнь должна напоминать кавалерийскую атаку. Со своей стороны я думаю, что действовать лучше всего исходя из глубокого понимания Вселенной и человеческой участи, а не под влиянием необузданного порыва к романтическому, но неадекватному самоутверждению. Привычка довольствоваться мыслями, а не действиями, защищает от опрометчивости и чрезмерной жажды власти, сохраняет рассудок в беде и присутствие духа в бурные времена. Жизнь, всецело вращающаяся вокруг собственной персоны, рано или поздно становится нестерпимой. Только окно в больший и менее издерганный мир помогает переносить жизненные невзгоды.

Привычка размышлять полезна в самых разных ситуациях, от совсем тривиальных до очень серьезных. Начнем с мелких неприятностей вроде блох, опоздания на поезд или несговорчивых деловых партнеров. Такие мелочи, казалось бы, едва ли заслуживают глубоких размышлений о чудесах героизма или мимолетности человеческих бед, и тем не менее вызываемое ими раздражение способно сильно испортить настроение и лишить радости жизни. В подобные моменты очень пригодится какой-либо посторонний факт, имеющий реальную или воображаемую связь с раздражающей ситуацией, а может, даже и вовсе к ней не относящийся, а просто отвлекающий от неприятных мыслей. Когда на вас орет побелевший от гнева начальник, приятно вспомнить главу декартовского «Трактата о страстях» под названием «Почему бледнеющие от ярости люди опаснее тех, что багровеют». Человеку, который беспокоится по поводу незадавшегося международного сотрудничества, неплохо бы вспомнить о возведенном в ранг святых короле Людовике IX. Прежде чем отправиться в крестовый поход, тот вступил в сговор со Старцем горы, которому в «Тысяче и одной ночи» приписывается чуть ли не половина мирового зла. Когда вас начинает угнетать жадность капиталистов, можно найти утешение в знании, что Брут, эталон республиканской порядочности, одолжил деньги одному городу, а когда горожане не смогли выплатить назначенную сорокапроцентную ставку, нанял частную армию для его осады.

Знание любопытных фактов делает неприятное менее неприятным, а приятное еще приятнее. Я получаю куда больше удовольствия от персиков и абрикосов с тех пор как узнал, что их впервые начали выращивать в Китае на заре династии Хань, что китайские пленники великого царя Канишки распространили их в Индии, откуда те пришли в Персию и достигли Римской империи в первом веке нашей эры, что слово «apricot» происходит из того же латинского корня, что и «precocious» (скороспелый), потому что абрикосы поспевают рано, и что буква «а» в начале появилась вследствие этимологической ошибки. Теперь абрикосы для меня несравнимо слаще!

Примерно сто лет назад группа благонамеренных филантропов учредила общество с целью «распространения полезных знаний», в результате чего у людей пропал вкус к «бесполезным» знаниям.

Открыв наугад «Анатомию меланхолии» Бертона в день, когда мне угрожало именно такое состояние, я узнал о существовании «меланхолической субстанции». В то время как некоторые полагают, что она является производной от всех «жизненных соков», преобладающих в четырех темпераментах, «Гален утверждает, что в ней присутствуют только три, исключая флегму, или мокро`ту, и убеждение оное разделяют Валериус и Менардус, равно как и Фуций, Монтальто и Монтано. Как может, вопрошают они, белое вдруг почернеть?». Несмотря на такой неопровержимый довод, Геркулес Саксонский и Кардан, Гварнери и Лауренцио придерживались, если верить Бертону, противоположного мнения. Убаюканная этими древними дебатами, моя меланхолия, вызванная то ли тремя, то ли четырьмя телесными жидкостями, рассеялась. Более эффективное средство от излишнего рвения трудно себе и представить.

Несмотря на то что тривиальная образованность способна скрасить нам мелкие житейские невзгоды, главная ценность размышлений проявляется во времена более серьезных несчастий: смерти, боли, жестокости и слепого шествия наций навстречу бессмысленной катастрофе.

Разочарованные в догматической религии, люди стремятся найти ей замену, если, конечно, не скатываются в грязь, грубость и примитивное самоутверждение. Мир заполонили озлобленные эгоцентричные группы, ни одна из которых не способна увидеть человеческую жизнь как часть единого целого, и каждая скорее уничтожит цивилизацию, чем уступит хоть на дюйм. От подобной ограниченности узконаправленное образование не излечит. Противоядие – в том, что касается индивидуальной психологии, – следует искать в истории, биологии, астрономии и других дисциплинах, которые позволяют личности увидеть себя в истинном свете без ущерба самоуважению. Здесь нужна не какая-то конкретная информация, а такие знания, которые дают представление о назначении человеческой жизни в целом: искусство и история, знакомство с жизнью героических личностей и понимание удивительной случайности возникновения человека и его эфемерности в масштабах Вселенной. Знания, которые вызывают чувство гордости за людей: за их способность видеть, узнавать, проявлять великодушие, мыслить и понимать. Именно широкое восприятие в сочетании с беспристрастием и рождает мудрость.

Жизнь, во все времена наполненная страданием, угнетает теперь даже больше, чем в два предшествующих столетия. Попытка избежать боли толкает человека на обывательщину, самообман и рождение нескончаемых коллективных мифов. Увы, они приносят лишь временное облегчение, которое рано или поздно усиливает источники страданий. Как с личными, так и с общественными неудачами можно справиться, только задействуя волю и разум: волю – чтобы не давать себе смиряться со злом и соглашаться с невыполнимыми планами, а разум – чтобы разобраться в проблеме, найти решение, если она решаема, или же принять ее как неизбежную и облегчить муки, посмотрев на неудачу с разных сторон и вспомнив о том, что за ее пределами существуют другие края, другие времена и безграничные межзвездные пространства.

Глава III

Архитектура и социальные проблемы

С незапамятных времен архитектура выполняла две функции. С одной стороны, чисто практическую: обеспечить кров и защиту, с другой – политическую: внушить миру некоторую идею, воплотив ее в камне. Жилища бедняков несли лишь первую функцию, тогда как храмы и дворцы правителей проектировались с целью вызвать восхищение и трепет перед властью богов и их земных наместников. В редких случаях прославлялись не отдельные монархи, а целые сообщества. Так, Акрополь в Афинах и Капитолий в Риме являли имперское могущество этих славных городов в назидание их подданным и союзникам. Эстетика приветствовалась в общественных зданиях, а позже во дворцах плутократов и императоров, и не предназначалась для крестьянских лачуг или трущоб городского пролетариата.

В Средние века, несмотря на довольно сложную социальную организацию, эстетической составляющей архитектуры уделялось так же мало, если не меньше, внимания. Замки служили в первую очередь крепостями, а красивыми выходили разве что случайно. Самыми прекрасными средневековыми строениями мы обязаны не феодализму, а Церкви и торговле. Соборы прославляли Бога и Его епископов. Торговля шерстью между Англией и Нидерландами, расцветшая благодаря английским королям и бургундским герцогам, послужила поводом создания великолепных суконных палат и мэрий Фландрии и – пусть и несколько менее впечатляющих – рынков Англии. И все же до совершенства архитектуру коммерческих рядов довела родина современной плутократии Италия.

Венеция – невеста моря, город, сворачивающий с пути крестоносцев и поставивший на колени всех христианских монархов; в его Дворце дожей и палаццо богатых купцов нашел отражение новый вид величественной архитектурной красоты. В отличие от неотесанных баронов Севера, городские магнаты Венеции и Генуи не нуждались в уединении и обороне, а жили бок о бок и создавали города, поражающие каждого не шибко дотошного путника великолепием и парадной эстетикой. Скрывать нищету в Венеции удавалось вообще без труда: трущобы ютились в глухих переулках, недоступных взорам проплывающих на гондолах зевак. То было время полного и безвозвратно ушедшего владычества плутократии.

Церковь в Средние века возводила не только соборы, но и сооружения, имеющие непосредственное отношение к современной жизни: аббатства, монастыри и колледжи. Основой им служила определенная форма коммунизма, рассчитанная на мирную социальную жизнь. В этих зданиях все личное сводилось к спартанскому минимуму, а все общее строилось с размахом и роскошью. Смиренному монаху полагалась жесткая голая келья, зато о величии ордена заявляли огромные шикарные залы, часовни и трапезные. В Англии монастыри и аббатства дошли до нас в основном в виде руин, которые радуют лишь туристов, а вот колледжи в Оксфорде и Кембридже до сих пор являются важной частью жизни нации, оставаясь при этом памятниками красоты средневекового общинного порядка.

С распространением Ренессанса на север неотесанные бароны Франции и Англии задались целью навести у себя лоск по типу итальянских богачей. Пока Медичи выдавали своих дочерей за королей, поэты, художники и архитекторы к северу от Альп перенимали флорентийские модели, и знать поменяла за`мки на загородные виллы, которые своей незащищенностью от нападений ознаменовали новые безопасные времена для придворной просвещенной знати. Однако Великая французская революция положила той безопасности конец, и традиционные архитектурные стили утратили свою жизнеспособность. Они остались лишь там, где сохранились старые формы правления, как в наполеоновских достройках к Лувру, вот только их напыщенная безвкусица вопиет о комплексах императора. Он словно задался целью опровергнуть излюбленное причитание своей матери «Pourvou que cela doure».

В девятнадцатом столетии преобладают две архитектурные формы, обязанные своим появлением автоматизации производства и демократическому индивидуализму: заводские трубы, с одной стороны, и ряды малюсеньких домишек для семей рабочих, с другой. В то время как заводы представляют собой организацию экономики, возникшую в результате индустриализации, домишки свидетельствуют о социальной разобщенности – идеале общества индивидуалистов. Там, где высокая цена на землю располагает к строительству больших зданий, в них также налицо чисто архитектурная, а не социальная общность: это офисные блоки, многоквартирные дома или гостиницы, обитатели которых не принадлежат к единому сообществу, как монахи в монастыре, а всеми силами стремятся к тому, чтобы как можно меньше замечать существование соседей.

По всей Англии, где только позволяет цена на землю, утверждается принцип отдельного дома для каждой семьи. Бесконечные ряды таких домов тянутся вдоль железных дорог на подъездах к Лондону или любому другому североевропейскому городу. Каждый домик – центр жизни отдельно взятого человека, а социальное общение имеет место лишь в конторе, на фабрике или в шахте, в зависимости от региона. Социальная жизнь вне семьи (по крайней мере в ее архитектурном выражении) сводится исключительно к экономической деятельности, а потребности в общении, не связанном с экономикой, люди должны удовлетворять в семье либо подавлять. Если судить о представлениях об идеальном обществе по эстетическим качествам архитектуры соответствующей эпохи, последние сто лет можно смело отнести к худшим временам в истории человечества.

Заводы и ряды неказистых домишек воплощают в себе любопытнейшее противоречие современности. Производство все больше рассчитано на массы, а наши интересы во всем, что не касается политики и экономики, становятся все более индивидуалистическими. Это проявляется не только в культуре и искусстве, где самовыражение вылилось в анархические протесты против вообще любых традиций и обычаев, но и (возможно, как реакция на чрезмерную скученность населения) в повседневной жизни простых мужчин и в еще большей степени – женщин.

На фабриках социальная жизнь происходит волей-неволей, о чем свидетельствует возникновение профсоюзов, а дома каждая семья жаждет уединения. «Я сохраняю себя ради себя», – говорят женщины, в то время как их мужей греет мысль о жене, ждущей возвращения хозяина домой. Такое мышление помогает женщинам выдержать, если не предпочесть, жизнь в отдельном домике с собственной кухонькой, каторжной работой по хозяйству и воспитанием детей в одиночку. Их доля тяжела, жизнь монотонна; в собственном доме женщина практически пребывает в заточении, и все же она предпочитает такой образ жизни более общинному, потому что умение справляться с делами самостоятельно тешит ее самолюбие.

Популярность архитектуры такого типа неотделима от положения женщин. Феминизм и право голоса ничуть не изменили участь жен, по крайней мере в среде наемных работников. Жена по-прежнему зависит от заработка мужа и не имеет дохода, несмотря на пожизненный усердный труд. Роль профессиональной домохозяйки предполагает наличие дома, в котором можно хозяйничать. Присущая большинству представителей человеческого рода потребность в самовыражении для женщины не имеет иного выхода, чем посвятить себя дому. Муж, со своей стороны, радостно соглашается с тем, чтобы жена работала на того, в чьей финансовой зависимости находится, то есть на него. Причем жена и отдельный дом отвечают его собственническим потребностям больше, чем любой другой тип существования. Взаимное чувство собственности в браке позволяет как мужу, так и жене компенсировать тоску по социальной жизни сознанием, что у другой половинки не так уж и много возможностей общаться с потенциально опасными особами противоположного пола. Таким образом, хоть жизнь обоих скудна, а у женщин и излишне тяжела, ни один из них не желает иной социальной организации.

Все было бы иначе, если бы замужние женщины – в виде правила, а не исключения – сами зарабатывали деньги вне дома. Среди профессионалов в больших городах уже есть немало жен, самостоятельно зарабатывающих себе на жизнь. Это неплохое начало, но таким женщинам недостает службы помощи по хозяйству или коммунальной кухни, которые частично освободили бы их от домашних обязанностей, равно как и детских садов, способных позаботиться о детях в рабочие часы. Считается, что замужней женщине не по душе работать вне дома и, если после рабочего дня ей приходится выполнять всю работу по дому, как это делают домохозяйки, она наверняка долго не протянет. Однако при правильном подходе к архитектуре женщин можно разгрузить и по хозяйству, и по уходу за детьми, что пойдет на пользу и им, и их мужьям, и их детям; в этом случае замена традиционных обязанностей жен и матерей на профессиональную деятельность бесспорно пойдет во благо. С этим согласился бы любой муж классической домохозяйки, побыв с неделю на ее месте.

Труд жен работающих мужчин, будучи бесплатным, никогда не модернизировался; на самом же деле в нем много лишнего, и многие задачи можно распределить по разным специалистам. Однако первым шагом в этом направлении должна стать архитектурная реформа. Необходимо создать такие же благоприятные общинные условия, какими располагали монахи в средневековых монастырях, – за исключением обета безбрачия. Иными словами, необходимо позаботиться о потребностях детей.

Сначала разберемся с недостатками современной системы, при которой домашнее хозяйство каждой рабочей семьи – будь то отдельный дом или комнаты в многоквартирном блоке – полностью автономно.

Пуще всего в такой ситуации страдают дети. До школьного возраста они слишком мало бывают на воздухе и солнце, кормит их мать, у которой не хватает средств, знаний и времени на отдельное подходящее питание для ребенка, дети постоянно путаются под ногами, когда она готовит и делает прочие домашние дела, из-за чего действуют ей на нервы и получают нагоняи (вперемешку с ласками, если повезет); у них нет ни свободы, ни условий, где можно играть и шалить. В подобной обстановке они вырастают слабыми, нервозными и подавленными.

Жизнь матери ничуть не слаще. Ей приходится сочетать в себе обязанности воспитательницы, поварихи, уборщицы. Поскольку ни одной из этих профессий она не обучена, едва ли у нее получается хорошо. Вместо радости ее постоянно одолевают усталость и раздражение на детей. Муж, приходя с работы, может отдохнуть, она же не знает отдыха и в конце концов практически неизбежно становится узколобой брюзгой с непреходящим чувством зависти.

Положение мужчины куда менее плачевное, поскольку дома он проводит меньше времени. А когда он дома, ему вряд ли доставит удовольствие нудное ворчание жены или «плохое» поведение детей. Скорее всего, он во всем обвинит жену (хотя следует винить архитектуру) с неприглядными последствиями, которые варьируются в зависимости от степени его жестокости.

Конечно, я не утверждаю, что такое происходит повсеместно, но там, где этого нет, все держится на недюжинной самодисциплине, мудрости и физической выносливости матери. Очевидно, что система, требующая исключительных качеств от человека, будет успешно работать лишь в исключительных случаях. Негодность такой системы не опровергнуть наличием редких удачных примеров, где нет серьезных проблем.

Все эти недуги можно разом излечить, заменив архитектуру на более общинную. Следует снести все эти отдельные домики и квартирки с отдельными кухнями, а на их месте построить высокие здания, образующие четырехугольник с общим двором. Причем южную его сторону надо оставлять низкой, чтобы во двор светило солнце. Кухня должна быть тоже общей, а рядом с ней – просторная столовая и другие общедоступные пространства для встреч, развлечений, совместных просмотров фильмов.

В центре двора нужно расположить детский садик, построенный с таким расчетом, чтобы дети не могли причинить вред себе или окружающим предметам: там не должно быть ни лестниц, ни открытых каминов или печей; тарелки, чашки и прочая посуда должны быть из небьющегося материала, и вообще желательно избегать в обстановке того, что детям придется запрещать. При хорошей погоде занятия с детьми должны проводиться на открытом воздухе, а при плохой – если, конечно, на улице не совсем ужасно – в открытом помещении. Кормить детей следует тоже в детском саду, в котором без труда и довольно дешево можно обеспечить более здоровое питание, чем дома. После прекращения грудного кормления и до того, как им идти в школу, детям стоит проводить все дни с утра до вечера в детском саду, где можно играть вволю под минимальным присмотром для их же безопасности.

Такая жизнь очень благотворно отразится на детях. Они будут здоровы благодаря пребыванию на солнце и свежем воздухе, простору и качественному питанию; у них окрепнет характер благодаря свободе и отсутствию постоянных запретов и одергиваний, с которыми сталкивается в детстве большинство трудового населения. Свобода действия, обеспечить которую можно только в специально спроектированном пространстве и которая в детском саду может быть чуть ли не полной, разовьет в детях любознательность и укрепит их силы так же естественно, как это происходит у детенышей животных. Постоянные запреты и ограничения свободы вызывают у детей недовольство и скованность в последующей жизни, а избежать таких ограничений в помещении, которое дети делят со взрослыми, практически невозможно. В общем, детский сад благотворно скажется и на их характере, и на их здоровье.

Выигрыш для женщин будет настолько же примечательным. Как только ребенок отучится от грудного кормления, его можно в течение дня доверить специально обученным воспитательницам. Женщинам не придется больше покупать и готовить еду, мыть потом посуду. Так же, как и мужчины, они будут уходить с утра на работу, а вечером возвращаться домой; так же, как и мужчины, они будут чередовать работу и досуг вместо того, чтобы бесконечно заниматься делами. Они будут видеть детей по утрам и вечерам – достаточно для любви и недостаточно для раздражения. Матерям, проводящим с детьми дни напролет, едва ли хватает энергии на игры, поэтому чаще всего с детьми играют отцы. Каким бы любящим ни был взрослый, никому не справиться без отдыха с требующими неотступного внимания детьми. А в конце дня, проведенного порознь, и матери, и ребенку общение будет в радость. Физически усталые, но психически уравновешенные дети куда больше обрадуются материнской любви после нейтрального отношения воспитательниц. Все достоинства семейной жизни сохранятся без риска тревожащих и разрушительных последствий чрезмерной привязанности.

У мужчин и женщин появится возможность вырываться из крошечных убогих комнатушек в просторные общественные помещения, которым ничто не мешает придать великолепие университетских залов. Красота и простор больше не будут прерогативой богачей. Настанет конец раздражению из-за постоянного пребывания в небольшом замкнутом пространстве, что тоже зачастую отравляет семейное счастье.

Все эти перемены могут стать результатом архитектурной реформы.

Предложенная Робертом Оуэном более ста лет назад концепция «кооперативного параллелограмма», призванная обеспечить трудящихся преимуществами общежития, вызвала немало насмешек. Пожалуй, в условиях поголовной нищеты его предложение и было преждевременным, зато сейчас многие из тех идей вполне осуществимы и желательны. Сам он сумел учредить ясли в Нью-Ланарке на очень прогрессивных принципах. Единственное, его ввела в заблуждение специфика Нью-Ланарка, из-за чего он рассматривал свои «параллелограммы» как производственные ячейки, а не просто места для жилья.

Вообще, в индустриализме основной упор с самого начала делается на производство, тогда как потреблению и обычной жизни уделяется слишком мало внимания. Это следствие погони за прибылью, которая ассоциируется исключительно с производством. В результате на фабриках действуют научные методы и разделение труда доведено до предела, в то время как домашнее хозяйство болтается в хвосте научного прогресса и самые разнообразные хозяйственные задачи взвалены на плечи перегруженных матерей. Таково неизбежное следствие культа прибыли: сферы деятельности человека, не имеющие прямой финансовой выгоды, становятся беспорядочными, бестолковыми и в итоге перестают приносить удовлетворение.

Стоит, однако, заметить: главные преграды на пути подобной архитектурной реформы находятся в психологии самих рабочих и служащих. Они первые возразят, что людям нравится жить в частных домах, что такое жилье тешит их гордость и удовлетворяет собственническим инстинктам. Безбрачная общинная жизнь, как в монастырях, таких проблем не ведала; именно брак и семья пробуждают в людях желание обособляться. Не думаю, что сугубо личное пространство для готовки (помимо разве что конфорки на крайний случай) хоть сколько-нибудь помогает удовлетворить эту потребность. В этом смысле, на мой взгляд, должно хватить собственной квартиры с собственной мебелью. И все же интимные привычки трудно изменить. Быть может, стремление женщин к независимости может постепенно привести к тому, что они начнут все больше работать вне дома, что, в свою очередь, расположит их к описанной нами системе.

Сейчас в среде жен работающего класса феминизм только-только зарождается, но вскоре он должен набрать силу (если, конечно, не будет фашистского отката назад). Возможно, со временем женщины придут к пониманию преимуществ совместной готовки и детских садиков. Рассчитывать на инициативу перемен со стороны мужчин едва ли стоит. Работающие мужчины, включая даже социалистов или коммунистов, как правило, не считают нужным менять социальное положение своих жен.

До тех пор пока в мире царят безработица и почти универсальное непонимание экономических принципов, выход замужних женщин на рынок труда, естественно, оспаривается как угроза лишить работы тех, чьи места они займут. Поэтому проблемы замужних женщин неразрывно связаны с проблемой безработицы, которую, скорее всего, не решить без значительной доли социализма. В любом случае при теперешнем культе прибыли постройка «кооперативных параллелограммов», за которые я ратую, невозможна; масштабно начаться она сможет лишь в рамках развернутого социалистического движения.

Так что здоровье и характер детей, как и нервы замужних женщин, обречены страдать до тех пор, пока экономикой правит стремление к прибыли. Оно годится для достижения определенных целей, но не всех – к последним относятся благополучие женщин и детей в среде работающих людей, а также (еще более утопическое) облагораживание пригородов. И все-таки, несмотря на то что безобразие пригородов мы принимаем как данность, наподобие мартовских ветров и ноябрьских туманов, оно не настолько неизбежно. Если бы пригородами занимались городские власти, а не частные предприниматели, если бы планировали улицы и проектировали дома в стиле общежитий колледжей, то картина непременно радовала бы глаз. Безобразие, равно как нервозность и нищета, входит в ту цену, которую мы платим за рабское поклонение частной наживе.

Глава IV

Мидас нашего времени

Притча о царе Мидасе и его «золотом прикосновении» известна всем, выросшим на «Тэнглвудских историях» Натаниэля Готорна. Достопочтенный царь, будучи большим любителем золота, получил дар от бога обращать в драгоценный металл все, к чему прикасался. Поначалу новое умение привело Мидаса в полный восторг, однако, обнаружив, что золотой становилась и пища, которую он намеревался положить себе в рот, он не на шутку забеспокоился. Когда же от его поцелуя в золото обратилась дочь, несчастный пришел в такой ужас, что стал умолять бога забрать дар. Лишь тогда царь осознал, что золото – не единственная ценность в жизни.

Мораль этой нехитрой истории человечество почему-то никак не усвоит.

Захватив в шестнадцатом веке золото Перу, испанцы решили оставить его себе и создали множество преград, затрудняющих экспорт драгоценного металла. В результате цены во всем испанском владычестве возросли, никоим образом не обогатив при этом Испанию. Сознание собственного возросшего в два раза богатства, может, и тешило чью-то гордость, но, если на каждый дублон купить удавалось половину того, что раньше, выгода была чисто метафизической, так как не приносила ни больше еды, ни лучшего дома, ни каких-либо иных конкретных преимуществ. Англичанам и голландцам, не обладавшим такой властью, как у испанцев, приходилось довольствоваться тем, что сейчас зовется американским Востоком – презренным регионом, не содержащим золота. Однако в качестве источника обогащения этот регион оказался несоизмеримо более продуктивным, чем «золотые» части Нового Света, на которые во времена королевы Елизаветы Первой зарились все нации.

Несмотря на банальность этого урока истории, его прямое отношение к проблемам наших дней, похоже, не укладывается в умах современных правителей. Экономика вообще всегда была поставлена с ног на голову, а в последнее время и вовсе выходит за рамки здравого смысла. Абсурдность того, что творилось в конце войны, заставляет усомниться, на самом ли деле в правительствах заседают взрослые люди, не состоящие на учете в психушках.

Для того чтобы наказать Германию, союзники решили воспользоваться проверенной временем практикой и потребовать возмещения ущерба. Что ж, сказано – сделано. Вот только назначенная сумма безмерно превышала все золото Германии, если не мира! То есть у немцев математически не было возможности выплатить долг иначе, как товаром. Тут державы-победители спохватились, что о благосостоянии нации привыкли судить по тому, насколько экспорт превосходит импорт. Страна, которая экспортирует больше, чем импортирует, имеет положительное сальдо торгового баланса, в противном случае сальдо считается отрицательным. Навязав Германии репарационные платежи выше, чем у той было золота, союзники обрекли себя на отрицательное торговое сальдо. К их ужасу, стимулируя германскую продукцию на экспорт, они нечаянно поставили немцев в привилегированное положение.

Кроме этой общей проблемы, у каждой страны была и своя специфика. Германия не производила ничего, что не могли производить союзники, и угроза конкуренции повсеместно вызвала бурное негодование. Англичане не захотели закупать немецкий уголь, поскольку их собственная угольная промышленность пребывала в упадке. Французы отказались от чугуна и стали Германии, поскольку как раз занялись увеличением собственной черной металлургии с помощью недавно приобретенной руды Лотарингии. И так далее. Короче, державы-победители в своей решимости наказать Германию и заставить ее заплатить так же решительно отвергали выплату в какой-либо конкретной форме.

Из этой бредовой ситуации нашелся в равной степени бредовый выход. Союзники решили одолжить Германии необходимую сумму, заявив буквально следующее: «Мы не отменим репарацию, так как вас следует наказать за ваши злодеяния; с другой стороны, мы не можем позволить вам заплатить, так как это погубит нашу промышленность. Поэтому мы одолжим вам деньги, которые вы нам потом вернете. Таким образом мы и принципом не поступимся, и себе не навредим. А что касается наказания, мы надеемся, оно просто откладывается».

Такое «решение», очевидно, помогло лишь на короткое время. Кредиторы, естественно, желали получать от немцев проценты, с выплатой которых существовала та же дилемма, как и с изначальной репарацией. Немцы не могли платить золотом, а страны-союзники не позволяли им расплачиваться товаром. Пришлось одолжить им денег для выплаты процентов. Понятно, что такие игры всем рано или поздно надоели. Когда люди устают давать кредиты стране, не получая никакой отдачи, считается, что страна теряет кредитоспособность. В такой ситуации народ обычно требует реальной оплаты того, что ему причитается. Но, как мы знаем, у немцев для этого не было никакой возможности. Засим последовали банкротства, сначала в Германии, затем среди тех, кому задолжали обанкротившиеся немцы, затем среди тех, кому те люди задолжали деньги, и так далее. Результат – всеобщая депрессия, обнищание, голод, разорение и прочие бедствия, от которых страдает теперь мир.

Я ни в коем случае не утверждаю, что во всех наших бедах виноваты германские репарации. Долги союзников Америке также сыграли свою роль, как и все прочие частные или государственные долги, где кредиторов отделяла от должников стена высоких тарифов, затрудняющая выплаты в виде товаров. Просто история репарации Германии, хоть и не была единственным источником проблем, явилась ярчайшим примером смешения понятий, которое так сильно усложнило ситуацию.

Путаница в мыслях, приведшая к таким несчастьям, происходит из-за непонимания разницы между точкой зрения потребителя и точкой зрения производителя, вернее, производителя в условиях конкуренции. При назначении репарации союзники мнили себя потребителями: им нравилось считать немцев этакими временными рабами, а самим пользоваться германской продукцией, достающейся им без труда. А после заключения Версальского договора они внезапно вспомнили о том, что являются еще и производителями и что поток немецких товаров сведет на нет их собственную промышленность. В полном замешательстве они начали чесать затылки, да все без толку, даже когда они собрались вместе и назвали коллективное чесание в затылках «международной конференцией». К сожалению, правители мира слишком невежественны, чтобы как следует разбираться в вопросе, и слишком тщеславны, чтобы обратиться за советом к тем, кто мог бы им помочь.

Представим в целях упрощения задачи, что одна из держав антигерманской коалиции – отдельный человек, этакий Робинзон Крузо на необитаемом острове. Версальский договор обязал немцев бесплатно снабдить его всем необходимым для жизни. А он, по примеру стран-победителей, сказал бы: «Нет, угля мне не надо, иначе я не стану добывать и обрабатывать древесину; не надо и хлеба, иначе все мои посевы и гениальная самопальная молотилка пропадут почем зря; не надо мне и одежды, иначе мое примитивное производство из шкур животных закончится, не успев начаться. Я не против золота: оно мне не навредит, потому что я спрячу его в пещере и больше к нему не притронусь. В любом случае никакой выплаты в годной для чего-либо форме я не приму». Скажи такое наш воображаемый Робинзон Крузо, мы решили бы, что он в одиночестве свихнулся. Тем не менее именно такие требования державы-победители предъявили Германии. Когда не человек, а правительство ведет себя невменяемо, это считается проявлением выдающейся индустриальной мудрости.

Единственное значимое различие между Робинзоном Крузо и целой нацией заключается в том, что тот ценил свое время, а нация – нет. Человек не стал бы тратить время на изготовление одежды, которую ему предлагают бесплатно. Однако страны считают, что должны производить все необходимое сами, за исключением того, чему препятствуют естественные условия вроде климата. Будь у правительств здравый смысл, они бы давно подписали международные соглашения о том, какая нация что поставляет, и не пытались бы производить все, что только можно. Ни один человек не мастерит для себя и одежду, и обувь, и еду, и дом, понимая, что в таком случае сможет рассчитывать лишь на самое низкое качество. А до правительств принцип разделения труда никак не дойдет. Иначе они позволили бы Германии расплачиваться определенными категориями товаров, которые перестали бы производить сами, а людей, оставшихся без работы, обучили бы другой профессии за государственный счет. Однако тут потребовалась бы организация производства, что противоречит утвердившимся догмам бизнеса.

Предрассудки по поводу золота, как ни странно, прочно укоренились не только в умах тех, кому они выгодны, но и в тех, кому вредят. Осенью 1931 года, когда французы принудили Англию отказаться от золотого стандарта, они вообразили, что здорово насолят англичанам, с чем те по большей части согласились. Целую нацию охватило чувство унижения, похожее на стыд. И это притом что на отказе от золотого стандарта настаивали ведущие экономисты мира, и их правота была доказана временем. Выходит, что люди, отвечающие за финансы, настолько невежественны, что британское правительство пришлось принуждать к соблюдению интересов собственной страны, а французы оказали англичанам невольную услугу лишь в силу своего враждебного отношения.

Среди всех видов общепризнанно полезной деятельности добыча золота занимает первое место по абсурдности. Золото выкапывают из земли в Южной Африке и с колоссальными мерами предосторожности против краж и непредвиденных случаев переправляют в Лондон, Париж или Нью-Йорк, где снова помещают под землю в хранилища банков. С таким же успехом оно могло оставаться и в недрах Африки. Если бы золотой запас для чего-то предназначался, в нем был бы какой-то смысл, однако, согласно общей договоренности, резерв не должен опускаться ниже определенного минимума, что, по сути, его аннулирует. Отложить сто фунтов на черный день – вполне мудрое решение. Но решить, что последние сто фунтов я не потрачу, как бы ни нуждался, – то же самое, что вычеркнуть их из своего состояния или кому-то отдать. Именно так обстоит дело с банковскими резервами, раз они недоступны ни при каких обстоятельствах.

Требование, чтобы некая часть национального достояния хранилась в виде настоящего золота, – пережиток, несомненно, варварский. В частной коммерции внутри любой страны золото давно вышло из употребления. Уже до войны оно использовалось редко и в небольших количествах, а люди, выросшие после войны, точно не знают, как выглядит золотая монета. Однако по-прежнему считается, что финансовая стабильность каждого гражданина каким-то волшебным образом зависит от золотого запаса в центральном банке его страны. Во время войны, когда из-за подлодок перевозить золото стало опасно, абсурдность достигла своего апогея. Золото все еще добывалось в Южной Африке, где затем и хранилось, а страны договаривались, какая его доля принадлежит Соединенным Штатам, Англии, Франции и так далее. Почему тогда просто не договориться, что золото как бы выкопано, а на самом деле оставить его спокойно лежать в земле?

Теоретически золото хорошо тем, что защищает от нечестности правительств. Плохо то, что на практике не существует способа заставить власти держаться за золото в условиях кризиса, и поэтому они отказываются от него всякий раз, когда им это выгодно. Все европейские страны, участвовавшие в войне, обесценили свои валюты и таким образом списали часть своих долгов. Сославшись на инфляцию, Германия и Австрия полностью отказались от своего внутреннего долга. Франция снизила франк до пятой части прежней стоимости, уклонившись тем самым от выплаты четырех пятых всех государственных долгов, выраженных во франках. Фунт стерлингов стоит лишь около трех четвертей прежней стоимости в золоте. Только русские прямо заявили, что не отдадут долги, за что их хором осудили: все-таки отказ требует соблюдения определенных приличий.

На самом деле страны, как и люди, возвращают долги лишь тогда, когда им выгодно. Чисто правовая гарантия, вроде золотого стандарта в тяжкие времена не действует, а в остальное время просто не нужна. Частному лицу выгодно быть честным до тех пор, пока есть вероятность, что понадобится занять вновь; как только кредит исчерпан, бывает выгоднее скрыться. Положение правительств относительно собственных граждан отличается от отношений с другими странами. Подданные находятся в его власти, поэтому здесь нет иных поводов для честности, кроме как желания занять еще. Когда внутри страны занимать нечего, как в Германии после войны, правительство печатает деньги, чтобы обесценить валюту, и таким образом избавляется от внутренних долгов. Иное дело – задолженность внешняя. Когда русские отказались от выплаты долгов другим странам, на них ополчился весь цивилизованный мир и обрушилась жесткая враждебная пропаганда. Большинство стран не в состоянии противостоять подобным явлениям и потому к своим внешним долгам подходят с осторожностью. Именно этот факт, а отнюдь не золотой стандарт, гарантирует выплату предоставляемых стране кредитов. Гарантия, прямо сказать, ненадежная, и улучшить ситуацию сможет лишь создание международного правительства.

Мало кто отдает себе отчет в том, насколько экономические отношения зависят от военной мощи государства. Богатство стран создается отчасти благодаря навыкам ведения бизнеса, которые возможны исключительно при наличии вооруженных сил в море или на суше. Именно благодаря военному преимуществу голландцы отняли Нью-Йорк у индейцев, англичане – у голландцев и американцы – у англичан. Нефть, найденная в США, принадлежит американским гражданам, а нефть менее могущественных стран всеми правдами и неправдами достается одной из великих держав. Это достигается неявными методами, однако маячащая угроза войны всегда однозначно определяет исход любых переговоров.

То же происходит и в отношении валюты и долга. Когда в интересах правительства обесценить валюту или отказаться от выплаты долгов, именно так оно и поступает. Некоторые страны-кредиторы, правда, кричат о моральной обязанности возвращать долги. А дебиторы если и внимают им, то лишь из-за военного перевеса, а не этических соображений. Единственный способ обеспечить стабильную валюту – иметь если не фактически, то хотя бы формально одно мировое правительство, владеющее эффективными вооруженными силами. Такое правительство могло бы ввести в обращение валюту с постоянной покупательной способностью относительно средней товарной стоимости. Только тогда стабильность будет настоящей и не зависящей от золота, на которое суверенные государства не рассчитывают даже в периоды кризиса. Поэтому мнение о том, что стабильная валюта обеспечивается золотом, как ни крути, неверно.

Я неоднократно слышал от тех, кто считает себя убежденными реалистами, что цель деловых людей – разбогатеть. Однако, понаблюдав за такими «реалистами», я убедился, что они ослеплены сентиментальным идеализмом, который не позволяет увидеть самых явных фактов окружающего мира. Если бы деловые люди действительно стремились разбогатеть, а не удерживать других в нищете, мир очень скоро превратился бы в рай. В этом можно убедиться на замечательном примере банковских и валютных операций. Наличие стабильной валюты и гарантия безопасных кредитов, несомненно, отвечают интересам любого бизнесмена. Для достижения этих двух целей нужен только один центральный мировой банк и только одна валюта – бумажные деньги, удерживающие средние цены как можно более постоянными. Гарантией такой валюты будет не золотой резерв, а кредит мирового правительства с единственным финансовым органом – центральным банком. Это очевидно даже ребенку. Однако бизнесмены ни на чем подобном не настаивают. Причина? Так называемый национализм: бедность соседей куда важнее собственного обогащения.

Другая причина – в психологии производителя. Прописная истина, что деньги полезны, только если на них можно что-то купить, ничего не говорит ни уму ни сердцу многих. Чуть ли не при любой сделке продавец остается счастливее покупателя. Покупая ботинки, вы поддерживаете весь аппарат сбыта. Продавец обувного магазина чувствует себя победителем, в то время как у вас вряд ли возникает мысль: «Как хорошо, что я избавился от противных грязных бумажек, которые ни съесть, ни надеть, и вместо них приобрел замечательные ботинки». Покупки радуют нас куда меньше продаж. Исключение возможно лишь в ситуации дефицита. Сегодня покупатель картины «великого мастера» радуется больше, чем продавец. Зато сам «великий мастер», продав свою картину при жизни, без сомнения, радовался больше, чем покупатель. Главная психологическая причина такой любви к продаже, а не к приобретению, в том, что мы ценим власть превыше удовольствия. Не все, конечно. На свете хватает расточителей, предпочитающих короткую и веселую жизнь. Однако это справедливо в отношении энергичных, успешных людей, которые задают тон эпохе конкуренции. Раньше, когда богатство в основном переходило по наследству, психология производителя проявлялась гораздо меньше, чем сейчас. Именно она заставляет людей радоваться скорее продаже, чем покупке, и толкает правительства на нелепые попытки создать мир, в котором каждая нация продает и ни одна не покупает.

Дело усложняется еще и тем, что психология производителя имеет ту же особенность, что отличает экономические отношения от большинства других. При производстве и продаже определенного товара вы зациклены на двух категориях людей: конкурентах и потребителях. Конкуренты вам вредны, потребители полезны. Первые очевидны и сравнительно немногочисленны, тогда как вторые неконкретны и по большей части неизвестны. Поэтому вас, как правило, больше беспокоят конкуренты, нежели клиенты. Возможно, в своем кругу это и не так, но почти наверняка у людей чужеродной группы вы подозреваете экономические интересы, противоречащие вашим собственным. Отсюда и вера в протекционистские тарифы. Видя в других нациях конкурентов, а не потенциальных потребителей своей продукции, мы скорее потеряем иностранные рынки сбыта, чем захотим иметь дело с внешней конкуренцией.

Один мясник из небольшого городка страшно злился на других мясников, которые отбирали у него клиентов. Чтобы уничтожить их, он обратил весь город в вегетарианство и с удивлением обнаружил, что в результате разорился сам! Тупость того человека кажется невероятной, однако не в меньшей степени она присуща великим державам. Убедившись, что внешняя торговля обогащает другие страны, они установили тарифы, сводящие импорт на нет. После чего все дружно поразились тому, что получили такой же урон, как и их конкуренты. Никто не вспомнил, что торговля – отношения взаимные и что иностранное государство, продающее их стране, прямо или косвенно также у них покупает. Причина же забывчивости в том, что ненависть к иностранным государствам лишает людей способности ясно мыслить, когда дело касается внешней торговли.

Конфликт между богатыми и бедными в Великобритании, который составлял основу партийных разногласий после окончания войны, сделал большинство промышленников некомпетентными в вопросах валюты. Поскольку финансы означают богатство, богачи склонны следовать примеру банкиров и финансистов. На самом же деле интересы банкиров кардинально разошлись с интересами производителей: дефляция устраивала банкиров, но парализовала британскую промышленность. Не будь у рабочих и служащих права голоса, британская послевоенная политика наверняка превратилась бы в ожесточенное сражение между финансистами и промышленниками. Однако, как известно, оба класса объединились против наемных работников, промышленники поддержали банкиров, и страна оказалась на грани краха. Спасло ее лишь то, что финансистов одолели французы.

В последнее время во всем мире, не только в Великобритании, финансовые интересы противопоставляются общественным. И ситуация вряд ли изменится сама по себе. Современное общество не сможет процветать, пока его финансовые дела будут вестись исключительно в интересах финансистов и без учета последствий для остального населения. При таком положении вещей было бы неразумно предоставлять финансистам полную свободу в беспрепятственном получении частной прибыли. Это все равно что содержать музей на благо куратора, позволяя тому продавать экспонаты, если за них предложат хорошую цену. В некоторых случаях стремление к индивидуальной наживе способствует всеобщему благу, в других – нет. Современное управление финансами, каким бы оно ни было в прошлом, явно всеобщему благу не способствует. В результате требуется все большее вмешательство правительства. А надо, чтобы банки и промышленность действовали совместно, добиваясь максимальной выгоды для общества в целом. При взаимной независимости у финансовых структур больше власти, чем у промышленников, однако интересы последних больше соответствуют интересам остального населения. Вот почему, предоставив чересчур много власти финансистам, мир оказался в такой западне.

Когда многими заправляет небольшая группа, ей очень кстати приходятся царящие в обществе предрассудки. Древнеегипетские жрецы научились предсказывать затмения, которые повергали население в ужас, и таким образом вымогали иначе недоступные им дары и власть. Короли провозглашали себя наместниками божьими – и Кромвеля обвинили в святотатстве, когда тот отрубил голову Карлу Первому. В наши дни финансисты пользуются суеверным преклонением перед золотом. Обыкновенные граждане трепещут и немеют при упоминании о золотом резерве, выпуске банкнот, инфляции, дефляции, рефляции и прочих жаргонизмов. По мнению граждан, тот, кто свободно рассуждает на подобные темы, должен быть таким мудрецом, что в его словах невозможно усомниться. Им и в голову не придет, что золото играет ничтожно малую роль в современных сделках, хотя объяснить его назначение никто толком не способен. Граждане имеют некое смутное представление о том, что для страны лучше накопить побольше золота, поэтому все счастливы, когда золотой запас увеличивается, и расстраиваются, когда он истощается.

Невежественное почтение со стороны широкой общественности необходимо финансовому магнату для того, чтобы оставаться свободным от влияния демократии. У него, конечно, есть и другие методы воздействия на общественное мнение. Будучи чрезвычайно богатым, он может спонсировать университеты и так обеспечить себе поддержку наиболее влиятельной части академических кругов. Находясь на верхушке плутократии, он является естественным лидером тех, чьи политические взгляды продиктованы страхом перед коммунизмом. Обладая экономической властью, он может по своему усмотрению сеять процветание или разорение среди целых наций. И все же я сомневаюсь, что всего этого арсенала достаточно без поддержки предрассудков.

Примечательно, что, несмотря на важность экономики для каждого мужчины, женщины и ребенка, этот предмет практически не затрагивается в школах и даже в университетах изучается очень немногими. Да и эти немногие не получают знаний по предмету, свободных от политических интересов. Есть несколько институтов, где курсы по экономике лишены плутократических предубеждений, но таких очень мало; как правило, этот предмет преподается с расчетом на утверждение экономического статус-кво. Все это, я полагаю, связано с тем фактом, что суеверия и тайны очень уж на руку финансовым магнатам.

С финансами, как и с войнами, проблема в том, что практически все, кто в них компетентно разбирается, движимы мотивами, противоречащими интересам остального общества. На всех конференциях по разоружению главным препятствием на пути к успеху неизменно становятся военные и военно-морские эксперты. И дело не в бессовестности этих людей, просто закоренелые предубеждения мешают им рассматривать вопросы, связанные с вооружением, в их истинном свете.

То же самое происходит и в сфере финансов. Досконально в них разбираются единицы – они же и озабочены извлечением денег из нынешней системы и, естественно, не способны мыслить непредвзято. Для исправления такого положения дел необходимо, чтобы демократические страны мира осознали важность банковского дела и нашли пути упростить и донести до широких масс принципы управления финансами. Задача, надо признаться, не из легких, хотя я не считаю ее невозможной.

Сложность современного мира – одно из препятствий на пути успешной демократии. Обыкновенным людям все труднее не только ориентироваться в политических вопросах, но даже просто понять, чьи экспертные суждения стоит уважать. Средством от этой беды станет более качественное образование. Необходимо найти способы доступно объяснить гражданам, как устроено общество, а не запутывать их, как это делается сейчас. Такую реформу поддержит любой, кто верит в эффективную демократию. Впрочем, тех, кто верит в демократию, возможно, уже и не осталось, кроме разве что в каком-нибудь Сиаме или отдаленных районах Монголии.

Глава V

Происхождение фашизма

При сравнении нашего века с эпохой, скажем, Георга Первого в глаза бросается существенная разница в интеллектуальном настрое, что сказывается и на политическом климате. Двести лет назад явно превалировал образ мыслей, который можно назвать «рациональным», тогда как для нашего времени наиболее характерно мышление «антирациональное». Замечу, что использую эти эпитеты без намека на полное одобрение одного мировоззрения или совершенное неприятие другого. Просто важно помнить, что на политические события часто влияют идеи более ранних эпох; как правило, между возникновением какой-либо теории и ее проявлениями в жизни проходит значительный промежуток времени. В британской политике 1860-х годов доминировали идеи, высказанные Адамом Смитом в 1776 году; нынешняя немецкая политика воплощает теории Фихте 1807 года; политика России после 1917 года построена на доктринах «Коммунистического манифеста», написанного в 1848 году. Вот почему для понимания современности необходимо обратиться к довольно далекому прошлому.

У любой популярной политической доктрины обычно имеются два очень разных истока. С одной стороны, это наследие интеллектуалов, развивших на основе идей предшественников или как их опровержение некие теории. С другой стороны, это экономические и политические условия, в силу которых люди готовы воспринять взгляды, настраивающие их на определенную волну. Одни лишь эти условия, без учета предшествующей интеллектуальной мысли (чему редко уделяют должное внимание), не дают полной картины. В конкретном случае, который мы здесь рассматриваем, оснований для недовольства в послевоенном мире было предостаточно у разных слоев населения, что и обусловило их симпатию к определенному философскому направлению, возникшему гораздо раньше. Я предлагаю сначала рассмотреть эту философию, а после затронуть причины ее нынешней популярности.

Бунт против «разума» начался с бунта против «умозаключений». В первой половине восемнадцатого века, когда умами заправлял Ньютон, считалось, что путь к познанию лежит через открытие простых универсальных законов, из которых посредством дедукции выводится все остальное. Многие забыли, что закон всемирного тяготения Ньютона был открыт после столетия пристальных наблюдений, и вообразили, что общие законы мироздания можно обнаружить чисто умозрительно. Появились такие дисциплины, как естественная религия, естественное право, естественная мораль и тому подобные. Состояли они из показательных логических умозаключений на основе самоочевидных аксиом в стиле Евклида. Политическим выражением таких учений стала доктрина о правах человека и гражданина, проповедуемая во времена Американской и Великой французской революций.

И вот когда, казалось бы, создание «Храма разума» вот-вот завершится, под него подложили бомбу, из-за которой все сооружение в итоге взлетело на воздух. Человека, заложившего бомбу, звали Дэвид Юм. Его «Трактат о человеческой природе» 1739 года вышел с подзаголовком «Попытка применить эмпирический метод рассуждений к темам морали», который всецело отражает намерение автора, но лишь наполовину – силу его воздействия. Юм предложил вместо дедукции из якобы самоочевидных аксиом использовать наблюдение и индукцию. По складу ума он был законченным рационалистом, хоть и скорее бэконианского, чем аристотелевского толка. Однако исключительное сочетание прозорливости с интеллектуальной честностью заставило его прийти к ряду неутешительных выводов о том, что индукция – всего лишь привычка, не имеющая никакого логического обоснования, а вера в причинно-следственную связь недалеко ушла от суеверий. Из этого следовало, что науку вместе с теологией надо разжаловать в ранг иллюзорных надежд и иррациональных убеждений.

Любопытно, что рационализм и скептицизм Юма никоим образом друг другу не мешали. Скептицизм приносил плоды в научных изысканиях, а в повседневной жизни о нем лучше было не вспоминать. Мало того, в жизни следовало применять как раз те самые методы, которые опровергал его скептицизм. С подобным компромиссом мог уживаться только тот, кому удавалось сочетать в себе философа и практика. К тому же толика эзотерического безверия позволяла сохранить за собой некую ауру аристократического торизма.

Принять доктрины Юма целиком мир отказался. Последователи философа скептицизм дружно отвергали, а германские оппоненты, наоборот, настаивали на нем как на неотъемлемом свойстве чисто научного и рационального мышления. Таким образом, под влиянием его учений британская философия стала поверхностной, а немецкая – антирациональной; и в том и в другом случае победил страх перед агностицизмом. Европейская мысль так и не восстановила былую целостность: для всех преемников Юма здравомыслие означало отсутствие глубины, а глубокомыслие приравнивалось к легкому безумию. При этом споры, начатые Юмом, продолжаются по сей день, как, например, в недавних философских дискуссиях по поводу квантовой физики.

Ставшая характерной для Германии философия берет начало в работах Канта именно как выпад против Юма. Твердо веря в причинность, Бога, бессмертие души, законы морали и прочее, Кант полагал, что философия Юма напрасно все усложнила. Поэтому сам он разделил понятие разума на «чистый» и «практический»: чистый касался всего, что можно доказать, то есть мало чего; практический же относился к тому, что определяло добродетель, то есть очень ко многому. Совершенно очевидно, что под «чистым» разумом подразумевалась обычная логика, тогда как «практический» разум означал суждения. Таким образом Кант вернул философии стремление выйти за рамки теоретической рациональности, которое вытравлялось из различных ее школ со времен средневековой схоластики.

Еще большее влияние, чем Кант, на наш взгляд, оказал его непосредственный преемник Фихте. Перейдя от философии к политике, он ознаменовал начало движения, переросшего в национал-социализм. Впрочем, прежде чем перейти к разговору о Фихте, следует подробнее остановиться на понятии «разумности».

Поскольку найти ответы на поставленные Юмом вопросы не удалось, «разумность» больше не могла рассматриваться как нечто абсолютное, и любые тому попытки следовало пресекать как теоретически несостоятельные. Тем не менее существует очевидное и важное различие между складом ума, например, философов-радикалов и таких людей, как ранние мусульманские фанатики. Если умственный настрой первых считать разумным, а вторых – безумным, то становится ясно, что в последнее время наблюдается рост безумия.

На мой взгляд, то, что мы на практике понимаем под разумностью, характеризуется тремя признаками. Во-первых, разумность полагается скорее на убеждение, чем на силу; во-вторых, убеждение происходит за счет доводов, которые убеждающий считает обоснованными; и в-третьих, при формировании определенного мнения используется как можно меньше интуитивных предположений и как можно больше наблюдений и индукции. По первой характеристике не проходит инквизиция. Вторая исключает методы британской военной пропаганды, которые так хвалил Гитлер, писавший, что пропаганда «должна опускаться тем глубже со своих интеллектуальных высот, чем больше количество людей, на которых она призвана воздействовать». Третья не допускает таких голословных заявлений, как сделал президент Эндрю Джексон по поводу Миссисипи: «Согласно умыслу Всевышнего, эта великая долина должна принадлежать единому народу»; каким бы очевидным этот постулат ни представлялся президенту и его слушателям, доказать его любому сомневающемуся отнюдь не легко.

Полагаться на разумность в таком ее определении можно лишь при некоторой общности интересов и взглядов у тех, кто чего-то добивается, и их аудитории. Миссис Бонд, конечно, пробовала увещевать своих уток: «Ко мне, утя, утя! Пора вас убить, нашпиговать и гостей накормить». Однако в целом призыв к здравомыслию не действует на тех, кого мы собираемся съесть. Любители мяса не пытаются найти аргументы, которые убедили бы овец. Точно так же Ницше не рассчитывал на понимание масс, которых назвал «немощными и неполноценными», а Маркс не собирался заручаться поддержкой капиталистов. Эти примеры наглядно показывают, что взывать к разуму куда легче, если власть сосредоточена в руках олигархии. В восемнадцатом веке важными считались исключительно мнения аристократов и их друзей, и эти мнения без труда рационализировались для других аристократов.

По мере превращения политического электората во все более многочисленный и неоднородный взывать к его коллективному разуму становится труднее и труднее: уменьшается количество очевидных для всех отправных точек, без которых согласия просто не достичь. В отсутствие общепризнанных догм люди вынуждены полагаться на собственную интуицию; а поскольку интуиция у различных групп разная, то и расчет на них приводит к раздорам и политике с позиции силы.

В этом смысле бунт против разума – повторяющийся феномен в истории. Ранний буддизм отличался разумностью, а его поздние формы и заменивший его в Индии индуизм ее лишены. Орфики в Древней Греции выступали против гомеровской рассудительности. От Сократа до Марка Аврелия выдающиеся фигуры древности в основном были людьми рационально мыслящими; а после Марка Аврелия в предрассудках погрязли даже консервативные неоплатоники. За исключением мусульманского мира, о притязаниях на разумность забыли вплоть до одиннадцатого века, когда благодаря схоластике, просвещению и науке призывы к разуму возродились с новой силой. Начавшиеся было с Руссо и Уэсли попытки им противостоять не выдержали натиска науки и техники в девятнадцатом веке. Вера в силу разума достигла апогея в шестидесятые годы и с тех пор неуклонно слабеет. Рационализм и антирационализм шли рука об руку с самого зарождения древнегреческой цивилизации, и каждый раз утверждение господства одного тут же приводило к ответному всплеску другого.

Современный выпад против разума существенно отличается от большинства предыдущих. Начиная с орфизма, противники рационального мышления обычно стремились к «спасению» – многогранному понятию, которое включает «добродетель и счастье и достигаются через трудно дающееся самоотречение». Целью же иррационалистов нашего времени является не спасение, а власть. Соответственно, у них своя этика, которая отличается от христианской и буддистской, и жажда повелевать неизбежно толкает их в политику.

Среди родоначальников этого движения выделяются Фихте, Карлейль, Мадзини и Ницше, которых поддержали такие мыслители, как Генрих фон Трейчке, Редьярд Киплинг, Хьюстон Чемберлен и Анри-Луи Бергсон. Их взглядам противостоят приверженцы Джереми Бентама и социалисты, которые, по сути, больше похожи на два крыла одной партии: космополитичной, демократической и призывающей к экономической независимости. Имея схожие цели, они разнятся inter se лишь в средствах, тогда как новая идеология и ее кульминация в лице (пока одного) Гитлера отличаются именно целями, причем не только от обоих названных движений, а от всей традиции христианской цивилизации в целом.

В глазах почти всех иррационалистов, на учениях которых взращен фашизм, цель любого государственного деятеля наиболее ясно выразил Ницше. Сознательно противопоставляя себя как христианству, так и утилитаризму, он отверг доктрины Бентама относительно «наибольшего счастья для наибольшего числа индивидуумов». «Человечество, – утверждал он, – несомненно, скорее средство, чем цель… люди – всего лишь материал для опытов». Конечная цель для него – величие выдающихся личностей: «Цель в том, чтобы достичь той огромной энергии величия, которая смоделирует человека будущего посредством дисциплины и уничтожения миллионов немощных и неполноценных, которая к тому же сумеет устоять и не сломиться при виде причиненных тем самым невиданных доселе страданий». Надо заметить, что саму по себе постановку такой цели нельзя считать нерациональной, поскольку никакие цели в принципе нельзя обосновать с точки зрения логики. Эта цель может не нравиться, как не нравится лично мне, но аргументированно опровергнуть ее мы не можем так же, как Ницше – ее доказать. Хотя в данном случае иррациональность все же присутствует, поскольку рациональная мысль подразумевает объективность, а культ великого человека изначально предполагает, что «я – великий человек».

Основоположникам философской школы, взрастившей фашизм, присущи некоторые общие характеристики. Все они взывают скорее к воле, чем к уму или сердцу; власть ценят превыше счастья; доводам предпочитают силу, миру – войну, демократии – аристократию, а научной беспристрастности – пропаганду. Они выступают за спартанскую форму аскетизма вместо христианской формы, то есть считают аскетизм средством достижения господства над другими, а не воздержанием, способствующим добродетели и сулящим счастье на том свете. Работы более поздних их мыслителей пропитаны популярным дарвинизмом, согласно которому борьба за существование является источником появления более совершенных видов; только в их понимании борьба происходит между расами, а не между индивидами, как у проповедников свободной конкуренции. Удовольствие и знание в качестве конечных целей представляются им неоправданно пассивными. Они подменяют удовольствие славой, а знание – прагматическими утверждениями, что то, чего хотят они, и есть истина. Фихте, Карлейль и Мадзини еще как-то прикрывают подобные заявления ханжеской моралистической риторикой, тогда как у Ницше они впервые бесстыдно выступают во всей своей наготе.

В прославлении этого великого движения Фихте отводится меньшая роль, чем он того заслуживает. Начав как приверженец абстрактной метафизики, он уже тогда явно склонялся к деспотизму и эгоцентризму. Вся его философия разворачивается вокруг предпосылки «я – это я», о чем сам он говорит: «“Я” утверждает само себя и одновременно является результатом этого чистого самоутверждения; оно и субъект, и результат деятельности; совершающий действие и продукт действия; самость выражается в дело-действии (Thathandlung). “Я” есть, потому что само себя утвердило».

Согласно этой теории, «я» существует по собственной воле. Также получается, что и «не-я» существует по воле «я», однако созданное таким образом «не-я» никогда по-настоящему не отделимо от «я», пожелавшего вызвать его к существованию. Людовик XIV говорил: «Государство – это я»; Фихте заявил: «Вселенная – это я». Как заметил Гейне, говоря о Канте и Робеспьере, «по сравнению с нами, немцами, вы, французы, смирные и послушные». Позднее Фихте, правда, уверял, что под «я» подразумевал «Бога», только его читателей это до конца не разубедило.

Сбежав из Берлина после битвы при Йене, Фихте усомнился, не слишком ли перестарался с утверждением «не-я» в лице Наполеона. По возвращении в 1807 году он прочел свои знаменитые «Речи к немецкой нации», впервые изложив националистическую идеологию. «Речи» начинаются с утверждения, что немцы превосходят всех остальных современников, так как сохранили чистоту языка. (О том, что у русских, турок и китайцев, уж не говоря об эскимосах и готтентотах, языки тоже без примесей, в исторических трудах Фихте не упоминается.) Чистота немецкого языка делает немцев единственной нацией, способной глубоко мыслить. В заключение он говорит, что «иметь характер и быть немцем, вне всяких сомнений, означает одно и то же». Для того чтобы уберечь немецкий характер от разлагающего иностранного влияния и обеспечить целостность немецкой нации, необходим новый вид воспитания, который «сплотит немцев в единый монолит». Это новое воспитание, поясняет Фихте, «должно состоять в том, чтобы полностью уничтожить свободу воли», и добавляет, что воля «составляет основу человека». Кроме того, всю внешнюю торговлю следует свести к абсолютно необходимому минимуму. Нужно ввести всеобщую военную обязанность: каждый должен воевать, причем не ради материального благополучия, не за свободу и не в защиту конституции, а в порыве «всепоглощающего пламени высшего патриотизма, которым нация объята как покровом вечности и ради которого благородный человек с радостью пожертвует собой, а плебей, существующий не иначе, как для блага других, тем более должен принести себя в жертву».

Постулат о том, что «благородные» выполняют назначение человечества, а «плебеям» не положено ни на что претендовать, выражает суть современных нападок на демократию. Согласно христианскому учению, каждый человек имеет бессмертную душу, и в этом отношении все равны; «права человека» – не что иное, как развитие доктрины христианства. Утилитаризм, отрицающий наличие абсолютных «прав» у личности, все-таки придавал одинаковое значение счастью каждого человека, тем самым подводя к демократии так же, как и доктрина естественных прав. Фихте же (подобно лорду Кальвину, только в политике) выделил определенных людей как избранных и решил не брать в расчет остальных.

Сложность, конечно, состояла в том, чтобы определить, кто же избранный. В мире, всецело принимающем доктрину Фихте, каждый возомнил бы себя «благородным» и вступил бы в партию себе подобных, разделяющих похожее «благородство». Такими людьми могла стать нация, как у Фихте, или класс, как в случае пролетарских коммунистов, или собственная семья, как у Наполеона. У «благородства» нет объективных критериев, кроме военных побед, следовательно, из этого кредо неминуемо вытекает война.

Философия Карлейля главным образом отталкивалась от идей Фихте. Только Карлейль привнес кое-что свое, ставшее неотъемлемой особенностью этой школы: этакий налет социализма и заботы о пролетариате, на самом деле маскирующий ненависть к индустриализации и нуворишам. Карлейлю удалось обмануть даже Энгельса, удостоившего его самой высокой похвалы в своей книге об английском рабочем классе 1844 года. Стоит ли удивляться тому, что социалистический фасад в национал-социализме ввел в заблуждение стольких людей?

Карлейль, кстати, до сих пор продолжает дурачить многих, для кого «культ героя» звучит очень привлекательно. Мы нуждаемся, говорит он, не в избранном парламенте, а в «королях-героях и геройстве остального мира». Чтобы понять этот постулат, необходимо изучить его на практике. В книге «Прошлое и настоящее» Карлейль приводит в пример аббата Самсона двенадцатого века, однако любой, не желающий принимать его выбор на веру, прочитав «Хроники Джоселина де Бракелонда», обнаружит, что брат Самсон был беспринципным мерзавцем, сочетавшим в себе пороки деспотичного землевладельца и мелочного крючкотворца. Остальные герои Карлейля по меньшей мере так же сомнительны. Учиненная Кромвелем резня в Ирландии удостоилась следующего замечания: «Во времена Оливера, скажу я вам, вера в Божью кару еще не угасла, во времена Оливера еще не болтали об “упразднении высших мер наказания”, о жан-жаковской филантропии, и нынешняя повальная сентиментальность ничуть не менее порочна… Так смешать Добро и Зло без разбора в однородную приторную кашу могло лишь последнее декадентское поколение». О большинстве других карлейлевских героев, таких как Фридрих Великий, доктор Хосе де Франсия и губернатор Ямайки Эйр, можно лишь сказать, что объединяла их жажда крови.

Тем, кто по-прежнему относит Карлейля к либералам, достаточно прочесть главу о демократии в книге «Прошлое и настоящее». Большая ее часть занята восхвалением Вильгельма Завоевателя и описанием счастливой жизни подневольных того времени. Затем автор дает определение свободе: «Истинная свобода человека в том, чтобы найти, по собственной воле или принудительно, правильный путь и следовать по нему». После чего он заявляет, что демократия «означает, что люди отчаялись найти Героев, которые управляли бы ими, и просто смирились с их отсутствием». Глава заканчивается красноречивым пророческим утверждением о том, что, когда демократия исчерпает свое существование, великая проблема останется: «найти руководство Истинно-Высших!» Есть ли тут хоть одно слово, под которым не подписался бы Гитлер?

Менее категоричный Мадзини не разделял восторга Карлейля по поводу героев. Для него объектом поклонения была нация, а не отдельная великая личность, и хотя превыше всех он ставил Италию, он признавал важную роль других европейских наций, кроме разве что ирландцев. Зато Мадзини, подобно Карлейлю, верил в первичность долга перед счастьем, пусть даже коллективным. Он считал, что Бог открыл совести каждого, как следует поступать, и всем осталось только подчиниться нравственному закону, продиктованному сердцем. Ему и в голову не приходило, что у каждого может быть собственное представление о нравственном долге или что кто-нибудь станет требовать от других подчинения своему откровению. Мадзини ставил мораль превыше демократии: «Простое изъявление воли большинства не должно давать большинству верховенства власти, если явно противоречит высшим нравственным заповедям… воля народа священна, когда подчиняется и действует согласно закону морали, однако ничтожна и бессильна, когда отмежевывается от закона и выражает лишь капризы». Того же мнения придерживался и Муссолини.

С тех пор эта школа дополнилась лишь одним важным элементом, а именно: псевдодарвинистской верой в «расу». (Фихте, как мы помним, объяснял верховенство Германии развитием языка, а не биологической наследственностью.) Ницше, в отличие от своих последователей, не был ни националистом, ни антисемитом и применял эту доктрину в отношении отдельных людей: он хотел запретить непригодным индивидам размножаться и надеялся, наподобие собаководов, вывести расу суперлюдей, в чьи руки перейдет вся власть и ради чьего благополучия заживет остальное человечество. Зато все последующие авторы с похожими взглядами доказывали, что превосходство присуще сугубо их собственной расе. Ирландские профессора писали целые книги, доказывающие, что Гомер был ирландцем; французские антропологи откапывали свидетельства того, что цивилизацию в Северной Европе зародили не тевтоны, а кельты; Хьюстон Чемберлен подробно расписал, что Данте на самом деле был немцем, а Христос – не евреем. Упор на расовую принадлежность всегда делался среди англоиндийцев, а Редьярд Киплинг помог распространить эту заразу по империалистической Великобритании. Правда, в Англии никогда не был в ходу антисемитизм, хотя именно англичанин Чемберлен виновен в ложных исторических обоснованиях этих настроений в Германии, где они бродили чуть ли не со Средневековья.

В отношении расы, если отбросить политику, достаточно сказать, что ничего политически значимого о ней не известно. Можно предположить, что на генетическом уровне между расами существуют некие различия, однако совершенно очевидно, что мы пока не знаем, в чем они заключаются. У взрослого человека влияние окружения перекрывает наследственность. Более того, расовые различия между народами Европы заметны гораздо меньше, чем между белыми, азиатами и чернокожими; нет никаких физических характеристик, по которым можно выделить представителей разных современных европейских наций, поскольку все уже давно перемешались. Что же касается умственного превосходства, на него способна претендовать любая цивилизованная нация, что ясно доказывает равную ошибочность таких притязаний. Возможно, немцы в чем-то и превосходят евреев, а евреи, возможно, в чем-то превосходят немцев. Привлекать же к данному вопросу псевдодарвинистскую риторику крайне ненаучно. Какие бы открытия мы ни совершили в будущем, в настоящем у нас нет ни малейших оснований отдавать предпочтение одной нации перед другой.

Впрочем, все это движение, начиная с Фихте, подкрепляет стремление к самоутверждению и жажду власти за счет убеждений, единственное достоинство которых в том, что они тешат самолюбие. Фихте нуждался в доктрине, которая убедила бы его в собственном превосходстве над Наполеоном; Карлейль и Ницше отличались слабым здоровьем, которое они компенсировали в мире фантазий; британским империализмом эпохи Киплинга управлял стыд за потерю промышленного лидерства; а гитлеровское безумие нашего времени – это мифическое покрывало, в которое кутается немецкое эго, защищаясь от холодных нападок Версаля. Никто не мыслит здраво, когда его самолюбие жестоко попрано, и те, кто умышленно унижает нацию, могут пенять лишь на себя, если она превращается в толпу безумцев.

Это подводит меня к причинам, приведшим к широкому распространению иррациональной, точнее, антирациональной доктрины, которую мы здесь рассматриваем. Во все времена самые разные пророки проповедуют самые разные идеи, но те, что становятся популярными, должны вызывать какой-то особый резонанс с настроениями, возникшими в определенных обстоятельствах. Как мы заметили, доктрины современных иррационалистов опираются на следующее: расчет на волю в противовес мыслям и чувствам; прославление власти; вера в интуитивный «вывод» постулатов взамен наблюдений и индуктивных проверок. Такой образ мыслей – естественная реакция тех, кто привык управлять современной техникой вроде аэропланов, и тех, кто лишился былой власти и не в состоянии рационально обосновать необходимость восстановления своего прежнего господства. Индустриализм и война, создав привычку к механической силе, стали причиной огромных перемен в экономической и политической власти, тем самым вызвав у массы людей потребность к категоричному самоутверждению. На этой почве и расцвел фашизм.

Сравнивая мир 1820 и 1920 годов, мы видим укрепление позиций крупных промышленников, рабочих и служащих, женщин, еретиков и евреев. (Под «еретиками» я подразумеваю людей, исповедующих религию, отличную от официально принятой правительством.) Параллельно ослабевает власть монархов, аристократии, духовенства, малоимущей прослойки среднего класса и мужчин по сравнению с женщинами. Крупные промышленники, несмотря на небывалое доселе могущество, боятся социализма, особенно угрозы, исходящей от Москвы. В похожей ситуации находятся военные – генералы, адмиралы, авиаторы и фирмы по производству оружия; они пока сильны, но им не дает покоя чумная орава большевиков и пацифистов. Уже потерпевшие поражение слои общества – придворные и знать, мелкие торговцы, люди, настроенные против религиозной терпимости, и те, что жалеют об утерянном господстве мужчин над женщинами, – похоже, безвозвратно лишились былого величия: в современном изменившемся обществе для них просто не осталось места. Им это, естественно, не понравилось, и таких немало. Философия Ницше полностью отвечала их психологическим потребностям, и военачальники и промышленные магнаты не замедлили сплотить этих недовольных в партию, поддерживающую средневековую реакционность во всем, кроме индустриализации и войны. Промышленники и военные приветствовали модернизацию в плане оснащения и техники, но не в том, что касалось разделения власти и сохранения мира, которыми тогдашним магнатам угрожали социалисты.

Таким образом, с политической точки зрения иррациональная составляющая нацистской философии объясняется необходимостью заручиться поддержкой сословий, лишившихся raison d’être, а относительно здравые идеи в ней появились благодаря промышленникам и милитаристам. Почему «иррациональная»? Потому что чаяниям мелких торговцев, например, едва ли суждено сбыться, так что уход в мир фантазий – их единственное спасение от безысходности. Надежды промышленников и милитаристов, per contra, вполне реализуемы, но не иначе, как фашистскими методами. Тот факт, что для реализации их надежд необходимо крушение цивилизации, делает их не иррациональными, а просто сатанинскими. Эти люди обеспечивают движение его лучшими с интеллектуальной и худшими с моральной точки зрения элементами. Остальные же, ослепленные блеском славы, героизма и самопожертвования, не способны определить собственные приоритеты и в порыве эмоций позволяют использовать себя в чужих интересах. Такова психопатология нацизма.

Я назвал идеи промышленников и военных, приветствующих фашизм, здравыми, хотя здравомыслие тут лишь условное. Август Тиссен надеется посредством нацистского движения покончить с социализмом, а заодно невероятно расширить рынок сбыта. Однако оснований полагать, что он прав, сейчас не больше, чем в отношении его предшественников в 1914 году. Ему необходимо разжечь самоуверенность и националистические чувства немцев до опасного предела, что, скорее всего, окончится поражением в еще одной войне. Начальные успехи не приведут к окончательной победе, потому что немецкое правительство сегодня, как и двадцать лет назад, забывает об Америке.

Существует одна важная сила, способная в целом противостоять нацизму, хотя сама по себе является скорее реакционной. Я говорю об организованной религии. Философия движения, кульминацией которого стал нацизм, в некотором смысле логически вытекает из протестантизма. По сути, этика Фихте и Карлейля была кальвинистской, а Мадзини, который всю жизнь протестовал против Рима, по-лютерански верил в непогрешимость человеческой совести. Ницше страстно верил в заслуги отдельного человека и считал, что герой не должен подчиняться властям – в этом проявлялся протестантский бунтарский дух. Казалось бы, протестантская церковь должна приветствовать движение нацистов, что до некоторой степени и произошло. Однако по тем пунктам, где протестантизм согласен с католицизмом, он расходится с нацистской философией. Ницше отличался антихристианскими взглядами, а Хьюстон Чемберлен относился к христианству как к вырождающемуся суеверию кочевников Леванта смешанных кровей. Отказ от смирения, любви к ближнему и прав кротких – все это противоречит евангельскому учению, а антисемитизм, будь то в теории или на практике, нелегко увязать с религией еврейского происхождения. Так что вряд ли нацизм и христианство когда-либо смогут примириться, и не исключено, что их антагонизм приведет-таки к падению нацизма.

Есть и другая причина, по которой современный культ безумия в Германии или где-либо еще не совместим с традиционными христианскими учениями. Вдохновленное иудаизмом христианство переняло понятие «истины» с сопутствующей ему добродетелью «веры». И понятие, и добродетель устояли против «искренних сомнений», поскольку все христианские добродетели сохранились среди викторианских вольнодумцев. Однако постепенно под влиянием скептицизма и рекламы поиск истины превратился в безнадежное занятие, а утверждение лжи – в прибыльное дело. С интеллектуальной честностью тем самым было успешно покончено. В пояснениях к нацистской программе Гитлер говорит: «Национальное государство относится к науке как к средству усиления национальной гордости. Именно под этим углом должна преподаваться не только всемирная история, но и история цивилизации вообще. Изобретатель должен возвеличиваться не просто как изобретатель, а как соотечественник. Восхищение любым великим деянием должно сопровождаться гордостью за достижение успеха представителем нашей нации. Мы должны выделить самые выдающиеся имена из массы великих людей в истории Германии и сделать из них таких вдохновляющих идолов для молодежи, которые станут незыблемой опорой националистических чувств».

Представление о науке как о поиске истины до такой степени чуждо Гитлеру, что он и не думает его оспаривать. Как известно, теория относительности не получила признания из-за того, что выведена евреем. Даже инквизиция, и та отвергла доктрину Галилея потому, что считала ее неверной, а Гитлер оценивает доктрины по их политической пригодности, независимо от их верности или ложности. Бедняга Уильям Джеймс, который ввел понятие избирательности сознания, пришел бы в ужас, если бы узнал, для чего оно пригодилось. Как только понятие объективности истины отброшено, вопрос «во что мне верить?» решается, как я писал в 1907 году, «призывом к применению силы и судом больших батальонов», а не с помощью науки или теологии. Государства, чья политика основывается на бунте против разума, непременно обрекают себя на конфликт не только с познанием, но и с религией – везде, где еще уцелело настоящее христианство.

Немаловажной причиной протеста разуму является то, что многие способные и энергичные люди не находят способа удовлетворить свое властолюбие и потому становятся взрывоопасными. В прошлом куда больше людей добивались политической власти в небольших государствах, а экономической власти – в небольших предприятиях. А теперь представьте себе огромное население, которое спит в пригородах и работает в крупных городах. На подъездах к Лондону по железной дороге вы видите мириады частных вилл, где живут семьи, у которых нет никакой солидарности с рабочим классом. Глава такого семейства не участвует в жизни местного сообщества, поскольку целыми днями выполняет приказы своих работодателей; единственный выход собственной инициативе он находит в возне в саду по выходным. В политическом плане он завидует всему, что делается для рабочего класса, и чувствует себя обделенным, однако снобизм не позволяет ему согласиться с социалистическими и профсоюзными принципами. Его пригород, возможно, населен так же густо, как и какой-нибудь знаменитый город античности, но на общественную жизнь у него нет ни времени, ни желания. Такому человеку, если он еще не утратил запала для выражения недовольства, фашизм вполне подойдет в качестве выхода.

Спад вразумительности в политике – результат двух факторов: с одной стороны, это наличие классов и категорий людей, которым не нашлось места в современном мире и которых не прельщает социализм, потому что они не зарабатывают себе на жизнь наемным трудом; с другой стороны, это существование способных и влиятельных людей, чьи интересы противоположны интересам общества в целом, и поэтому для сохранения своего влияния им необходимо насаждать всякого рода истерию. Антикоммунизм, боязнь иностранной военной мощи и ненависть к иностранным конкурентам – вот самые важные суеверия. Я не говорю, что здравомыслящим людям чужды подобные страхи; просто их нагоняют с таким расчетом, что становится невозможно вразумительно обсуждать и решать практические вопросы.

Больше всего миру нужны сейчас социализм и мир, но и то и другое идет вразрез с интересами наиболее могущественных людей нашего времени. Соответственно им нужно представить мир и социализм как невыгодные для многих слоев населения, и самый простой способ это сделать – вызвать массовую истерию. Чем явственней угроза социализма и мира, тем пуще правительства промывают мозги своим гражданам. Чем хуже экономическая ситуация в настоящем, тем легче склонить нуждающихся отказаться от трезвых взглядов ради погони за призрачными фантазиями.

Горячка национализма, которая с 1848 года упорно усиливается, – это одно из проявлений культа безумия. Понятие единой универсальной истины отменено: теперь у англичан она своя, у французов – своя, у немцев – своя, и в Черногории истина иная, чем в Княжестве Монако. Своя истина есть как у наемных работников, так и у капиталистов. Между различными «истинами», если отбросить рациональное мышление, существует лишь один способ выяснения правоты: посредством войны и соперничества в пропагандистском маразме.

До тех пор пока мы не избавимся от глубоких противоречий между нациями и классами, поразивших наш век, нечего и надеяться, что человечество вернется к привычке мыслить здраво. Сложность в том, что пока царит безумие, решение этих проблем может быть найдено разве что случайно, потому как если здравый смысл, не зависящий от личности, создает условия для всеобщего сотрудничества, то при господстве безумия, всегда воплощающего сугубо личные страсти, конфликт неизбежен. Вот почему рациональность, в смысле стремления к универсальному и объективному понятию истины, так важна для благополучия человеческого рода – не только когда она торжествует, а еще больше в злополучные периоды, когда ее презирают и отвергают как пустую фантазию слабаков, которым просто не хватает пороху избавиться от несогласных.

Глава VI

Сцилла и Харибда, или коммунизм и фашизм

В наши дни многие считают, что коммунизм и фашизм – единственно возможные альтернативы в политике и что всякий, кто не поддерживает одно, непременно поддерживает другое. Я же такой выбор приемлю не больше, чем если бы мне, живи я в шестнадцатом веке, пришлось выбирать между протестантами и католиками. Здесь я намерен как можно лаконичнее изложить причины своего несогласия ни с коммунизмом, ни с фашизмом, а также доводы против того, что нахожу в них общего.

Под «коммунистом» я подразумеваю человека, принимающего доктрины Третьего Интернационала, или Коминтерна. Ранние христиане, как и многие средневековые секты, тоже были своего рода коммунистами, но то значение слова сегодня утрачено. Коммунистом я никогда не стану из следующих соображений.

1. Я не одобряю марксистской философии, не говоря уже о «Материализме и эмпириокритицизме» Ленина. Я не отношу себя к материалистам, хотя от идеализма отстою еще дальше. Ни в какую диалектическую необходимость исторических перемен я не верю; это убеждение Маркс перенял у Гегеля, исключив его единственную логическую подоплеку, а именно: первичность «идеи». Маркс верил, что следующая стадия развития человечества обязательно должна содержать в себе некий прогресс. Лично я никаких оснований для подобной уверенности не вижу.

2. Я не согласен с трудовой теорией стоимости Маркса, равно как и с его теорией прибавочной стоимости в ее нынешнем виде. Ложность взятого Марксом у Давида Рикардо вывода о том, что обменная стоимость товара пропорциональна труду, вложенному в его производство, доказана теорией Рикардо о земельной ренте, в результате чего от этого вывода давно отказались все немарксистские экономисты. Теория прибавочной стоимости вытекает из теории народонаселения Мальтуса, которую во всем остальном Маркс отвергает. В марксистской экономике отсутствует логическая целостность – это, скорее, попеременное принятие и отметание старых доктрин для обоснования своих выпадов против капиталистов.

3. Считать непогрешимым кого бы то ни было опасно; это неизбежно приводит к чрезмерному упрощению. Доктрина о богодухновенности Библии породила в людях слишком рьяную готовность доверять некоему Священному Писанию. Такое слепое поклонение чьей-то догме противоречит научной мысли.

4. Коммунизм недемократичен. Так называемая «диктатура пролетариата» – на самом деле диктатура меньшинства, ставшего олигархическим господствующим классом. История свидетельствует, что руководство всегда осуществляется в интересах руководящего класса, за исключением тех случаев, когда ему грозит потеря власти. Причем это не только урок истории, но и учение самого Маркса. Господствующий класс в коммунистическом государстве наделен куда большей властью, чем капиталисты в «демократической» стране. Пока ему принадлежит военная мощь, он может использовать свою власть для выбивания себе преимуществ ничуть не менее хищнических, чем у капиталистов. Исходить из того, что он будет действовать в интересах общего блага, – не иначе как тупой идеализм, который, кстати, противоречит политической психологии марксистов.

5. Коммунизм отрицает свободу, в частности интеллектуальную свободу, в большей степени, чем любой другой режим, за исключением фашизма. Полное объединение экономической и политической власти создает страшнейшую машину угнетения, не оставляющую ни единой лазейки. В такой системе прогресс в конце концов станет невозможным, так как цель бюрократов – противостоять любым переменам, кроме тех, что усиливают их власть. Значимые новшества могут произойти разве что случайно, если при каком-то стечении обстоятельств непопулярным товарищам удается выжить. Кеплер жил за счет астрономии, Дарвин – за счет унаследованного богатства, Маркс – за счет «эксплуатации» Энгельсом манчестерского пролетариата. Подобные случаи выживания вопреки непопулярности при коммунизме просто немыслимы.

6. У Маркса, как и в современной коммунистической мысли, физический труд неоправданно превозносится над умственным. Это сильно отпугивает многих умственных работников, которые иначе могли бы увидеть преимущества социализма, а без их помощи едва ли получится создать социалистическое государство. Разделение на классы у марксистов – больше даже на практике, чем в теории – происходит слишком рано на социальной шкале.

7. Проповедование классовой борьбы наверняка приведет к тому, что она разразится тогда, когда противоборствующие силы более-менее сравняются, или даже при превосходстве у капиталистов. При перевесе на стороне капиталистов столкновение выльется в наступление реакционной эры. Если же силы у обеих сторон будут примерно равны, результатом, с учетом современных методов ведения войны, может стать гибель цивилизации, которая положит конец как коммунизму, так и капитализму. На мой взгляд, там, где существует демократия, социалистам следует действовать убеждением и прибегать к силе только для отторжения незаконного применения силы своими противниками. Этими методами социалисты смогут добиться такого преимущества, что решающая война будет короткой и недостаточно серьезной, чтобы разрушить цивилизацию.

8. В учении Маркса, как и в коммунизме, столько ненависти, что в случае их победы я бы не рассчитывал на установление порядка, не приветствующего проявлений враждебности. Более того, поводов для подавления лишь прибавится, особенно если коммунисты придут к власти в результате жестокой и сомнительной войны. Вряд ли у победителей возникнет желание заняться созидательным восстановлением. Марксистам свойственно забывать, что у войны своя психология, порожденная страхом и не зависящая от сути изначальных разногласий.

Мнение о том, что коммунизм и фашизм – единственно возможный сейчас выбор, представляется мне неверным в отношении Америки, Англии, Франции и, пожалуй, даже Италии и Германии. Англия испытала фашизм при Кромвеле, Франция – при Наполеоне, однако это не помешало им впоследствии прийти к демократии. Политически незрелые нации – далеко не лучший ориентир в политическом развитии.

Мои возражения против фашизма гораздо проще возражений против коммунизма и в некотором смысле гораздо принципиальнее. С конечной целью коммунизма я в принципе согласен; мне претят скорее средства, чем цели. А в отношении фашизма я категорически не приемлю ни цели, ни средства.

Фашизм – явление сложное. Его германская и итальянская разновидности сильно различаются, а если он распространится на другие страны, то и там предположительно примет другие формы. И все же есть определенные фундаментальные положения, без которых он перестает быть фашизмом. К ним относятся: недемократичность, национализм, капитализм и привлекательность для тех прослоек среднего класса, которым и так плохо при нынешнем положении, а при социализме или коммунизме станет еще хуже. Коммунизм тоже антидемократичен, но только на первых порах, по крайней мере если их теоретические заявления найдут выражение в реальной политике. Кроме того, он представляет интересы всех работающих людей, которые составляют большинство населения в развитых странах и которые при коммунизме должны составить все население. Антидемократичность фашизма более фундаментальна. Он не признает великое счастье для как можно большего числа людей в качестве правовой основы государственного устройства, а выделяет определенные личности, национальности и классы как «лучшие» и единственно достойные внимания. Остальных нужно просто заставить служить интересам избранных.

Для достижения власти фашизму необходимо заручиться поддержкой значительной части населения. В Германии и в Италии он развился на основе социалистического движения, из программы которого были выброшены все антинационалистические идеи. Плановая экономика и усиление роли государства перешли из социализма, однако планирование, вместо преимуществ для целого мира, должно было приносить пользу высшему и среднему классам в отдельно взятой стране. И оберегать их интересы следовало не за счет увеличения продуктивности, а за счет большего угнетения как наемных работников, так и непопулярных групп в само`м среднем классе. Что касается классов, на которые благодать не распространяется, те могут в лучшем случае рассчитывать на успех, возможный в хорошо отлаженной тюрьме, – свыше этого им и желать нечего.

Принципиально неприемлемым для меня в фашизме является провозглашение некой части человечества как единственно значимой. Сильные мира сего, несомненно, практикуют подобный отбор со времен учреждения первого правительства. Однако в христианстве, хотя бы теоретически, всегда проповедовалась ценность каждой человеческой души сама по себе, а не как средство достижения славы для других. Христианская мораль придала современной демократии силу и во многом отвратила нынешние правительства от исключительной заботы об интересах богатых и влиятельных. В этом отношении фашизм является возвратом к наихудшим традициям древнего язычества.

Если фашизму суждено преуспеть, он ни в коей мере не исцелит зло капитализма, а напротив, сильно его усугубит. Вся ручная работа будет осуществляться принудительным трудом на уровне прожиточного минимума, у задействованных в нем людей не будет ни политических прав, ни свободы выбора жилья или места работы, а возможно, и нормальной семейной жизни; они, по сути, превратятся в рабов. Начало этого уже можно заметить в том, как Германия расправляется с безработицей. Похоже, рабство и в самом деле – неминуемое последствие капитализма, освобожденного от демократии, а судя по схожим условиям принудительного труда в России, неизбежный результат вообще любой диктатуры. Действительно, абсолютизм и в прошлом неизменно сопровождался той или иной формой рабства или крепостной зависимости.

Все это обязательно настанет в случае победы фашистов, однако маловероятно, что его успех будет долговечным, так как фашизм не решает проблемы экономического национализма. Главной мощью на стороне нацистов всегда была тяжелая промышленность, в особенности производство стали и химикатов. Тяжелая промышленность, консолидированная в масштабе нации, – величайшая сила, толкающая нынче к войне. Если подчинить правительства цивилизованных стран интересам тяжелой промышленности – что в некотором роде уже и происходит, – войны не миновать. Война приближается с каждой новой победой фашистов, а когда она все-таки разразится, скорее всего, фашизм будет сметен вместе со всем остальным, что существовало к ее началу.

Фашизм – не упорядоченный набор убеждений, в отличие от laisser-faire, социализма или коммунизма; это, по существу, эмоциональный протест, частично со стороны тех представителей среднего класса (таких как мелкие торговцы), которые пострадали от современного экономического развития, частично – анархично настроенных индустриальных магнатов, чья жажда власти переросла в мегаломанию. Фашизм иррационален в том смысле, что не способен достичь того, на что надеются его приверженцы; фашизму сопутствует не философия, а психоанализ. Результатом его успеха будет лишь распространившаяся повсюду обреченность; однако несостоятельность в плане решения проблемы войны не позволит этому успеху продлиться долго.

Я уверен, что ни в Англии, ни в Америке фашизм не победит – в обеих странах этому помешает устойчивая традиция представительного правления. Каждый гражданин привык чувствовать себя участником государственной политики и не захочет поступиться правом выражать свои политические мнения. Всеобщие и президентские выборы для них – нечто вроде спортивных событий, как дерби, и без них жить куда скучнее. В отношении французов уверенности меньше, хотя я бы очень сильно удивился приходу фашизма во Франции, разве что на короткий период во время войны.

И наконец, самые убедительные, на мой взгляд, возражения относятся в равной степени и к фашизму, и к коммунизму.

Оба режима являются попыткой небольшой группы людей насильно придать всему остальному населению некую предопределенную форму. Люди для них – то же самое, что подсобный материал для человека, производящего какое-то изделие: в процессе, согласно замыслу, а не под действием законов развития, заложенных в нем природой, материал претерпевает множество изменений. В случае любого живого существа, и в особенности человека, спонтанный рост, как правило, приводит лишь к достаточно определенным результатам, тогда как любые отклонения могут быть получены исключительно путем давления и деформации. Эмбриологи научились выводить животных с двумя головами или носами на ногах вместо пальцев, но удовольствия от жизни такие уродцы не получают. Схожим образом фашисты и коммунисты, имея в своем представлении определенный общественный порядок, деформируют личности, подгоняя их под некий шаблон; тех же, кто не поддается задуманной трансформации, убивают или сгоняют в концентрационные лагеря. Я не верю, что подход, совершенно не считающийся со спонтанными импульсами индивида, является этически оправданным или может надолго задержаться на политическом олимпе.

Как кусту можно придать форму петуха, так же насильственно можно перекроить и человека. Только куст не сопротивляется, а человек независимо от желаний диктатора продолжает активно действовать. Обкромсанный куст не сможет, как садовник, наброситься с секатором на другие кусты, тогда как искореженная личность всегда найдет более смирные души, на ком можно отыграться ножницами поменьше. Искусственно сформированные люди оказываются либо жестокими, либо апатичными, а то и теми и другими попеременно. Как бы то ни было, от населения с такими характеристиками ничего хорошего ожидать не приходится.

Еще одно соображение, которому ни коммунисты, ни фашисты не уделяют должного внимания, – это последствия нравственного компромисса для диктатора. Тот, кто изначально не испытывает симпатии к людям, сразу будет действовать безжалостно и на пути к своим целям не побрезгует никаким насилием. Если же изначально ему мучительно видеть страдания, которые теория обязывает его причинять, ему придется либо уступить место куда более толстокожему преемнику, либо подавить в себе человеческое начало. Тогда он, скорее всего, станет еще большим садистом, чем тот, кому не пришлось себя ломать. В любом случае управление страной окажется в руках безжалостного человека, использующего тот или иной режим для маскировки своего стремления к власти. По непреложной логике деспотизма какими бы благородными ни были изначальные цели диктатуры, они постепенно рассеются, и за ними все отчетливее начнет проступать истинная цель государственной машины – удержание диктаторской власти.

Чрезмерное увлечение техникой привело к так называемой «непрочности манипулятора», при которой отдельные личности и целые сообщества воспринимаются как нечто неодушевленное, а руководители обожествляются: под давлением гнутся не только люди, на которых оно направлено, но и сами манипуляторы. Вот почему социальная динамика – наука очень сложная, и изучена она недостаточно, чтобы за диктатуру можно было поручиться. Типичный манипулятор невосприимчив к нуждам естественного развития жертвы, поэтому пассивной адаптации под заданный шаблон, на которую он надеется, не получается. Вместо этого происходит болезненный и искаженный рост, приводящий к гротескному и жуткому результату. Важнейший психологический довод в пользу демократии и терпимости состоит в том, что люди, лишенные возможности свободного естественного развития, превращаются в изуродованных монстров.

Как бы то ни было, в равной степени не принимая ни коммунистическую, ни фашистскую идеологию, я глубоко сожалею, что многие видят в них единственно возможные альтернативы, а демократию считают отжившей. Если их рассматривать как единственные альтернативы, они таковыми и станут, а иначе – не станут.

Глава VII

В защиту социализма

Подавляющее большинство социалистов нашего времени – апостолы Карла Маркса, разделяющие его веру в то, что единственной движущей силой социализма является ненависть обездоленного пролетариата к собственникам средств производства. Естественно, те, кто не относит себя к пролетариату, за относительно малым исключением, решили, что социализму следует противостоять. И каждое упоминание о классовой борьбе из уст врагов (коими те себя провозглашают) укрепляет их уверенность, что войну лучше начать самим, пока у них не отняли власть. Фашизм – не что иное, как реакция на коммунизм, причем очень внушительная. Пока проповедники нового режима не откажутся от марксистской риторики, вызывающей такой антагонизм, у социализма в развитых странах Запада нет никаких шансов на успех.

Будучи не менее убежденным социалистом, чем самый что ни на есть рьяный марксист, я не считаю социализм воспеванием пролетарской мести или прежде всего средством утверждения экономической справедливости. Для меня это прежде всего адаптация к условиям автоматизации производства, продиктованная здравым смыслом и рассчитанная на повышение уровня благосостояния не только пролетариев, а всех, кроме разве что очень небольшой части человечества. В том, что сейчас к социализму нельзя прийти без насильственного переворота, больше всех виноваты его оголтелые защитники. И все же я не теряю надежды, что более разумная защита смягчит оппозицию и сделает переход как можно менее катастрофичным.

Начнем с определения социализма. Оно состоит из двух частей: экономической и политической. Что касается экономики: вся экономически значимая собственность, то есть как минимум земля и ресурсы, капитал, банки, кредиты и внешняя торговля, передается в руки Государства. А вся политическая власть становится демократической. С таким определением согласился бы сам Маркс, как, впрочем, и все социалисты до 1918 года. Увы, разгон большевиками Всероссийского учредительного собрания положил начало иной доктрине, согласно которой в случае успеха революции и утверждения социалистического правительства вся политическая власть достается только ярым приверженцам последнего.

Я прекрасно понимаю, что после гражданской войны побежденные не сразу получают право голоса, но в таком случае и социализм сразу не построишь. Новое правительство, взяв на себя экономическую составляющую социализма, не сможет довести дело до конца, пока не обеспечит достаточную поддержку населения для учреждения демократического правления. Обязательность демократии очевидна на примере утрированной ситуации.

Восточный деспот может присвоить все природные ресурсы на своей территории, однако никакого социализма при этом не наступит. Точно так же нельзя считать образцом для подражания правление Леопольда Второго в Конго. Пока не будет народного правления, у Государства нет иных причин регулировать всю экономическую деятельность, кроме собственного обогащения, а следовательно, это просто очередная разновидность все той же эксплуатации. Именно поэтому демократия непременно должна входить в определение социалистического строя.

Экономическая составляющая определения нуждается в дальнейшем пояснении из-за расхождений во мнениях относительно совместимости с социализмом некоторых форм частного предпринимательства. Может ли первопоселенец построить хижину на земле, арендованной у Государства? Да, но при этом частным лицам не должно разрешаться строительство небоскребов в Нью-Йорке. В том же духе: человек может одолжить другу шиллинг, но финансист не может одолжить десять миллионов компании или другому Государству. Разница лишь в масштабах и легко компенсируется за счет того, что в крупных сделках требуется множество юридических формальностей. Государственное регулирование как раз и пригодится там, где необходимы эти формальности. Возьмем другой пример. В экономическом смысле драгоценности не считаются капиталом, поскольку не являются средствами производства. То есть человек волен продать собственные бриллианты и приобрести акции. При социализме, даже имея бриллианты, на них не купишь акции, потому что никаких акций нет. Запрещать законом нужно будет не личное состояние, а всего лишь частные вложения – в результате, раз никто не получает прибыли с капитала, частные состояния постепенно иссякнут, не считая каких-то личных сбережений в разумных пределах. Экономическая власть над людьми не должна принадлежать отдельным личностям, зато частная собственность, не наделяющая подобной властью, вполне имеет право на существование.

С наступлением социализма (при условии, что переход возможен без разрушительной революционной войны) можно ожидать самых разнообразных преимуществ, причем не только для класса рабочих и служащих. Однако я сомневаюсь, что хоть какие-либо из этих преимуществ появятся вообще, если победа социалистической партии достанется в продолжительной и изнуряющей классовой борьбе. Она приведет лишь к обострению конфликтов, усилению безжалостных милитаристов, растрачиванию талантов в результате гибели, изгнания или заточения многих ценных экспертов и к тому, что у победившего правительства укрепится казарменный менталитет. Все достоинства, которые я вижу в социализме, предполагают его победу под действием силы убеждения; если и понадобится другая сила, то разве что для разгрома небольших банд недовольных. Я уверен: будь в социалистической пропаганде меньше злости и ненависти, меньше зависти и больше понимания необходимости новой организации экономики, задача по убеждению неимоверно бы упростилась, а нужда в применении силы соответственно бы уменьшилась. Я против применения любой силы, кроме той, что защищает порядок, путем убеждения установленным законом, потому что: а) силой ничего хорошего не добиться, б) борьба приведет к катастрофическим разрушениям и в) в результате упорной борьбы победители, скорее всего, забудут о своих первоначальных целях и учредят нечто совершенно им противоположное вроде военной диктатуры. Вот почему, на мой взгляд, непременным условием успеха социализма является мирное убеждение большинства в признании его доктрин.

Далее я приведу девять аргументов в защиту социализма. Они не новы и не все одинаково важны. Список можно продолжать до бесконечности, но, полагаю, этих девяти достаточно, чтобы показать: речь отнюдь не о пользе для какого-то одного класса.

1. Соображения прибыльности

Прибыль выделилась в самостоятельную экономическую категорию на довольно позднем этапе индустриализации. Тем не менее ее зачатки прослеживаются уже в отношениях между Робинзоном Крузо и Пятницей. Предположим, осенью Робинзон Крузо, пригрозив ружьем, завладевает всеми запасами продовольствия на острове и заставляет Пятницу работать на него до следующего урожая. Он обещает кормить за работу, а все излишки оставляет себе. То, что Робинзон получает по такому контракту, можно рассматривать как процентную ставку с капитала, коим являются его нехитрые орудия и запасы продовольствия.

В более цивилизованных условиях прибыль предполагает некий дальнейший обмен. Текстильный фабрикант, например, выпускает намного больше ткани, чем нужно ему и его семье. Одной ткани для жизни недостаточно, и потому часть своей продукции он продает и на вырученные деньги покупает другие необходимые вещи. А поскольку для производства ткани ему требуется сырье, оборудование, рабочая сила и электричество, его прибыль определяется разницей между затратами и выручкой от продажи конечной продукции. При этом, если он сам управляет своей фабрикой, следует вычесть зарплату менеджера, которого он нанял бы для выполнения той же работы, – то есть прибыль производителя равна его общей выручке за вычетом зарплаты гипотетического управляющего. В больших компаниях акционерам, не участвующим непосредственно в управлении, достается прибыль предприятия. Те, кто вкладывает деньги, рассчитывают на получение прибыли, которая таким образом становится определяющим фактором в создании новых предприятий и расширении старых. Защитники нынешней системы предполагают, что погоня за прибылью в целом приведет к производству нужных товаров в нужном количестве. И хотя в прошлом до некоторой степени так и происходило, больше это правило не действует. И виной тому сложный характер современного производства.

Допустим, я традиционный сельский сапожник, которому односельчане приносят починить обувь. Я не сомневаюсь, что результаты моего труда будут востребованы. А будь я массовым производителем обуви на дорогостоящем оборудовании, мне необходимо было бы спрогнозировать, сколько пар я смогу продать. Здесь немудрено просчитаться. У кого-то другого может оказаться более совершенная техника и, соответственно, более дешевая обувь, или мои постоянные клиенты обеднеют и начнут донашивать старые ботинки, или поменяется мода и люди захотят носить обувь, которую нельзя сделать на моем оборудовании. В любом из этих случаев я не просто перестану получать прибыль: мои станки будут простаивать, а работники останутся без дела. Труд, затраченный на изготовление станков, не пойдет на производство полезных товаров, пропадет зря. Оказавшись без работы, люди уже не будут создавать нужные другим вещи, и вся округа обнищает до уровня, достаточного лишь для того, чтобы не умереть с голоду. Живя на пособие по безработице, а не на заработную плату, они перестанут тратить как прежде, что повлечет безработицу среди производителей товаров, которые раньше пользовались спросом. Таким образом, просчет относительно обуви, которую можно прибыльно продать, приводит к расширяющейся спирали безработицы, вызывающей снижение спроса. Я же привязан к дорогому оборудованию, на которое, вероятно, угрохал весь свой капитал и кредит, и этот балласт мешает мне переключиться с обуви на более перспективную отрасль.

Возьмем еще менее предсказуемый бизнес – судостроение. В военное время и сразу после войны понадобилось множество кораблей. Поскольку никто не мог предугадать ни продолжительность войны, ни успех подводных лодок, была проведена масштабная и тщательнейшая подготовка к построению беспрецедентного количества кораблей. К 1920 году военные потери были компенсированы, и потребность в кораблях в результате сокращения морской торговли резко уменьшилась. Встали практически все судостроительные заводы, и большинство рабочих оказались за бортом. Было бы несправедливо считать, что они заслужили свою участь, ведь построить как можно больше кораблей в кратчайшие сроки им велело собственное правительство. Только в нашей системе частных предприятий правительства не несут никакой ответственности в отношении тех, кто лишился средств к существованию. И нищета начала неминуемо распространяться. Упал спрос на сталь, в результате чего стала загибаться металлургия. Упал спрос на австралийское и аргентинское мясо, которого не могли себе позволить безработные. Как следствие, на товары, которые Австралия и Аргентина обменивали на мясо, также упал спрос. И так далее.

В наши дни есть и другая важная причина несостоятельности расчета на прибыль: неспособность к умеренности. Многие товары гораздо дешевле производить в огромных количествах. В таком случае самым экономичным способом производства каждого из этих товаров было бы иметь в целом мире одну-единственную фабрику. Но поскольку к настоящему положению дел мы пришли постепенно, то и фабрик у нас множество. Каждой из них известно, что, будь она единственной, она смогла бы обеспечивать весь мир и получать при этом громадную прибыль, а так у каждой есть конкуренты, ни один из которых не работает на полную мощность и, соответственно, не может рассчитывать на стабильную прибыль. Это приводит к экономическому империализму, так как обеспечить прибыль можно лишь за счет монополии на огромном рынке. Тем временем более слабые конкуренты разоряются, и чем они крупнее, тем сильнее потрясения в случае их банкротства. Конкуренция приводит к тому, что производится гораздо больше, чем можно прибыльно продать. Сократить же производство быстро не удается, так как, учитывая затраты на оборудование, произвести на год себе в убыток означает меньшие потери, чем не производить вообще.

Все эти потрясения и кризисы неизбежны, пока современным массовым производством движет погоня за прибылью.

При капитализме все расходы по изготовлению определенного товара ложатся на фирму-производителя, а не общество в целом. Проиллюстрирую на гипотетическом примере. Допустим, некий господин – назовем его Генри Форд – изобретает способ производить автомобили так дешево, что никто не может с ним тягаться; в результате другие компании, занятые в автомобильной промышленности, разоряются. Чтобы определить, во сколько обойдется обществу один такой дешевый автомобиль, нужно к расходам господина Форда прибавить стоимость бесполезных теперь заводов, принадлежащих другим компаниям, а также затраты на переквалификацию их рабочих и управляющих, оставшихся без работы. (Господин Форд, возможно, кого-то из них и наймет, но далеко не всех, поскольку новый способ дешевле и требует меньше рабочей силы.) Обществу также придется разбираться с трудовыми спорами, забастовками, протестами, затратами на дополнительную полицию, аресты и судебные разбирательства. Если учесть все эти расходы, то новые автомобили могут обойтись в целом гораздо дороже старых. Именно эти затраты и определяют социальную выгоду, а вовсе не прибыль отдельного производителя, как это происходит в нашей системе.

Позже я объясню, каким образом данная проблема решается при социализме.

2. Возможность досуга

Благодаря производительности техники на обеспечение приемлемого уровня жизни теперь уходит гораздо меньше рабочего времени, чем раньше. Некоторые осторожные умы утверждают, что и одного часа работы в день достаточно, но такие оценки, скорее всего, не берут в расчет население Азии. Я же, чтобы наверняка не ошибиться, предположу, что взрослому человеку будет достаточно четырехчасового рабочего дня для производства всех материальных благ, на которые могут рассчитывать здравомыслящие люди.

В настоящее время из-за соображений прибыльности досуг не распределен равномерно: одни перерабатывают, другие сидят без работы. Это приводит к тому, что ценность наемного работника в глазах работодателя зависит от объема выполняемой тем работы, а этот объем, по мнению работодателя, прямо пропорционален продолжительности рабочего дня (если он не превышает семи-восьми часов).

Работник, со своей стороны, предпочитает длинный день с высокой заработной платой короткому дню с более низкой заработной платой. Таким образом, обеим сторонам выгодно иметь продолжительный рабочий день, вынуждая тех, кто в результате оказывается безработным, голодать или жить на попечении общественных служб на средства государства.

Поскольку в настоящее время у большей части населения планеты материальное положение далеко от адекватного уровня, в среднем четырехчасового, разумно организованного рабочего дня будет достаточно для производства такого же количества товаров и услуг первой необходимости. Другими словами, если избавиться от существующей сейчас неэффективности и ненужного производства, более половины работников, проводящих на работе в среднем по восемь часов, оказались бы безработными.

По поводу неэффективности: мы уже говорили о потерях, связанных с конкуренцией, но к ним следует добавить еще расходы на рекламу и высококвалифицированный персонал, занимающийся маркетингом. Другого рода потери связаны с национализмом: американские производители автомобилей, например, из налоговых соображений считают необходимым наладить производство в основных европейских странах, хотя одно громадное производство в США очевидно сэкономило бы рабочую силу. Не следует забывать и о потерях на вооружение и военную подготовку, распространяющуюся на все мужское население там, где существует военная обязанность.

В результате этих и других форм неоправданного расточительства, включая роскошную жизнь богачей, половина населения планеты прозябает без работы. Более того, любые попытки сократить эти потери при нынешней системе только ухудшат положение наемных работников.

3. Экономическая неуверенность

Сегодняшний мир полон обездоленных и тех, кого не оставляет вполне обоснованный страх в любой момент таковыми стать. Людям, имеющим заработок, неотступно грозит безработица; они понимают, что их фирма может внезапно обанкротиться или сократить персонал. Бизнесмены – даже те, что слывут очень богатыми, – знают, что могут в одночасье лишиться своего состояния. Нелегко приходится людям самых разных профессий. Пожертвовав многим ради образования своих сыновей и дочерей, они обнаруживают, что вакансий для приобретенных их детьми навыков больше не существует. Юристы убеждаются, что мало кто может позволить себе их услуги, и серьезные нарушения закона остаются безнаказанными; врачи видят, что их некогда прибыльные мнительные пациенты больше не могут позволить себе заболеть, а многие по-настоящему больные вынуждены отказываться от необходимого лечения. Сплошь и рядом женщины и мужчины с университетским образованием работают продавцами, что спасает их от нищеты – за счет тех, кто раньше стоял за прилавком. Во всех классах общества, от низшего до высшего, умами людей день и ночь владеет экономический страх, превращая их работу в нервотрепку и не давая толком отдохнуть в свободное время. Этот непрекращающийся ужас и является, на мой взгляд, причиной безумия, охватившего бо`льшую часть цивилизованного мира.

Стремление к обогащению, как правило, означает стремление к стабильности. Люди копят и вкладывают деньги в надежде обеспечить себя средствами к существованию в старости и предотвратить скатывание детей по социальной лестнице. Раньше, во времена надежных инвестиций, такая стратегия была вполне оправданной. Теперь же никаких гарантий нет: крупнейшие предприятия закрываются, государства разоряются, а то, что еще худо-бедно держится, наверняка не выстоит в следующей войне. Из-за этого в обществе (за исключением тех, кто продолжает тешиться иллюзиями) царит дух отчаянного безрассудства, который сильно препятствует поиску разумных решений.

Экономическая стабильность осчастливит людей в цивилизованных обществах больше, чем любые другие возможные перемены, за исключением разве что предотвращения войны. Работа – в социально необходимых пределах – должна стать обязательной для всего здорового взрослого населения. Причем если человек готов работать, а его труд по каким-либо причинам временно не востребован, доход все равно не должен прерываться.

Врач, к примеру, должен получать стабильный оклад до конца своих дней, даже если он перестанет работать, достигнув определенного возраста. Он должен быть уверен в достойном образовании для своих детей. Если здоровье жителей улучшится настолько, что непосредственные квалифицированные врачебные услуги им будут больше не нужны, докторов можно задействовать в медицинских исследованиях, мерах по улучшению санитарно-гигиенических условий или продвижению более сбалансированного питания. Я нисколько не сомневаюсь в том, что подавляющее большинство медиков при такой системе стали бы гораздо счастливее, даже если бы некоторые выдающиеся доктора получали бы чуть меньше, чем они того заслуживают.

Стремление к исключительному богатству никогда не являлось обязательным стимулом к работе. В настоящее время большинство работает не для того, чтобы разбогатеть, а для того, чтобы не умереть с голоду. Почтальон не рассчитывает стать богаче своих коллег, равно как и солдат или моряк не надеется накопить состояние, служа своей стране. Есть, правда, такие люди – обладающие, как правило, исключительной энергией и пользующиеся значительным влиянием, – для которых финансовый успех является главным стимулом деятельности. Некоторые из них приносят пользу, другие – вред; некоторые изобретают что-то или внедряют полезное изобретение, другие манипулируют акциями на бирже или подкупают политиков. По большому счету их интересует успех, а деньги служат всего лишь средством его выражения. Успех, достигнутый другим путем, скажем, получением признания или важной административной должности, точно так же подошел бы им в качестве стимула, если не больше, вдохновив их на более полезную для общества деятельность.

Обогащение как самоцель, в отличие от стремления к успеху, идет на пользу обществу в той же степени, что и желание переедать или напиваться. Так же вредна и социальная система, не оставляющая этому желанию никакого выхода. Зато система, в которой не будет места экономической неуверенности, покончит и с истерией, ставшей бичом нашего времени.

4. Безработные богачи

Каждый согласится, что безработица причиняет массу вреда: от нее страдают наемные работники, их труд остается потерянным для общества, не говоря уже о депрессии из-за невозможности найти работу. Подобные несчастья настолько всем знакомы, что на эту тему не стоит и распространяться.

Безработные богачи – проблема иного сорта. В мире полно праздных людей, в основном женщин, малообразованных, с огромным состоянием и таким же огромным самомнением. В силу своего богатства они заставляют многих трудиться ради собственного блага. Среди них редко попадаются культурно развитые личности, зато все они обожают покровительствовать искусству – в основном плохому, так как оценить его по достоинству они не способны. Бездеятельность порождает в них запредельную сентиментальность вместе с неприятием любых проявлений искренности, что плачевно влияет на культуру. Особенно в Америке, где деловым мужчинам деньги обычно тратить некогда и в культуре доминируют женщины, считающие, что достойны уважения, поскольку их мужья так преуспели в искусстве обогащения. Бытует мнение, что капитализм более способствует развитию искусств, чем социализм, однако, похоже, люди представляют себе аристократов прошлого и забывают о плутократах настоящего.

Существование богатых бездельников имеет и другие печальные последствия. Несмотря на современную тенденцию в ключевых областях промышленности отдавать предпочтение более крупным предприятиям в сравнении с множеством мелких, из этого правила есть исключения. Вспомните хотя бы количество бесполезных маленьких магазинчиков в Лондоне. В частях города, где отовариваются богатые жены, – бессчетное множество шляпных лавок, как правило, принадлежащих русским графиням, причем одна другой дороже. Их клиентки переходят из одного магазинчика в другой, часами выбирая покупку, которую можно совершить за несколько минут. И труд работников магазинов, и время покупателей тратится впустую.

Здесь проблема еще в том, что столько людей ради собственного выживания занимаются совершенно бесполезным для государства и общества делом. Покупательная способность богачей множит паразитов, которые, несмотря на то что сами никогда не разбогатеют, страшно боятся, что без богатых бездельников, покупающих их товар, им придет конец. Все эти люди находятся в моральной, интеллектуальной и творческой зависимости от незаслуженной власти тупых невежд.

5. Образование

В настоящее время высшее образование в основном (хотя и не всецело) доступно детям из обеспеченных семей. Случается, конечно, что сын или дочь рабочих с помощью стипендий добирается до университета, но, как правило, им все так тяжело дается, что, изможденные, они уже не в состоянии оправдать возлагавшиеся на них надежды.

В нашей системе происходит огромная потеря потенциала: даже если ребенок из семьи наемных работников обладает недюжинными способностями в математике, музыке или науке, маловероятно, что ему или ей представится возможность применить свои таланты. Более того, образование, по крайней мере в Англии, насквозь зачумлено снобизмом: ученики частных школ впитывают в себя сознание классовой принадлежности на каждом шагу их школьной жизни. А поскольку по большей части образование находится в руках Государства, его задача – поддерживать статус-кво, для чего оно призвано по мере возможности притуплять способности молодых людей к критическому мышлению и беречь их от «опасных мыслей».

Надо признать, что такое положение вещей неизбежно в любом неуверенном в себе режиме, и в Америке или в Англии дела обстоят не так плохо, как, скажем, в России. Но если социалистический строй по мере укрепления может стать достаточно уверенным и больше не страшиться критики, едва ли такое произойдет при капитализме, разве что посредством утверждения рабского Государства, в котором работники не получают вовсе никакого образования. А посему нечего и ожидать, чтобы от нынешних недостатков образовательной системы можно было избавиться без реформы в экономике.

6. Женская эмансипация и благополучие маленьких детей

Несмотря на все усилия последнего времени улучшить положение женщин, подавляющее большинство жен все еще финансово зависят от своих мужей. Их положение во многих смыслах гнуснее, чем зависимость наемного работника от работодателя. Работающий по найму может уволиться; а попробуй уволиться жена! Более того, как бы усердно она ни трудилась по хозяйству, рассчитывать на заработную плату не приходится. При таком положении дел об экономическом равноправии между мужчинами и женщинами не может быть и речи.

Мне с трудом представляется, что дело можно хоть сколько-нибудь поправить без перехода к социализму. Необходимо сделать так, чтобы расходы на детей легли на плечи Государства, а не отцов, и чтобы замужние женщины могли сами зарабатывать на жизнь вне дома, за исключением периода в конце беременности и последующего грудного вскармливания. Для этого потребуются определенные архитектурные реформы (о чем уже писалось в одном из эссе этого сборника), а также учреждение яслей для малышей.

Это станет огромным преимуществом как для детей, так и для матерей, потому что дети должны расти на просторе, дневном свете и питании, которое трудно обеспечить в домашних условиях, зато вполне возможно, и довольно недорого, – в яслях и садах.

Подобная перемена в положении женщин и заботе о маленьких детях возможна не только в условиях социализма. Такого рода преобразования, частично и в небольших масштабах, уже проводились. Однако полноценного и успешного внедрения подобной реформы не добиться без общей экономической трансформации общества.

7. Искусство

Я уже писал об улучшениях архитектуры, которых можно ожидать с приходом социализма. Живопись, характерная для просторных сооружений в прошлом, также сможет вернуться, когда нездоровые потребности к обособлению, порожденные страхом конкуренции со стороны соседей, уступят место стремлению к общедоступной красоте. Огромный потенциал современного искусства кино не может полностью раскрыться, пока продюсеры преследуют лишь коммерческие цели. Вообще говоря, многие считают, что СССР ближе всех приблизился к реализации возможностей кинематографа. Насколько от чисто коммерческих мотивов страдает литература, знает каждый писатель: любое произведение, выражающее мало-мальски активную позицию, непременно кого-то да обижает, отчего продается плохо. Писателям все труднее не приравнивать свой талант к размерам гонораров. Когда посредственность получает большие материальные вознаграждения, требуется недюжинный характер, чтобы продолжать работать качественно, оставаясь при этом нищим.

Не исключено, что положение писателей при социализме только ухудшится. Поскольку издательское дело станет монополией Государства, введение антилиберальной цензуры сильно упростится. И, скорее всего, пока новому режиму оказывается яростное сопротивление, избежать ее не удастся. Зато есть надежда, что по завершении переходного периода авторы, готовые работать в свободное время, все же смогут за свой счет публиковать книги, достоинства которых не признает Государство. В условиях сокращенного рабочего дня сделать это будет не так уж сложно, однако достаточно трудоемко для того, чтобы заставить авторов, не убежденных в исключительной ценности своих сочинений, отказаться от затеи. Главное, чтобы у людей была возможность издавать собственные книги, при этом процесс отнюдь не должен быть предельно простым. А то получится то же, что мы имеем сейчас: такой же перебор книг по количеству, как и недобор по качеству.

8. Неприбыльные государственные службы

Со времени возникновения цивилизованного правительства никто не сомневался в том, что определенные сферы жизни, без которых не обходится ни одно общество, нельзя оставлять на произвол соображений прибыльности. Самой очевидной среди них можно назвать оборону: даже наиболее закоренелые противники «государственной машины» не предлагают отдать национальную оборону в руки частных предпринимателей. Впрочем, есть множество других видов деятельности, где необходимо вмешательство властей: строительство дорог, портов, маяков, наличие парков в городах и тому подобные. Огромный пласт социальной деятельности, сильно разросшийся за последние сто лет, – это общественное здравоохранение. Вопреки возражениям фанатиков laisser-faire, поначалу не соглашавшихся с передачей здравоохранения в руки Государства, практические доводы восторжествовали. Только вообразите, к каким новым способам сколачивания состояний привела бы приверженность принципам частного предпринимательства в этой сфере! Страдающий от чумы гражданин мог бы обратиться в рекламное агентство, которое, в свою очередь, разослало бы железнодорожным компаниям, театрам и прочим циркуляры с сообщением о том, что клиент подумывает умереть на их территории, но согласен этого не делать, если его вдове выплатят солидную сумму. К счастью, было решено, что карантин и изоляцию нельзя считать добровольным делом, поскольку выгода от них носит общий характер, а ущерб – индивидуальный.

Одной из характерных особенностей прошлого столетия стало увеличение количества и сложности государственных ведомств. Самым обширным из них является образование. Уже до того как оно повсеместно отошло Государству, по разным причинам существовало немало общедоступных школ и университетов. Со Средних веков сохранились религиозные фонды, а просвещенные монархи Ренессанса учреждали светские фонды, такие как Коллеж де Франс. Также существовали благотворительные школы для избранных бедняков. Большинство учебных заведений действовало не ради прибыли, хотя попадались и такие: к ним, например, относятся Академия Дотбойс-Холл и Сейлем-Хаус. Частные школы, ориентированные на прибыль, существуют до сих пор, и хотя наличие органов образования не позволяет им копировать модель Дотбойс-Холла, они держатся скорее за свою элитарность, чем за академическую успеваемость. В целом соображения прибыльности не затрагивают образования, и это прекрасно.

Даже ту деятельность, которую государственные власти осуществляют не сами, необходимо контролировать. Работу по освещению улиц можно поручить и частной компании, но сделать ее надо независимо от того, прибыльное это дело или нет. Дома может построить и частный подрядчик, но сами постройки должны соответствовать местному законодательству. Все уже согласились с тем, что строгие правила в этой области очень желательны. Унитарное городское планирование наподобие проекта сэра Кристофера Рена после Великого лондонского пожара 1666 года может покончить с уродством и убогостью трущоб и сделать современные города красивыми, удобными и здоровыми. Этот пример иллюстрирует еще один аргумент не в пользу частного бизнеса в нашем высокомобильном мире: районы, которые следует переделывать целиком, слишком велики даже для самых крупных плутократов. Лондон – один из таких районов, которые надо рассматривать как единое целое, так как огромный процент его населения спит в одном месте, а работает в другом. А в такие важные проекты, как морской путь Святого Лаврентия, вовлечены многочисленные интересы обширных пространств, принадлежащих двум странам. В подобных случаях бывает недостаточно одного правительства. Люди, товары и энергия куда более мобильны в наши дни по сравнению с прошлым, и в итоге небольшие территории теперь не так самодостаточны, как во времена, когда самым быстрым способом передвижения были лошади.

Электростанции приобрели такую значимость, что, отданные в частные руки, способны привести к новому виду тирании, сравнимому разве что с властью средневекового барона. Очевидно, что населенные пункты, зависящие от электростанции, не могут рассчитывать на экономическую стабильность, если станция всецело используется в монополистических интересах. Мобильность товаров все еще во многом зависит от железных дорог, да и мобильность людей частично вернулась к зависимости от дорог. Рельсы и шоссе стерли границы между городами, а аэропланы стирают их между странами. Таким образом, достижения прогресса повсеместно увеличивают необходимость распространения государственного регулирования на самые разные сферы общественной жизни.

9. Война

Теперь мы подошли к последнему и самому убедительному доводу в пользу социализма, а именно к необходимости предотвращения войны.

Не буду тратить время на обсуждение вероятности войны или вреда от нее, поскольку они очевидны. Я отвечу на два вопроса: 1) Насколько сохранение капитализма приближает угрозу войны? и 2) Насколько отодвинет эту опасность переход к социализму?

Война – традиция древняя. Она не возникла при капитализме, хотя всегда имела главным образом экономическую подоплеку. В прошлом основными поводами к войне были личные амбиции монархов или завоевательные походы агрессивных племен или народов. Такие конфликты, как Семилетняя война, соединили в себе оба эти стремления: в Европе происходила борьба династий, а в Америке и Индии между собой сражались целые нации. Завоевания римлян, как правило, были движимы личными пекуниарными интересами генералов и их легионеров. Пастушеские народы вроде арабов, гуннов и монголов неоднократно выступали в походы, гонимые нехваткой земель для пастбищ. И во все времена, кроме случаев, когда войны происходили по воле монарха (как в Китайской и позже Римской империях), военные кампании не утихали лишь потому, что нравились агрессивным, уверенным в победе мужчинам, а женщинам давали повод восхищаться их отвагой и доблестью. Противникам войны не стоит забывать о том, что, несмотря на впечатляющие достижения военного искусства со времен его истоков, древние мотивы живы до сих пор. Международный социализм – единственное, что обеспечит полную гарантию мира, хотя, как я постараюсь доказать, победив хотя бы в основных цивилизованных странах, он уже значительно уменьшит вероятность войны.

Несмотря на то что часть цивилизованного населения по-прежнему рвется воевать, мирные устремления все же сильнее, чем когда-либо за последние несколько столетий. Люди на горьком опыте убедились, что последняя война не пошла на пользу даже победителям. Все понимают, что следующая война наверняка приведет к гибели гражданского населения в невиданных доселе масштабах, что потери будут сравнимы по тяжести разве что с Тридцатилетней войной и уж точно не ограничатся одной из воюющих сторон. Многие боятся, что столицы сровняются с землей и целый континент будет потерян для цивилизации.

Даже британцам ясно, что теперь бессмысленно рассчитывать на свою вековую неуязвимость к вторжению извне. Эти соображения вызывают в Великобритании страстное желание во что бы то ни стало сохранить мир, и похожие настроения, хотя, возможно, в чуть меньшей степени, преобладают в большинстве других стран.

Так почему же, несмотря на все вышесказанное, нам следует опасаться войны?

Самой непосредственной и очевидной причиной, конечно же, является суровость Версальского договора 1919 года и последующий за ним рост воинствующего национализма в Германии. Новая война наверняка повлечет за собой заключение еще более сурового договора, что приведет к еще более ожесточенной реакции со стороны побежденных.

Прочного мира не добиться бесконечным перетягиванием каната. Для этого необходимо устранить причины враждебности между нациями. И поскольку в настоящее время эти причины в основном связаны с экономическими интересами некоторых групп населения, то и избавиться от них можно только путем фундаментальных экономических реформ.

Возьмем в качестве примера металлургическую промышленность как наиболее наглядную иллюстрацию экономических стимулов к войне. Определяющим здесь является тот факт, что при современной технике производить сталь в огромных количествах гораздо менее затратно, чем небольшими партиями. Следовательно, при достаточно обширных рынках сбыта производитель получает прибыль, иначе – несет убытки. У сталелитейной промышленности в Соединенных Штатах, где внутренний рынок превышает все прочие, до сих пор не было нужды заниматься политикой, кроме как с целью не давать ходу планам по военно-морскому разоружению. Зато у Германии, Франции и Великобритании рынки сбыта куда меньше, чем того требует их техническое оснащение. Они могли бы, разумеется, объединиться и таким образом добиться некоторых преимуществ, но и тут не обходится без экономических возражений. Значительная часть спроса на сталь связана с подготовкой к войне, поэтому национализм и гонка вооружений в целом выгодны для металлургической промышленности. Более того, французский Комитет металлургии и немецкий сталелитейный концерн надеются посредством войны расправиться с конкурентами, вместо того чтобы делиться с ними прибылью; и поскольку связанные с войной расходы падут главным образом на других, они рассчитывают на получение финансовой выгоды. Скорее всего, они ошибаются, хотя подобные ошибки естественны для наглых самоуверенных мужчин, одержимых властью. Тот факт, что стратегически важное золото Лотарингии ранее принадлежало Германии, а теперь Франции, лишь усиливает вражду между двумя группами промышленников и служит постоянным напоминанием о том, чего можно добиться в результате войны. Естественно, немцы более агрессивны, ведь французы уже пользуются трофеями последней войны.

Конечно, ни металлургическая, ни какая иная промышленность со схожими интересами не подчинила бы себе великие нации, если бы не инстинкты масс, которыми можно манипулировать. Во Франции и Англии для этих целей прекрасно подходит страх, в Германии – обида на несправедливость, причем в обоих случаях мотивы эти вполне оправданны. Только будь у них возможность спокойно все обдумать, обеим сторонам стало бы ясно, что справедливый договор сделал бы всех куда счастливее. Веских причин для того, чтобы немцы продолжали страдать, нет, и если бы несправедливость была устранена, то и у них не осталось бы никаких поводов держать в страхе своих соседей. Однако всякий раз, как только делаются попытки проявить спокойное благоразумие, тут же обязательно в ход пускается пропаганда, призывающая к патриотизму и национальной гордости. Мир напоминает пьяницу, рвущегося завязать, но окруженного добрыми друзьями, которые вечно подстрекают выпить и никак не дают ему протрезветь. В данном случае добрые друзья – те, кто наживается на этой пагубной зависимости, поэтому, чтобы начать новую жизнь, первым делом надо от них избавиться. Именно в этом смысле современный капитализм может рассматриваться как причина войны: причина далеко не единственная, однако беспрестанно подстегивающая все другие. Не будь капитализма, не было бы и этого назойливого стимула; люди сразу бы увидели, насколько абсурдна война, и заключили бы справедливые договоры, исключающие ее вероятность в будущем.

Окончательным и бесповоротным решением проблемы, создаваемой металлургией и другими отраслями с похожими интересами, может стать только международный социализм, вернее, его поддержание органом власти, представляющим все вовлеченные правительства. Более того, даже национализации внутри каждой индустриальной державы может оказаться достаточно, чтобы избавиться от нависшей над нами угрозы войны. Ведь если сталелитейной промышленностью управляет Государство с демократическим правительством, то оно действует не в интересах извлечения собственной выгоды, а на благо всей страны. В балансе государственного бюджета прибыль, приносимая сталелитейной промышленностью, будет компенсировать потери в других сферах общества, и поскольку доходы отдельных лиц перестанут колебаться в зависимости от прибылей или убытков одной отдельной отрасли, ни у кого не будет нужды продвигать интересы металлургии за государственный счет. Увеличивать производство стали для военных целей покажется всем убыточным из-за сокращения потребительских товаров и услуг для всего населения. Таким образом, между государственными и частными интересами наступит гармония, а лживая пропаганда изживет себя за ненадобностью.

Остается лишь сказать несколько слов о том, как социализм может избавить нас от других зол, которые мы здесь рассматривали.

Погоню за прибылью в качестве двигателя производства заменит государственное планирование. Государство, конечно, может и просчитаться, однако вероятность ошибок в этом случае куда меньше, чем у частного предпринимателя, не располагающего такой полной информацией. Когда цены на резину подскочили, все кому не лень бросились сажать каучуковые деревья, а по прошествии нескольких лет цена резко упала и пришлось заключать соглашение об ограничении производства резины. Централизованная власть, имеющая в своем распоряжении всевозможные статистические данные, более застрахована от таких просчетов. Безусловно, непредвиденные обстоятельства вроде новых изобретений могут повлиять на самые тщательные прогнозы. В таких случаях население в целом выиграет за счет постепенного перехода на новые технологии. А в отношении тех, кто в какой-то момент останется без работы, при социализме будут приняты меры, немыслимые в настоящее время из-за страха безработицы и взаимного недоверия между работниками и работодателями.

Когда в одной отрасли промышленности наметится упадок, а другая, наоборот, наберет силу, молодое поколение можно отозвать из загибающейся отрасли и переквалифицировать под процветающую. Основной же угрозы безработицы удастся избежать, сократив продолжительность рабочего дня. Если кому-то временно не достанется работы, ему все равно будут выплачивать оклад за готовность работать. А вся необходимая работа станет обязательной посредством уголовного законодательства, а не экономических санкций.

Равновесие между уровнем комфорта и досугом будет оставлено на усмотрение тех, кому поручено планирование, то есть в конечном итоге – на усмотрение избирателей. При четырехчасовом рабочем дне уровень жизни будет не такой высокий, как если бы все работали по пять часов в день. Хотя есть надежда, что технические новшества помогут добиться не только бо`льших удобств, но и обеспечить больше свободного времени.

Экономическая нестабильность сойдет на нет (за исключением фактора войны, пока сохраняется такая угроза), поскольку каждый, кроме преступников, будет иметь доход, а все расходы, связанные с воспитанием детей, возьмет на себя Государство. Жены больше не станут зависеть от мужей, да и детям больше не придется сильно страдать от пороков их родителей. Вообще, никто не будет экономически зависеть от кого-то другого, кроме общей зависимости от Государства.

При условии, что социализм наступит только в некоторых странах, угроза войны не исчезнет и достоинства системы не будут реализованы в полной мере. Но даже тогда, на мой взгляд, каждая социалистическая страна наверняка перестанет проявлять военную агрессию и приложит все усилия, чтобы не допустить ее со стороны других стран. Когда же социализм победит во всем цивилизованном мире, никаким доводам в пользу крупномасштабной войны уже не перевесить совершенно очевидной целесообразности поддержания мира.

Повторюсь, что социализм – доктрина отнюдь не исключительно пролетарская. Экономическая стабильность сделает счастливее всех, кроме разве что горстки миллионеров. И если эта стабильность – в чем я твердо уверен – способна предотвратить мировые войны, во всем мире можно ожидать огромного увеличения благосостояния. Ведь убежденность некоторых промышленных магнатов в том, что на еще одной Великой войне можно неплохо нажиться, несмотря на экономические аргументы якобы в поддержку такого мнения, – не что иное, как бредовая иллюзия властолюбивых маньяков.

Неужели правда, что в преимуществах социализма – системы настолько универсально благотворной и понятной, к тому же подталкиваемой очевидным развалом текущего экономического режима и опасностью всеобщей катастрофы в ходе войны, – неужели правда, как утверждают коммунисты, что в его преимуществах убедить можно только пролетариев и горстку интеллектуалов, да и то лишь посредством кровавой, разрушающей и сомнительной классовой борьбы? Лично мне в такое верится с трудом.

Социализм в какой-то мере идет вразрез с традиционными представлениями и потому вызывает спонтанное сопротивление, преодолеть которое удастся лишь со временем. В глазах его противников социализм ассоциируется с атеизмом и засильем террора, притом что никакого отношения к религии социализм не имеет. Это чисто экономическая доктрина: и христианин, и мусульманин, и буддист может быть социалистом, нисколько не поступаясь своей верой. Что же касается засилья террора, в наше время его уже хоть отбавляй, особенно со стороны оппозиции, и там, где социализм возникает как протест, действительно есть опасение, что он унаследует долю жестокости режима, против которого восстает. Однако в тех странах, где сохранится определенная свобода слова и мышления, доводы в пользу социализма, представленные с должным пылом и терпением, по моему мнению, способны убедить более половины населения. Если к тому времени меньшинство незаконно прибегнет к силе, большинству, естественно, придется отреагировать и силой усмирить бунтарей. И все же, если предшествующая работа по убеждению проводилась должным образом, мятежи превратятся в такое нестоящее дело, что на них не решатся даже самые заядлые реакционеры, а если и решатся, то их подавят так быстро и эффективно, что террор закончится, не успев начаться.

Итак, убеждение возможно, и призывы к силе неуместны, особенно пока большинство все еще сомневается; когда же большинство удастся убедить, любое несогласие можно решить посредством демократического правления, если только лица, нарушающие закон, не сочтут нужным взбунтоваться. Подавление такого бунта было бы задачей любого правительства, и у социалистов будет не больше повода прибегать к силе, чем у любой другой конституционной партии в демократическом государстве. А если социалисты когда-нибудь и добьются командования военной мощью, то исключительно в силу предшествующего тому убеждения.

В определенных кругах бытует мнение, что времена, когда социалисты могли прийти к власти с помощью обычных методов политической пропаганды, с распространением фашизма закончились. В отношении стран с фашистским правительством это утверждение, безусловно, верно, поскольку там нет места конституционной оппозиции. Зато во Франции, Великобритании и Соединенных Штатах дело обстоит иначе. Во Франции и Великобритании социалистические партии очень сильны, тогда как количество коммунистов в Америке и Великобритании ничтожно и непохоже, что они в скором времени укрепят свои позиции. Все, чего они добились, – это дали повод реакционерам ужесточить репрессивные меры, которых, однако, недостаточно, чтобы вселить в людей ужас и не дать им возродить партию лейбористов или укрепить радикализм в США. Поэтому вполне вероятно, что к социалистам в Великобритании скоро примкнет большинство. Несомненно, без трудностей в проведении своей политики им не обойтись, и более робкие среди них попытаются использовать эти трудности в качестве предлога для отсрочки, что будет ошибкой, поскольку, в то время как процесс убеждения всегда постепенен, окончательный переход к социализму должен быть внезапным и быстрым.

В любом случае ничто не указывает на то, что конституционные методы убеждения потерпят неудачу или что у других партий есть больше шансов преуспеть. Наоборот, всякий призыв к неконституционному насилию играет на руку укреплению фашизма. Какими бы ни были слабости демократии, только благодаря ей и вере населения в социализм сохраняется надежда на его победу в Америке или Великобритании. А любой, кто подрывает уважение к демократическому правлению, с умыслом или без, увеличивает вероятность прихода не социализма и не коммунизма, а фашизма.

Глава VIII

Западная цивилизация

Представить некую цивилизацию в ее истинном свете – задача не из легких. Подходить к ее решению можно тремя способами: путешествуя, изучая историю или занимаясь антропологией. В том, о чем я здесь пишу, задействованы все три. К сожалению, ни один из этих способов, как выясняется, не приближает нас к объективности.

Путешественник видит только то, что его интересует: так, например, Марко Поло не заметил миниатюрного размера ног у китаянок. Историк подгоняет события под собственное мировоззрение. Чем только не объясняют упадок Рима: и христианством, и империализмом, и малярией, и разводами, и иммиграцией – последние два мнения особенно расхожи в Америке среди пасторов и политиков соответственно. Антропологи интерпретируют выборочные факты согласно наиболее распространенным предубеждениям своего времени. Что нам, сидящим по домам, известно о первобытном человеке? В глазах приверженцев Руссо он герой, в глазах империалистов – дикарь; религиозно настроенные антропологи видят в нем добродетельного семьянина, тогда как защитники реформ закона о разводе утверждают, что он практиковал свободную любовь; у сэра Джеймса Фрэзера он раз за разом убивает своего бога, а у других он постоянно вовлечен в обряд посвящения. Короче, первобытный человек – этакий услужливый малый, который послушно делает все, чего требуют воззрения того или иного антрополога.

Несмотря на все свои недостатки, история, антропология и путешествия – лучшие из доступных нам средств, так что не остается ничего другого, как извлекать из них максимальную пользу.

Итак, что же такое цивилизация? Главнейшей ее характеристикой я бы назвал дальновидность. То, что отличает людей от животных и взрослых от детей. И поскольку у дальновидности существуют градации, по степени ее присутствия в той или иной эпохе или нации среди них можно выделить наиболее цивилизованные. Более того, дальновидность поддается достаточно точному измерению. Не стану утверждать, что ее средний уровень в любом обществе обратно пропорционален процентным ставкам по кредитам, хотя и такое мнение имеет право на существование. Но полагаю, что разумность любого действия определяется тремя факторами: страданием в настоящем, удовольствием в будущем и продолжительностью интервала между ними. То есть дальновидность можно вычислить, поделив страдания в настоящем на удовольствия в будущем и умножив результат на период времени от одного до другого.

Необходимо, однако, отметить разницу между индивидуальной и коллективной дальновидностью. При аристократическом или плутократическом строе одни могут страдать в настоящем ради будущих удовольствий других. Коллективная дальновидность достигается проще. Например, все характерные творения индустриализма свидетельствуют о высокой степени коллективной прозорливости: те, кто прокладывает железные дороги, строит порты или корабли, трудятся ради будущих благ.

Понятно, что в современном мире никто не говорит о такой дальновидности, как у древних египтян, которые бальзамировали своих умерших с намерением воскресить их через десять тысяч лет. Что, кстати, подводит меня к следующему элементу, без которого не бывает цивилизации, а именно к знанию. Предвидение, основанное на суеверии, нельзя отнести к цивилизованности, хотя и оно может выработать образ мышления, необходимый для развития настоящей цивилизации. К примеру, пуританская привычка откладывать удовольствия до следующей жизни, безусловно, привела к накоплению достаточного капитала для наступления индустриальной эры. Таким образом, цивилизацию можно определить как «образ жизни, возникающий в результате объединения дальновидности со знанием».

С этой точки зрения цивилизация началась с земледелия и одомашнивания животных. До совсем недавнего времени между аграрным и пастбищным хозяйствами существовала четкая грань. В Книге Бытия (Быт. 46:31–4) мы читаем, что израильтяне обосновались на земле Гесем, а не в самом Египте, из-за неприятия египтянами пастушьих обычаев: «И сказал Иосиф братьям своим и дому отца своего: я пойду, извещу фараона и скажу ему: братья мои и дом отца моего, которые были в земле Ханаанской, пришли ко мне; эти люди пастухи овец, ибо скотоводы они; и мелкий и крупный скот свой, и все, что у них, привели они. Если фараон призовет вас и скажет: какое занятие ваше? то вы скажите: мы, рабы твои, скотоводами были от юности нашей доныне, и мы и отцы наши, чтобы вас поселили в земле Гесем. Ибо мерзость для Египтян всякий пастух овец». Похожее описание находим мы и в заметках Эвариста Региса Гюка в отношении китайцев к монгольским скотоводам. Вообще, тот факт, что аграрное хозяйство всегда являлось признаком более развитой цивилизации, имел религиозную подоплеку. Пасшие стада патриархи значительно повлияли на иудаизм и, соответственно, на христианство. История Каина и Авеля – лишь один из примеров пропаганды, демонстрирующей, что пастух порядочнее пахаря. И все же до очень недавнего времени цивилизация в основном опиралась на аграрное хозяйство.

В рассмотренных нами аспектах западная цивилизация ничем не отличается от тех, что существуют, скажем, в Индии, Японии, Китае или Мексике. До расцвета наук никакой существенной разницы и не наблюдалось. Зато после его наступления наука и индустриализация стали отличительными признаками западной цивилизации. Впрочем, сначала я хотел бы остановиться на том, какой она была до промышленной революции.

Если покопаться в истоках, мы обнаружим, что все элементы, пришедшие в нашу культуру из Древнего Египта и Вавилона, характерны для любой цивилизации. То, что отличает Запад, берет начало у греков, которым принадлежит идея дедуктивных умозаключений и геометрии как науки. Другие их достоинства были либо не уникальны, либо утрачены в Темные века. Они безусловно преуспели в литературе и искусстве, однако нельзя сказать, что им не было равных в других частях света. Несколько человек, в их числе Архимед, хотя и заложили основы современных экспериментальных научных методов, основать школу или традицию не сумели. Так что наиболее значимым и особенным вкладом древних греков в цивилизацию остаются дедукция и чистая математика.

Вот только греки мало смыслили в политике, и от их вклада в цивилизацию, скорее всего, ничего бы не осталось, не приди им на помощь римляне с их навыками правления. Римляне преуспели в управлении великой империей посредством гражданских служб и правовой системы. До них королевства выживали исключительно за счет расторопности конкретного монарха, а в Риме императора могли убить его собственные телохранители, а вся империя – пойти с аукциона, практически не пошатнув при этом государственную машину, – примерно как в наши дни после очередных выборов. Римляне, по сути, изобрели новую добродетель – преданность некоему безличному Государству в отличие от преданности конкретному правителю. Патриотизм, правда, был не чужд и грекам, однако там процветала коррупция, и чуть ли не каждый политик рано или поздно брал взятки у персов. Римский принцип служения Государству стал определяющим элементом стабильного правления на Западе.

Для полного закрепления западной цивилизации в ее нынешнем виде потребовалось еще одно обстоятельство: своеобразные отношения между Государством и религией, уходящие корнями в христианство. Поначалу христианская религия стояла в стороне от политики, так как в Римской империи служила средством утешения тех, кого лишили национальной и личной свободы, а еще сохранила из иудаизма позицию морального осуждения власть имущих. За годы, предшествующие Константину, христианство разрослось в организацию, к которой христианин питал куда большую преданность, чем к Государству. Когда же Рим пал, Церковь воплотила в себе все самое драгоценное в жизни цивилизации евреев, греков и римлян. Пылкость, с которой евреи блюли моральные устои, нашла отражение в нравственных заповедях христианства; любовь греков к дедуктивному мышлению переросла в богословие; римский империализм послужил примером для централизованной церковной иерархии, а римская юриспруденция легла в основу канонического права.

Несмотря на сохранение этих признаков цивилизованности в течение Средних веков, долгое время они себя почти никак не проявляли. Западная цивилизация переживала тогда не лучший период: и мусульмане, и китайцы превосходили нас буквально во всем. Причины же внезапного и резкого развития цивилизации на Западе, на мой взгляд, остаются по большей части загадкой.

Хотя нынче принято всему находить экономическую подоплеку, мне подобные объяснения представляются чересчур упрощенными. Упадок в Испании, например, случился не только и не столько по экономическим причинам, а скорее был результатом нетерпимости и недалекости. Одной лишь экономикой не объяснить и внезапного развития наук. Согласно общепринятому представлению, цивилизации загнивают, если только не сталкиваются с превосходящей их иноземной цивилизацией. За всю историю человечества прогресс возникал крайне редко и лишь в отдельных считаных регионах. Сначала в Египте и Вавилонии, когда там развились письменность и сельское хозяйство, затем на протяжении примерно двухсот лет в Древней Греции, и наконец, спонтанный прогресс начался в Западной Европе с эпохи Возрождения. Однако каких-то особенных социальных условий, которые отличали бы именно те периоды и те части света, я выделить не могу. Поэтому напрашивается вывод, что великие времена прогресса наступали благодаря выдающимся и дальновидным личностям, которых история насчитывает буквально единицы.

Разумеется, без определенных социальных и политических предпосылок не обошлось, и все же они были условиями необходимыми, но недостаточными: те же условия существовали и в другие времена, однако никакого прогресса не происходило. Если бы Кеплер, Галилей и Ньютон умерли в младенчестве, наша теперешняя жизнь не сильно бы отличалась от жизни в шестнадцатом веке. Из чего следует, что прогресс нельзя рассматривать как данность: в случае нехватки великих личностей мы непременно скатимся к византийскому застою.

Необходимо упомянуть одно крайне важное изобретение, которым мы обязаны Средневековью, – представительная власть. Благодаря этому принципу у населения больших империй впервые создалось впечатление, что они могут выбирать себе правителей. Там, где этот принцип работает, наблюдается высокая степень политической стабильности. Хотя в последнее время стало очевидно, что представительное правительство – не панацея, распространяемая на все части света. Похоже, оно успешно действует только в англоязычных странах и у французов.

Так или иначе, политическое согласие стало отличительной чертой западной цивилизации. Этим мы во многом обязаны патриотизму, который, хотя и уходит корнями в еврейский партикуляризм и римскую преданность Государству, ныне очень актуален и только усиливается со времен разгрома англичанами «Великой армады» и первых литературных прославлений Шекспиром. Основанное главным образом на патриотизме, политическое согласие на Западе неизменно и быстро укрепляется, начиная с окончания религиозных войн.

В этом смысле примерным учеником оказалась Япония. В старину ее потрясали феодальные распри, схожие с напастью, терзающей Англию в период Войн роз. Однако с помощью огнестрельного оружия и пороха, доставленного на кораблях, везших христианских миссионеров, сёгунам удалось заключить внутренний мир. С 1868 года, прибегнув к средствам образования и синтоизма, японское правительство сумело создать нацию, столь же однородную и сплоченную, как и любая нация на Западе.

Достичь такого уровня социальной сплоченности, как в современном мире, удалось во многом благодаря изменениям в искусстве ведения войны, которые со времени изобретения пороха неизменно укрепляли правительственную власть. Процесс этот едва ли завершен, хотя изрядно усложнился ввиду новых обстоятельств: по мере того как военные силы все больше зависят от рабочих, занятых в производстве оружия и боеприпасов, так и правительства все больше нуждаются в поддержке значительной доли населения. Здесь все определится мастерством пропаганды, которого, надо ожидать, правительства достигнут в самые кратчайшие сроки.

В последние четыре столетия история Европы сочетала в себе признаки упадка и расцвета. Одновременно происходило падение старых устоев, заложенных католической церковью, и возникновение нового, пока еще довольно неокрепшего порядка, опирающегося на синтез патриотизма и науки. Причем я не сомневаюсь, что насаждение научной цивилизации в регионах, не прошедших через нашу историю, не приведет к таким же результатам, как у нас. Наука, возросшая на христианстве и демократии, наверняка возымеет иной эффект, чем та, что наложится на культ предков и абсолютную монархию. Христианству мы обязаны определенным уважением к личности, тогда как наука в этом плане совершенно нейтральна. И поскольку сама по себе наука не снабжает нас нравственными принципами, то пока неясно, какая мораль придет на смену традиционной.

Традиции меняются медленно, и мы по большей части все еще руководствуемся нравственными ориентирами доиндустриальных времен. Долго так продолжаться, конечно, не может. Постепенно у людей сформируется мышление под стать их физическому окружению, и появятся новые идеи, более подходящие для эры промышленной техники. Образ жизни сейчас меняется быстрее, чем когда-либо: за последние сто пятьдесят лет в мире произошло больше изменений, чем за предшествующие четыре тысячи. Будь у Петра Первого возможность поговорить с вавилонским царем Хаммурапи, они нашли бы общий язык, но ни тот ни другой не смогли бы понять современного финансового или промышленного магната. Интересно заметить, что новые понятия в сегодняшнем мире почти все без исключения связаны с техникой или наукой. Последняя лишь недавно начала формировать новые моральные принципы, освободив добродетель от оков суеверных этических предубеждений. Там, где традиционный кодекс предписывает страдание (например, запрет контроля над рождаемостью), более милосердный подход считается безнравственным, и соответственно тех, кто позволяет знанию подрывать моральные принципы, апостолы невежества объявляют изгоями. Вот только я сильно сомневаюсь, что в цивилизации, настолько обязанной науке, как наша, долго удастся сдерживать знания, делающие людей счастливее.

Дело еще и в том, что по своей природе наши традиционные нравственные идеалы применимы либо к отдельной личности, как например чья-то святость, либо к куда меньшим группам, чем того требует сегодняшний мир. Современные технологии привели к тому, что в обществе образовались более крупные пласты, и теперь деятельность одной группы зачастую отзывается на довольно отдаленных группах людей, с которыми первая сотрудничает или конфликтует. Маленькие социальные единицы вроде семей утрачивают свою значимость, а традиционные представления о морали все заметнее распространяются на одну большую часть населения, называемую нацией или государством. В результате религию (во всем, что не касается ее традиционного понимания) в наше время заменил патриотизм. Рядовой гражданин готов пожертвовать ради отечества жизнью и считает это своим нравственным долгом настолько, что ни о каком бунте не может быть и речи.

Вполне вероятно, что такой общественный строй при индустриализации положит конец движению за свободу личности, продолжавшемуся с эпохи Возрождения вплоть до либерализма девятнадцатого века. Давление общества на личность может достичь той же силы, что и при язычестве, и коллективная гордость за нацию вполне способна затмить личные заслуги. Это уже сильно заметно в Соединенных Штатах: люди больше гордятся небоскребами, вокзалами и мостами, чем поэтами, художниками или учеными. То же отношение превалирует и в советской идеологии. В обеих странах, правда, сохраняется необходимость в отдельных героях: в России обожествляют Ленина, в Америке прославляют атлетов, боксеров и кинозвезд. И все же в обоих случаях герои либо мертвы, либо примитивны; по-настоящему важные достижения современности никак не связаны с какими-то выдающимися личностями.

Было бы любопытно проверить, приводят ли коллективные усилия к созданию более высоких ценностей, чем индивидуальные, и обладает ли такая цивилизация более высокими качествами. Не думаю, что на этот вопрос можно ответить с ходу. Разумно предположить, что в искусствах и интеллектуальной сфере коллективные усилия приведут к лучшим результатам, чем достигались отдельными личностями в прошлом. В науке заметно отдается предпочтение совместным лабораторным исследованиям, а не работе в одиночку, и усиление этой тенденции к сотрудничеству наверняка пойдет науке лишь на пользу. Однако переход всей важной деятельности в разряд коллективной неминуемо умалит значение личности: человек больше не сможет заявлять о себе так, как это до сих пор делали гении.

Христианская мораль имеет к этой проблеме свой подход, только он противоположен тому, который ей обычно приписывают. В общепринятом представлении призывы к альтруизму и любви к соседу делают христианскую религию антииндивидуалистской. На самом же деле налицо психологическая ошибка. Христианство взывает к каждой душе в отдельности и проповедует личное спасение. Человек относится к соседу так, как хотел бы, чтобы относились к нему, вовсе не потому, что инстинктивно чувствует свою принадлежность к некоему сообществу. Христианство в корне и по сути своей не политично и даже не семейно, оно пытается сделать отдельного человека более самодостаточным, чем его создала природа. В прошлые времена семья несколько выравнивала индивидуализм, но ее значимость постепенно отходит на задний план и уже не сдерживает людские инстинкты, как раньше. То, чего лишилась семья, перешло к нации, потому нации как понятие – идеальный объект для биологических порывов, которым в индустриальном мире не нашлось иного применения.

К сожалению, с точки зрения стабильности нация – понятие слишком узкое. Нет чтобы природные порывы людей распространялись на весь человеческий род! Увы, такое невозможно психологически, если только всему человечеству не будет угрожать некая внешняя опасность вроде новой болезни или всемирного голода. Пока подобные угрозы остаются маловероятны, я не вижу никакого психологического механизма, который привел бы к созданию мирового правительства за исключением ситуации захвата мира какой-то одной нацией или когортой наций. Такое развитие событий представляется мне вполне естественным и возможным в течение ближайшей пары сотен лет. В нынешней западной цивилизации науке и технике уделяется несравнимо больше внимания, чем всем остальным традиционным факторам, вместе взятым. И не следует считать, что последствия этих новшеств для жизни людей уже проявили себя в полной мере: да, сейчас вся жизнь движется быстрее, чем раньше, но ни один ее аспект не сравним по скорости с научно-техническим прогрессом.

Последним событием в истории человечества, близким по важности к росту индустриализма, стало аграрное хозяйство. Долгие тысячелетия ушли на то, чтобы оно распространилось на всю планету и повлекло за собой перемену в мышлении и образе жизни. Аграрное хозяйство еще даже полностью не прижилось среди мировой аристократии, которая с присущим ей консерватизмом застряла на стадии охотников, о чем свидетельствуют наши охотничьи законы. Точно так же и аграрное мировоззрение, возможно, сохранится на долгие века в отсталых странах и среди отсталых слоев населения.

И все же не это мировоззрение отличает западную цивилизацию или ее отголоски, распространяющиеся на Восток. В Америке, например, даже фермерам присуще полуиндустриальное мышление, потому что там изначально не существовало коренного крестьянства. В России и Китае индустриальное мировоззрение свойственно правительствам, однако им приходится иметь дело с огромной массой невежественных крестьян. Зато у неграмотного населения есть важное преимущество: их проще преобразовать путем правительственных мер, чем, скажем, жителей Западной Европы или Америки. Обеспечив всеобщую грамотность в сочетании с подходящей пропагандой, Государство способно внушить подрастающему поколению такое презрение к их предкам, о котором не мечтает и самая продвинутая американская феминистка. Так можно за одно поколение начисто переписать менталитет целой страны. В России этот процесс уже идет полным ходом, в Китае он только начинается. Вполне вероятно, что в этих двух странах совсем скоро сформируется безупречный промышленный менталитет, избавленный от тех традиционных элементов, которые еще сохраняются на с трудом раскачивающемся Западе.

Западная цивилизация изменилась, причем изменилась так стремительно, что многим поклонникам старины кажется, будто они очутились на другой планете. Хотя настоящее лишь более явственно проявило черты, которые в той или иной степени присутствовали у нас аж с римских времен и которые всегда разнили Европу с Индией или Китаем. Лучшие эпохи в Европе от лучших эпох на Востоке неизменно отличали энергичность, нетерпеливость и склонность к абстрактному мышлению. (Как бы ни преуспели древние греки в искусстве и литературе, их превосходство над Китаем довольно относительно.) Об энергичности и интеллекте я уже написал достаточно, а вот на нетерпимости, пожалуй, стоит остановиться особо, поскольку мало кто отдает себе отчет в том, насколько эта черта присуща именно европейцам.

Надо признать, древние греки не так страдали этим пороком, как их преемники. Хотя и они умертвили Сократа, а Платон, несмотря на свое восхищение учителем, был убежден, что Государство должно насаждать религию, которую сам считал ложной, и преследовать тех, кто осмелится в ней усомниться. Конфуцианцы, даосисты и буддисты вряд ли одобрили бы такую гитлеровскую доктрину. И все же джентльменское изящество Платона нетипично для Европы, которая всегда была воинственной и находчивой, но провинциальной. Типичным для западной цивилизации скорее можно считать рассказ Плутарха о защите Сиракуз механическими приспособлениями, изобретенными Архимедом.

Излюбленным поводом для гонений у греков была демократическая зависть. Аристида, чья репутация правозащитника изрядно раздражала многих, подвергли остракизму. Гераклит Эфесский, не будучи демократом, восклицал: «Взрослым эфесским мужам впору повеситься всем и оставить город безбородым юнцам; ибо изгнали они Гермодора, мужа из них достойнейшего, сказавши: “Среди нас никто да не будет наилучшим! Иначе жить ему на чужбине среди других!”»

Грекам вообще были свойственны многие неприглядные черты нашей эпохи. У них процветали фашизм, национализм, милитаризм, коммунизм, деспотичные и продажные политики; они вели себя вызывающе вульгарно и не гнушались преследованиями на почве религии. Среди них попадались достойные личности, как, впрочем, и у нас. Тогда, как и теперь, значительная часть лучших представителей человечества страдала в изгнании или заточении, если вообще не лишалась жизни. Греческая цивилизация, правда, имела одно реальное превосходство над нашей: там отсутствовала эффективная полиция, что позволило большому количеству порядочных людей избежать трагической участи.

В полной мере полицейские инстинкты, которые с тех пор отличают Европу от Азии, проявились с обращением Константина в христианство. И хотя в последние сто пятьдесят лет случился недолгий всплеск либерализма, сегодня раса белых возвращается к теологическому фанатизму, перенятому у евреев христианами. Евреи первые выдвинули идею о существовании лишь одной истинной религии. Правда, обращать в нее остальной мир они не собирались и ограничились гонениями лишь на других евреев. Христиане же, переняв иудейскую веру в откровение избранным, добавили к ней римские амбиции по господству над миром и греческое пристрастие к метафизическим тонкостям. Такая комбинация породила самую непримиримую и беспощадную из всех известных религий. В Китае и Японии буддизм принимался и мирно сосуществовал наряду с синто и конфуцианством; в мусульманском мире христиан и иудеев не трогали, покуда те послушно платили дань; и только в христианском мире любое, даже самое незначительное отклонение от ортодоксии обычно каралось смертью.

Я солидарен с теми, кому претит нетерпимый характер фашизма и коммунизма, но не могу согласиться с мнением, что он противоречит европейским традициям. Те из нас, кто задыхается в атмосфере насаждения правительственной ортодоксии, в прошлые века в Европе чувствовали бы себя не намного лучше, чем в современной России или Германии. Если бы мы по мановению волшебной палочки перенеслись в прошлое, жилось ли бы нам веселее в Спарте, чем в этих современных странах? Пришлось бы нам по душе общество, подобное европейскому в шестнадцатом веке, где людей казнили за обвинения в колдовстве? Одобрили бы мы колонистов Новой Англии, стали бы восхищаться подвигами Писарро в отношении инков? Понравилось бы нам в Германии эпохи Возрождения, где за одно столетие сожгли сто тысяч ведьм? А в Америке восемнадцатого века, когда религиозные вожди Бостона объявили массачусетские землетрясения карой за нечестивые громоотводы? Попади мы в девятнадцатый век, порадовались бы мы отказу папы Пия IX в учреждении «Общества по предотвращению жестокого обращения с животными» на том основании, что только еретики верят в наличие у людей обязательств перед низшими животными? Боюсь, Европа, несмотря на весь свой интеллект, всегда была свирепой, за исключением короткого периода между 1848 и 1914 годами. И сейчас европейцы, к сожалению, возвращаются к своему привычному состоянию.

Глава IX

О юношеском цинизме

Любого человека, знакомого с университетской средой на Западе, наверняка поражает, насколько нынешняя образованная молодежь циничнее по сравнению с молодежью прошлого. Я не говорю о России, Индии, Китае и Японии, где ситуация иная; такого нет и в Чехословакии, Югославии, Польше и уж точно не скажешь обо всей Германии. Зато в Англии, Франции и Соединенных Штатах цинизм стал чуть ли не главной отличительной чертой молодого поколения. Для выяснения причин этого феномена на Западе необходимо понять, почему его нет на Востоке.

В России молодые люди не настроены цинично, потому что в целом разделяют коммунистическую философию, живут в огромной стране, богатой природными ресурсами, готовыми для эксплуатации с помощью развитого интеллекта. То есть у молодежи имеется перспективное будущее, возможность сделать достойную карьеру. Когда участвуешь в создании утопии, прокладывая трубопроводы, железные дороги или обучая крестьян управлять тракторами «Форд», протянувшимися шеренгой по бескрайним полям, задумываться о смысле жизни просто некогда. Поэтому неудивительно, что советская молодежь преисполнена энтузиазма и энергии.

Серьезно настроенная молодежь Индии непоколебимо верит в порочность Англии: на этой предпосылке, как на бытии Декарта, запросто возводится целое философское учение. Раз в Англии исповедуют христианство, значит, только индуизм или мусульманство – по обстоятельствам – являются истинной религией. Раз Великобритания – страна капиталистическая и индустриальная, значит все должны в зависимости от взглядов говорящего либо сесть за прялку, либо ввести защитные меры и развивать местную промышленность и свой капитализм как единственное оружие против тлетворного влияния британцев. Раз англичане порабощают Индию с помощью физической силы, значит нужно противопоставить им силу духовную. Националистическая деятельность в Индии преследуется ровно настолько, чтобы считаться героической, но не выглядеть бесполезной. Так англоиндийцы оберегают интеллектуальную молодежь страны от порчи цинизма.

В Китае также можно наблюдать ненависть к Англии, хотя и в меньшей степени, чем в Индии, поскольку китайцев англичане никогда не завоевывали. Китайская молодежь сочетает патриотизм с искренним восхищением Западом, что напоминает Японию пятидесятилетней давности. Молодые китайцы готовы трудиться не жалея сил ради просвещения, освобождения и благополучия своего народа. В целом Китай сохранил идеалы девятнадцатого века, которые там еще не устарели. Раньше цинизм был присущ чиновникам императорского режима и выжил разве что среди непримиримых милитаристов, сбивающих страну с толку после Синьхайской революции 1911 года, однако в менталитете современных интеллектуалов ему места нет.

Мировоззрение молодых людей в Японии мало чем отличается от тенденций, преобладавших в континентальной Европе между 1815 и 1848 годами. Те же либералистские лозунги: парламентарное правление, свобода личности, свобода слова и мысли. Борьбы с традиционным феодализмом и самодержавием вполне хватает, чтобы занять умы и поддержать энтузиазм японской молодежи.

Утонченному юноше Запада все эти поводы представляются мышиной возней. Он твердо убежден, что, беспристрастно изучив все возможное, он все познал «и больше под луной нет ничего достойного вниманья». Без реакции на традиционные учения тут явно не обошлось, хотя не думаю, что в них главный корень зла, ведь в иных обстоятельствах новое поколение, отрицая старые доктрины, формирует собственные. Если у современной западной молодежи прежние идеалы вызывают лишь цинизм, на то должна существовать особая причина. Похоже, молодые люди разуверились не просто в том, что им навязывают, а вообще во всем. Такое небывалое положение дел заслуживает самого пристального внимания.

Давайте пройдемся по основным идеалам прошлого и посмотрим, почему они больше не внушают доверия. К ним можно отнести такие понятия, как религия, родина, прогресс, красота и истина. Чем же они не устраивают нынешнюю молодежь?

Религия. Здесь проблема отчасти интеллектуальная, отчасти социальная. В интеллектуальном плане мало кто сегодня способен на столь пылкую веру, как, скажем, у святого Фомы Аквинского. Для современников идея Бога выродилась в некое абстрактное, обобщенное понятие «энергии жизни» или «вечной силы вне нас, что побуждает к праведности». Даже самих верующих куда больше заботит влияние религии на этом свете, чем «тот свет», в который они, по идее, верят. Они больше убеждены в пользе Бога как концепции для улучшения этого мира, чем в том, что мир создан во славу Божию. Такая готовность подчинить Бога земным нуждам вызывает сомнения относительно искренности их веры. Эти люди, похоже, считают, что Бог, как и Шаббат, придуман для человека.

Существуют и социологические причины непригодности религии в качестве стимула современного идеализма. В результате многочисленных пожертвований Церковь превратилась в ярого поборника собственности. Более того, из-за осуждения удовольствий, которые молодым людям кажутся вполне безобидными, она ассоциируется у них с практикой подавления и неоправданно жестокими, на их скептический взгляд, муками. Я знавал серьезных юношей, всей душой воспринявших учение Христа, которые, однако, подверглись опале со стороны официального христианства – их изгоняли и преследовали, словно воинствующих атеистов.

Родина. Патриотизм во все времена считался беззаветной верой, которую безоговорочно разделяли лучшие умы человечества. Так было в Англии при Шекспире, в Германии при Фихте, в Италии при Мадзини и до сих пор сохранилось в Польше, Китае и Внешней Монголии. В странах Запада патриотизм по-прежнему преобладает в политике, при распределении государственного бюджета, подготовке военных действий и так далее. Вот только как идеал для образованных юношей и девушек он не годится: они видят в нем пользу для порабощенных народов в борьбе за свободу, однако с обретением независимости прежде героический национализм неминуемо оборачивается репрессивной силой. Поляки, которым идеалисты симпатизировали с тех пор, как Мария-Терезия «плакала, но брала», воспользовались свободой, чтобы чинить притеснения в Украине. Ирландцы, которым британцы навязывали цивилизацию в течение восьмисот лет, воспользовались свободой, чтобы запретить публикацию многих достойных книг. Неприглядные картины расправы поляков над украинцами и ирландцев над литературой превращают национализм в неподходящий идеал даже для небольшой нации. А уж в отношении могущественных держав он и вовсе не выдерживает критики. Версальский договор сильно разочаровал тех, кому посчастливилось выжить в войне за идеалы, попранные их же правительством. Все те, кто кричал, что воюет против милитаризма, по окончании войны стали ведущими милитаристами в собственных странах. Этот факт убедил образованную молодежь, что патриотизм – главное проклятие нашего века и что, если дать ему волю, цивилизации наступит конец.

Прогресс. Обывательская болтовня вокруг этого идеала девятнадцатого века давно набила оскомину современной искушенной молодежи. Количественный прогресс необходим в незначительных делах вроде выпускаемых автомобилей или потреблении арахиса. По-настоящему важные вещи не поддаются измерению, а посему их нельзя стимулировать. Более того, многие современные изобретения делают людей глупее. К таким относятся радио, звуковое кино и отравляющие газы. Шекспир оценивал величие эпохи по ее поэтическому слогу (см. Сонет 32), что в наше время, к сожалению, уже неактуально.

Красота. От этого понятия веет какой-то старомодностью, хотя трудно объяснить почему. Современный художник оскорбится, если его обвинят в стремлении к красоте. Немало творческих людей в наши дни движимы чем-то вроде злобы на весь мир, они будто стремятся не доставить удовольствие, а побольнее обидеть. Кроме того, многие формы прекрасного требуют от человека более серьезного отношения к собственной персоне, чем может допустить современный интеллектуал. Почетный гражданин в небольшом городе-государстве вроде Афин или Флоренции без труда чувствовал свою значимость. Земля была тогда центром Вселенной, человек – венцом творения, в родном городе его прославляли как одного из лучших. В такой ситуации Эсхил или Данте могли позволить себе принимать собственные печали и радости близко к сердцу. Переживания отдельного человека значили многое, а трагические обстоятельства заслуживали увековечения в стихах. Когда же несчастье случается у нашего современника, он сознает себя лишь частью статистики; прошлое и будущее растягиваются перед его мысленным взором в мрачную процессию мелких неудач. Человек сам себе кажется нелепым, расфуфыренным зверем, мечущимся в коротком интермеццо между бесконечными периодами забвения. «Неприкрашенный человек – и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего», – говорит король Лир, и эта мысль поражает его настолько, что сводит с ума. А для современника она привычна и поразить его может разве что своей тривиальностью.

Истина. Раньше истина считалась непреложной, вечной и сверхчеловеческой. Я сам в юности в это верил и неразумно растратил молодые годы на ее поиски. Как выяснилось, у истины есть масса врагов: прагматизм, бихевиоризм, психологизм, теория относительности. Галилей и инквизиция не сошлись во мнениях по поводу того, вращается ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли. При этом обе стороны не сомневались в том, что спорят о двух противоположных вещах. Однако тут-то они и ошибались: разница была лишь в словах. В далеком прошлом истине поклонялись, как божеству, о чем свидетельствует принесение людей ей в жертву. А чисто человеческой, относительной правде поклоняться как-то несолидно. Согласно Эддингтону, закон гравитации – всего лишь условность для удобства измерений. Она настолько же вернее иных точек зрения, насколько метрическая система вернее футов и ярдов.

Был этот мир извечной тьмой окутан.

«Да будет способ измерять!» – и вот явился Ньютон.

Где ж тут взяться одухотворенности? Пока Спиноза еще во что-то верил, он полагал, что его разумом движет Божья благодать. Современный человек убежден либо по Марксу, что им управляют сугубо экономические интересы, либо по Фрейду, что в основе его понимания экспоненциального распределения или распространения фауны в Красном море лежат сексуальные мотивы. Ни в том ни в другом случае об экзальтации Спинозы не может быть и речи.

Итак, мы рассмотрели современный цинизм с рациональной точки зрения, то есть как нечто, порожденное разумом. Однако психологи неустанно твердят о том, что вера (как, впрочем, и неверие, о чем скептики частенько забывают) редко подчиняется разуму. Поэтому такое засилье скептицизма имеет, скорее всего, социологические, а не интеллектуальные причины.

Во все времена цинизм служил утешением безвластных. Власть имущие не циничны, поскольку им удается претворять в жизнь свои идеи. Жертвы угнетения не циничны, поскольку преисполнены ненависти, которой, как и любой другой страсти, сопутствует целый ряд убеждений. До повсеместного насаждения образования, демократии и массового производства интеллектуалы оказывали сильное влияние на развитие событий, и это влияние не ослабевало, даже если им отрубали головы.

Современный образованный человек оказался в совершенно иной ситуации. Он без труда может получить престижную работу с приличным доходом при условии, что готов продавать свои услуги тупым богачам в качестве пропагандиста или придворного шута. Под влиянием массового производства и начального образования глупость утвердилась и занимает теперь гораздо более прочное положение, чем когда-либо со времени зарождения цивилизации.

Когда царское правительство убило брата Ленина, последний не превратился в циника, поскольку ненависть вдохновила его на дело всей жизни, в котором он в итоге и преуспел. Однако в большинстве стабильных стран Запада редко подворачивается повод для такой лютой ненависти или возможность для такой эффектной мести. Интеллектуальный труд заказывается и оплачивается правительствами или богачами, цели которых самим интеллектуалам вполне могут казаться абсурдными или даже опасными. Завеса цинизма позволяет им примирить свою совесть с обстоятельствами.

Есть, правда, несколько видов деятельности, которыми сильные мира сего готовы восхищаться. Возглавляют этот список ученые, второе место занимают архитекторы общественных зданий в США. А если у человека, скажем, филологическое образование, то чаще всего к двадцати двум годам он обнаружит недюжинные способности, которые не сможет применить никоим значимым для себя образом. Так что ученым, даже западным, цинизм не свойственен, ведь их блестящие умы пользуются устойчивым признанием общества. В этом им, в отличие от остальных образованных людей нашего времени, несказанно повезло.

Если наш диагноз верен, то современный цинизм одними увещеваниями не вылечить. Не помогут и новые идеи, даже если они будут гораздо лучше тех, что пасторы и учителя выуживают из заржавевшего арсенала устаревших предрассудков. Исцеление наступит лишь тогда, когда просвещенная молодежь найдет применение своим творческим порывам. У меня нет иного предписания, чем старый добрый рецепт Бенджамина Дизраэли: «Образовывать наших заправил». Только образование должно быть настоящим, а не таким, какое нынче получают пролетариат и плутократы, и оно должно прививать настоящие культурные ценности, а не практические навыки для производства все большего количества никому не нужных вещей.

Тому, кто досконально не изучил человеческий организм, не разрешено заниматься медициной, однако финансистам, не имеющим ни малейшего представления о многочисленных последствиях их действий для всего, что не касается их личных банковских счетов, почему-то предоставлена полная свобода. Каким замечательным был бы мир, где никому не позволено оперировать на бирже без успешной сдачи экзамена по экономике и древнегреческой поэзии и где политики должны доказывать свою компетентность в знании истории и современной литературы!

Вообразите магната, перед которым поставлен вопрос: «Задумай ты монополизировать рынок зерна, как бы это отразилось на немецкой поэзии?» Причинно-следственные связи в современном мире гораздо более сложные и разветвленные, чем раньше, из-за огромного увеличения крупных консорциумов. К сожалению, этими консорциумами управляют невежественные люди, не понимающие и сотой доли последствий собственных действий.

Когда-то Рабле опубликовал свою книгу анонимно, боясь потерять должность в университете. Современный Рабле и вовсе не станет писать книгу, так как знает, что его анонимность тут же раскроется благодаря отточенным средствам общественной огласки. Невежи правили миром всегда, но никогда в прошлом у них не было такого размаха и могущества. Вот почему теперь куда важнее, чем раньше, сделать так, чтобы они поумнели. Разрешима ли эта задача? Думаю, да; только ни минуты не сомневаюсь, что решить ее будет нелегко.

Глава X

Современное единообразие

Попавшего в Америку путешественника из Европы – по крайней мере насколько я могу судить по себе – поражают две особенности: во-первых, шокирующее однообразие на всей территории Соединенных Штатов (за исключением Старого Юга), а во-вторых, отчаянное желание обитателей каждой местности доказать ее уникальность и непохожесть на другие. Вторая особенность, разумеется, проистекает из первой. Для жителей любого населенного пункта каждая примечательность местной географии, истории или традиций – неисчерпаемый повод для гордости.

Вообще, чем больше вокруг однообразия, тем отчаяннее попытки отыскать в нем хоть какие-нибудь различия. Лишь Старый Юг не похож на остальную Америку, причем настолько, что производит впечатление совсем другой страны. Аграрный, аристократический и традиционный, он контрастирует с индустриальными, демократическими, прогрессивными штатами. Называя остальную Америку индустриальной, я говорю и о тех местах, где занимаются почти исключительно земледелием, так как даже американские фермеры обладают производственным складом ума. Они пользуются современной техникой, всецело полагаются на железные дороги и телефонную связь, прекрасно разбираются в потребностях удаленных рынков, куда отправляют свою продукцию; по сути они – типичные капиталисты, способные преуспеть в любой деловой сфере. Таких крестьян, как в Европе и Азии, в Соединенных Штатах почти не встретишь. В этом, пожалуй, и есть главное преимущество Америки, позволяющее ей процветать и обойти Старый Свет, потому что крестьяне – народ грубый, алчный, консервативный и непродуктивный.

Мне довелось сравнить апельсиновые рощи на Сицилии и в Калифорнии; разница такая, будто их разделяет пара тысяч лет. В удаленных от железных дорог и портов садах Сицилии деревья старые, скрюченные, диковинные, а методы не менялись со времен античной древности. Невежественные и полудикие люди – смешанные потомки римских рабов и арабских завоевателей; нехватку знаний в отношении деревьев они с лихвой компенсируют жестоким обращением с животными. Нравственная деградация и экономическая некомпетентность сочетаются здесь с инстинктивным чувством прекрасного; на ум то и дело приходят идиллии Феокрита и мифический сад Гесперид. А вот ряды апельсиновых деревьев в Калифорнии мало напоминают сад Гесперид. Деревья как на подбор, заботливо ухоженные и на одинаковом расстоянии друг от друга. Апельсины, правда, то покрупнее, то помельче, зато после тщательной автоматизированной сортировки в один ящик попадают апельсины одного размера. Их развозят надлежащим образом в надлежащие места, где погружают в холодильные фуры, чтобы отправить на соответствующий рынок. Станки наклеивают на них фирменные этикетки «Sunkist» – иначе не догадаться, что природа вообще имеет к ним хоть какое-то отношение. Даже климат у них искусственный, так как при малейшей угрозе заморозков апельсиновые рощи окуривают дымом.

В отличие от своих предшественников, люди, вовлеченные в подобную аграрную практику, не ждут терпеливо милости от природы. Напротив, они чувствуют себя хозяевами, способными подчинить стихию своей воле. Поэтому здесь нет такой большой разницы между образом мышления фермера и промышленника, как в Старом Свете. В Америке человек – важнейший фактор природы, во всем остальном ее участие сведено до минимума. Меня неоднократно уверяли, что климат Южной Калифорнии превратил людей в лотофагов, но должен признаться, я этого не заметил. Местные жители показались мне в точности такими же, как в Миннеаполисе или Виннипеге, несмотря на огромную разницу в климате, ландшафте и прочих природных условиях. Если подумать о разнице между норвежцем и сицилийцем и об отсутствии таковой между жителем Северной Дакоты и Южной Калифорнии, сразу осознаешь огромную революцию в деятельности человека, который из раба стал хозяином окружающей среды. И Норвегия, и Сицилия имеют свои древние традиции; в их дохристианских религиях воплощалась реакция людей на климат, и пришедшее позже христианство неизбежно приняло в обеих странах совершенно разные формы. Норвежцы боялись льда и снега, сицилийцы дрожали перед лавой и землетрясениями. Ад изобрели в жарком южном климате; будь он придуман в Норвегии, мы бы в нем замерзали. А в Северной Дакоте и в Южной Калифорнии ад ассоциируется не с климатом, а с жестокими условиями финансового рынка. Там сразу становится ясно, что в современной жизни климат особой роли не играет.

Америка – мир, созданный человеком. Причем человеком при содействии техники. Я говорю не только о физическом окружении, но и о помыслах и чувствах. Представьте себе нашумевшее убийство: даже если сам убийца обошелся вполне примитивными методами, те, кто распространяет новость о его деянии, вооружены новейшими научными достижениями. Последние новости разносятся по радио не только в крупных городах, их слушают на уединенных фермах в прериях и даже в шахтерских лагерях Скалистых гор. Так что половина тем для разговоров в определенный день одинакова в каждом доме по всей стране. Пересекая на поезде бескрайние равнины, я изо всех сил старался не слышать рекламы мыла по громкой связи, а проходивший мимо старик-фермер наклонился ко мне с сияющим лицом и объявил: «В наше время от цивилизации не скрыться!» Увы! Сколько я ни пытался сосредоточиться на Вирджинии Вулф, реклама взяла верх.

Сходство во всем, что касается физических аспектов существования, не так опасно, как единообразие в мыслях и суждениях. И все же именно к тому нас неизбежно толкают современные изобретения. Производство, когда оно однородно и массово, обходится гораздо дешевле производства, рассредоточенного по разным местам. Это в равной степени относится к производству и булавок, и мнений. В роли основных источников последних в наши дни выступают школы, церкви, пресса, радио и кино. Под влиянием новых инструментов все больше стандартизируется преподавание в начальных школах. Осмелюсь предположить, что совсем скоро неотъемлемой частью школьной программы станут радио и кино. Учебные материалы начнут создаваться централизованно, штамповаться и распределяться по школам. Я уже слышал об американских церквях, которые каждую неделю рассылают типовую проповедь своим менее образованным представителям – те, естественно, только и рады, что им больше не приходится сочинять самим. Типовая проповедь, вне всяких сомнений, составлена на злобу дня с целью вызвать определенный отклик в массах на просторах необъятной страны. Тексты рецензий на мои книги, за исключением горстки лучших газет, слово в слово повторяются от Нью-Йорка до Сан-Франциско и от Мэна до Техаса. Единственное различие: по мере продвижения с северо-востока на юго-запад они заметно укорачиваются.

Пожалуй, главная движущая сила единообразия в современном мире – это кинематограф, поскольку его влияние не ограничивается одной лишь Америкой, а распространяется на все страны (кроме Советского Союза, который, впрочем, успешно насаждает единообразие собственного производства). Кино, в широком смысле слова, воплощает мнение Голливуда о вкусах на Среднем Западе. Там составляют рецепт, по которому маринуются и стандартизируются наши представления о любви, браке, рождении и смерти. Молодое поколение всего мира воспринимает Голливуд, с его демонстрацией богатства и удовольствий, которые могут себе позволить богачи, в качества образца для подражания. Я не удивлюсь, если звуковой кинематограф очень скоро приведет к тому, что все заговорят на одном универсальном языке – языке Голливуда.

Одинаковость преобладает не только в сравнительно невежественных уголках Америки. Она присутствует, хотя и в несколько меньшей степени, и среди просвещенного населения. В какой бы книжный магазин я ни зашел, везде выставлены одни и те же бестселлеры. Читающие американки, насколько я понял, каждый год покупают с дюжину книг – одинаковую по всей стране; на редкость удачный расклад для писателя, попавшего в эту выборку. Их ситуация сильно отличается от европейской – у нас, как правило, продается больше разнообразных книг, но каждая – в меньших количествах.

О стремлении к однообразию не стоит думать как о явлении сугубо позитивном или сугубо негативном. В нем есть и большие плюсы, и большие минусы. Главный плюс, безусловно, в культивировании населения, способного к дружественному сотрудничеству, а главный минус в том, что однородная среда способствует подавлению меньшинств. Однако если предполагается, что меньшинства просуществуют недолго, недостаток этот лишь временный. Многое зависит, разумеется, от того, какими методами достигается единообразие.

Посмотрим, например, к чему привели школы в южной Италии. На протяжении истории южные итальянцы славились склонностью к убийствам и взяточничеству, а также тонким чувством прекрасного. Государственная образовательная система успешно излечила их от последнего, уподобив коренным жителям Америки, зато в отношении двух других национальных особенностей, по моим сведениям, школы преуспели заметно меньше. Налицо опасность единообразия как цели: хорошие качества куда легче истребить, чем дурные, отчего уравниловки, как правило, проще добиться, понизив планку.

Понятно, что в стране с большим притоком иностранцев школам приходится иметь дело с детьми иммигрантов, и тут без определенной степени американизации не обойтись. Жаль только, что ассимиляция по большей части происходит за счет вопиющего национализма. США уже самая мощная мировая держава, и ее господство постоянно усиливается. Этот факт, естественно, вызывает страхи в Европе, и любой намек на военизированный национализм страхи только усугубляет. Возможно, миссия американцев – научить Европу политическому здравомыслию, вот только боюсь, ученик окажется не особо податливым.

Стремление к единообразию в Америке, на мой взгляд, обусловлено ошибочным представлением о демократии. Такое впечатление, что в Соединенных Штатах демократия требует от всех одинаковости и что если человек чем-то выделяется, он тем самым «ставит себя выше» других. Франция, как и США, страна демократическая, однако в ней подобные идеи не в ходу. Во Франции доктор, адвокат, священник, чиновник – совершенно разные профессии, каждая со своими традициями и стандартами; при этом ни одна не считается выше или важнее других. В Америке же все профессионалы как бы сводятся к одному типу бизнесмена. Словно оркестр, состоящий из одних скрипачей. Там, судя по всему, не понимают, что общество должно походить на организм, в котором у каждого органа своя функция.

Представьте, что глаз и ухо вздумают поспорить о превосходстве зрения над слухом и наоборот. Что, если они решат перестать видеть и слышать, раз уж не могут делать и то и другое? Именно так, на мой взгляд, американцы понимают демократию. У них вообще какая-то странная зависть ко всему выдающемуся, если оно не универсально, за исключением разве что спорта, где выдающиеся способности восторженно приветствуются. Среднестатистический американец, похоже, готов признать за кем-то превосходство в мускулатуре, но не в интеллекте. Не оттого ли, что мускулы вызывают в нем более глубокое и искреннее восхищение, чем мозги?

Завал научно-популярной литературы в Америке отчасти, хоть и не полностью, объясняется нежеланием признать, что в науке есть глубины, доступные лишь экспертам. Намек на необходимость соответствующей подготовки для понимания, скажем, теории относительности повсюду вызывает раздражение, хотя никого не раздражает мысль о необходимости специальных тренировок для того, чтобы стать первоклассным футболистом.

Заслуженная слава, пожалуй, ценится в США больше, чем в какой-либо другой стране, и вместе с тем во многих сферах молодым людям почти невозможно куда-то пробиться из-за нетерпимости окружающих к любому проявлению эксцентричности или того, что называется «ставить себя выше других». Исключение делается только для уже «прославленных». Но поскольку собственные таланты глушатся на корню, знаменитостей приходится импортировать из Европы. Этот факт – прямое следствие стандартизации и уравниловки. Молодые люди с исключительными талантами, особенно в творческой сфере, неминуемо упираются в непреодолимые преграды. И так будет происходить до тех пор, пока все будут обязаны внешне соответствовать образцу, заданному успешным предпринимателем.

Стандартное мышление хоть и портит жизнь выдающимся личностям, среднестатистического человека оно делает, пожалуй, счастливее, поскольку он всегда может выражать свое мнение с уверенностью, что оно совпадет с мнением собеседника. Более того, единообразие сплачивает нацию, делая политические разногласия менее жестокими и непримиримыми. Полагаю, что стандартизация, существующая сегодня в Америке, с повсеместным внедрением техники, вероятнее всего, накроет и Европу. А посему европейцам, не одобряющим положение дел в Соединенных Штатах, пора понять, что они не одобряют собственное будущее и сопротивляются неизбежному и естественному развитию цивилизации.

Стирание различий между нациями, несомненно, откроет путь к интернационализму, и сплоченность общества, которая наступит с его приходом, станет важнейшим фактором сохранения политического мира. Конечно, нельзя забывать о риске застоя, как это случилось в поздней Римской империи. Впрочем, на борьбу с ним мы сможем направить революционные силы современной науки и технологии. Если не считать универсального интеллектуального упадка, эти новые для мира силы по крайней мере не дадут воцариться застою, присущему великим империям в прошлом. Так или иначе, уроки истории не применимы к настоящему и будущему в силу необратимых перемен, произошедших благодаря науке. Поэтому я не вижу причин для излишнего пессимизма, как бы стандартизация ни претила тем, кто с ней еще не свыкся.

Глава XI

Человек против насекомых

На фоне вечных войн, слухов о войне, переговоров о «разоружении» и пактов о ненападении, которые угрожают человечеству беспрецедентной катастрофой, мы упускаем из виду иной, куда более серьезный конфликт. Речь идет о противоборстве людей и насекомых.

Мы привыкли мнить себя творцами мироздания. Нам больше не нужно страшиться львов и тигров, мамонтов и кабанов подобно пещерному человеку. Не считая боязни друг друга, мы чувствуем себя в полной безопасности. Однако в отсутствие угрозы со стороны крупных хищников мы забыли о мельчайших обитателях планеты.

Однажды в истории жизни на Земле большие звери уже уступили место мелким животным. Динозавры веками беззаботно бродили по лесам и болотам, защищаясь лишь от своих сородичей и не сомневаясь в незыблемости собственного господства. Тем не менее они сгинули, уступив место небольшим млекопитающим – мышам, ежам, миниатюрным лошадкам размером с крыс и тому подобным. Хотя до конца причины вымирания динозавров неизвестны, бытует мнение, что виной тому стал их слаборазвитый мозг и чрезмерное внимание к отращиванию многочисленных рогов в качестве оружия. Как бы то ни было, дальнейшая жизнь продолжалась уже не по их линии.

Завладев миром, млекопитающие выросли и окрепли. Тем не менее крупнейший на суше вид – мамонт – тоже вымер, и остальные животные, кроме человека и тех, что он одомашнил, больше крупных размеров не достигали. Человеку, несмотря на малый рост, в силу своего интеллекта удалось найти способы прокормить огромное население, и теперь ему ничто не угрожает – кроме насекомых и микроорганизмов.

Главное преимущество насекомых – в их количестве. Небольшое дерево может вместить столько же муравьев, сколько на Земле проживает людей. Есть и другое преимущество: способность поедать нашу пищу до того, как она дозреет до нужного нам состояния. Многие ядовитые насекомые, ранее обитавшие лишь на очень ограниченных территориях, благодаря человеку перекочевали в места, где нанесли огромный вред. Торговля и путешествия всегда способствовали распространению как насекомых, так и микроорганизмов. Желтая лихорадка, неизвестная ранее за пределами Западной Африки, была завезена в Америку работорговцами. А теперь благодаря открытию африканских стран она движется к востоку континента. Как только зараза достигнет восточного побережья, будет невозможно сдержать ее проникновение в Индию и Китай, где она сможет запросто погубить половину населения. Помимо того, постепенно распространяется и сонная болезнь – еще более смертельное африканское заболевание.

Хорошо еще, что наука нашла способы бороться с сельскохозяйственными вредителями. На них напустили паразитов, от которых те мрут в таких количествах, что выживающие особи уже не представляют угрозы. Теперь энтомологи занимаются размножением и разведением паразитов. Захватывающие научные отчеты пестрят фразами вроде: «По просьбе плантаторов с острова Тринидад он отправился в Бразилию разыскивать естественных врагов тростниковой пенницы». Казалось бы, у пенницы нет никаких шансов. Увы, пока продолжаются войны, любое научное открытие выходит нам боком.

Так, недавно ушедший из жизни профессор Фриц Габер изобрел процесс синтеза аммиака для удобрения почвы. Однако германское правительство решило использовать его открытие для производства взрывчатки и изгнало ученого за то, что тот предпочел урожай бомбам. В следующей великой войне ученые обеих сторон выпустят на поля противников полчища вредителей, которых вряд ли удастся истребить даже с наступлением мира.

С каждым новым открытием мы способны причинить себе все больше вреда. Если оголтелая ненависть друг к другу толкнет людей на использование насекомых или микроорганизмов в качестве оружия, что неизбежно в случае новой крупномасштабной войны, то, вполне вероятно, именно эти мельчайшие создания и выйдут из нее единственными победителями.

В масштабах Вселенной большой трагедии в том, скорее всего, не будет; вот только как представителю вида мне все же обидно за человечество.

Глава XII

Воспитание и дисциплина

Всякая теория воспитания должна включать в себя две составляющие: понятие жизненных целей и понимание психологической динамики, то есть законов умственного развития. Два человека, не согласные в отношении жизненных целей, ни за что не договорятся по поводу воспитания. Во всей западной цивилизации воспитательная машина зиждется на двух нравственных учениях: христианстве и национализме. Если к любому из них подходить серьезно, они, как видно на примере Германии, несовместимы. На мой взгляд, в том, где эти учения расходятся, предпочтительнее все же христианство, а в том, что их объединяет, оба ошибочны.

Целью воспитания я бы назвал цивилизованность, которая, в моем понимании, разделяется на личную и социальную. У отдельно взятого человека это его интеллектуальные и моральные качества; к первым относятся некий запас знаний, профессиональные навыки и привычка формировать суждения, основываясь на фактах, а ко вторым – непредвзятость, доброта и толика самообладания. К этому следует добавить одно качество, не относящееся ни к интеллекту, ни к нравственности; я говорю о бодрости духа и радости жизни. Социальная составляющая цивилизованности включает уважение к закону, справедливое отношение к людям, отсутствие стремления необратимо навредить какой-либо части человечества, а также умение разумно сопоставлять цели и средства.

Если у воспитания и есть какие-то цели, то задача психологов – ответить на вопрос, что можно сделать для их достижения и, в частности, какая степень свободы допустима и необходима. По поводу свободы в воспитании в настоящее время существуют три научных направления, что объясняется отчасти разногласиями в отношении конечных целей и отчасти расхождениями в теории психологии.

Одни заявляют, что детям нужно предоставить полную свободу, как бы они ни безобразничали. Другие считают, что детям нельзя ничего дозволять, как бы послушно они себя ни вели. И третьи говорят, что дети должны быть свободны, но при этом вести себя хорошо. Многочисленность последней группы противоречит всякой логике: дети, предоставленные самим себе, как и взрослые, не станут всегда поступать достойно и порядочно. Вера в то, что свобода сама по себе приведет к нравственному совершенству, – это пережиток руссоизма, который с легкостью опровергнет любое изучение животных и младенцев. Те, кто продолжает в это верить, считают, что в воспитании нет никакой пользы, оно должно лишь обеспечивать подходящую среду для естественного развития.

Я не согласен с этой школой как со слишком индивидуалистичной и отрицающей важность знаний. Наша жизнь в коллективе зависит от сотрудничества, и было бы утопией считать, что способность к нему возникает в людях естественным путем. Сосуществование громадного населения на ограниченной территории возможно лишь благодаря науке и технологии, поэтому необходимо образование, дающее о них хотя бы минимальное представление. Успех воспитателей и преподавателей, предоставляющих детям свободу, зависит от доброй воли, достаточной степени самообладания и развития интеллекта, которые вряд ли возникнут там, где преобладают бесконтрольные импульсы. С социальной точки зрения воспитание должно привносить нечто более существенное, чем просто обеспечивать возможности для личностного роста. Такие возможности, безусловно, необходимы, но недостаточны; детей важно еще снабдить инструментарием для умственного и нравственного развития, которым им иначе не обзавестись.

Доводы в пользу большей свободы в воспитании проистекают не из веры в природную доброту людей, а из пагубного влияния чрезмерного контроля на тех, кого подавляют, и на тех, кто подавляет. Подконтрольные становятся либо покорными, либо мятежными, и у обоих исходов есть свои недостатки. Покорные люди лишены инициативы как в мыслях, так и в поступках; к тому же злоба, вызываемая подавлением, зачастую находит выход в травле более слабых. Именно на этом держатся деспотичные учреждения: человек, страдавший от тирании отца, непременно отыграется на сыне, а за перенесенные унижения в школе диктатор с имперскими замашками отомстит «коренным жителям». Таким образом, неоправданно авторитарный подход к образованию превращает учеников в неуверенных в себе тиранов, неспособных ни проявить, ни терпеть своеволие на словах и на деле. Еще хуже власть действует на самих преподавателей: они становятся дисциплинирующими садистами, с радостью насаждающими террор как единственное орудие послушания. Поскольку от этих же людей исходит знание, у детей перед ним развивается страх. Среди английской знати боязнь знаний считается частью человеческой натуры, а на самом деле является следствием хорошо усвоенной ненависти к авторитарным педагогам.

Мятежники, с другой стороны, хоть и имеют определенные достоинства, редко бывают справедливы. Кроме того, протест выражается по-разному, и мало кто способен при этом действовать мудро. Галилей был мудрым мятежником, а плоскоземельщики – бунтарями бестолковыми. Мнение, что любая оппозиция власти сама по себе достойное явление и что нетрадиционные взгляды непременно верны, крайне опасно. В том, чтобы громить фонари или утверждать, что Шекспир не был поэтом, нет ни малейшего смысла. И тем не менее такое фрондерство часто свидетельствует о перегибах и злоупотреблении властью преподавателей. А бунтари среди педагогов, пытающиеся создать наиболее благоприятную среду для своих подопечных, вообще преследуют несовместимые цели и таким образом рискуют вызвать нарочитое неповиновение.

Воспитывать в человеке надо не послушание и не бунтарский дух, а доброту и в целом дружелюбное отношение к другим людям и идеям. Развитию этих качеств способствуют физические условия, чему сторонники традиционных методов редко уделяют внимание; главным же образом такие качества развиваются, когда нет ощущения тупого бессилия в атмосфере подавления жизненно важных позывов. Для того чтобы дети выросли доброжелательными взрослыми, в большинстве случаев им необходимо доброжелательное отношение. А это достигается только пониманием основных потребностей ребенка, а не вколачиванием в него абстрактных идеалов вроде прославления Бога или величия страны. Все усилия в образовании следует направлять на то, чтобы ученики поняли ценность знаний – по крайней мере тех, которые действительно ценны. Если ребенок учится добровольно, он все усваивает в два раза быстрее, а устает в два раза меньше. Все это очень веские аргументы в пользу большей свободы.

К сожалению, тут легко увлечься. Вовсе не желательно, чтобы дети, избежав рабской участи, почувствовали себя привилегированными. Уважение и внимание к другим не только в великих делах, но и в повседневных мелочах – обязательный элемент цивилизованности, без которого жизнь в обществе была бы нестерпимой. И речь не просто о вежливости и не о том, чтобы говорить «спасибо» и «пожалуйста»: формальный этикет как раз наиболее развит среди варваров и сокращается с каждой новой ступенью развития культуры. Я имею в виду готовность взять на себя часть необходимой работы, вносить свой вклад в мелочах, которые избавляют от больших проблем. Здравый смысл – одно из проявлений вежливости, и крайне нежелательно вырастить ребенка с чувством превосходства или уверенностью в том, что взрослые существуют лишь для потакания детским прихотям. Для людей, которые не одобряют существования богатых бездельников, нелогично воспитывать детей без таких устоев, как необходимость трудиться и привычка проявлять усердие.

Существует еще одно соображение, которому поборники свободы в воспитании уделяют слишком мало внимания. В группе детей без вмешательства взрослых наступает тирания сильнейших, которая по жестокости даст фору любой тирании взрослых. Оставьте двух трехлеток играть наедине, и они, подравшись, тут же определят, кто из них лидер, а кто раб. С возрастанием количества детей в группе станут заправлять один или два, а у остальных свободы будет куда меньше, чем при наличии взрослых, которые могут защитить тех, кто послабее или не любит драться. Умение ладить с другими у большинства детей не возникает спонтанно, его надо прививать, что едва ли получится без авторитетных наставлений. Пожлуй, это самый важный довод в пользу привлечения взрослых.

Насколько я могу судить, педагогам пока не удалось ответить на вопрос, как сохранить желательную степень свободы при необходимом минимуме дисциплины. Часто равновесия невозможно добиться из-за ошибок родителей еще до того, как ребенок попадает в школу. Как психоаналитики, которые в силу профессионального опыта приходят к выводу, что все люди психи, так и работники современных школ, насмотревшись на неуправляемых учеников, заключают, что все дети «трудные», а все родители дураки. Детям, ставшим неуправляемыми под гнетом родителей (часто в результате чрезмерной опеки), может понадобиться некоторый период полной свободы, прежде чем они перестанут видеть во взрослых врагов. А детям, к которым уважительно относились дома, достаточно будет ненавязчивого контроля, если они поймут, что это помогает им в достижении важных для них самих целей. Взрослые, которые любят детей и не доведены ими до состояния нервного истощения, могут добиться хорошей дисциплины, не потеряв при этом доверия воспитанников.

Теоретики современной педагогики, по-моему, придают слишком много значения негативным последствиям чрезмерного контроля в воспитании, упуская из вида положительный эффект радости от общения с детьми. Если вам нравится заниматься с детьми, как многим нравится заниматься с лошадьми или собаками, то и дети начнут откликаться на ваши предложения и соглашаться с запретами, возможно, с неохотой, но без серьезных обид. Дети – не объекты для социальных экспериментов или – что, собственно, одно и то же – вымещения властных порывов. Никакому ребенку не понравится, если в нем заинтересованы как в будущем голосе за вашу партию или солдате, готовом отдать жизнь за короля или страну. Интерес к детям должен быть вызван искренним удовольствием от общения, без всякой задней мысли. Учителям, обладающим этим качеством, редко придется ограничивать свободу ребенка, а когда понадобится, это не причинит его психике никакого вреда.

К сожалению, перегруженные учителя просто не в состоянии сохранить инстинктивную симпатию к детям; у них неминуемо возникает отторжение: как говорится, дети кондитера патоку не едят. Поэтому воспитание и образование не должно становиться единственным делом: профессионалам следует заниматься с детьми не более двух часов в день, а остальное время проводить от них подальше. Детское общество утомляет, особенно при отсутствии строгой дисциплины. Усталость приводит к раздражению, которое обязательно даст о себе знать, каким бы подкованным в теории ни был изнуренный преподаватель. Необходимое доброжелательное отношение долго не продержится на одном лишь самоконтроле. И пока оно сохраняется, установите правила обращения с «непослушными» детьми, потому что тогда инстинкт подскажет правильное решение, и почти любое решение будет верным, если ребенок чувствует, что вы его любите. Ни одно правило, каким бы разумным оно ни было, не заменит любви и такта.

Глава XIII

Стоицизм и здоровая психика

Современная психология позволяет подойти более научными, хотя и более окольными путями ко множеству проблем воспитания, которые раньше (весьма неудачно) решались чисто дисциплинарными методами. Похоже, нынче преобладает мнение, особенно среди эрудированных приверженцев психоанализа, что необходимость в стоическом самообладании отпала. Я этих взглядов не разделяю и в настоящем эссе хотел бы рассмотреть ситуации, в которых стоицизм необходим, а также поговорить о способах его воспитания и предостеречь от ошибок в процессе.

Начну с важнейшей и самой трудной проблемы, требующей душевной стойкости: отношения к смерти. Справляться со страхом смерти можно по-разному. Например, избегать: то есть стараться никогда о ней не вспоминать и каждый раз отгонять любые связанные с ней мысли. Так поступали люди-бабочки в «Машине времени» Уэллса. Можно, наоборот, постоянно думать о скоротечности человеческой жизни, надеясь свыкнуться и примириться с этой мыслью. Такой стратегии придерживался Карл V, удалившись в монастырь после своего отречения. А один член Совета Кембриджского колледжа дошел до того, что водрузил у себя в спальне гроб. Во двор колледжа он выходил с садовой лопаткой и разрубал червей пополам, приговаривая: «Ага! Не видать тебе моей смерти». Есть и третий, широко принятый способ: убедить себя и других, что смерть – вовсе не конец, а лишь переход к новой, лучшей жизни. Эти три способа в различных сочетаниях помогают большинству людей худо-бедно уживаться с неуютным фактом неизбежности смерти.

У каждого из перечисленных способов есть, однако, свои недостатки.

Попытки запретить себе думать на эмоционально захватывающую тему, как верно заметили фрейдисты в отношении секса, неминуемо заканчиваются провалом и приводят ко всякого рода извращениям. Конечно, можно попробовать избежать явного затрагивания темы смерти в жизни ребенка. Удастся это или нет – дело везения. Если умрет один из родителей, брат или сестра, ничто не убережет ребенка от эмоционального столкновения со смертью. Даже если повезет и ребенок не увидит смерти воочию в детстве, рано или поздно ему этого не избежать. И тогда для тех, кто совершенно к тому не подготовлен, потрясение может оказаться слишком сильным. Так что лучше все-таки заранее выработать некий подход к встрече со смертью, а не просто притворяться, что ее нет.

Практика беспрестанных размышлений о смерти не менее опасна. Зацикливание на чем-то одном, тем более когда ничего с этим поделать нельзя, – большая ошибка. Собственную смерть можно, конечно, стараться оттянуть – как, собственно, и поступает любой нормальный человек. Однако полностью защитить себя от смерти нам не дано, поэтому и думать об этом бессмысленно. Более того, подобные размышления ослабляют интерес человека к окружающим людям и событиям, тогда как именно объективный взгляд на мир продлевает душевное здоровье. Страх смерти делает человека рабом внешних сил, а рабская психология ни до чего хорошего не доводит. Если человек действительно излечился бы от страха смерти посредством размышлений, то перестал бы о ней думать; а пока он поглощен подобными мыслями, страх никуда не денется. Следовательно, этот способ ничуть не лучше предыдущего.

Вера в то, что смерть есть всего лишь переход к лучшей жизни, по идее, должна избавлять людей от чувства страха. К счастью для медиков, подобный эффект наблюдается лишь в крайне редких случаях. Нет никаких свидетельств тому, что верующие в загробную жизнь меньше боятся заболеть или проявляют большую отвагу в сражениях, чем те, для кого смерть – конец всему. Покойный Фредерик Майерс любил рассказывать, как спросил однажды у соседа по столу, чего тот ожидает после смерти. Собеседник попытался было притвориться, что не услышал вопроса, а при его повторе неохотно ответил: «Ну я, разумеется, рассчитываю на вечное блаженство, только давайте не будем о грустном».

Причина такой явной непоследовательности состоит в том, что религиозная вера у большинства людей остается на уровне сознательного мышления, не затрагивая подсознание. Успешный метод искоренения страха смерти должен менять поведение в целом, а не только ту его часть, которую принято называть разумом. Однако религиозная вера крайне редко проникает на уровень подсознания. У такой недостаточности, кроме поведенческих, есть две другие причины: одна заключается в том, что, каким бы пылким ни было вероисповедание, всегда остается некоторое сомнение, которое проявляет себя в нетерпимом отношении к скептикам; вторая – в том, что верующие в загробную жизнь склонны преувеличивать ужасы смерти в случае нетвердости веры, что еще больше запугивает тех, кто не чувствует в себе абсолютной уверенности.

Так как же приспособить молодых людей к миру, где существует смерть? Следует действовать в трех направлениях, совместить которые очень трудно. (1) Мы не должны создавать впечатление, что разговоров или мыслей о смерти надо избегать. В противном случае у детей может возникнуть повышенный интерес к запретной, окутанной тайной теме. Здесь уместен тот же подход, что принят теперь в отношении полового воспитания. (2) По мере возможности все же надо постараться не заострять их внимание на теме смерти. В нее вредно погружаться по той же причине, что и увлекаться порнографией: такая одержимость снижает эффективность, препятствует всестороннему развитию личности и приводит к непотребному поведению как для самого человека, так и для других. (3) Нельзя сформировать правильное отношение к смерти, воздействуя лишь на разум; в частности, попытки убедить, что смерть не так уж и страшна, ни к чему не приводят, если (как это обычно и бывает) убеждения не укореняются в подсознании.

Достигать этих целей следует разными путями в зависимости от опыта ребенка или подростка. Ребенку, у которого никто из близких не умер, достаточно легко принять смерть как общеизвестный факт, не затрагивающий эмоций. Об этом нужно говорить в нейтральном тоне, как об абстрактном и безличном понятии, а не каком-то жутком событии. Если ребенок спрашивает: «Я умру?», можно ответить: «Да, но наверняка не скоро». Важно не окутывать смерть тайной, а отнести ее к разряду сломанных игрушек. Очень желательно, конечно, отодвинуть ее в сознании маленького ребенка как можно дальше по времени.

Другое дело, когда умирает кто-то из близких. Предположим, ребенок теряет брата. Родители несчастны, и хотя они стараются не показывать ребенку, до какой степени им тяжело, ему так или иначе необходимо дать понять, что они страдают. Любовь и привязанность в жизни очень важны, поэтому ребенок должен почувствовать состояние родителей. Более того, если каким-то нечеловеческим усилием им удастся скрыть свое горе, он может решить, что им и его смерть будет безразлична. Подобные мысли способны привести к разного рода патологиям. Поэтому, хоть это и очень серьезное потрясение для ребенка постарше (малыши переживают не так сильно), не стоит преуменьшать его значение. Хорошо бы найти золотую середину, не зацикливаясь на случившемся и не избегая его. В идеале нужно (только не слишком явно) сделать все, что в ваших силах, чтобы у ребенка появились новые интересы и главное – новые привязанности.

На мой взгляд, чрезмерная привязанность к одному человеку часто является признаком какой-то проблемы. Нездоровая привязанность может возникнуть к одному из родителей при излишней черствости другого или к доброму учителю, если оба родителя злые. Как правило, она является следствием боязни: объект привязанности – единственный человек, с которым ребенок чувствует себя в безопасности. Любовь такого рода у детей крайне неблагоприятна: смерть любимого человека может сломать ребенку жизнь. Даже если потом у него все сложится хорошо, каждая последующая любовь будет сопряжена с ужасом потери. Такой человек будет излишне опекать мужа (или жену) и детей, считая их бессердечными, если те попросят оставить их в покое. Так что ни матери, ни отцу не следует поощрять чрезмерную привязанность со стороны ребенка. Тому, кто растет в любящей и в общем счастливой семье, не составит труда пережить любую потерю в жизни. Естественной воли к жизни и надежды должно хватить при прочих адекватных условиях для взросления и радости.

Для нормальной взрослой жизни предпочтительно уже в юности развить более реалистичное отношение к смерти. Взрослого человека не должны часто посещать мысли ни о собственной смерти, ни о кончине дорогих ему людей – не потому, что он сознательно их отгоняет (ибо это бесплодное и безнадежное занятие), а потому, что его ум занят другими вещами. А если вдруг такие мысли нагрянут, то пусть он встретит их стоически, сознательно и спокойно, не пытаясь умалить их значения, а почувствовав некоторую гордость оттого, что смог подняться выше этого. Единственный способ избавиться от страха – вдумчивое рассмотрение внушающего ужас предмета. Надо спросить себя: «Да, все может случиться, и что из того?» Такое состояние свойственно людям, готовым погибнуть в бою: они верят в важность цели, за которую отдают свою жизнь или жизнь дорогих им людей.

Подобная решимость пригодится в любом возрасте. В любой момент человек должен чувствовать, что живет ради чего-то и что его смерть, равно как и гибель жены или ребенка, не означает конец всему, что для него важно. Для того чтобы у взрослого эта уверенность была искренней и глубокой, в молодых людях необходимо развивать неподдельный интерес к чему-то большему, на чем можно выстраивать жизнь и карьеру. Юность – период щедрой отдачи, и этим необходимо воспользоваться для формирования привычки к великодушию. Она может быть сформирована под влиянием отца или наставника. В более совершенном обществе это, скорее всего, сможет делать мать, но пока участь женщин, как правило, такова, что для этой роли у них слишком узкий кругозор и недостаточный интеллектуальный багаж. По этой же причине подросткам (девушкам и юношам) среди учителей обязательно нужны мужчины, пока не появится новое поколение женщин с более широким мировоззрением.

В последнее время роль стоицизма в жизни недооценивают, особенно сторонники прогрессивной педагогики. Когда нам угрожает несчастье, возможны два подхода: либо попытаться избежать беды, либо мужественно ее встретить. Первый хорош, если не мотивирован трусостью; второй же рано или поздно понадобится любому, кто не желает становиться рабом страха. Такое отношение и есть стоицизм. Великая трудность для воспитателя заключается в том, чтобы, прививая стойкость, не дать волю садизму.

В прошлом дисциплина поддерживалась с таким остервенением, что пробуждала в воспитателях садистские наклонности. А можно ли дисциплинировать и не испытывать удовольствия, заставляя ребенка страдать? Люди старой закалки наверняка станут отрицать, что им нравилось наказывать. Все знают историю о мальчике, чей отец, хлеща его розгами, уверял: «Поверь, сын, мне гораздо больнее, чем тебе». На что мальчик ответил: «Так давай поменяемся». Доказательства, приведенные в книге Сэмюеля Батлера «Путем всея плоти», не оставляют сомнений в садистских наклонностях строгих родителей даже у студентов, изучающих современную психологию.

Что же с этим делать?

Страх смерти – далеко не единственный, в борьбе с которым помогает стоицизм. Довольно распространен страх перед нищетой и физической болью, а среди состоятельных дам – перед родами. Все их можно притупить и до некоторой степени презреть. Однако решив, что им не стоит придавать большого значения, нам придется принять точку зрения, что для уменьшения страданий ничего делать не надо. Долгое время считалось, что роженицам незачем давать обезболивающие средства. В Японии это убеждение превалирует по сей день. Доктора-мужчины придерживались мнения, что наркоз вреден, хотя к тому не было никаких причин, кроме бессознательных проявлений садизма. К сожалению, облегчение болей при родах лишило богатых женщин вообще всякого желания их терпеть: они сдаются задолго до того, как боль становится невыносимой. Очевидно, здесь нужно прийти к какому-то равновесию. Жизнь не бывает исключительно легкой и приятной, поэтому людям необходима способность переносить невзгоды. Вот только развивать ее мы должны, не допуская и не поощряя жестокости.

Всякий, кто имеет дело с детьми, быстро понимает, что излишне их жалеть – ошибка. Совсем их не жалеть, безусловно, еще бо`льшая ошибка; тут, как и во всем остальном, необходима мера. Ребенок, которого беспрестанно утешают, будет рыдать по любому поводу; обычный взрослый человек учится самообладанию на опыте, что истерикой сострадания не добьешься. Дети с готовностью принимают определенную строгость в воспитании. Они инстинктивно чувствуют, любят их родители или нет, и смиряются со строгостью тех, кто их искренне любит и желает способствовать их личностному развитию.

Итак, теоретически все просто: если воспитателями движет мудрая любовь, они будут поступать правильно. На практике, однако, дела обстоят куда сложнее. Родителей и учителей одолевают усталость, нетерпение, раздражение, беспокойство, а теория воспитания, позволяющая взрослым выплескивать эти эмоции на детей для их же блага, крайне опасна. Тем не менее если теория верна, то с ней придется примириться, доведя до сознания родителей и учителей потенциальные риски, – в их силах сделать все возможное, чтобы этого не допустить.

Подведем итог вышеизложенным соображениям.

От детей не нужно ни скрывать, ни навязывать им знание о трагических сторонах жизни: пусть узнают о них, когда к тому вынудят обстоятельства. Неизбежный разговор о несчастье следует вести честно и без лишних эмоций, если, конечно, речь не о смерти в семье и скрывать горе просто неестественно. Взрослым надо стать примером мужества и неунывающего духа, который ребенок сможет инстинктивно перенять. Подростков желательно воодушевить идеями, выходящими за рамки их сиюминутных желаний, а воспитание (в форме предложений, не наставлений) должно привить им мысли о ценности жизни ради чего-то большего, нежели личные интересы. Их надо научить переносить невзгоды с мыслью о том, что всегда остается ради чего жить, однако постоянно думать о возможных бедах, чтобы себя к ним подготовить, не нужно.

Людям, работающим с детьми, необходимо следить за собой и проверять, не доставляет ли им часть воспитания, связанная с дисциплиной, садистское удовольствие. Единственным побуждением к наказанию должно быть развитие характера или мышления. Что касается последнего, оно тоже требует дисциплины, без которой нельзя приучить к тщательности. Впрочем, дисциплина ума – это отдельная тема, выходящая за рамки данного эссе.

Мне осталось добавить лишь одно: лучшая дисциплина – та, что исходит от самого человека. Поэтому ребенку или подростку необходимо привить стремление достигать непростых целей и прилагать ради того усилия. Обычно такая целеустремленность возникает под влиянием кого-то из окружающих. Следовательно, даже самодисциплина в конечном итоге зависит от стимулов в процессе воспитания.

Глава XIV

О кометах

Будь я кометой, современные люди показались бы мне очень недалеким видом.

В прошлые века все без исключения относились к кометам с глубоким почтением. Одна из них предрекла смерть Цезаря; другая считалась предупреждением о скорой кончине Веспасиана. Сам император, будучи человеком здравомыслящим, утверждал, что комета наверняка предвещала что-то иное, поскольку он был лыс, а за небесным телом тянулся косматый шлейф. Однако мало кто разделял его рациональное мнение. Беде Достопочтенному принадлежат слова о том, что «кометы предопределяют перевороты в королевствах, поветрия, войны, ураганы или засухи». Джон Нокс усматривал в кометах проявление божьего гнева, а другие шотландские протестанты считали их «знамением королю, что пора избавиться от папистов».

Америка и в особенности Новая Англия тоже не обходили кометы вниманием. В 1652 году комета появилась как раз, когда заболел преподобный Джон Коттон, а после его смерти исчезла. А десять лет спустя порочных жителей Бостона посетила новая комета, чтобы призвать их воздержаться от «чревоугодия и издевательств над добрыми созданиями божьими, выраженных в распутном пьянстве и роскошных одеяниях». Известный провидец Инкриз Мэзер полагал, что кометы и затмения предрекли смерть нескольких президентов Гарварда и колониальных правителей, и наставлял свою паству молиться Господу, чтобы тот не «забирал звезды и не посылал им на смену кометы».

В конечном итоге все суеверия рассеялись под влиянием открытия Галлеем кометы, которая, подобно всякой порядочной планете, двигалась вокруг Солнца по эллиптической орбите, и доказательств Ньютона о том, что на кометы действует сила притяжения. Несмотря на то что некоторое время профессорам консервативных университетов запрещалось упоминать об этих открытиях, скрывать правду все же удалось недолго.

В наши дни трудно представить себе хоть кого-нибудь, наверху или внизу, среди людей образованных или необразованных, кто беспокоился бы о кометах или ужасался при их появлении. Большинство людей комет и вовсе никогда не видело. Я видел две, и они не произвели на меня должного впечатления.

Причина перемены в отношении комет кроется не только в нашем рационализме, но и в искусственном освещении. В современных городах ночного неба просто не видно; а за городом мы передвигаемся в автомобилях с включенными фарами. Мы заслонили от себя небеса, и лишь горстка ученых продолжает помнить о существовании звезд и планет, метеоритов и комет.

Наша повседневная жизнь протекает в мире куда более искусственном, чем в прошлые эпохи. В этом есть плюсы и минусы: Человек, уверовавший в свое господство, превращается в этакое недалекое, излишне самонадеянное и слегка безумное существо. Поспособствовать нравственному очищению, как в Бостоне в 1662 году, теперь уже не сможет никакая комета. Сейчас понадобится куда более сильное лекарство.

Глава XV

Что есть душа?

Недавним открытиям науки сопутствует довольно удручающее обстоятельство: с каждым из них мы убеждаемся, что нам известно меньше, чем казалось. Когда я был молод, все знали – или думали, что знают, – что человек состоит из души и тела; что тело существует во времени и пространстве, а душа – только во времени. По поводу бессмертия души мнения расходились, однако само ее существование сомнений не вызывало. Что же касается тела, то для простого человека его существование, естественно, было очевидным; подобного же мнения придерживались и ученые. А вот философы, бывало, доходили в своих рассуждениях до того, что тело – всего лишь понятие в сознании человека, которому принадлежало, и тех немногих, кто с ним так или иначе сталкивался. Впрочем, философов никто не воспринимал всерьез, так что наука спокойно оставалась материалистичной.

В наши дни эта удобная и привычная ясность утрачена: физики уверяют нас, что не существует материи, а психологи отрицают существование души. Ситуация беспрецедентная! Разве можно вообразить себе сапожника, который отрицал бы существование сапог, или портного, утверждающего, что на людях нет никакой одежды? Однако именно этим занимаются нынешние физики и отчасти психологи.

Последние пытаются отнести любые проявления умственной активности к физическим процессам в организме. К сожалению, урезать сознание до чисто физической деятельности никак не получается, и пока нельзя сказать, являются ли эти неудачи временными. Исходя из законов физики, можно утверждать лишь одно: то, что мы до сих пор называли организмом, – на самом деле сложнейшее научное понятие, не имеющее конкретных физических аналогов в реальном мире. Так что современный материалист оказался в довольно щекотливом положении. Если свести умственную деятельность к телесным процессам еще худо-бедно удается, то обосновать тот факт, что само тело – лишь удобная концепция в нашем сознании, он не может. Вот мы и ходим кругами: сознание есть порождение тела, а тело – творение ума.

Верным такой подход никак не назовешь. Истину, скорее всего, следует искать не в теле и не в сознании, а в чем-то таком, от чего оба они берут начало.

Разберемся в первую очередь с телом. Простому человеку материальные объекты представляются очевидными, так как они воспринимаются органами чувств. Можно сомневаться в чем угодно, но уж то, на что ты наткнулся, бесспорно реально. Такова метафизика простого человека. И все бы хорошо, да на беду физики доказали, что никто никогда ни на что не натыкается: ведя пальцами по каменной стене, вы ее даже не касаетесь. Вам кажется, что вы до чего-то дотрагиваетесь; на самом же деле никакого контакта нет: просто определенные электроны и протоны в вашем организме притягиваются или отталкиваются определенными электронами и протонами того, чего вы якобы касаетесь. Заряжаясь от близости частиц инородного тела, ваши протоны и электроны передают сигнал по нервам в мозг, где возникает ощущение контакта – которое, кстати, нетрудно сфабриковать с помощью соответствующих экспериментов. Да и сами электроны и протоны годятся лишь в качестве грубого первого приближения; они просто собирают вместе либо волновые потоки, либо статистические вероятности различных событий. Так что материя чересчур эфемерна, чтобы претендовать на какое-либо превосходство над сознанием. Материя в движении, которая раньше считалась неоспоримой, оказалась довольно неподходящей для нужд физики концепцией.

Впрочем, современная наука не доказывает и существования души, или сознания. В самом деле, причины для сомнений здесь точно такие же, как и в случае с материей. Когда-то материя и сознание напоминали льва и единорога, сражающихся за корону. В итоге борьба закончилась не чьей-то победой, а открытием, что оба – лишь геральдический вымысел.

Мир состоит не из объектов, а из событий, которые сохраняются в течение длительного времени и обладают способностью меняться. События можно группировать по роду причинно-следственной связи между ними. Если эта связь одного рода, то группу событий можно назвать физическим объектом, а если другого, то сознанием. Любое событие, происходящее в голове человека, принадлежит к группам обоих видов; в составе группы одного вида оно является частью мозга, а в составе группы другого относится к мышлению.

То есть и душа, и материя – не что иное, как удобные способы классификации событий. Нет никаких причин предполагать, что какая-то часть сознания или материи бессмертна. Солнце, как известно, теряет миллионы тонн вещества в секунду. Наиболее существенная характеристика сознания – это память, и нет ни малейшего намека на то, что память конкретного человека сохраняется после его смерти. Более того, есть все основания предположить обратное, так как память явно привязана к определенной структуре в мозге, и когда та отмирает, логично предположить, что вместе с ней пропадает и память.

Хотя метафизический материализм нельзя считать неоспоримой истиной, на эмоциональном уровне мы воспринимаем мир таким, каким его видят материалисты. Противники материализма всегда стремились доказать, во-первых, что душа бессмертна, а во-вторых, что в конечном итоге Вселенной управляет разум, а не физика. В обоих отношениях, на мой взгляд, остаются правы материалисты.

Наши желания, бесспорно, оказывают значительное воздействие на поверхность Земли: большая часть планеты выглядела бы иначе, если бы человек не эксплуатировал ее ради собственного пропитания и богатства. Однако наше влияние строго ограниченно. В настоящее время мы не способны повлиять ни на Солнце, ни на Луну, ни даже добраться до недр Земли, и ничто не указывает на то, что происходящее в недоступных нам пространствах движимо неким разумом. В сущности, у нас нет никаких оснований полагать, что события во Вселенной, за исключением поверхности Земли, происходят по чьей-то воле. Более того, поскольку наша деятельность на планете полностью зависит от Солнца, мы вряд ли сможем реализовать хоть какое-нибудь из наших желаний, если Солнце вдруг остынет.

Конечно, рано делать выводы о том, чего наука достигнет в будущем. Не исключено, что нам удастся продлить существование человечества на более долгий срок, чем представляется сейчас возможным. И все же, если в современной физике, и особенно во втором законе термодинамики, есть хоть какая-то доля истины, надеяться на вечное продолжение человеческого рода, пожалуй, не стоит.

Многих такое заключение едва ли обрадует. Однако положа руку на сердце нам придется признать, что нет смысла расстраиваться по поводу того, что произойдет через сотни миллионов лет. А наука, хоть и ограничивает наши вселенские амбиции, в то же время значительно скрашивает наше земное существование. Поэтому, пусть и к ужасу богословов, с наукой мы всегда готовы мириться.

Content

Бертран Рассел
Похвала праздности

Пролог

Глава I Похвала праздности

Глава II «Бесполезные» знания

Глава III Архитектура и социальные проблемы

Глава IV Мидас нашего времени

Глава V Происхождение фашизма

Глава VI Сцилла и Харибда, или коммунизм и фашизм

Глава VII В защиту социализма

Глава VIII Западная цивилизация

Глава IX О юношеском цинизме

Глава X Современное единообразие

Глава XI Человек против насекомых

Глава XII Воспитание и дисциплина

Глава XIII Стоицизм и здоровая психика

Глава XIV О кометах

Глава XV Что есть душа?