Тень на занавеске

Серия «Таинственные рассказы»

Перевод с английского Людмилы Бриловой, Анастасии Липинской, Наталии Роговской

Серийное оформление и оформление обложки Егора Саламашенко

© Л. Ю. Брилова, составление, перевод, 2024

© С. А. Антонов, сведения об авторах, 2024

© А. А. Липинская, перевод, статья, 2024

© Н. Ф. Роговская, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Азбука®

Игры с духами

Заметки на полях готических новелл

«Случалось ли вам, дорогой читатель, подпасть под чары?» Так начинается первая новелла этого сборника, и, надо заметить, на вопрос рассказчика любой знаток историй с привидениями может смело ответить «да». Вовсе не потому, что верит в колдовство, – в основе этого старинного жанра совсем другие чары, те, при помощи которых искусный повествователь завладевает своей аудиторией. Начиналось все бог весть как давно, в дописьменные времена, и эта традиция дожила практически до наших дней – наверняка кто-то из читателей вспомнит, как в детстве слушал или даже рассказывал «страшилки» в летнем лагере. А литературным новеллам о призраках и иных потусторонних созданиях положили начало писатели рубежа XVIII–XIX веков, отлично понимавшие, как их читателям не хватает чего-то таинственного и пугающего, все же эпоха Просвещения закончилась совсем недавно.

«Лекарь из Фолкстона» – самый ранний из представленных в этой книге рассказов, он был создан в романтическую эпоху, когда небывало возрос интерес к народному творчеству и к наследию Шекспира, которого обильно цитирует Барэм, и подзаголовок его («Рассказ миссис Батерби») напоминает об устных истоках жанра. Надо заметить, фигура рассказчика долгие годы оставалась характерной особенностью историй с привидениями, и не только в качестве дани традиции: все же читатели Нового времени, пусть и увлекались зачастую спиритизмом и не отказывались полностью от суеверий (мы же все помним про черных кошек и плевок через левое плечо?), были люди рационально мыслившие, они застали взлет науки и техники, а потому столь любимые ими жуткие рассказы искусно балансировали на грани веры и скепсиса: если мы услышим о странном и невероятном не напрямую, а «кто-то сказал, что кто-то ему поведал», то кто разберет, где там правда? А значит, можно бояться в свое удовольствие, понарошку, не рискуя утерять привычное здравомыслие. К тому же в случае «Лекаря…» действие рассказа отнесено к XVII столетию, когда и нравы были совсем иные, а временнáя дистанция позволяет свободно вводить фантастический элемент, который в случае чего легко можно списать на суеверия наших предков.

Но прошлое здесь – не только пора, когда жили и здравствовали травники и чернокнижники, оно обрисовано явно с любовью и ноткой ностальгии: чего стоит одна только сцена угощения, после которой читателю точно захочется отведать пирога с дичью! И конечно же, автор зачастую выступает в роли любознательного антиквария, щедро делящегося подробностями местной истории и географии: например, описывая равнину Олдингтон-Фрит, он сообщает, что именно здесь начинала свой путь прорицательница Элизабет Бартон (и несколько бестактно шутит относительно постигшей ее участи), да и другие загадочные личности, явно причастные к колдовству. Мир реальный и мир художественного вымысла сплетаются друг с другом до неразличимости, и просвещенному читателю это может напомнить творения Вальтера Скотта, не только мастера исторического романа, но и автора едва ли не первых «каноничных» готических новелл («Комната с гобеленами», «Зеркало тетушки Маргарет»).

Между прочим, эта история, рассказанная живо и не без иронии, была одной из глав книги «Легенды Инголдсби» (где Инголдсби – псевдоним автора), весьма известной в истории «страшного» жанра, пользовавшейся некогда большой популярностью и повлиявшей на таких разных авторов, как Генри Джеймс, Генри Райдер Хаггард, Редьярд Киплинг, Герберт Уэллс, Пелам Гренвилл Вудхаус. В собрании причудливых рассказов, основанных на старинных легендах, нашлось место и юмору, и обширным познаниям автора, и, пожалуй, настало время познакомить русского читателя с одним из вошедших в книгу рассказов.

Еще одно имя, некогда громкое, а ныне почти забытое, – Шарлотта Ридделл. В свое время она прославилась как автор социальных романов и, конечно, историй с привидениями: тут нет ничего удивительного, многие писатели викторианской Англии, сколь угодно серьезные и сколь угодно прочно обосновавшиеся ныне в школьной программе (начиная с великого Чарльза Диккенса), отдавали должное «страшному» жанру. «История Диармида Читтока» авторства Ридделл интересна тем, что она одновременно несет в себе черты еще одного жанра, формировавшегося в те времена, – детективного.

Цивилизация XIX столетия, как лукаво замечает автор, разительно отличается от мира столетней давности: плывут пароходы, мчатся поезда, жизнь наполнена неслыханным комфортом, а молодые джентльмены, такие как герой этой истории, отчего-то бегут «в пустыню», подобно древним пророкам, оставляя прекрасных девиц в недоумении. Но, надо полагать, что-то все же остается неизменным: ведь фамильное гнездо друга главного героя, Диармида Читтока, такого же разочарованного, удалившегося от мира молодого человека, – это самый настоящий замок, как в старинных (между прочим, готических!) романах, овеянный духом ирландских легенд. И вот читатель настраивается на романтический лад, но тут его поджидает очередной сюрприз: замок, конечно, когда-то был, а теперь на его месте стоит обычный загородный особняк, достаточно просторный и уютный, чтобы вызвать зависть у небогатого Сирила Дансона, но при этом отнюдь не наводящий на мысли о тайнах и чудесах.

Но ни авторская ирония, ни абсолютно обыденная обстановка не мешают тому, что тайны и чудеса в рассказе (а точнее, маленькой повести) все же будут. Вот, например, Уна Ростерн – дочь полицейского, в которую безответно влюблен Читток (и, похоже, почти влюбился Дансон); отец ее некоторое время назад загадочным образом исчез, и версии по этому поводу существуют самые разнообразные – не забываем, что дело происходит в глуши, где немногочисленные местные жители развлекаются сплетнями да пересудами. Чем не завязка детектива – странное исчезновение и, возможно, убийство служителя закона! Действительно, криминальные истории не только складывались как отдельный вид повествования почти синхронно с готической новеллистикой – между двумя жанрами существует большое сходство. И там и там герои оказываются перед некой загадкой, требующей разрешения, вот только в готике финал не приносит с собой полную ясность и торжество справедливости: представление о справедливости, свойственное данному жанру, довольно своеобразно, а «обвиняемого» ну никак нельзя арестовать и отдать под суд, ведь тут действуют сверхъестественные силы, над коими земной закон не властен. Существуют, к слову, и «оккультные детективы» – этакие жанровые гибриды, истории, где персонаж совершает настоящее расследование, но в мире, где возможно нечто потустороннее, – причем их расцвет приходится на то время, когда создавалась «История…», или чуть позже. Вообще, поздние образцы жанра (любого!) часто носят гибридный характер, а готическая новеллистика со временем становится еще и все более изощренной по структуре и все чаще наполняется разного рода отсылками и намеками; вот и в нашем примере рассказчик в числе прочего упоминает Лилиас, героиню романа ирландского писателя Шеридана Ле Фаню, одного из «отцов-основателей» истории с привидениями.

Чем закончится рассказ о злосчастном Читтоке, предлагаем вам узнать самостоятельно, но с полной ответственностью заявляем: будут там и вой ветра (или вовсе не ветра?), и потайная дверь, а самое главное – некоторые загадки так и останутся непроясненными. Обычно последнее считается признаком непродуманного, смазанного финала, но под пером Шарлотты Ридделл становится скорее изящной недосказанностью, дающей простор читательской фантазии.

Автор следующих двух новелл, включенных в наш сборник, – фигура весьма колоритная. Сэйбин Бэринг-Гулд был священником, поэтом, собирателем фольклора, отцом пятнадцати детей и автором почти устрашающего количества книг на разнообразнейшие темы. С его наследием опосредованно соприкасались многие, сами того не зная: «Книгу оборотней» (нечто вроде научно-популярного труда, собрание исторических и фольклорных свидетельств) внимательно прочел Брэм Стокер, работая над знаменитым «Дракулой».

Новелла нашего мастера на все руки «На крыше» воспроизводит один из наиболее распространенных, классических сюжетов. Немолодой джентльмен собирается снять дом, пожить в нем с женой и, если все понравится, выкупить его, но буквально с самого начала поступают тревожные «звоночки», которые наш герой как будто не понимает (а внимательный и искушенный читатель видит и даже начинает догадываться, в чем, собственно, дело). Хозяин, лицо пусть и заинтересованное, советует повременить с покупкой, слуги боятся идти спать… Возможно, и вы уже поняли в общих чертах, однако же готическая новелла – жанр особенный, она действительно зачастую оперирует традиционными мотивами и сюжетными схемами, здесь важно не «что», а «как». Бэринг-Гулд – на удивление обаятельный рассказчик, он умеет и напугать (не до мурашек, но больше здесь и не нужно), и позабавить читателя картиной: интеллигентный толстяк на глазах у переполошившихся домочадцев лезет на крышу. Зачем? И почему так важно упомянуть о пожаре в западном крыле дома? А вот это вам предстоит узнать самим.

Возможно, главный секрет нехитрой истории про крышу в том, что за ней стоит не просто мастерство автора, но и его начитанность, знание массы подобных рассказов и понимание того, как они устроены. Вторая его новелла также, несомненно, выдает почерк ученого антиквария. Начнем с того, что действие рассказа «Крауди-Марш» происходит в Корнуолле, регионе, славящемся своими археологическими памятниками и фольклором с заметными кельтскими элементами (достаточно вспомнить рассказ Э. Ф. Бенсона «Храм» – как раз про дольмены Корнуолла), а буквально на первой странице нам предлагают полюбоваться холмом Браун-Уилли, вернее, тором (это слово добавляет местного колорита), и сообщают его точную высоту и гипотезу, согласно которой древние использовали возвышенность в качестве маяка. Обилие топографической информации может в первый момент обескуражить, но не забываем – Бэринг-Гулд знает толк в искусстве повествования: чего стоят «склизкие щупальца», напоминающие о мифических Сцилле и Харибде, запоминающаяся, выразительная и жуткая деталь, при этом вполне объяснимая, ведь Крауди-Марш, где происходит действие, – это болото.

В целом история, бесспорно готическая по колориту, представляет собой притчу: странные видéния, явившиеся рассказчику, очевидно имеют аллегорический характер с оттенком назидательности, – возможно, здесь писатель вспоминает о своей основной профессии и в каком-то смысле читает проповедь. Но, по словам известного киноперсонажа, лучше всего запоминается то, что было сказано последним, и потому впечатление морализаторства (правда, поданного в самом что ни на есть готическом антураже) перекрывает красочная фантасмагория: то ли Дикая охота, то ли просто несущиеся по небу облака. Как водится, готическая новелла оставляет возможность и для того, и для другого толкования, благо картина показана глазами двух разных персонажей.

Луиза Болдуин, автор еще двух новелл в нашей антологии, – личность по-своему не менее интересная; поражают воображение ее семейные связи: родная тетка Киплинга, мать премьер-министра Стэнли Болдуина, близкая родственница сразу нескольких художников-прерафаэлитов. И как писательница миссис Болдуин была весьма многогранна: перу ее принадлежат романы, «страшные» рассказы, поэтические произведения, книги для детей. «Тень на занавеске» – возможно, самый известный ее текст, чем-то похожий на гулдовскую историю про крышу, но рассказанный уже не антикварием, а поэтессой; во всяком случае, описание старого дома в самом начале выглядит почти стихотворением в прозе. Готика всегда была в первую очередь «про атмосферу» – понятно, в каком окружении жила и работала Болдуин, но вспоминается и ее знаменитая предшественница, автор романов «тайны и ужаса» Анна Радклиф, мастерски живописавшая пейзажи (и, между прочим, часто использовавшая стихотворные вставки в прозаический текст). Но перед нами не старинный роман, а довольно поздняя готическая новелла, и красочная поэтическая картина прерывается вполне обыденной сценкой: этот самый дом обсуждает пожилая пара – он им приглянулся, отчего бы не арендовать?

У героя странное хобби: снять старый дом, привести его в порядок, затем… покинуть этот и арендовать другой все с той же целью. Энергичный старый джентльмен называет это «создавать из хаоса порядок», а вот его жена и дочь не в восторге – еще бы, отец семейства творит, абсолютно не задумываясь о том, как они устали бесконечно переезжать. И об этом Болдуин повествует, не меняя тона, выстраивая безупречные по красоте, чуть архичные конструкции и используя метафоры вроде «демона непоседливости», что, разумеется, создает комический эффект. Есть теория, согласно которой готика в принципе невозможна без толики иронии; как минимум для готической новеллистики это справедливо – и объяснимо: здесь цель – не столько напугать читателя до потери сознания, сколько увлечь, развлечь, нагнать ужаса, но как будто не совсем всерьез. Есть по-настоящему страшные и мрачные истории без нотки юмора, игрового начала, но их все же не большинство.

Еще один момент, на который стоит обратить внимание, – это современные технологии. Классическая готика (роман «тайны и ужаса») тяготела к старине, к живописанию давних причудливых обычаев, которые сами по себе в глазах современного человека достаточно «волшебны» и порой пугают, но готическая новелла, как правило, изображает мир, близкий и понятный читателю, а зловещие чудеса приходят из иных пространств и времен. Это одновременно развлекает и страшит, ведь создается впечатление, что сколь угодно благоустроенная жизнь по новейшим стандартам и сколь угодно рационалистическое мировоззрение не гарантируют ни покоя, ни безопасности. Вот и герой «Тени…» наивно полагает, что раз уж он провел в доме электричество, то никакие призраки ему точно не грозят. Однако близится Рождество, а это время особенное: традиционно рождественским вечером у камина рассказывали истории о призраках, и этот милый обычай на самом деле является отголоском весьма архаичных представлений о том, что в определенные моменты грань между нашим и потусторонним миром становится проницаемой. Стало быть, спокойствие мистера Стэкпула не вполне обоснованно – его ждет жутковатое приключение и, возможно, самая экзотическая в его долгой жизни причина отправиться на поиски очередного старого дома.

Другая история авторства Болдуин, «Как он покинул отель», тоже связана с современными технологиями: это рассказ лифтера. На рубеже XIX–XX веков лифты еще не стали обыденностью, вот и описанный в новелле располагается в большом дорогом отеле – чем не замок? Рассказчик с гордостью делится тем, как здесь все технически безупречно, красиво и богато, а выучка военного помогает ему безукоризненно выполнять свои обязанности. Но вот в гостинице селится некий полковник, суровый, немолодой, с бледным лицом. Понятно, что основные события будут связаны с ним, – и поразительно, насколько устойчива традиция, лежащая в основе литературной готики: бледный, со шрамом на щеке персонаж, обладающий странными привычками (он никогда не садится в лифте), тут же вызывает определенный набор ассоциаций. Впрочем, этот рассказ написала Болдуин, и, значит, читателя не столько напугают или удивят (сюжет, если присмотреться, вполне традиционный, с фольклорными корнями), сколько порадуют безупречно стильным исполнением и убедительнейшим голосом повествователя.

А вот большой рассказ Гранта Аллена «Курган Паллингхерст» как раз расширит наше представление о том, какой может быть готика – и как выглядят призраки. Необходимо пояснить, что описанное в «Кургане…» избранное общество, «распахивающее шлюзы своего красноречия» относительно науки, разного рода тонких материй и старинных баллад, – вполне типичная для той эпохи картина, пусть и описанная с долей иронии (недаром центральный персонаж – журналист, то есть фактически профессиональный наблюдатель, тот, кто может себе позволить взгляд со стороны). Действительно, во второй половине XIX – начале ХХ столетия интерес к оккультным явлениям, фольклору, мифологии чрезвычайно возрос, причем он словно бы расположился между двумя полюсами: кто-то писал и читал ученые труды, а кто-то занимался столоверчением. Строго говоря, для той эпохи строгой границы между одним и другим не существовало, – к примеру, Общество психических исследований изучало, в числе прочего, призраков, которых пыталось зафиксировать на фотопленке и даже взвесить. Да и судьбы известных писателей отражают эту тенденцию: Брэм Стокер долго и основательно подбирал материалы для «Дракулы» в библиотеке Британского музея, штудируя книги по фольклористике, а Артур Конан Дойл, врач по профессии, человек ярко выраженного научного мировоззрения, после гибели сына на войне обратился к оккультизму. Так что не стоит удивляться, читая, как героиня рассказа Аллена, агностика и популяризатора науки, возмущается при малейшем упоминании призраков, однако привечает у себя завзятых любителей мистики не меньше, чем врачей, журналистов и ученых.

Аллен поднимает, пусть и в несколько ироническом ключе, еще один животрепещущий вопрос: как выглядят привидения? Если отбросить современные мультяшные образы вида «летающая простынка с глазами», призрак – это дух умершего, выглядящий и, очевидно, одетый так же, как и покойный в свой последний час. Но если представить этакую бесплотную сущность в средневековых латах или камзоле и парике не так уж сложно, то призрак в облачении римского легионера – это уже что-то совсем странное. Не то чтобы в Риме не верили в привидения (есть даже античная комедия с таким названием, герой которой, беспутный юноша, кутит в отцовском доме, но, дабы избежать наказания, сваливает сопутствующий шум понятно на кого), просто… такой образ почему-то не укладывается в голове. Герои «Кургана…» развивают по этому поводу целую философию, но судьба готовит одному из них встречу, которая полностью перевернет сложившиеся у него представления. Ну и отдельная просьба к любезным читателям: если у вас вдруг разболится голова, применяйте более современные и безопасные лекарства, чем то, которым пользовали бедного Рудольфа Рива.

Медицинскую тему подхватывает новелла, давшая название нашей антологии, – «Ночной визит» Генри ван Дайка. Речь в ней идет в прямом смысле слова о визите – врача к пациентке. Врачи, наряду с учеными и военными, – едва ли не самые распространенные персонажи готических новелл, и даже понятно почему: это люди рационально мыслящие, не готовые слепо верить в разного рода загадочные явления, а потому их встреча со сверхъестественным может выглядеть особенно эффектно.

Ван Дайк умело и деликатно выстраивает текст: тут и толика поэзии штата Нью-Джерси осенью, и чтение Бальзака, наводящее грусть на молодого доктора Кармайкла, и вот вы уже погрузились в мир, где вроде бы нет ничего колдовского, а нужный настрой присутствует. А когда герой радуется, что в городке, где он ведет частную практику, не пользуются популярностью «мистические бредни», досужий читатель согласно кивнет, тогда как его более умудренный собрат насторожится: ведь законы жанра предполагают, что подчеркнуто мирная обстановка, как будто противоречащая самой мысли о тайнах и ужасах, непременно обманчива, это буквально затишье перед бурей. Но тогда получается, что и необычайно красивая и обаятельная дама средних лет, пациентка, к которой вызвали врача, тоже что-то скрывает? «У этого места есть странное волшебство. Вы разве не чувствовали? И как вы его объясняете?» – спрашивает она, и тут впору задуматься не только мистеру Кармайклу, но и нам. И еще один обманчиво простой прием, который в умелых руках может обрести большую силу – как будто бы случайный подбор слов. «Дом стоял замкнутый, как гробница» – это можно счесть безобидной метафорой, употребленной ради наглядности, и расхожим выражением или даже вовсе не заметить при первом чтении рассказа, когда читатель обычно погружен в атмосферу повествования и больше всего на свете хочет узнать, чем же все закончилось, но задним числом становится понятно, что все неспроста. Так, в рассказе Марджори Боуэн «Тарелка из сервиза Краун-Дерби» трава у дома с привидениями «мертвая»: на дворе ноябрь, понятно, что свежей зелени просто нет, однако можно сказать «сухая», «пожухлая», да как угодно, а писатель говорит именно то, что он говорит.

Вы уже заметили, что готическая новелла – жанр весьма традиционный и некоторые сюжеты кочуют из текста в текст (дом с привидениями, жених-мертвец и т. д.), так что прелесть хорошей истории – не столько в новизне, сколько в мастерском исполнении, но есть и еще один нюанс: радость узнавания, как в том же «Ночном визите», когда читатель, распознавший «звоночки» и видящий, в каком направлении ведут его догадки, получает дополнительное удовольствие.

Но не будем забегать слишком далеко вперед и лучше познакомим вас с нашим следующим героем. Джон Дэвис Бересфорд дал своей новелле «Рассказ исследователя психических явлений» подзаголовок «Скептик-полтергейст», и она доносит до нас отголоски бурных дискуссий начала ХХ столетия не в меньшей степени, чем рассказ Гранта Аллена. Рассказчик, член уже знакомого нам Общества психических исследований, и начинает-то с того, как он однажды решил, что занимается шарлатанством, и отказался от всяческого оккультизма в пользу «позитивной» науки, а сама история – про события, подтолкнувшие его к столь радикальной переоценке ценностей. Не странно ли читать нечто подобное в мистической новелле? Отнюдь. Мы уже знаем, что истории с привидениями не имеют целью ни убедить нас, ни разубедить, ни непременно напугать, более фундаментальным их признаком является момент удивления, когда один пласт реальности вдруг стыкуется с другим, открывается некая тайна и герои вынуждены изменить свои представления о действительности.

И вот наш доблестный рассказчик повествует о том, как он поехал выяснять причину загадочных явлений в доме своего друга Слиппертона. Все очень просто, деловито: бытовые хлопоты (придется самому быть «на хозяйстве» – деревенские жители суеверны, и их будет не уговорить наняться в качестве прислуги), рабочий блокнот, электричество, водопровод. Но пытливого исследователя поджидает нечто совершенно неожиданное. Слиппертон жаловался на полтергейст – этим словом немецкого происхождения (буквально означающим «шумный дух») называют явления, не связанные с каким-то конкретным существом вроде домового: посторонние шумы, возгорания, самопроизвольное перемещение предметов. Собственно, рассказчику эта тема близка и понятна, а вот что его поджидает в доме друга – отдельная история, главный секрет которой мы не раскроем. Скажем лишь одно: философские дискуссии с призраком на тему реальности и доказательности – занятие увлекательное, пусть и довольно опасное… для ваших убеждений. По сути, Бересфорд взял ту самую идею неопределенности, подспудно присутствующую в готических новеллах, и сделал ее темой своего рассказа.

Но далеко не все поздние готические новеллы столь причудливо играют с традицией, некоторые обращаются к ней напрямую – так, «Сбор друзей на острове Смоки» Люси Мод Монтгомери возвращает нас к представлению о связи призраков с идеей правосудия, бытовавшей еще в Средневековье. Другое дело, что действие происходит в Канаде в первой половине ХХ столетия и некоторые детали отсылают к вполне современным нравам. Некоторые гости – Bright Young Things (в русском переводе рассказа «талантливая золотая молодежь», прозвище молодых представителей богемы и светского общества в Лондоне 1920-х годов), у одной из присутствующих девушек есть диплом бакалавра, а пожилая дама словно сошла с картины Уистлера.

Что интересно, герои «Сбора…» развлекаются, рассказывая друг другу истории с привидениями. Жанр прекрасно «помнит» о собственных устных корнях. Зачастую это выражается в наличии рассказчика, как в классической новелле Амелии Эдвардс «Карета-призрак», и тогда читатель волен воспринимать события как условно реальные или порожденные субъективным восприятием персонажа. А может быть как здесь – целая компания радостно пугает друг друга, но после столь насыщенной теории сталкивается с «практикой», причем не сразу понимает, что, собственно, произошло. Правда, как мы уже знаем, если очень внимательно вчитываться, то можно заметить некие признаки, позволяющие догадаться, к чему все идет, пусть и не раскрыть секрет до конца. А мы не будем портить вам удовольствие, просто напомним о важности деталей – подлинной «души» готической новеллистики.

Другой рассказ Монтгомери словно напоминает о том, что она в первую очередь популярная детская писательница. Герои «Закрытой двери» – компания ребятишек с богатым воображением, которые однажды отправляются незнакомой дорогой через лес и луга на чай к бабушке. Звучит почти как сказка – да, в сущности, рассказы о привидениях и есть близкая родня сказок: они то пугают, то развлекают, погружая читателя в мир волнующих тайн. Даже с точки зрения ученого это родство вполне обоснованно: фольклорные корни, персонажи (ведьмы и чернокнижники, демоны, чудовища – в «историях с привидениями», а именно так буквально переводится английское название жанра, помимо призраков встречается много разных занятных существ) и даже некоторые законы сюжетосложения – например, троичность (три персонажа, три раза производится какое-то действие и проч.) и непременное нарушение запрета (тут-то понятно: если герои не пойдут туда, куда ходить нежелательно, и не сделают то, чего лучше бы не делать, история вовсе не состоится).

«Закрытая дверь…» не просто похожа на сказку, ее маленькие герои сами воспринимают мир именно в таком ключе – они думают, что за любой дверью может таиться что-то невероятное, слушают и рассказывают чудесные истории и легенды. Другое дело, что мир вовсе не сказочен и до ребят доносятся отголоски взрослых проблем: бедность, разлуки, ревность, дележ наследства. А тем самым наследством была драгоценная жемчужина необычайной красоты – «павлинья», то есть переливающаяся оттенками зеленого, синего, фиолетового. Такие жемчужины действительно существуют и весьма высоко ценятся, но для ребят из рассказа представляются чем-то волшебным, тем более что одной из девочек довелось жить в Индии и слышать удивительные истории.

Интересно, что, по заверению рассказчика, повзрослевшие участники того необычайного приключения не горят желанием о нем рассказывать, а одна из них пытается убедить себя, что это был сон. Но читателям, ясное дело, страшиться нечего, и мы с чистой совестью приглашаем их заглянуть за закрытую дверь. Здесь уместно привести слова из молитвы маленькой Рейчел, дочки миссионера: «ничего нельзя исправить, покуда дверь заперта».

В мир взрослых забот и по-настоящему жутких чудес возвращают нас новеллы Джона Бакана. Первая из них, «Ветер в портике», изначально была частью цикла «Клуб непокорных». Клуб объединил молодых ветеранов Первой мировой, собиравшихся вместе, чтобы рассказывать друг другу истории, и эта привычка в какой-то степени поддерживает травмированных войной героев. Иногда можно встретить утверждение, будто после 1914 года готическая новелла пришла в упадок, ибо слишком много было вокруг реальных, невыдуманных ужасов. Но это неверно: трагические события в реальном мире не столько уничтожили жанр, сколько способствовали его трансформации, поиску новых тем и переосмыслению старых. Как видим, даже рассказывание удивительных историй рассматривается тем же Баканом, служившим в Красном Кресте, как своего рода терапия. Характерно, что Найтингейл, центральный персонаж и рассказчик «Ветра в портике», герой войны, а в мирной жизни – тихий и застенчивый преподаватель античной литературы из Кембриджа, не любит упоминать о своих подвигах, а вот поведать о таинственном приключении, случившемся еще в предвоенное время, все же соглашается, пусть и в письменной форме.

Рассказ Найтингейла напрямую касается его «штатской» специальности – речь идет о том, как он ездил в провинцию к одному чудаку-антиквару посмотреть редкое издание древнегреческого поэта Феокрита. Но есть здесь и иная тема – римское наследие в Британии. Ее в разговоре поднимает другой член клуба, Хэнней, замечая, что по какой-то непостижимой причине римские поселения, весьма развитые, как будто не оставили следа в истории, лишь невыразительные руины и отдельные топонимы. Друзья, историк Пекуэтер и филолог-классик Найтингейл, готовы оспорить это суждение. Надо полагать, и сам автор новеллы ассоциативно связывает две империи – Римскую и Британскую – и, разумеется, поднимает одну из фундаментальных тем готики: власть прошлого над нами. Полуобразованный сквайр Дюбеллей начинает с простого интереса к римским древностям, с собирания архитектурных фрагментов, а вот чем все заканчивается… Этого мы, конечно, не скажем, лишь намекнем, что описанная в рассказе бородатая горгона действительно существует и хранится в коллекции Британского музея.

Найтингейл завершает свое повествование словами: «Через полтора месяца разразилась война, и мне хватало других забот». Так-то оно так, но выше закаленный ветеран, человек легендарной отваги сам замечает, что поездка в Шропшир изрядно напугала его и возвращаться туда он отнюдь не жаждет. Иначе говоря, готический ужас и ужас реальный друг друга не отменяют, скорее перекликаются между собой, и страшные рассказы становятся способом осмысления трагического опыта.

Завершающая сборник новелла Бакана «Песня веселых каменщиков» принадлежит к циклу, непосредственно продолжающему «Клуб непокорных». Члены «Клуба четверга», по уверению рассказчика, погрузились в житейское и злободневное, однако и в этом кругу иной раз можно услышать нечто удивительное. Вот так однажды речь заходит о внезапных смертях, и один из собеседников заявляет, что современная наука, вполне вероятно, сможет найти объяснение призракам и прочим загадочным явлениям. Это не новая тема – с той, однако, разницей, что в тридцатые годы прошлого столетия в ход шла уже, к примеру, эйнштейновская физика.

Герой «Песни…» приезжает к другу в имение, которое тот неожиданно получил в наследство. И как раз в этот момент искушенному любителю готических новелл пора насторожиться, ведь старинный дом, стоящий уединенно, – это классическая локация страшных историй, тем более что друг – увлеченный антикварий и он не только показывает гостю изумительные пейзажи и архитектуру, но и повествует о темной стороне жизни средневековых зодчих. Внимательный читатель, еще не забывший «Ветер в портике», легко уловит знакомые мотивы и даже опознает имя языческого божества Вауна, придуманного самим Баканом. Писатель явно любит тему языческого наследия, которое проступает из-под тонкого налета цивилизации, вот только рассказывает об этом одновременно жутковато, увлекательно и очень убедительно, насыщая повествование множеством исторических и квазиисторических подробностей, так что, когда Лейси, хозяин поместья, сообщает о загадочной смерти целого ряда своих предков, лиц явно вымышленных, но друживших с Генрихом Восьмым, бороздивших моря с Уолтером Рэли, участвовавших в знаменитых баталиях, ему легко поверить. А уж приезжий и на собственном опыте убедился, что место и впрямь жуткое и колдовское. Но при чем здесь каменщики – и от чего на самом деле умирали предки Лейтона? Напомним важную особенность готической новеллы: в ней, в отличие от детектива, могут оставаться вопросы без ответа и тайны без разгадки, и это не промах рассказчика, а вполне сознательный и очень эффектный прием, оставляющий долгое послевкусие.

Отважным читателям – приятного чтения!

А. Липинская

Ричард Гаррис Барэм

Лекарь из Фолкстона

Рассказ миссис Батерби

Случалось ли вам, дорогой читатель, подпасть под чары? Я говорю не о «черном глазе белой лиходейки»[1] и не о любовном напитке с малиновых уст; нет – сталкивались ли вы с настоящими, доподлинными колдовскими чарами, как трактует эти слова Мэтью Хопкинс? Бывало ли так, чтобы вас всего корчило и крючило, чтобы термометр показывал ноль, а с вас потоками лился пот? Чтобы глаза ваши закатились под лоб и на виду остались одни белки? Чтобы вас вытошнило пакетиком гнутых булавок или уайтчеплских игл? Все вышеописанное – самый надежный признак одержимости, и если вам не пришлось испытать ничего подобного – считайте, что «вам выпало счастье!».

Однако же такие вещи происходили и, согласно вполне солидным свидетельствам, происходят и сейчас.

Мир, как утверждают лучшие географы, делится на Европу, Азию, Африку, Америку и Ромни-Марш. И в этой, пятой части света, если тому благоприятствует обстановка, то есть в месяцы бурного ненастья, до сих пор можно увидеть, как ведьма наколдовывает в яичной скорлупе непогоду у Дандженесс-Пойнт или проносится на метле над Димчерчским валом. Иной раз встречаешь корову, которая скачет бешеным галопом с задранным хвостом, а на рогах у нее пара поношенных штанов – верное указание на дом карги, осушившей животному вымя. Однако не припомню, чтобы в последнее время в округе обнаруживали чародеев или чародеек.

В нескольких милях от границы этой забытой богом области находится скопление домов, которое злопыхатели называют рыбацкой деревушкой, а друзья – морским курортом. Примыкающее к одному из Пяти Портов, это поселение имеет собственный муниципалитет и было сочтено достойным того, чтобы одно благородное семейство использовало его название как свой второй титул. Рим стоит на семи холмах; Фолкстон, похоже, был построен на семидесяти. Его улицы, улочки и переулки (различие между которыми скорее произвольное, чем реальное) вполне придутся по вкусу тому, кого не затрудняет постоянная ходьба вверх-вниз по лестницам; не подверженные астме жители не испытывают здесь особых неудобств, разве что свалится в каминную трубу какой-нибудь неосторожный пострел или заглянет в чердачное окошко бесцеремонный прохожий.

На восточной оконечности городка, у самого берега, лишь чуточку выше уровня прибоя, стоял в старые добрые времена ряд домов, называвшийся «Лягушатником». Впоследствии, в согласии с современным утонченным вкусом, название облагородили до «Восточной улицы», но «что значит имя?»[2] – морской прибой давно превратил все строения в сплошную ровную кучу камней.

В начале семнадцатого века жил в этих местах и, несмотря на свою довольно сомнительную репутацию, процветал некий мастер Эразм Бакторн, изготовитель снадобий; лекарственные испарения, сочившиеся из его дома, в совокупности с «застарелым запахом тухлой рыбы»[3] снаружи составляли сладостный аромат, которым была овеяна вся окрестность.

В день, с которого начинается рассказ миссис Батерби, в семь утра, перед дверью зелейщика медленно ходил туда-сюда крепко сбитый саффолкский панч, ладоней тринадцати с половиной в холке, которого вел в поводу тощий, чахлого вида парень, чья внешность вполне оправдывала разделяемое повсеместно мнение, что ему вменена в обязанность не только вся работа по хозяйству, но также испытание на себе хозяйских снадобий и на каждый поглощенный им фунт твердой пищи приходится не меньше двух тройских фунтов настоев и химикалий. Когда городские часы пробили четверть, из лаборатории вышел мастер Бакторн, бережно спрятал в кармане ключ, взобрался на вышеупомянутого массивного коба и степенно, как и полагается при подобном статусе и ремесле, двинулся по бугристым городским дорожкам. Выехав на открытую местность, он пустил коня в легкий галоп, и через полчаса с небольшим перед «конем и всадником его» возник просторный помещичий дом, красивый и основательный, со множеством фронтонов и окнами-фонарями, что свидетельствовало о хозяине как о человеке состоятельном и с положением.

– Ну как, садовник Ходж? – промолвил лекарь, не заботясь натянуть поводья: Панч догадался уже, что достиг места назначения, и остановился сам. – Ну как? Как дела у твоего господина, почтенного мастера Марша? Как он себя чувствовал? Каково ему спалось? Подействовал мой эликсир? А?

– Увы, достопочтенный сэр, неможется ему, и все тут, – отвечал собеседник. – Его высокородие встал с постели, но не спал ни часу. Жалуется, все нутро ему гложет боль. Неможется ему, что уж тут говорить.

– С добрым утром, доктор! – прервал его голос из окна, смотревшего на лужайку. – С добрым утром! Я только о вас и думаю, все глаза уже проглядел. Входите же, пирог с мясом и пивная кружка ждут вас не дождутся.

– Упаси меня бог обмануть их ожидания! – пробормотал лекарь, вручил честнейшему Ходжу поводья, спешился и проследовал за пышногрудой служанкой в столовую, куда подавали завтрак.

Во главе обильного стола сидел мастер Томас Марш из Марстон-холла, йомен, видный представитель сильного и надежного сословия, по рангу следующего непосредственно за эсквайрами (титул изначально военный) и занимавшего в наиболее богатых графствах общественное положение, которое в наши дни принадлежит сельским джентльменам. Он был одним из тех, о ком говорит пословица:

Рыцарь из Кэльса,

Джентльмен из Уэльса,

И к ним еще лэрд с севера

.

Йомен из Кента,

За свою ренту,

Купит таких семеро!

Почетное место на столе было отведено холодному филею, от величины которого француза взяла бы оторопь, пирог с дичью ничуть не уступал ему в размерах, а напротив, прикидываясь скромницей, лукаво улыбалась серебряная фляга с «забубенистым пивом» – крепким элем, способным свалить человека с ног. Буфет ломился от тяжести разнообразных подносов и кубков из чистейшего серебра, и с высоты на все это взирала неодобрительно гигантская красно-желтая оленья голова с ветвистыми рогами. Все здесь говорило о достатке и уюте – все, кроме хозяина, чьи воспаленные глаза и беспокойный взгляд недвусмысленно выдавали тяжкое расстройство – умственное или физическое. Рядом с хозяином имения сидела его супруга, годы юности которой уже миновали, но красота от этого почти не пострадала. По смугловатой коже и «черноте андалусийских глаз» в ней можно было сразу опознать иностранку; собственно, «господин и повелитель» (фиктивный титул, какой в те времена закон по-прежнему присваивал мужу) и взял ее в жены за границей. Будучи младшим отпрыском семейства, мастер Томас Марш в юности занялся торговлей. По коммерческим делам он бывал в Антверпене, Гамбурге и большей части ганзейских городов и успел заключить союз сердец с осиротевшей дочерью одного из офицеров старика Альбы, и тут пришло известие о внезапной смерти старшего и двух средних сыновей рода, что делало его наследником фамильных земель. Он женился и отвез супругу в семейное имение, где она по смерти его почтенного предшественника, чье сердце было разбито из-за потери старших детей, сделалась в конце концов госпожой Марстон-холла. Как я уже сказал, она была красива, но той красотой, которая действует более на воображение, нежели на чувства; такими женщинами скорее восхищаются, чем любят их. Горделивый изгиб губ, уверенная походка, высокая дуга бровей, величавая осанка – все это свидетельствовало о решительном, чтобы не сказать высокомерном нраве; глаза то загорались гневом, то струили нежность, выдавая чередование сильных и противоположных друг другу страстей. Когда в столовую вошел Эразм, хозяйка встала, бросила на лекаря выразительный взгляд и удалилась, оставив его наедине с пациентом.

– Ей-богу, мастер Бакторн! – воскликнул тот, когда лекарь подошел ближе. – Не хочу я больше ваших зелий; жжет и жжет, гложет и гложет; что черт в нутро вселился, что ваши лекарства – никакой разницы. Скажите же, во имя дьявола, что со мной такое творится?

Услышав обращенное к нему заклинание, врачеватель смутился и даже немного покраснел. Когда он отвечал вопросом на вопрос, голос его приметно дрожал.

– А что говорят другие ваши врачи?

– Доктор Физ кивает на ветры, доктор Фаз – на воды, а доктор Баз выбирает середину – солнечное сплетение.

– Все они не правы, – сказал Эразм Бакторн.

– Верно, я тоже так думаю, – кивнул пациент. – Все они настоящие ослы, но вы, дорогой доктор, вы из совсем другой породы. Ото всех вокруг только и слышишь, какой вы ученый, какой искусный, как сведущи в предметах самых мудреных и заповедных; правду говоря, иные на вас из-за этого косятся и доходят до того, что приписывают вам родство с самим Вельзевулом.

– Такова участь людей науки, – пробормотал знаток, – невежественный и суеверный народ вечно на нас ополчается. Но довольно о простаках – позвольте мне осмотреть вашу носоглотку.

Мастер Марш высунул язык – длинный, чистый и красный, как свекла.

– Здесь все в порядке, – промолвил лекарь. – Ваше запястье… нет, пульс ровный, ритмичный, кожа прохладная, упругая. Сэр, у вас все в норме!

– Да как же в норме, сэр аптекарь? Говорю вам, не все у меня в норме… ничего у меня не в норме. Отчего что-то гложет, как будто, меня изнутри?.. Откуда берется боль в печени?.. Отчего мне ночами нет сна… и нет покоя днем? Почему…

– Это у вас нервы, мастер Марш, – заверил доктор.

Мастер Марш нахмурился, привстал, опираясь обеими руками о ручки кресла, и отчасти гневно, отчасти удивленно повторил:

– Нервы?

– Да, нервы, – не смутившись, ответил доктор. – Все, что вас беспокоит, это ваше собственное воображение. Соблюдайте умеренность в питании, чаще бывайте на воздухе, отставьте в сторону флягу и велите подать лошадь; пусть «в седло!» станет вашим девизом. Разве вы не в цветущих летах?

– Да, – признал пациент.

– У вас есть деньги и владения?

– Есть, – радостно отозвался пациент.

– И красавица-жена?

– Да, – последовал уже не столь радостный ответ.

– Тогда взбодритесь, старина, забудьте фантазии и живите в свое удовольствие… пользуйтесь тем, что вам дала судьба, развлекайтесь и выбросьте из головы ваши придуманные хворобы.

– Но говорю же вам, доктор, они совсем не придуманные. Я потерял покой и аппетит, дублет на мне болтается – и эти жуткие боли. А жена тоже: встречусь с ней глазами – и на лбу выступает холодный пот, и я уже готов подумать… – Марш внезапно умолк, немного поразмыслил, а потом добавил, не спуская взгляда с гостя: – Не должно так быть, мастер Эразм Бакторн, непорядок это.

На лицо лекаря набежала легкая тень, но тут же рассеялась, черты смягчились, губы тронула улыбка жалости с некоторой толикой презрения.

– Такие причуды мне знакомы, мастер Марш. Вы здоровы, нужно только в это поверить. Говорю вам: займитесь охотой, стрельбой, чем-нибудь еще, чтобы развеять меланхолию, и снова почувствуете себя хорошо.

– Ладно, поступлю, как вы советуете, – задумчиво протянул Марш. – Может, и так, но… И все же я вас послушаюсь. Мастер Кобб из Брензета пишет, что готов продать по дешевке десятка три откормленных овец, и я думал послать к нему Ральфа Лукера, но попробую поехать сам. Эй, там!.. седлайте мне бурую кобылу и скажите Ральфу, пусть готовится: поедет на мерине вместе со мной.

Когда мастер Марш встал и медленно направился к двери, его лицо исказила гримаса боли. Лекарь, попрощавшись с ним, двинулся через противоположную дверь в сторону будуара прекрасной хозяйки Марстона, бормоча по пути цитату из свежеопубликованной пьесы:

Ни мак, ни мандрагора,

Ни все снотворные настои мира

Уж не вернут тебе тот сладкий сон,

Которым спал вчера ты[4].

О содержании беседы фолкстонского доктора с прекрасной испанкой, как уверяет миссис Батерби, ей ничего достоверно не известно. Предание, однако, об этом не умалчивает, предлагая, напротив, такое изобилие версий, что встает вопрос, какую из них выбрать. Согласно одним, лекарь, на принадлежность которого к весьма определенному разряду мы уже намекали, учил ее употреблять в дело некие вредоносные смеси, каковые настолько медленно и незаметно отнимают жизнь у своей беспечной жертвы, что у окружающих не возникает никаких подозрений. По другим рассказам, встреча сопровождалась вызовом – ни много ни мало – самого Люцифера при всем его устрашающем параде, включая рога и копыта. Сторонники этой версии ссылаются на свидетельство вышеупомянутой пышногрудой служанки, которая жаловалась, что в Холле тем вечером воняло как на спичечной фабрике. Все, однако, соглашаются в том, что переговоры, с дьявольским участием или без оного, прошли в строжайшей тайне и были очень продолжительны; что их содержание, насколько можно догадаться, не сулило ничего доброго главе семьи; что даме изрядно надоел ее супруг; что в случае, если он благодаря болезни или несчастному случаю будет устранен, мастер Эразм Бакторн, при всем своем философском настрое ума, согласился бы со словами «твои лекарства – к псам!»[5] и поменял свою лабораторию на имение Марстон со всем имуществом, включая домашний скот. Кто-то намекал, что мадам Изабел питала к нему нешуточную сердечную склонность, другие – возможно, в свете дальнейших событий – предпочитали думать, что мадам просто использовала лекаря в своих целях и тем, кто мог бы вставить ему палки в колеса, был некий Хосе, долговязый юнец с горящими глазами и горбатым носом, выходец с родины мадам, и что ученый муж, при всей своей мудрости, очень рисковал остаться в дураках.

Мастер Хосе был юноша весьма привлекательный на вид. Служба его заключалась в том, что он состоял при даме пажом; должность эта долгие годы была забыта, но недавно ее возродили, и теперь там и сям по лестницам и будуарам шныряли проворные неоперившиеся птенцы, обычно в плотно облегавшей фигуру одежде, украшенной снизу широкой полосой малинового или серебряного кружева, а сверху – тем, что первейший остроумец наших дней описал как «активное высыпание пуговиц». Обязанности, с нею связанные, насколько нам известно, нигде точно не были определены. Среди них числятся, и всегда числились, следующие: надушить платок, расчесать комнатную собачку, принести при случае свернутую квадратиком любовную записочку. Упомянутый юный джентльмен, пяти футов десяти дюймов ростом, достигший в прошлом году девятнадцатилетия, по праву мог считаться переростком. Тем не менее Хосе продолжал отправлять эту должность – потому, вероятно, что ни для каких других не был пригоден. На совещание хозяйки с лекарем его не допустили, поручив нести стражу в приемной, а когда встреча подошла к концу, он сопроводил леди и ее гостя во двор, где с должным респектом придержал последнему стремя, пока тот занимал свое место на спине Панча.

Кто первый сказал: «Чем меньше кувшинчик, тем больше ушки»? Вдумчивый метафизик гончарного искусства, он мог бы добавить к ушкам еще и острые глазки, и, в отдельных случаях, неболтливые язычки. Случилось так, что один (метафорически выражаясь) представитель данного разряда гончарных изделий присутствовал как раз при встрече своей матери с мастером Эразмом Бакторном: укрытый спинкой большого кресла, он оставался неслышным и незримым свидетелем. Мы говорим о мисс Мэриан Марш, шестилетнем бесенке, румяном и смешливом, но способном под настроение вести себя тихо как мышка. В дальнем конце комнаты имелась ниша, где стоял красивый, отполированный до блеска шифоньер черного дерева, который издавна служил предметом гаданий для маленькой мисс. Но ее любопытство всегда натыкалось на отказ; несмотря на упорные уговоры, ей ни разу не разрешили взглянуть на ту тысячу и одну красивую вещицу, что там, без сомнения, хранились. Однако в тот день шифоньер оказался не заперт, и Мэриан, дрожа от нетерпения, уже готовилась сунуть туда нос, но тут ей в голову пришла естественная для ребенка мысль, что она получит больше возможностей, если затаится. Фортуна ей благоприятствовала: сжавшись в комочек, девочка видела, как мать что-то достает из ящика и протягивает лекарю. За этим последовали приглушенные переговоры; слова, как показалось ребенку, были иностранные. Будь Мэриан постарше, она, возможно, все равно ничего бы не поняла. После паузы дама, послушавшись джентльмена, вынула что-то из туалетного столика и дала ему. Сделка, в чем бы она ни состояла, по всей видимости, совершилась, предмет был бережно возвращен на прежнее место. Между участниками состоялся долгий и, судя по всему, увлекательный разговор вполголоса. Когда он окончился, миссис Марш и мастер Эразм Бакторн вместе покинули будуар. Но шифоньер! Он по-прежнему стоял незапертый, с соблазнительно приоткрытой двустворчатой дверцей и связкой ключей в замочной скважине. Шалунья тотчас забралась на стул, ящик, который недавно выдвигали, легко поддался ее усилиям, и поспешные поиски завершились находкой – самой чудесной восковой куколкой, какую можно себе вообразить. Это была первоклассная добыча, и мисс, не теряя времени, забрала ее себе. Задолго до того, как мадам вернулась в свое святилище, Мэриан, усевшись в саду под калиной, принялась со всей нежностью и заботой баюкать свою новую дочурку.

– Смотри, Сьюзен, как сильно я поцарапала руку, – пожаловалась юная леди, когда ее нашли в ее убежище и отвели полдничать.

– Да, мисс, с вами вечно что-нибудь приключится – чинить не перечинить! Лазаете по кустам, платье каждый раз в клочья. Служанка при госпоже, бедняжка, только и делает, что возится с вашими вещами, мало ей юбок мадам!

– Но платье целое, Сьюзен, и по кустам я не лазала; это все кукла; смотри, какую страшенную я из нее вынула булавку, а вот и еще одна! – И Мэриан вытащила одну из этих булавок, черную и острую, – такими в дни тупеев и помпонов пользовались наши прабабки, чтобы обезопасить свои головные украшения от наглых посягательств зефира и «легких ветерков».

– И где же вы, мисс, взяли эту «хорошенькую куколку», как вы говорите? – спросила Сьюзен, вертя в руках и внимательно разглядывая восковую фигурку.

– Мама дала, – ответила девочка.

И это была выдумка!

– Да ну… – задумчиво протянула девушка, а потом шепнула себе под нос: – Будь я проклята, если она не походит на нашего хозяина! Давайте-ка, мисс, к столу! Разве не слышите – уже бьет час!

Тем временем мастер Марш со своим слугой Ральфом шагал по извилистым тропкам, которые тогда, как и сейчас, чисто условно именовались дорогами и вели от Марстон-холла к границе Ромни-Марш. Продвигались они медленно: хотя бурая кобыла была достаточно резвой и мерин тоже легок на ходу, но дорожки, по которым в те времена ездили преимущественно тяжелые телеги, в низинах представляли собой сплошное болото, а на склонах – нагромождение камней, и одолевать это чередование пригорков и впадин было непросто.

Хозяина мучила боль, слуга ни о чем не думал; и пусть в те времена, в отличие от позднейших, более утонченных, непринужденное общение между представителями разных сословий было делом обычным, беседу заменяли случайные приглушенные стоны одного и беспечное насвистывание другого. На исходе часа они достигли лесов Акрайза и приготовились спуститься по одной из тамошних тенистых дорожек под аркой ветвей, сплетенных так тесно, что ее не проницают ни ливень, ни солнечные лучи, и тут мастера Марша скрутил внезапный и столь жестокий спазм, что он едва не свалился с лошади. С трудом спешившись, он присел на обочине. Он просидел там целых полчаса, несомненно жестоко страдая: по взмокшему лбу катился крупными каплями пот, все тело сотрясала дрожь, глаза вылезали из орбит; преданному, хотя и туповатому слуге показалось, что хозяин вот-вот умрет. Слыша его душераздирающие стоны, встревоженный Ральф не знал, на что решиться: следовало бы добраться до одной из редких в этих краях хижин и попросить о хоть какой-то помощи, но страшно было оставить хозяина одного. Но вот, так же внезапно, Марш, глубоко вздохнув, расслабился и объявил, что ему полегчало; пытка прекратилась, и он, по его собственным словам, почувствовал, что «у него словно бы вынули из сердца нож». Еще немного помедлив, он с помощью Ральфа вернулся в седло. Как он объяснил, нездоровье осталось при нем, нутро по-прежнему глодала ноющая боль, но острый приступ миновал и больше не возвращался.

Выбравшись из тенистых ущелий, хозяин и слуга прибавили скорость и наконец приблизились к берегу, оставили за спиной, по левую руку, романтический замок Солтвуд с соседним городом Хитом, проследовали дальше по старинной мостовой, пересекли древнюю римскую дорогу, иначе Уотлинг, и снова нырнули в леса, простирающиеся от Лима до Остенхангера.

Когда путники, покинув лиственную сень, выехали на равнину Олдингтон-Фрит – обширное открытое пространство, доходящее до самого «Марша», – солнце успело подняться высоко над горизонтом и люди, а также и лошади стали ощущать гнет полуденного зноя.

Именно здесь, неподалеку, в приходе при часовне, следы которой до сих пор может отыскать какой-нибудь заинтересованный любитель древностей, менее чем за сто лет до времен нашего рассказа началась история Элизабет Бартон, «святой девы из Кента», чьи шалости с «чудесами» в конечном счете уготовили ее голове незавидно высокое положение на Лондонском мосту, и хотя позднее округу выпала удача иметь пастырем человека выдающегося и просвещенного, тезку нашего мастера Эразма, но, по правде говоря, старая закваска, как думали многие, продолжала делать свое дело. За округом закрепилась дурная слава, и пусть папистские чудеса больше не будоражили воображение местных обитателей, но слухи о чарах и заклятиях, творимых не менее диковинным образом, ползли и ползли. Поговаривали, будто здешние дебри сделались излюбленным местом встреч колдунов и прочих нечестивых служителей Сатаны, и в конце концов на эти разговоры обратил внимание не кто иной, как сам мудрейший Мэтью Хопкинс, главный охотник на ведьм, назначенный британским правительством.

Бóльшая часть Фрита – или Фрайта, как произносили тогда и произносят до сих пор, – была прежде заповедником, где право свободной охоты и тому подобное принадлежало архиепископу епархии. После Реформации, однако, земли были отданы в общественное пользование, и Томас Марш с Ральфом застали на лужайке живую сцену, достаточно объяснившую те звуки, которые достигали их ушей еще раньше, в лесу, и об источнике которых можно было только гадать.

Был ярмарочный день: тут и там виднелись балаганы, палатки и прочие незамысловатые принадлежности, необходимые тем, кто явился сюда не только торговать, но и развлекать народ; разносчики с их снаряжением, лошадиные барышники, свиноторговцы, продавцы посуды и столовых приборов – все сновали среди толпы, предлагая свой товар и зазывая покупателей. С одной стороны пестрели ленты, молча взывая к галантности сельских кавалеров, с другой пускала слюнки ребятня при виде конфет с ликером и соблазнительных леденцов на палочке, изготовленных по наилучшим рецептам из «Альманаха истинной аристократки».

Для тех, кто выбрался из своего скромного жилища не столько ради покупок, сколько ради потехи, хватало различных сельских забав и состязаний. В одном углу высился, внушая атлетам ложные надежды, скользкий, блестевший от жира столб с большой головой сыра на вершине. В другом плавало в не слишком чистой воде яблоко, которое, как ни старались юные танталы, неизменно выпрыгивало у них изо рта. Еще где-то отчаянно визжала затравленная свинья, вырываясь из рук очередного сельского молодца, самонадеянно нацелившегося на ее густо намыленный хвост. Приятным отдохновением взгляду от этой суеты служили гримасы ухмылявшихся кандидатов, готовых подставить свою шею под хомут. Все вокруг забавлялись, веселились, объедались, строили куры и чинили проказы.

Не хватало девы Мэриан с ее вассалами, Робин Гуда, Скарлетта и Малютки Джона; отсутствовал Брат Тук, исчез и конь-качалка, но были исполнители моррисданса, которые под веселый трезвон колокольчиков ловко выплясывали среди прилавков, ломившихся от имбирных пряников, волчков и плеток, свистков и прочих шумных пыточных инструментов из домашнего обихода, без коих до сих пор не обходятся такого рода события. Если бы у меня был враг, не простой, а смертельный, я заманил бы его любимого сынка на ярмарку и купил ему свисток и дудочку.

На краю лужайки, где толпа была реже, стоял небольшой квадратный помост высотой примерно до подбородков зрителей, чьи взрывы хохота говорили о том, что там происходит что-то особенно занимательное. Помост был разделен на две неравные части; меньшая, огороженная занавесками из грубого холста, скрывала от глаз профанов святая святых передвижного храма Эскулапа, ибо это был именно он. Внутри, подальше от любопытных взглядов, скрывался до поры шарлатан, занятый, без сомнения, тем, что готовил и раскладывал чудесную панацею, которая должна была вскорости одарить благами здоровья восторженных зевак. Тем временем на авансцене фиглярствовал зазывала, незамысловатые выходки которого, сопровождаемые мелодичным гудением коровьего рога, имели у зрителей поразительный успех. Костюм его мало отличался от того, в каком являлся перед своей «просвещенной и почтенной публикой» покойный (увы, нам горько писать это слово!) мистер Джозеф Гримальди; главная разница заключалась в том, что верх представлял собой длинную белую блузу из домотканого полотна, украшенную карикатурным подобием рафа (он в то время стремительно выходил из моды), на сквозной застежке из крупных металлических пуговиц белого цвета; низ состоял из просторных белых штанов, тоже полотняных; непропорционально длинные рукава спускались ниже колен и хлопали, когда он сопровождал свои шутки разнообразными прыжками и кульбитами. В глазах фигляра, сверкавших на его выбеленном мелом и щедро нарумяненном лице, читались безграничная развязность и некоторое затаенное лукавство, и те же свойства сквозили в шуточках, грубость которых ничуть не отталкивала рукоплескавшую толпу.

Он произносил длинную и страстную речь, объяснявшую высокие притязания его хозяина, из которой его разинувшие рты слушатели узнали, что тот родился седьмым сыном седьмого сына, а такому человеку, как известно, от роду дан талант врачевателя; что он, не удовольствовавшись этим счастливым стечением обстоятельств, еще и много путешествовал; в поисках научных знаний не только обошел весь этот свет, но и побывал за его границами; что им изучены равно и глубины океана, и недра земли; что, кроме замечательных мазей и припарок, он изобрел прославленный бальзам Кракапаноко, который состоит из разнообразных мхов, собранных в море, на глубине в тысячи фатомов; что этот сваренный на лаве Везувия бальзам является надежнейшим средством от всех человеческих болезней и даже, как показало надлежащее испытание, способен едва ли не воскрешать мертвых.

– Подходите ближе! – продолжал зазывала. – Подходите ближе, любезные господа, и вы, любезные госпожи, подходите все. Не робейте перед величием: пусть Альдровандо выше короля и императора, но он нежнее, чем грудное молоко; для гордого он кремень, но для смиренного – мягкий воск; он не спрашивает про ваши болезни, он видит их, едва взглянув, нет – даже не глядя; он распознает ваш недуг с закрытыми глазами! Подходите, подходите ближе! Чем неизлечимей ваша хворь, тем лучше! Записывайтесь к знаменитому доктору Альдровандо, первому целителю пресвитера Иоанна, врачу далай-ламы, придворному хакиму Мустафа-Мулей-Бея!

– А позволено ли будет спросить, не знает ли твой хозяин заговора от зубной боли? – осведомился немолодой селянин, чья раздутая щека свидетельствовала о том, что вопрос он задал неспроста.

– Заговор? Да у него их тысячи, и надежней некуда! Эка невидаль, зубная боль! Я-то надеялся, что у тебя переломаны все кости или вывихнуты все суставы. Зубная боль! Пожалуйте, мой господин, шестипенсовик – за такую ерунду мы больше не берем. Сделаешь, как я скажу, и даже слово такое – челюсть – больше не вспомнишь!

Порывшись в большом кожаном кошельке, селянин извлек наконец шестипенсовик и протянул его фигляру.

– А теперь веди меня к твоему хозяину, пусть заговорит мне зуб.

– Ну нет, любезный; век себе не прощу, если ради такого пустяка побеспокою могущественного Альдровандо: хватит и моего совета, за результат я ручаюсь. Поспеши, дружище, домой, налей холодной родниковой воды, всыпь этот порошок, набери воды в рот, сядь к огню и подожди, пока она закипит!

– Чтоб тебе пусто было, жулик чертов! – вскричал одураченный селянин, но раскаты хохота со всех сторон означали, что толпе эта выходка пришлась по вкусу. Изливая свое негодование в ругательствах, он удалился, а скоморох, убедившийся, что завоевал симпатии слушателей, принялся балагурить еще развязней, а в промежутках прыгал, скакал и извлекал из своего рога нестройные звуки.

– Ближе, господа мои, подходите ближе! Здесь вы получите лекарства от всех земных зол: душевных и телесных, естественных и сверхъестественных! У вас сварливая жена? Вот вам средство, чтобы ее укротить. У вас дымит камин? Миг – и с дымом покончено!

Проявить интерес к первому средству никто публично не решился, хотя некоторые не исключали, что их соседям случалось воспользоваться чем-то подобным. Но на второй из рецептов нашлось не менее дюжины желающих. Серьезно и торжественно Пьеро собрал их даяния и вручил каждому непривычным образом свернутый и прочно запечатанный конвертик, где, как он уверил, содержалось письменное указание, которое нужно в точности выполнить, и тогда целый год не будешь вспоминать о дыме. Те, кто полюбопытствовал насчет этой тайны, узнали, что рекомендованное магическое средство состояло в рябиновой веточке, сорванной при лунном свете, но имелось и дополнительное условие: используя веточку, нельзя было разжигать в камине огонь.

Частые взрывы смеха на этом краю лужайки привлекли в конце концов внимание мастера Марша, благо он как раз проезжал мимо. Марш приостановился у сцены в ту минуту, когда неугомонный балабол, отложив в сторону свой чудовищный рог, взялся поразить «публику» еще больше: он стал глотать огонь! Любопытство, смешанное с удивлением, достигло высшей точки; наблюдая за тем, как из нутра этого живого вулкана исторгаются клубы дыма, зрители, особенно представительницы нежного пола, начали тревожиться. Все взгляды были так плотно прикованы к глотателю огня, что никто не заметил, как на сцене появилось другое лицо. Меж тем это был Deus ex machina[6] – не кто иной, как сам блистательный Альдровандо.

Невеликого роста и щуплого телосложения, ученый муж отчасти компенсировал первый из этих недостатков за счет высокой конической шляпы с петушиным пером; что до весомости, то ее придавали стеганый, с подбитыми ватой плечами, дублет и надетый сверху ниспадающий воротник. Его одеяние целиком было сшито из черной саржи, скрашенной алыми вставками в разрезах на туловище и рукавах; красными были и перо на шляпе, и розетки на туфлях, снабженных, кроме того, красными каблуками. Подкладка короткого плаща из потертого бархата, небрежно наброшенного на левое плечо, тоже была красной. По всем имеющимся у нас сведениям данное приятное чередование красного и черного весьма приветствуется при дворе Вельзевула и является излюбленным у множества его друзей и фаворитов. На худом, с резкими чертами лице под кустистыми бровями горели огнем маленькие серые глазки, которые составляли контраст морщинам, бороздившим во всех направлениях его лоб. Пока внимание толпы было поглощено пиротехническими упражнениями мистера Потешника, Альдровандо медленно вышел из своего занавешенного угла, непринужденно оперся на загнутую ручку трости из черного дерева и замер в дальнем конце сцены, не спуская глаз с лица Марша, носившего, как ни был тот увлечен зрелищем, приметные следы боли.

Сначала мастер Марш не замечал этого инквизиторского взгляда, но наконец глаза обоих встретились. Бурая кобыла была лошадь рослая, высотой в холке почти шестнадцать ладоней. Сам Марш, хоть и согнулся немного от нездоровья и «клонившихся к закату» дней, достигал полных шести футов. Поскольку он сидел в седле, пешие не были для него помехой, и он, естественно, оставался в задних рядах толпы, что сблизило его с тщедушным Доктором: красные каблуки не мешали тому, чтобы их лица находились на одном уровне.

– И что привело сюда мастера Марша? Что ему до фиглярств жалкого буффона, когда в опасности самая его жизнь? – прозвучал резкий, надтреснутый голос, буквально вонзавшийся ему в уши. Это заговорил доктор.

– Так ты меня знаешь, приятель? – Марш окинул говорящего заинтересованным взглядом. – Я тебя не припомню, и все же… нет… где мы встречались?

– Об этом положено молчать, – последовал ответ. – Достаточно того, что мы и вправду встречались… быть может, в иных краях… а теперь счастливый случай свел нас снова… счастливый, по крайней мере для тебя.

– И верно, твое лицо мне кого-то напоминает. Я встречал тебя раньше, но где и когда – не знаю. Но что тебе от меня нужно?

– Нет, Томас Марш, вопрос в ином: что нужно здесь тебе? Что понадобилось тебе Олдингтон-Фрит? Одна-две дюжины несчастных овец? Или что-то более близкое твоему сердцу?

При этих словах, произнесенных с особым значением, Марш вздрогнул; на мгновение его пронзила боль, и кислая мина на лице шарлатана сменилась улыбкой – отчасти сочувственной, отчасти саркастической.

– Бога ради, любезный! – воскликнул Марш, переведя дыхание. – Что тебе известно обо мне и моих делах? Что тебе известно…

– Известно то, мастер Томас Марш, – веско произнес чужак, – что твоя жизнь в опасности даже в эту минуту, враги прибегли к адским искусствам; но это ладно, в этот раз ты спасен… другие руки, не мои, спасли тебя! Боль отступила. Чу! Часы бьют час!

Тем временем на крыльях западного бриза, миновав сплошной ковер мощных дубовых крон, расстилающийся между Фритом и тем, что было когда-то приорством, до них долетел одиночный удар колокола на Билсингтонской колокольне. Едва заслышав принесенные ветром звуки, доктор Альдровандо резко, словно бы рассерженно, двинулся в другой конец сцены, где погас огонь и скоморох на потеху толпы принялся извлекать у себя изо рта ярд за ярдом цветной ленты.

– Стой! Заклинаю, стой! – взмолился Марш. – Я был не прав, ей-богу не прав. В самом деле, со мной вдруг случилось настоящее чудо – я свободен, я снова дышу, словно бы не стало груза лет, давившего мне на плечи. Возможно ли это… не ты ли это сделал?

– Томас Марш! – Доктор помедлил и, на минуту обернувшись, проговорил: – Это не я; повторяю, это деяние не мое, а иной, невинной руки. И все же послушай моего совета! Твои враги лелеют коварные замыслы; я, и только я способен избавить тебя от опасности. Езжай куда собирался, но, если дорожишь своей жизнью и тем, что ценнее жизни, жди меня у того заросшего лесом пригорка в ту минуту, когда его голой вершины, которая виднеется поверх деревьев, коснется первый лунный луч.

Доктор решительно шагнул к противоположному концу помоста и спустя миг уже не занимался ничем, кроме бесед с теми, кого привлекли звуки рога, и раздачей им рецептов против их подлинных и мнимых хворей. Безуспешно Марш пытался снова привлечь его внимание; не приходилось сомневаться, что доктор намеренно его избегал. Потратив на бесплодные старания больше часа и увидев, что доктор вновь скрылся в занавешенном холстом углу, Марш медленно и задумчиво поехал прочь.

Как ему поступить? Кто этот человек – шарлатан, обманщик? Узнать его имя доктору было проще простого. Но его тайные беды – откуда доктор знает о них и об избавлении от них – ведь боли ушли и он снова ощутил себя здоровым? Да, Альдровандо, если таково его настоящее имя, отрицал какое бы то ни было участие в исцелении Марша, но он знал – во всяком случае объявил – о нем. Более того, Альдровандо намекнул, что Марш до сих пор находится в опасности; что ради его погибели пущены в ход адские искусства (сами эти слова пробуждали в его душе странный, уже знакомый отклик)! Этого довольно! Надо явиться на встречу с Заклинателем, если это действительно заклинатель; выяснить по крайней мере, кто он и что и каким образом дознался про обстоятельства и тайные печали своего собеседника.

Когда перед покойным мистером Питтом встала задача помешать Бонапарту, вознамерившемуся основать в графстве Кент свой плацдарм, он, среди прочих хитроумных мер, распорядился построить сооружение, названное тогда и именующееся по сию пору Военным каналом. Он представляет собой не очень приспособленный для практических целей ров, шириной футов тридцать и глубиной в середине почти девять; протяженность его от города-порта Хит до точки в миле от города-порта Рай составляет примерно двадцать миль, а форма похожа на тетиву лука, дугу которого заполняет та самая упоминаемая путешественниками пятая часть света. Возражения отдельных придир были несущественными, и старый джентльмен-сосед, предложивший дешевую замену в виде собственной треуголки, водруженной на шест, был с заслуженным позором изгнан вон; собственно, работа, при всей ее дороговизне, очень даже окупилась. Через Рейн, Рону и прочие мелкие речушки французы перебраться сумели, но Военный канал мистера Питта им оказался не по зубам. Невдалеке от центра названной тетивы круто вздымается лесистый пик, по форме близкий к конусу; с плотно поросшими мелким лесом склонами, над которыми торчит голая бурая вершина, он напоминает Альпы в миниатюре. «Защиты нации» тогда еще не было, и ничто не помешало мастеру Маршу задолго до назначенного срока прибыть на место встречи.

Пережитое чудо и предстоящее приключение вытеснили у него из головы все прочие мысли, и, вопреки прежнему намерению, к мастеру Коббу он так и не собрался. Он нашел для себя и лошади приют в какой-то убогой гостинице, за целый час до восхода луны оставил там Ральфа и прочих своих бессловесных спутников и в одиночку, пешком, отправился к условленному месту.

– Вы точны, мастер Марш, – прокаркал из чащи резкий голос доктора, едва лишь в кронах осин затрепетали первые серебристые блики. – Это хорошо, а теперь следуйте за мной и молчите.

Первое требование Марш исполнил без колебаний, со вторым же пришлось трудней.

– Кто вы и что вы? И куда меня ведете? – вырвался у него вполне естественный вопрос, но сопроводитель властным тоном его оборвал:

– Тише, я сказал! Закройте рот. Враг не дремлет; живей за мной, и ни слова.

Коротышка свернул на едва заметную дорожку или тропинку, вившуюся среди низкорослого леса. Через несколько минут они очутились у двери приземистого здания, так надежно запрятанного в чаще, что о его существовании вряд ли кто догадывался. Площадь оно занимало на удивление большую, но состояло всего лишь из одного этажа. Над одинокой трубой не поднимался дым, в единственном окошке не светился приветный огонек, – впрочем, его заслоняли настолько плотные ставни, что через них не пробился бы ни один случайный лучик. В неверном свете трудно было определить точные размеры дома, задняя часть которого пряталась в чаще. Доктор повернул ключ в замке, дверь подалась, и Марш решительно, однако с осторожностью зашагал за своим спутником по узкому коридору, слабо озаренному единственной свечой, которая мерцала и мигала в дальнем конце. Достигнув его, доктор поднял свечу с пола, открыл соседнюю дверь и впустил гостя в комнату.

Это было просторное, причудливо обставленное помещение, скудно освещенное железной лампой, которая свисала с потолка и лила слабый свет на углы и стены, сложенные, по-видимому, из какого-то темного дерева. У одной стены, впрочем, мастер Марш сумел различить предмет, очень похожий на гроб; на другой висело большое овальное зеркало в эбеновой раме, а на полу, в середине комнаты, был нарисован красным мелом двойной круг диаметром около шести футов, по внутреннему краю которого шли надписи из загадочных знаков, а в промежутках между ними ради приятного разнообразия чередовались черепа и скрещенные кости. В самом центре круга помещался череп столь массивный и крупный, что Шпурцхайм или Де Вилль пришли бы в изумление от его вида. Список атрибутов дополняли большая книга, обнаженная шпага, песочные часы, курильница и черный кот, а завершала его пара тонких восковых свечей, стоявших по обе стороны от зеркала, – таинственный джентльмен стал зажигать их от той, которую держал в руке. Когда они засияли неестественно ярким, как показалось Маршу, светом, он разглядел отраженный в зеркале циферблат, который висел над вышеупомянутым подобием гроба; стрелка часов уже приближалась к девяти. Маленький доктор не спускал с них глаз.

– А теперь, мастер Марш, живо разоблачайся: скидывай, говорю, башмаки, снимай дублет и штаны и ложись сию же минуту в ванну.

Гость заново присмотрелся к жутковатому вместилищу и обнаружил, что оно почти до краев наполнено водой. В такой час и при таких обстоятельствах холодная ванна совсем ему не улыбалась; заколебавшись, он стал бросать взгляды то на Доктора, то на Черного Кота.

– Не глупи, приятель, не трать время попусту, – рявкнул первый из них. – Да что ж такое! Если минутная стрелка коснется девяти, а ты еще не нырнешь, я не дам за твою жизнь и булавочной головки!

Черный Кот отрывисто мяукнул, и этот в высшей степени необычный для мышеловов звук явственно напомнил гуденье коровьего рога.

– Живей, мастер Марш! Долой одежду, или тебе конец! – повторил загадочный хозяин, кидая в курильницу горсть какого-то темно-серого порошка. – Смотри, они уже берутся за дело!

С углей повалил густой дым, изумленного йомена сотряс озноб, острая боль пронзила лодыжки и ладони, а когда дым рассеялся, в зеркале явственно обрисовался будуар Марстон-холла.

Дверцы знакомого нам шифоньера из черного дерева были закрыты, и на их фоне выделялась четким светлым пятном восковая кукла – изображение Марша! Судя по всему, ее крепили к дверце и удерживали в стоячем положении большие черные булавки, пронзившие ноги и раскинутые, как на кресте, руки. Справа и слева стояли его жена и Хосе, в середине, спиной к нему, находилась фигура, в которой он без труда узнал Лекаря из Фолкстона. Последний как раз пригвоздил к дверце правую руку куклы и принялся извлекать из ножен широкую острую саблю. Черный Кот снова мяукнул.

– Спеши, если тебе дорога жизнь! – вскричал доктор.

Марш взглянул на циферблат – до девяти оставалось четыре минуты; он почувствовал, что в его судьбе наступил переломный момент. Стукнули об пол тяжелые башмаки, полетели в разные стороны дублет и широкие штаны; никогда в жизни Марш не раздевался так быстро. За две минуты он сделался, если прибегнуть к выражению одного индуса, «весь лицо», еще через две лег на спину, погрузившись по самый подбородок в воду, от которой сильно несло серой и чесноком.

– Следи за часами! – крикнул Заклинатель. – С первым ударом ныряй в воду, так чтобы ни один волосок не торчал наружу; глубоко ныряй, или тебе конец!

Усевшись на большой череп в центре круга, коротышка задрал ноги под углом сорок пять градусов. Не меняя позы, он завертелся волчком так стремительно, что красные розетки на туфлях стали прочерчивать в воздухе огненный круг. Штаны из оленьей кожи, лучше которых не видывал Мелтон, вскоре не выдержали трения, но Заклинатель не останавливался, кот мяукал, над головой носились летучие мыши и разные мерзкие птицы; Эразм в зеркале воздел свое оружие, часы пробили! – и Марш, успевший мгновенно нырнуть, фыркая и отплевываясь, высунул голову из адского раствора, залившего ему рот, уши и нос. Впрочем, наблюдая в зеркале растерянность и испуг честнóй компании, он тут же забыл о тошнотворном погружении. Эразм, очевидно, нанес удар и промахнулся, с фигуркой ничего не сделалось; рукоять сабли осталась в руке злодея, на полу блестели осколки разбитого клинка.

Заклинатель перестал вращаться и застыл неподвижно; Черный Кот замурлыкал – и к этому урчанию странным образом примешивалось самодовольное хихиканье человеческого существа. Где же Марш слышал раньше подобные звуки?

Он попытался было покинуть малоприятную ванну, но коротышка жестом остановил его.

– Оставайтесь на месте, Томас Марш; пока что все идет хорошо, но опасность еще не миновала!

Он снова посмотрел в зеркало: туманный триумвират, как он понял, усиленно совещался и внимательно изучал осколки разбитого оружия. Толку от совещания явно не было; губы шевелились все быстрей, руки жестикулировали, но ни единого звука до Марша не долетало. Стрелка часов подобралась вплотную к четверти, и тут компания разошлась в разные стороны; Бакторн опять подошел к куколке, держа в руках длинный заостренный «кинжал милосердия» (ныне они используются редко, но век назад часто исполняли роль современных устричных ножей – такие способны проникнуть в латы спешившегося всадника и пощекотать его упрятанные там, как в раковине, ребра). Рука Лекаря снова взметнулась вверх.

– Ныряй! – проревел Доктор и закрутился на своей цефалической оси; Черный Кот задрал хвост и как будто промяукал: «Ныряй!»

Голова мастера Марша скрылась под водой, но, к несчастью, рукой он держался за край ванны и, поспешно ее отдергивая, слегка поцарапался о ржавый гвоздь, торчавший сбоку. Боль была острее, чем бывает обычно при таких незначительных оказиях, и, тотчас снова вынырнув, Марш увидел в зеркале, что в мизинце восковой куклы торчит кинжал Лекаря, пригвоздивший ее, судя по всему, к дверце шифоньера.

– Вот уж поистине были на волоске! – воскликнул Заклинатель. – В следующий раз ныряйте проворнее, а то как пить дать поплатитесь жизнью. Ну ладно, мастер Марш, не унывайте; однако же будьте настороже. Они опять промахнулись, дадим им время подумать!

Он смахнул со лба пот, обильно выступивший изо всех пор от напряженных усилий. Черный мурлыка вспрыгнул на край ванны и уставился ныряльщику прямо в лицо; в его аквамариновых глазах плясали дьявольские искры, но этот косящий взгляд нельзя было не узнать: он был тот самый, знакомый!

Возможно ли такое? Черты кошачьи, но выражение – давешнего Фигляра! Был ли скоморох котом? Или кот скоморохом? Все это пребывало в тайне, и один бог знает, как долго вглядывался бы Марш в кошачьи глаза, но Альдровандо снова указал ему на магическое зеркало.

Страшное беспокойство, чтобы не сказать смятение, охватило заговорщиков. Госпожа Изабел пристально рассматривала раненую руку куклы; Хосе помогал зелейщику снаряжать порохом и пулями громадный карабин. Груз был тяжел, но Эразм, похоже, на сей раз вознамерился любой ценой достигнуть цели. Пока он загонял пули в дуло карабина, руки его немного дрожали, а морщинистые щеки заливала бледность, однако удивление в нем явно преобладало над страхом, и никаких признаков нерешительности не наблюдалось. Дождавшись, когда стрелка часов начала приближаться к половине десятого, он встал как вкопанный перед восковым изображением и взмахом свободной руки предостерег сотоварищей, а едва те поспешно разбежались по сторонам, вскинул карабин и нацелил его на мишень, находившуюся в каком-то полуфуте. Когда туманный супостат приготовился спустить курок, Марш снова нырнул с головой, и гром выстрела смешался у него в ушах с плеском воды. Погружение длилось лишь несколько мгновений, но и за это время Марш чуть не задохнулся. Выпрыгнув наружу, он наткнулся взглядом на зеркало: там – или ему почудилось? – виднелось мертвое тело Лекаря из Фолкстона, лежавшее на полу будуара; голова была разнесена на куски, рука все еще сжимала ложе разорвавшегося карабина.

Больше он не видел ничего; голова у него закружилась, сознание стало мутиться, комната поплыла перед глазами; последним, что он запомнил перед тем, как упасть на пол, были хриплый приглушенный хохот и мяуканье кота!

На следующее утро слуга мастера Марша с удивлением обнаружил своего хозяина перед дверью скромной гостиницы, где тот остановился. Одежда его была порвана и сильно перепачкана, и как же потрясло честного Ральфа то, что такой степенный и благоразумный человек, как мастер Марш из Марстона, ударился в разгул, пожертвовав, скорее всего, выгодной сделкой ради полуночной попойки или ласк какой-то деревенской вертихвостки. Но он удивился десятикратно, когда, проделав в молчании обратный путь и добравшись в полдень до Холла, они застали там полнейший беспорядок. На пороге не показалась жена, чтобы приветствовать супруга улыбкой кроткой приязни; не вышел паж, чтобы придержать его стремя и принять перчатки, шляпу и хлыст. Двери были распахнуты, в комнатах царил непонятный разор, слуги обоего пола выглядывали из-за углов и сновали туда-сюда, как потревоженные муравьи. Хозяйки дома нигде не удалось обнаружить.

Хосе тоже пропал; в последний раз его видели накануне днем, когда он сломя голову скакал на лошади в направлении Фолкстона; на вопрос садовника Ходжа он бросил, что везет срочное письмо хозяйки. Тощий подручный Эразма Бакторна рассказал, что паж в спешке вызвал его хозяина приблизительно в шесть и они ускакали вместе, надо полагать, в сторону Холла – где, по всей видимости, внезапно возникла срочная нужда в его услугах. С тех пор Ходж их не видел; серый коб, однако, поздно ночью вернулся домой без всадника, с незатянутой подпругой и сбившимся седлом.

Мастер Эразм Бакторн тоже с тех пор пропал. Тщательно обыскали окрестности, но это не дало результата; в конце концов все остановились на предположении, что он по какой-то причине вместе с пажом и его бесчестной госпожой пустился в бега. Та прихватила с собой денежный сундук, различные ценности, столовое серебро и дорогие украшения. Будуар был весь перевернут вверх дном; шифоньер и комод стояли открытые и пустые; исчез даже ковер – предмет роскоши, недавно вошедший в моду в Англии. Марш, однако, не сумел найти ни малейшего следа фантастической сцены, явившейся ему прошлой ночью.

Соседи немало дивились его истории; одни подозревали, что он сошел с ума, другие – что он всего-навсего воспользовался привилегиями, на которые, как путешественник, имел неоспоримое право. Верный Ральф ничего не говорил, а только пожимал плечами и потихоньку изображал жестами, будто подносит к губам чарку. В самом деле, скоро среди соседей мастера Марша возобладало мнение, что он, говоря попросту, в тот вечер хлебнул лишку и все, о чем он так подробно распространялся, было не более чем сном. Оно получило дополнительное подкрепление, когда от тех, кто, подталкиваемый любопытством, решил самолично посетить лесистый пригорок Олдингтон-Маунт, стало известно, что ничего похожего на описанное здание, а равно и другого жилья там не обнаружилось, разве что найден полуразвалившийся невысокий дом, служивший некогда увеселительным заведением. «Котофей и Весельчак», как звалось строение, долгое время простоял заброшенным, но на нем все еще красовалась сломанная вывеска, и внимательный наблюдатель мог различить там грубо намалеванный портрет животного, давшего дому свое имя. Предполагалось, что развалины до сих пор служат укрытием прибрежным контрабандистам, правда признаков присутствия ученых мужей со скоморохами там не находили, и мудрец Альдровандо, которого многие помнили по ярмарке, нигде в округе больше не показывался.

О беглецах ничего в точности не удалось выяснить. Той ночью видели, как покидает бухту лодка одного старого рыбака, промышлявшего в водах близ города, и, по словам некоторых, на борту была не только обычная команда – Карден с сыном; а когда после шторма суденышко нашли кверху килем у зыбучих песков Гудвин-Сэндз, был сделан вывод, что его прибило туда ночью и все, кто находился на борту, погибли.

Из малышки Мэриан, брошенной блудодейкой-матерью, выросла милейшая и очень красивая девица. Вдобавок она сделалась наследницей Марстон-холла, и через ее брак с одним из Инголдсби имение перешло к этому семейству.

Тут рассказ миссис Батерби подходит к концу.

И вот загадка: во времена моего деда, когда старый Холл сносили, среди обломков обнаружили человеческий скелет. В какой именно части здания его нашли, я так и не узнал, но останки были завернуты в истлевшую ткань, которая на воздухе сразу распалась на куски, и прежде, по всей видимости, это был ковер. Кости сохранились отлично, однако не хватало одной руки и был сильно поврежден – возможно, киркой работника – череп. Рядом лежал замшелый ствол старомодного пистоля и ржавый кусок железа, в котором один из работников, более сведущий, чем остальные, распознал деталь замка, но ничего, что хотя бы отдаленно напоминало оружейный ствол, найдено не было.

В галерее Таппингтона до сих пор висит портрет красавицы Мэриан, и рядом другой, изображающий молодого человека в цвете лет – ее отца, как уверяет миссис Батерби. Лицо у него кроткое и немного печальное, лоб высокий; бородка клинышком и усы соответствуют моде семнадцатого века. Мизинец левой руки, где принято носить печатку, отсутствует, и при внимательном изучении можно заметить, что его записал какой-то позднейший художник. Не исключено, что это дань традиции, которая, по свидетельству миссис Батерби, утверждает, что фалангу пальца у него пришлось ампутировать из-за гангрены. Если на портрете действительно тот самый джентльмен, то написан он явно до его женитьбы. На картине нет ни даты, ни имени художника, но справа, чуть выше головы, имеется герб, разделенный на четыре поля, червлень и серебро; в первом поле, по червлени, серебряная лошадиная голова; внизу надпись: «Ætatis suæ 26»[7]. На обратной стороне видно следующее клеймо, принадлежащее, как считает мистер Симпкинсон, торговцу шерстью и, согласно его же догадке, являющееся монограммой, куда включены все буквы имени ТОМАС МАРШ из МАРСТОНа.

Шарлотта Ридделл

История Диармида Читтока

Глава первая

С начала нынешнего века цивилизация двигалась вперед такими гигантскими шагами и скачками, что невольно спрашиваешь себя, где мы в итоге окажемся.

Меньше чем за сто лет мы научились плавать по морям без парусов и ездить по земле со скоростью, от которой у наших предков волосы встали бы дыбом. Подобно Ариэлю, мы опоясали мир, так что ныне любое послание, отправленное даже с края света, приходит за считаные часы, а экзотические дары Востока доставляют нам прямо к двери. В наши дни простой селянин пользуется комфортом, который не снился королям былых эпох. Но парадоксальным образом все умопомрачительные достижения, вся роскошь, весь комфорт оборачиваются тем, что так называемый настоящий мужчина – сильный, смелый, крепкий духом, словом, мужчина до мозга костей, столь неотразимый для наших сердец, – постоянно пытается выскользнуть из объятий цивилизации.

В предыдущие эпохи он искренне любил и пышные балы, и тихие вечера в уютных гостиных; любил принарядиться и в компании таких же франтоватых джентльменов фланировать по Бонд-стрит и посиживать в кафе. Теперь подобное времяпрепровождение наводит на него смертельную скуку.

Теперь он предпочитает мешковатый твидовый костюм и шляпу в форме опрокинутого горшка; на пятичасовой чай его не заманишь, и хозяйки светских салонов вечно ломают голову, где найти партнеров для всех своих «очаровательных девушек».

Ну а девушки… Девушкам зачастую приходится самим обхаживать кавалеров (сплошь и рядом безуспешно): «настоящий» мужчина только и думает, как бы сбежать от них и попытать счастья с океанской волной, поохотиться на крупную дичь, приобщиться к обычаям заморских стран, где о цивилизации слыхом не слыхивали: спать в шалаше, есть что попало и вообще вести жизнь как можно более примитивную и суровую.

Прекрасный пол не разделяет этих устремлений – лишь в редких случаях женщины бегут от мира.

Бегут, как правило, не одни, а с единомышленниками, то есть с теми, кого влечет стезя настоящих мужчин. Из солидарности дамы какое-то время с энтузиазмом гоняются за быстрыми оленями и выслеживают пугливых косуль, карабкаются по скалам и покоряют горные вершины… но не испытывают ни малейшего желания проводить дни и ночи наедине с собой, тогда как мужчины не только готовы мириться с одиночеством, но сами ищут его. Вероятно, это различие лишний раз доказывает правоту магометан, полагающих, что у женщин нет души.

Что же влечет современных мужчин в дикие края? Быть может, страшные мысли, столь часто обитающие в глубине мужского сердца? Не так ли в стародавние времена жестокие муки чрезмерно отзывчивой или нечистой совести влекли в отшельнические кельи и святых, и грешников, побуждая анахоретов истязать свой дух и плоть с беспощадностью, которую нам сегодняшним трудно представить?

Так или иначе (возможно, рассказчик не вправе строить догадки), доподлинно известно одно: в 1883 году от Рождества Христова мистер Сирил Дансон, хорошо известный всему лондонскому свету, почувствовал неодолимое желание сменить обстановку.

Ему все надоело – надоели мужчины, а еще больше женщины, надоели разговоры, улицы, газеты, надоело все и вся!

По своему общественному положению он принадлежал к прослойке тех, кто безнадежно застрял между раем и адом: не настолько богат, чтобы как сыр в масле кататься, но и не настолько беден, чтобы побираться. Молодой человек происходил из хорошей семьи, имел небольшой доход, который за отсутствием деловых способностей не мог приумножить: пост в совете директоров коммерческой компании ему не светил, заняться биржевыми спекуляциями ему даже в голову не приходило; его не привлекали ни шахты, ни лошади, ни азартные игры, ни концессии, ни политика, – словом, он был просто добропорядочный английский джентльмен и жил сообразно своим представлениям о чести, а надоело ему все только оттого, что цветок, пленивший его в прекрасном саду под названием «лондонский сезон», был сорван каким-то новоиспеченным лордом – рантье с баснословными доходами.

Мистер Дансон любил прелестную деву и наивно считал, что она его тоже любит.

На современном жаргоне, он «получил по мордасам» – да так, что от удара голова пошла кругом.

Однако по прошествии нескольких недель мистер Дансон мог уже видеть вещи в их истинных пропорциях и сумел прийти к закономерному выводу, что такая девица не стоит сожалений. Но мысль удалиться «в пустыню» тем не менее посетила его и, в отличие от переменчивого чувства любви, уходить не собиралась, наоборот, прочно срослась с ним.

Да, он удалится в пустыню – это решено, – однако далее следовал отнюдь не праздный вопрос: где та пустыня, куда он удалится?

У него не было возможности искать свою пустыню в Африке, Индии и даже Америке.

Ему хватало денег на скромную жизнь джентльмена в родной Англии, но эти средства не позволяли возомнить себя новым апостолом и разъезжать по белу свету. Мир уже не тот, что был во времена святого Павла, и, кроме того, достославный апостол язычников в своих посланиях не уточняет, насколько «незначительны» его дорожные расходы – в каких конкретно суммах они выражались.

Мистер Дансон мог сколько угодно желать объехать весь земной шар – побывать на рассеянных в морях малоизученных архипелагах, провести лето на Южном полюсе, пересечь Внутреннюю Африку, своими глазами увидеть Сибирь… Но поскольку обстоятельства принуждали его усмирять желания (так отнятое от материнской груди дитя должно смириться с неизбежностью), он решил по крайней мере отряхнуть лондонский прах с ног своих и, взяв себе в товарищи единственно свою душу, потолковать начистоту с полузабытым старым другом – совестью, как только отыщет какую-никакую «пустынь» где-нибудь в Уэльсе, Шотландии или… На худой конец всегда есть Блэкстонский замок, имение Читтока.

Эврика! Это именно то, что надо. Вне всякого сомнения, дом пустует: почти три года назад Читток, тоже схлопотавший по мордасам, покинул фамильное гнездо и уехал в Лондон, рассудив, что лондонская пустыня не хуже любой другой пригодна для исцеления больной души.

Блэкстонский замок был хорошо знаком мистеру Дансону. В ранней юности он провел там незабываемый месяц, и воспоминания о тех днях отзывались в нем далекой сладостной музыкой.

Более уединенное и дивное место нельзя вообразить. Блэкстонский замок стоит на скале, откуда до ближайшего континента – если мерить по прямой, через море, – добрая тысяча миль.

Вокруг простираются великолепные охотничьи угодья; о сказочных возможностях для озерной и речной рыбалки нечего и говорить. А какой там песчаный пляж, какие болота, и лиловые от вереска горы, и широкие долины, где легендарный Финн Маккул, должно быть, веками играл со своими детьми «в шары» гигантскими обломками гранитных скал…

Да, Блэкстонский замок, расположенный практически на краю света, был бы идеальной кельей отшельника для Дансона, если никто его не опередил. С этой мыслью мистер Дансон прямиком направился в клуб «Кашел», где надеялся встретить хозяина поместья.

По воле случая он столкнулся с Читтоком в дверях клуба, и они вместе проследовали в Сент-Джеймсский парк. Несмотря на упадок духа, мистер Дансон в общем и целом выглядел как обычно, чего нельзя сказать о мистере Читтоке. Трехлетнее пребывание в большом городе, крутая перемена в образе жизни явно не пошли ему на пользу, и его приятель втайне ужаснулся, насколько может измениться человек за сравнительно короткое время.

Еще недавно это был красивый, жизнерадостный, открытый малый. Как весело и сердечно звучал его голос, как умел он для каждого найти доброе слово!

А ныне… Худой, изможденный, в потухших голубых глазах печаль и отстраненность, словно он разом состарился лет на двадцать.

Любовь творит со своими жрецами странные штуки. Одних обгладывает до костей, других раскармливает, как индюшек к Рождеству!

Мистер Дансон коротко изложил свою просьбу, и мистер Читток еще короче сообщил ему, что усадьба отдавалась внаем всего на один охотничий сезон и теперь пустует, – словом, добро пожаловать.

– Разумеется, – прибавил он после секундной заминки, – я только рад, если ты снимешь Блэкстон, но имей в виду: это место – воплощение одиночества. Ни одной живой души в радиусе двенадцати миль. Лично я ни за что не вернусь в свой старый дом. Ты хорошо подумал?

Мистер Дансон не намерен был отступать: у него нет больше сил, ему нужен покой, он устал от людей и жаждет одиночества.

– Разве всего этого нельзя найти в Лондоне? – спросил мистер Читток с мрачной улыбкой.

– Нет… Мне нужно уехать! – прозвучало в ответ.

– Все так скверно?

– Именно! Ты же не захотел остаться в Ирландии, Читток, вот и я не могу оставаться в Лондоне. И дело вовсе не в разбитом сердце, – зачем-то пояснил он, поддавшись минутному порыву, – мне просто необходимо уехать куда-нибудь подальше, где никто не будет смотреть на меня так, словно на мне крупными буквами написано: «отвергнут».

Мистер Читток кивнул: хотя его самого не отвергли, он понимает, каково это чувствовать.

– Я хочу изменить всю свою жизнь, – продолжал мистер Дансон, слегка смущаясь оттого, что его вдруг прорвало. – Хочу быть мало-мальски полезным… знать, что сделал кого-то счастливее. Вот умри я завтра, ни одна живая душа, за исключением, может быть, моего камердинера, не пожалеет обо мне. Эх, мне бы твое поместье! Но роскошь не для бедняков.

Мистер Читток не спеша прошел еще с десяток шагов, словно ничего не слышал – а если слышал, то в смысл не вникал. Потом каким-то вялым, меланхоличным тоном, так непохожим на его прежнюю речь, произнес:

– Все не так, как было, и я уже не тот… Пожалуй, я мог бы уступить тебе Блэкстон за почти символическую сумму. Случайному человеку не продал бы… разве только попадется миллионер, вроде твоего соперника-лорда! – прибавил он с деланым смехом. – Что ж, поезжай, поживи. Посмотрим, как тебе понравится сидеть одному в моем старом бараке. А если испытание пройдет успешно и ты не передумаешь покупать, я сброшу цену больше чем наполовину.

В голосе и манере мистера Читтока сквозило что-то странное, недоступное пониманию мистера Дансона, но тот оставил свое недоумение при себе и ответил:

– Отлично, старина, назови свою цену. Пусть юристы подготовят бумаги, и если я сдюжу… Как бы то ни было, для начала я арендую Блэкстон на год. А кстати…

– Что – кстати?

– Твоя юная леди тоже вышла замуж за лорда?

– Нет!

– Пусть не за лорда, но вышла? Иначе… как она живет?

– Она не замужем. Работает гувернанткой, насколько мне известно.

– Предпочла хлеб гувернантки?

– Не слишком лестно для меня, да? – уязвленно заметил мистер Читток. – Но факт есть факт. Ах, Дансон, я любил ее! Она бедна, и мне ничего не надо было от нее, только она сама, и родители ее хотели, чтобы она вышла за меня, но она наотрез отказалась. – У него на миг перехватило дыхание. – Вероятно, во мне есть что-то противное женской природе. Так или иначе, она не желает иметь со мной ничего общего – ни за какие сокровища.

– Сочувствую! Она, верно, очень хороша собой?

– Да нет, не сказал бы… Не знаю. Для меня она хороша, и я любил ее. Довольно, не будем больше говорить об этом.

Мистер Дансон прекратил расспросы. Тут пахло трагедией – чем-то таким, чего сам он даже близко не пережил и не мог постичь, а потому не имел никакого права любопытничать.

– Дорогой мой Читток, если бы я только мог добыть для тебя Галаадский бальзам! – воскликнул он.

– Если бы мог – добыл бы, не сомневаюсь, – прозвучало в ответ. – Но смертному это не под силу – нет в мире бальзама для меня.

Глава вторая

Несмотря на звучное имя, Блэкстонский замок представлял собой довольно скромное жилище. Давным-давно на этом месте стоял замок-крепость, чему есть живописное подтверждение в виде остатков старых стен и примыкавшей к дому башни. Однако теперешний Блэкстонский замок – обычный, квадратный в плане загородный особняк, достаточно вместительный для семьи с кучей детей или для приема веселых, шумных компаний – когда повзрослевшие дети начнут влюбляться и думать о замужестве или женитьбе.

В пору «телячьей юности» – в золотую, самую чистую и отрадную пору жизни, пору незрелой утренней свежести и смутно-сладостных ожиданий торжествующего полдня, – мистер Дансон получил приглашение «чувствовать себя как дома» в Блэкстонском замке, прибыв туда в год окончания школы вместе со своим однокашником Диармидом Читтоком.

Мистер Дансон навсегда сохранил в памяти ту минуту: старый мистер Читток встречает их у парадного входа, приветствуя сперва товарища своего внука, а затем, чуть ли не со слезами на глазах, и самого внука…

От одной мысли, что учтивый старосветский джентльмен никогда больше не встретит любимого внука, у мистера Дансона, совсем не склонного к сантиментам, на глаза навернулись слезы.

Прекрасный был человек – один из лучших представителей славной породы джентри, таких теперь днем с огнем не сыскать, ибо порода эта перевелась, канула в небытие вместе с невозвратным прошлым. Да, былого не вернешь, но какая потрясающая картина встает перед глазами при воспоминании об ушедшей эпохе – какой богатый колорит, какие нежные полутона, и мрачные тени, и злодеяния – увы! – невообразимые…

Едва вступив под своды просторного холла (свидетеля тех времен, когда в Ирландии всякий аристократ строил дом с размахом), мистер Дансон ощутил себя на редкость удачливым отшельником, внезапно осознав, что вожделенное одиночество не обязательно требует сурового аскетизма. Вот его дворецкий, словно все идет своим чередом и мистер Дансон просто вернулся домой из своего клуба на Пэлл-Мэлл; и лошади его стоят в конюшне, а слуги хлопочут на кухне… Конечно, обстановка не слишком изысканная, с точки зрения современных эстетических предпочтений, но разве эстетические изыски вместе со многими другими вещами не надоели ему до крайности? Он заранее знал, что Блэкстон – не передний край цивилизации, тем и хорош; однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это и не самые ее задворки.

Было начало лета, и пока мистер Дансон наслаждался тишиной, покуривая после ужина сигару и глядя вдаль на бескрайние просторы океана, его охватило блаженное чувство, словно чья-то заботливая рука легла ему на сердце и незаметно забрала часть скопившейся горечи.

Устав с дороги и уверовав, что достиг желанной цели, он уснул под ласковое бормотание Атлантики глубоким, здоровым сном молодости.

На следующий день к нему пожаловал с визитом приходский священник, на другой день – местный священник, на третий – доктор.

Иными словами, его ирландская «пустыня» не была совершенно безлюдной, хотя три посетителя за трое суток не означают бурления светской жизни. К тому же все трое, каждый на свой лад, оказались занятными персонажами, каждый мог рассказать немало интересного, однако умел и слушать.

За неделю, проведенную в Блэкстонском замке, мистер Дансон свыкся с обычаями неторопливой сельской жизни. Он, с трудом выносивший чинные пятичасовые чаепития, летние приемы в саду, катания на лодке и непременные поездки в экипаже, запряженном четверкой лошадей, чтобы посетить те или иные скачки; он, вечно уклонявшийся от участия в закладке очередного первого камня, не любивший речей, избегавший балов и званых обедов; он, с некоторых пор возненавидевший лютой ненавистью лондонские сплетни, а заодно и сам Лондон, – он неожиданно для себя стал живо интересоваться почтой и каждое утро пешком ходил в деревню за свежим номером газеты, церемонно раскланиваясь с проезжавшим мимо почтальоном и в самой дружелюбной манере перебрасываясь словечком с местным лавочником.

Насколько нам известно, ни святые, ни грешники, бежавшие во дни оны от суетного мира в пустыню, не вели себя подобным образом; впрочем, история умалчивает о многих деталях, которые, без сомнения, вызывают у всех большой интерес. Возможно, временна́я дистанция, отделяющая нас от древних схимников, создает вокруг них волшебный ореол. Будь у нас шанс наблюдать их вблизи, возможно, мы обнаружили бы, что они не сильно отличались от своих преемников. В самом деле, нельзя же днем и ночью сорок лет подряд разбирать по косточкам свои несовершенства и размышлять о тайнах жизни и смерти! И как знать, быть может, для самых искренних из отшельников добровольный уход от мира был просто попыткой вернуть себе силу духа, растраченную в результате слишком долгого пребывания «на миру». Не сама ли Природа вразумила мистера Дансона и направила прочь из Лондона, дабы он в тиши открылся ей, мудрой матери всего живого, и с ее помощью обрел здоровый дух в здоровом теле? Ее рецепты элементарны, и мало-помалу он – тот, кто еще недавно путал день с ночью и, не зная ни сна ни отдыха, изнурял себя хуже ломовой лошади, – начал следовать ее прописи.

Итак, одиночество мистера Дансона нельзя считать абсолютным. Но вместе с тем – хотя не в его характере было выслушивать воспоминания главы прихода о давних студенческих деньках, внимать рассказам священника или реминисценциям доктора о фельдшерском пункте в Раджастхане, – облюбованная им «келья отшельника» как нельзя лучше отвечала своему назначению.

Он ел и пил и спал… А дальше что?

Он ел и пил и спал. И это всё.

Иногда он сам спрашивал себя, чего ради забрался в эдакую глушь – неужто ради удовольствия?

Личико неверной возлюбленной и мысли о лорде-нуворише вскоре потускнели, как старые фотографии. Попадись ему теперь в «Таймс» их имена, он и глазом не моргнул бы. Длинная полоса песчаного пляжа, ширь океана день ото дня доставляли ему все большее наслаждение, и он так полюбил свои моционы вдоль берега, что самому не верилось: совсем недавно он с легкостью променял бы какие угодно сельские радости на возможность постоять «в тенечке на Пэлл-Мэлл».

– Каждое утро, когда я возвращаюсь домой со свежим номером газеты, – сказал как-то раз мистер Дансон констеблю, с которым особенно подружился, – я встречаю девушку. Невысокого роста, не красавица, ничем вроде бы не примечательная, она очень нравится мне своим спокойным и печальным выражением, какого я никогда не видел на женском лице. Не сомневаюсь, что вы знаете, кто она.

– Всегда в черном? И ходит бойко – не угонишься?

– Да, шаг у нее быстрый, легкий.

– Это мисс Уна Ростерн.

– Мисс… как вы сказали? – в изумлении переспросил Сирил Дансон.

– Уна Ростерн, – повторил мистер Мелшем, – дочь моего предшественника, который пропал… Как в воду канул.

– Господи помилуй! Я думал, что бедняжка служит гувернанткой где-нибудь по соседству.

– Так и есть – приходящей, в Форт-Клойне. Три мили пешком туда и три обратно пять дней в неделю – в дождь и вёдро, в зной и стужу. Если бы она согласилась оставить мать, получала бы кучу денег, потому как может обучить всему на свете. Сейчас ей платят пятьдесят фунтов в год, и по здешним понятиям это баснословное богатство.

– А что с ее отцом – никаких следов?

– Никаких.

– Странно!

– Почему странно? Тут кругом такие топи, что в них целая армия может пропасть, не только какой-то инспектор.

– По-вашему, он сбился с пути?

– Ну да, сбился с пути в звездную ночь! Это он-то, который здесь каждый камень знал как свои пять пальцев, – фыркнул мистер Мелшем. – Нет. Кто-то прикончил его и спрятал с глаз долой. Глядишь, лет через двести останки случайно найдут.

– Наверное, все подумали, что он тайно выехал из страны.

– Возможно, по ту сторону пролива все так бы и подумали, но среди наших – никто. Во-первых, Ростерн погряз в долгах, у него отродясь не было ни гроша, а без денег – какая заграница! Во-вторых, он по-своему любил жену и дочь, и, кроме того, здешние кредиторы его не допекали, ведь стоило мисс Уне сказать «да», и Читток до последнего пенса расплатился бы с долгами папаши, это все понимали… Нет, тут скрыта какая-то тайна. Может быть, когда-нибудь – когда тот, кто прикончил его, захочет перед смертью облегчить душу, или тот, кто что-то знает, устанет хранить чужие секреты, – мы услышим, как оно было на самом деле. Но, скорее всего, никто из ныне живущих не узнает, что случилось между семью часами вечера, когда он пешком отправился домой из Леттерпасса, и следующим утром, когда домой он так и не явился. Вечером его видели в двух милях от Леттерпасса – он спускался к берегу, – и больше о нем ничего не известно, хотя мы опросили всех, кого могли. – (Пауза.) – Такая история.

– Ужасная! Если бы нашли тело, живое или мертвое…

– Однако не нашли. Неудивительно, что теперь мисс Уна как в воду опущенная. Да, – задумчиво прибавил он, – ходит пешком – три ирландские мили туда и три обратно, пять дней в неделю, в дождь и вёдро, в зной и стужу… А между тем по бабке она из О’Консидайнов!

– Неужели? – изумился мистер Дансон, до этой минуты не подозревавший о какой-то особой знатности О’Консидайнов, более того – никогда не слыхавший о славном семействе.

– Да-да, – подтвердил мистер Мелшем, приняв его изумление за чистую монету. – Дед ее был, считайте, последний в роду – последний, кто жил на широкую ногу благодаря фамильному достоянию: правил четверкой лошадей, закатывал приемы и ни в чем себе не отказывал, пока в буфете оставался хотя бы глоток спиртного, а на его земле – хотя бы акр, который можно заложить.

Мистер Дансон еще не успел как следует узнать нравы «драгоценнейшей жемчужины морей», но подозревал, что подобный образ жизни был свойствен многим блестящим ирландским джентльменам, вызывая почтительное одобрение современников и восхищение потомков. С поистине королевским размахом прожигали они свой капитал!

Какой же удел ждал их наследников?

Наследники до конца жизни расплачивались за веселье пращуров, не знавших других забот, как петь да плясать.

Впрочем, не столько веселье прежних дней занимало мистера Дансона, пока он неторопливо возвращался с прогулки в Блэкстонский замок, сколько плачевная участь девицы, вынужденной еженедельно покрывать на ногах тридцать миль и трудиться с утра до ночи, прививая своим подопечным прогрессивные идеи гармоничного развития личности, – и все только для того, чтобы к скудному материнскому доходу добавить свои пятьдесят фунтов в год.

А тем временем в Лондоне один молодой человек чахнет от неразделенной любви, потому что эта самая гувернантка с печальным лицом знать его не желает! Оттого и Блэкстон прозябает без хозяйки, которая могла бы жить припеваючи, если бы согласилась выйти за владельца имения… Душа мистера Дансона преисполнилась сочувствия к несчастной паре. Он загорелся мечтой соединить их ради блага обоих – хотя бы и против их воли!

Девица, несомненно, обращала на себя внимание: пусть не писаная красавица, она была из тех, кого, раз увидев, уже не забудешь. Мистер Дансон еще не имел случая заговорить с ней, но твердо знал, что эти темно-серые глаза, необычайно меланхоличное выражение лица, нервно-чувственный рот вовек не сотрутся из его памяти.

Разумеется, его собственный интерес к ней был продиктован исключительно желанием устроить ее брак с Читтоком.

Без этой внешней причины он не взглянул бы на нее дважды, уверял себя мистер Дансон. Позже он сообразил, что взглянул на нее и дважды, и трижды еще до того, как узнал о ее роли в судьбе Читтока.

Да, замечательно было бы вновь соединить расставшуюся пару, перебросить мост через стремнину их взаимного несчастья и устроить примирение к обоюдному удовольствию.

Мистер Дансон не сомневался, что у него все получится. На прошлой неделе, пока он обследовал Блэкстонские пещеры, к нему заезжал мистер Масто, хотел познакомиться. Долг вежливости требовал нанести ответный визит.

Когда человек преследует некую цель, он действует быстро и решительно. И мистер Дансон без промедления отправился в Форт-Клойн.

Однако на его пути к цели возникло неожиданное препятствие. Как выяснилось, тем утром мистер и миссис Масто отбыли в Швейцарию месяца на два, если не больше.

Два месяца! Второй раз за год жизнь потеряла смысл для мистера Дансона.

Потерпев фиаско в любви и потеряв надежду помочь другу, что было делать бедному мистеру Дансону?

Ну конечно – завязать знакомство с миссис Ростерн! Почему такая простая мысль не пришла ему в голову раньше?

– Гори! – переходя с рыси на шаг, окликнул он своего конюха, который приходился молочным братом мистеру Читтоку. – Сегодня утром мы с мистером Мелшемом обсуждали удивительное исчезновение капитана Ростерна.

Любой английский слуга, которого хозяин удостоил подобным известием, в ответ произнес бы что-нибудь вежливо-неопределенное вроде: «Да, сэр?..» Но Гори ответил иначе:

– Так ведь мистера Мелшема тогда здесь и не было, сэр. Он появился только после того, как инспектор Хьюм уехал.

– Кто такой инспектор Хьюм? – спросил мистер Дансон, расписавшись в своем полном неведении относительно хода событий.

– Очень умный и ушлый джентльмен. Ребята, у которых рыльце в пушку, стараются обходить его стороной.

– Это ты про тех, кто, например, украл овцу или убил хозяина?

– Или учудил еще что-нибудь, о чем вашему благородию угодно помыслить.

Как будто «его благородию» мистеру Дансону и впрямь «угодно» было помыслить о проказах славных ребят, которые крадут овец, убивают помещиков… словом, «чудят» в меру своей фантазии!

Впрочем, мистер Дансон хорошо знал истинную цену Гори, знал, что тот услужливый, преданный, честный, расторопный слуга и свято чтит закон. Такую рекомендацию дал ему мистер Читток, и таким этот малый – спешим заверить читателя – и был в действительности; по правде сказать, мистер Читток упомянул не все его достоинства.

– Полагаю, мистер Хьюм тщательно расследовал это дело?

– Не сомневайтесь, сэр. Комар носа не подточит, как говорится. Ни минуты покоя себе не давал, да и хозяину покоя не было, ведь все это время мистер Хьюм жил в замке.

– И никаких версий?

– Никаких стоящих. Где он только не рыскал, и все без толку.

– А ты-то сам как считаешь, Гори? Ну же, не робей, куда, по-твоему, делся капитан Ростерн? И если он исчез не по своей воле, то где его могли спрятать?

Когда мистер Дансон задал вопрос, солнце слепило ему глаза, поэтому он не был до конца уверен, что не обманулся: ему показалось, будто на долю секунды с лица Гори сошла бесстрастная мина, глаза как-то странно сверкнули и губы непроизвольно дрогнули.

Это было лишь мимолетное впечатление, словами его не описать, – едва заметная перемена в лице, которую мистер Дансон не столько увидел, сколько почувствовал, ибо, напомним, солнце било ему прямо в глаза. Ответил Гори самым обычным, невозмутимым тоном:

– Чего не знаю, того не знаю, сэр. Не имею понятия, куда и зачем ему было уезжать от жены и дочери. Его не особенно здесь любили, чего греха таить, но уж не так, чтобы всадить пулю в сердце. Смерти ему никто не желал, я уверен.

– Ага, значит, его не особенно любили… – подхватил мистер Дансон, ощутив себя на секунду вторым Колумбом.

– Никто не питал к нему ненависти, сэр, если вы об этом, – уточнил Гори, и наполнившиеся ветром паруса мистера Дансона тотчас опали. – По большому-то счету капитан Ростерн людей не обижал – я про такое не слыхивал. Вообще, он был за справедливость и часто заступался за бедных, когда другие молчали. И все равно его не любили! Наверное, потому, что вышел из низов – никто и звать никак, а пыжился как фон-барон. Которые из грязи в князи всегда задирают нос.

– Кичливый малый, короче говоря? – подытожил мистер Дансон.

– У нас он слыл самонадеянным, – осмотрительно поправил его Гори, употребив более подходящее, на его взгляд (да и по сути), определение. – Никто, как он, не радел о справедливости, никто, как он, не соблюдал всех правил вежливости. Бывало, нищий, завидев его, прикоснется к шапке, так капитан непременно ответит – приподнимет трость, или зонт, или палец, но ответит! По части вежливости, сэр, он любого мог за пояс заткнуть. Но людям этого мало. Справедливость и приличия не заменят христианской любви. А у него не было любви ни к Богу, ни к Божьим созданиям.

– Сильно сказано, Гори, – заметил мистер Дансон, поневоле впечатленный умозаключениями конюха.

– Но это правда, ваше благородие! Вот послушайте. Едет он, предположим, по дороге и видит впереди – на той стороне, где дорожное покрытие не укреплено щебнем, – вереницу груженых подвод. Ну и давай свистеть в свой свисток – сигналит, значит, чтобы освободили проезд. Если возчики заартачатся – вызовет всех в участок и накажет. А я случайно видал, как по той же дороге ехала ее светлость герцогиня – сама правила парой лошадок. И что вы думаете? Сделала всем знак оставаться на месте, сошла на землю и под уздцы повела своих коняг в обход по щебенке… И кто ж после этого не скажет: «Благослови ее Господь!»

– Однако надо учитывать положение капитана Ростерна. Вероятно, он почитал своим долгом следить за соблюдением дорожных правил.

– Наверное, сэр. Только Всевышнему милее те, которые иногда отступают от правил. В общем, хотя ни у кого не было к нему большой любви, все, как один, – и стар и млад – жалели его, когда он пропал, а еще пуще жалели его жену и дочь: им теперь весь век слезы лить.

– Да что же могло приключиться с ним, Гори?

– О том ни одна душа не ведает… ни одна. Пэт Харриган повстречал капитана Ростерна у берега по дороге к дому, только до дому горемычный джентльмен так и не дошел.

– Он, часом, не пил?

– Нет, сэр, не больше, чем все. Ну, пропустит рюмочку, как без этого, но лишнего себе не позволял.

– И не играл?

– Случалось, но, опять-таки, черты не переступал.

Знать бы еще, где проходит эта черта, подумал мистер Дансон, но вслух ничего не сказал. Продолжать разговор не имело смысла. Если Гори ничего не знает, то и поведать ему нечего. А если подозревает, что дело нечисто, то своими подозрениями делиться явно не намерен.

Конюха, несомненно, допрашивали, и показания его не раз перепроверили. Несомненно также, что мистер Читток обсуждал с ним это дело и узнал все, что можно узнать. Вполне вероятно, ему действительно нечего сказать. И все-таки странное выражение, промелькнувшее на лице Гори, мешало мистеру Дансону удовлетвориться услышанным.

– Должно быть, мистер Читток страшно переживал из-за этой истории, – поразмыслив, заметил он.

– Ваша правда, сэр. С тех пор он сам не свой, и немудрено. В этих краях у него не было человека ближе капитана, и если бы все шло своим чередом, хозяин стал бы ему как сын…

Мистер Дансон не видел ничего зазорного в том, чтобы потолковать с Гори о таинственном исчезновении капитана Ростерна, но не мог позволить слуге высказывать свои домыслы относительно дочери капитана.

Его оскорбляла мысль, что такая девушка может быть предметом досужих сплетен. Мистер Дансон вознес бы ее на пьедестал, высоко над толпой и злословием… Из чего следует, по всей видимости, что мистер Дансон проникся исключительным почтением к той, которая, как он надеялся, со временем станет женой его друга.

Он склонялся к тому, что капитан Ростерн по каким-то своим причинам уехал за границу. И ключом к тайне может быть что угодно – постыдный скандал, жестокая неудача, да мало ли что, в чем мистеру Дансону вовсе незачем копаться.

Другое дело – попытаться вновь соединить расставшуюся пару, от этого точно не будет вреда. Вдохновленный своим благородным намерением, мистер Дансон резвой рысью поехал в Блэкстонский замок; за ним на почтительном расстоянии следовал Гори.

Глава третья

Мистер Дансон не обязан был в тот день наносить визит вежливости приходскому священнику, просто подумал, что хорошо бы прогуляться до деревни и заглянуть к его сестре, даме неопределенного возраста (но определенно не моложе пятидесяти), которая чрезвычайно забавляла мистера Дансона. Единственным заветным желанием бедняжки было увидеть Лондон, а единственным большим огорчением – прихоть судьбы, забросившей ее брата в такой захудалый приход, как Лиснабег.

– Ах, почему его не направили в Лондон или под Лондон, – вздохнула она, – где он вращался бы среди людей одного с ним калибра!

Прежде мистеру Дансону не приходило в голову, что интеллектуальные запросы главы прихода столь велики и общаться на равных он мог бы только с образованнейшими людьми британской столицы. Однако надо было обладать совершенно не английским жестокосердием, чтобы намекнуть мисс Хит на возможность иной, более трезвой оценки способностей ее дражайшего брата. Поэтому мистер Дансон ограничился сдержанным замечанием:

– Подчас и Лондон приносит разочарование.

– Неужели? Не может быть! Разве Лондон не средоточие мировой Мысли?

– В какой-то мере – несомненно. Но можно годами жить в Лондоне и не встретиться с обилием мыслей, а то и вовсе ни с одной не столкнуться.

– Убейте меня, не понимаю, как такое возможно, ведь Лондон – неиссякаемый источник… всего!

– Верно. Однако учтите, что население столичного оазиса сопоставимо с населением целой Ирландии. Соответственно, многие его обитатели вынуждены обретаться на значительном расстоянии от животворной струи.

– А, ясно! К Филу это не относится. Он в два счета пробился бы к центру.

– Не сомневаюсь – ему достаточно было бы просто заявить о себе, – великодушно согласился мистер Дансон.

После чего мисс Хит оседлала своего любимого конька: дескать, мистер Дансон, – который совсем недавно покинул «средоточие мировой Мысли» и еще ощущает «на своем челе его бодрящее дыхание», – даже представить себе не может, какая смертная скука – жить в этой богом забытой деревне.

– Вы не обречены жить здесь, мистер Дансон, – разливалась она, – вы можете уехать, когда вам вздумается… махнуть в Лондон, Париж – да хоть в Нью-Йорк! Но мы, стреноженные денежными путами, принуждены неделю за неделей, год за годом ходить по одному и тому же опостылевшему кругу. Никому, кроме нас, не понять беспросветной тоски здешнего существования.

Мистер Дансон подумал, что он-то страдал от беспросветной скуки Лондона, от хождения по опостылевшему кругу светской жизни. Но ему не хотелось поднимать эту тему, и он ухватился за идею путешествий.

– Кстати, семья Масто в полном составе снялась с места. Вчера я верхом приехал к ним, а мне говорят – нынче утром отбыли в Швейцарию!

– Да, знаю, – обронила мисс Хит, – и вернутся только через пару месяцев. Они всегда срываются вот так скоропостижно, стукнет в голову – и поехали. Нам будет их не хватать, потому что, хотя они не вполне… словом, вы же знаете, они не из старых джентри…

– Полагаю, старые джентри тоже были когда-то новыми. У всего есть начало, – философски заметил мистер Дансон.

– Ну разумеется. Я как раз собиралась сказать, что эти Масто – сама доброта: радушные, отзывчивые, заботливые. Возьмите последний пример: по просьбе Масто экипаж, который доставил их на станцию, на обратном пути заехал за миссис Ростерн.

– За миссис Ростерн? Для чего?

– Когда мистер и миссис Масто в отъезде, миссис Ростерн с дочерью живут в Форт-Клойне. Они же практически члены семьи. Недаром миссис Масто говорит, что со спокойным сердцем оставляет детей на Уну Ростерн – уверена в ней как в себе самой.

– Должно быть, мисс Ростерн поистине необыкновенная молодая леди, – выдавил из себя мистер Дансон, досадуя на новое разочарование, постигшее его в этот день.

– Поистине! Мой брат любит повторять, что другой такой девушки, как Уна Ростерн, во всех трех королевствах не сыщешь, а уж он-то знает – сам готовил ее к первому причастию. Но одного я ей не прощу: зачем она так жестоко обошлась с бедным мистером Читтоком!

– Позвольте, насколько я осведомлен – при всем моем сочувствии Читтоку, – она с самого начала была честна с ним и прямо говорила, что не может любить его, – горячо вступился за бедняжку мистер Дансон.

– Да какое право имеет эта девчонка идти наперекор тем, кто старше и умнее ее? – возмутилась мисс Хит. – Подумайте, что сулил ей этот брак! Во-первых, спасение, избавление – называйте, как хотите, – для ее несчастного, изнуренного трудами отца; во-вторых, любящего мужа, готового исполнить любой ее каприз; в-третьих, обеспеченный дом для ее матери… О таком браке девушка может только мечтать! Но нет, у миледи свои причуды, она не желает потакать ни отцу, ни матери, ни ухажеру, ни доброму другу. Во времена моей молодости, мистер Дансон, девицы прислушивались к советам. Уна ими пренебрегла – и вот вам результат.

– Но что же делать, если она не могла полюбить Читтока… – опять начал мистер Дансон.

– Не могла полюбить, ну надо же! – язвительно парировала мисс Хит. – Подобные благоглупости выводят меня из себя. Чем он не угодил ей? Такой добрый, очаровательный молодой человек!

– На этот вопрос я вам не отвечу, мисс Хит. Мне Читток всегда нравился, и больше всего на свете я хочу, чтобы он женился на мисс Ростерн.

– В таком случае оставьте надежду, мистер Дансон. Покуда на море приливы сменяют отливы, она не отступится от своего решения. Горе ее ничему не научило, бедность ни на йоту не изменила. После смерти отца – никто ведь не верит, что он жив, – Уна ополчилась на мистера Читтока сильнее прежнего. Нет, это в голове не укладывается!.. Вообразите: он хотел назначить миссис Ростерн приличное содержание, так глупая девчонка не позволила матери взять у него ни пенса! Откуда столько упрямства в молодые годы? Уна и теперь еще сравнительно молода, хотя скоро ей стукнет двадцать три. Но, по моим понятиям, это молодость, даже для гувернантки.

– Я считаю, что она правильно поступила, раз Читток ей не по душе.

– Но почему, почему он ей не по душе? Образцовый, можно сказать, джентльмен – спокойный, обеспеченный, и внешностью Бог не обидел, и в разговоре приятный… и к спиртному не приохотится, если бы и захотел, – достаточно бокала пунша, чтобы вино ударило ему в голову. По словам миссис Ростерн, единственная причина, которую привела ей Уна, заключалась в том, что он якобы вспыльчив и это пугает ее. Но помилуйте, чтобы муж никогда не вспылил?.. Мистер Читток по крайней мере отходчив – вспыхнул и погас. Судя по всему, она рассчитывает выйти за святого. Желаю ей удачи!

– Может быть, у мисс Ростерн есть на примете другой кавалер, к которому она относится более благосклонно?

– Пока жив был ее отец, никто, кроме Диармида Читтока, не посмел бы взглянуть на нее, а тем паче заговорить с ней. Хотела бы я посмотреть на такого смельчака! Даже если бы у нее и был кто-нибудь на примете, кому, скажите на милость, придет в голову связаться с ней после ее выкрутасов? Нет, она упустила свой шанс – редкостный шанс! – и другого уже не будет. Придется ей худо-бедно и дальше самой справляться с жизнью. Мне искренне жаль ее, но она не желала слушаться добрых советов. Как, уже уходите, мистер Дансон? И брата моего не дождетесь? Куда же вы, погодите, он придет с минуты на минуту.

Нет-нет, мистер Дансон премного благодарен, но ему пора возвращаться домой. Собственно, он заглянул проститься, поскольку намерен отправиться в поход по Коннемаре. Давно хотел побывать в этой части Ирландии. Возможно, он несколько расширит программу и включит в нее Килларни и Золотые горы.

«Как видно, Блэкстонский замок уже наскучил ему, – решила мисс Хит, глядя вслед мистеру Дансону, поспешающему в сторону усадьбы. – Что ж, вполне естественно – удивляться тут нечему».

Глава четвертая

Мода переменчива, однако далеко не в той степени, как представляется многим. На смену живописным сандалиям пришли крепкие походные башмаки, а ладный рюкзак несравнимо удобнее сумы пилигрима. Но по большому счету современный турист с художественной точки зрения являет собой всего лишь улучшенную копию длиннобородого, не особенно чистоплотного и зачастую крайне ленивого странника, который в прежние времена перебивался тем, что вечно бездельничал во славу Божию.

Та же самая непоседливость, побуждавшая богомольца тащиться в пустынные земли и устраивать себе подобие дома среди древних гробниц, ныне влечет его смышленого, хорошо тренированного и экипированного, намного более благополучного последователя лазить по горам, грести против течения, переплывать океаны и добровольно жить в чужих краях.

Одним словом, в наши дни людей точно так же тянет бродить по свету, как и девятнадцать столетий назад или еще того раньше, когда – почти сорок веков назад! – праотец Авраам «сидел при входе в шатер, во время зноя дневного».

Это извечное свойство человеческой натуры взыграло в мистере Дансоне и заставило объявить мисс Хит, что он отправляется в поход по Коннемаре, хотя ни о чем подобном он не помышлял до той минуты, пока сестра приходского священника, устами которой гласило местное общество, едва не вывела его из себя своими умозаключениями касательно Уны Ростерн.

Он понял, что ему невыносимо слушать, как деревенские сплетники судачат о возлюбленной Читтока, и тем более невыносимо два долгих месяца бездействовать в ожидании ближайшего случая представиться матушке мисс Ростерн.

Мистер Дансон решил куда-нибудь уехать – и уехал. Одетый в практичный фризовый костюм, обутый в походные башмаки, имея достаточно денег в кармане, он пешком прошел из Каслбара в Голуэй – не кратчайшим путем, а зигзагами, чтобы не пропустить ни одной достопримечательности. Потом сел на поезд до Дублина и оттуда вернулся в Блэкстон, впрочем ненадолго. Очень скоро мистер Дансон удостоверился, что там все по-прежнему и Время, по своему обыкновению, сидит сложа крылья на скале, размышляя, быть может, о загадочном исчезновении мистера Ростерна, но, скорее всего, просто сидит, ни о чем не размышляя.

Выяснив все, что хотел, мистер Дансон вновь уехал – сперва в Дублин, где, купив по случаю «Дом у кладбища» Ле Фаню, вдоль и поперек исходил Чейплизод, место действия романа. И все время, пока он там бродил, его не оставляло тягостное чувство, что невесту Читтока постигла участь бедной Лилиас. Далее его путь пролегал через несправедливо обойденное вниманием графство Уиклоу, а после мистер Дансон отдал должное знаменитым красотам Килларни. Оттуда он направил свои неуемные стопы к Золотым горам и лишь затем возвратился к блэкстонским прибрежным скалам, о которые в бешенстве бьются волны, выплескивая на камень фонтаны брызг и пены. Огромные черно-зеленые океанские валы, увенчанные белыми гребнями, словно бы припорошенные снегом, один за другим рвутся вперед к своей неизбежной судьбе с непреклонностью идущих в атаку полков. За их упорным самоуничтожением скорбно наблюдает с высоты серое небо.

«Что может быть величественнее этой картины! – думал мистер Дансон, пока шел по верхней тропе вдоль полосы прибоя и обозревал грандиозную панораму. – Какая изумительная страна, какой бесподобный край!»

Настроение у него было превосходное – в таком настроении он восхитился бы и более скромным видом.

Масто вернулись в Форт-Клойн, и глава семьи первым делом поспешил в Блэкстонский замок засвидетельствовать свое почтение новому соседу-арендатору, а заодно и позвать его к себе на недельку, пока вся компания в сборе.

– Народу немного, но все большие любители здешней природы и знатные охотники – готовы бегать за дичью, не замечая ни миль, ни часов. Присоединяйтесь! Мы будем очень рады вам, хотя, помимо хорошей охоты, соблазнить вас мне нечем. Среди гостей только четыре дамы – две старинные приятельницы моей жены да миссис и мисс Ростерн. Вы, верно, уже наслышаны о мисс Ростерн?.. Да, бедняга Читток… Жаль, очень жаль!.. Так завтра ждем вас?

Мистер Дансон дал согласие и, проводив визитера, пришел в такое возбуждение, что ноги сами понесли его на высокую тропу над морем, откуда открывался уже знакомый нам великолепный вид.

Вот это удача! Теперь он сможет свободно видеться и говорить с девушкой, которую так страстно полюбил Читток. Он станет послом своего друга, выяснит, в чем причина недоразумения, и сумеет все исправить!

Тот, кто из лучших побуждений вмешивается в чужие дела, почти всегда совершает ужасную ошибку. Сама попытка ступить на столь зыбкую почву скорее всего свидетельствует о полной непригодности доброхота для исполнения возложенной на себя миссии. Но мистер Дансон не ведал страха: цель его благая, намерения безупречны и, стало быть, успех ему обеспечен. Поэтому на следующий день он с легким сердцем занял свое место за столом между миссис Масто справа и миссис Ростерн слева. Напротив него, по диагонали, сидела мисс Ростерн и, судя по ее виду, чувствовала себя неуютно.

Ужин удался, все оживленно беседовали, а когда дамы удалились и джентльмены сдвинулись в кружок, мистер Дансон поймал себя на мысли, что ему случалось участвовать и в более никчемных увеселениях, – подразумевая лондонский светский сезон и то время, когда сам он еще не решил отринуть мишуру света и принять роль отшельника.

Позже, перейдя в гостиную, собравшиеся послушали игру и пение одной из старших леди, а затем отставной полковник, по всей видимости давний знакомый мисс Уны, принялся упрашивать ее исполнить ирландскую балладу «Если любишь в жизни только раз». И после небольшого фортепианного вступления строптивая дама сердца Читтока запела: «Мечты, надежды – сладкий сон…» Все тотчас смолкли, околдованные голосом мисс Ростерн, и, когда отзвучала последняя нота, никто не проронил ни звука – повисла мертвая тишина.

Не сказать чтобы песня была уж очень душещипательная, но в первые несколько мгновений слушателям не хотелось говорить.

– Согласитесь, она просто чудо! – выдохнула наконец миссис Масто, повернувшись к Сирилу Дансону.

Вместо ответа джентльмен лишь смотрел на нее широко раскрытыми глазами, буквально онемев от прелести необыкновенного голоса девушки.

Устраиваясь на ночь в отведенной ему комнате, мистер Дансон пришел к мысли, что Читток недаром так увлекся этой молодой особой. Тем не менее загадка непостижимого очарования мисс Ростерн еще долго не давала ему уснуть. Ее нельзя было назвать ни красавицей, ни хорошенькой, ни просто «милашкой». Живость, игривость, лукавство и «те улыбки, что таит юность в ямочках ланит»[8], – все это не про нее. Даже в ее пении не было ни малейшей примеси аффектации или жеманства, ничего из простительных женских уловок, вызванных естественным желанием нравиться. Он не мог объяснить, почему, чем она разбередила его душу, каким ключом открыла в нем потаенные родники добродетели, – знал только, что ее голос проник в его сны: этот голос он явственно слышал, пока вел с ней долгий разговор о мистере Читтоке – разговор, расставивший все по местам, устранивший в конце концов все недоразумения!

Однако, проснувшись, мистер Дансон не сумел вспомнить тех убедительных доводов, которые привел ей во сне, объясняя, в чем именно она заблуждалась. Помнил лишь воздетые на него страдальческие глаза и негромкий, проникновенный голос, заверявший его: «Я всегда любила Диармида, всегда – с самого детства».

Во сне проблемы решаются легко и просто. Но наяву, проведя в доме Масто семь приятных дней, мистер Дансон ни на шаг не приблизился к своей цели. С другими дамами ему быстро удалось найти общий язык, но в отношении Уны прогресс был нулевой.

Не то чтобы она отталкивала или демонстративно игнорировала его, просто все его попытки сойтись с ней короче девушка встречала с неизменной апатией, которая пресекала его поползновения вернее, чем открытый антагонизм.

– Боюсь, мисс Ростерн меня невзлюбила, – пожаловался хозяйке дома «посол» мистера Читтока в последний день своего визита.

– Вы думаете? – уклончиво ответила миссис Масто.

– Да – то есть для меня это очевидно. Ума не приложу почему. Я всеми силами старался расположить ее к себе.

– Несомненно, – согласилась миссис Масто.

– Вы не могли бы помочь мне разрешить эту загадку? Женщины намного лучше понимают друг друга. Я искренне хотел бы подружиться с ней для блага несчастного Читтока.

– Подозреваю, в этом как раз вся загвоздка.

– Простите… Видимо, я непонятлив.

– Вы бесконечно добры. И все же, – пожалуйста, не обижайтесь на меня, – допустили ошибку, посвятив в свои планы мисс Хит.

– Мисс Хит!.. – растерянно повторил за ней мистер Дансон. – Каким образом я посвятил ее в свои планы?

– Сказали ей, что больше всего на свете желали бы брака мистера Читтока и мисс Ростерн.

– Я так сказал? Вполне возможно. Не помню, какое выражение я употребил, но мне действительно небезразлична судьба моего друга, и однажды в разговоре с мисс Хит мы затронули эту тему.

– Вот-вот, к несчастью, голубушка мисс Хит – неисправимая сплетница. Разумеется, у нее и в мыслях нет кому-то навредить, просто она разносит слухи, которые многих задевают за живое. Можете не сомневаться: все, что вы сказали от чистого сердца, было преподнесено мисс Ростерн бог знает с какими добавлениями и больно ранило ее.

– Мне ужасно жаль. Что же теперь делать, как исправить оплошность?

– Боюсь, тут уже ничего не поделаешь, но на вашем месте я остерегалась бы обсуждать неудачное сватовство мистера Читтока с кем бы то ни было, кроме меня. Себя я исключаю, – с очаровательной усмешкой прибавила она, – потому что целиком на стороне Уны. На мой взгляд, она поступила правильно, хотя все вокруг осуждают ее.

– А почему вы считаете, что она поступила правильно?

– Потому что она не любит его.

– А почему она не любит его?

– На этот вопрос я не могу ответить с уверенностью. Наверное, потому, что слишком хорошо его знает, и еще потому, что он смотрел на нее свысока – не сомневался в своей победе. Ведь пока она не отказала ему – не раз, не два и не три! – мистер Читток был о себе такого мнения… какого, по правде говоря, придерживаются все вокруг, а именно: чтобы что-то получить, ему достаточно заявить о своем желании. Но для девушки, воспитанной так, как Уна Ростерн, это совершенно неприемлемо. Впрочем, вам, мистер Дансон, может быть, неизвестно, какого она воспитания?

– Неизвестно, – признался он.

– Что ж, я расскажу вам. История необычная и, на мой взгляд, очень грустная. Первые восемь лет жизни она была просто Уна Ростерн, то бишь Уна Никто. И тут вдруг в Индии умирает сэр Томас Гланмайр, а его вдова, в девичестве О’Консидайн, возвращается в Ирландию и вспоминает о своей родственнице, которая вышла замуж за мистера, или капитана – как его привыкли звать в наших краях, – Ростерна. Короче говоря, знатная дама нагрянула к Ростернам, нашла маленькую Уну прелестной и удочерила девочку. Следующие семь лет Уна купалась в роскоши, встречалась исключительно с представителями бомонда, училась у лучших учителей и, натурально, готовилась в скором времени влиться в круг избранных десяти тысяч.

– Натурально!

– Леди Гланмайр жила по большей части в Париже, – продолжала миссис Масто, – и лишь иногда наезжала в Ирландию. С самого начала ни у кого не было сомнений, что она обеспечит Уну, но незадолго до смерти леди-благодетельницы лопнул банк, в который ее муж когда-то вложил деньги. В итоге она все потеряла и сама могла рассчитывать только на вдовью пенсию.

Леди Гланмайр не пережила удара судьбы. Своей воспитаннице она оставила все, что могла, – драгоценности, столовое серебро, мебель, – но после выплаты долгов наследство превратилось в жалкие крохи, да и те капитан Ростерн живо пустил на ветер.

Тогда на сцену вышел мистер Читток – и потерпел афронт. Из-за этого у девушки начались ссоры с отцом. Она винила его в том, что он торгует ею, и щедроты мистера Читтока лишь подливали масла в огонь.

После смерти – или исчезновения – мистера Ростерна, который был по уши в долгах, в его бумагах обнаружились гневные письма мистера Читтока, написанные явно под горячую руку, с категорическим отказом вновь ссудить денег мистеру Ростерну, поскольку в этом не было уже ни малейшего смысла. Письма, скажу я вам, пренеприятные – мистер Ростерн должен был немедленно сжечь их, однако не сжег, и Уна их прочла. С тех пор она очерствела душой, как сказала мне миссис Ростерн.

Ну вот, я очертила вам общую канву событий, недостающие подробности можете восполнить сами. И тогда вам станет понятно, почему, выступая адвокатом мистера Читтока, вы навлекаете на себя неудовольствие мисс Ростерн.

Мистер Дансон минуту-другую молчал, а потом снова заладил:

– И все-таки, если бы она видела, до чего довел себя бедняга Читток…

– Это ровным счетом ничего бы не изменило, – прервала его миссис Масто. – Однажды – всего один раз – я рискнула вызвать Уну на разговор и пришла к заключению, что увещевать ее бесполезно: ей невыносима мысль о браке с ним. «Поверьте, миссис Масто, – сказала она, – кто-кто, а мистер Читток теперь и сам не захочет взять меня в жены. На сей счет у нас с ним полное взаимопонимание». Понятия не имею, что она имела в виду. Но даже у преданного поклонника может закончиться терпение, я полагаю. Как бы то ни было, факты, которые я изложила вам – строго конфиденциально! – не вызывают сомнения. Если хотите, чтобы мисс Ростерн обращалась с вами более благосклонно, перестаньте печься о мистере Читтоке.

– Этого я обещать не могу, – ответил верный друг мистера Читтока.

– Как знаете, но, сдается мне, у вас ничего не выйдет, – предрекла миссис Масто.

Взглянув на вещи под другим углом, она немного усомнилась в своем предсказании, но вслух ничего не сказала: миссис Масто была женщина умная и многоопытная.

Глава пятая

Уверившись в несбыточности своего плана осчастливить мистера Читтока, Сирил Дансон начал подумывать о том, что предстоящая зима – когда единственными его развлечениями будут редкие визиты в Форт-Клойн да виды бескрайней Атлантики – может обернуться еще одним «опостылевшим кругом», если воспользоваться метким выражением мисс Хит. Поэтому он решил последовать примеру мистера Масто и написал нескольким старым знакомым – любителям дикой природы, охоты и полной свободы поведения, каковую мистер Дансон готов был им предоставить, пусть лишь на время визита.

Он не прогадал – все приняли его приглашение, хотя каждый сообщил, что в настоящий момент, к сожалению, занят, но как только «отбудет каторгу» (цитируя одного из корреспондентов по прозвищу Курчавая Бестия), тотчас телеграфирует Дансону.

«То-то повеселимся! Спасибо, дружище, что не забываешь тех, кому повезло меньше тебя: ты-то сам больше не ходишь по кругу, как лошадь на мельнице. С удовольствием посмотрим на твои болота и полазаем по твоим кручам».

Так ответил ему уже упомянутый его приятель, Курчавая Бестия, и в том же духе ответили все остальные.

В ожидании гостей мистер Дансон впервые досконально обследовал Блэкстонский замок.

– Я хочу перебраться в дубовую спальню, Ченери, приготовь ее поскорее, – объявил он.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Ченери (тот самый камердинер, единственный человек в целом свете, который мог бы, по мнению мистера Дансона, пожалеть о его смерти) и после крошечной, почти неуловимой паузы добавил: – Гори говорит, что в дубовой спальне всегда холодно.

– Возможно, но холод меня не пугает. Да, Ченери, и приведи в порядок столовую.

– Слушаюсь, сэр. – Ченери повернулся к двери, словно бы намереваясь безотлагательно взяться за дело.

Если таково было его намерение, он с поразительной быстротой изменил его и на полдороге остановился.

– Прошу прощения, сэр, но Гори говорит, что в зимнее время ветер гуляет в столовой, как в солдатском бараке.

– Не вспомнишь ли еще какое-нибудь ценное наблюдение Гори? – поинтересовался мистер Дансон.

– Мм, нет, сэр, так сразу не вспомню, кроме того, что библиотека и спальня, которые вы сейчас занимаете, – единственные удобные для жизни помещения в доме, когда налетает штормовой ветер, а у них тут непогода длится с сентября по апрель.

Несмотря на свою досаду, мистер Дансон не смог сдержать улыбки.

– Полно, Ченери, не вешай нос. Делай что велено и впредь избавь меня от ссылок на мнение Гори.

– Слушаюсь, сэр, – покорно ответил слуга и вышел из комнаты.

Если бы не упрямое желание показать, кто хозяин в Блэкстонском замке, во всяком случае пока не истек срок аренды, мистер Дансон уже через несколько дней вернулся бы в свои прежние апартаменты.

Известно, что у каждой комнаты в доме – городском или сельском, не важно, – имеется свой характерный набор звуков, о чем мистеру Дансону, как и всем, кому случалось останавливаться в самых разных комнатах и самых разных домах, было известно не понаслышке. Однако весь предыдущий опыт не шел ни в какое сравнение с тем концертом, которым встретила его дубовая спальня.

Звуки беспрестанно варьировались, причем «вариации» выходили далеко за рамки всякого умопостигаемого диапазона. Нигде и никогда мистер Дансон не слышал такой какофонии, хотя справедливости ради надо признать (о чем он сам себе и напомнил), раньше он никогда не ночевал на вершине скалы, у подножия которой грозно ревел океан.

Однажды утром, не в силах больше молчать, он сказал Гори:

– Я не предполагал, что по нашей пляжной лестнице разрешается лазить кому угодно!

– Не разрешается, сэр, давно уже, но, бывает, какой-нибудь дуралей махнет рукой на запрет и срежет дорогу. Такое случалось и раньше, при старом хозяине, только ни он, ни мистер Диармид особо не расстраивались. Ну, там, покачают головой, мол, пора бы это прекратить…

– Вот как! – обронил мистер Дансон, поглубже вдохнув, чтобы скрыть свое недовольство. – Хорошо, допустим, – пробормотал он, словно говорил сам с собой, – но почему, хотел бы я знать, непременно среди ночи?..

– Трудно сказать, ваше благородие, это и правда странно: подъем-то небезопасный, даже когда светло, – ответил Гори на его риторический вопрос.

– Не пойму я тебя… – произнес мистер Дансон, задумчиво вглядываясь в лицо конюха, – действительно ты так прост – или умен да хитер?

– Об этом мне судить не пристало, сэр, – скромно ответил Гори, – хотя некоторые считают, что в лошадях я разбираюсь не худо. Полковник Джером, который недолго жил в Блэкстоне, когда хозяин уехал, хвалил меня за то, как я управлялся с его кобылой, – норовистая была, чисто бесовское отродье, не при вас будь сказано! – и даже хотел забрать меня с собой в Вустершир… обещал хорошее жалованье.

– Что же ты не поехал? – спросил мистер Дансон.

– Не знаю, сэр, наверное, не хотел уезжать отсюда, другой причины не было.

– Выходит, для тебя это достаточная причина?

– Выходит, что так, сэр, потому и остался.

Последовала непродолжительная пауза. Мистер Дансон обдумывал следующий ход, а молочный брат мистера Читтока невозмутимо ждал.

– Гори, – наконец обратился к слуге его нынешний хозяин.

– Да, сэр!

– Мне нужен прямой ответ на вопрос. Ты можешь не ходить вокруг да около?

– Постараюсь, ваше благородие, – пообещал Гори, очевидно не уловив намека мистера Дансона, заподозрившего его в притворстве.

– Тогда скажи, кому, по-твоему, могло прийти в голову лезть по этой лестнице в потемках – и ладно бы еще вечером, но в полночь?..

– Да отсохни у меня язык, если совру, – не знаю, сэр! В такое время года разве только кто из господ не лежит в постели после девяти, ну или те, кому по службе не до сна, – констебль, к примеру, или таможенник…

– А что, здесь орудуют контрабандисты?

– Нет, не особенно, но дай им волю, разошлись бы. Таможенники всегда так говорят, дескать, без них, без таможенников, не было бы никакого порядка.

– Хочешь сказать, инспектор стал бы карабкаться по лестнице в кромешной тьме, рискуя свернуть себе шею? Сейчас по ночам не видно ни зги!

– Инспекторы, они такие, куда хошь залезут, проворные как кошки, и жизней у них – как у кошки! Понимаете, сэр, нынче они не столько за контрабандой гоняются, сколько за самогонными аппаратами. Однажды до них дошел слух, будто в подземельях старого замка варят виски.

– И вправду варили?

– Инспекторы ничего не нашли – ни винокурни, ни подземелья. Но все равно здешний народ верит, что старые развалины точь-в-точь кроличьи норы – сплошные тайные ходы.

– А ты сам-то что думаешь, Гори?

– Ничего не думаю, сэр. В старину творились дивные дела, говаривал мистер Диармид. И нынче старики любят вечером у камелька рассказывать небылицы, детей пугать, так что не только девчонки, но и мальчишки от страха боятся голову повернуть: а ну как нечисть притаилась за спиной!..

– Но, помимо упомянутых звуков на лестнице, я постоянно слышу совсем уж необъяснимый шум в столовой.

– Все из-за ветра, сэр, я же предупреждал Ченери, не сочтите за дерзость. Зимой восточная половина Блэкстонского замка непригодна для жизни. Полковник Джером не зря говорил, что скорее согласился бы спать прямо на берегу! Попробуйте в сумерках пройтись по нижней тропе, когда ветер дует с северо-востока – даже не настоящий штормовой ветер, а просто крепкий бриз, – чего только вы не услышите: можно подумать, на море светопреставление! Помню, моя старая бабушка приговаривала, что это мертвецы – утопленники – разговаривают промеж собой, готовятся к встрече с новенькими, которых пригонит к ним шторм. Если ваше благородие пожелает, я схожу с вами вниз, как стемнеет, вы там такого наслушаетесь!..

– Благодарю, мне хватает того, что я слышу у себя наверху, – холодно ответил мистер Дансон и вышел.

Он сильно сомневался в желании мистера Дэниела Гори говорить правду, и только правду.

Стоит дать волю своему воображению – что бы ни послужило для него толчком: любовь, надежда, подозрение, ревность или иное сильное чувство, – и ты уже себе не господин, ибо не знаешь наперед, куда заведет тебя изобретательный дух фантазии. Остановишься полюбоваться роскошным закатом – ан глядь, еще прежде, чем великолепие золота и багрянца канет во тьму, фантазия унесет тебя на край света и откроет твоему взору такие диковины, о каких ты в здравом уме и думать не думал.

Так и с мистером Дансоном: в ту секунду, когда он заметил – или вообразил, что заметил, – как глаза конюха подозрительно сверкнули, он начал сомневаться в Гори и впоследствии каждое его слово воспринимал в качестве нового подтверждения лукавства.

Неспроста Гори вечно юлит, думал мистер Дансон, хотя до поры до времени и не мог понять, в чем причина. Теперь его осенило: Гори замешан в какой-то незаконной деятельности и потому предпочел бы очистить Блэкстонский замок от постояльцев. Постороннее присутствие мешает ему проворачивать свои делишки. Возможно, полицейские и таможенные инспекторы не без оснований подозревали, что в усадьбе работает подпольная винокурня. И кто, как не Гори, сумел бы обвести их вокруг пальца, ведь он с детства знает и этот дом, и древние развалины, и подземелья, и побережье, и каждую пядь окрестных земель. Воображение мистера Дансона, и без того уже разыгравшееся, пустилось вскачь, унося его в неведомую даль. Гори что-то скрывает, это очевидно. Уж не тайну ли исчезновения капитана Ростерна? Что, если злополучный констебль наткнулся на самогонщиков и те разделались с ним, опасаясь потерять прибыльный бизнес? Вполне правдоподобная версия.

Судя по отзывам, капитан Ростерн был из тех служак, которые скорее пойдут на смерть, чем на сговор с преступниками; и очень вероятно – нет, наверняка! – хитрецу Гори известно, что и как произошло на самом деле.

Отметим: покамест арендатор мистера Читтока не считал Гори ни пособником убийц капитана Ростерна, ни даже пассивным свидетелем преступления, но кто знает, куда способно увлечь его воображение? Чуть позволишь этому ретивому скакуну закусить удила, как сам не заметишь, что уже во весь опор мчишься верхом на зловредной фуке.

На третье утро после их беседы Гори спросил мистера Дансона, не найдется ли у него «свободной минуты», и тот неохотно согласился, что минута, пожалуй, найдется, после чего конюх отвел хозяина к верхнему концу примитивной лестницы, соединявшей пляж с усадьбой.

– Я понял, какой шум беспокоил ваше благородие, – сказал Гори. – Смотрите! – И он указал на вертикально торчавшую железную палку с закрепленным на ней сломанным железным колесом. Когда налетал порыв ветра, колесо вращалось, издавая стук, который действительно можно было принять за торопливые шаги множества ног по каменным ступеням.

– Слышите, сэр? Сейчас… Обождите, пока ветер снова задует.

– Надо же, – равнодушно отозвался мистер Дансон, охладив пыл Гори. – И кто автор сего изобретения?

– Думаю, теперь уже никто не знает. Шест забит в скалу, а от колеса, сами видите, одни обломки остались. Но я сказал себе, что не успокоюсь, пока не выясню, отчего на лестнице слышен топот. Всю голову себе сломал – не мог понять, о какой беготне по ступеням вы толкуете.

– Надо же! – повторил мистер Дансон, брезгливо толкнув кончиком трости железное колесо. – Таким только ворон пугать!

И сразу раздалось громкое тук-тук-тук, словно дюжина молодцов в кованых сапогах пробежала по ступеням.

– Через полчаса подъезжай к дверям в двуколке, отвезешь меня в Леттерпасс, – распорядился мистер Дансон тем безукоризненным, надменно-вежливым английским тоном, который Гори успел хорошо изучить и который внушал ему трепет.

Конюх приуныл, хотя давно чувствовал, что вышел из доверия мистера Дансона.

Интуиция его не подвела: с той минуты, когда ослепленному солнцем мистеру Дансону почудилась мимолетная перемена в лице Гори, англичанин насторожился и стал, как говорится, держать ухо востро с молочным братом Читтока, не задумываясь о том, что для «вышедшего из доверия» жизнь превращается в пытку.

Общее заключение, которое вывел мистер Дансон, было таково: «На первый взгляд, ирландцы – люди открытые, без камня за пазухой; они подкупают своей откровенностью, да и за шуткой в карман не лезут – даже слишком большие шутники, если на то пошло. Однако со временем начинает проступать оборотная сторона медали и веселые ирландцы являют себя в своем истинном свете. На поверку они плутоваты, хотя и умеют втереться в доверие; лживы и ненадежны, хотя и приятны в общении… до известного предела, – мысленно уточнил он, – а полагаться на них – все равно что полагаться на их климат».

Бедный наш климат! Бедная Ирландия! Бедные ирландцы! Бедный Гори!

И все же чувства мистера Дансона можно понять – ведь он прибыл в Ирландию с открытым сердцем и чистыми намерениями.

Прибыл с готовностью полюбить страну и людей, с желанием облагодетельствовать, осчастливить своих новых знакомых, а главное – снять камень с души своего друга мистера Читтока. И с чем он столкнулся? Вместо того чтобы помочь ему осуществить благородную миссию, оба предполагаемых ближайших сподвижника обманули его ожидания. Одна холодно свела на нет все его усилия, другой вечно изворачивается, уходит от простейших вопросов.

Что же удерживает его в столь неприютной обстановке, спрашивал себя мистер Дансон и не находил ответа. А вот для миссис Масто в этом не было ничего удивительного – она знала ответ!

В одно прекрасное утро почта доставила мистеру Дансону известия о скором прибытии такого количества гостей, что в первый миг он даже испугался. Поистине: то пусто, то густо!

Для начала все трое приглашенных им друзей сообщили, что явятся раньше намеченного срока, а двое испрашивали разрешения привезти с собой приятеля.

«Адсон мечтает взглянуть на твою келью, – писал один. – Не возражаешь, если мы приедем вместе?»

«Мэйфорд никогда не был в Ирландии. Ты знаешь, он превосходный малый. Сможешь принять его? Если нет, телеграфируй немедленно».

Мистер Дансон телеграфировал, что всем будет рад, и поручил Ченери готовиться к приему гостей. В мгновение ока сонно-размеренной жизни Блэкстонского замка пришел конец: в давно пустующих комнатах запылали камины, горничная бросилась проверять запасы постельного белья – и забила тревогу; кухарка объявила Ченери, что ей нужны дополнительные кастрюли и сковороды, а, сверх того, еще и помощница. Сам Ченери обнаружил, что в доме решительно не хватает столовой посуды. Гори с утра до вечера носился по округе, закупая провизию, и каким-то образом тоже «готовился» к тому часу, когда поступит приказание встретить поезд в Леттерпассе. Весь этот переполох доставлял мистеру Дансону безмерное удовольствие после полугода затворничества в сельской глуши и отвлекал от назойливых мыслей о таинственных шагах на лестнице и странных стенаниях в столовой, превративших эту часть дома в необитаемое пространство.

В ожидании гостей столовая перешла в полное подчинение к Ченери; хозяину накрывали в библиотеке. Но главной заботой Ченери было произвести – ценой преимущественно собственных усилий и хлопот, а не лишних расходов – необходимые перемены в помещениях, где разместится вся честная компания.

Ченери вернулся в свою стихию. Хозяин дал ему карт-бланш, и он нанял в деревне работников, которые выбивали пыль, намывали и начищали, приколачивали и починяли; кроме того, он занялся доставкой из Дублина всего необходимого. Короче говоря, жизнь в доме закипела, недаром сияющая кухарка однажды воскликнула: «Слава богу, наконец-то! Прямо как в добрые старые времена!» На что Гори еле слышно пробурчал себе под нос: «Вот-вот, может, теперь он забудет про капитана Ростерна и про вой и грохот по ночам. Дай-то бог, чтобы дружки уговорили его отчалить с ними туда, откуда он пожаловал!»

Первым в Блэкстонский замок прибыл Чарли Лэнгли, «курчавая бестия», гроза великосветских мамаш и любимец дочек, бессовестный сердцеед, погубитель – «но как танцует, ах, просто ангел небесный!» – в общем, большой негодник, хотя и без капли злого умысла.

Появился он неожиданно, объяснив, что его вместе со скромным багажом довез от станции «чудесный старичок, пресвитерианский священник».

– Я даже подумал, не он ли сочинил Вестминстерское исповедание веры. Мы ехали в одном купе – он сел в Ратстюарте – и сразу подружились. Когда я сказал, куда держу путь, он любезно сообщил, на каком расстоянии от станции находится твое логово.

«Полагаю, иначе как пешком туда не добраться? – предположил я. – Мистер Дансон не знает, что я еду этим поездом».

«Ну зачем же пешком, – отвечает мой Мартин Лютер. – Если вы не откажетесь сесть в старомодную двуколку, я вас подвезу».

Я заверил его, что всем экипажам предпочитаю скромную двуколку, построенную в доадамовы времена. А он объявил, что одобряет молодых людей, которые свободны от новомодных фанаберий, и что отлично знает тебя.

– Боюсь, я не знаком с вышеописанным джентльменом… не имею чести, – вставил мистер Дансон.

– Он знает тебя в лицо, только и всего, мой спесивый друг! – воскликнул мистер Лэнгли. – Старичок живет в Клойн-Вейле и видел, как ты ездил в Форт-Клойн… Нет, оцени мои способности: только приехал, а ваши несусветные названия у меня уже от зубов отскакивают!.. Святой старец тут же принялся тебя нахваливать, дескать, ты парень хоть куда. «Таких, как вы, – говорит, – троих надо вместе сложить». Мне даже обидно стало.

«Ничего, что я ста`тью не вышел, – отвечаю, – мал да удал!»

Он покачал головой – не поверил, значит, – и посмотрел на меня в точности как папаша на сынка-шалопая, скорее огорченно, чем укоризненно. Так или иначе, мы расстались лучшими друзьями, и я обещал нанести ему визит, сказал, что это будет честь для меня. А тебя я хочу попросить пригласить его к нам.

– Пожалуй, – согласился мистер Дансон, – но должен сразу тебя предупредить: ирландцы не любят насмешек.

– Не важно, чего они не любят, – беззаботно отмахнулся мистер Лэнгли, – меня они полюбят!

Глава шестая

Предсказание мистера Лэнгли полностью сбылось. Не прошло и недели, как деревня лежала у его ног. Никто не мог соперничать с ним. Вся детвора – а ребятишек в деревне было не счесть; все собаки, почти столь же многочисленные; все попрошайки (в аналогичном количестве) – обожали веселого молодого англичанина. Старухи говорили про него «ясно солнышко». Мужчины по первому зову пошли бы за ним в огонь и в воду. Он знал всех и каждого – священника и пекаря, мытаря и грешника, доктора и пациента. Мисс Хит немедленно присягнула ему на верность. (Однажды мистер Дансон случайно увидел, как Лэнгли, стоя на колене и подняв руки с растянутой на них пряжей, ассистирует почтенной старой деве, пока та сматывает клубок.) Мистер и миссис Масто со своими чадами тоже были очарованы новым знакомым. К миссис Ростерн он хаживал как к себе домой и даже сумел рассмешить мисс Ростерн (которую величал «благословенной девой»), хотя наблюдавший эту сцену мистер Дансон в глубине души счел его шутку бестактной и пошлой.

В тот день сердце мистера Дансона пронзил острый клинок; в тот день он впервые задал себе страшно важный вопрос; в тот день он начал понимать, какого рода чувства испытывал к девице, которая упрямо держала его на расстоянии «и которая ныне поощряет этого мошенника!» – мысленно прибавил он, погрешив против истины, потому что мисс Ростерн никого не поощряла, а просто посмеялась – да и то всего лишь раз, – как посмеялась бы над озорной проделкой ребенка. Уже в следующую минуту лицо ее приняло обычное строгое выражение.

Никакими словами нельзя описать, до чего мистер Дансон тяготился своими гостями! Их разговоры, их остроты, их чрезвычайная живость претили ему, как веселье под сводами храма. Угораздило же его запустить эту неуемную братию в свою отшельническую келью! И сможет ли он когда-нибудь вернуться в мир, где подобная публика – едва ли не цвет общества?

Ведь все они более или менее добродушные, безусловно порядочные люди – никому не причиняют зла, просто наслаждаются жизнью; и если самозабвенно предаются удовольствиям молодости, из этого еще не следует, что они не готовы сострадать чужому горю.

Следуя своему девизу – «сам живи и давай жить другим», – друзья мистера Дансона без устали бродили по болотам и вересковым пустошам, не жаловались, когда с небес им на голову обрушивались потоки дождя, восторгались пейзажами, восхищались людьми, клялись, что с радостью остались бы в Блэкстонском замке на долгие годы, а своего гостеприимного хозяина провозглашали наиславнейшим малым на свете.

Они поздно ложились и рано вставали, ходили пешком и ездили верхом, если погода тому способствовала, или просто бездельничали, болтали, играли в бильярд, если погода им не улыбалась; после ужина садились за карты, курили сигары и пили пунш, приготовленный доктором «по науке»; всему радовались как дети и пророчили, что такого блаженного времяпрепровождения им больше не видать (возможно, в этом они были правы).

Настало и прошло бесснежное, «зеленое» Рождество, и вдруг в одну ночь присмиревшие демоны бури, отдохнув и набравшись сил, вновь двинулись в атаку. С наступлением темноты налетел шквалистый северо-восточный ветер, и наутро мистер Дансон увидел то, «чего дотоле не видал».

«Свирепые валы, вздымающие пену к грозным небесам…» Казалось, земля и небо сомкнулись, а исполинские волны наперегонки рвутся к берегу, подгоняемые безумным желанием захлестнуть и поглотить сушу.

Наутро мистер Дансон в немом восторге взирал на величественное буйство стихии. Из оцепенения его вывела мысль, что это тот же ветер, который, по словам Гори, делал непригодными для жизни столовую и его нынешнюю спальню.

Чем минувшая ночь обернулась для него самого, лучше было не вспоминать: он горько пожалел, что с вечера не распорядился накрыть завтрак в библиотеке.

– Дансон! – крикнул снизу мистер Лэнгли, едва тот появился на ступенях широкой лестницы. – У тебя под столовой каземат для диких ветров? Я в жизни не слыхал такого воя! Иди скорей, а то пропустишь… Тут творится что-то невообразимое – в десять раз веселее, чем на палубе во время шторма. Послушай!

Он задержал приятеля на пороге, и в уши ошеломленному мистеру Дансону ударил неистовый «рев преисподней», как описал оглушительный свист и стон один из присутствующих.

– Это невыносимо, – произнес наконец мистер Дансон, – давайте перейдем в библиотеку.

– Ну нет, ни за что, не лишай меня удовольствия! – взмолился мистер Лэнгли. – Можно подумать, на нас восстали все силы ада! И нам еще будут рассказывать про Гром-Пушку Максвайна! Да разве тамошний шум сравнится с концертом в Блэкстонском замке?

– Но что же это за диво дивное? – изумился мистер Танкертон.

– Завывания ветра, – беспомощно развел руками мистер Дансон.

– Ты раньше слыхал что-то подобное?

– Нет, но Гори предупреждал, что в зимнее время этой комнатой нельзя пользоваться.

– А я воспользуюсь, – заявил мистер Лэнгли, усаживаясь за стол. – Приступим… Кому тост?

– Я лучше возьму картофельной запеканки. Где еще такое отведаешь? Вкуснейшая вещь! – сказал мистер Адсон.

– Но что поразительно, – вставил свое слово мистер Мэйфорд, – несмотря на безумную сатурналию у нас под ногами, дом все-таки стоит – и даже не шатается.

– Честно говоря, я сам не понимаю, откуда в Блэкстонском замке эти дикие звуки, – признался мистер Дансон. – Должно быть, они поселились здесь раньше меня.

– Сейчас подкреплюсь и пойду выяснять, – объявил мистер Лэнгли, вонзая вилку в толстенный кусок филея.

– Никто не знает о Блэкстонском замке больше Гори, – бросил подсказку мистер Дансон, с мрачным удовольствием предвкушая захватывающий поединок: находчивость его гостя против хитроумия слуги.

– Ну так я заставлю Гори поделиться со мной своими знаниями, – самоуверенно провозгласил мистер Лэнгли.

Мистер Дансон подошел к буфету и положил себе на тарелку жареной трески.

Когда все вновь встретились за обедом, мистер Лэнгли был уже не столь словоохотлив. Да, он говорил с Гори. Да, в ответ на его расспросы Гори отвел гостя к допотопной и опасной лестнице в скале, которая спускается к пляжу, и там ветер тотчас сорвал с мистера Лэнгли шляпу; пожалуй, сорвал бы и волосы, если бы он не прижал их к голове.

Гори чуть ли не с гордостью обратил внимание заезжего джентльмена на вращение треугольников проклятого колеса, грохотавшего так, что хоть уши затыкай.

Затем Гори предложил вечером, в потемках, препроводить мистера Лэнгли в одно место, где он услышит, как мертвецы разговаривают промеж собой, но мистер Лэнгли отклонил это заманчивое предложение.

Он вовсе не гонится за острыми ощущениями, объяснил конюху мистер Лэнгли: он слишком молод и пуглив и прогулкам в темноте предпочитает теплую постель. Но если Гори, вместо того чтобы тащить его невесть куда, по доброте душевной придет подоткнуть его одеяльце и спеть колыбельную, а когда он уснет, останется караулить его сон – вдруг проснется среди ночи, один-одинешенек, и до смерти перепугается! – то за такую услугу он, мистер Лэнгли, будет намного благодарнее, чем за возможность посетить самый пышный бал призраков на берегах Атлантики.

– Гори уверяет, что наизусть помнит множество баллад, – сообщил в завершение своего рассказа мистер Лэнгли, – и я намерен устроить музыкальный вечер, как только Дансона со всей нашей оравой рискнут пригласить в Форт-Клойн.

– Обязуюсь заблаговременно известить тебя. Надеюсь, тебе представится шанс усладить свой слух, – отозвался мистер Дансон.

– Если бы еще благословенная дева присоединилась… – мечтательно произнес мистер Лэнгли.

– Да, забавно было бы услышать, как она своим дивным голосом подтягивает Гори: «„Вперед, герои, в добрый путь, победа любит смелых!“ – воскликнул доблестный Манро». Представляю, сколь убедительно прозвучит этот припев в ее устах.

– На долю мисс Ростерн выпало тяжелое испытание, и мы должны уважать ее чувства, – одернул приятелей мистер Дансон.

– Я уважаю мисс Ростерн! – поспешил заверить его мистер Лэнгли. – На редкость решительная девушка, не чета нашим кисейным барышням. Но что касается ее «испытания», я посмотрел бы на это иначе. Судьба одним ударом избавила ее от нежелательного ухажера и от отца, который, если верить слухам, был типичный самодур из породы «непреклонных родителей».

Его смелое суждение повисло в воздухе. Мистеру Дансону не хотелось развивать эту тему, а остальных она мало интересовала.

– Одно мне нравится в Гори – его преданность моей досточтимой деве, – подытожил мистер Лэнгли. – Он уверен, что, если бы она «поладила» с его хозяином, мистером Читтоком, это вернуло бы к жизни и Блэкстонский замок, и всю округу.

– Вполне возможно, – согласился мистер Дансон. – Судя по наружности как Блэкстонского замка, так и бедняги Читтока, обоим давно пора вернуться к жизни.

– По мне, история просто абсурдная! – заявил мистер Танкертон. – Я всегда считал, что любая девица с радостью пойдет за кого угодно, лишь бы у него водились деньги.

Мистер Дансон слегка опешил, но промолчал. А мистер Танкертон, сообразив, что допустил бестактность, осекся – чуть позже, чем следовало.

– «Я верен присяге, не дрогну в бою», – промурлыкал вполголоса мистер Лэнгли и невозмутимо заметил: – У Гори несомненно обширный репертуар.

Глава седьмая

Шторм наконец устал рыдать и стих. Атлантика в изнеможении, едва подрагивая, расстилалась под холодным зимним небом; утопленники смолкли в своих подводных могилах, по крайней мере никакой отголосок их жутких разговоров не нарушал вечернего покоя; и меж скалистых мысов, пусть на время, воцарился мир.

– Нынешняя тишь да гладь не более чем иллюзия, – сказал сельский доктор, явившийся по настоятельному приглашению Чарльза Лэнгли в Блэкстонский замок вместе с мистером Мелшемом и священником – скрасить молодым людям однообразие вечернего досуга; сейчас доктор сосредоточенно смешивал свой знаменитый в радиусе пятнадцати миль фирменный напиток, – полнейшая иллюзия: затишье перед бурей. Сегодня я видел трех чаек на Кронанском болоте, а это верная примета, нам ли не знать. Правильно, отец Джон?

– Это значит – жди беды, – подтвердил тот. – Но вы не ошиблись? Точно чайки?

– Точно. Я был совсем близко от них и сразу подумал: «Видно, на Северном полюсе собирается буря. Накроет нас еще прежде, чем мы распрощаемся с мистером Лэнгли».

– Вот и славно! – воскликнул упомянутый бесшабашный джентльмен.

– Вряд ли так уж славно, если вы торчите посреди Атлантики и от вечности вас отделяет пара досок, – мрачно заметил священник.

– Пфуй! – услышал он в ответ. – Что отделяет нас от вечности здесь, в этой комнате? В конечном счете, на земле или на воде, от нашего привычного мира до мира неведомого всего один шаг.

– Но какой шаг, мой юный друг!

Мистер Лэнгли ничего не сказал, остальные тоже молчали.

– Как ни жаль, но долг зовет, – нарушил тишину все тот же неугомонный Чарли Лэнгли. – Никогда в жизни мне не было так грустно от мысли, что приближается час расставания. В Лондоне я постоянно буду вспоминать этот суровый край – пустынные горы, печальную полоску пляжа и «дикие бушующие волны». Редкое, ничем не омраченное удовольствие, – прибавил он, лениво закинув руки за голову и сомкнув пальцы в замок, – а все почему? Потому что не было женщин, которые вечно все портят!

– Нет, вы только послушайте его, – вскричал мистер Танкертон, – кто бы говорил! Уж мы-то знаем: Лэнгли не успокоится, пока не вскружит голову полудюжине девиц разом!

– Но меня это не радует – честное слово! Когда доживешь до моих лет… Не вижу ничего смешного! – возмутился он, заметив ухмылки на лицах друзей. – Когда доживешь до моих лет, такие победы уже наводят скуку. Взять хоть этот год: начиная с первого августа, где бы я ни появился, всюду меня окружали женщины, женщины, женщины… молодые и старые, красотки и дурнушки. Женщины ездят верхом и правят упряжкой, охотятся, рыбачат, плавают, хватаются за весла, танцуют, наряжаются, произносят речи… Они вездесущи, от них нет спасения! Куда катится мир? Кругом сплошные юбки, прямо хоть вешайся!

Не успел он произнести последнее слово, как по комнате пронесся протяжный горестный стон, словно чье-то измученное сердце буквально разрывалось пополам.

– Господи, спаси и помилуй! – пробормотал священник.

– Что за!.. – невольно воскликнул доктор, употребив столь богопротивное выражение, что отец Джон перекрестился.

Мистер Мелшем вскочил на ноги, и остальные не сговариваясь последовали его примеру.

– Чьи это проделки? Похоже, среди нас есть любители глупых розыгрышей, – с осуждением заключил мистер Адсон. – Боже правый! Как бы дом не рухнул!.. – внезапно вскричал он.

Оглушительный грохот, сменившийся горькими безудержными рыданиями, поверг присутствующих в шок и ступор.

Первым опомнился мистер Лэнгли:

– Ей-богу, Дансон, ветры небесные, конечно, страшная сила, но тут кое-что пострашнее! Ты должен выяснить, что не так с этим домом.

– Гори предупреждал – в зимнее время столовой пользоваться нельзя, – напомнил мистер Дансон, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя ему в голову пришла ужасная мысль: а вдруг капитан Ростерн жив и влачит жалкое существование в подземной темнице, о местонахождении которой знают лишь его похитители?

Разумеется, мысль была абсурдная, и он постеснялся бы высказать ее вслух. Однако таинственное исчезновение инспектора, ветхие руины старого замка и запустение нового, потусторонние звуки, помноженные на жуткие истории про неупокоенных мертвецов, подготовили почву, на которой могла взрасти любая фантазия, даже самая дикая и противная здравому смыслу.

– Интересно, с каких это пор, – удивился доктор, имея в виду последнее замечание мистера Дансона. – Сколько раз я сиживал здесь вечерами и в штиль, и в бурю и никогда ничего не слыхал, кроме шума ветра за окном и стука дождя по стеклу.

– Если бы я не спустился в погреб и не удостоверился, что там тишина, как в фамильном склепе, то сейчас сам доказывал бы вам, будто прямо под этой комнатой мистер Дансон для каких-то своих нужд держит взаперти свору атлантических бурь, – сказал мистер Лэнгли. – Только послушайте! Не иначе утопленники, о которых так любит вспоминать Гори, вылезли на берег и затеяли гульбу!

Вместо того чтобы снова рассесться по местам, все переминались с ноги на ногу и глупо таращились друг на друга и на темные углы, куда не доставал свет от камина и лампы.

– Тут дело нечисто, если хотите знать мое мнение, – впервые за вечер высказался мистер Мелшем.

Священник беззвучно шевелил губами. Доктор с напряженным вниманием водил взглядом по восточной стене.

– Странно… – наконец вымолвил он.

– Что вам странно? – быстро спросил мистер Мелшем.

– Там, за буфетом, раньше была дверь. Ее почему-то спрятали под обои, и мне подумалось… Но это пустое. Старый мистер Читток частенько держал ее открытой, и я никогда не слышал, чтобы оттуда доносились непотребные звуки.

– Куда вела эта дверь?

– На «остров мадеры», иными словами, к спуску в маленький погреб, где у старого джентльмена хранилось изысканное вино для особых случаев.

– Мы найдем эту дверь, – постановил мистер Лэнгли. – Танкертон, Адсон, Мэйфорд, ну-ка, взялись!.. Ага, вот она! – воскликнул он, простукивая стену, от которой друзья сообща отодвинули тяжелый буфет. – У кого-нибудь есть при себе нож?

Вооружившись ножом, мистер Лэнгли мигом вспорол холстину, завешенную обоями, и все увидели забитый досками проем.

– За досками дверь, – провозгласил оракул в лице доктора.

– Сейчас доберемся до нее, – пообещал мистер Мелшем, рванув на себя доску. – Так и есть, вон она. Только сперва надо разобрать все деревяшки.

– В юности я прожил в Блэкстоне целый месяц, – изумленно произнес мистер Дансон, – но двери здесь не припомню.

– Она всегда скрывалась за ширмой, – сказал доктор. – К тому же в ту пору вы не сильно интересовались вином, я полагаю, но если бы даже интересовались, старый Читток не стал бы угощать зеленого юнца своей драгоценной мадерой.

– Итак, что мы имеем? – перебил его мистер Лэнгли. – Запертую дверь и чертовски странный ветер – вон как дует в замочную скважину… А воет, воет-то как! Словно там внизу мечется заблудшая душа! У кого ключ от двери?

– У Гори, должно быть. Надо позвать его.

Сказано – сделано.

Поклонившись собравшимся, Гори заметил прореху в обоях и сразу насторожился.

– Гори, где ключ от двери? – спросил мистер Дансон.

– Не у меня, сэр.

– Тогда неси топор.

– Зачем, ваше благородие? Простите за дерзость.

– Чтобы проникнуть в погреб.

– Прошу простить меня, сэр, но я не могу исполнить ваш приказ.

– Это почему же?

– Потому что я прежде всего служу мистеру Читтоку, а потом уже вам, и не смею без его разрешения ломать замки в доме!

– Пожалуй, в этом есть резон, – пробормотал мистер Мелшем.

– Что ж, Гори, если ты занял такую позицию, говорить больше не о чем, – отчеканил мистер Дансон.

– Но я уверен, что мистер Читток не стал бы возражать, – настаивал мистер Лэнгли. – В самом деле, Гори, ты ведь не думаешь, что он позволил бы джентльменам терпеть такой неимоверный шум? Мы уже полчаса слушаем, как под нами булькает адский котел!

– Я не думаю, что он бы это допустил, сэр, но и портить свое имущество вряд ли позволил бы. В доме достаточно других помещений. Если мистер Дансон получит у хозяина согласие делать что угодно, я хоть все тут разнесу в щепки, коли вам пришла такая охота.

– Довольно разговоров, ступай! – холодно распорядился мистер Дансон.

– Позвольте еще одно слово, сэр, пожалуйста! – взмолился конюх. – Письмо до Лондона идет недолго. Может быть, потом вы сами будете рады, что ничего здесь не разрушили.

– Ступай отсюда! – повторил мистер Дансон, настроенный проявить твердость – теперь более, чем когда-либо.

Гори нехотя вышел из комнаты.

На что надеялся друг мистера Читтока?

По правде говоря, он навострил уши, чтобы не пропустить сдавленный крик о помощи, хвалу небесам, мольбу о спасении… Вместо этого, по-прежнему с небольшими перерывами, раздавались лишь безудержные рыдания да протяжные горестные стоны.

– Просто ветер воет, – сказал доктор. – Но как он проникает сюда, ума не приложу. Раньше дом был непроницаем, как барабан.

– Что будем делать? – спросил мистер Дансон, хотя отлично знал, как собирается поступить. – Что бы вы посоветовали, мистер Мелшем?

– Я тут не советчик, – ответил констебль. – Позиция слуги представляется мне разумной. Дом вам не принадлежит, поэтому взламывать дверь, запертую законным владельцем, довольно рискованно. В погребе может оказаться что угодно – вино, виски… что угодно. В общем, на вашем месте я бы…

– Вы бы немедленно выяснили, в чем дело, – подсказал ему мистер Лэнгли.

– Нет, отнюдь. Я связался бы с мистером Читтоком.

– Ну так письмо подождет до утра, а сейчас предлагаю воздать должное пуншу! – воззвал юный женоненавистник. – Дансон, позволь мне самому отнести благоуханную чашу в библиотеку, там зелье эскулапа будет еще вкуснее. Джентльмены, все за мной! У нас впереди ночь веселья!

Однако деревенские гости предпочли мирно ночевать дома и откланялись раньше, чем церковные часы пробили одиннадцать. По дороге они пришли к единодушному мнению: в погребе явно что-то неладно и с этим необходимо разобраться; однако закон и приличия требуют перво-наперво снестись с мистером Читтоком, который, возможно, пожелает приехать.

– А вскрывать чужие замки – это, знаете ли, дурно пахнет, – объявил мистер Мелшем. – Правильно сделали, что не дали выломать дверь. Поставьте себя на место хозяина, отец Джон!

– Я никому не позволил бы наводить свои порядки в моем доме, – подтвердил достопочтенный.

– Уверен, вы того же мнения, доктор?

– Да. Но мне хотелось бы посмотреть, как выглядит изнутри старый погреб. Камни для него брали из кладки древнего замка; снаружи они не обработаны, поэтому стена кажется сложенной из обломков скалы.

– Полагаю, легенда о тайном подземном ходе родилась не на пустом месте? – осторожно поинтересовался мистер Мелшем.

– Возможно. Слышите? Море кручинится, как в народе говорят. По-моему, это самый печальный, самый волнующий звук на свете! – Доктор застыл на месте. – Какая бездонная, невыразимая словами скорбь!.. Плач заблудшей души.

– Верно, верно, – поддакнул святой отец. – Сколько раз я на ночь глядя возвращался домой вдоль берега из какой-нибудь далекой хижины, куда призвал меня мой долг, и поневоле спрашивал себя: какую горестную повесть пытается поведать нам пучина морская, о чем так безутешно тоскует?..

– Идемте же! – поторопил своих спутников мистер Мелшем. – Оставим океанские печали океану. Уж больно промозглая нынче ночь!

Показалась ли та ночь промозглой мистеру Дансону, нам неведомо, известно лишь, что для него она тянулась бесконечно.

Обуреваемый сомнениями и предчувствиями, он жаждал покоя и не мог его обрести. Дойдя до полного изнеможения, он наконец забылся тяжелым сном, который, как назло, свелся к перемалыванию всего того, что тревожило его наяву.

Снова и снова перед его сомкнутыми глазами мелькали мистер Читток, капитан Ростерн, Гори и Блэкстонский замок с лабиринтом невесть куда ведущих подземных ходов и гулом загадочных звуков.

Действительность и фантазия сплелись в такой чудовищный клубок, что мистер Дансон искренне обрадовался первому слабому свету зари, который положил конец сновидениям и возвестил начало нового периода бодрствования.

Заметим, что в течение той нескончаемой ночи он не единожды, повинуясь безотчетному порыву, вставал с постели и шел в столовую, где, по его убеждению, скрывалась разгадка мучительной тайны.

Что ж, если он прав, всего через несколько часов овладевшие им сомнения либо подтвердятся, либо рассеются без следа.

После ухода доктора Гейджа и его деревенских друзей гости Блэкстонского замка на своем закрытом совете постановили несмотря ни на что взломать дверь в «таинственный грот», как мистер Лэнгли окрестил старый винный погреб.

– Завтра я с утра пораньше схожу в деревню, – развивал план действий находчивый юный джентльмен, – и приведу сюда пару дюжих молодцов с кирками и ломами.

Свое обещание он выполнил настолько успешно, что еще прежде, чем мистер Дансон вышел из спальни, со стороны столовой раздались звуки решительных приготовлений к штурму.

На лестничной площадке мистер Дансон столкнулся нос к носу с Гори. Вид у конюха был такой, будто он не спал целый месяц.

– Простите меня за вопрос, сэр, – сказал Гори, – но правда ли, что вы собираетесь выбить дверь в погреб, не списавшись с мистером Читтоком?

– Истинная правда, – ответил мистер Дансон.

– Значит, мне бесполезно что-то говорить?

– Совершенно бесполезно, если только ты не представишь веский довод, почему я должен отказаться от своего намерения. Что ты скрываешь, Гори, какой секрет?

– Какой тут может быть секрет, ваше благородие?

– Об этом я тебя и спрашиваю.

– Если бы вы были в отъезде, сэр, а вернувшись домой, увидели, что без вас кто-то сорвал замок с вашего ларчика, это навряд ли бы вам понравилось.

– За свои действия я буду держать ответ перед мистером Читтоком – и больше ни перед кем! – отрезал друг мистера Читтока и двинулся дальше, взмахом руки дав понять, что слуга свободен.

– Надеюсь, вы не пожалеете о том, что сотворили нынче утром, сэр, – произнес Гори тоном, неприятно резанувшим мистера Дансона, хотя в ответ он только небрежно бросил:

– Поживем – увидим.

– Что мне делать? Что делать?.. – в отчаянии пробормотал конюх, повернувшись, чтобы уйти ни с чем.

Мистер Дансон не расслышал слов, но уловил горестные нотки и прочитал полную безысходность на лице слуги.

– Гори, – негромко позвал он и снова приблизился, чтобы никто не услышал.

– Да, сэр.

– Может быть, ты хотел бы уехать куда-нибудь? Куда – не имеет значения. Хочешь уехать отсюда?

– Для чего мне уезжать из Блэкстона?

– Только ты можешь это знать. Если надумаешь, я дам тебе десять фунтов. С такими деньгами в кармане ты уехал бы далеко.

– Оно конечно, премного вам благодарен. Но я никуда не собираюсь. У меня всего одна просьба к вашему благородию, – добавил он, – напишите хозяину, известите его о своей затее!..

– Если ты не представишь мне разумной причины – более разумной, чем все, что я слышал до сих пор, – я не стану понапрасну беспокоить твоего хозяина.

На секунду Гори заколебался, но после сказал:

– Не могу, сэр, никак не могу.

– Ну, нет так нет.

Мистер Дансон вошел в столовую и закрыл за собой дверь.

Работники уже скатали ковер, расчистив плацдарм для предстоящей операции.

– Придется потрудиться! – весело заметил мистер Лэнгли. – Вот те раз! Куда это Гори помчался?

Глянув в окно, мистер Дансон успел увидеть, как молочный брат мистера Читтока опрометью бросился вниз по склону.

«Сбежал-таки», – с облегчением вздохнул англичанин.

Однако Гори недалеко убежал. Еще не достигнув деревни, он сбавил скорость и сравнительно спокойным шагом подошел к дому миссис Ростерн, где попросил разрешения увидеться на минутку с мисс Уной, и, когда ее вызвали к нему в тесную прихожую, сказал, что хотел бы поговорить с ней наедине, если можно.

– Разумеется, – кивнула девушка, пригласив его пройти в гостиную размером чуть больше картонки для лент. – Что-то случилось? Могу я чем-нибудь помочь тебе? – спросила она.

– Да, мисс, случилась беда. Я пришел попросить вас составить от моего имени короткую телеграмму.

– Охотно. – Она достала листок бумаги и карандаш. – Что писать?

– Телеграмма мистеру Читтоку, мисс.

– Вот как! И что мне написать ему?

– Мистер Дансон выламывает дверь, которую спрятали под обоями, – дверь из столовой в старый погреб.

Гори замолчал. Мисс Ростерн смотрела на него с немым вопросом – и с затаенным ужасом. Она сидела над листком бумаги с карандашом в руке, но ничего не писала.

– Ради бога, напишите то, что я сказал вам! – задыхаясь от волнения, взмолился Гори.

Она не ответила. Сидела перед ним, словно глухая, и молча вертела в пальцах карандаш – снова и снова.

– У вас всегда было доброе сердце, мисс Уна. Напишите! Господь вознаградит вас. Вопрос жизни и смерти! – осипшим голосом прибавил он.

Она по-прежнему сидела молча, не двигаясь, только карандаш медленно-медленно поворачивался в ее пальцах.

– А я-то на вас надеялся… Вот уж не думал, что вы мне откажете! Я не могу стоять тут и зря терять время. – От горького разочарования Гори был сам не свой. – Пойду к священнику или к доктору. Кто-нибудь согласится сделать для меня такую малость! – И он кинулся вон из комнаты.

– Постой, Дэн! – спохватилась девушка. – Я исполню твою просьбу. Ты не так понял… не в том дело.

– Знаю, я свалился как снег на голову, просто сейчас каждая минута дорога!.. – пустился он в объяснения, вновь воспрянув.

Она сделала ему знак прекратить разговоры и стала быстро писать, не дожидаясь повторной диктовки. Потом вслух зачитала готовый текст и спросила:

– Годится?

– Да.

– Тогда возвращайся в замок, а я схожу в Терриг и отошлю телеграмму. Доверь это мне. Обещаю, – с нажимом сказала она, заметив его сомнение.

Гори вышел и обходными тропинками побрел назад в Блэкстон, как дитя размазывая по лицу слезы.

За время его отсутствия ничего существенного не произошло. Дверной замок все еще на месте, сообщил ему Ченери, петли тоже пока не поддаются. Сидя в конюшне на охапке соломы и дрожа всем телом, Гори слушал глухие удары кирки и лязг лома. На Атлантику опустился туман. Утро было теплое, но хмурое, чайки полетели вглубь суши, и вечная жалоба океана больше напоминала первобытный погребальный плач. Гори не видел перед собой ни берега, ни моря, ни неба – ничего, кроме мрачного склепа, куда он в последние годы так часто стремился душой.

Внезапно раздался оглушительный грохот – и после тишина. Он понял, что это значит, и машинально встал, опершись рукой на ближайшее стойло: колени у него подгибались.

– Гори, ты здесь! Я думал, ты еще где-то ходишь, – возбужденно крикнул мистер Лэнгли, забежав в конюшню. – Дело сделано, я пришел взять фонарь.

– Сейчас принесу, ваше благородие, – каким-то тусклым голосом, медленно выговаривая слова, произнес конюх.

– Тогда поспеши. Да не зажигай, не трать время – мы сами!

Словно в кошмарном сне, Гори на ватных ногах проследовал за юным весельчаком через двор к черному ходу, прошел по коридорам в передний холл, а оттуда в столовую. Неожиданно на них дохнуло холодной сыростью; откуда-то доносился звук воды, стекавшей по камням.

Мистер Лэнгли выхватил у Гори фонарь, зажег его и нырнул в зияющий дверной проем, за которым лежала пещерная тьма.

Все присутствующие устремились за ним, и только Гори остался стоять у порога.

Снизу послышался шум, напоминавший хруст стекла под ногами, потом ненадолго все стихло: очевидно, один из них наклонился поднять что-то с пола.

– Да это ложка! – доложил мистер Танкертон.

Его известие было встречено хохотом, который прокатился по дому гулким, призрачным эхом.

Под водительством мистера Лэнгли поисковая партия двинулась дальше, по одному просочившись в узкий проход, обнаруженный в задней стене винного погреба; дверь туда была распахнута настежь.

Все притихли, даже мистеру Лэнгли сделалось слегка не по себе в объятиях таинственной тьмы, и некоторое время Гори понапрасну напрягал слух.

Внезапно кто-то вскрикнул:

– Что это?.. О боже!

Долгому томительному ожиданию настал конец: случилось худшее. Гори вмиг ослеп и оглох – и впервые в жизни лишился чувств.

Очнулся он на диване в той же столовой, вокруг толпились люди.

Мистер Лэнгли энергично растирал его левую кисть, а доктор Бёрк измерял пульс на правом запястье. Откуда-то издалека донесся голос мистера Мелшема, который что-то разъяснял мистеру Дансону.

– Тише, джентльмены, прошу вас! – сказал доктор. – Он приходит в себя.

Мгновенно воцарилась тишина, и первым ее нарушил Гори. Попытавшись сесть, он воскликнул:

– Это все я – я! Поступайте со мной, как вам будет угодно.

Примерно в то же время, когда Гори сделал признание, один проживавший в Лондоне джентльмен, сидя в элегантно обставленной комнате с видом на Холланд-парк, заканчивал отвечать на утреннюю почту.

Больше часа он неотрывно что-то писал, потом наконец отложил перо, запечатал конверт и положил письмо на стопку корреспонденции для отправки. Вид у него был усталый. Рядом на столе стоял стакан с водой. Добавив в воду несколько капель какого-то снадобья, отчего по комнате распространился не то чтобы неприятный, скорее странный запах, джентльмен залпом осушил стакан, затем откинул голову на спинку кресла и умер. Звали джентльмена Диармид Читток, а в стакане был яд.

Заключение

Почти двадцать лет минуло с того ненастного утра, когда веселые гости Блэкстонского замка проникли в таинственную тьму «острова мадеры» и наткнулись на труп, а история о преступном деянии мистера Читтока и о самоотверженной попытке его молочного брата взять вину на себя и, соответственно, понести наказание не увядает в памяти жителей Лиснабега, как зеленая трава на могиле капитана Ростерна.

В Блэкстонском замке поселился установленный законом наследник мистера Читтока. Он заложил дверь, соединявшую винный погреб с подземельем, и совместно с друзьями опустошил запасы драгоценной мадеры. В старинных комнатах теперь звучат детские голоса, юноши и девушки гуляют по прибрежным утесам и поднимаются в гору по выбитым в скале ступеням, однако повесть о страшном грехе и раскаянии злополучного родственника занимает молодежь лишь постольку, поскольку в результате их отец унаследовал имущество, которое при иных обстоятельствах никогда бы ему не досталось.

В красивой гемпширской усадьбе Сирил Дансон живет тихой, безмятежной жизнью английского сельского джентльмена.

Он более не одинок. После долгой и терпеливой осады ему удалось покорить сердце девицы, которая когда-то ходила пешком «три ирландские мили туда и три обратно» – и так пять дней в неделю, несмотря на свое родство с О’Консидайнами. Теперь она добрый ангел счастливого семейного очага.

Гори не нахвалится на хозяйку – «такой прекрасной души свет еще не видывал», – да и хозяин ей под стать. Слуге не на что жаловаться, но сердце его до сих пор саднит от старой привязанности к несчастному грешнику, который прочитал свой смертный приговор в тот миг, когда получил телеграмму, отправленную Уной Ростерн из Террига.

А она так надеялась спасти его… Она делала все, чтобы спасти его!

Сэйбин Бэринг-Гулд

На крыше

Завершив службу в Австралии и желая провести остаток дней на родине, где-нибудь в провинции, я обратился в Англии к агенту по недвижимости, чтобы он нашел мне съемный загородный дом с охотничьим участком не меньше трех тысяч акров; одним из условий контракта было право выкупить имение, если оно мне подойдет. Приобрести дом без проверки значило для меня поступить как король, который затевает войну, не оценив предварительно силы противника. Усадьба, называемая Фернвуд, понравилась мне на фотографиях и еще больше понравилась в натуре, в ясный октябрьский день, когда бабье лето расцветило мир всеми тонами радуги, а нежная голубоватая дымка придала им кобальтовый оттенок, превратив окрестные холмы в подобие внушительных гор. Фернвуд был старой постройкой в форме буквы Н, что позволяло отнести его к ранним временам монархии Тюдоров. Входная дверь вела с крыльца в холл, занимавший левую часть перемычки, справа же располагалась гостиная. Неудобство состояло в том, что лестницы помещались по обе стороны перемычки и на втором этаже не было перехода из одного крыла в другое. Но, будучи человеком практичным, я быстро сообразил, как это исправить. Парадная дверь смотрела на юг, а с северной стороны в холле не было окон. Ничего не стоило устроить сзади коридор, который позволит ходить из крыла в крыло, минуя холл, – что по первому этажу, что по второму. Затраты составят от силы две сотни фунтов, и внешний облик дома останется прежним. Я согласился поселиться в Фернвуде на правах жильца, чтобы за год определить, придутся ли мне по вкусу дом, окружение и соседи и подойдет ли жене здешний климат. И мы тут же, в первую неделю октября, въехали в Фернвуд и удобно в нем обустроились.

Дом мы получили с обстановкой: принадлежал он некоему Фраметту, старому джентльмену, холостяку, который жил в городской квартире и проводил время преимущественно в клубе. По слухам, его бросила невеста, после чего он стал избегать женщин и так и не обзавелся семьей.

Прежде чем арендовать Фернвуд, я посетил Фраметта и обнаружил в нем человека вялого, утратившего вкус к жизни, ничуть не гордого тем, что владеет величественной усадьбой, принадлежавшей его предкам на протяжении четырех веков. Он спал и видел продать дом и тем разочаровать родственника, претендовавшего на наследство: старики порой бывают одержимы подобной злобной блажью.

– Наверное, вы раньше уже сдавали дом в аренду? – спросил я.

– О да, – ответил он апатично. – Несколько раз вроде бы.

– На долгий срок?

– Нет, вроде бы ненадолго.

– Осмелюсь спросить: не было ли особых причин к тому, чтобы жильцы не задерживались?

– Свои причины назовет каждый, но стоит ли этому каждому верить?

И это было все, чего я от него добился.

– На вашем месте, сэр, – добавил он, – я не стал бы вселяться до конца ноября.

– Но я собираюсь поохотиться.

– А, ну да, охота! Но, по мне, вам лучше повременить до декабря.

– Меня это не устраивает, – отрезал я, и на том разговор закончился.

Обосновались мы в правом крыле дома. Левое, или западное, было скудно меблировано и выглядело уныло, словно подолгу пустовало. Семья наша была небольшая, жена и я сам, так что нам вполне хватало восточного крыла. Слуги жили над кухней, в той части дома, которую я еще не описывал. Я назвал бы эту пристройку полукрылом; она примыкала к западному крылу и шла от перемычки к северу. Пристройка, как и оба крыла, венчалась фронтоном, смотревшим на север; на крыше между двумя двускатными выступами имелся просторный промежуток, который, как я узнал от агента, требовалось осенью очищать от листьев, а зимой, при необходимости, от снега.

Доступ туда открывался через небольшое слуховое окошко. Чтобы открыть его или закрыть, нужно было воспользоваться короткой лесенкой в коридоре, в сам же коридор, а оттуда в пристройку с комнатами слуг и в пустующие помещения старого крыла вы попадали с западной лестничной площадки. Ни в северном, ни в южном конце этого коридора не было окон, и свет в него проникал только через упомянутое слуховое окошко.

Однажды, ближе к ночи, на второй неделе после нашего заселения, я сидел у себя за трубкой и стаканчиком разведенного виски и просматривал рецензию на какую-то совершенно бредовую книгу о Новом Южном Уэльсе, и тут в дверь постучали, вошла горничная и судорожно выпалила:

– Прошу прощения, сэр, но мы обе с кухаркой, да и все остальные, боимся идти спать.

– Это еще почему? – удивился я.

– Пожалуйста, сэр, нам боязно войти в коридор, что ведет к нашим спальням.

– А что не так с коридором?

– О, сэр, с самим коридором все так. Но можно вас попросить, сэр, пойти и поглядеть? А то мы не знаем, что там такое.

Недовольно хмыкнув, я отложил в сторону рецензию и трубку и проследовал за горничной.

Она повела меня через холл к западной лестнице. На верхней площадке жались в кучку все наши служанки, явно чем-то напуганные.

– Отчего весь этот сыр-бор? – спросил я.

– Пожалуйста, сэр, не глянете ли сами? Мы ничего не понимаем.

Горничная указала на стену, где сиял овал лунного света. Ночь стояла ясная, и в окошко проникали косые лунные лучи, рисуя полосу на стене напротив. Окно, смещенное к восточной стороне крыши, было пока скрыто от глаз, но мы видели это светлое пятно. Оно находилось на высоте семи футов от пола.

Само окно отделяли от пола футов десять, ширина коридора составляла четыре фута. Зачем нужны эти подробности, я объясню дальше.

Деревянный переплет делил окно на три панели по горизонтали и четыре по вертикали.

Расчлененное черными полосами окно четко отражалось на стене. Но я видел не только это: часть окна заслоняла тень костлявой руки с худыми удлиненными пальцами, которые явно тянулись к оконной щеколде.

Сперва мне пришло в голову, что на крышу забрался взломщик, который пытается через слуховое окошко проникнуть в дом.

Не медля ни мгновения, я ринулся в коридор и уставился на окошко, но полностью его не увидел: низенькое, хотя широкое, оно, как уже было сказано, располагалось на большой высоте. И тут перед окном промелькнула, колышась, какая-то тень, похожая на подол одежды.

Я снял с крючка висевшую на стене лесенку, установил ее и даже успел водрузить ногу на нижнюю ступеньку, но тут прибежала моя жена, которую всполошила горничная. Она стала за меня цепляться, требуя, чтобы я, прежде чем лезть наверх, вооружился револьвером.

В угоду ей я сходил за своим кольтом, который всегда хранил заряженным, и только после этого супруга не без колебаний разрешила мне подняться. Добравшись до окна, я отодвинул щеколду, выглянул наружу – и не увидел ничего особенного. Лесенка была короткая; чтобы вылезти наружу, требовалось сделать усилие. Я мужчина в теле, давно утративший юношескую гибкость. После двух-трех попыток, являя собой зрелище, которое при других обстоятельствах повеселило бы собравшихся внизу, я все-таки протиснулся наружу и выбрался на крышу.

Я стал оглядывать ендову и не заметил ничего достойного внимания, кроме груды листьев, которые опали с соседних деревьев.

Ситуация была обескураживающая. Насколько я мог судить, другого пути на крышу не существовало, на ендову вело одно-единственное окошко. Ходить по крыше ночью, при обманчивом лунном свете, я не стал. Кроме того, я не был знаком с конструкцией крыши и рисковал бы свалиться.

Нащупав ногой верхнюю ступеньку, я спустился в коридор. При этом мои телодвижения наверняка выглядели еще смешнее, чем прежде, однако никто из домашних – даже жена, обычно не упускавшая случая позабавиться насчет моей внешности, – не выказал наклонности к веселью. Я запер за собой окошко и не успел сойти на пол, как лунное пятно опять пересекла какая-то тень.

Вконец растерявшись, я встал и задумался. Мне вспомнилось, что за домом, в непосредственной близости, располагался косогор – склон довольно крупного холма. Можно было бы подняться по нему до уровня водосточного желоба и окинуть взглядом всю ендову.

Я поделился этой мыслью с женой, и вся вереница служанок не мешкая потянулась за нами на первый этаж. Оставаться в коридоре они боялись и очень хотели посмотреть, не разгуливает ли кто в самом деле по крыше.

Мы вышли через заднюю дверь и начали карабкаться по склону, пока не оказались на одном уровне с широким водосточным желобом между фронтонами. Теперь я разглядел, что желоб не идет через весь дом, а достигает лишь крыши холла; соответственно, если там нет каких-то потайных ходов, с крыши можно спуститься только через слуховое окно, если оно открыто, или по водосточной трубе.

Мне тотчас пришло в голову, что, если тень, которую я заметил, отбрасывал грабитель, он мог забраться на крышу по водосточной трубе. Но в таком случае как он успел скрыться, когда я просунул голову в окно? Как получилось, что, едва я спустился с лесенки, тень промелькнула снова? Возможно, грабитель укрывался в тени под крышей холла, а когда остался один, воспользовался этим, чтобы пробежать мимо окошка к водосточной трубе, после чего принялся спускаться на землю.

Однако же, немедля выйдя из дома, я должен был заметить беглеца, и тем не менее его не было.

История запуталась окончательно, когда я, снова оглядев в лунном свете крышу, обнаружил, что там носится туда-сюда какая-то фигура в развевающейся одежде.

Ошибиться я не мог: наверху была женщина, одетая в лохмотья. При этом стояла полная тишина.

Я оглянулся на жену и служанок: жуткое зрелище явилось им тоже. Существо больше походило на гигантскую летучую мышь, и все же, несомненно, то была женщина: время от времени она, отчаянно жестикулируя, вскидывала над головой руки или оборачивалась в профиль, так что можно было видеть ее длинные распущенные волосы.

– Я должен вернуться к лесенке, – сказал я, – а вы оставайтесь и следите.

– О, Эдвард, только не в одиночку! – взмолилась жена.

– Дорогая, ну кого же мне взять с собой?

Я пошел. Заднюю дверь я оставил незапертой, поднялся на второй этаж и добрался до коридора. По пятну лунного света на стене напротив окна все так же пробегала тень.

Я взобрался по лесенке и открыл раму.

И тут часы в холле пробили час.

С немалым трудом я подтянулся, держась за подоконник, и протиснул свое коротенькое туловище в окошко, и одновременно с лестницы донеслись шаги. Затем снизу, от подножия лестницы, долетел голос жены:

– Эдвард, Эдвард, пожалуйста, не ходи туда больше! Оно исчезло. Разом. Смотреть больше не на что.

Я повернул обратно, нащупал ногой ступеньку, запер окно и – наверное, без должного изящества – спустился на пол. Потом мы с женой вернулись на склон, где стояли кучкой наши служанки.

Они ничего не видели, я тоже, простояв еще полчаса, не заметил больше ничего необычного.

Служанки боялись идти спать и согласились провести остаток ночи у жаркого огня в кухне, и я, чтобы они успокоились, выдал им бутылку хереса – побаловать себя глинтвейном.

Я отправился в постель, но заснуть не мог. Случившееся поставило меня в тупик. Я не находил ответа на вопрос, что было на крыше и куда это существо скрылось.

На следующий день я послал в деревню за каменщиком, чтобы он взял длинную лестницу и осмотрел водосток и ендову. Сам я собирался наблюдать за происходящим через слуховое окно.

Работнику пришлось послать за лестницей подлиннее, и это заняло какое-то время. Но в конце концов лестницу установили, и он вскарабкался наверх. Когда он добрался до окошка, я попросил помочь мне выбраться наружу: хотелось удостовериться собственными глазами, что никаких скрытых ходов на крышу не существует.

Каменщик подхватил меня под мышки, вытянул на крышу, и мы остановились у широкого водосточного желоба.

– Нигде никаких проходов, – заверил он. – Ей-богу, сэр, по мне, так вы видели вот что. – И он указал на сломанный сук величественного кедра, стоявшего вплотную к западному крылу дома. – Только и всего. Ручаюсь, сэр, это штормовой ветер занес на крышу сук, и его швыряло туда-сюда по ендове.

– Но разве ночью дул ветер? Что-то не припомню.

– Не знаю, я заснул еще до полуночи, и так крепко, что меня и ураган бы не разбудил.

– Что ж, – согласился я, – допускаю, что без ветра не обошлось, хотя я был слишком поражен, а женщины слишком напуганы, чтобы обратить на него внимание. – Я рассмеялся. – Таким образом поразительный духовный феномен получает естественное, вполне прозаическое объяснение. Сбросьте этот сук на землю, и вечером мы его спалим в камине.

Сук был скинут в задний двор, я сошел с крыши, спустился, подобрал его и, созвав служанок в холл, с ехидной усмешкой объявил:

– Вот видите, как легко вас, дурочек, напугать. Грабитель это или призрак, но теперь мы его сожжем. Оказалось, это всего лишь сук, который мотало ветром туда-сюда.

– Но, Эдвард, – возразила жена, – вчера было затишье, не шелохнулась ни одна травинка.

– Наверняка ветер был. Мы сидели под крышей и его не заметили. А поверху задувало сильно, на крыше образовался вихрь, он подхватил упавший сук и понес его сначала в одну сторону, а потом в другую. Между двумя выступами крыши непременно возникают завихрения. Надеюсь, вам теперь все ясно. Мне – да.

Итак, сук сожгли, и наши страхи – а вернее, страхи женщин – удалось развеять. Вечером, после обеда, когда мы были наедине с женой, она мне сказала:

– Полбутылки вполне бы хватило, Эдвард. Да и полбутылки – лишнее, приучишь служанок к хересу – жди неприятностей. Вот если бы это было бузинное вино – тогда еще куда ни шло.

– У нас нет бузинного вина.

– Надеюсь, ничего худого не случится, но мне очень неспокойно…

– Пожалуйста, сэр, оно опять тут. – В дверях появилась бледная как полотно горничная.

– Ерунда, – бросил я, – мы его сожгли.

– Это все херес, – кивнула жена. – Теперь они каждый вечер будут видеть призраков.

– Но, дорогая, мы с тобой оба это видели!

Я встал и направился к лестнице, жена последовала за мной. В самом деле, как и накануне, в пятне лунного света на стене показалась рука, а потом замелькали тени, похожие на одежду.

– Никакой это не сук, – заявила жена. – Если бы это было сразу после хереса, я бы не удивилась, но теперь… не знаю, что и подумать.

– Распоряжусь-ка я закрыть эти помещения, – заключил я. Потом предложил прислуге снова провести ночь в кухне – за чаем, так как знал, что жена не позволит пожертвовать им еще бутылку хереса. – Завтра ваши кровати перенесут в восточное крыло.

– Прошу прощения, – молвила кухарка, – я говорю не только за себя, но за всех. Нам невмоготу это терпеть, мы все отказываемся от места.

– Это все чай, – сказал я жене. И продолжил, обращаясь к кухарке: – Раз у вас снова случился испуг, будет вам бутылка портвейна – сварить себе на ночь питье.

– Сэр, – сказала кухарка, – если вы прогоните привидение, мы ни за что не покинем такого хорошего хозяина. Мы остаемся.

На следующий день я распорядился, чтобы вещи служанок перенесли в восточное крыло и подготовили для них комнаты. Причин для тревоги у них не осталось, западное крыло было полностью изолировано.

Следующая неделя выдалась бурной и дождливой – первый признак зимней непогоды. Вскоре я обнаружил, что то ли из-за злополучного сука, то ли из-за подбитых гвоздями сапог каменщика в жестяном покрытии ендовы образовалась прореха, по стенам потекла вода, могли серьезно пострадать потолки. Как только ненастье кончилось, я послал за кровельщиком и поехал в город – повидаться с мистером Фраметтом. У меня созрело решение, что Фернвуд мне не подходит, и по условиям контракта я имел право в течение первого месяца расторгнуть сделку, ограничив срок аренды шестью месяцами. Сквайра я нашел в клубе.

– Ну вот, – сказал он, – я ведь предупреждал вас: не вселяйтесь в ноябре. В ноябре Фернвуд не нравится никому, не то что в другие месяцы.

– О чем вы говорите?

– В другие месяцы жильцов ничто не беспокоит.

– А в ноябре беспокоит? Почему?

Мистер Фраметт пожал плечами.

– Откуда мне знать? Мне не доводилось быть призраком или иметь дело с чем-то подобным. Мадам Блаватская вам бы, наверное, объяснила. А я не могу. Но это факт.

– Что за факт?

– То, что в другое время привидение не появляется. Только в ноябре, когда с ней произошел неприятный случай. В это время ее и видят.

– Кого?

– Мою тетю Элайзу, а вернее, двоюродную бабку.

– Вы говорите загадками.

– Мне мало что об этом известно, да я и не интересуюсь. – Мистер Фраметт крикнул официанту, чтобы тот принес содовую с лимонным соком. – Дело вот в чем: у меня была двоюродная бабка, она повредилась в уме. Семья об этом помалкивала, в лечебницу Элайзу не послали, а заперли в комнате в западном крыле. Как вы знаете, эта часть дома отчасти изолирована от прочих помещений. Наверное, Элайзу держали в черном теле, но за ней было трудно уследить, она в клочья издирала одежду. Как бы то ни было, она ухитрялась вылезать на крышу и носилась там из конца в конец. Ей не стали мешать, пусть погуляет на свежем воздухе. Но одной ноябрьской ночью она, судя по всему, свалилась вниз. Историю замолчали. Жаль, что вы вселились в ноябре. Мне бы хотелось продать вам этот дом. Мне он как кость в горле.

Фернвуд я все же купил. И решился я вот почему. От кровельщиков, как вам известно, только и жди неприятностей. Когда я вызвал их чинить крышу, они устроили пожар и западное крыло сгорело дотла. К счастью, стена, которая полностью отгораживала его от остальных помещений, не поддалась огню. Перестраивать крыло не стали, и я, решив, что вместе с участком крыши Фернвуд избавился и от привидения, купил дом. Счастлив вас уверить, что с тех пор нашего спокойствия ничто не нарушало.

Крауди-Марш

Не много, думаю, найдется на западе мест таких же заброшенных, как пустошь вокруг Браун-Уилли, а равно и не многие тягостные переживания сравнятся с теми, что я испытал на этой пустоши однажды лунной ночью, в позднюю осеннюю пору, когда рано наступают сумерки, окутывая черным покровом верещатники и болото, и даже гранитные кряжи не отражают тускнеющий свет, а высятся аспидными силуэтами на фоне темных, с редкой просинью, небес, край которых подсвечен мрачным заревом заката.

Однажды на исходе октября мы с моим другом Ричардсом пошли поохотиться на Бодмин-Мур или, точнее, собрались пострелять тетеревов, но ни одного не встретили. Добычи не было, а потому мы, не переставая надеяться и каждый раз обманываясь в ожиданиях, забирались все дальше и дальше. Наконец я сказал:

– Все, Ричардс, пора возвращаться; солнце садится, а мне совсем не улыбается заплутать вблизи Браун-Уилли, где и на болото Крауди-Марш забрести недолго.

Браун-Уилли, самый высокий из корнуоллских торов, при высоте всего лишь 1375 футов весьма заметен, так как имеет выразительную пятирогую вершину, благодаря чему в древние времена служил маяком; на одной из макушек, где громоздятся три громадные пирамиды из камней, жгли тогда огни, чтобы предупредить народ о риске вторжения, если появится в море чужеземный парус.

Нам нужно было в Кэмелфорд, в уютную гостиницу, где, как мы знали, нас ждал хороший ужин.

Но как туда добираться? На пустоши вокруг Браун-Уилли и соседнего Раф-Тора полно опасных болот, с которыми шутки плохи. К западу от Раф-Тора лежит Станнон-Марш, а под самим тором имеется своя, небольшая, но жуткая топь под названием Раф-Тор-Марш, откуда берет начало река Де-Ланк. А под Баттерн-Хилл есть еще одна, гораздо обширней, гниющая на месте и не питающая никаких ручьев. К северу от Раф-Тора, на пустоши Дэвидстоу-Мур, тянется относительно сухая полоса, зажатая между упомянутым болотом и тем самым грозным Крауди-Марш, но ширина ее не превышает двух третей мили, и одно из мокрых, склизких щупалец Крауди-Марш тянется туда, норовя схватить и утащить в свои глубины опрометчивого путника.

Добраться от Браун-Уилли до Кэмелфордской дороги по верховой тропе меж двух болот – нелегкая задача даже при дневном свете, и уж вовсе мне не хотелось пускаться в эту авантюру после наступления сумерек. Поэтому я призвал Ричардса повернуть назад, тем более что прошагать нам предстояло все семь миль. Существовал и куда более короткий путь, через Лоуэр-Мур, между Станнон-Марш и Крауди, но я плохо знал этот участок пустоши и не хотел на ночь глядя рисковать. Это было неудачное решение, поскольку от монумента на Полден-Даун до Кэмелфорда пролегает прямая тропа. Как бы то ни было, в тот день мы были обречены на невезенье, и я выбрал Дэвидстоу-Мур, где после двух с половиной миль нас ожидал тракт, тогда как в ином случае идти предстояло тропой и, миновав открытый участок верещатников, я вполне мог сбиться с нее на боковые тропинки.

Первое время мы шагали бодро; различив в неверном свете, что Раф-Тор скоро останется позади, я сказал своему спутнику:

– А вот теперь надо поторопиться да поглядывать за дорогой. По одну сторону от нас Сцилла, по другую Харибда, и, по мне, одна трясина не слаще другой, тонуть не хочется нигде. Живей, дружище! Вот черт! Похоже, я вляпался.

Так оно и было. Я попытался найти опору и провалился по пояс. Я скинул с плеча ружье, налег на него грудью и с неимоверным усилием вытянул наружу ноги; одна из гамаш при этом завязла в болотной жиже.

Я крикнул Ричардсу, чтобы он не приближался, а нашел на небосклоне самый светлый участок и держал путь в ту сторону, а что до меня, то я сам отыщу дорогу.

Когда пересекаешь болото, лучше выбрать какую-нибудь точку и никуда не сворачивать, иначе, прыгая с кочки на кочку, заплутаешь и начнешь ходить кругами.

Но как раз в тот вечер придерживаться одного направления было непросто: нам следовало двигаться на север, но именно там приметные ориентиры отсутствовали. Как же я клял себя за дурацкое решение выбрать после монумента именно этот курс! Тропы, хотя и запутанные, в отличие от болота, не норовили бы по крайней мере тебя поглотить. К тому же илистая вода обжигала холодом, от которого немели конечности. Наконец я, опираясь грудью на ружье, достиг относительно сухого бугорка и присел на него, чтобы передохнуть перед тем, как дальше торить себе дорогу через топь. Я крикнул Ричардсу, чтобы он шел вперед, а я буду догонять. Ответа не последовало. Я кричал снова и снова, а он по-прежнему не отзывался.

Передо мной виднелось обширное болото, мало чем отличавшееся от того, что осталось за спиной, и двигаться нужно было прежним манером: извиваясь, как ящерица. И тут силы мне отказали. Нагрузка на мышцы была слишком высока, и у меня закружилась голова. Что сталось с Ричардсом, я не имел понятия. Я очень боялся, что его затянуло в трясину. Едва дыша, с вспотевшим лбом, но с заледеневшими в холодной воде ногами, я попытался привести себя в чувство. Топи не было видно конца; куда идти, я знать не знал. От болотной вони, бившей в ноздри, становилось дурно. Пока я лежал, обессиленный, послышалось пение охотничьего рога. На юго-западе еще тлело холодное зарево, но, чтобы различить что-то вдали, света не хватало. Более того, я не мог даже повернуть голову в направлении звука. Потом раздался хриплый собачий лай и снова, уже ближе, затрубил рог. И тут, к моему несказанному удивлению, я различил тень всадника, который полным галопом проскакал мимо меня по поверхности болота. Вслед за ним неслась свора собак. Одна из них на бегу задела меня, и я, повинуясь внезапному порыву, выпустил ружье и обхватил туловище животного. В тот же миг я соскользнул с кочки, на которой лежал, и с быстротой молнии повлекся вперед. Вспарывая лужи, не обращая внимания на лезшие в глаза траву и мох, я отчаянно цеплялся за собаку и через несколько мгновений ощутил под собой твердую почву. Я разжал пальцы, перекатился на бок и увидел перед собой каменную хижину примитивной работы, крытую, как можно было догадаться, камышом и вереском. Всадник остановился, собаки залаяли у двери. Окно, если таковое вообще существовало, было так плотно зашторено, что свет наружу не проникал, светилась только щель под дверью.

Снова протрубил рог. Дверь распахнулась, и в красном свете затопленного торфом очага в проеме предстали три женские фигуры. Лиц было не видно, света не хватало и на то, чтобы различить черты всадника, но я заметил притороченные к седлу сумки. Не сказав ни слова и даже не поздоровавшись, всадник взял их и кинул женщинам, те поймали и сразу вернулись в дом. Я видел, как женщины вывалили содержимое сумок на стол и как оно заблестело – то ли в отсветах очага, то ли само по себе, определить было невозможно. Одна из женщин молча воротилась к двери, бросила всаднику пустые сумки, тот ловко их поймал, приторочил к седлу, снова протрубил в рог и тут же, сопровождаемый сворой, унесся на пустошь. Их силуэты в последний раз обрисовались на отдаленных скалах, где фоном им послужил тускнеющий закат, и скрылись из глаз. Женщины закрыли дверь. Я остался незамеченным.

Я пролежал на боку еще несколько минут, слишком обессиленный, чтобы встать, и слишком растерянный, чтобы понять, что делать. Но постепенно я набрался сил и решимости и, поднявшись на онемевшие ноги, подошел к двери, постучал и стал ждать ответа. Его не последовало. Я снова постучал и почти сразу, нетерпеливо толкнув дверь, вошел без приглашения.

Внутри меня ожидало зрелище настолько поразительное, что я перестал понимать, бодрствую или сплю. Вокруг стола сидели три седые иссохшие старухи и длинными худыми пальцами перебирали водруженное на него содержимое сумок. Но в чем именно оно состояло, я определить не мог. Оно походило на мерцающие разноцветные огоньки разной яркости в куче других, темных предметов.

– Простите за вторжение, – сказал я, и три женщины подняли на меня глаза. Между ними наблюдалось удивительное сходство: все примерно одного возраста, чудны́е, бледные, с седыми, падавшими на плечи космами. Рукава у всех были закатаны выше локтя, нервные руки настолько худые, что кисти выглядели непропорционально большими. – Я должен извиниться, – продолжил я. – Меня засосало по самые плечи в трясину Крауди-Марш, так что я с большим трудом выбрался, а теперь так ослаб и продрог, что остается только надеяться на ваше гостеприимство и умолять, чтобы вы позволили мне обогреться и немного просохнуть перед уходом.

– Входите и отдыхайте, – сказала одна из сестер.

– Садитесь к огню, – предложила вторая.

– Налейте питья из котла, что кипит на огне, – добавила третья.

Не обращая больше на меня внимания, они снова принялись за работу. Воспользовавшись их разрешением, я подсел к очагу и склонился над огнем. Зубы стучали от холода. На полке в камине стояли кружка и половник. Без церемоний я взял половник, наполнил кружку питьем из котла и поднес ко рту. Это было пламя, а не напиток; по моим жилам побежало тепло, мозг вскипел. Все было превосходно – и аромат, и крепость. Исполнившись бодрости, я тут же одолел озноб, который полз по членам и подбирался к сердцу. От одежды пошел пар. Сушить ее на себе у огня не было самым мудрым решением, но что мне оставалось делать? Я чувствовал, что надобно сбросить с себя оцепенение и набраться сил для дальнейшего пути; от физических усилий, думал я, кровь побежит быстрей и происшествие на болоте не скажется дурно на здоровье.

Я перевел взгляд на сестер – ибо это, несомненно, были сестры. Что заставило этих женщин поселиться на краю болот, где плохо пахнет и царит сырость? Ни один разумный человек так бы не поступил, а избрал бы для жилья участок повыше, куда не досягает туман с Крауди. Вероятно, косогор такой каменистый, что для хижины и небольшого поля не нашлось другого места. Ничем иным их странный выбор невозможно было объяснить.

Я стал гадать о том, чем сестры заняты.

Сперва мне пришло в голову, что они сортируют кристаллы, известные как корнуоллские алмазы. Потом я решил, что они собирают светлячков, но тут вспомнил, что в октябре эти насекомые не показываются.

Две сестры укладывали предметы в кучки на столе рядом с собой; на полу у ног третьей стояла миска, и, как я заметил, светящиеся экземпляры туда не попадали.

Я успел согреться, и во мне рос интерес к тому, что происходило у меня перед глазами. Не в силах долее сдерживать любопытство, я придвинул свой стул к столу и спросил:

– Не будете ли вы так любезны поведать, что за предметы вы так тщательно разбираете?

– Способности, – ответила ближайшая ко мне сестра.

– Дарования, – произнесла вторая.

– Таланты, – сказала третья.

– Я остаюсь в недоумении, – продолжил я. – А что за всадник прискакал к вашим дверям и оставил вам содержимое своих сумок?

– Дьюэр, великий мастер, – ответила первая.

– Он собирает способности, которые не стали развивать, забросили или пустили не на то, – объяснила вторая.

– Ничто в природе не пропадает зря, – добавила третья.

– Способности даются каждому, – продолжила первая. – Те, которые человек получил, но в силу обстоятельств не довел до совершенства, идут в мою кучку.

– А я отбираю те, которыми пренебрегли по своей воле, – сказала вторая. – Они идут в мою кучку.

– Те, которые использованы неправильно, употреблены во зло, я бросаю в миску, – молвила третья. – Глядите на них: ни дать ни взять слизни, намокшие в морской воде.

– Мои отправляются на перераспределение, – сказала первая.

– Мои тоже, – подхватила вторая.

– А мои – в Крауди-Марш, – заключила третья. Она остановилась, подняла дверцу люка и сбросила туда содержимое миски. – Это сточная труба, по ней отходы стекают в трясину Крауди, где гниют и воняют.

– Дьюэр, – сказала первая, – странствует по миру и ищет в душах людей способности, которые были внедрены в них при рождении и которыми человек пренебрегал или неправильно распоряжался. В природе ничто не пропадает зря.

– Мы их сортируем перед перераспределением, – продолжила вторая.

– Кроме тех, которые человек употреблял во зло; такие питают болото Крауди, – добавила третья.

Из всех этих слов я мало что понял.

– Простите, – сказал я, – моему уму недоступны эти общие объяснения; лучше будет перейти к частностям. Вот это, к примеру, что такое?

Я указал на искорку в руках первой сестры, испускавшую устойчивый свет.

– Это способности стратега. При благоприятных обстоятельствах их обладатель сделался бы выдающимся военачальником – Веллингтоном или Наполеоном. Попади он в парламент, ему бы светил министерский пост; как организатор и руководитель партии он не знал бы себе равных. Но ему не повезло. Он закончил свои дни истопником. В этом нет ни грана его вины. У него просто не было шансов.

Она взяла в руки шарик, светившийся мягким, приятным светом.

– А это – способность к материнству. Она попала к женщине, которая за всю жизнь не получила ни одного предложения и, не желая того, осталась старой девой. Ей не выпало шанса.

Я обернулся к другой сестре.

– Простите мою дерзость, – сказал я, – если я обращусь к вам с той же просьбой, что и к вашей сестре. Не давайте мне общих объяснений, а объясните на примере. Что за звездочку вы держите между большим и указательным пальцем? Она сияет всеми цветами радуги.

– Это дар художника. Его обладатель еще ребенком проявлял себя отличным рисовальщиком. Он мгновенно схватывал сходство, каждый штрих у него был выразителен. Его отец, как подобает разумному человеку, распознал в своем отпрыске эту одаренность и решил дать ему образование по интересам. Он направил сына в Королевскую академию художеств.

– И это убило его артистический дар, – вмешался я.

– Нет, вовсе нет. Отец умер рано и оставил сыну не то чтобы богатство, но неплохое наследство. Сын отложил в сторону кисть и палитру и стал проводить время за гольфом, крикетом, бильярдом, бриджем и покером; словом, превратился в бездельника и искателя удовольствий. Он знал, что обладает талантом, но по лености не делал ничего, чтобы его развить. Шанс у него был, но он им не воспользовался. Этот дар идет в мою кучку.

– А это что? – Я указал на другой шарик.

– Это способность к лепке, – ответила вторая сестра. – Она принадлежала одной женщине.

– Она могла стать скульптором?

– Нет; речь идет о лепке характера. Эта женщина была замужем за очень богатым человеком, родила много детей – десять. Она могла бы вылепить их умы и характеры. Но она не прилагала усилий. Она доверила детей нянькам и гувернанткам и сделалась гранд-дамой. Домашними обязанностями она пренебрегала, о будущем детей не заботилась. У нее было десять шансов, и она пустила их на ветер. Ее дар идет в мою кучку.

– А вот, – воскликнула третья сестра, – таланты, которые не были зарыты в землю, однако служили исключительно недобрым целям! Это… – Она подняла что-то вроде мертвого слизня. – Это…

– Стойте, – прервал я старуху. – Мир кишит примерами того, как таланты и способности служат не тем целям. К сожалению, я и сам сталкивался с ними. Не надо приводить примеров, я и без того с ними слишком хорошо знаком.

Внезапно сестры вскричали:

– На колени! Он идет! Он идет! Не поднимайте глаза, если не хотите их лишиться.

Три карги прикрыли ладонями глаза и уткнулись лицами в стол. Я послушно пал ниц.

Послышался шелест, комнату наполнил ослепительный свет. Он был так ярок, что я уловил его даже с закрытыми глазами: он сочился сквозь пальцы и веки. Открыть глаза было невозможно, тогда я бы ослеп.

Через мгновение свет погас, шелест тоже прекратился. Я встал и вернулся на свое место за столом.

– Он прошел, – произнесла одна из сестер.

– Кто? – спросил я.

– Ангел Перераспределения, – ответила первая. – Смотрите, моей кучки нет. Он сгреб ее правой рукой.

– А левой прихватил мою, – сказала вторая.

– А мою не тронул, – молвила третья. – Все мое отправится по водостоку в гнилую трясину.

Сестры встали.

– Луна взошла, – сказала первая. – Вам пора, незнакомец.

– Огибайте марши справа, где выше, – посоветовала вторая.

– Вас уже ищут, – добавила третья.

Я тоже встал. Меня просили уйти, это было очевидно. На пороге я замедлил шаг и обернулся, чтобы поблагодарить сестер, но дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Внезапно я услышал голоса, выкликавшие мое имя. Увидел огни. Потом кто-то схватил меня за руку, и Ричардс крикнул:

– Бог ты мой! Я уж думал, что больше тебя не увижу. Как тебе удалось выбраться?

– Самым удивительным образом, – ответил я. – Но об этом потом. Слушай!

Я уловил звуки рога и собачий лай.

– Гляди! – крикнул я и указал на дикую охоту, бешеным галопом пересекавшую светлую сторону горной вершины.

– Не слышу и не вижу ровно ничего.

– Ты должен видеть… смотри. Неужели не видишь?

– Что?

– Дьюэра и его свору.

– Я вижу только, как рваные облака пересекают лунный диск. Ей-богу, дружище! Похоже, знакомство с Краудийской трясиной обострило твои чувства. Ты стал видеть и слышать то, что никому другому не доступно.

– Возможно, так оно и есть… возможно… – задумчиво протянул я. – Этой ночью я пережил такое, о чем другие люди не имеют и понятия.

Луиза Болдуин

Тень на занавеске

Старинный загородный особняк Харблдон-холл пустовал семь лет. Целых семь лет над его трубами не вился дымок, не горел весело огонь в печи; под его крышей не звучали ни голос, ни смех; и нога человека не переступала его порога. Плющ и девичий виноград облепили стены, свесив над окнами длинные плети, так что фасад чем-то напоминал лицо одинокого, неухоженного больного, который за время долгой хворобы отпустил косматую бороду. Карнизы позеленели от вечно капающих водостоков, забитых гнилыми листьями; кирпичная кладка отсырела, на ней проступили темные пятна. Птицы спокойно гнездились на крыше – и в щипцах, и под свесами, и в широких трубах, – не опасаясь, что едкий дым сгонит их с облюбованного места.

В отсутствие людей домом завладели другие жильцы. В пустых помещениях мышам и крысам было раздолье. Со всех сторон непрерывно слышался легкий топоток, и писк, и хруст. Среди ночи осмелевшие грызуны часто путались в проволоках от механических звонков и поднимали трезвон на весь дом, пугая себя и своих сородичей; и тогда крысиная армия пускалась наутек вниз по лестнице – в панике все толкались, налезали друг на друга, прыгали по спинам, точь-в-точь как на картинках к знаменитой сказке про Дика Уиттингтона и его кошку.

Если в доме царило запустение, то обширный сад Харблдон-холла совсем одичал – под натиском сорной травы садовые цветы и кусты захирели и скрылись из виду. Никто давно ничего здесь не сажал, не скашивал траву, не подстригал живые изгороди, не подрезал деревья и кустарники, и за семь долгих лет на месте прежнего опрятного сада возникли сплошные заросли, где Прекрасному принцу пришлось бы долго искать свою Спящую красавицу. Возле солнечных часов проросла ежевика, обхватив цветочный циферблат колючими ветками, словно цепкими жадными руками, – со временем она почти заслонила клумбу от дневного света. Каменная чаша неработающего фонтана превратилась в рассадник для лягушат, которым никто не мешал вволю прыгать, плавать и квакать. Словом, там, где перестала хозяйничать рука человека, природа решительно восстанавливала свои права.

Стоял погожий июньский день. Жаркое солнце заливало светом заросший сад, воздух звенел от птичьего гомона, юго-западный ветер покачивал маленьких певцов на ветках. В такой день даже заброшенный старый дом производил не самое унылое впечатление. Легко можно было представить себе, что раньше в его стенах текла счастливая жизнь и что когда-нибудь она вернется сюда и дом вновь наполнится смехом и звонкими детскими голосами.

Вероятно, подобные мысли возникли в голове пожилого джентльмена, проезжавшего мимо в открытой коляске; с ним рядом сидела его жена, бледная и уже наполовину седая. Мистер Стэкпул в свои шестьдесят был бодр и крепок, тверд в своих пристрастиях и антипатиях и не по летам порывист. Едва завидев широкий фасад Харблдон-холла с высокими красными щипцами под ярким солнцем, с зеленой массой вьюнов, почти скрывавших нижние этажи, он велел кучеру остановиться напротив чугунных ворот и сказал жене:

– Смотри, душа моя, какой живописный дом! Я бы взглянул на него, – может статься, это то, что нам нужно. – Он резво, как молодой, спрыгнул на землю – прочитать выцветшее объявление на воротах, написанное краской на фанерном щитке: «Для осмотра усадьбы обращайтесь к церковному сторожу мистеру Джадду».

Мистер Стэкпул снова сел в коляску и распорядился ехать к церкви. Церковная башня виднелась впереди среди деревьев, до нее было рукой подать – с четверть мили, не больше. Как только тронулись, он продолжил:

– Выглядит очень заманчиво! Я уверен, что сумел бы все привести в божеский вид. У меня уже руки чешутся поскорее взяться за дело – сотворить из хаоса новый порядок. Через полгода это место будет не узнать, я превращу его в одну из красивейших усадеб в окрýге. Что скажешь, милая? А?

Его немолодая и явно не пышущая здоровьем супруга лишь слабо кивнула и пробормотала что-то невнятное: энтузиазм мужа-сангвиника определенно не передался ей. Харблдон-холл был шестым по счету старым домом, который за последние десять лет пленил мистера Стэкпула с первого взгляда. В предыдущие пять он точно так же влюблялся и, проявляя чудеса изобретательности, приводил дом и сад в идеальный порядок, а спустя несколько месяцев терял к своей образцовой усадьбе всякий интерес. Объяснялось все просто. Десять лет назад мистер Стэкпул отошел от дел и, не зная к чему себя приложить, стал развлекаться тем, что выискивал «интересные» старые загородные дома, ремонтировал их, обустраивал по последнему слову науки и моды и даже некоторое время жил в них, соблазняя жену несбыточной надеждой, будто теперь-то уж семейный шатер раскинут навсегда, – но стоило ей в это поверить, как демон непоседливости опять толкал его сняться с якоря и начать новый поиск.

Нескончаемая охота за домами по принципу «поймать и отпустить», с тем чтобы возобновить игру в иных краях, весьма забавляла мистера Стэкпула и несколько утомляла его жену и дочь. Но если старшая леди смотрела на вещи философски и сносила мужнины причуды с завидным терпением, то младшая не скрывала своей досады: «Ах, мама, ну сколько можно таскать нас с места на место! Мы и года не прожили в этом прелестном доме, а отцу уже скучно, ему снова подавай какую-нибудь развалюху, которую он, по своему обыкновению, начнет приводить в порядок – и бросит, кто бы сомневался!» На что миссис Стэкпул неизменно отвечала: «Полно, Элла. Пусть себе тешится. Теперь, когда твой папá не у дел, эти переезды поддерживают в нем интерес к жизни. И не забывай, дитя мое, что, в отличие от нас с тобой, он просто не знает, чем занять себя дома». Впрочем, к тому времени, о котором идет речь, Элла Стэкпул вышла замуж и съехала от родителей. Ее старший брат служил в полку, расквартированном на Мальте. Других детей у супругов не было.

Из сказанного должно быть понятно, почему миссис Стэкпул не могла разделить энтузиазм мужа, внезапно заинтересовавшегося видом Харблдон-холла. Последний их дом был в Корнуолле, в самом западном углу полуострова. Через полгода мистер Стэкпул с удивлением открыл для себя всем известный факт: что эта часть Англии – одна из самых дождливых. Большое количество осадков явилось для него полной неожиданностью, как если бы он поселился в Египте! Временно ретировавшись в Лондон, он пустился на поиски подходящего дома в графстве Серрей, где климат посуше.

Итак, в погожий июньский день мистер Стэкпул колесил с женой по сельским дорогам, высматривая что-нибудь эдакое. Чем более ветхим казался дом – при условии, что наметанный глаз видел перспективу для усовершенствования, – тем привлекательнее он был для мистера Стэкпула, позволяя его специфическому гению преобразователя развернуться в полную силу. История всегда повторялась: мистер Стэкпул очаровывался, вкладывал душу и деньги, разочаровывался и съезжал, так что в итоге плодами его дорогостоящего хобби пользовался кто угодно, только не он сам.

Церковного сторожа мистера Джадда нашли без труда – не заметить его было нельзя. Он сидел в большом кресле перед дверью в сторожку и читал газету, время от времени прикладываясь к стакану с разбавленным бренди, который стоял сбоку от него на подоконнике. В деревне мистер Джадд пользовался почетом и время считать не привык – ни свое, ни чужое. Но мистер Стэкпул бесцеремонно нарушил его покой и вынудил немедленно сходить за ключами и залезть в коляску.

– Сад весь зарос, сэр, – предупредил старик, открывая створку больших чугунных ворот. – В прошлый раз меня просили показать усадьбу четыре года назад!

– Да, это место на любителя. Прежде чем здесь можно будет жить, придется хорошенько поработать, – самодовольно объявил мистер Стэкпул, проворно отцепив от жениной юбки колючую ветку шиповника. – А кто были последние жильцы – и сколько они прожили в доме? – поинтересовался он, задав два вопроса разом.

– Сэр Роланд Шоу с семьей, сэр. Взяли дом в аренду на двадцать один год, а потом, лет за пять или шесть до конца срока, вдруг подхватились и уехали, только их и видели. Помнится, многие тогда судили-рядили, отчего их как ветром сдуло… – Джадд распахнул входную дверь, и они втроем вошли в просторный импозантный холл; впечатление портил затхлый запах, наводивший на мысли о сыром подземелье. – Мол, неспроста это, не может большое семейство ни с того ни с сего сняться с места – не от чумы же они убегали!

Всем своим таинственным видом старик давал понять, что ждет новых вопросов, но мистер Стэкпул уже сосредоточенно мерил шагами столовую и намеки сторожа пропустил мимо ушей.

– Дорогая, у меня идея, – сказал он жене, присевшей отдохнуть на банкетке у окна, – дубовые полы мы отполируем и кое-где разложим турецкие ковры.

– Мы уже испробовали это в Камберленде, – мягко напомнила миссис Стэкпул, – и результат тебе не понравился. – Она повернулась к старику-сторожу. – Так вы хотели рассказать, почему сэр Роланд Шоу так внезапно уехал отсюда.

– Простите, мэм, что беру на себя смелость утверждать, хотя сам свечку не держал, – начал мистер Джадд, раздуваясь от важности. – Не в моем обычае принимать на веру все, что люди болтают, будь они из господ или из народа, мне все едино, меня на мякине не проведешь! Я своим умом разумею… ежели где нечисто, старый Джимми Джадд насквозь видит такие штуки!.. Разумею я, что здешних жильцов вспугнули привидения, оттого сэр Шоу и бежал без оглядки со всеми своими домочадцами.

Миссис Стэкпул улыбнулась (витиеватая манера речи старика позабавила ее) и обеспокоенно взглянула на мужа: тот громко расхохотался. На сем осмотр столовой был окончен, так как мистеру Стэкпулу уже не терпелось перейти наверх.

– Значит, сбежали от привидений? – сквозь смех повторил мистер Стэкпул. – Что ж, если дом пользуется дурной славой, для меня это лучшая рекомендация! – И он рывком открыл дверь в большую комнату с низким потолком и сильно выступавшим из стены камином; через широкое окно свободно лился солнечный свет.

– Очень веселенькая комната, – заметила его жена, подходя к окну, чтобы бросить взгляд на заросший сад в обрамлении косматых тисовых изгородей. – Как-то не верится, чтобы сюда заглядывали привидения!

– Да уж, привидения! Духи являются тем, кто в них верит, и поделом дуракам! – презрительно отозвался мистер Стэкпул. – Если снимем Харблдон-холл, здесь будет твоя персональная гостиная – смотри, сколько света! Солнце пойдет тебе на пользу. А внизу, в такой же комнате на первом этаже, если меня все устроит, я мог бы оборудовать свой кабинет.

Обследовав дом от подвала до чердака, мистер Стэкпул пришел в восторг от прекрасных возможностей для преобразований, он даже записал в блокнот размеры основных помещений и парадного холла.

– Что ж, во всяком случае надо узнать, на каких условиях сдается усадьба, – подытожил он, завершив свою двухчасовую инспекцию и сунув пять шиллингов в протянутую ладонь мистера Джадда. – Кстати, я не спросил, кто владелец.

– Владельца, сэр, единоличного нет, но есть владельцы. – И он назвал известную финансовую компанию в Сити.

– До сих пор я арендовал дома у частных собственников и собственниц или у доверительных фондов, а вот у компании не приходилось! Впрочем, мне все равно, завтра утром навещу в городе их контору.

Напоследок мистер Стэкпул еще раз заглянул в комнату на первом этаже, прямо под той «веселенькой» комнатой, которую он предположительно отвел для жены, и убедился, что она идеально подходит для его целей, после чего все трое гуськом проследовали к воротам сквозь запущенный сад.

– Ну как тебе этот Харблдон-холл? – спросил он жену на обратном пути. – Что скажешь?

– Честно говоря, у меня сложилось не лучшее впечатление, хотя дом красивый, и построен основательно, и жить в нем со временем можно было бы с комфортом. Все так, но мне показалось, что от него веет холодом.

– Ну конечно, дорогая, чего ждать от дома, в котором семь лет не отпирались двери и окна? Я и сам чувствую, что застудил спину, боюсь, опять не смогу ни согнуться, ни разогнуться.

Миссис Стэкпул улыбнулась – муж слишком буквально понял ее слова.

– Да я не о холоде как таковом, скорее о каком-то гнетущем, тревожном ощущении. Ни в одном из домов, где мы с тобой побывали, я ничего подобного не испытывала, а имя тем домам – легион!

– Помилуй, Анна, уж не хочешь ли ты сказать, что старый пустомеля церковный сторож нагнал на тебя страху? Он просто цену себе набивает своими небылицами. Если я возьмусь за дело, через неделю в усадьбе соберется целая армия рабочих – протопят печи, проветрят и просушат комнаты, до блеска вымоют окна, покрасят и оклеят стены… Короче говоря, когда ты в следующий раз увидишь Харблдон-холл, впечатление будет совершенно иное, уверяю тебя. Всякий дом, который столько лет пустовал, наводит тоску, но я смотрю вперед и вижу в нем потенциал, и при желании я мог бы преобразить его, это был бы не дом, а загляденье! Лучший из всех, где мы с тобой жили.

Миссис Стэкпул поняла, что муж уже принял решение.

На следующий день мистер Стэкпул встретился с представителем компании и немало удивился весьма умеренной, чтобы не сказать низкой цене, по которой сдавался Харблдон-холл. Независимо от вида аренды – сразу на долгий срок или с ежегодным продлением, – запрашиваемая сумма была подозрительно мала даже для неискушенного нанимателя.

– Почему вы не просите больше за такой красивый старинный дом? – поинтересовался он.

– Он слишком долго пустует, требуется капитальный ремонт. Полагаю, компания согласна терять часть дохода, лишь бы дом не стоял без жильцов.

– Странно, что при столь заманчивой цене никто до сих пор не соблазнился.

– Интересующихся сколько угодно.

– Неужели! Старик, у которого хранятся ключи, вчера показывал мне дом и сказал, что с прошлого визита прошло четыре года.

На лице агента промелькнула тень, означавшая что угодно, только не удивление.

– Так он сказал? Не знаю, ко мне постоянно обращаются.

– Да, так он сказал. Разговорчивый старик, не мог удержаться, чтобы не поведать нам, как сэр Роланд Шоу задолго до истечения срока аренды внезапно покинул Харблдон-холл – якобы из-за привидений! Мне-то все нипочем, но жена у меня впечатлительная, поэтому я хотел спросить вас: известно вам о каких-либо необычных обстоятельствах, связанных с этим скоропалительным отъездом?

– Джадд просто старый, выживший из ума болтун! А больше он ничего не сообщил вам?

– Ничего, только эту чушь про бегство от привидений.

– Ну что вам сказать? Глупейшая история, какой-то фокус-покус с волшебным фонарем. Наверное, мальчишки хотели напугать прислугу – повесили простыню и давай показывать на ней картинки с «ожившим» скелетом. Дурацкий розыгрыш, не более того, но фокус удался: перепугались не только слуги, но и вся женская половина семейства. В итоге сэру Роланду ничего другого не оставалось, как съехать, иначе бы ему покоя не было. – Агент громогласно рассмеялся. – Да, припоминаю… ваш вопрос освежил мою память. Конечно, находчивые юные Шоу раздували страхи в своих интересах. Просто шалопаи заскучали в деревне и придумали способ вынудить взрослых вернуться в Лондон. Вот так, с помощью несложного аппарата и куска полотна, они добились своего! В конце концов сэр Роланд сообразил, чтó произошло, но распространяться на эту тему не желал, и его можно понять: позволить так легко себя одурачить! Ну-с, – произнес агент с напускной искренностью, – теперь вы знаете о той давней детской проказе столько же, сколько и я. Обидно, что история обросла фантастическими слухами и чудесная усадьба годами не находит спроса.

Мистер Стэкпул был доволен. Откровенный рассказ агента, объяснивший таинственные намеки мистера Джадда, очень позабавил его, и вечером за ужином они с женой вместе посмеялись над нелепым казусом. Миссис Стэкпул готова была сама уговаривать мужа снять Харблдон-холл, что он и сделал – на условии ежегодного продления, дополнительно оговорив право по истечении трех лет заключить договор долгосрочной аренды, если таково будет его желание.

И сразу началась столь любезная сердцу мистера Стэкпула бурная деятельность – просушка и протапливание, покраска и установка освещения, отделка и меблировка всего дома снизу доверху. Снаружи тоже кипела работа – сад нужно было привести в «божеский вид»; пришедшие в негодность газоны и лужайки полностью обновить; заросшие сорняками дорожки расчистить и посыпать гравием. Для ускорения дела мистер Стэкпул, как и обещал, нанял целую армию рабочих – с тем расчетом, что меньше чем через пять месяцев дом будет готов принять новых хозяев и зимний сад с голыми кустами порадует взор своим опрятным, ухоженным видом.

– К середине декабря все должно быть сделано, – настаивал он, – чтобы мы с женой и детьми встретили здесь Рождество. А если поднажмете и управитесь к двенадцатому декабря, каждому выдам премию, а всем вместе устрою рождественский ужин.

Стоит ли удивляться, что строители отчасти заразились энтузиазмом мистера Стэкпула, и когда он привозил жену посмотреть на ход работ, она искренне восхищалась тем, как быстро идет дело. Стэкпулы известили друзей о счастливой находке и заранее пригласили всех посетить их красивый старинный дом в Серрее и принять участие в развлечениях, танцах и домашних спектаклях, которые планировалось устроить в январе, когда приедет погостить их дочь, миссис Бомонт, с мужем.

Незадолго до переезда в Харблдон-холл мистер и миссис Стэкпул ужинали у знакомых, и после того, как дамы покинули столовую, а мужчины сдвинули стулья, чтобы побеседовать за бокалом вина, мистер Стэкпул начал развивать свою любимую тему обустройства старой серрейской усадьбы. Большинство присутствующих уже столько раз слышали об этом, что теперь слушали его вполуха, пока сидевший напротив высокий лысый джентльмен не уловил название – Харблдон-холл, – заставившее его встрепенуться.

– Харблдон-холл, говорите? Вы имеете в виду старый кирпичный дом с щипцовой крышей в трех милях от Мендлтона, что в Серрее? Надеюсь, никто из ваших друзей не додумался снять его!

– Ну, другом этого господина едва ли можно назвать, – с улыбкой ответил мистер Стэкпул, – хотя я знаю его как никого на свете. Я сам, собственной персоной, снял Харблдон-холл и в декабре намерен туда переехать.

– Черт побери! – Лысый джентльмен поставил бокал на стол.

– Не понимаю, что вас удивляет, – сказал мистер Стэкпул.

– Удивляет? Ничуть. Просто я думал, что в доме никто не живет и жить не собирается.

– А никто и не жил, без малого семь лет. Естественно, усадьба запущена, но чем-то мне приглянулась, и я затеял огромный ремонт – теперь в доме будет электрическое освещение и прочие новшества… В общем, денег я не жалею. Вам что-то известно о Харблдон-холле?

– Слыхал когда-то. Последний арендатор, сэр Роланд Шоу, – мой брат, – сухо сообщил лысый джентльмен, явно не настроенный продолжать разговор.

Но мистер Стэкпул отказывался понимать намеки.

– Вы-то мне и нужны! Кто лучше вас знает подробности той давней абсурдной истории? По слухам, переполох возник из-за шутки с волшебным фонарем, а молодые люди еще и раздули суеверные страхи – дескать, в доме водятся привидения! – чтобы родители с перепугу увезли их в город, где проказникам жилось бы вольготнее. Видите, я полностью в курсе событий, недостает только подтверждения со стороны члена семьи. – И мистер Стэкпул заливисто рассмеялся, словно ничего забавнее в жизни своей не слыхал.

Однако лысый джентльмен с каждой минутой становился все серьезнее и мрачнее.

– Я решительно не понимаю ваших домыслов про мистификацию с волшебным фонарем, которой вы приписали испуг моего брата, – сурово произнес он, – и отнюдь не абсурдная причина заставила сэра Роланда покинуть Харблдон-холл.

– Значит, меня ввели в заблуждение, – невозмутимо ответил мистер Стэкпул, втайне сгорая от любопытства. – И поскольку я собираюсь жить в Харблдон-холле, не назовете ли мне истинную причину, чтобы я мог во всеоружии опровергнуть глупые слухи?

– Вам нет нужды опровергать слухи. Какие слухи? Сэр Роланд не упоминал о них. Возможно, со временем вы сами узнаете, почему мой брат покинул этот дом, и в таком случае согласитесь, что он поступил разумно. Если же не узнаете, я буду корить себя за то, что напрасно внушил вам предубеждение против Харблдон-холла.

Лысый джентльмен встал с намерением присоединиться к дамам и предоставил мистеру Стэкпулу теряться в догадках.

Очевидно, сэр Роланд Шоу неспроста покинул Харблдон-холл со всем своим семейством – там произошло что-то такое, о чем не ведают ни старик Джадд, ни агент компании. Но что? За себя мистер Стэкпул не боялся, ему все было нипочем, кроме протечек и крыс, другое дело – его жена. Малейшее подозрение, что с этим домом не все ладно, и она, чего доброго, в последний момент откажется переступить его порог; а если не откажется, в первую же темную ночь всенепременно узрит призрака.

Необходимо оградить ее от глупой молвы. Что касается привидений, которых якобы видели в Харблдон-холле, то объяснить это можно только одним: прежние жильцы в буквальном смысле шарахались от собственной тени при тусклом свете масляных ламп. Электрическое освещение расставит все по своим местам, это лучшее лекарство от дремучих суеверий. Мистер Стэкпул ощутил себя светочем, призванным разогнать силы тьмы.

Но вскоре после встречи с братом сэра Роланда Шоу странное совпадение вновь заставило его призадуматься. Миссис Стэкпул в письме сыну на Мальту рассказала, что отец снял приглянувшийся ему старинный дом в Серрее и делает там великолепный ремонт; что они планируют вскоре переехать и встретить Рождество на новом месте; что усадьба называется Харблдон-холл и там они с нетерпением будут ждать сына, как только он вернется в Англию. В ответ Джек написал: «Значит, отец снова затеял переезд! Хорошо хоть, поближе к Лондону, а не в Корнуолл или Камберленд, как бывало. Но скажи, этот пленивший его старинный дом находится недалеко от Мендлтона? Впрочем, едва ли в одном и том же графстве два Харблдон-холла. Однако странно, если это тот Харблдон-холл, о котором я недавно слыхал. У нас тут был для поправки здоровья один штатский (теперь уехал в Египет), так он рассказал мне, что его дядя, сэр Роланд Смит – или не Смит, но вроде того, – еле ноги унес из старого дома в Серрее, спасаясь от привидений. Я уверен, что в рассказе упоминался Харблдон-холл. По его словам, дядя, человек с крепкими нервами, и тот не выдержал и съехал из злополучного дома. Жаль, я не выведал у этого малого всю подноготную, но он такой нудный, и слушать его – сплошное мученье. Знал бы я, что упускаю свой шанс! Только не надо бояться, матушка. Вот приеду домой – живо расправлюсь с вашей нечистью, славная будет потеха!»

Миссис Стэкпул все это не нравилось. Письмо пробудило в ней недобрые предчувствия, и, дабы не усугублять их, мистер Стэкпул не стал пересказывать жене свою беседу с мистером Шоу.

– Странно, душа моя, даже очень странно! – заметил он без тени тревоги в голосе. – Приходится признать, что так или иначе кто-то был чем-то напуган в Харблдон-холле. Вывод, прямо скажем, туманный, но более нам ничего не известно. Остается сожалеть, что эту дурацкую историю не расследовали по горячим следам, – загадка наверняка разрешилась бы очень просто. Весьма вероятно, какая-нибудь девица из прислуги переела за ужином холодной свинины и в пароксизме несварения пошла бродить во сне – как была, неодетая, в белой ночной рубашке… Кто-то увидел ее, принял за привидение, вусмерть перепугался и поднял крик: кричать всегда легче, чем расследовать. Вот, если вкратце, и вся подоплека истории с привидениями, душа моя… если вкратце.

Рабочие сдержали слово и управились к назначенному дню. Хозяин также сдержал слово: сполна расплатился и угостил всех рождественским ужином. Ему пожелали счастья в доме, который теперь был совершенно готов к приему новых жильцов. Мистер Стэкпул задумал прибыть в Харблдон-холл после наступления темноты, чтобы приятно удивить жену электрическим светом – представить ей ее новый дом в самом привлекательном, жизнерадостном виде.

Едва приблизившись к дому, миссис Стэкпул и ее дочь от восторга даже вскрикнули, и Элла сказала, что это просто диво дивное, домик-пряник, театральная декорация! Из каждого окна, от цоколя до чердака, струился ровный яркий электрический свет. Не приглушенный ни ставнями, ни занавесками, он рассекал окружающую тьму, теряясь где-то вдали; фонарь на крыльце, точно холодное солнце, озарял подъездную дорожку, каждый камешек под ногами, каждую веточку над головой.

– Ну вот, дорогие мои, – победоносно объявил мистер Стэкпул, приглашая жену и дочь пройти в сияющий холл, – видите, как современная наука изгоняет глупые страхи, обращая ночь в день! В доме с таким освещением можно ли опасаться встречи с призраком?

– Нет, невозможно! – хором воскликнули миссис Стэкпул, ее дочь и зять.

Рождество в Харблдон-холле встречали широко и весело, трудно даже сказать, кто больше радовался новому дому – хозяин, или хозяйка, или их многочисленные гости. Каждый с первой минуты полюбил отведенную ему комнату, но уютная гостиная миссис Стэкпул пользовалась наибольшим успехом, и пятичасовой чай нередко накрывали здесь, а не в парадной гостиной внизу. Дети резвились в пустующих гостевых спальнях, если дождь не пускал их на улицу, а по вечерам завороженно наблюдали, как в доме, словно по волшебству, тут и там загорался электрический свет. В их глазах дедушка был волшебник, дарящий свет, и к бурным ребячьим восторгам примешивалось благоговейное почтение – дети робели открывать дверь в его личные покои, именовавшиеся кабинетом, хотя кабинет этот мистер Стэкпул использовал главным образом для того, чтобы в тишине покурить или вздремнуть перед ужином.

Так продолжалось до конца января, и Стэкпулы что ни день поздравляли себя с удачей – ведь совсем непросто найти дом, который подходил бы тебе по всем статьям. Венцом новогодних празднеств должен был стать большой костюмированный бал. Потом молодежь разъедется и хозяева впервые останутся одни в своем новом жилище… Гостей ожидалось много, в том числе издалека: надо быть очень нелюбопытным, чтобы отказаться от ночного бала в «доме с привидениями», слава о котором уже разнеслась по стране.

Все зимние увеселения удались на славу, но ради завершающего аккорда хозяева особенно расстарались. Бальный зал сверкал, паркет был бесподобен; из Лондона выписали самый модный танцевальный оркестр. К маскарадным костюмам никаких специальных требований по части страны и эпохи не выдвигалось, и Стэкпулы первые подали пример полной свободы выбора: хозяйка нарядилась а-ля королева Елизавета, а хозяин предстал вполне современным адмиралом флота; миссис и мистер Бомонт выступали, соответственно, в обличье японской дамы и испанского матадора. И когда съехались гости в костюмах всех времен и народов, кое у кого при виде пестрой толпы в бальном зале могла мелькнуть мысль, что настал Судный день. Вот античный грек приглашает на танец шведскую крестьянку, вот Черный Принц под руку с капитаншей Армии спасения, а вон там лихо кружатся в вальсе шут с монашкой, да и магометанин с балериной не отстают от них…

В то время электрическое освещение было еще в диковинку, и, подъезжая к дому, гости шумно восхищались маленьким дворцом, словно сошедшим со страниц волшебной сказки; обилие света внутри тоже вызывало шквал восторгов. Мистер Стэкпул радовался точно дитя, которое не может расстаться со своей новой игрушкой. Он без конца водил гостей из комнаты в комнату и демонстрировал, как простым поворотом выключателя может погрузить все во мрак или озарить светом.

Танцы продолжались далеко за полночь, и только когда часы в холле пробили четверть четвертого, по старому дому поплыла чуть печальная и бесконечно романтичная мелодия вальса Вальдтейфеля. Гости, прибывшие издалека, начали разъезжаться. Мистер Бомонт в самом веселом расположении духа вышел на крыльцо проводить леди Джейн Грей и Флору Макдональд. В ту же самую минуту горничная шепнула что-то на ухо лакею миссис Бомонт, которая сидела, обмахиваясь веером, у входа в бальный зал.

– Простите, мэм, няня просит передать вам, что мастер Генри из-за музыки не спит и плачет – говорит, не уснет, пока не увидит вас, мэм.

– Скажи няне, что я сейчас приду.

Извинившись перед своей соседкой, она выскользнула из зала и в холле столкнулась с отцом, который направлялся в свой кабинет.

– Хочу поскорей избавиться от этой обузы, – с улыбкой сказал он, шутливо взмахнув адмиральской треуголкой, которую весь вечер стоически терпел у себя на голове.

– А я спешу в детскую успокоить малыша Гарри. – И миссис Бомонт побежала наверх, тихонько подпевая мелодии, плывшей из бального зала.

Мистер Стэкпул положил шляпу на стол и посмотрел на каминные часы.

– Четверть четвертого! Как же я устал… Да и молодым людям пора бы угомониться. О-хо-хо! Легче дать десять обедов, чем один бал. – Он протяжно зевнул, погрузился в низкое кресло у камина, вытянул ноги и закрыл глаза. Сон тотчас сморил его, и на несколько минут все окружающее, включая свет и звуки, перестало существовать – его сознание погрузилось во мрак и безмолвие.

Мистер Бомонт задержался на крыльце. Лакеи уже вернулись в дом, и он был один. Для зимы ночь выдалась мягкая. Набросив пальто поверх своего костюма матадора, мистер Бомонт спустился в сад.

– Покурю-ка я на свежем воздухе, – сказал он себе, – за пять минут никто меня не хватится.

Он быстро пошел по широкой аллее и остановился ярдах в тридцати от дома – с этого расстояния фасад Харблдон-холла был виден во всей своей красе. На фоне темного звездного неба он приветливо сиял огнями. Незанавешенные окна посылали в ночь яркие снопы света, а каждое занавешенное окно служило как бы экраном волшебного фонаря, на который проецировались четкие черные тени предметов в освещенной комнате.

Мистер Бомонт машинально поднял глаза на окна гостиной миссис Стэкпул – и остолбенел. На гладком квадрате занавеси отчетливо вырисовывались два мужских силуэта – один принадлежал старому джентльмену, другой молодому. Джентльмены дрались. Судя по очертаниям голов, оба были в париках с косицей, из-под рукавов выглядывали пышные кружевные манжеты, а у того, что был моложе и выше ростом, мистер Бомонт разглядел кружевной шейный платок-стейнкерк. Сперва он подумал, что это гости, одетые по моде раннегеоргианской эпохи, хотя и не мог взять в толк, как они оказались в комнате хозяйки на верхнем этаже, да еще затеяли там драку!.. Впрочем, сейчас мистера Бомонта намного больше, чем любые подобные вопросы, занимало происходящее у него на глазах, и он с замиранием сердца следил за бурной стычкой. Старший из двоих, приземистый и сгорбленный, вцепился молодому в горло; тот резко высвободился, отпрыгнул, обнажил шпагу, сделал молниеносный выпад и насквозь проткнул своего безоружного противника. Старик зашатался, неуверенно шагнул назад и упал, скрывшись из виду за нижней границей окна; остался только один силуэт – молодого джентльмена в профиль. Пока он неподвижно смотрел куда-то себе под ноги, Джордж Бомонт хорошо разглядел его черты – точеные черты совершенно незнакомого молодого человека. Потом незнакомец отер шпагу, повернулся к окну спиной и был таков. Окно гостиной превратилось в пустой квадрат приглушенного света.

А в доме в это же самое время только-только уснувшего мистера Стэкпула разбудил шум над головой, в жениной гостиной. Он вскочил с кресла и весь обратился в слух. Да, точно, такое впечатление, будто наверху расшвыривают кресла и стулья, какой-то беспорядочный топот вперемежку с шарканьем… Можно подумать, двое сошлись в рукопашной. Потом секундное затишье, громкое «бум», словно кто-то со всей силы топнул ногой, грохот от падения чего-то очень тяжелого, так что потолок затрясся, и следом жуткие хриплые стоны.

– Божже праввый! Да что ж это делается! – вскричал мистер Стэкпул и ринулся в холл.

Наружная дверь была распахнута (хотя внутренние стеклянные створки оставались плотно закрыты), и в холле ни души – ни зятя, ни слуг. Мистер Стэкпул не стал никого звать и опрометью кинулся наверх, столкнувшись на лестнице с дочерью, которая, наоборот, устремилась со второго этажа вниз, от страха белая как полотно.

– Ах, папá, кто-то до смерти напугал меня. Не представляю, кто это, но он еще там! Я видела, как он вошел в мамину комнату… Слава богу, ты здесь, одной мне страшно входить туда!

Не спрашивая Эллу, как выглядел неизвестный, мистер Стэкпул ворвался в гостиную. Там никого не было. Вся мебель стояла на своих местах, и электрический свет, великолепно освещавший каждый угол, исключал саму возможность где-либо спрятаться.

– Невероятно! – воскликнул он, вытирая лоб: от ужасных предположений его прошиб холодный пот. – Только бы твоя мама ничего не узнала!

– Так ты тоже видел его? – упавшим голосом спросила дочь.

– Видел кого, дитя мое? Видел что? Нет, я ничего не видел, зато слышал, и этого мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Не приведи господи услышать снова! – В полном изумлении он обвел взглядом комнату и даже заглянул под стол.

– Он обогнал меня на лестнице – я как раз вышла из детской, – сообщила миссис Бомонт, которой не терпелось рассказать о своих переживаниях, прежде чем отец поведает о своих. – Высокого роста молодой человек в голубом камзоле с кружевными манжетами на запястьях, в кружевном шейном платке и в парике с косицей. В руке у него была длинная тонкая шпага. Сначала я подумала, что это Артур Ньютон, – нынче вечером на нем был похожий пудреный парик, – но потом вспомнила, что камзол у Артура черный, к тому же он рано уехал. И когда я увидела лицо этого человека, то поняла, что не знаю его. Он выглядел так, словно обезумел от ярости и готов на все. Я пошла за ним и, как только он вошел сюда, захлопнула дверь.

– Ну и где же он, черт его дери? – недоумевал мистер Стэкпул. – Кто-то вздумал подшутить над нами, это ясно, но за такие шутки можно дорого поплатиться, и я буду не я, если не выведу мерзавцев на чистую воду, я им этого не спущу!

Не успел мистер Стэкпул завершить свою гневную тираду, как дверь, которую он предусмотрительно затворил за собой, внезапно распахнулась и на пороге возник его зять-матадор. Он был смертельно бледен и дышал тяжело и часто, словно за ним гнался бык, который вдруг передумал быть жертвой.

– О Джордж, ты тоже видел его? – догадалась Элла.

– Вы что-нибудь слышали? – спросил зятя мистер Стэкпул. – Сядьте, отдышитесь… Вы дрожите как осиновый лист!

– Минуту назад здесь, в этой комнате, были двое, один молодой, другой старый! Ради бога, скажите, кто они и отчего вы не остановили их, отчего позволили совершиться убийству? – в страшном волнении выпалил мистер Бомонт.

При виде столь чрезмерного возбуждения, охватившего его молодого зятя, мистер Стэкпул сразу взял себя в руки и успокоился.

– Соберитесь, Джордж, и расскажите все по порядку. Надо понять, что тут происходит.

– Но где эти двое? Они же были здесь, и если вы при сем присутствовали, то сами видели, что случилось; а если поднялись сюда только сейчас, то не могли не встретиться с молодым человеком, когда он покидал комнату. Старик-то уже никуда не уйдет. – С этими словами мистер Бомонт приподнял скатерть и заглянул под стол.

– Почему вы с такой уверенностью говорите о том, что здесь случилось, когда сами все это время находились внизу? – удивился мистер Стэкпул.

– Проводив Уэстонов, я закурил и немного прошелся по широкой аллее, а когда посмотрел на дом, в занавешенном окне гостиной миссис Стэкпул ясно вырисовывались два мужских силуэта; благодаря электрическому свету контуры были четко очерчены, как на проекции от волшебного фонаря. Они стояли друг против друга, и я прекрасно видел их лица в профиль, но ни одного не смог узнать. Оба в париках и с кружевными манжетами, а у того, что был моложе и выше ростом, я приметил еще и пышный шейный платок-стейнкерк. Эти господа мутузили друг друга, и старик вцепился молодому в горло, но тот извернулся, выхватил свою шпагу и проткнул старика. Старик упал… исчез за нижним краем окна. Молодой немного постоял, отер шпагу и пошел прочь. Окно превратилось в пустой белый квадрат.

– Боже правый! Я все это слышал из своей комнаты внизу – и борьбу, и падение, и хриплые стоны! – сказал мистер Стэкпул.

– А я встретила молодого человека, если то был человек… Он обогнал меня на лестнице! – воскликнула дочь, припав к плечу отца. – Ах, папá, в Харблдон-холле водятся привидения, правду люди говорят! Уедемте завтра же из этого проклятого дома! – Ее словам тихо вторили последние печальные вздохи вальса Вальдтейфеля.

Мистер Стэкпул покачал головой.

– Не представляю, под каким предлогом. Мы только напугаем твою маму, а это никуда не годится. Ради бога, постарайтесь вести себя так, как будто ничего не случилось. Нужно спуститься к гостям. Ладно, я сам. А вы оба должны успокоиться и проститься со всеми подобающим образом. Да смотрите не встревожьте тех, кто остается на ночь! Нельзя возбуждать подозрения. Джордж, принесите Элле бокал шампанского, вино пойдет ей на пользу.

– Нет, не оставляйте меня одну! – точно испуганное дитя, взмолилась миссис Бомонт.

– Хорошо, велю принести вина вам обоим, – согласился отец. – Но не задерживайтесь, жду вас внизу.

Мистер Стэкпул присоединился к гостям, которые даже не заметили его отсутствия. Все с упоением кружились в последнем танце, такие свежие, оживленные, словно бал только начался.

Наконец гости разъехались – кроме тех, кто планировал остаться до завтра. Дамы вскоре удалились, а джентльмены пошли курить в бильярдную.

– Неважно выглядишь, Бомонт, – закурив сигару и взглянув на бледное лицо друга, сказал молодой человек в костюме тирольского крестьянина.

– Ничего страшного, просто от вальсов кружится голова. – И мистер Бомонт налил себе бренди с содовой.

Постепенно джентльмены один за другим откланялись, и в бильярдной остались только мистер Стэкпул, его зять и мистер Листон, молодой человек с необычайно длинными ногами – сей факт он намеренно подчеркнул, явившись на бал в лосинах.

– Скажите, ваш тесть знал, что Харблдон-холл пользуется дурной славой, когда решил поселиться здесь? – понизив голос, спросил у Бомонта мистер Листон.

Его вопрос достиг ушей мистера Стэкпула, и он сам дал ответ:

– До нас доходили какие-то глупые слухи, но это обычное дело: если старый дом слишком долго пустует, люди пытаются найти причину и сочиняют разные небылицы. Но я не из тех, кто идет на поводу у невежественной молвы. Я взял дом в аренду и теперь не нарадуюсь.

Мистер Бомонт мог только позавидовать отменной выдержке тестя.

– Похвальная позиция, к тому же электрическое освещение – лучшее лекарство против так называемых сверхъестественных явлений. Полагаю, вам известно о внезапном отъезде сэра Роланда Шоу?

– Ну разумеется, во всех подробностях! – с натужным смехом подтвердил мистер Стэкпул.

– Так уж и во всех? Сомневаюсь. Но если это правда, вы, должно быть, большой весельчак, коли можете смеяться над такими вещами, – заявил мистер Листон.

– Да ведь все сводится к дурацкому розыгрышу. Посредством волшебного фонаря, если я правильно помню.

– Волшебного фонаря? Впервые слышу. Нет, ничего подобного, уверяю вас! Если вам интересно, как все было на самом деле, извольте, я расскажу. Недаром я всю жизнь живу в этом графстве – историю Харблдон-холла знаю наизусть. Удивительно, что вы до сих пор ее не знаете. В иных обстоятельствах я не стал бы ничего говорить, чтобы не вызвать у вас беспокойства, но раз уж вы провели в дом электричество и здесь воцарился дух прогресса и оптимизма, со старым, полагаю, навсегда покончено и в Харблдон-холле можно жить не тужить.

– Выкладывайте вашу историю, – нетерпеливо сказал мистер Стэкпул.

– Вижу, мне удалось пробудить ваше любопытство. История такова. Лет сто пятьдесят тому назад здесь жили отец с сыном, ненавидевшие друг друга лютой ненавистью… Стоит ли уточнять, что в деле была замешана женщина, а на кону стояло семейное состояние? Отец, судя по всему редкостный мерзавец, нанес жестокое оскорбление молодой леди, на которой его сын хотел жениться, в отместку за то, что упомянутая леди отвергла его собственные притязания. Между отцом и сыном разразился скандал – прямо здесь, в этом самом доме. В итоге взбешенный сын вонзил клинок в сердце отца, и тот умер на месте… Пожалуй, мне не следует продолжать, если мой рассказ вас расстраивает, – заметил мистер Листон, поразившись тому, как побледнели его слушатели.

– Продолжайте, продолжайте! – распорядился мистер Стэкпул.

– Однажды зимним вечером, ровно восемь лет назад, сэр Роланд Шоу затемно возвращался домой. Проходя через сад, он увидел свет в окне на втором этаже, но удивительным было не это, а то, что на занавеске четко вырисовывались тени отца и сына, которые яростно сцепились друг с другом. На глазах у сэра Роланда молодой человек проткнул отца шпагой.

– Хватит! Не могу больше! – вскричал Джордж Бомонт; он был мертвенно-бледен и, казалось, вот-вот лишится чувств.

– Какой ты впечатлительный, можно подумать, тебе самому довелось наблюдать эту сцену. История действительно жуткая, и хотя я не особенно верю в призраков, у меня нет объяснения происшедшему. Сэр Роланд не сомневался, что силуэты в окне ему не пригрезились, а он человек практичный и трезвомыслящий. Его домочадцы тоже видели и слышали странные вещи той ночью. Один из его сыновей, поджидавший отца и потому не ложившийся спать, в коридоре верхнего этажа встретился с разъяренным молодым человеком – тот явно спешил; на нем был голубой камзол, на голове – пудреный парик с косицей, в руке – обнаженная шпага. Леди Шоу разбудил шум в соседней комнате – той самой, где на фоне занавешенного окна показались тени: какая-то возня, грохот стульев, потом тяжелый удар об пол и хриплые стоны. Если бы не вся совокупность свидетельств, если бы только один из членов семьи увидел или услышал что-то загадочное, сэр Роланд проявил бы волю и остался в Харблдон-холле. Но черт возьми, когда сразу трое очевидцев, отнюдь не страдающих мнительностью, сходятся в своих показаниях, это уже чересчур! Верите вы в призраков или нет, но мириться с подобными явлениями выше человеческих сил!

– Воистину, видит бог! – произнес мистер Стэкпул, вытирая пот со лба. – А теперь послушайте меня, Листон, откровенность за откровенность. Завтра я со всей семьей покидаю Харблдон-холл по той же причине, которая вынудила уехать отсюда сэра Роланда Шоу восемь лет назад.

– Не может быть!

– Клянусь жизнью, завтра же! Не важно, какой предлог я сочиню для нашего внезапного бегства, но мы здесь не останемся. Сейчас меня заботит только одно – как оградить от волнений мою жену.

– Ни за что на свете я не согласился бы снова ночевать в этом доме! – сказал Бомонт.

– Помилуйте, мистер Стэкпул, надеюсь, я не сказал ничего такого, что могло подвигнуть вас к столь неожиданному решению? Вероятно, от моей истории у вас разыгралась фантазия. Нет ни единой причины, зачем вам покидать чудесный дом, в котором вы только что все устроили по своему вкусу, – попытался успокоить хозяина мистер Листон.

– История, которую вы нам поведали, лишь объясняет то, чему мы сами стали свидетелями. Да будет вам известно, что нынешней ночью – еще и пары часов не прошло! – в этом доме, где всюду горит электрический свет и где полно гостей, мой зять Бомонт, моя дочь и ваш покорный слуга услышали и увидели все то, что заставило сэра Роланда Шоу навсегда распрощаться с Харблдон-холлом. И завтра – точнее, сегодня, поскольку уже почти шесть часов утра, – мы уезжаем, чтобы никогда больше не ночевать под этой проклятой крышей! – У мистера Стэкпула от возбуждения срывался голос. – А вас, – напоследок прибавил он, – я прошу сохранить все сказанное мной в строжайшей тайне. Ни у меня, ни у Бомонта нет ни малейшего желания обсуждать с кем бы то ни было наше ночное приключение.

Вы спросите, тот ли это мистер Стэкпул, который смеялся над глупой верой в духов? Куда подевались его пытливый ум и его бесстрашие? Ну, первый уже вдоволь насытился, второе было посрамлено. Меньше всего мистеру Стэкпулу хотелось бы продлить свое пребывание в Харблдон-холле и до конца расследовать тайну усадьбы.

Завтракать сели поздно. Миссис Стэкпул не могла сдержать изумления при виде своих близких: она не взялась бы сказать, кто из них за минувшую ночь больше побледнел и осунулся – муж, дочь или зять. Все трое сослались на усталость – мол, ночные увеселения не для них, не говоря уже о танцах до упаду, – и миссис Стэкпул пошутила, что они словно малые дети, которые впервые в жизни побывали на веселом вечернем представлении, а наутро скуксились. Но когда уехал последний гость и в доме не осталось посторонних, она поняла, что у мужа на душе кошки скребут, и начала гадать, чем вызвана перемена в его настроении.

– Душа моя, сегодня после обеда мы все едем в город, – решив больше не тянуть канитель, объявил мистер Стэкпул.

– И не подумаю, – невозмутимо ответила его жена. – То есть вы, конечно, поезжайте, если хотите, но я никак не могу.

– Мама, голубушка, поедем с нами! Ты ведь знаешь, как папá не любит разлучаться с тобой, – принялась уговаривать ее дочь.

– Да, поедемте с нами, – с небывалой горячностью подхватил зять, – мы же столько времени не виделись, – брякнул он, совсем забыв, что они с Эллой уже целый месяц живут у ее родителей.

Миссис Стэкпул рассмеялась, но, верная своему доброму нраву, сказала:

– Да вы просто сговорились сорвать меня с места! Так и быть, если вам непременно нужно, чтобы я поехала, я поеду, хотя, откровенно говоря, столь внезапный отъезд создает массу неудобств.

И в тот же день они отправились в Лондон, навсегда простившись с Харблдон-холлом. Мистер Стэкпул принял все меры к тому, чтобы жена не проведала об истинной причине, побудившей его покинуть самый очаровательный дом на свете – лучшую из его находок. Пусть уж она возлагает вину на его непоседливость, сумасбродство, причуды, лишь бы уберечь ее от нервного потрясения, которое неизбежно причинит ей ужасная правда.

Он сходил на прием к знаменитому врачу, заранее намекнув, что хотел бы получить предписание немедленно ехать для поправки здоровья на юг Франции. Намек был услышан, и мистер Стэкпул сообщил своей многострадальной жене, что доктор Бланк настоятельно рекомендует ему как можно скорее сменить климат. Через два дня чета Стэкпул уже направлялась в Марсель.

Миссис Стэкпул давно привыкла к непредсказуемым порывам мужа, поэтому его очередная блажь не сильно встревожила ее; но, когда он спустя неделю заявил, что решил отказаться от Харблдон-холла и попытать удачи в восточных графствах, которые все еще были для него «терра инкогнита», она невольно всплакнула – от горького разочарования в настоящем и предчувствия изнурительных блужданий в скором будущем. Как только долготерпеливая леди утерла слезы, муж привел ей тысячу доводов (за исключением того единственного, который имел значение) в пользу своего отказа от их чудесного серрейского дома.

– Ах, дорогой, – вздохнула она, – не знай я тебя, я начала бы подозревать, что ты увидел привидение, точь-в точь как сэр Роланд Шоу восемь лет назад, когда без оглядки бежал из Харблдон-холла!

Как он покинул отель

Одно время я работал лифтером в отеле «Эмпайр». Знаете его? Здоровенный угловой дом на Бат-стрит – ряд белого кирпича, ряд красного, и так снизу доверху, навроде полосатого бекона. До этого я честно оттрубил свой срок в армии и был отчислен с нашивками за безупречную службу. Как я попал в отель – отдельная история. «Эмпайр» принадлежал большой гостиничной компании, в правлении сидели отставные офицеры и другие джентльмены, которым лишь бы не работать, а только денежки получать, ну и среди них затесался мой бывший полковник. Душа-человек, если ему не перечить. Ну, я и попросил его помочь мне с работой, а он мне в ответ: «Моул, – говорит, – ты прямо создан быть лифтером в нашем гранд-отеле. Солдатики – народ воспитанный, исполнительный, и постояльцам нравятся почти наравне с флотскими. Нам тут пришлось уволить одного, можешь занять его место».

Меня все устраивало, и работа, и жалованье, и я целый год продержался в лифтерах, и до сих пор не ушел бы, если бы не тот случай… Но об этом чуть позже. Лифт у нас был гидравлический. Это вам не какая-нибудь хлипкая птичья клетка, которая болтается в лестничном пролете, так что боязно доверить ей свою жизнь (лично я не рискнул бы). Наш лифт ходил как по маслу – с таким управится даже малый ребенок, и стоять в нем не страшнее, чем на земле. В отличие от других, где все бока изнутри, точно в омнибусе, облеплены рекламными объявлениями, у нашего стены были в зеркалах, и разодетые для вечернего выхода дамочки, пока я спускал их в холл, всегда смотрелись в зеркало, поправляли прическу и складывали губки. При желании можно и посидеть на красных бархатных пуфах – не лифт, а настоящая маленькая гостиная: заходите, располагайтесь, и я как на крыльях доставлю вас куда изволите, хоть вниз, хоть наверх.

Все гости отеля в течение дня пользовались лифтом. Среди них попадались французы, по-ихнему лифт – «асса-сэр», ну и на здоровье, если им так нравится; но зачем американцам, которые, вообще-то, говорят по-английски и умеют, не в пример другим, все делать быстро, зачем им тратить время и силы, чтобы называть лифт «элеватором», я до сих пор понять не могу.

Моя лифтерская смена длилась от полудня до полуночи. К этому времени все, кто проводил вечер в театре или ресторане, успевали вернуться в отель, а кто не успел – будь любезен топать наверх пешком, потому как мое рабочее время истекло. Утром обязанности лифтера исполнял кто-нибудь из дежурных портье, но до двенадцати, до начала моей смены, в отеле было затишье, горячка начиналась после двух. Тут уж постояльцы только и ездили вверх-вниз, и электрический звонок, которым меня вызывали с этажа на этаж, трезвонил без умолку. Потом на время ужина снова наступало затишье, и я сидел в своем лифте и читал газету, вот только курить там было нельзя. Не мне одному – никому. Вечно приходилось просить джентльменов иностранцев не курить в лифте – правила есть правила. Английские джентльмены редко нарушали запрет, не то что иностранцы, у которых сигара будто к губам приклеена.

Я всегда обращал внимание на лица тех, кто входил в лифт. У меня острый глаз и хорошая память, мне не нужно было напоминать, кого куда везти. Всех постояльцев я знал наизусть и не хуже их самих знал, на каком этаже они живут.

Полковник Саксби поселился в отеле «Эмпайр», когда на дворе стоял ноябрь. Я сразу приметил его – вояку видать с первого взгляда. Высокий, сухопарый, лет пятидесяти, нос крючком, седые усы и цепкий взгляд; на фронте ему прострелили колено, поэтому ходил он как на ходулях. Но первое, что бросилось мне в глаза, это сабельный шрам на правой щеке. Когда он в первый раз вошел в лифт, чтобы подняться в свой номер на пятом этаже, я подумал, какие разные бывают офицеры. Полковник Саксби – ни дать ни взять телеграфный столб, такой же длинный, прямой и тонкий; а вот, к примеру, мой бывший полковник – чисто бочка в мундире, хотя тоже бравый солдат и, само собой, джентльмен. Полковник Саксби занимал комнату номер двести десять, прямо напротив стеклянной двери, что вела к лифту, и всякий раз, останавливаясь на пятом, я волей-неволей видел этот номер.

Каждый день в одно и то же время полковник на лифте поднимался к себе; спускался он всегда по лестнице, пока не… Но не буду забегать вперед. Иногда, если в кабине мы были одни, он вступал со мной в разговор: спрашивал, в каком полку я служил, говорил, что знавал моих полковых офицеров… Но я бы не назвал его приятным собеседником. Он строго держал дистанцию и, скорее всего, думал о чем-то своем. Еще он никогда не садился. Не важно, пустая кабина или полная, полковник стоял прямой как жердь под лампой в потолке, и свет падал на его лицо – бледное, со шрамом на щеке.

Однажды в феврале полковник Саксби в положенный час не поднялся к себе на лифте, хотя обычно по нему можно было сверять часы, и я, конечно, заметил его отсутствие, но я просто решил, что он, должно быть, уехал куда-то на пару дней. Всякий раз, когда я останавливался на пятом, дверь в номер двести десять была закрыта, и я уверился, что полковник в отъезде, – прежде он часто оставлял дверь открытой. В конце недели я услышал, как горничная сказала кому-то, что полковник Саксби болен. Так вот почему он в последние дни не пользовался лифтом, подумал я.

Все случилось во вторник ночью. В тот вечер у меня не было ни секунды покоя, только и мотался вверх-вниз как заведенный. И ровно в полночь, когда я уже собирался выключить в лифте свет, запереть дверцу и отнести ключ на стойку для утреннего сменщика, опять затрезвонил звонок. Я посмотрел на шкалу – меня вызывали на пятый. С двенадцатым боем часов я снова вошел в лифт. Проезжая мимо третьего и четвертого этажей, я гадал, кому вздумалось звонить в эту пору, не иначе кто-то чужой: свои все знали порядок. Я остановился на пятом, распахнул дверцу – и кого я вижу? На площадке стоит полковник Саксби в запахнутой шинели. Дверь в его комнату была закрыта, потому что, помнится, я увидел на ней номер. Вот те раз, я-то думал, он лежит в постели больной! Вид у него и точно был больной, однако он неспроста надел шляпу… За какой такой надобностью больному, который десять дней не вставал с постели, идти на улицу зимой посреди ночи? Полковник даже не взглянул на меня, наверно, забыл про мое существование, но я, как только лифт тронулся, обернулся к нему. Он стоял под лампой, и тень от шляпы скрывала глаза; нижняя, освещенная часть лица была мертвенно-бледной, а шрам на щеке и того бледнее.

– Рад, что вам лучше, сэр.

Он промолчал, и я отвернулся – не нравился мне его вид. Стоит как статуя в своей долгополой шинели!.. Я едва дождался, когда мы спустились в холл, поскорей открыл дверцу, отдал честь, и он прошел мимо меня в сторону выхода.

– Полковник желает выйти на улицу! – крикнул я портье, который стоял за стойкой и хлопал глазами.

Портье отпер дверь, и полковник Саксби вышел. На улице мела метель.

– Чуднó как-то! – сказал портье.

– И не говори, – согласился я. – Не нравится мне нынче полковник, с ним что-то не так. Он болен и должен лежать в постели, а вместо этого – полюбуйтесь, куда-то отправился в такую ночь!

– Ничего, шинель у него знатная, не замерзнет. Слушай, а может, его позвали на бал-маскарад и под шинелью у него карнавальный костюм? – пошутил портье.

Но он только притворялся, что ему весело: мы оба чувствовали себя не в своей тарелке. Пока мы судили-рядили, громко зазвонил дверной звонок.

– Больше никаких пассажиров, с меня на сегодня хватит, – сказал я и на этот раз взаправду пошел выключать свет.

Тем временем Джо отпер дверь и впустил двух джентльменов. Я с первого взгляда понял, что это лекаря – один длинный, другой коренастый, и оба прямиком направились к лифту.

– Виноват, джентльмены, но после двенадцати лифтом пользоваться запрещено.

– Глупости! – отмахнулся коренастый. – Сейчас только начало первого, а тут вопрос жизни и смерти. Давай-ка живо на пятый этаж! – И они пулей запрыгнули в лифт.

На пятом я выпустил их, и они сразу пошли в двести десятый. Сиделка уже поджидала их, и коренастый спросил:

– Надеюсь, больному не хуже?

И я услышал ее ответ:

– Он умер, сэр, пять минут назад.

Хотя меня никто не спрашивал и не моего ума это дело, но промолчать я не мог и поспешил за лекарями. Перед дверью в двести десятый я сказал:

– Тут какая-то ошибка, джентльмены. Сразу за полночь я отвез полковника вниз, и он вышел на улицу…

– Обознался, только и всего! – прервал меня коренастый доктор. – Просто принял кого-то за полковника.

– Никак нет, джентльмены, прошу прощения, это был полковник, и никто другой; ночной портье подтвердит, он не хуже меня знает полковника и сам открыл ему дверь. Полковник был даже одет по погоде – закутан в армейскую шинель.

– Входите и смотрите, – сказала сиделка.

Вслед за докторами я вошел в комнату, и там лежал полковник Саксби, точно такой, каким я увидал его несколько минут назад. Лежал мертвее мертвого, а поверх лежала долгополая шинель, согревая тело, которому уже было ни холодно ни жарко.

Той ночью я не сомкнул глаз. До утра просидел за стойкой вместе с Джо – все ждал, что вот сейчас полковник позвонит в дверь. И весь следующий день, стоило мне услышать внезапный звонок вызова, меня бросало в пот и дрожь. Так паршиво я не чувствовал себя со дня моего первого боя. Мы с Джо рассказали управляющему, как было дело, а он заявил, что нам это приснилось, однако предупредил:

– Не вздумайте распускать язык, не то все клиенты разбегутся и через неделю тут будет пусто.

Поздно вечером в отель тайком доставили гроб. Я, управляющий и ребята из похоронной конторы загрузили его в лифт, и он почти без зазора, как влитой, встал между задней стенкой и дверцей. На пятом гроб отнесли в номер двести десять, и, пока я топтался в коридоре, мне снова сделалось не по себе, прямо мороз по коже. Потом дверь в номер полковника неслышно отворилась, ребята вшестером вынесли длинный гроб и перед лифтом опустили его на пол ногами к дверце. Управляющий поискал меня взглядом.

– Я не могу, сэр, – замотал я головой, – не могу снова везти полковника вниз. Вчера в полночь я отвез его вниз, и этого мне хватило с лихвой!

– Заносите! – сердито скомандовал управляющий, и ребята без звука втащили гроб в кабину лифта. Последним зашел управляющий. Прежде чем закрыть за собой дверцу, он сказал: – Сдается мне, Моул, что сегодня ты ехал на этом лифте в последний раз.

Так и вышло. После того, что случилось, я все равно не остался бы в отеле «Эмпайр», даже если бы мне удвоили жалованье. Мы с ночным портье вместе уволились.

Грант Аллен

Курган Паллингхерст

1

Рудольф Рив сидел в одиночестве на Старом длинном кургане посреди выгона Паллингхерст. Стоял сентябрьский вечер, солнце уже клонилось к закату. На западе все было залито таинственным красным светом, очень странным, зловещим, – и свет этот бросал лиловые тени на бурый вереск и пожухший папоротник-орляк. Рудольф Рив был журналист и ученый, но обладал душой поэта, несмотря на оба свои призвания, которые, как принято думать, отнюдь не способствуют спонтанному проявлению поэтического темперамента. Он сидел там довольно долго, созерцая окрасившие небо яркие цвета, – более яркого и огненного красного он не видел со времен знаменитых закатов, вызванных извержением Кракатау, – хотя и знал, что уже поздно и давно пора идти в дом переодеваться к ужину. Миссис Бувери-Бартон, хозяйка поместья, известная своей борьбой за права женщин, сверх всякой меры ценила пунктуальность, расторопность и все прочие отнюдь не женские добродетели! Но, словно в пику миссис Бувери-Бартон, Рудольф Рив не двигался с места. Было что-то такое в этом закате и отсветах на листьях папоротника – что-то странное и потустороннее, – что определенно его заворожило.

Выгон, расположенный на возвышенном и открытом месте, представляет собою поросшую вереском и колючим дроком пустошь, на удивление обширную. Кольцо Паллингхерст, оно же Старый длинный курган, – место знаменитое, известное под этим именем всей округе с незапамятных времен. Он венчает собой местность, возносясь над окружающими холмами в глубине тенистого сердца Гемпшира. На его ступенчатых склонах и сидел теперь Рудольф, с артистическим воодушевлением поэта или живописца (а он был в какой-то мере и тем и другим) созерцая изысканные переливы гаснущих отблесков умиравшего солнца на умиравшем вереске. Он сидел и поражался тому, что смерть неизменно настолько прекраснее, поэтичнее и спокойнее, нежели жизнь, – и удовольствие неизменно усиливается, если сознаешь, что, вообще-то, пора одеваться к ужину.

Рудольф как раз собирался встать, страшась продолжительного гнева миссис Бувери-Бартон, когда внезапное, очень странное, но отчетливое ощущение заставило его на миг остановиться и задуматься. Он сам не знал, чтó на него нашло, но, сидя на холме, поросшем низенькими кустиками подземного клевера – диковинного растения, что закапывает свои семена, – он каким-то образом чувствовал (не видел или слышал, а именно чувствовал), будто внутри кургана что-то живет и движется. Он закрыл глаза и прислушался. Нет, это фантазия, чистой воды фантазия! Ни единый звук не нарушал тишину наступавшего вечера, разве что гудение насекомых – умирающих насекомых, которые погибали под первым холодным дуновением приближавшейся осени. Рудольф снова открыл глаза и посмотрел на землю. В болотистой низинке у его ног бесчисленные росянки простирали смертоносные розетки липких красных листьев, усеянные вязкими каплями, дабы ловить и удерживать сопротивлявшихся мух, что изгибали лапки в тщетных попытках освободиться. Но и только. Все остальное словно замерло. Вопреки тому, что он видел и слышал, Рудольфа, однако, переполняло странное ощущение, будто внизу, в кургане, находится что-то живое и подвижное – или подвижное и мертвое? Что-то ползло и кралось, подобно тому как длинные руки росянки ползли, крались и обхватывали беспомощных мух, из которых они высасывали сок. Странное, пугающее чувство – и все же необыкновенно захватывающее! Ему была отвратительна вульгарная необходимость идти на ужин. Зачем вообще люди ужинают? Так низменно и банально! А Вселенная меж тем преисполнена удивительных тайн! Он сам не знал отчего, но его одолевало жгучее желание остановиться и отдать себя во власть неодолимо-притягательной загадки, скрывавшейся в темных недрах кургана.

Он через силу поднялся и надел шляпу, которую держал в руке, лоб его горел. Солнце давно зашло, а миссис Бувери-Бартон ужинала ровно в полвосьмого. Ему нужно вставать и идти домой. Что-то непонятное тянуло его вниз, стремясь задержать. Он снова помедлил, задумавшись. Он не был суеверным, но все же казалось, что рядом толпятся незримые создания, гадая, уйдет он или, уступив искушению, решит предаться своей причудливой фантазии. Удивительно! Он абсолютно никого и ничего не видел и не слышал и тем не менее смутно ощущал присутствие невидимых существ, что глядели на него затаив дыхание, нетерпеливо подмечая каждое его движение, словно намереваясь понять, удалится он или останется, чтобы разобраться в одолевшем его беспричинном беспокойстве.

Минуту-другую он простоял в нерешительности, и все это время незримые свидетели не дыша глядели на него в мучительном ожидании. Он чувствовал, как они вытягивают шеи, и мог представить себе их напряженное внимание. Наконец он не выдержал. «Чушь какая-то», – сказал он вслух и медленно повернул в сторону дома. И тут же раздался глубокий вздох облегчения (пусть и не совсем такого, какой ожидался) – неслышный, неощутимый – со стороны окружавшей его бесплотной толпы. Вослед ему словно протянулись руки, стремившиеся вернуть его обратно. Сборище нереальных созданий, рассерженных и разочарованных, как будто следовало за ним через пустошь, безмолвно осыпая невыразимыми проклятьями на каком-то неизвестном языке. Рудольфа охватило ужасное чувство, что за ним следуют нездешние враги. Возможно, дело было всего-навсего в жутковатых алых отблесках заката, или в безлюдье пустоши, или же в необходимости прибыть минута в минуту на ужин к миссис Бувери-Бартон, но, так или иначе, он на миг совершенно перестал владеть собой и побежал – побежал со всех ног от самого кургана до сада, окружавшего дом. Там он остановился и огляделся, болезненно переживая собственную глупую трусость. Это было чистой воды ребячество: он ничего не видел, ничего не слышал, ему нечего было бояться, и все же он удирал, будто девчонка, от тени, порожденной его же воображением, и все еще дрожал в глубочайшей уверенности, что его преследовал кто-то незримый. «Боже, какой я дурак, – сказал он себе несколько рассерженно, – так испугался, а было бы чего! Потом вернусь туда, просто-напросто для того, чтобы восстановить самоуважение и хотя бы показать, что на самом деле не испугался».

И, даже произнося это, он в глубине души чуял присутствие своих сбитых с толку противников, разочарованно скалившихся и скрипевших зубами у садовой калитки, – они удивленно и притом с явным восторгом отреагировали на перемену его намерений.

2

Свет – лучшее средство от суеверных страхов. К счастью, в жилом доме усадьбы Паллингхерст провели электричество – миссис Бувери-Бартон была особа в высшей степени современная. Еще не переодевшись к ужину, Рудольф уже усмехался, вспоминая свое неразумное поведение. Никогда прежде – по крайней мере, с тех пор, как ему минуло двадцать, – он не делал ничего подобного, и он точно знал, почему поступил так сейчас. Нервный срыв. В городе он переутомил свой мозг сложными подсчетами для статьи «О нынешнем состоянии финансов в Китае», заказанной «Фортнайтли», и сэр Артур Бойд, известный специалист по нервным расстройствам, честно заработал три гинеи, порекомендовав ему «сменить обстановку и отдохнуть недельку-другую в сельской местности». Вот почему он принял приглашение миссис Бувери-Бартон поучаствовать в ее блестящей осенней вечеринке в поместье Паллингхерст, и, несомненно, именно поэтому он только что столь нелепо испугался невесть чего. Вывод: впредь никогда не перенапрягать мозг, оно того не стоит. И все же как в наши дни прокормиться литературным трудом, если не перенапрягаться?

Тем не менее он спустился к ужину в прекрасном расположении духа. Хозяйка была любезна и позволила ему поухаживать за хорошенькой американкой. Разговор за супом быстро свернул на тему заката. Разговор за супом обыкновенно не отличается глубокомыслием – он оживляется к моменту подачи рыбы и достигает кульминации во время десерта, после чего вновь идет на спад под поедание фруктов.

– Вы были на кургане около семи, мистер Рив, – строго заметила миссис Бувери-Бартон, когда он рассказал о зареве. – Вы наблюдали самый закат. Как быстро вы, получается, вернулись домой! Я уже начинала бояться, как бы вы не опоздали к ужину.

Рудольф немного приукрасил случившееся. Это была какая-то девчачья уловка, недостойная журналиста, однако он прибег к ней.

– О боже, нет, миссис Бувери-Бартон, – серьезно отвечал он. – Я, может, и неблагоразумен, но, надеюсь, чужд греховных намерений. Знаю, в поместье Паллингхерст не стоит проявлять подобную преступную слабость. Я и правда хожу быстро, а закат… ну, закат был попросту слишком красив.

– Элегантен, – заметила хорошенькая американка в свойственной ей манере.

– Он всегда такой в этот вечер, каждый год, – тихо сказала малышка Джойс таким тоном, будто поведала известный научный факт. – Это, знаете ли, ночь, когда над Старым длинным курганом разливается яркий свет.

Джойс была единственным ребенком миссис Бувери-Бартон – прелестное хрупкое создание двенадцати лет от роду, она напоминала эльфа, но отчего-то выглядела испуганной, и это странным образом было ей к лицу.

– Какой вздор, дитя мое! – воскликнула ее мать и бросила на Джойс такой взгляд, что та немедленно умолкла. – Мне стыдно за нее, мистер Рив, дети иной раз наберутся от няньки такой чуши! – Сама миссис Бувери-Бартон была особа современная и вообще ни во что не верила. – Простонародная вера, не стоящая внимания.

Но слова ребенка, сказанные почти шепотом, достигли острого слуха Арчи Кэмерона, выдающегося специалиста по электричеству. Он тут же ухватился за них, будучи не в силах устоять перед малейшим намеком на сверхъестественное.

– Что ты сказала, Джойс? – вскричал он, наклоняясь к девочке через стол. – Нет, миссис Бувери-Бартон, мне непременно нужно это слышать. Что нынче за день и что ты только что сказала про закат и свет над Старым длинным курганом?

Джойс умоляюще посмотрела на мать, потом снова на Кэмерона. Легкий кивок дал ей понять, что, так уж и быть, рассказать можно, – борьба за права женщин не настолько захватила миссис Бувери-Бартон, чтобы та распространяла их на свою дочь. Всему же должен быть предел. Джойс замялась, потом продолжила:

– Ну, знаете, это такая ночь, когда солнце оборачивается, или стоит на месте, или пересекает тропик, или идет назад – как-то так.

Миссис Бувери-Бартон сухо откашлялась.

– Осеннее равноденствие, – сурово перебила она, – и солнце в этот момент, разумеется, ничего такого не делает. Нужно будет уделить больше внимания урокам астрономии, Джойс, – твое невежество невыносимо. Но продолжай свои россказни, и давай уже покороче.

– Осеннее равноденствие, точно, – без тени смущения сказала Джойс. – Помню это слово – мне говорила старая Рэйчел, цыганка. В общем, этой ночью раз в год над пустошью что-то светится. Мама, я знаю, что это правда, – сама видела, да и стишок есть:

В ночь Михаила с давних лет

Над Паллингхерстом яркий свет.

Ночь святого Михаила – вот только цыганка говорит, раньше это была ночь Ваала, а еще раньше – забыла чьего имени. И этот кто-то был бог, которому нельзя приносить жертву, убитую железом, только кремнем или каменным топором.

Кэмерон откинулся на стуле и внимательно разглядывал ребенка.

– Надо же, как интересно, – сказал он, – очень, очень интересно. Вот оно – то, чего обычно так не хватает, свидетельство из первых уст. Джойс, а ты правда уверена, что видела все это?

– Ах, мистер Кэмерон, как вы можете! – обиженно воскликнула миссис Бувери-Бартон: даже прогрессивные дамы все же остаются дамами и потому иной раз дуются. – Я прилагаю столько усилий, чтобы уберечь Джойс от подобного вздора, и тут появляетесь вы, ученые мужи, и говорите с нею вот так, сводя на нет мои долгие старания.

– Ну, видела это все Джойс или нет, – серьезно произнес Рудольф Рив, – могу сказать за себя – я сегодня видел очень странный свет над Длинным курганом, более того, я чувствовал нечто загадочное.

– И что же? – спросил Кэмерон, с интересом наклоняясь к нему. Всему свету известно: Кэмерон почти ни во что не верит (кроме преломления светового луча), но все же сохранил характерную для шотландских горцев веру в хорошие истории о привидениях.

– Сидел я, значит, на кургане, – начал Рудольф, – как раз после заката, и вдруг смутно ощутил, будто внутри что-то шевелится, невидимое и неслышное, но…

– Ой, я знаю, знаю! – вставила Джойс, подаваясь вперед с полными любопытства глазами, – такое чувство, будто где-то там есть кто-то, неясный и тусклый, а ты их не видишь и не слышишь, и они пытаются стянуть тебя вниз, хватаются за тебя, а ты пугаешься, убегаешь, и они будто следуют за тобой и смеются. Такие большие, и хихикают! Я знаю, каково это, сама там бывала и чувствовала такое.

– Джойс! – вмешалась миссис Бувери-Бартон, нахмурившись. – Не говори глупости! Это уже ни в какие ворота не лезет. Как ты можешь допустить, чтобы мистер Рив убежал – он же ученый! – от воображаемых ужасов?

– Ну не то чтобы я убежал, – немного робко отозвался Рудольф. – Думаю, такое сложно признать, когда тебе уже за двадцать. Но я в самом деле поспешил домой со всех ног – разумеется, чтобы не опоздать на ужин, миссис Бувери-Бартон. И да, Джойс, между нами говоря, я и вправду чувствовал, будто кто-то следует за мной и смеется.

Миссис Бувери-Бартон посмотрела на него с выражением величайшего неудовольствия.

– Полагаю, – сказала она ледяным голосом, от которого мог бы застыть целый комитет, – за столом в присутствии таких ученых людей мы могли бы найти иную тему для обсуждения, чем эти замшелые предрассудки. Профессор Спенс, не находили ли вы нынче утром новые палеолитические орудия?

3

Немного позже в углу гостиной, подальше от председательского кресла миссис Бувери-Бартон, собралась небольшая компания желающих послушать, как Рудольф и Джойс сравнивают свои впечатления о свете над курганом. Когда два сновидца и визионера закончили, миссис Брюс, буддистка эзотерического толка, принимавшая у себя махатм (по слухам, они к ней частенько заглядывали, запросто, к послеобеденному чаю), торжествующе распахнула шлюзы своего красноречия.

– Именно этого и следовало ожидать, – изрекла она, озираясь в поисках скептиков, дабы тут же растерзать их. – Новалис был прав. Дети – как первобытные люди, они ближе всех к истине. Они являются к нам прямо из Бесконечности. Юные души просто нисходят с неохватных Божьих небес и видят больше, чем мы, взрослые, – за некоторыми исключениями. Мы сами – что мы есть, если не многослойное скопление фантазмов? Духовный свет редко достигает нашей запятнанной плоти. На нас лежит пыль прожитых лет. Но дитя, лишь явившееся в тусклый мир кармы, приносит облака славы из блаженных видений. Так полагал Вордсворт; так учили мудрецы Тибета за много веков до Вордсворта.

– Любопытно, – сказал профессор Спенс со сдержанной улыбкой ученого. – Значит, все это случилось с Джойс и нашим другом Ривом на Длинном кургане. Вы же читали последнюю работу Макричи? Нет? В общем, он убедительно доказал, что длинные курганы, погребения низкорослых людей, живших здесь до арийского завоевания, – это реальные прообразы холмов, где обитают фейри, и подземных дворцов из народных легенд. Вы же знаете эту историю о том, как Чайльд-Роланд дошел до Темной Башни, а, Кэмерон? Так вот, Темная Башня – не что иное, как длинный курган, может, даже сам курган Паллингхерст, или какой-то другой, а Чайльд-Роланд вошел в нее, чтобы спасти сестру, леди Эллен, которую украл король фейри, дабы принести ее в жертву. Пикты, как вы помните, были народ глубоко религиозный, они верили в человеческие жертвоприношения, которые якобы приносили им духовную благодать. А самое странное – чтобы увидеть фейри, нужно обойти курган против часовой стрелки, то есть, мисс Квакенбосс, как вам объяснит Кэмерон, в направлении, противоположном движению солнца, как раз в эту самую ночь, в канун святого Михаила, который в старину считали днем осеннего равноденствия.

– Кажется, в каждом длинном кургане посредине есть камера, выложенная из больших камней, – осторожно вставил Кэмерон.

– Да, во всех или почти во всех курганах они существуют – мегалитические, знаете ли, необработанные; и такая камера и есть подземный дворец, освещенный волшебным светом, о котором так часто упоминают в старых сказках о мертвецах, и из ныне живущих лишь вам с Джойс довелось это увидеть, Рив.

– Очень странно, – задумчиво сказал закоренелый материалист доктор Портер, – что люди видят лишь призраков из очень близких эпох. Часто рассказывают о призраках в костюмах восемнадцатого столетия, потому что все видели парики и кюлоты на картинках и на маскарадах. Иногда упоминают наряды елизаветинской эпохи, ведь слои общества, наиболее склонные верить в призраков, редко представляют себе, как выглядят тогдашние брыжи и кринолины. И уж точно вовсе не встречаются призраки, одетые как англосаксы или римляне, про которых имеют понятие разве что люди образованные, а привидения, как правило, избегают образованных (кроме вас, миссис Брюс) пуще синильной кислоты. На данный момент мир уже должен был бы кишеть призраками из глубокой древности, однако они через какое-нибудь столетие исчезают и более не вселяют ужас в живых. Тем более странно, что эти призраки длинных курганов, вероятно, как раз являются духами мужчин и женщин, живших много тысяч лет назад, – поразительное долголетие для нематериального существа, вам так не кажется, Кэмерон?

– Европа должна уже быть битком набита ими! – с улыбкой заметила хорошенькая американка, – а вот у Америки пока что не было времени обзавестись сколько-нибудь существенным легионом духов.

Но миссис Брюс мгновенно ополчилась против подобного легкомыслия и бросилась в бой за своих любимых призраков:

– Нет-нет, доктор Портер, тут вы ошибаетесь. Вам следует прочесть, что я написала в «Зерцале Трисмегиста». Человек – средоточие своих собственных чувств. В пятом и шестом измерениях пространства есть ландшафты, отличные от тех, которые он наблюдает вокруг себя. Как верно заметил Карлейль, всякий глаз видит во всем лишь то, на что хватает его силы зрения. И в духовном смысле это не менее верно, чем в физическом. Как по-разному видели мир Ньютон и его пес Даймонд! Один созерцал грандиозное видение всемирного притяжения, другой – мышку под креслом, как говорится в мудром старом детском стишке. Детские стишки хранят в себе мудрость столетий. Ничто не погибло, ничто не изменилось, ничто не было создано с нуля. Все духи тех, кто когда-либо жил, живет или будет жить во вселенной, незримо присутствуют рядом с нами, и каждый из нас видит лишь тех из них, кого способен увидеть. Простолюдину являются только призраки тех, кого он так или иначе знает. А если человек вроде вас увидит привидение (что, впрочем, маловероятно, ведь вы морите голодом свою духовную сторону, закрывая глаза на значительную часть мироздания), то им в равной мере может оказаться и дух вождя из каменного века, и призрак щеголя георгианской или елизаветинской эпохи.

– Я что, услышала слово «привидение»? – вмешалась миссис Бувери-Бартон, пылая праведным гневом. – Джойс, дитя мое, отправляйся в постель. Этот разговор не для тебя. И не простудись, стоя у окна в ночнушке, чтобы увидеть огни на кургане, – это всего лишь лунный свет. В прошлом году, стоя вот так, ты заболела и едва не умерла. Эти суеверия не несут ничего хорошего.

И в самом деле, Рудольфу стало немного стыдно за то, что он заговорил на подобные темы в присутствии хрупкого и чувствительного юного создания.

4

В течение вечера у Рудольфа разболелась голова, как, по правде, с ним частенько случалось, – ведь он был писатель, а страдания – удел нашего племени. Голова у него болела регулярно, в перерывах же он писал статьи для журналов. Эта боль была прекрасно ему знакома – худшая из многих, та, от которой спасаются мокрым полотенцем, та, из-за которой можно проворочаться всю ночь без надежды на облегчение. Около одиннадцати, когда мужчины удалились в курительную комнату, боль стала непереносимой. Он подозвал доктора Портера.

– Можете дать мне что-нибудь, что способно унять эту мигрень? – жалобно попросил он, описав симптомы.

– О, разумеется, – отвечал доктор с уверенностью профессионального медика, столь хорошо нам всем знакомой. – Я принесу вам питье, которое поможет через какие-нибудь полчаса. Миссис Брюс называет его сомой – отличное древнее средство наших арийских предков, незаменимое при нервном истощении.

Рудольф поднялся к себе в комнату, и доктор последовал за ним несколько минут спустя с маленькой склянкой густой вязкой зеленой жидкости. Он аккуратно отмерил десять капель в мензурку и разбавил водой. Микстура смешивалась крайне плохо.

– Выпейте это, – сказал он с величественным видом ученой пиявки.

И Рудольф выпил.

– Я вам оставлю бутылочку, – продолжал врач, ставя ее на тумбочку, – только принимайте с осторожностью. Десять капель раз в два часа, если продолжит болеть. Запомните – не более десяти. Это сильный наркотик, название его вам, должно быть, известно: Cannabis Indica[9].

Рудольф невнятно его поблагодарил и рухнул на кровать не раздеваясь. Он привез с собой книгу – восхитительный томик «Английских волшебных сказок» Джозефа Джейкобса – и попытался прочесть сказку о Чайльд-Роланде, к которой привлек его внимание профессор Спенс. Но из-за сильной головной боли он толком не смог читать и лишь с трудом уразумел, что Чайльд-Роланду какой-то волшебник посоветовал направиться к зеленому холму, окруженному террасами, наподобие кургана Паллингхерст, и трижды обойти его противосолонь, всякий раз повторяя:

Дверь отопри! Дверь отопри!

И мне позволь войти!

А когда дверь откроется, сказал колдун, смело входи во дворец короля фейри. На третий раз дверь отворилась, и Чайльд-Роланд вошел во двор, озаренный волшебным светом, проследовал по длинному коридору и наконец оказался перед двумя широкими каменными дверями, за которыми была зала – величественная и великолепная, – где сидела леди Эллен, расчесывая золотистые волосы янтарным гребнем. Завидев брата, она встала и промолвила:

Мой неразумный брат, тебя

Конец печальный ждет:

Король эльфийский – смерть твоя —

Появится вот-вот[10].

Дочитав до этого места, Рудольф понял, что больше не в силах, настолько болела голова, и, отложив книгу, снова погрузился в невнятные раздумья о теории миссис Брюс, будто бы каждый видит лишь тех призраков, каких ожидает. Это казалось вполне резонным – каждому дается по вере его. Если так, тогда эти древние дикие духи каменного века, до всякой там бронзы и железа, наверняка еще населяют зеленые курганы под качающимися соснами, где, согласно легенде, их обладатели были давным-давно похоронены, а таинственный свет над выгоном Паллингхерст – это знак их присутствия.

Он и сам не знал, сколько пролежал вот так, но часы пробили дважды, а голова уже буквально раскалывалась, и он щедро отмерил себе вторую дозу густой зеленой микстуры. Рука его тряслась так сильно, что он вполне мог обсчитаться на каплю-другую. На какое-то время ему стало полегче, но потом боль взыграла по новой. Рудольф как во сне побрел к большому северному эркеру – охладить лоб свежим ночным воздухом. Окно было открыто. Он выглянул и увидел нечто примечательное. В другом эркере изогнутого под прямым углом крыла дома маячило бледное лицо ребенка, обращенное к выгону. Это была Джойс в белой ночной рубашке, и она, вопреки запрету матери, вглядывалась в таинственную пустошь. На миг девочка замерла, и взгляды их встретились. Она медленно подняла бледный пальчик и указала вдаль. Губы сложились в неслышное слово, которое он смог понять. Она произнесла: «Смотрите!» Рудольф повернул голову туда, куда она указывала.

Над Старым длинным курганом повисло слабое голубое мерцание, призрачное и смутное, как спички, которые потерли о ладонь. Оно словно взывало к нему.

Он взглянул на Джойс. Она махнула рукой в сторону кургана. Губы ее говорили: «Идите». Рудольф находился в странном полубессознательном состоянии самогипноза, в котором можно подчиниться любому приказу. Дрожа, он поднялся и со свечой в руке бесшумно спустился по лестнице. Затем на цыпочках прокрался по коридору, выложенному плиткой, снял шляпу с вешалки, открыл дверь и осторожно вышел в сад.

Сома успокоила его нервы и внушила ему ложную отвагу, но он все равно чувствовал себя необычно и жутко от присутствия чего-то таинственного и сверхъестественного. По правде говоря, даже сейчас он бы воротился, если бы не поднял глаза и не увидел бледное лицо Джойс, все еще прижатое к окну, и ее белую руку, тихо побуждавшую его идти вперед. Он еще раз посмотрел туда, куда она показывала. Призрачный свет стал более явственным, и бескрайняя пустошь, казалось, наводнилась множеством незримых загадочных созданий.

Рудольф на ощупь двинулся дальше, направляясь к кургану. Пока он шел, беззвучные голоса нашептывали ему на ухо что-то ободряющее на незнакомых языках, ужасные призраки древних духов толпились вокруг него и манили за собой. Один посреди темной пустоши, то и дело спотыкаясь о корни дрока и вереска, но точно поддерживаемый невидимыми руками, он медленно брел вперед, пока наконец, страдая от головной боли, на трясущихся ногах, не предстал перед забытой могилой вождя дикарей. Вдали на востоке поднималась белая луна.

Чуть подождав, он начал огибать курган. Но что-то препятствовало ему, ноги отказывались повиноваться и будто сами собой шли в противоположную сторону. Потом он вдруг вспомнил, что пытался следовать ходу солнца, а не против него. Собравшись с духом, он открыл глаза и зашагал обратно. Тут же его походка сделалась легче, и незримые спутники захихикали чуть ли не в голос. После третьего круга губы его разомкнулись, и он пробормотал таинственные слова: «Дверь отопри! Дверь отопри! И мне позволь войти!» Потом от усердия голова у него заболела сильнее прежнего и закружилась, и на пару минут Рудольф потерял сознание.

Когда он снова открыл глаза, перед ним открылся совершенно иной вид. Внезапно Рудольф осознал, что время откатилось на десять тысяч лет назад, солнце вернулось по ступеням Ахазовым, и он оказался лицом к лицу с далекой древностью. Грани существования потускнели; над Рудольфом проплывали новые видения, ему открылись новые миры, новые – и одновременно бесконечно старые – мысли устремились к нему из средоточия времени, пространства, материи и движения. Он перенесся в иную сферу бытия, воспринимал окружающее обновленными чувствами. Все изменилось, и он сам тоже изменился.

Теперь голубое свечение над курганом было ярче дневного света, хотя и бесконечно таинственнее. По поросшему травой склону шел проход в грубо тесанный каменный коридор. Пусть его любопытство к этому моменту и было обострено до предела, Рудольф, на миг испытав искушение войти в эту мрачную черную дыру, ведущую вниз, в недра земли, в страхе отпрянул. Но он не владел собой. Боже! Оглядевшись, он увидел, к своему неописуемому ужасу, тревоге и восторгу, призрачную толпу отвратительных нагих дикарей. Это были духи, но духи дикарей. Они толкали и пинали его, собирались вокруг нестройными группами, именно так, как делали, еще невидимые, минувшим вечером. Но теперь он ясно различал их физическим зрением, наблюдал мерзкие ухмылявшиеся тени варваров, ни черные, ни белые, а смуглые, с низкими лбами, спутанными нечесаными волосами, массивными челюстями и жутким оскалом; их косматые брови выступали как у горилл, чресла были едва прикрыты обрывками шкур, физиономии необычайно кровожадны и гадки.

Это были дикари – но призрачные дикари. В них как будто соединились два самых страшных и грозных врага цивилизации. Рудольф Рив бессильно упал в их неосязаемые руки – они грубо схватили его бесплотными пальцами и толкнули навстречу своему спящему вождю. Затем они разразились нестройным смехом, одновременно глухим и пронзительным. В этом гнусном звуке причудливо соединились торжествующее улюлюканье индейцев и странная издевка призраков.

Рудольф позволил им втолкнуть его внутрь – их было слишком много, а сома словно высосала всю силу из его мышц. Женщины были еще хуже мужчин – древние кошмарные ведьмы со свисавшими грудями и налитыми кровью глазами, они торжествующе вились вокруг него и громко кричали на языке, которого он прежде не слышал, хотя интуитивно понимал его:

– Жертва! Жертва! Он наш! Он наш!

Даже охваченный ужасом, Рудольф знал, почему он понимает эти слова, которых прежде не слышал. Это был праязык нашей расы – природный, инстинктивный, родной язык человечества.

Они толкали его к главной зале руками в призрачных ошметках бизоньих шкур. Их запястья притягивали его, как магнит притягивает железный брусок. Он вошел во дворец, озаренный тусклым фосфоресцирующим светом, подобным свету кладбища или умирающего язычества. В темноте проступали смутные очертания, однако глаза Рудольфа почти сразу привыкли к сумраку, подобно тому как глаза новопреставившегося покойника в могиле быстро привыкают к незнакомому окружению под действием внутренней силы. Королевский зал был построен из циклопических камней, каждый – размером с голову колоссальной статуи Сесостриса. Глыбы ледникового гранита и тускло-серого песчаника небрежно водрузили одна на другую и изрезали изображениями змей, концентрических кругов, сплетающихся зигзагов и таинственных свастик. Но все это Рудольф заметил лишь мельком – если вообще заметил; внимание его было поглощено всепожирающим ужасом положения, в котором он оказался.

В самом центре залы, скорчившись, сидел скелет. Ноги его были согнуты, руки обхватили колени, оскаленные зубы почернели от времени – или от человеческой крови. Призраки обступили его со странной почтительностью, пригнувшись.

– Смотри! Мы привели тебе раба, великий король! – вскричали они все на том же варварском наречии – сплошь щелчки и гортанные звуки. – Ведь это святая ночь отца твоего, Солнца, когда он начинает годичный круговой путь сквозь звезды и уходит от нас на юг. Мы даруем его тебе, чтобы ты вернул себе молодость. Восстань! Пей его горячую кровь! Восстань! Убей и съешь его!

Ухмыляющийся скелет повернул голову и воззрился на Рудольфа пустыми глазницами с каким-то жадным удовлетворением. Вид человеческой плоти, казалось, каким-то образом создал подобие души в груди мертвеца. Покуда Рудольф, крепко удерживаемый неосязаемыми руками своих чудовищных пленителей, озирался и дрожал, слишком напуганный, чтобы кричать и сопротивляться, кошмарное создание встало и, подобно другим духам, окуталось бледным голубоватым свечением. Скелет мало-помалу исчезал, точнее, становился чем-то бестелесным, но притом больше напоминавшим человека, – и выглядел страшнее костей, из которых явился. Голый и желтый, как и остальные, он был прикрыт лишь передником из сухой травы или чего-то подобного, а с плеч его свисала призрачная мантия из медвежьей шкуры. Он встал, и другие привидения забились лбами о пол, пресмыкаясь перед королем в древней пыли, издавая бессвязные возгласы невыразимого почтения.

Великий вождь повернулся, ухмыляясь, к одному из своих палачей.

– Дай нож! – отрывисто произнес он: все эти странные тени говорили короткими, рублеными фразами на односложном языке, напоминавшем лай шакалов или смех полосатых гиен в полночь среди могил.

Прислужник опять низко поклонился и подал господину осколок кремня, очень острый и зазубренный. Но больше всего Рудольфа напугало, что это ужасное грубое варварское орудие было не призрачным и не бесплотным – это был обломок настоящего камня, способный нанести длинную рваную рану, которая могла оказаться смертельной. На полу комнаты лежали сотни таких же обломков, некоторые выглядели едва обработанными, другие – тщательно отполированными. Прежде Рудольф много раз видел такие в музеях; и он вдруг впервые с ужасом осознал, что за предметы дикари далеких времен оставляли с мертвецами в камерах курганов.

Через силу облизнув пересохшие губы, он трижды мучительно воскликнул:

– Пощадите!

При этом звуке король дикарей разразился громким злобным хохотом. Это был жуткий смех то ли дикого зверя, то ли маньяка-убийцы, и он пронесся по длинной зале, будто смех дьяволов, обрекающих душу красавицы на вечное проклятье.

– Что он сказал? – выкрикнул король все на том же древнем наречии, и смысл его слов тотчас дошел до Рудольфа. – Голос этих белолицых людей, которых мы приносим в жертву с тех пор, как все пришло в упадок, так похож на птичий! Му-му-му – вот как они говорят, му-му-му! Лягушки, а не мужчины и женщины!

И тут Рудольфу, несмотря на объявшую его панику, пришло в голову, что он способен понимать язык этих загробных видений потому, что на нем когда-то говорили его предки, – но они не понимали его именно потому, что его язык был для них слишком богатым и сложным.

Впрочем, у него не было времени для долгих размышлений. Его ум застилал страх. Призраки столпились вокруг, бормоча еще громче, чем раньше. С дикими криками и нечестивыми воплями они заплясали вокруг жертвы. Двое неторопливо приблизились к Рудольфу и связали ему руки и ноги призрачной веревкой. Она врезалась в плоть, словно великая скорбь. Они привязали его к колу, явно выточенному не из дерева, а из неосязаемой тени, однако оторваться от него было не легче, чем высвободиться из железных цепей в настоящей тюрьме. С обеих сторон кола две карги, длинноволосые, злобные, невыразимо жуткие, поместили по паре растений двулепестника. Затем вся орда издала злобный экстатический вой, эхом разнесшийся под низкими сводами залы. Дикари ринулись вперед и покрыли его тело чем-то вроде масла, повесили ему на шею погребальный венок и принялись яростно оспаривать друг у друга его волосы и лоскуты одежды. Женщины кружили, словно вакханки, громко восклицая:

– О великий вождь! О мой король! Мы приносим тебе эту жертву, мы даруем тебе свежую кровь, дабы продлить твою жизнь! Даруй нам взамен крепкий сон, сухие могилы, сладкие сны, прекрасные годы!

Они резали себя кремневыми ножами, и призрачная сукровица лилась рекой.

Тем временем король пристально смотрел на обреченного голодными глазами, полными чудовищной людоедской жадности. Потом по мановению его руки толпа призраков вдруг замерла. Повисла торжественная пауза. Женщины присели на корточки возле Рудольфа, мужчины образовали внешний круг. В этот момент он смутно различил на голове каждого из них рану – и его осенила догадка: их самих в незапамятные времена принесли в жертву, чтобы они составили своему королю свиту в мире духов. Едва он об этом подумал, мужчины и женщины, громогласно завывая, воздели руки с зажатыми в них острыми кремнями и принялись грозно ими размахивать. Король подал знак, бросившись на пленника с зазубренным ножом. Он обрушил оружие на голову Рудольфа. В тот же миг остальные ринулись вперед, крича на своем наречии:

– Срежь плоть с его костей! Убей его! Руби на куски!

Рудольф пригнулся, чтобы избежать ударов. Он отпрянул в полнейшем ужасе. О, что за страх может пробудить любой христианский призрак по сравнению с этими бестелесными дикарями? О, сжальтесь, сжальтесь! Они разорвут его на куски!

В этот момент он поднял глаза и увидел, как некое чудо судьбы, еще одну неясную тень, парящую рядом с ним. Этот едва различимый человек был одет по моде шестнадцатого столетия. Возможно, это и в самом деле был призрак, однако он поднял призрачную руку и указал на дверь. Рудольф увидел, что ее не охраняют. Дикари набросились на него, он чувствовал щекой их ледяное дыхание.

– Покажи им железо! – крикнула тень по-английски.

Пытаясь высвободиться, Рудольф сделал мощный рывок локтями. Это оказалось непросто, но все же у него получилось. Он достал и раскрыл перочинный ножик. При виде холодной стали, непереносимой для взора призраков и троллей, дикари отпрянули, что-то бормоча. Но – лишь на мгновение. В следующий момент с мстительным воем, даже более громким, чем прежде, они окружили Рудольфа и попытались его остановить. Он стряхнул их яростным усилием, как они ни толкали и ни теснили его и ни ударяли снова и снова острыми осколками кремня. Из рук и ног его хлестала кровь – красная кровь этого мира, но все же он пробивал себе острым стальным лезвием дорогу к двери и лунному свету. Чем ближе он был к выходу, тем гуще становилась толпа призраков и тем теснее смыкали они ряды, словно сознавая, что власть их заканчивается за порогом. Ножа они избегали с суеверным ужасом. Рудольф энергично отпихивал их и, то и дело бросаясь на них, прокладывал себе путь наружу. Наконец он одним могучим рывком освободился – и вновь оказался на пустоши, дрожа, как усталый пес. У входа столпились скалящиеся призраки, скрипя зубами, точно звери, в бессильном гневе. Рудольф побежал, совершенно измученный, но буквально через несколько сотен ярдов упал и потерял сознание. Он рухнул на кочку белого вереска у песчаного гребня и пролежал там без чувств до самого утра.

5

Когда на следующий день его подобрали люди из поместья, он был в лихорадке, смертельно бледный от страха, и что-то бессвязно бормотал. Доктор Портер велел уложить его в постель без малейшего промедления.

– Бедолага! – сказал он, склоняясь над больным. – Едва не помер от воспаления мозга. Нельзя было давать ему Cannabis в столь возбужденном состоянии – или, по крайней мере, стоило более пристально за ним наблюдать. Теперь ему нужно обеспечить покой и ни под каким предлогом не подпускать к нему ни миссис Брюс, ни миссис Бувери-Бартон.

Но позднее тем же вечером Рудольф послал за Джойс.

Девочка вошла крадучись, пепельно-бледная.

– Что такое? – спросила она тихо-тихо, садясь у его постели. – Король Кургана едва не забрал вас?

– Да, – ответил Рудольф, с облегчением обнаружив, что хоть с кем-то может откровенно поговорить о своем кошмарном приключении. – Он едва не забрал меня. Но откуда ты об этом знаешь?

– Около двух часов, – ответил ребенок с побелевшими от ужаса губами, – я увидела, что огни на пустоши горят ярче и синее, а потом вспомнила слова жуткого старого стишка, которому научила меня цыганка:

Курган Паллингхерст под полной луной,

Дух бестелесный – твой древний король.

И в полночь, как встарь, живым на беду

Он требует жертв один раз в году.

Их плоти и крови он жаждет вкусить.

Не стоит в ту ночь к Паллингхерсту ходить.

И едва я об этом подумала, как увидела, что огонь разгорелся необычайно ярко и быстро, и я задрожала от страха. Потом все сразу улеглось, и над пустошью раздались стоны и крики отчаяния, точно там была целая толпа, и я поняла, что вы не станете жертвой короля-призрака.

Генри ван Дайк

Ночной визит

1

Первый осенний снежок, мимолетно окрасивший мир в белый цвет, продержался всего час. После полудня выглянуло солнце, подул теплый ветер, и от белизны не осталось и следа. К вечеру на невысокие хребты и бескрайние равнины Нью-Джерси вернулось печальное многоцветье – красно-коричневые, багровые и тускло-золотые тона; дубы, вязы и березы еще не сбросили листву, и увядающая монархия осени не спешила уступить место ледяной республике зимы.

В старинном городе Калвинтоне, растянувшемся вдоль шоссе, фонари зажгли пораньше, не дожидаясь, пока шафрановые сумерки сменятся сырой ночью. С длинной, в лужах, улицы и с пропитанных влагой лужаек стал подниматься туман, окутывая дома, деревья и башни колледжа двойным покрывалом, отчего вокруг каждого фонаря возник бледный ореол, меж тем как небо затягивалось дымкой, сквозь которую потихоньку пробиралась сонная и робкая луна. Это была ночь промедления и надежд, ночь воспоминаний и тайны, сиротливая, тусклая, полная странных глухих звуков.

В одном из небольших домиков на главной улице свет в окошке не гас допоздна. Там сидел, один в своем кабинете, Лерой Кармайкл и читал «Сельского врача» Бальзака. Он не был склонен к унынию, но дух этой ночи проник и в него. Как часто случается с молодыми страстными натурами, он поддался властной магии осени. В его голове, как и в воздухе, блуждал легкий липучий туман, расплывались светящиеся пятна мыслей и нарастало ожидание перемен. Он живо ощутил, что вся природа вокруг спокойно и несуетно преображается, что она близка и одновременно равнодушна. Ненадолго им овладело сознание, что все окружающее когда-нибудь состарится и та же участь не минует и его, и это вызвало у него такую острую грусть, какой он, наверное, никогда больше не испытает.

Если бы вы рассказали Кармайклу о мыслях, посетивших его в его холостяцком жилье, он ответил бы вам удивленным взглядом и смехом.

– Ерунда, – заверил бы он вас весело. – Я не склонен к сентиментальным размышлениям, просто немного устал: день был тяжелый, и поездка домой утомительная. А еще Бальзак, который всегда навевает на меня грусть. В следующий раз для бодрости прибегну к хинину и Дюма.

Но рядом не было никого, так что мысли Кармайкла текли тем же порядком и свойственная ему обычно жизнерадостность, отчасти мешавшая доктору (хоть он этого не сознавал) завоевать доверие Калвинтона, никак не возвращалась.

В этот привлекательный своей старомодностью городок, где традиций было так же много, как древней кустарной мебели, доктор Кармайкл прибыл, чтобы вести здесь практику, лет пять назад, имея все основания для успеха. Он не только получил самую солидную подготовку в лучшей медицинской школе и госпитале Нью-Йорка, но был к тому же выпускником Калвинтонского колледжа (где некоторое время служил профессором его отец) и приходился внучатым племянником некоему Граббу, чья фамилия была вписана в верхние строчки Золотой книги калвинтонской аристократии и значилась на надгробиях в каждом селении на пятнадцать миль в округе. Соответственно, всем, что требовалось от молодого доктора, Кармайкл обладал в полной мере, и в первый же год он удостоился таких проявлений гостеприимства, как приглашения на чай и ужины.

Но все эти светские любезности и знаки внимания далеко не означали окончательного и глубинного одобрения Калвинтона – ему должны были предшествовать достаточные размышления и основательные резоны. Так или иначе, чтобы возвыситься до ведущего врача столь консервативного сообщества, Лерою Кармайклу чего-то недоставало. Калвинтон признал его умным молодым человеком, но не вполне серьезным и степенным. Он слишком легким шагом ходил по улицам, помахивая тростью, и весело приветствовал знакомых – как будто от души радовался тому, что живет на свете. А это чувство, если вдуматься, сродни суетности, и потому его следует осуждать как порочное и прятать от окружающих. Если ты столь откровенно радуешься жизни, то, стало быть, гордишься собой, преступно выбросив из мыслей первородный грех, тяготеющий даже над лучшими семействами. Манеры настоящего врача должны прежде всего выражать смирение и его же внушать.

Молодого доктора Кармайкла, говорил Калвинтон, испортила жизнь в Нью-Йорке. Он усвоил там веселость, легкомыслие, чуть ли не развязность. Вполне возможно, он обладает обширными медицинскими познаниями, хотя без преувеличения тут явно не обошлось; но ясно как день, что, не обуздав свой темперамент, он не обретет того доверия, каким пользовался в Калвинтоне почтенный доктор Гроб, чей лик походил на могильную плиту, а практика покоилась на двух столпах – каломели и покорности року.

Проработав пять лет, Кармайкл по-прежнему ощущал себя чужаком – даже в большей степени, чем сразу по приезде. Практика у него была достаточная, чтобы поддерживать в нем здоровье и бодрость духа. Но пациенты доктора жили на боковых улочках, в скромных домиках или же вовсе за городом. В большие дома с белыми колоннами его вызывали лишь в экстренных случаях. Избранный круг его не принимал.

Как долго еще продлятся труды и ожидания, оставалось только гадать. Кармайкл знал, что Калвинтон нетороплив, но все же бывают случаи, когда негласный и неосознанный приговор города созревает с удивительной скоростью и становится окончательным. Что, если его уже определили в ту группу, которая близка к верхушке, но в нее не входит? К жителям, но не настоящим горожанам, к вечным чужакам, которые никогда не станут вполне местными? Это было бы печально, он не хотел бы в таком положении встретить старость.

Но, может, невидимого барьера на его пути не существует. Может, единственное препятствие состоит в здешней медлительности. Настанет день, когда врата распахнутся. Когда его пригласят в мир за белыми колоннами, о котором он слышал от отца множество рассказов и легенд. И тогда он покажет, что умеет и чего стоит. Своим трудом завоюет доверие и уважение. Сможет жениться на девушке, которую любит, обеспечит себе надежное положение и укоренится в этом старинном городе, который даже этим осенним, навевающем печаль вечером приковывает его душу своими загадочными неодолимыми чарами.

Возвратившись от размышлений к Бальзаку, Кармайкл стал читать те удивительные страницы, где Бенаси рассказывает историю своего посвящения в медицину и капитан Женеста поручает его заботам маленького Адриена, и далее прекрасное письмо мальчика с описанием смерти и погребения сельского врача. Незамысловатый и трогательный, этот отрывок пришелся Кармайклу по сердцу.

– Если вдуматься, такая жизнь прекрасна, – сказал он себе в полночь, захлопывая книгу и откладывая в сторону трубку. – Сельский врач как никто близок к сути вещей. У него в пациентах человеческая натура, и каждый случай – симптом. Это благодарный труд – постигать реальность и таким образом делать несомненное добро. Я рад, что этот город не из тех, где процветают всякие мистические бредни вроде Христианской науки или буддизма. Пусть Калвинтон крепкий орешек, но он доступен уму. И в один прекрасный день я прощупаю его пульс и доберусь до сердца.

И тут тишину скромного кабинета нарушило прерывистое треньканье электрического звонка, возвестившего о ночном визите.

2

Доктор Кармайкл включил в холле свет и отпер парадную дверь. В тумане перед ним высился темный человек с выправкой военного, а позади, у края тротуара, смутно виднелся сквозь дымку силуэт большого автомобиля. Посетитель протянул визитную карточку, где значилось «Барон де Мортемер», и заговорил – не спеша, вежливо, но сильно гнусавя и с нотками властной настойчивости:

– Вы ведь доктор Кармайкл? По-французски – нет, не говорите? Жаль. Вы нужны прямо сейчас… пациентке… это очень срочно. Вы поедете со мной, да?

– Но я не знаю, кто вы, сэр, – ответил доктор. – Вы…

– Барон де Мортемер, – прервал его незнакомец, указывая на карточку, словно там содержались ответы на все вопросы. – Заболела баронесса… не медлите, умоляю вас.

– Но что с ней? Что мне взять с собой? Сумку с хирургическими принадлежностями?

Губы барона дрогнули в улыбке, но глаза смотрели хмуро.

– Вовсе нет. Мадам не ждет, что… до такого не дошло… но у нее внезапно начались боли… и она потребовала вас. Прошу, поедемте скорей. Берите, что вам угодно, что сочтете нужным, но поедемте!

Посетитель не выглядел встревоженным, но торопил врача очень властно и настоятельно, словно подталкивая его голосом. Кармайкл накинул пальто и шляпу, схватил впопыхах аптечку, переносной электроаккумулятор и последовал за бароном к машине.

Большой автомобиль легко тронулся с места и с тихим рокотом покатил по безлюдной улице. Все дома спали, здания колледжа походили на покинутую крепость. Пронизанный лунным светом туман прозрачной пеленой лепился к строениям, не скрывая их форм, но делая их неподвижность еще таинственней. Деревья клонились к земле, роняя капли воды, и листья словно бы в нетерпении ждали первого же ветерка, чтобы посыпаться с ветвей. Это была одна из тех ночей, когда все самое основательное в мире – дома, холмы, леса, даже сама земля – делается нереальным и едва ли не перестает существовать, в то время как вещи эфемерные – блуждающие в воздухе сгустки жизни и смерти, эманации далеких звезд, немые послания и предчувствия тьмы, мощные токи чего-то незримого вокруг нас – кажутся настолько близкими и живыми, что их пронзительная реальность поглощает тебя и подчиняет.

Сквозь это царство иллюзий, где кажущееся неотличимо от истинного, в которое странным образом превратились знакомые и уютные прежде улицы Калвинтона, тихонько рокоча, плавно скользила машина, ведомая искусной рукой водителя-француза и сама похожая на грезу – воплощение силы и скорости. Миновав последние пригородные коттеджи, за которыми улицу сменяло шоссе, автомобиль следовал примерно полмили по открытой местности, пока впереди не показался широкий въезд. Ворота были распахнуты, сорванная с петель створка висела на одном из воротных столбов. Автомобиль повернул и стал с трудом одолевать неровную, заросшую травой подъездную аллею.

Кармайкл понял, что перед ними Касл-Гордон, одно из «старинных обиталищ» Калвинтона, которое он много раз видел во время поездок за город. Дом стоял в стороне от дороги, на небольшом возвышении, откуда открывался вид на овальную площадку, некогда бывшую лужайкой, и на разбросанные там и сям вязы и сосны, которые по мере сил напоминали о роскошном парке, что рос здесь прежде. Дом представлял собой колониальное строение, массивные каменные стены были отделаны желтой штукатуркой, узкий портик поддерживали высокие деревянные колонны, выкрашенные в белый цвет, и весь стиль намекал на то, что самое подходящее жилье для американского джентльмена – это античный храм. Но краска, желтая и белая, давно поблекла. Штукатурка кое-где осыпалась, явив взору голый камень. Колонны обветшали, краска вздулась и потрескалась, обнажив серую древесину. Кривые неухоженные деревья, нестриженая трава, заросли сорняков и промоины на аллее – все вокруг говорило о запустении. Кармайкл всегда полагал, что в доме никто не живет. Но он не бывал в этих краях уже месяц, и за это время сюда мог кто-то вселиться.

Барон завернул за угол и остановился с задней стороны дома.

– Пардон, что не через парадную дверь, – извинился он, – но так удобней.

Нетерпеливо постучав в дверь, он произнес несколько слов по-французски. Послышался скрежет ключа в замке, и дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял поджарый коротышка в темно-серой одежде и держал в руке свечу, которая мигала на сквозняке. Макушка у него успела почти полностью оголиться; бритое желтоватое лицо ничего не говорило о возрасте, который мог находиться в пределах от двадцати до ста лет; блестящие непроницаемые глаза в красных щелках век походили на змеиные. Наблюдая, как он с поклоном ухмыляется, показывая желтые неровные зубы, Кармайкл подумал, что ни разу в жизни не видел лица столь порочного и явно выдававшего любителя наркотиков.

– Мой шофер Гаспар, – сказал барон, – и он же лакей, повар, горничная. Слуга на все руки, иначе фактотум, – так ведь это у вас называется? Но он не говорит по-английски, еще раз прошу меня простить.

Он сказал несколько слов слуге, тот пожимал плечами и слушал с той же почтительной улыбкой и взглядом через полуприкрытые веки. Кармайкл, пока снимал пальто, уловил только слово «мадам» и понял, что речь идет о его пациентке.

– Ну вот, – объяснил барон, – он говорит, теперь ей лучше; ну хоть не хуже, и то дело. Пойдемте сразу наверх.

В холле было пусто, если не считать стола с зажженной кухонной лампой и двух стульев, на которые были наброшены тяжелые автомобильные пальто, полости и вуали. Ковров на лестнице не было, под перилами лежал слой пыли. У двери задней комнаты на втором этаже барон помедлил и осторожно постучал. Отозвался тихий голос, барон вошел и жестом пригласил за собой доктора.

3

Проживи Кармайкл хоть целый век, он все равно не забыл бы свое первое впечатление от этой встречи. Комната была обставлена лишь частично, и тем не менее сразу бросалось в глаза, что она жилая, более того – как это ни странно, даже нарядная. Свечи на каминной полке и серебряный дорожный фонарь на туалетном столике струили мягкий свет на мелкие предметы роскоши, фотографии в ювелирных рамках, две-три книги в дорогих переплетах, а также золотые часы, которые показывали половину первого. В просторном камине полыхали дрова, перед ним был расстелен коврик. Сбоку стояла громадная, со столбиками, кровать красного дерева, и в ней полулежала, опираясь на подушки, женщина самой благородной внешности, какую Кармайклу доводилось видеть.

На ней было облегающее одеяние из мягкой черной ткани с бриллиантовой застежкой на груди, ноги прикрывала темно-красная накидка. Дама явно уже вступила в зрелый возраст: в густых каштановых волосах посверкивало серебро, на лоб спускалась снежно-белая прядь. Но лицо ее было из тех, что обретают с летами новую красоту; эти выразительные черты говорили о пылкости, отваге и чувствительности; серые глаза под темными ресницами были словами удивления, нежный рот – ясно слышимой песней. Поглядев на молодого доктора, она протянула ему руку.

– Рада вас видеть, – проговорила она низким чистым голосом, – очень рада! Вы сын Роджера Кармайкла? Очень-очень рада.

– Вы очень любезны, – ответил доктор, – я тоже рад быть вам полезным, хотя пока с вами не знаком.

Барон меж тем, склонившись над огнем, переворачивал на подставке дрова. Быстро вскинув голову, он сказал с сильным прононсом:

– Pardon! Madame la Baronne de Mortemer, j’ai l’honneur de vous presenter Monsieur le Docteur Carmichael[11].

Слово «доктор» было произнесено с особым нажимом. На лицо дамы набежала легкая тень. Она ответила спокойно:

– Да, знаю. Доктор пришел меня осмотреть, потому что я была больна. Скоро мы об этом поговорим. Но сначала я хочу объяснить, кто я такая… и назвать другое свое имя. Доктор Кармайкл, случалось ли вашему отцу упоминать при вас Джин Гордон?

– Да-да, – ответил он, чуть поразмыслив, – теперь ясно припоминаю. Это была юная девушка, которую он учил латыни, когда впервые прибыл сюда преподавать в колледже. Он был очень к ней привязан. У него в библиотеке хранилась одна из ее книг… этот томик до сих пор у меня… Гораций с несколькими стихотворными переводами, записанными на форзацах, а на титульном листе имя – Джин Гордон. Отец приписал ниже: «Лучшая из моих учеников, не завершившая курс». Он очень любил эту книгу, потому я ее сберег после его смерти.

В глазах дамы выступили слезы, но не скатились по щекам, а затрепетали в ее голосе.

– Эта Джин Гордон была я… пятнадцатилетняя девочка… и я не знала людей лучше вашего отца. Вы на него похожи, но он был красивей. Ах, нет, я была не лучшей ученицей, а самой своенравной и неблагодарной. Он не рассказывал вам о моем побеге… о несправедливых подозрениях, жертвой которых он стал… о его путешествии на Европейский континент?

– Никогда, – ответил Кармайкл. – Рассказывал только, как мне помнится, о вашей красоте и уме, о том, как славно вам всем жилось во времена расцвета этого старинного дома.

– Да-да, – быстро и с чувством заверила собеседница, – это были славные времена, а он настоящий человек чести. Он никогда не пользовался незаслуженным преимуществом, не хвалился благосклонностью дамы, не старался выгородить себя. Он был настоящий американец. Надеюсь, вы на него похожи.

Барон, опиравшийся на каминную полку, нетерпеливо пересек комнату и остановился у кровати. Он снова заговорил по-французски, веским и властным голосом растягивая слова, подобные тяжелому грузу, ложившемуся на плечи его жены.

Ее серые глаза потемнели, едва ли не почернели – настолько расширились зрачки. Она приподнялась, словно собиралась встать. Потом снова откинулась на подушки и с видимым усилием произнесла:

– Рене, прошу тебя не переходить больше на французский. Доктор его не понимает. Нам следует быть учтивее. А теперь я расскажу доктору о сегодняшнем внезапном приступе. Такое произошло впервые, как вспышка молнии… ледяная рука боли…

Не успев умолкнуть, она внезапно переменилась в лице. Щеки залила мертвенная белизна, на лбу выступил каплями холодный пот, взгляд остановился от отчаянного испуга, посиневшие губы растянулись в страдальческой гримасе. Левая рука застыла в клещах боли. Правая, трепещущая, схватилась за сердце, нащупывая обременивший его невидимый груз. Ее жизнь казалась огоньком, который вот-вот загасит немой и незримый ветер смерти. И этот огонек мерцал и мигал в борьбе с налетевшим на него порывом.

– Быстрей, – вскричал доктор, – уложите ее ниже, расстегните платье, согрейте руки!

Схватив медицинскую сумку, доктор принялся искать там нужный пузырек. Тот оказался почти пуст. Но четыре-пять капель желтоватой маслянистой жидкости там все же оставались. Кармайкл вылил их на платок и поднес ко рту пациентки. Дышала она по-прежнему размеренно, однако слабо, но едва ей в ноздри проник едкий фруктовый запах, похожий на грушевый, как ее лицо разгладилось, рука и губы расслабились, во взгляде выразилось облегчение, дыхание сделалось глубже.

Снова порывшись в сумке, Кармайкл вынул оттуда пузырек с белыми таблетками и этикеткой «нитроглицерин». Он дал пациентке таблетку, а когда с ее лица окончательно стерлась гримаса боли, выждал еще минуту и начал подготавливать аккумулятор. Осторожно проведя губчатыми электродами, заряженными таинственным током, по вискам, шее, стройным рукам и голубым жилкам запястий, он задержал их на ладонях, и те порозовели.

Барон в меру своих сил помогал и внимательно следил за врачом, но не произносил ни слова. Он определенно не остался равнодушным, однако тревоги тоже не выказал; в его черных глазах и мясистом бесстрастном лице отражались присутствие духа, самообладание и сильнейшее любопытство. Кармайкл ощутил к нему смутную неприязнь.

Покинув успокоившуюся пациентку, двое мужчин ненадолго задержались за порогом комнаты.

– Грудная жаба, полагаю, – прогнусавил барон, – hein?[12] Это очень неприятно. Но, я думаю, скорее ложная, а это уже легче… не так уж опасно, hein?

– Мой дорогой сэр, – ответил Кармайкл, – кто может отличить настоящую грудную жабу от ложной, если не post-mortem?[13] Симптомы очень сходны, а последствия при сильном приступе почти одинаковы. Но в данном случае я уповаю на то, что вы окажетесь правы. Болезнь вашей супруги тяжелая, опасная, но необязательно угрожает жизни. Приступ миновал и, возможно, не повторится в ближайшие месяцы и даже годы.

И снова губы барона тронула улыбка, ничуть не смягчившая его хмурый взгляд.

– Добрые новости, дорогой доктор, – медленно проговорил он. – Значит, скоро мы сможем сняться с места – может, завтра или послезавтра. Это очень важно. Мне нестерпимо здесь находиться. Мы обещали быть в Вашингтоне… впереди разгар сезона.

Глядя на барона в упор, Кармайкл придал своему голосу вескость:

– Барон, вам нужно хорошо меня понять. Болезнь серьезная. Если бы я не прибыл вовремя, ваша жена могла умереть. В ближайшую неделю ей нельзя никуда ехать; не исключено, что на восстановление сил уйдет целый месяц. После этого нужно будет на всю зиму обеспечить ей полный покой и отдых.

Лицо француза посуровело, брови соединились в сплошную черную линию, и он раздраженно вскинул вверх руку. Вслед за этим он поклонился.

– Как скажете, доктор! А покамест я почтительно ожидаю от вас поручений: что мне сделать для вашей пациентки?

– Прямо сейчас, – сказал доктор, – ей нужно тонизирующее средство – стаканчик хереса или бренди, если он есть в доме, а также грелка – у вас нет грелки? Тогда две бутылки с горячей водой – оберните их тканью и приложите жене к ногам. Сможете это устроить?

Барон вновь поклонился и стал спускаться по лестнице. Вернувшийся в спальню Кармайкл слышал, как его тягучий голос повторял призыв: «Гаспар, Гаспар!»

Когда он вернулся в комнату, большие серые глаза дамы были широко открыты и в них, после избавления от муки, читалось полное блаженство.

– Да, мне намного лучше, – заверила она, – приступ прошел. Он повторится? Нет? Не в ближайшее время, вы хотите сказать. Что ж, это хорошо. Не надо объяснять мне, в чем причина, это вполне подождет до завтра. Но подойдите ближе и сядьте. Вас зовут…

– Лерой. Но вы еще слишком слабы, не надо много разговаривать.

– Совсем чуть-чуть, – улыбнулась дама, – мне это пойдет на пользу. Лерой – фамилия вашей матери, так ведь? В Калвинтоне таких фамилий нет. Мне интересно, где ваш отец ее встретил. Может, во Франции, когда искал меня. Меня он не нашел… нет-нет… слишком надежно я была спрятана… но зато встретил вашу мать. По возрасту вы годитесь мне в сыновья. Станете мне другом в память о вашем отце?

В ее нежном голосе звучали бесконечная доброта и расположение, а в промежутках тишины, судя по всему, теснилось множество невысказанных воспоминаний и вопросов. Глубоко растроганный, молодой человек крепко сжал ее руку.

– Охотно, и ради вас самой тоже. Но теперь я хочу, чтобы вы дали себе отдых.

– О, да я уже отдыхаю. Но позвольте сказать еще пару слов. Это мне не повредит. Чего я только не пережила! Два замужества… большое состояние в руках… все, что способен дать наш огромный мир. Но я очень устала от всего этого круговращения. И теперь хочу лишь одного: остаться здесь, в Калвинтоне. Однажды я взбунтовалась, но город тянет меня обратно. У этого места есть странное волшебство. Вы разве не чувствовали? И как вы его объясняете?

– Да, я определенно чувствовал это, но объяснить не могу, разве что каким-то исконным тяготением, которое привязывает вас к дому даже тогда, когда вы бунтуете.

С мягкой улыбкой женщина кивнула.

– Именно так, – произнесла она после краткого раздумья. – Но мой муж… как вы видите, у него твердый характер, и он любит свет, житейскую круговерть… а к этим местам сразу проникся отвращением. Неудивительно, поскольку дом в таком состоянии! Но у меня полно денег, и дом можно с легкостью привести в порядок. Только иногда мне кажется, что его больше занимают деньги, чем… но бог уж с ними, с моими мыслями. Он хочет уехать как можно скорей – завтра, если получится. Мне страшно даже думать об этом. Возможно ли, чтобы я осталась? Вы мне поможете?

– Дорогая леди, будьте спокойны. – Доктор поднес ее руку к своим губам. – Я уже объяснил ему, что вам еще много дней нельзя будет трогаться с места. Вы можете завтра переселиться в гостиницу и оставаться там, пока дом по вашим указаниям будут приводить в порядок.

Шум в коридоре возвестил о возвращении барона с Гаспаром, которые принесли бутылки с горячей водой и коньяк. Доктор как можно удобней устроил пациентку на ночь, приготовил снотворное питье и рассказал, как при необходимости принимать оставленные им таблетки.

– Спокойной ночи, – произнес он, наклоняясь к пациентке. – Утром я вас навещу. Можете на меня положиться.

– Хорошо, – не сводя с него глаз, кивнула она. – Спасибо за все. Буду вас ждать… au revoir[14].

Спускаясь по лестнице, Кармайкл сказал барону:

– Помните, вашей супруге требуется полный покой. При этом условии сегодня опасаться нечего. Но вам может понадобиться еще амилнитрит. Моя склянка пуста. Если позволите, я выпишу рецепт.

– Прошу в столовую.

Барон взял лампу и распахнул дверь задней комнаты с правой стороны. Пол был наскоро подметен, сор закинут в камин. Вдоль стены были выстроены рядком тяжелые стулья. Еще два стула стояли у конца длинного стола красного дерева, на котором лежали столовые принадлежности из дорожного набора – судя по всему, оставшиеся от ужина.

– Перед вами, – процедил барон, – наш пиршественный зал! Этим великолепием была окружена сегодня наша с женой трапеза. Вам будет удобно здесь писать?

Этот пренебрежительный тон недвусмысленно выдал его раздражение. Замечание прозвучало едва ли не оскорбительно. Секунду-другую Кармайкл колебался. «Нет, – подумал он, – с какой стати я стану выяснять с ним отношения? Он раздосадован, не более того. Неприятностей от него не будет».

Придвинув к столу стул, он вынул блокнот, авторучку и выписал рецепт. Вырвал листок, дважды сложил и оставил на столе.

В холле, надевая пальто, доктор вспомнил о записке.

– Рецепт, – спохватился он. – Я должен сегодня же занести его аптекарю.

– Разрешите мне, – сказал барон. – В комнате темно. Я возьму рецепт и получу лекарство, когда доставлю господина доктора на его квартиру.

Он вернулся в темную комнату, недолго там провозился, вышел и закрыл за собой дверь.

– Пойдемте, месье, ваши труды в шато Гордон на сегодня закончены. Еще немного, и вы будете дома… водворитесь, как у вас говорят. Гаспар, Гаспар, fermez la porte à clé![15]

Громкий гнусавый призыв прокатился по дому, и слуга тут же сбежал по лестнице. Воздев растопыренную пятерню, как будто желая что-то крепко-накрепко ему внушить, господин пробормотал несколько французских фраз.

– Простите, – обернулся он к Кармайклу, – что я все время говорю по-французски, хотя жена меня упрекала. Но на сей раз без этого не обойтись. Я повторял ваши указания про пилюли. По одной в час до восьми часов, не больше пяти штук… правильно? Идемте, наш экипаж всегда наготове, запрягать не надо, красота, да и только!

Поездка по промозглым улицам прошла в молчании. Поднялся ветер и стал рассеивать туман. Ярче засияла луна. Сквозь тьму запорхали, кружась, опавшие листья, похожие на стаю гигантских умирающих мошек. Путники то и дело ощущали на лице их вялые мокрые крылья.

Красный ночной фонарь аптеки все еще горел. Кармайкл указал на это своему спутнику.

– Рецепт при вас?

– Конечно! Завезу вас и заеду за лекарством.

Парадная дверь доктора оставалась освещенной, как при отъезде. Фонарь горел достаточно ярко, и, когда барон, поднимая шляпу, высунулся из автомобиля, свет упал на его хмурые черные глаза и улыбающиеся губы.

– Тысяча благодарностей, дорогой доктор, вы проявили крайнюю любезность; да, ваша доброта не знала границ. Было воистину приятно, – так ведь говорят англичане? – воистину приятно с вами познакомиться. Adieu![16]

– До завтрашнего утра! – Кармайкл весело махнул рукой.

Взглянув на него с интересом, барон снова приподнял шляпу.

– Adieu! – протянул гнусавый голос, и большой автомобиль скользнул в темноту.

4

Следующее утро выдалось кристально ясным. В начале десятого Кармайкл на своем электромобиле-фаэтоне двинулся в путь по усыпанным листвой городским улицам, где уже петляли неспешно деревенские фургоны и конные колымаги, и выехал наконец на шоссе, тянувшееся вдоль все еще зеленых полей. События прошлой ночи казались ему созданными «из вещества того же, что наши сны»[17]. Но все, что он слышал и видел в освещенной камином комнате: глаза, голос, ладони чудесной и странной дамы, видение ее внезапной смерти, ее одинокая, по сути, борьба за выживание, трогательные слова, в которых она описывала свое прошлое, – все это так живо и глубоко отпечаталось в его памяти, что он с утра прямиком направился в Касл-Гордон.

Большой дом стоял замкнутый, как гробница, двери затворены, ставни – там, где они были целы, а не висели на одной петле, – закрыты. Кармайкл подъехал к заднему фасаду – та же картина. Нижний угол двери был затянут паутиной, на которой сверкали, как бриллианты, капельки воды. Вероятно, паук сплел ее ранним утром. Если так, значит этой дверью не пользовались с прошлой ночи.

Кармайкл стучал опять и опять. Ответа не было. Он стал звать. Никто не откликнулся. Он вернулся к портику с высокими белыми колоннами и проверил парадную дверь. Она была заперта. Через приоткрытое окно Кармайкл заглянул в гостиную. В комнате за немытым стеклом царила темнота. Он попытался разглядеть очертания зачехленной мебели, но тут сзади послышались шаги. Это был старый фермер из ближайшего коттеджа.

– Утро доброе, доктор! Я видел, как вы подъехали, и подумал, может, вам захочется осмотреть дом.

– Доброе утро, Скаддер! Я бы осмотрел, если вы меня впустите. Но сначала скажите, что там за отпечатки шин в подъездной аллее.

Старик, явно сочтя вопрос глупым, удивленно уставился на доктора.

– Да вы же сами их оставили, разве нет?

– Я говорю про те, большие. Их оставил автомобиль куда тяжелее моего.

– А, – кивнул старик, – это от большой машины, что приезжала на прошлой неделе. Штука в том, что в доме уже десять лет никто не живет – с тех самых пор, как умер старый судья Гордон. Его хозяйка – мисс Джин, та самая, что сбежала с итальянцем. Она вроде бы хочет продать дом, но, понимаете, вроде бы и не хочет…

– Да, – прервал его Кармайкл, – но насчет той большой машины: когда, говорите, она здесь побывала?

– Дня четыре назад, может, пять. Пожалуй что в среду. Двое приезжих из Филадельфии… говорили, хотят посмотреть дом, подумывают купить. И я их проводил, но они даже внутрь зайти не захотели: слишком, говорят, большой и ветхий.

– А с тех пор не было никого?

– Ни души… по крайности, я никого не видел. Но вы ведь не думаете его покупать, доктор? Под кабинет он не годится, слишком уж на отшибе.

– Вы правы, Скаддер, слишком на отшибе. Но мне бы хотелось осмотреть старые места, если вы меня впустите.

Холл, с двумя стульями и столом с кухонной лампой, в которой оставалось полдюйма масла, не носил никаких признаков того, что здесь недавно кто-то жил. Обойдя его, Кармайкл поспешил вверх по лестнице в спальню. В углу стояла высокая кровать со столбиками, под чехлом угадывались матрас и подушки. У стены помещался туалетный столик, в центре – несколько стульев. За полуоткрытой дверью стенного шкафа виднелась стопка пожелтевшего белья. Через трещины в ставнях внутрь комнаты сочился дневной свет.

– Скаддер, – попросил Кармайкл, – я хочу, чтобы вы внимательно осмотрелись и сказали: замечаете ли вы какие-нибудь признаки того, что здесь совсем недавно кто-то побывал?

Старик медленно обвел взглядом комнату и покачал головой.

– Вроде бы нет. В октябре мы с женой делали уборку, с тех пор как будто ничего не поменялось. Как видите, тут довольно чисто для старого дома: пыли с дороги почти нет. Белье, постель – все как в прежние времена. Обгоревшие поленья в камине остались небось еще от старого судьи Гордона. В этой комнате он умер. Но что случилось, док? Вы подумали про бродяг или грабителей?..

– Нет, – ответил Кармайкл, – но что вы скажете, если узнаете, что меня вчера ночью вызвали сюда к пациентке и это была та самая мисс Джин Гордон, которую вы только что упомянули?

– О чем это вы, док? – удивился старик. Окинув доктора жалостливым взглядом, он покачал головой. – Я знаю, док, что вы не пьете, так что лучше промолчу. Но сдается мне, вы видели сон. Последнее письмо от мисс Гордон – нынче ее фамилия Мортимер и она замужем за каким-то знатным господином, бароном, что ли, – пришло мне из Парижа всего две недели назад! Писала, ей до смерти хочется побывать на старом месте, но, наверно, не получится: здоровье подводит. Если, по вашим словам, вы ее видели вчера ночью… ну… по мне, так вам это приснилось. Может, вы немного прихворнули… перетрудились, наверно?

– Я чувствую себя как нельзя лучше, Скаддер, но иногда мне в голову приходят необычные идеи. Мне хотелось узнать, как вы отнесетесь к этой. А теперь пойдемте вниз.

Старик усмехнулся, но несколько неуверенно, как будто не переставая удивляться, и они спустились по скрипучей пыльной лестнице. Кармайкл сразу направился в столовую.

В камине по-прежнему лежал мусор, вдоль стены был выстроен ряд стульев. Посуды на длинном столе не было, но у одного конца стояли два стула и у другого еще один. Перед ним на столешнице виднелся сложенный листок бумаги. Кармайкл развернул его.

Это был его рецепт на амилнитрит.

Мгновение Кармайкл колебался, потом сложил листок и сунул в карман жилетки.

Усевшись в автомобиль и положив руку на рычаг, он обернулся к Скаддеру, который не сводил с него любопытных глаз.

– Очень признателен вам, Скаддер, за то, что показали мне дом. И буду еще более признателен, если вы сохраните в секрете то, что я вам говорил про вчерашнюю ночь.

– Будьте уверены, – серьезно кивнул старик. – Вы мне нравитесь, док, а такого сорта разговоры здесь, в Калвинтоне, могут вам навредить. Все эти сны да видения нам не больно-то по вкусу. Но скажите, разве он не занятный, этот ваш сон? Мисс Джин небось давно вспоминаются эти белые колонны… старое время, вот что они значат. Они словно тебя притягивают, правда?

– Да, друг мой, – согласился Кармайкл, трогая рычаг, – они говорят о прошлом. В этих белых колоннах кроется волшебство. Они тебя притягивают.

Джон Дэвис Бересфорд

Рассказ исследователя психических явлений: Скептик-полтергейст

– В моей жизни был момент, – начал он, – когда я решил, что занимаюсь шарлатанством, выдавая себя за исследователя психических явлений. Я вознамерился раз навсегда поставить точку и до конца жизни не изучать больше никаких паранормальных феноменов, не посещать спиритических сеансов и не читать ни слова про психические исследования. Взамен я планировал углубиться в анализ трудов поздних викторианцев, в тот благословенный период европейской истории, когда многие верили в оптимистичную доктрину материализма. «О, – мысленно восклицал я, – почему среди ныне живущих нет второго Геккеля или Гексли! Как не хватает сегодня их прекрасной веры в смертность души!» Неодарвинизм не убеждал меня, сочинения Г. Дж. Уэллса не трогали.

Теперь о тех событиях, которые спровоцировали этот кризис.

Едва ли кто-то из присутствующих помнит о деле Слиппертона. Оно не вызвало общественного резонанса. Тогда, в 1905 году, в мире еще сохранялись остатки здравомыслия. Даже некоторые из лондонских ежедневных газет не совсем потеряли разум и отказывались печатать истории о привидениях, если из них прямо не следовало, что все это чистый вымысел. Вот и дело Слиппертона пресса практически проигнорировала, единственное упоминание – заметку размером в дюйм под заголовком «Как призраки изгнали семейство из дому» – я нашел в «Дейли мейл», хотя, возможно, были и другие. В наши дни такой истории отвели бы добрых две колонки на почетном первом развороте, а уж бульварные листки…

История эта имела ко мне некоторое отношение, поскольку мы с Эдгаром Слиппертоном и его женой были добрыми друзьями. Что сказать о них? Тихие ретрограды, искренне полагавшие, что если ты умер – значит умер, и разговор окончен.

Явления, вынудившие их в конце концов покинуть свой дом, принадлежат к широко распространенному типу, известному еще со времен Джона Уэсли; я имею в виду феномен полтергейста. У Слиппертонов была толстая и очень глупая кухарка, обладавшая, по моим предположениям, способностями медиума, о чем сама она, естественно, не догадывалась. Супруги успели привязаться к ней и не пожелали ее уволить, вопреки моим настоятельным рекомендациям. Дело в том, объяснили они мне, что хотя их кухарка органически не способна воспринимать новые идеи (вроде идеи пудинга по новому рецепту), зато и подвоха от нее не ждешь: она всегда делает то же, так же и с тем же результатом. Это лишь усугубило мои подозрения в ее медиумических способностях, но я не мог отрицать, что в качестве кухарки она вполне подходит хозяевам.

Некоторое время Слиппертоны держались молодцом. Правда, поначалу они и не испытывали особых неудобств. Просто какие-то вещи стали таинственным образом исчезать, а потом всплывали в самых неожиданных местах. Так, однажды пенсне Слиппертона вдруг пропало – и случайно нашлось под крышкой рояля. Или, скажем, накладные локоны миссис Слиппертон за ночь могли переместиться с туалетного столика на медный набалдашник кроватной стойки, притом что миссис Слиппертон давно взяла себе за правило прикалывать их к салфетке, покрывающей туалетный столик. Ну и так далее. Досадные мелочи, ничего серьезного.

Но постепенно неприятности множились, и под конец терпеть их уже не было сил. Полтергейсты (как известно, не блещущие фантазией) взялись за свои обычные проделки. Один из их излюбленных трюков – посреди ночи стаскивать простыни с постели – страшно действует людям на нервы, в чем на собственном опыте убедились Слиппертоны. Наскучив этой игрой, неугомонные духи начали экспериментировать с перемещением тяжелых предметов мебели.

Когда безобразия в доме Слиппертонов достигли апогея, меня не было в Англии и о развитии событий я узнал уже постфактум, после того как Слиппертоны переехали. Случайно столкнувшись со мной на Хеймаркет, Слиппертон увлек меня в свой клуб и посвятил во все подробности. Естественно, я с радостью ухватился за возможность расследовать новое дело, хотя и предполагал, что интересующие меня явления могли исчезнуть вместе с кухаркой. Тем не менее я намеревался поехать в опустевший дом Слиппертонов и неделю пожить там в полном одиночестве. Меня ничуть не смущало то обстоятельство, что придется самому вести домашнее хозяйство (пытаться нанять прислугу среди суеверных сельских жителей – только зря терять время). В те дни я с удовольствием иногда готовил себе еду.

Был конец мая, погода стояла прекрасная, и на поездку в дом Слиппертонов я смотрел скорее как на приятный отдых, чем как на работу. Но привычка – вторая натура, и расследование я вел по всем правилам науки, что является первым и непреложным требованием в подобных делах. Дом располагался на окраине небольшого поселения в Бекингемшире. Его наружная оболочка сохранилась с семнадцатого века. (Описание дома можно найти в Инвентаре Королевской комиссии по историческим памятникам – во втором томе Бекингемширской описи.) Но внутри от той эпохи ничего не осталось: дом полностью выпотрошили и перепланировали в угоду современным стандартам, так чтобы каждая спальня имела свой вход и не нужно было идти через другие спальни; чтобы в доме была оборудованная ванная комната… и прочее и прочее.

В жилище Слиппертонов, как и предупреждал хозяин, царил полнейший хаос. Складывалось впечатление, что все потенциально движимое было сдвинуто с места, притом, на первый взгляд, безо всякой разумной цели, а единственно чтобы нарушить заведенный порядок. Например, сковородка висела на крюке для обеденного гонга, а сам гонг обнаружился под одеялом на одной из кроватей. Весь запас постельного белья переместился на стол посреди гостиной, а комод, вероятно шутки ради, был задвинут в угол на черной лестнице, где его намертво заклинило. В общем, обычные несуразности, столь характерные для поведения полтергейстов.

Я нарочно не притрагивался к перемещенным предметам, сделав исключение для сковородки, на которой поджарил привезенные с собой сосиски. Подкрепившись, я достал рабочий блокнот и обошел весь дом, методично фиксируя положение каждой вещи на плане соответствующего помещения и составляя полный перечень находившейся там мебели и деталей декора. Во второй половине дня я полез на чердак и перекрыл водоснабжение, после чего опорожнил цистерну и слил воду из труб. А перед тем как ложиться спать, еще и отключил электричество на центральном щите. Нет нужды объяснять необходимость подобных мер, хотя, казалось бы, какая связь между перемещением тяжелого комода и звуком воды в трубах – или током в электрических проводах? Но мы знаем, что строгие критики психических исследований, желая увериться в чистоте эксперимента, ставят перед собой и более сложные задачи.

Незадолго до одиннадцати я отправился наверх, в бывшую спальню Слиппертонов, вооружившись парой свечей, новым блокнотом и авторучкой. Замечу, что в ту пору я уже поднаторел в исследовательской работе, в частности мог представить полный стенографический отчет о спиритическом сеансе. Прежде чем лечь в постель, я измерил у себя пульс и температуру – и то и другое было в норме. Пока никаких признаков сверхъестественных явлений вокруг не наблюдалось, и я не испытывал ни малейшего волнения. Я вообще не из тех, кого тревожат встречи с духами.

По дороге в спальню я захватил с собой в качестве чтения на ночь «Записки Пиквикского клуба» (всегда лучше выбирать книгу, содержание которой никоим образом не пересекается с темой ваших научных изысканий). Посреди знаменитой сцены суда мое внимание привлек тихий шелест, словно в комнате возникло легкое движение. Оба окна я оставил открытыми и занавески не задернул, поэтому сперва предположил, что в окно впорхнул крупный мотылек, – вероятно, насекомое бестолково бьется под потолком. Я отложил книгу, сел и обвел глазами комнату, однако ничего не увидел. Ночь была безветренная, свеча на столике возле кровати горела ровно. Но посторонний звук не стихал, возобновляясь через неравные промежутки времени, словно небольшое крылатое существо снова и снова предпринимало свои безуспешные попытки. Мне даже пришло в голову, что, быть может, это раненая летучая мышь или птичка, и почудилось, будто кто-то копошится на полу в ногах кровати, вне поля моего зрения. Я уже хотел встать и выяснить, в чем дело, как пламя свечи немного опало, и я заметил, что в комнате стало ощутимо холоднее.

Я взял блокнот и аккуратно записал свои впечатления, указав точное время суток.

Когда я снова поднял голову, звук, напоминавший трепыхание крылышек, заглох и свеча опять разгорелась ярче, однако на сей раз я увидел, как что-то непонятное, едва различимое пытается влезть на поперечину кровати у меня в ногах. Я затрудняюсь подобрать точное слово для описания незваного гостя. Это была даже не форма, скорее некий смутный сгусток неправильного и переменчивого очертания, который частично заслонял то, что находилось прямо позади него. Должен признаться, мои наблюдения в тот первый миг грешат неточностью, ибо внезапно я осознал, как глупо было с моей стороны не взять в поездку фотокамеру и аппарат для вспышки. Дело в том, что Слиппертоны настроили меня на встречу с полтергейстами, а я, очевидно, столкнулся с явлением совершенно иного порядка – и оказался не готов… С досады я чуть было не задул свечу, решив: коли так, буду спать, и все тут! Теперь я жалею, что не поддался минутному порыву.

Исследователь психических явлений прервал рассказ и тяжко вздохнул. Затем достал из кармана большой блокнот и тусклым голосом продолжил:

– Здесь у меня все записано, и в тех местах доклада, где важно воспроизвести подлинные слова, я предпочел бы зачитать соответствующую документальную запись, а не довольствоваться приблизительным пересказом. Но прежде нужно дать вам некоторое представление о форме, которая постепенно материализовалась… о той форме, какой я увидел ее тогда.

Итак, мало-помалу передо мной возникло подобие человечка, на вид чрезвычайно нелепого: живот барабаном и смехотворно тонкие ручки и ножки. Глаза у него были непропорционально большие и совершенно круглые, а взгляд озорной и одновременно какой-то несчастный. Огромные уши торчали под прямым углом к голове. Остальные черты его внешности можно охарактеризовать как крайне неопределенные. Одет он был на манер средневекового пажа.

(Все услышали, как профессор пробормотал: «Типичный гоблин». В дальнейшем он воздерживался от комментариев.)

– Человечек уселся, положив ногу на ногу, на тонкой поперечине в ногах кровати и, судя по всему, без труда удерживал равновесие, пока я делал пометки в своем блокноте. Через пару минут я решил обратиться к нему с вопросом:

«У вас послание для меня? Если не можете ответить, постучите. Один стук – „нет“, три стука – „да“. Затем попробуем освоить алфавит».

К моему несказанному удивлению, дух умел говорить по-человечески. Сперва его голосок звучал слабо, с сипотцой, но вскоре окреп и стал звонче.

«Я превосходно слышу вас, – откликнулся он. – Прошу, сохраняйте спокойствие. Вам выпал редкий шанс, так не упустите его».

Последующий диалог я прочту по своим запискам.

Я. Я совершенно спокоен. Продолжайте.

Дух. Вы согласны попробовать ответить на мои вопросы?

Зачитав всего две реплики, исследователь оторвался от блокнота и, недовольно хмурясь, произнес:

– Пожалуй, начало разговора мне все-таки лучше вкратце пересказать… На первом этапе между мной и духом возникло недоразумение, притом весьма существенное, и нам далеко не сразу удалось его преодолеть, но эта часть дискуссии не представляет большого интереса. Замечу только, что истоком упомянутого недоразумения послужило мое в корне ошибочное понимание той роли, в которой выступал каждый из нас. Видите ли, даже в области психических исследований мы поневоле создаем определенные стереотипы мышления и метода – мышления прежде всего! Увы, это так, как бы мы ни противились, как бы ни старались избежать подобной ловушки. Я тоже оказался в плену стереотипа – привычки считать коммуницирующих с нами духов посланцами так называемой будущей жизни. В данном случае привычка обернулась заблуждением. Моим собеседником оказался невоплощенный дух, или – в терминологии спиритуалистов, теософов и иже с ними – элементаль. Соответственно, с его точки зрения, возможное будущее состояние олицетворял ваш покорный слуга. То есть я выполнял, условно говоря, роль коммуницирующего духа, а он – психоисследователя. Сколько я мог судить, на своем иерархическом уровне он далеко продвинулся и в ближайшее время ожидал «перехода в иной мир», как он изволил выразиться. Я также пришел к выводу, что в своем мире он числился интеллектуалом, что главный его интерес – это будущее, то бишь наше с вами настоящее, и что все безобразия в доме Слиппертонов осуществлялись в рамках проводимого им эксперимента («на строго научной основе», заверил он меня), имевшего целью опытным путем установить закономерности жизни на изучаемом уровне.

А теперь позвольте мне проиллюстрировать его, так сказать, научный подход несколькими цитатами из нашей беседы. Вот, например…

Дух. Вы довольны своим пребыванием здесь?

Я. Более или менее. Когда как. Некоторые довольны.

Дух. А вы сами довольны?

Я. Пожалуй. Да.

Дух. Чем вы все занимаетесь? Постарайтесь дать хотя бы самое общее представление о жизни на вашем уровне.

Я. В здешней жизни наблюдается великое разнообразие в зависимости от наших индивидуальных особенностей и среды, в которой мы живем. Но в целом мы… Ох, у нас столько всевозможных «интересов» (назовем это так) и занятий! И большинству из нас, конечно, приходится работать, чтобы обеспечить свое существование.

Дух. Не понимаю. Что такое это ваше существование и как вы работаете, чтобы его обеспечить?

Я. Видите ли, мы не можем жить без еды. Нам нужно есть, пить и спать, нужно защищать себя от жары и холода… от всякой погоды, короче говоря, а это означает потребность в одежде и жилище. Одежду мы носим на себе, а в жилище, то есть в доме, живем.

Дух. Кое-что из перечисленного я уяснил, правда не до конца, в ходе моих экспериментов. Например, по моим наблюдениям, вы носите волосы днем и снимаете, когда… когда находитесь там, где сейчас находитесь вы. Я также заметил, что, если стянуть покровы, которые сейчас скрывают вас, вы непременно захотите вернуть их назад. Следует ли из этого, что по ночам вы стремитесь согревать тело и охлаждать голову?

Я. Не все так просто. Что касается волос… Просто некоторые из нас с возрастом теряют волосы… они выпадают, мы не знаем отчего… как выпали мои… но женщины, а порой и мужчины стыдятся этого и днем носят… э-э… чужие волосы, скрывая свой недостаток.

Дух. Почему стыдятся?

Я. Ну, из тщеславия. Нам хочется выглядеть моложе, чем мы есть.

Дух. Почему?

Исследователь склонился к блокноту.

– Кажется, тут у меня написано «Проклятье!», хотя, если мне не изменяет память, вслух я ничего подобного не произнес. Согласитесь, что я изо всех сил старался не терять терпения в обстоятельствах, которые любого могли вывести из равновесия. Так… Наверное, следующую страницу-другую я пропущу и сразу перейду к более любопытному материалу. Ага, вот!

Дух. Касательно того, что у вас зовется смертью… или умиранием? Если я правильно понимаю, это соответствует тому, что мы называем инкарнацией?

Я. На этот счет мнения расходятся. Некоторые из нас верят, что мы должны воскреснуть во плоти, в своем телесном обличье; другие – что тело смертно, а дух продолжает жить в некоем состоянии, о котором нам почти ничего не известно; третьи – что смерть есть конец всего.

Дух. Попросту говоря, вы ничего про это не знаете.

Я. Почти ничего.

Дух. Вы помните свою бытность элементалями?

Я (без тени сомнения). Нет!

Дух. Тогда в чем же вы видите свое гипотетическое начало?

Я. Мы о том не ведаем. Высказывались разные предположения. И все малоправдоподобные.

Дух. Например?

Я. Ну, некоторые верят, что душа, или дух, – это особое творение высшей силы, называемой Богом, которая как бы вдыхает душу в тело при рождении. Другие полагают, что душа, сама по себе вечная, обретает в теле лишь временное пристанище и, соответственно, переселяется из тела в тело – с перерывами между инкарнациями.

Дух. То есть ваше «родиться» есть не что иное, как наше «умереть»?

Я. Именно. Абсолютно то же самое. Кстати, подавляющее большинство из нас – исключение составляет, наверное, один на миллион – вообще не задумываются о том, откуда мы и что нас ждет после смерти, или, по-вашему, рождения.

– Согласно моей пометке, тут мы с духом минут на десять погрузились в молчание.

Дух (обескураженно). Мне так хотелось получить представление о том, на что вы и вам подобные употребляете ваше время: что делаете, о чем размышляете. И когда я неожиданно вошел в контакт с вами – представителем будущего, – я обрадовался, что теперь смогу все узнать из первых рук. Но я до сих пор ничего не узнал – ровным счетом ничего! Разве только сумел скорректировать одно-другое умозаключение, выведенное из сугубо материального эксперимента. В остальном же я знаю не больше, чем знал, – меньше, если сказать откровенно. Да, к слову, вон те предметы (он указал на умывальные принадлежности)… Я заметил, что у вас принято в определенное время совершать с ними некие ритуалы наверху, на втором этаже, и задался вопросом, почему те же ритуалы нельзя проводить внизу. В поисках ответа я поменял местоположение этих вещей. Так вот дух, который обитал здесь до вас, очень рассердился. Вы можете что-нибудь мне объяснить?

Я. Соприкасаясь с материей, наши тела загрязняются, и мы моем себя водой, предпочитая делать это в спальне.

Дух. Почему?

Я. Просто одни комнаты мы используем для одних целей, а другие – для других.

Дух. Почему?

Я. Не знаю почему! Привыкли.

Дух. Но вы уверены в этом, хотя не можете привести разумной причины?

Я. Абсолютно.

Дух. Жаль, что я не смогу представить ваши слова в качестве доказательства. Мой ученый коллега, которому удалось продвинуться в своих разысканиях дальше, чем мне на текущий момент, недавно представил убедительное свидетельство того, что все здешние духи чернокожие, тела свои ничем не покрывают, живут в примитивных жилищах и ритуалы их не имеют ничего общего с теми, какие вы только что описали.

Я. Вероятно, он изучал обычаи австралийских аборигенов.

Дух. Кто они такие?

Я. Люди, или, по-вашему, духи, в чем-то вроде нас, но в остальном полная противоположность.

Дух. Вы их видели?

Я. Нет.

Дух. Знаете кого-то, кто видел?

Я. Нет.

Дух. Значит, ваше описание никак не соотносится с вашим опытом.

Я. Нет, но они существуют! Это несомненно.

Дух. Спорное утверждение. Во всяком случае, я не могу считать ваши слова достоверным свидетельством, ибо вы не только сами не видели того, о чем говорите, но даже не знакомы с теми, кто видел.

– М-да, ну и так далее… – пробормотал исследователь, перелистывая страницы блокнота. – В вопросе аборигенов дух проявил себя закоренелым скептиком. У меня сложилось впечатление, что он крупно поспорил с вышеупомянутым коллегой относительно возможности существования голых черных «духов» и вознамерился собрать доказательства своей правоты. Думается, мои слова он воспринял как косвенный довод в пользу своей теории. Ход его рассуждений таков: если на данном уровне бытия действительно имеются подобные духи, я должен был видеть их или по крайней мере располагать свидетельством очевидца их существования. Когда же я сказал, что на самом деле видел чернокожих людей (подразумевая индусов и прочих цветных), он устроил мне перекрестный допрос и мучил, пока я совсем не запутался. В конце концов мне пришлось признать, что упомянутые люди, строго говоря, не чернокожие, и носят одежду, и моются, и живут в домах, иными словами, он поймал меня на очевидных противоречиях – вы не представляете, как легко загнать человека в логическую западню, если он всего-навсего старается прямо отвечать на вопросы! – после чего педант просто сменил тему, заметив, что в свидетели я не гожусь.

К тому времени, когда он вынес свой вердикт, я уже едва владел собой. Шел четвертый час ночи, я страшно устал, а главное – начал, как ни странно это прозвучит, сомневаться в собственном существовании. По ходу беседы я все больше убеждался, что дух не вполне верит в мою реальность. Сочтя мои слова о чернокожих недостоверными, он даже пробурчал себе под нос, что, вероятно, я не более чем галлюцинация, умозрительная проекция его собственного сознания. После этого во мне с каждой минутой нарастало раздражение – отчасти, думаю, из-за навязчивого страха: а вдруг он прав? Попробуйте три часа кряду проговорить с духом посреди ночи – начнете сомневаться во всем, уверяю вас!

Пытаться доказать ему, что я существую на самом деле, было несусветной глупостью с моей стороны и предсказуемо обернулось провалом. Сперва я хотел дотронуться до него, но моя рука прошла насквозь, как если бы он и впрямь представлял собой всего лишь сгусток тумана. Тогда я вылез из постели и принялся переставлять с места на место разные предметы, но он заявил, что это ничего не доказывает: если я суть порождение его сознания, то и вещи, которые перемещаются якобы по моей воле, – точно такая же галлюцинация. После чего мы скатились в бесплодный спор о моем внешнем облике.

Начали мы все с несложного теста, чтобы установить, насколько мое представление о себе совпадает с его представлением обо мне, и выяснили, что не совпадает – ни в чем! Согласно его описанию, я выглядел точь-в точь как гоблин из сказки, то есть именно так, как я видел его, о чем я ему и сообщил. Он рассмеялся в ответ и сказал, что у него попросту нет формы и мое представление о нем лишь доказывает правильность его описания, ибо я подсознательно визуализирую сам себя, и что он явился бы мне в любой форме, какую бы я ни вообразил, а вообразил я, натурально, собственное подобие. У меня не нашлось ни одного довода для опровержения его гипотезы. И когда я посмотрелся в большое наклонное зеркало, я уже не был уверен, что ничем не напоминаю типичного гоблина.

Что было делать? Я почувствовал, что у меня нет иного способа продемонстрировать свою нормальность, подтвердить самое свое право на существование, как только выйти из себя. И перестал сдерживаться. Принялся бегать взад-вперед по комнате, расшвыривать мебель, запускать в духа башмаками (пролетавшими сквозь него) и обзывать его проклятым элементалем. И хотя все это трогало его не больше, чем если бы происходило в ином мире (в каком-то смысле так оно и было, полагаю), моя яростная вспышка действительно помогла мне вернуть ощущение нормальности.

Вы замечали, что любой, кто терпит поражение в споре, непременно выходит из себя? А как еще убедиться в своей правоте, когда аргументов больше нет? Вот и я прибегнул к испытанному средству. Не сумев доказать проклятому духу свое существование ни логическим, ни опытным путем, я мог по крайней мере доказать это себе – своей гневной выходкой. И мне это удалось.

Исследователь обвел глазами слушателей, словно вопрошая, нет ли среди них желающих оспорить его драгоценное существование, потом шумно захлопнул блокнот и уселся на него.

– Я не жду, что вы поверите в мою историю, – сказал он в заключение чуть не с вызовом. – Мне даже на руку, если не поверите. Последние одиннадцать лет я сам стараюсь заставить себя усомниться в ней и по-прежнему не теряю надежды преуспеть в этом с помощью углубленного изучения оптимистичных научных теорий поздневикторианской эпохи. Но вы должны знать еще об одном, дополнительном свидетельстве, выходящем за рамки моих впечатлений о той ночи, каковые могли быть – и, наверное, были – следствием телепатии, галлюцинации, готовности принимать желаемое за действительное, а также самовнушения, выразившегося в автоматическом письме.

Это шаткое свидетельство проистекает из того вывода, который был сделан по итогам нашей с духом беседы. Вернемся ненадолго на место событий. Итак, я рвал и метал, а напоследок в исступлении заявил, что с меня хватит психических исследований – больше никаких попыток приоткрыть тайну возможной жизни после жизни или проникнуть в природу паранормальных явлений! К моему удивлению, полтергейст целиком поддержал меня. Минувшая ночь ясно показала, заявил он, что любые подобные исследования бесполезны, так как ровным счетом ничего не доказывают, а если бы и доказывали, все равно никто не поверит. Уж если даже мы с вами, – тонко подметил он, – беседуя лицом к лицу, не смогли убедить друг друга в реальности своего существования, то как убедить кого-то еще?

С тем он и растворился – за окном уже светало.

Однако факт есть факт: с тех пор полтергейсты не наведывались к Слиппертонам, хотя супруги через пару месяцев вернулись в свой дом и кухарку по сей день не сменили.

Люси Мод Монтгомери

Закрытая дверь

До того как Рейчел провела месяц в «Диких розах», про нее говорили, что это не ребенок, а сущее наказание, шагу не может ступить, чтобы не угодить в историю. То ли дело Хейзел – прелестное дитя с кроткими, «голубиными» глазами, всеобщая любимица; Рейчел же с рождения не как все, недаром глаза у нее колдовские, зеленые… Она и лицом походила на эльфа, а ее тонкие смуглые руки вечно состязались в красноречии с губами и языком, особенно когда она рассказывала Сесилу и Крис о тиграх-людоедах и разных индусских поверьях – это в ее-то возрасте! Если бы набожные родители-миссионеры заподозрили, что их малолетняя дочь щеголяет такими познаниями, у них случился бы разрыв сердца. Уж они ли не принимали все меры, чтобы уберечь ее от невзгод! Да только Рейчел на роду было написано впитывать в себя странные знания и попадать в странные истории. Едва освоившись в «Диких розах», она начала пересказывать тамошним детям потускневшие от времени легенды о жизни их далеких предков – о точеных, как статуэтки из слоновой кости, дамах и галантных кавалерах… Ничего подобного дети раньше не слыхивали. Перед их очарованным взором возникали дивные гирлянды оживших преданий – все, к чему бы ни прикасалась Рейчел, мгновенно оживало! В ее устах самое обычное происшествие окрашивалось в романтические и таинственные тона. Для других детей Рейчел стала тем окошком, через которое можно заглянуть в неведомый мир.

Чего она только не знала! Знала, например, что, если бы ей удалось достаточно быстро открыть дверь… любую дверь… она увидела бы чудны́е вещи – скажем, людей, которые прежде жили там. Просто она пока ни разу не сумела открыть дверь достаточно быстро. После этих ее слов всякая комната за закрытой дверью казалась Сесилу и Крис волшебной. Что там, внутри?.. Даже Джейн Эйликат стала ходить на цыпочках мимо всякой запертой комнаты, а Джейн, дочка новой экономки в «Диких розах», была из тех, кого ничем не проймешь: низенькая, крепенькая и очень прямолинейная двенадцатилетняя особа – ровесница Рейчел. Сесилу Лейтему тоже исполнилось двенадцать, он жил с матерью по соседству, в старой и ветхой усадьбе «Сосны». Крис, которой, как и Хейзел, было десять, жила в «Диких розах» на попечении мистера Дигби, или «дяди Эджертона» (хотя он приходился ее покойной матери всего лишь четвероюродным братом). Когда говорится, что они «жили» в этих домах, подразумевается, что там они спали и ели. Вся их жизнь протекала в садах, и лугах, и сосновых рощах, особенно после приезда Рейчел и Хейзел. По контрасту с палящим солнцем Индии прохладный воздух родной страны, холмистые зеленые дали, тенистые леса и лунный свет, просеянный сквозь кроны буков, казались Рейчел земным раем. И разумеется, стоило ей окинуть взором окружающий пейзаж, как она тотчас увидела то, чего никто не видел.

Сесил и Крис еще до Рейчел отлично ладили и нередко играли вместе, но Крис была застенчива и робка, и Сесил был робок и застенчив, а такие дети не враз становятся друзьями. Рейчел умела создать вокруг себя атмосферу веселья, которой невозможно не поддаться (на ум приходит сравнение с ватагой озорных и смешливых сказочных пикси), тогда как присутствие Хейзел уместнее сравнить с приятной, ненавязчивой, тихой музыкой. Для Сесила это было лучшее лето в его жизни, ему даже перестала мерещиться повсюду зловещая тень беды.

Не прошло и двух недель, как Рейчел узнала, что за тень нависает над «Соснами». Однажды днем она свернулась в клубок в большом кресле, стоявшем в углу веранды; в другом углу Эджертон Дигби беседовал со своей свояченицей. Кресло стояло спинкой к ним. Рейчел просто не подумала, что взрослые не видят ее. А если бы и подумала, навряд ли ушла бы с веранды.

До нее долетали обрывки разговора – достаточно, чтобы уловить главное: миссис Лейтем бедна, а недавно стала еще беднее из-за краха какой-то компании… теперь ей трудно содержать Сесила… во всяком случае, она не сможет дать ему образование.

– Все идет к тому, – убитым голосом сказала Энид Лейтем, – что раньше или позже мне придется отдать сына родне его отца. Они всегда на этом настаивали.

Обладая звериным чутьем, Рейчел догадалась, что мать Сесила не жалует родню его отца. Отдать им сына означало для нее навеки разлучиться с ним.

– Сожалею, что ничем не могу вам помочь, – ответил ей Эджертон Дигби. – Сам едва свожу концы с концами… а на мне еще лежат заботы о Крис…

– Вы и так сделали для нас больше, чем следовало, – успокоила его миссис Лейтем. – Мы не вправе во всем рассчитывать на вас.

– Будь у вас павлинья жемчужина – она ведь должна была достаться вам! – вы сейчас не стояли бы перед ужасной дилеммой.

В его голосе звучала такая горечь, что любой ребенок, даже менее проницательный, чем Рейчел, почувствовал бы: хозяин дома затронул страшно болезненную тему.

– Я уверена, что Нора не отдала жемчужину Артуру Несбитту, – с какой-то кроткой твердостью сказала миссис Лейтем. – Она была весела и беспечна, бедная моя Нора, красавица моя!.. но не зловредна, нет. Не верю я, Эджертон, что он был ее любовником. Никогда не верила и никогда не поверю.

– Так и я не верил! – досадливо обронил Эджертон. – А вот насчет уверенности… Все минувшие годы сомнение, точно ржавчина, разъедает мне душу. Наверное, я слишком любил ее. И наша ссора в тот последний вечер ее жизни… когда я в последний раз видел ее живой… Если бы я мог вернуть все назад, Энид! Но ничего вернуть нельзя. Жизнь жестоко наказала меня.

Хотела бы я посмотреть, как бы жизнь наказала меня, невольно подумала Рейчел.

– Допустим, моя жена не отдала жемчужину Артуру Несбитту. Тогда куда же она подевалась? – продолжал между тем Эджертон Дигби.

– Будь Ральф сейчас жив, ему было бы о чем поведать нам, полагаю, – сказала миссис Лейтем. – Он пришел в бешенство, когда узнал, что дядя Майкл завещал жемчужину мне.

Почему она так нехотя произносит имя Ральфа, удивилась Рейчел, – боится, что у нее типун на языке выскочит?

– Жемчужина была дивно хороша, – мечтательно произнес Эджертон. – В морских драгоценностях есть совсем особенный, загадочный шарм. А цвет… Сине-зеленый, с перламутровым переливом, словно смотришь на нее при лунном свете… Ничего прекраснее я в жизни не видал. Ваш дядя Майкл выложил за нее пятьдесят тысяч… и дрожал над нею сверх всякой меры. Возможно, потому она и принесла несчастье.

– Без Сесила мне не жить, – обреченно сказала миссис Лейтем.

– Я бы хотел умереть, – заметил в ответ Эджертон Дигби. – Быть может, по ту сторону могилы я отыскал бы Нору… и убедился… и мы забыли бы о нашей ссоре.

Они еще о чем-то говорили, только очень тихо, и Рейчел ни слова больше не расслышала. Но то, что расслышала, надолго заняло ее мысли. Здесь кроется какая-то тайна, заключила она. Ей показалось, будто она стоит перед закрытой дверью, и если бы ей удалось достаточно быстро открыть ее, она увидела бы много такого… Среди прочего – Нору и павлинью жемчужину. Образ жемчужины и само ее удивительное название – «павлинья»! – захватили воображение Рейчел. В Индии она слыхала истории о редких, старинных, таинственных драгоценностях, которые пленяли своей красотой и внушали людям неодолимое желание обладать ими.

Я должна все разузнать про эту жемчужину, решила Рейчел.

О подслушанном на веранде разговоре она никому ничего не сказала. Рейчел обожала секреты. Да и зачем лишний раз тревожить Сесила, который и так всего боится? Но когда она под вечер оказалась наедине с Джейн Эйликат и та принялась рассказывать о том о сем, Рейчел навострила уши. Несмотря на юный возраст, Рейчел усвоила одно мудрое правило: хочешь побольше узнать – дай человеку выговориться, просто сиди и слушай. Кроме них двоих, в «Диких розах» никого не было, а Сесил сидел дома, потому что у его мамы разболелась голова. В кои-то веки Джейн выпал счастливый случай вволю поговорить, и она немедленно им воспользовалась. На своем, очень приземленном уровне Джейн не хуже Рейчел умела все примечать и сопоставлять, хотя грубая прямолинейность ее манеры изложения резала слух Рейчел, которая любила по ходу рассказа кое-что сглаживать и приукрашивать. Джейн не оставляла места для тайны и все вещи называла своими именами: лопата – значит лопата, а не чудодейственный золотой совочек, которым можно достать из-под земли невесть какое сокровище.

– Я слыхала, как мама говорила об этом с миссис Эйгар, когда мы ходили в деревню. Миссис Эйгар все-все рассказала ей. У мистера Дигби была жена – сестра миссис Лейтем, они очень любили друг друга… Миссис Лейтем и миссис Дигби то есть. Как уж там миссис Дигби любила своего мужа, того не знаю. Миссис Эйгар намекнула, что люди всякое болтали… Она была писаная красавица, с черной косой до пят. Только шибко веселая, и мистер Дигби всегда ее ревновал.

У нее был брат, Ральф, негодяй каких мало, но миссис Дигби всегда за него заступалась – горой стояла за братца. Любила его, говорят, больше всех на свете. И тут вдруг старик Майкл Фостер… дядя их… возьми да и помри. Денег у него было немного, зато была большая жемчужина, которая стоила целое состояние, если верить миссис Эйгар. Он почти разорился, чтобы купить ее. Свою жемчужину он отписал миссис Лейтем. Ральф ужасно разозлился: он-то считал, что драгоценность должна достаться ему. Якобы дядя ему обещал. Он вроде бы и правда ходил у старика в любимчиках, несмотря на свое поведение. Из-за этого у супругов Дигби, по словам миссис Эйгар, вышла страшная ссора. И однажды вечером миссис Дигби уехала домой… в свой прежний дом, где жили ее отец с Ральфом… чтобы переночевать там. Той же ночью дом сгорел вместе со всеми… все трое сгорели… да, просто кошмар! А мистер Дигби чуть с ума не сошел. С тех пор его словно подменили, миссис Эйгар так прямо и сказала. За один месяц сделался седой. А тут еще поднялся большой переполох, потому что жемчужина исчезла – ее до сих пор не нашли.

Миссис Эйгар говорит, что все подумали на миссис Дигби: дескать, она собиралась сбежать от мужа с Артуром Несбиттом, ему-то и отдала жемчужину. Он сидел по уши в долгах. Потом он куда-то уехал, а после прошел слух, что у него денег куры не клюют. Ловко?.. Миссис Эйгар говорит, что богатые господа все такие.

– Но мистер Дигби небогат, – заметила Рейчел.

– Сейчас нет… Обеднел, после того как жена сгорела. Совсем опустил руки. И миссис Лейтем бедна как церковная мышь… это всем известно. Миссис Эйгар говорит, что родственники отца Сесила хотят забрать мальчишку к себе. Его маменьку они не переваривают… всегда были против нее.

– Не вздумай рассказать об этом Сесилу, – предупредила Рейчел.

– Я что, сама не понимаю? Сесил хороший, мне его жалко. Мама тоже жалеет его. Зачем его расстраивать! – отвергла ее опасения Джейн.

– По-моему, тебе лучше никому об этом не рассказывать, – гнула свое Рейчел, строго глядя на Джейн. – Вон сколько сейчас наговорила!

Джейн открыла рот. Она была уверена, что Рейчел совсем не против послушать ее. И вдруг – нá тебе! Так нечестно.

– Когда надо, я умею держать язык за зубами, – надулась Джейн. – Просто вы так хорошо умеете слушать, мисс Рейчел!

Рейчел улыбнулась – рассеянно… загадочно.

– Ты даже не представляешь, Джейн, чтó я порой слышу, – сказала она так, словно грезила наяву.

Теперь Рейчел знала все о здешней тайне… все, кроме самого главного. Дверь по-прежнему была закрыта. И как ее открыть, где взять ключ, Рейчел не имела ни малейшего представления. Зайдя в тупик, она прибегла к молитве.

Для дочери миссионеров Рейчел не слишком утруждала себя молитвами. Вот Хейзел, та каждый вечер и каждое утро произносила невинную, кроткую молитву. Рейчел же устраивала из молитвы торжественный мистический ритуал, отказываясь видеть в ней всего лишь часть обыденного распорядка. И никогда не опускалась на колени. Она шла в сад и возле солнечных часов, запрокинув голову и воздев руки, бесстрашно обращала лицо к небу – к Богу.

– Прошу, открой дверь, – произнесла она не столько просительно, сколько настоятельно, как тот, кто знает свои права. – Ибо Ты ведаешь, что ничего нельзя исправить, покуда дверь заперта.

Возможно, то, что вскоре случилось и навсегда врезалось в память детей, было ответом на ее молитву. От самих детей вы ничего не добьетесь, и не пытайтесь. Никто из них не расскажет вам о том приключении, даже Джейн Эйликат – ныне грузная мать семейства с кучей собственных детишек, которые часто слышат от матери про ее прежнее житье-бытье в «Диких розах», про тамошних друзей и про их ребячьи забавы, но никогда, никогда – про тот день, когда они повстречались с призраками. Ей хотелось бы верить, что это был сон. Но верить не всегда получается, и тогда она винит Рейчел. Справедливо, скорее всего. Если бы не Рейчел, думаю, дети не проникли бы в тот день за закрытую дверь.

Они собирались проведать двоюродную бабушку Люси в Маунт-Джое: старушка ждала их к чаю. Идти нужно было короткой дорогой через луга и леса, где раньше никто из них не хаживал, но дядя Эджертон так понятно им все объяснил, что сбиться с пути они не боялись. Сперва они шли по лесной дорожке, которая начиналась сразу за оградой «Диких роз». Раньше они никогда не углублялись в лес так далеко. Но им там понравилось, они чувствовали себя как дома. Лес в тот день был приветлив, хотя в иные дни бывал и другим. В иные дни он словно бы недовольно хмурился или делался совсем чужим, погружаясь в какие-то свои заботы. Но в тот день лес встретил детей радушно. На земле повсюду лежали красивые тени, мох по обе стороны дорожки напоминал пятнистый, изумрудный с золотом ковер. Дети шли все дальше и дальше. Миновали ложбину с бледно-желтыми поганками, потом наткнулись на заросшее тиной и укрытое высокими папоротниками озерцо, которое до них навряд ли кто видел. Рейчел уверяла, что, если затаиться и подождать, из-за деревьев выйдет фавн – поглядеться в воду. Но ждать было некогда: бабушка Люси не любила, когда опаздывают.

Джейн они тоже взяли с собой – по настоянию бабушки Люси, которая питала слабость к этой девочке. И собачку Джейн (безымянную, потому что Джейн так и не придумала имя, которое всех бы устроило) тоже взяли; эта веселая игривая дворняга носилась по лесу и время от времени убегала вперед, а потом садилась посреди дорожки и дожидалась детей, заливисто смеясь и показывая им длинный красный язык.

За лесом дорожка шла через луг, манивший россыпями ромашек и покрасневших листьев лесной земляники. За лугом опять полоса леса… на этот раз густого и темного. Тропа здесь тянулась вдоль таинственного, затененного елями ручья. Впоследствии дети не могли точно вспомнить, когда у них возникло странное ощущение. Они не сговариваясь сбились в кучу. Умолкли звонкие голоса. Даже Джейн притихла. Рейчел вообще вела себя тише обычного в тот день, только другие этого не замечали. Она шла чуть в стороне от всех… словно прислушивалась. Впоследствии из нее нельзя было вытянуть ни слова, поэтому никто не знает, к чему она прислушивалась и что ожидала услышать. И только собачка Джейн резвилась как ни в чем не бывало.

– Вы уверены, что мы идем верной дорогой? – наконец шепотом спросила Джейн, не выдержав гнетущей тишины. Она не смогла бы объяснить, почему перешла на шепот.

– Это единственная дорога, другой тут нет, – ответила Рейчел.

Когда прошли еще немного, Сесил неожиданно объявил:

– Если мы идем верной дорогой, то с ней что-то не так.

Все переглянулись и слегка побледнели. Сесил выразил словами то, что каждый из них втайне чувствовал.

– С ней что-то не так, – согласилась Рейчел. – Я еще раньше поняла это. И я хочу знать, чтó не так!

Они двинулись дальше. Им было все равно, идти вперед или назад, – отовсюду наползали холод и страх. Они боялись остановиться. Боялись переговариваться даже шепотом. Собачка Джейн перестала гоняться за воображаемыми кроликами, но сопровождала детей бодрой рысью, и хвост ее был лихо загнут на спину.

Внезапно они вышли на опушку. Внизу, под пригорком, расстилался чудесный пейзаж: пологие холмы, зеленые луга и разбросанные тут и там фермы. Дети перелезли через подгнившие жерди ограды и оказались на старом проселке с глубокой, но сильно заросшей колеей, который спускался к грунтовой дороге. Дорога вывела их к озеру. Сбоку был сад необычной треугольной формы, весь залитый солнцем, с обилием цветов, и пчел, и прохладных сонных теней под деревьями. В вершине садового треугольника высился дом.

Этого дома никто из них прежде не видел: большой старинный усадебный дом, весь увитый плющом. Входная дверь была открыта. На теплом, нагретом солнышком крыльце из песчаника нежилась кошка… вернее, огромный черный кот с бледно-зелеными глазами.

Воздух кругом словно застыл, ни дуновения, ни звука. Сесилу вспомнились старые стихи, которые читал ему дядя Эджертон – про край, «где ветры не шумят». Может быть, это здесь? Что такое этот таинственный заброшенный сад? Что с ним не так?

Он жалобно взглянул на Рейчел.

– Где мы? Разве здесь живет ваша бабушка Люси? Ее тут нет.

– Пойду спрошу, – решительно объявила Рейчел.

Невесть почему мысль о том, что придется идти в этот дом, внушала Сесилу ужас. Но нельзя же праздновать труса перед девчонкой! И он тоже пошел – по центральной аллее, между тюльпанами, нарциссами и соцветиями разбитого сердца. Внезапно Сесил понял, что не так с этим садом: откуда сейчас тюльпаны, нарциссы и разбитое сердце? Им давно пора было отцвести. Он почувствовал, как в руку ему просунулась прохладная ладошка Крис. Перед крыльцом собака Джейн вдруг протяжно заскулила и бросилась наутек.

– Наверное, из-за кота, – сказала Джейн, словно считала нужным как-то оправдать поведение своей собаки.

– Тише… – оборвал ее Сесил, сам не зная почему.

Рейчел постучалась, но никто не ответил. Кот смотрел на них не мигая. В воздухе разливался аромат сирени, хотя сирень, как известно, цветет весной, а на дворе стоял конец лета. (Сесил до конца дней проникся отвращением к запаху сирени.) С крыльца им был виден большой квадратный холл с закрытой дверью в боковой стене.

Рейчел прошла внутрь и прямиком направилась к этой двери. Остальные последовали за ней просто потому, что оставаться одним было еще страшнее. Внезапно все почувствовали, как здесь холодно. Худенькие плечи Рейчел сотрясал озноб. Но дальше случилось невероятное: вместо того чтобы постучаться в дверь, Рейчел сжала зубы, повернула ручку – и просто вошла!

Наконец ей удалось проделать все достаточно быстро и бесшумно.

Дети очутились в красивой, старомодно обставленной комнате. Там были двое. Возле чайного столика с восковыми свечами в высоких серебряных подсвечниках и вазочкой с фиалками сидела дама, очень красивая, – роскошная грива черных волос подвязана золотой лентой; кожа гладкая, бледная, слегка кремового оттенка; черное бархатное платье с длинными кружевными рукавами и приколотой на плече крупной розой из темно-золотистого бархата… В ее устремленных на детей обворожительных фиалковых глазах под длинными густыми ресницами было столько веселой отваги и ласкового огня!

У окна стоял молодой человек, теребя кисть на шнуре от гардины. Он тоже был по-своему хорош собой – дьявольски хорош, хотя его белые пальцы, теребившие кисть, казались чересчур уж длинными и тонкими. Сесил мгновенно ощутил тлетворное дыхание зла.

Молодой человек отошел от окна, взял со стола чашку и приблизился к детям. Сесилу почудилось, будто на него надвигается холодная черная ночь. Но чашка предназначалась Рейчел. Детям бросилось в глаза кольцо на его руке… точнее, три кольца, соединенные тонкими золотыми цепочками, так что снять их или надеть можно было только все вместе. В одном кольце сверкал бриллиант, в другом – рубин, в третьем – изумруд, и каждый камень был вставлен в пасть дракона.

Рейчел покачала головой и отвернулась от предложенной чашки. И тогда красивая дама заметила с одобрительной улыбкой:

– Умница! Правильно, что отказалась. Большого вреда тебе бы это не причинило, просто ты навсегда стала бы немного другой. А ты и без того не такая, как все, куда уж дальше! И вот что еще: если бы ты отпила из чашки, то, выйдя отсюда, тотчас забыла бы о встрече с нами.

Она поднялась и тоже приблизилась к ним. Сесил испугался, что она дотронется до него, а ему такого не вынести, он твердо это знал. Но красивая дама подошла к Рейчел. В какой-то момент на ее белую шею упал дрожащий рубиновый отсвет от витражного окна в дальнем конце комнаты. Молодой человек стоял чуть в стороне, и витражное окно служило ему узорным фоном. На лице его играла надменная усмешка… Точь-в точь прекрасный падший ангел – сумрачный, дерзкий, мятежный.

Дама наклонилась к Рейчел и очень тихо (хотя другие дети все-таки услышали) сказала ей:

– Пусть Эджертон знает: я любила его – его одного… Артур Несбитт ничего для меня не значил. А что до нашей глупой ссоры… Здесь о таких вещах забываешь… В памяти остается только любовь. Но я действительно забрала жемчужину – для Ральфа. Он убедил меня, что дядя Майкл хотел оставить свое сокровище ему… что старик просто впал в детство и потерял разум, когда отписал жемчужину Энид. Но я не отдала ее Ральфу. Скажи Эджертону, что жемчужина спрятана в складках моего подвенечного платья, которое лежит в сундуке под замком в его доме, на чердаке. Я рада, что ты пришла и открыла дверь. Не многие посмели бы… Теперь я обрету покой. А ты уходи… да поскорее!

Ей не надо было повторять приказ дважды. Выбежав из ужасного дома, дети опрометью кинулись через сад на дорогу, по которой пришли сюда. Лишь на краю леса они остановились и посмотрели назад.

Никакого дома в помине не было. Они увидели заросший сад с пятном молодой поросли посредине, сквозь которую проглядывали обугленные остатки стен.

– Давайте вернемся домой, – взмолилась Джейн. – Мне уже все равно, чтó подумает тетя Люси! Я… меня тошнит.

Задыхаясь от бега, спотыкаясь и цепляясь друг за друга, дети с горем пополам добрались до дому. Взрослым никто из них не хотел… не мог ничего объяснить – никто, кроме Рейчел. Ей нужно было передать послание дяде Эджертону, что она и сделала, запершись с ним в библиотеке. Затем Рейчел вышла в сад и возле солнечных часов упала в траву, сотрясаясь от рыданий.

– Что он сказал? – шепотом спросил Сесил.

– Сперва не поверил мне… Не верил, пока я не вспомнила о трех кольцах на руке у… у того человека. Он сразу понял: «Это кольца раджи… Ральф не расставался с ними». И сходил на чердак.

– И что?.. Нашел?

– Да. Он так сиял… Как будто вырвался из ада.

Никого из детей ее слова не шокировали. Заглянув в глаза Ральфа Килбурна, они за один день узнали об аде больше, чем за все предыдущие годы. Узнали даже слишком много для своих юных лет. Возможно, потому они и отказывались говорить о своем приключении. Подобных вещей лучше не знать… никому!

– Ни за что больше не стану открывать закрытую дверь! – содрогнувшись, провозгласила Рейчел.

Сбор друзей на острове Смоки

Когда Мэдлин Стенвик пригласила меня в числе прочих друзей погостить у нее на острове Смоки, я сперва хотел отказаться. Начало лета, самая комариная пора! Один зудящий комар мешает мне спать хуже нечистой совести, а на озере Мускока комаров несметное множество.

– Да нет же, пик уже позади, – успокоила меня Мэдлин. Она что угодно скажет, лишь бы добиться своего.

– На Мускоке всегда пик, – сказал я в меру ворчливо: сердиться на Мэдлин не получается. – Там и при нуле градусов комарам раздолье. Но даже если комары каким-то чудом исчезли, меня заживо съест мошкара. Нет уж, спасибо!

Обещать, что на Мускоке не будет гнуса, было бы чересчур, поэтому хитрая лиса Мэдлин пустила в ход свое испытанное мэдлинство.

– Ну пожалуйста, ради меня, – захныкала она. – Джим, миленький, ты же знаешь: без тебя для меня праздник не праздник.

Я любимый кузен Мэдлин, притом на целых двадцать лет старше ее, а миленькими она зовет всех подряд, когда ей надо. Не то чтобы Мэдлин… Впрочем, речь не о ней, а о странном происшествии на острове Смоки. Никто из нас так ничего и не понял, кроме судьи, который делает вид, будто все понимает. На самом деле понимает он не больше других. Согласно его последней версии, нас всех загипнотизировали и, пребывая в гипнотическом сне, мы увидели и запомнили то, что в своем обычном состоянии не могли бы увидеть. Но чья воля – или какая неведомая сила – загипнотизировала нас? На это у него нет ответа.

Возвращаясь к Мэдлин, я решил уступить ей, но не так сразу.

– А что, твоя экономка по-прежнему держит в доме своего несносного белого попугая?

– Да, но он перевоспитался, – заверила Мэдлин. – А ее кошечка всегда тебе нравилась.

– Кого еще ты зовешь к себе? Не всякая компания мне подходит, в таких вопросах я весьма щепетилен.

Мэдлин усмехнулась.

– Ты же знаешь, я собираю у себя только интересных людей, – (я отвесил поклон, оценив завуалированный комплимент), – за одним или двумя исключениями, чтобы остальные еще ярче сверкали на фоне унылых педантов! – (На сей раз я воздержался от поклона.) – Консуэло Андерсон… Тетя Альма… Профессор Теннант с женой… Дик Лейн… Тед Ньюмен… Сенатор Малкольм с сенаторшей… Старая Проныра… Мин Инграм… Судья Уорден… Мэри Гарланд… и некоторое количество талантливой золотой молодежи – для моего собственного удовольствия.

Я мысленно перебрал ее список и в целом одобрил его. Консуэло – молодая толстушка с дипломом бакалавра искусств – нравилась мне тем, что могла усидеть на месте значительно дольше других известных мне дам. Профессор Теннант – специалист в области «новой патологии» (так он называл свою загадочную дисциплину) – тщедушный человечек исполинского ума. Дик Лейн – типичная восходящая звезда, которая никак не может взойти, но сам по себе славный малый: открытый, приветливый, доброжелательный. Мэри Гарланд – милейшая старая дева; Тед – безобидный смешной франтик; тетя Альма – трогательная седая старушка, совсем как мать Уистлера на портрете. Старая Проныра (в действительности мисс Александер), по сто раз напоминавшая всем, что чуть было не отправилась в плавание на «Лузитании», равно как и чета Малкольм не сильно пугали меня, хотя сенатор и называл жену «Кисуля». Судья Уорден – мой давний приятель. Кого я не любил, так это Мин Инграм, – у нее язык точно бритва, но в конце концов ее вместе с пресловутой золотой молодежью можно просто не замечать.

– Это все? – спросил я на всякий случай.

– Мм… Ну и доктор Армстронг с Брендой, разумеется, – сказала Мэдлин, взглянув на меня так, словно ее «разумеется» означало нечто прямо противоположное.

– А стоит ли?.. – с сомнением произнес я.

Мэдлин сникла и обреченно признала:

– Разумеется, нет. Скорее всего, они все испортят. Но Джон настаивает… они с Энтони Армстронгом закадычные друзья. Да и мы с Брендой всегда отлично ладили. Странно было бы не позвать их. Не понимаю, какая муха ее укусила. Всем известно, что Энтони не травил Сюзетту!

– Всем, кроме Бренды, очевидно, – уточнил я.

– И очень глупо с ее стороны! – вспылила Мэдлин. – Энтони не мог никого отравить!.. Отчасти из-за них я и умоляю тебя приехать.

– А, так бы сразу и сказала. Но при чем тут я?

– При том, что только ты можешь повлиять на Бренду, она к тебе прислушивается… да-да, не спорь. Если бы ты заставил ее раскрыться… поговорил с ней по душам… возможно, это помогло бы ей. Иначе… будет поздно и ей уже ничто не поможет. Ты сам знаешь.

Я знал. Разлад в семье Энтони Армстронга всех нас беспокоил. Трагедия разыгрывалась на наших глазах, и мы ничего не могли предпринять: Бренда замкнулась, а Энтони и раньше никого не посвящал в семейные дела.

Впрочем, та пятилетней давности история ни для кого не являлась тайной. Первую жену Энтони звали Сюзетта Уайлдер. О мертвых или хорошо, или ничего. Скажу лишь, что Сюзетта была очень красива и очень богата. По счастью, богатство свалилось на нее нежданно (после смерти тетушки и молодой кузины), уже когда она вышла за Энтони, так что ему не грозила опасность прослыть охотником за приданым. Женился он по страстной любви, но через пару лет его чувство, похоже, остыло. Все остальные в нашей компании изначально не питали к Сюзетте теплых чувств. И когда из Калифорнии – куда Энтони увез жену на зиму подлечить нервы – пришло известие о ее смерти, не думаю, что кто-то огорчился; так же равнодушно мы встретили новость о том, что смерть наступила от передозировки хлорала, хотя, по правде говоря, это осталось загадкой: ни безалаберностью, ни суицидальными наклонностями Сюзетта не отличалась. Вскоре поползли гнусные слухи, подогретые тем, что Энтони по завещанию унаследовал все состояние жены, но открыто обвинять его никто не решался. Мы же, хорошо знавшие и любившие Энтони, любые намеки пропускали мимо ушей. Два года назад, к нашей общей радости, он женился на Бренде Янг. Наконец, говорили мы, Энтони будет по-настоящему счастлив.

И какое-то время он был счастлив. Энтони и Бренда обожали друг друга, в этом нет никакого сомнения. Бренда – сама искренность и одухотворенность, прелестное создание и полная противоположность красавице Сюзетте, с ее золотистыми волосами и холодным блеском зеленых, точно осколки флюорита, глаз. Бренда скорее темная, тоненькая как тростинка. Волосы ее сливались с сумерками, в глазах царил полумрак – не разберешь, серые они или голубые. Она любила Энтони так самозабвенно, что иногда у меня мелькала мысль, не искушает ли она богов.

А потом – постепенно, исподволь, но неотвратимо – все начало меняться. Что-то пошло не так, догадывались мы, что-то разладилось у Армстронгов. Они уже не были безоблачно счастливы… Какое там – они были откровенно несчастливы. Смолк очаровательный смех Бренды; Энтони хотя и продолжал работать, но как-то машинально, словно по обязанности, к неудовольствию пациентов. Незадолго до смерти Сюзетты его практика сильно сократилась, но после он все наверстал, и дела пошли в гору. Теперь клиенты вновь стали разбредаться, а Энтони и в ус не дул, и это настораживало. Конечно, с финансовой точки зрения он мог прожить и без работы, но ведь еще недавно он был невероятно увлечен медициной.

Не знаю, каким образом – путем логических умозаключений или благодаря обмолвке Бренды, – но мы все знали, вернее, чувствовали, что ею овладело ужасное подозрение. Прошел слушок о некоем анонимном письме с чудовищными инсинуациями – якобы с него и начались все неприятности. Мне неизвестно, так ли это, только я знаю, что Бренда ни о чем другом не могла больше думать.

Неужели Энтони дал Сюзетте смертельную дозу хлорала – дал намеренно?

Если бы она принадлежала к тому типу женщин, у которых что на уме, то и на языке, возможно, кто-то из нас сумел бы уберечь ее от беды. Но она была другого склада. Я убежден, что она ни слова не сказала Энтони о леденящем ужасе недоверия, который отравлял ей жизнь. Ну а он наверняка догадывался о ее подозрениях, и между ними встала мрачная тень запретной темы.

Ко времени общего сбора на вилле Мэдлин отношения Армстронгов испортились настолько, что Бренда балансировала на грани нервного срыва. У Энтони нервы тоже были натянуты и в глазах застыл немой вопрос, почти столь же трагический, как и в ее глазах. Узнай мы, что Бренда ушла от него или решилась на какой-то еще более отчаянный шаг, никто бы из нас не удивился. И никто, никто не мог им помочь, даже я, вопреки наивным надеждам Мэдлин. Не мог же я ни с того ни с сего подойти к Бренде и сказать: «Послушай, хватит изводить себя, у Энтони и в мыслях не было травить Сюзетту». В конце концов, несмотря на все наши умозаключения, мы не знали доподлинно, в чем причина семейного разлада. Возможно, дело совсем в другом. И даже если она действительно подозревает его в ужасном злодеянии, какие у меня доказательства обратного? Какие доводы мне привести, чтобы избавить ее от навязчивой идеи?

Честно говоря, я не думал, что Армстронги приедут на Смоки, однако они приехали. Сперва на причале появился Энтони. Он протянул руку, чтобы помочь Бренде вылезти из моторной лодки, но она проигнорировала его жест, самостоятельно выскочила на причал и стремглав побежала через альпийский садик к остроконечным елям. Я видел, как кровь отхлынула от лица Энтони, и, признаться, мне тоже стало не по себе. Если все дошло до того, что она не выносит простого прикосновения, значит жди беды.

Смоки – зеленый остров на синем озере Мускока, а вилла Мэдлин называлась «Вигвам»… должно быть, потому, что менее всего походила на вигвам. Деньги Стенвика превратили дом и участок в прелестный уголок, но за все деньги Стенвика нельзя купить хорошей погоды. Затея Мэдлин обернулась полным провалом. Почти всю неделю лил дождь, и хотя мы героически старались не унывать, я не припомню, когда еще проводил время столь же безрадостно. Попугай ничуть не перевоспитался, несмотря на заверения Мэдлин. Мин Инграм притащила с собой крайне несимпатичного, надменного пса, которого все невзлюбили, потому что он ко всем относился с презрением. Сама Мин была верна себе: стоило кому-то настроиться на благодушный лад, как она тут же вставляла шпильку. Золотая молодежь, казалось, считала меня лично ответственным за непогоду. Словом, все были раздражены – кроме тети Альмы. Тетя Альма никогда не расстраивалась и в том находила законный повод для гордости.

В субботу погода совсем испортилась: дождь стоял стеной, а ветер, словно взбесившийся зверь, метался взад-вперед между черно-зелеными соснами и несчастным «Вигвамом». Вместе с потоками дождевой воды неслись сорванные с деревьев листья, озеро бурлило и пенилось. Славный денек увенчался промозглым, беспросветно дождливым вечером.

И все же атмосфера в доме впервые слегка разрядилась. Энтони куда-то уехал. Вскоре после завтрака ему доставили некую таинственную телеграмму; он тотчас сел в моторную лодку и уплыл на материк. Я вздохнул с облегчением – уже не было сил смотреть, как он терзается. Бренда с утра не выходила из комнаты под старым добрым предлогом головной боли. Не скажу, что нас это опечалило. Гнетущее напряжение между ней и Энтони давило на всех, как плита.

– Что-то – что-то – должно случиться, – твердила мне Мэдлин. (Хуже попугая, честное слово!)

После ужина все собрались в холле. В камине весело горели березовые чурки – вечер был не по-июньски холодный. Я блаженно откинулся в кресле, утешая себя тем, что всему приходит конец и это загородное увеселение, будь оно неладно, в понедельник завершится. К тому же здесь и сейчас я наслаждался уютным теплом, хотя ветер выл, стекла дребезжали и в окна стучал дождь. Мэдлин выключила электрический свет, а отблески огня, как известно, очень красят женщин, и присутствующие дамы выглядели обворожительно. Бесстрашная молодежь уселась на полу по-турецки, и каждый, вне зависимости от половой принадлежности, приобнял соседа или соседку. Правда, одна не чуждая приличий томная особа в платье из оранжевого бархата и с длинными янтарными сережками в ушах устроилась на низком табурете в обнимку с шелковистой кошкой домоправительницы, выставив на всеобщее обозрение свои выпирающие позвонки. Уже упомянутая псина Мин Инграм картинно разлеглась на каминном коврике; попугай в клетке в кои-то веки вел себя тихо – относительно, конечно, – лишь изредка сообщая нам, что он или кто-то другой «чертовски умен». Миссис Хауи, его хозяйка, непременно желала держать попугая в холле, и Мэдлин пришлось смириться – попробуйте найти экономку в дом посреди Мускоки, даже в такой дом, как «Вигвам» Стенвиков.

Судья с трудом сдерживал торжествующую ухмылку – ему удалось сложить хитроумный пазл, который всех остальных поставил в тупик. Профессор и сенатор после бурных многочасовых дебатов испытывали глубокое удовлетворение, какое может доставить только поединок с достойным противником. Толстушка Консуэло, по своему обыкновению, неподвижно застыла на стуле. Миссис Теннант и тетя Альма углубились в вязание. Кисуля, сложив пухлые ручки на тугом атласном животе, не сводила обожающих глаз со своего мужа-сенатора, а мисс Проныра все примечала и запоминала. В нашей компании, пусть на короткое время, воцарились мир и согласие, и я ума не приложу, с чего вдруг Мэдлин взбрело в голову предложить нам всем по очереди рассказать какую-нибудь историю с привидениями. Она объявила, что для подобных историй вечер как по заказу, а ей уже целую вечность не доводилось их слышать. Наверняка все хотя бы раз в жизни сталкивались с каким-нибудь сверхъестественным явлением.

– Только не я! – презрительно фыркнул судья.

– То есть вы хотите сказать, – вмешался всегда готовый к бою профессор Теннант, – что любой, кто верит в привидения, глуп как осел?

Прежде чем ответить, судья многозначительно соединил кончики пальцев.

– Нет, что вы. Зачем обижать ослов?

– Напрасный спор. Призраки не являются тем, кто не верит в них, – изрекла Консуэло.

– Просто не всем дано видеть призраков, – объявил Дик Лейн. – Тут нужен особый дар.

– Лично я таким даром не обладаю, – самодовольно призналась Кисуля.

Мэри Гарланд зябко повела плечами.

– Жуть берет, как подумаешь, что мертвые могли бы к нам вернуться!

– От домовых и водяных, от леших и кикимор, от буки злой ночной порой, спаси нас Бог… спаси нас! – со смехом процитировал Тед детскую молитву.

Но Мэдлин не позволила празднословам сбить себя с намеченного курса. На ее капризном личике эльфа в ореоле медно-рыжих волос ясно читалась решимость.

– Давайте немного попугаем друг друга, – перешла она к делу. – Сегодня для духов идеальные условия, самое время им выйти на сцену. Конечно, не в буквальном смысле – у нас в «Вигваме» привидения, увы, не водятся. А кому не хотелось бы пожить в доме с привидениями!.. Итак, приступим, каждый должен рассказать про встречу с призраком. Профессор Теннант, вам начинать. Пожалуйста, постарайтесь нагнать на нас страху.

К моему удивлению, профессор не стал отнекиваться, хотя его супруга миссис Теннант всем своим видом показывала, что не одобряет игр с духами. Он рассказал отличную историю – под аккомпанемент судейского фырканья – про один знакомый дом, в котором раздавался голос давно умершего ребенка: стоило кому-то затеять беседу, как в нее вступал детский голос, чтобы излить горькие обиды и обвинения. Само собой разумеется, с ребенком когда-то дурно обращались, а потом и вовсе сжили со свету; труп его был впоследствии обнаружен под каминной плитой в полу библиотеки. Затем Дик поведал историю о том, как собака после смерти отомстила хозяину, а Консуэло поразила меня мастерским и поистине жутким рассказом о призраке девушки, который явился на свадьбу ее бывшего возлюбленного и коварной соперницы… По словам Консуэло, она хорошо знала участников той истории. Тед вспомнил о некоем доме, где временами слышались чьи-то шаги и голоса, хотя объяснить их не представлялось возможным, и даже тетя Альма извлекла из недр памяти историю про «женщину в белом с холодной рукой», которая всех просила потанцевать с ней: у того, кто опрометчиво соглашался, навсегда оставалось в руке ощущение ледяного прикосновения. Характерно, что одет сей хладный призрак был по моде семидесятых годов.

– Привидение в кринолине, вот умора! – захихикала молодежь.

Мин Инграм – кто бы мог подумать! – своими глазами видела привидение и восприняла увиденное вполне серьезно.

– Ну-ну, покажите мне привидение – и я уверую! – провозгласил судья, саркастически фыркнув.

– Признайтесь, он чертовски умен! – прокаркал попугай.

В эту минуту Бренда неприметной тенью скользнула вниз по лестнице и села у стены позади всех; на ее мертвенно-белом лице пылали трагические глаза. У меня возникло такое чувство, будто посреди мирной, безмятежной сцены, заполненной благодушным и вполне заурядным обществом, которое настроилось на более-менее приятное времяпрепровождение, горит на костре и корчится в муках живое человеческое сердце.

С появлением Бренды все впали в какое-то странное, угнетенное состояние. Пес Мин Инграм ни с того ни с сего заскулил и распластался на коврике. Помнится, я подумал, что он наконец-то похож на обычную испуганную собаку, вот только… Чего он испугался? Кошка домоправительницы резко села, изогнула спину, ощетинилась, скатилась с покрытых оранжевым бархатом колен и, прижимаясь к полу, юркнула за дверь. Мне показалось, что остатки волос у меня на голове встали дыбом. Я поскорее повернулся лицом к худенькой темноволосой девушке, сидевшей справа от меня на дубовой скамье с высокой спинкой.

– Кристина, теперь ваша очередь рассказывать страшную историю. Прошу!

Кристина улыбнулась. Я заметил, что судья восхищенно пялится на ее затянутые в шифон лодыжки. Он был большой ценитель женских ножек. Меня же больше занимал вопрос, почему я не могу вспомнить фамилию Кристины и что толкнуло меня заговорить с ней, – я действовал словно по приказу. Странное ощущение!

– Все помнят, как тетя Элизабет свято верила в привидения? – начала Кристина. – И как негодовала, когда я смеялась над ее предрассудком? Что ж, теперь я… поумнела.

– Припоминаю, – точно в забытьи произнес сенатор.

– Кажется, состояние твоей тети Элизабет унаследовала первая миссис Армстронг? – спросила представительница золотой молодежи по прозвищу Пинцетка.

Сморозить такое в присутствии Бренды было верхом бесцеремонности. Никто, однако, и бровью не повел. У меня вновь возникло странное чувство, что кто-то должен был это сказать, а кроме Пинцетки, никто не посмел бы. И еще одно чувство посетило меня… Что с той минуты, как в холл вошла Бренда, нет больше неважных мелочей, всякая интонация имеет значение, всякое слово исполнено скрытого смысла. Неужели у меня тоже разыгрались нервы?

– Верно, – спокойно подтвердила Кристина.

– Ты считаешь, что Сюзетта Армстронг нарочно приняла смертельную дозу хлорала? – продолжала свой возмутительный допрос Пинцетка.

Я сидел слишком далеко и не мог придушить ее. Замирая от ужаса, я посмотрел на Бренду. Но та словно ничего не слышала. Она впилась взглядом в Кристину.

– Нет, – сказала Кристина. – (Откуда ей знать, промелькнуло у меня в голове, хотя в том, что она знает, никаких сомнений не было, настолько авторитетно звучал ее голос.) – Сюзетта не собиралась умирать. И все же была обречена, сама о том не подозревая. Через несколько месяцев неизлечимая болезнь свела бы ее в могилу. Никто не знал об этом, кроме меня и Энтони. К тому времени Сюзетта возненавидела его. Она хотела безотлагательно изменить завещание – оставить его ни с чем! Сказала мне, что завтра же примет меры. Я была в ярости. Энтони, положивший свою жизнь на помощь страждущим, всего лишится и должен будет опять начинать с нуля, потому что его практика пошла прахом из-за вечных прихотей той же Сюзетты! Я всегда, с нашей первой встречи, любила Энтони. Он этого не знал – зато Сюзетта знала, можете не сомневаться. Ей нравилось дразнить меня… Впрочем, не важно. Я понимала, что мне рассчитывать не на что. Но у меня появился шанс помочь ему, и я им воспользовалась. Это я дала Сюзетте смертельную дозу хлорала. Я так любила Энтони, что смогла преодолеть себя… как смогла и сейчас.

Кто-то вскрикнул. Может быть, Бренда, а может, и нет, до сих пор не знаю. Тетя Альма – та, что никогда не расстраивалась, – забилась в истерике. Кисуля, тряся жирными складками, судорожно цеплялась за своего мужа-сенатора; его глуповатое, добродушное лицо вмиг сделалось серым, абсолютно серым. Мин Инграм упала на колени. Судья пытался унять дрожь в руках, сцепив их в замок; губы его шевелились, и я разобрал слово «Бог». Что касается Пинцетки и ее друзей, то на моих глазах бесстрашная золотая молодежь превратилась в стайку дрожащих, испуганных детей.

Мне сделалось дурно – очень, очень дурно: на дубовой скамье никого не было и никто из нас не знал девушки, которую я назвал Кристиной.

Дверь отворилась, и в холл вошел насквозь промокший Энтони. Бренда кинулась мужу на шею и жадно прижалась к его мокрой груди.

– Энтони… Энтони!.. Прости меня… – сквозь слезы сказала она.

Измученное лицо Энтони сразу просветлело.

– Перепугалась, бедняжка? – ласково спросил он. – Прости, что я так задержался. Со мной ничего не стряслось. Просто долго ждал ответа на свою телеграмму в Лос-Анджелес. Утром я получил известие, что вчера в автокатастрофе погибла Кристина Лэтем, родственница и сиделка Сюзетты… славное, преданное создание. Я был очень привязан к ней. Мне жаль, милая, что нынче вечером тебе пришлось поволноваться.

Джон Бакан

Ветер в портике

История мистера Генри Найтингейла

Жгучий ветер несется с высот пустынных… не для веяния и не для очищения; и придет ко Мне оттуда ветер сильнее сего.

Книга пророка Иеремии, 4: 11–12

Найтингейл не любил говорить о себе. Его подвиги с бедуинами давно стали притчей во языцех, но похваляться ими для Найтингейла было так же невозможно, как заявить о своей единоличной победе в войне. Внешность у тридцатипятилетнего героя была отнюдь не героическая: щуплый, чернявый, страшно близорукий – за толстенными линзами очков цвет его глаз совершенно терялся. Этот изъян заставлял его слегка сутулиться и вытягивать шею. Попробуйте представить такого человека в бурнусе верхом на скакуне – во главе полчища диких обитателей пустыни. Престранное, должно быть, зрелище! Полагаю, именно странностью отчасти и объяснялся непререкаемый авторитет Найтингейла – его бойцы верили, что их предводителя коснулась длань Аллаха; отчасти же – редкой изобретательностью и беспримерной отвагой. После войны он вернулся к своим научным занятиям и преподаванию в Кембридже, объявив, что, слава богу, с этой главой жизни покончено.

Как я уже сказал, Найтингейл никогда сам не упоминал о событиях, прославивших его. Он целиком замкнулся на своих университетских делах, осознав, вероятно, что ради сохранения душевного равновесия необходимо задернуть занавес и навсегда оставить в прошлом те четыре года, когда нервы ежечасно были на взводе. Мы уважали его позицию и обходили молчанием Аравийский полуостров. Поведать нижеследующую историю его побудило одно наблюдение Хэннея. Рассказывая о своем котсуолдском доме, расположенном на старой римской дороге Фосси-уэй, Хэнней заметил, что его всегда поражал крах Римской Британии: каким образом столь развитая цивилизация исчезла с лица земли, практически не оставив следа в национальной истории, если не считать нескольких дорог, руин и географических названий. Пекуэтер не мог согласиться с подобной трактовкой (он как-никак историк!) и начал пространно объяснять, что саксонская культура насквозь пронизана римской традицией.

– Рим просто спит, – объявил он, – спит, но не умирает.

Найтингейл кивнул.

– Иногда еще грезит во сне – и что-то говорит. Однажды Рим до смерти напугал меня.

После долгих уговоров он поделился с нами своей историей. Не большой любитель устных рассказов, он изложил ее на бумаге и после зачитал нам.

В Шропшире есть одно место, куда меня теперь никакими силами не заманишь. Расположено оно в неглубокой лесистой долине между Ладлоу и холмами и называется Сент-Сант. Это просто деревня на речке Вон с большим усадебным домом и примыкающим к нему парком, милях в пяти от городка Факстер. В тамошних краях чудны́е названия… И если бы только названия!

В конце длинных каникул я ехал в автомобиле из Уэльса в Кембридж. Дело было перед войной, я только-только получил место в университете и планировал основательно заняться наукой. Стоял погожий осенний вечер – самое начало октября, на небо взошла полная луна, и я рассчитывал без остановок домчаться до Ладлоу, чтобы там поужинать и заночевать. На часах было около половины девятого. Дорога пустая, никаких помех, ехать одно удовольствие. Но тут что-то случилось с моими передними фарами, какая-то мелкая неисправность. Я остановился устранить ее – сразу за деревней, возле усадебных ворот.

К противоположной стороне дороги подъехал почтовый фургон, и двое мужчин – с виду домашние слуги – начали перегружать какие-то посылки на большую тачку. Напомню: светила луна, поэтому даже без тусклого фонаря на фургоне я видел бы, чем они занимаются. Мне захотелось немного размять ноги, и, закончив починку, я перешел через дорогу и приблизился к ним. Они не слышали меня, а возчик дремал на козлах.

Пакеты были самые обыкновенные – в такие упаковывают заказы в крупных городских магазинах. Но меня слегка удивило, что мужчины берут посылки с опаской и, перегрузив на тачку, срывают магазинные этикетки и на их место прицепляют свои. Новые этикетки выглядели непривычно: большие, квадратные, надписанные жирными черными печатными буквами. Во всем этом не было ничего примечательного, но лица мужчин меня озадачили. Свою простейшую работу эти двое делали крайне нервно и суетливо, словно не чаяли поскорей покончить с ней и в то же время панически боялись допустить ошибку, – как если бы заурядная перегрузка вещей была чем-то невероятно важным. И когда я передвинулся, чтобы лучше разглядеть их лица, мне бросилось в глаза, что они неестественно бледны и напряжены. Оба явно принадлежали к классу дворецких или камердинеров, оба были в летах, и я мог бы поклясться, что трудятся они поневоле, буквально трясясь от страха.

Я шаркнул ногами, давая знать о своем присутствии, и заметил вслух, что нынче прекрасный вечер. Они вздрогнули, точно их поймали на краже ценностей с трупа. Один что-то пробормотал в ответ, но другой, едва-едва успев подхватить соскальзывающий сверток, испуганно цыкнул на недотепу-напарника. Можно подумать, у них там взрывчатка, усмехнулся я про себя.

Но пора было наверстывать упущенное время, и я продолжил путь. Перед тем как лечь спать в своем номере в Ладлоу, я из любопытства достал карту, чтобы определить место, где повстречал тех двоих. Деревня называлась Сент-Сант, а ворота, возле которых я остановился, судя по всему, принадлежали довольно обширному поместью Вонкасл. Так состоялся мой первый визит.

В ту пору я работал над критическим изданием Феокрита, для которого заново сличал все сохранившиеся манускрипты. Я знал, что где-то в Англии есть вариант кодекса Медичи, хотя со времен Гейсфорда никто его не видел. После долгих и сложных поисков рукопись обнаружилась в библиотеке некоего джентльмена по фамилии Дюбеллей. Я написал ему на адрес его лондонского клуба и получил ответ – к моему изумлению, из Вонкасл-холла, округ Факстер. Письмо было странное: чувствовалось, что джентльмен с удовольствием послал бы меня ко всем чертям, только совесть не позволяла. Мы обменялись несколькими письмами, и в конце концов он разрешил мне ознакомиться с его манускриптом, однако приглашения остановиться в его доме я не получил. Господин Дюбеллей всего лишь известил меня, что в Сент-Санте имеется вполне приличная маленькая гостиница.

Мой второй визит начался 27 декабря, после того как я съездил домой на Рождество. Неделя жестоких морозов сменилась небольшой оттепелью, но холод все равно был пронизывающий, и свинцовое небо предвещало снегопад. В Факстере я нанял машину, и, пока мы продвигались по долине, постепенно забираясь все выше, меня посетила мысль, что местность здесь на редкость унылая. Холмы не впечатляют – слишком низкие и поросшие лесом: их контуры почти неразличимы, отчетливо видны только верхушки, которые торчат словно нелепые голые наросты из серого гранита, указывающего на вулканическое происхождение горной породы. Такой ландшафт мог бы служить пейзажным фоном на картинах итальянских примитивов, если убрать из них весь свет и цвет. Когда же я мельком увидал речку Вон, протекавшую по белесым лугам, она напомнила мне «мертвую воду» в балладах Шотландского пограничья. Леса здесь тоже совсем не похожи на приветливые английские рощи, в зимнее время насквозь открытые, нагие, неопасные. Здешние леса и зимой остаются темными и непроницаемыми, словно скрывают какие-то тайны. Еще не добравшись до Сент-Санта, я пришел к выводу, что окружающий пейзаж не просто унылый, но в чем-то зловещий.

С гостиницей мне повезло. На единственной деревенской улице между рядами одноэтажных домишек трактир высился как маяк, разливая из окон с красными занавесками теплый зазывный свет. Внутри оказалось не хуже, чем снаружи: мне отвели комнату с камином, в котором весело горел огонь, а ужин накрыли в столовой, отделанной деревянными панелями и обильно украшенной забавными старыми картинами с поджарыми гончими и грациозными лошадьми (грациозность подчеркивали неестественно вогнутые спины скакунов). Путешествие повергло меня в тоску, но в трактире настроение сразу улучшилось, и когда передо мной поставили бутылку превосходного портвейна, я позвал хозяина выпить со мной рюмочку. Это был почтенный старик, в прошлом егерь, а заправляла всем его относительно молодая жена. Я надеялся выведать у старика что-нибудь про владельца манускрипта, но не тут-то было. Мой хозяин служил еще у старого сквайра, а с нынешним никаких дел не имел. Я вдоволь наслушался про прежнее житье Дюбеллеев: про старого сквайра – заядлого охотника, сорок лет державшего свору гончих; про его брата-майора, погибшего при Абу-Клеа; про любимца сквайра – парсон-джека, который жил, пока не помер, и про разных других персонажей из прошлого. Прежние «Деблеи» были все как на подбор жизнерадостные, прямые, открытые и пользовались всеобщей любовью. Однако о нынешнем хозяине поместья трактирщик то ли не мог, то ли не хотел ничего говорить, кроме того что этот сквайр «шибко ученый». Как я понял, сквайр не увлекался активным времяпрепровождением на свежем воздухе и, в отличие от своих предшественников, вел куда более замкнутый образ жизни. Он вложил кучу денег в благоустройство дома, но почти никого к себе не пускал. К примеру, хозяин трактира при новом сквайре ни разу не зашел в ворота усадьбы. То ли дело в прежние времена! Перед большой охотой на господской лужайке устраивались завтраки для всей округи, а уж какие там закатывали пиры для фермеров-арендаторов… Я лег в постель, имея в голове отчетливое представление о человеке, с которым увижусь наутро: ученый самодур-затворник, собиратель редких и ценных вещей, которыми он окружил себя и с которыми не расстается (должно быть, днюет и ночует в своей библиотеке). Я с нетерпением ждал встречи с ним – такой тип сквайра намного ближе мне, чем добродушный и шумный любитель псовой охоты.

Наутро после завтрака я отправился в усадьбу. Стояла все та же ненастная, свинцовая погода, и, когда я вошел в ворота, мне показалось, что воздух стал еще студенее, а небо мрачнее. Повсюду росли большие деревья, и, хотя сейчас они были по-зимнему голы, обилие стволов и ветвей создавало плотную завесу. Я ступил на длинную аллею старых платанов, сквозь которые лишь кое-где просматривался заиндевелый парк. Сориентировавшись, я понял, что иду почти строго на юг и что аллея плавно понижается: вероятно, усадебный дом стоит в ложбине. Наконец деревья расступились, я прошел через внутренние чугунные ворота и очутился на большой неухоженной лужайке, беспорядочно утыканной лаврами и рододендронами; прямо за ней возвышался передний фасад дома.

Я ожидал увидеть что-нибудь красивое – старинный фасад в стиле Тюдоров или королевы Анны или благородный георгианский портик. К моему разочарованию, фасад был просто ужасен: низкий, асимметричный, больше похожий на заднюю часть дома. Я даже предположил, что в какое-то время передний и дворовый фасады поменялись местами и прежний черный ход стал играть роль парадного. Моя догадка подтверждалась уступами кровли, напоминавшими некоторые нью-йоркские небоскребы; по-видимому, противоположная сторона дома имела внушительную высоту.

Меня заинтриговал необычный вид усадьбы, а еще больше – ее плачевное состояние. Спрашивается, на что же владелец потратил «кучу денег»? Куда ни кинь взгляд, все вокруг – лужайка, клумбы, дорожки – донельзя запущено. Дверной проем, заново облицованный камнем, соседствовал с облупленными стенами, оконные рамы и переплеты не красили, кажется, целую вечность, в нескольких окнах стекла были разбиты. Звонок не работал, и мне пришлось воспользоваться дверным молотком; прошло минут десять, прежде чем дверь отворилась. Бледный дворецкий, один из тех двоих, кого я минувшим октябрем застиг за перегрузкой вещей, молча уставился на меня, заслоняя проход.

Я назвал себя, и слуга без единого вопроса посторонился: очевидно, его предупредили о моем визите. Усадебный холл поразил меня не меньше усадебного фасада, настолько он не вписывался в мое представление о разборчивом коллекционере. Холл был маленький, тесный, жалкий, а что касается убранства, то на ум приходили только сени в крестьянском доме. Тесный, зато теплый! В этом заключалось его единственное несомненное достоинство. По-видимому, здесь первоклассная система отопления, подумал я, большая редкость в английской усадьбе.

Меня провели в маленькую темную комнату с одним окном, за которым торчали ветки кустарника, и слуга вышел позвать хозяина. Я возблагодарил фортуну за то, что мне не предложили остановиться в Вонкасл-холле: по сравнению с этим склепом деревенский трактир был сущий рай. Пока я разглядывал гравюры на стене, кто-то окликнул меня по имени. Я тотчас обернулся – поздороваться с мистером Дюбеллеем.

И меня в третий раз за утро постигло изумление. Мысленно я уже нарисовал портрет пожилого ученого педанта – с моноклем на черном шнурке, с манерами знающего себе цену и несколько привередливого господина. Вместо этого я увидел сравнительно молодого человека лет тридцати пяти – сорока, очень плотного телосложения, в костюме из грубого твида, какие носят простые сельские жители. По части ухоженности он был под стать своим владениям – щеки заросли щетиной, воротник обтрепан, ногти давно не чищены. Труднее всего описать его лицо. Красное от румянца – но румянца нездорового; приветливое – но с какой-то потаенной тоской во взгляде. Обеспокоенное лицо – вот, пожалуй, мое главное впечатление: лицо человека с расшатанными нервами, как будто он каждую минуту настороже.

Дюбеллей произнес пару светских фраз и сунул мне в руки небрежно перевязанный бечевкой бумажный пакет, лаконично пояснив:

– Ваш манускрипт.

Я был ошеломлен. Все, на что я рассчитывал, – это возможность поработать с кодексом в усадебной библиотеке (хотя после первых минут, проведенных в доме, подобная перспектива представлялась не слишком привлекательной). И вдруг, кто бы мог подумать: чудак-хозяин предлагает мне вынести из дому бесценную вещь!

Я сбивчиво поблагодарил его, прибавив, что с его стороны невероятно любезно доверить незнакомцу такое сокровище.

– С одним условием – не далее местного трактира, – предупредил он. – Я не хотел бы полагаться на почту. Но не вижу ничего страшного, если вы поработаете с рукописью в своем номере. Ученые должны доверять друг другу. – И он коротко рассмеялся странным каркающим смехом.

– Меня ваше предложение более чем устраивает, – сказал я. – Просто я думал, что вы потребуете не выносить раритет из дому.

– Да нет, отчего же, – искренне удивился он, – мне даже в голову не пришло бы… Как можно… Оскорбительно для нашего ученого брата… Так я на это смотрю.

Мы немного разговорились. Я узнал, что усадьба перешла к нему после смерти родственника, не имевшего прямых наследников, и что в Вонкасле он живет чуть более десяти лет. Прежде работал поверенным в Лондоне. Он задал мне пару вопросов про Кембридж. Ему, увы, не довелось окончить университет… Недостаток образования очень затрудняет его работу. А моя специальность греческий? Но я и в латыни как рыба в воде, он полагает. Поразительный народ эти римляне!.. Говорил он вполне раскованно, однако глаза его беспрерывно метались из стороны в сторону, и у меня возникло стойкое ощущение, что у сквайра на языке вертится что-то совсем иное, далеко выходящее за рамки светских банальностей, которыми мы с ним обменивались, что-то мучительно важное для него, только он не решается спросить об этом – то ли от неуверенности, то ли из страха. Недаром я постоянно ловил на себе его быстрый испытующий взгляд.

Затем я откланялся, не получив от хозяина приглашения отобедать с ним, что ничуть меня не огорчило, поскольку атмосфера этого дома была мне не по душе. Выйдя за дверь, я срезал путь по косматой лужайке и на верхней точке склона остановился посмотреть назад. Дом и вправду выглядел как огромная груда пристроек, и я только утвердился в своем мнении: главный корпус находится сзади. Быть может, подумал я, в Вонкасле есть свои сюрпризы, как в Альгамбре, где за фабричным с виду фасадом скрывается изумительной красоты дворец. Кроме того, я обнаружил, что лесистая ложбина обширнее, чем мне сперва показалось. Дом, при нынешней своей организации, смотрел строго на север, а за южным фасадом лежало открытое пространство – с озером, если моя догадка была верна. На далеком горизонте в декабрьской мгле проступали темные спины холмов.

Вечером повалил снег, и следующие два дня он падал почти непрерывно. Я разжег в номере камин и с наслаждением занялся кодексом. У меня при себе были только справочники, а библиотека в деревенском трактире не предусмотрена, поэтому в перерывах между штудиями я спускался в бар или шел в соседний ресторанный зал переброситься словечком с женой хозяина. Стекавшиеся в бар местные жители, сами по себе люди славные, согласно обычаю всех обитателей западных приграничных областей, неохотно вступали в разговор с чужаками, и мне не много удалось выведать у них про усадьбу и ее владельца. Прежний сквайр разводил фазанов – по три тысячи за год, – а нынешний запрещает на своей земле любую охоту… Да там и птиц-то почти не осталось. А коли птиц нет, леса кишат вредителями. Это мне поведали, когда я для виду поинтересовался, как у них обстоят дела с охотой. Но о самом мистере Дюбеллее они наотрез отказывались говорить, ссылаясь на то, что в глаза его не видели. Наверняка между собой они с удовольствием перемывали ему кости, однако при посторонних – ни полслова. В их упорном молчании мне почудилась тень суеверного страха.

Зато жена трактирщика, родом из другой части графства, была не прочь посудачить. Никого из прежних Дюбеллеев она не застала, так что сравнивать не могла, но это не мешало ей считать нынешнего сквайра малость чокнутым. «А еще говорят…» – заговорщицки начинала она; однако ей тоже что-то связывало язык, и многообещающее начало вместо сенсации раз за разом оборачивалось трюизмом. Одно стало мне совершенно ясно: более всего окрестный люд смущала реорганизация усадебного дома. «А еще говорят, – сказала трактирщица, боязливо понизив голос, – будто он отстроил огромный храм». Сама она в нем не бывала – и никто из их прихода там не бывал: сквайр Дюбеллей чужих к себе не пускает, – но, если взойти на Лайн-хилл, храм этот можно углядеть в просвете между деревьями. «Как хотите, только сквайр – никакой не христианин, – заявила она, – не зря они с нашим священником рассорились. А еще говорят, будто он чему-то там поклоняется в своем храме». Попутно я выяснил, что в усадьбе нет женской прислуги – только мужчины, которых сквайр привез из Лондона. «Не повезло беднягам, эка радость в такой жизни!» – рассмеявшись, повела плечами моя пышногрудая собеседница.

В последний день декабря я решил подышать свежим воздухом и отправился на долгую прогулку. Снегопад утром прекратился, и сумеречное небо над головой вдруг очистилось до прозрачной голубизны. Было по-прежнему морозно, но солнце светило вовсю, под ногами поскрипывал плотный снег, и мне захотелось лучше познакомиться с окрестностями. После раннего обеда я надел толстые башмаки с гетрами и двинулся в сторону Лайн-хилла, который расположен к югу от усадебного парка, а это означало порядочный крюк. С высоты холма я рассчитывал увидеть противоположную сторону жилища сквайра.

И я не обманулся в своих ожиданиях. В лесной чаще на склоне имелся узкий просвет, и сквозь него в двух милях от себя я увидел удивительное сооружение – античный храм, вернее, только его антаблемент и капители колонн, выступавшие над деревьями, но четкие контуры на фоне белого снега не вызывали сомнений. Античный храм в английской глухомани! Зрелище настолько невероятное, что несколько мгновений я смотрел как завороженный, не веря своим глазам. Потом, помнится, обернулся на заснеженную гряду валлийских гор и поймал себя на мысли, что подобный вид мог предстать моему взору где-нибудь в Апеннинах две тысячи лет назад.

Меня разбирало любопытство, хотелось осмотреть это диво поближе. Я сошел с тропы и по снежной целине устремился к лесу. Ох и досталось же мне! Вокруг была очень искусная имитация девственных дебрей, с нерасчищенным подлеском и основательно заросшими за многие годы подъездными дорожками. Я то и дело проваливался в ямы, продирался через колючие кусты, но упорно рвался вперед, пытаясь не слишком отклоняться от намеченного курса, и в конце концов выбрался из чащобы. Передо мной лежало открытое плоское пространство – судя по всему, озеро, – а за ним возвышался храм.

Он полностью закрывал фасад дома, и с того места, где я стоял, казалось невероятным, что позади храма располагаются постройки, в которых живут обычные люди. Храм был прекрасен – я понял это с первого взгляда: изумительные пропорции, благородный классический облик, не воспроизводящий, однако, в точности ни один из классических образцов. Мне представлялось огромное гулкое внутреннее пространство, наполненное благовонным дымом от жертвенника. Лишь приглядевшись и поразмыслив, я осознал, что вдоль боковых стен этого здания не может тянуться перистиль – что внутреннего пространства храма не существует и я наблюдаю всего-навсего портик!

Это открытие одновременно впечатляло и обескураживало. Что за безумная фантазия – украсить дом со стороны заброшенного парка столь грандиозным фасадом? Солнце уже садилось, и тень от лесистого холма погружала всю картину в полумрак, я даже не мог различить стену позади колоннады. Нужно было подобраться ближе, и я пошел вперед по замерзшему озеру.

И тут случилось нечто загадочное. Не то чтобы я устал идти – снежный наст под ногами был твердый и ровный, – но на меня вдруг навалилась неодолимая тяжесть. Пока я шел через озеро, морозный воздух отчего-то сделался теплым, даже душным. Я едва волочил ноги, казалось, башмаки мои весят тонны. Вокруг стояла мертвая морозная тишина, и впереди, где маячил большой усадебный дом, – никаких признаков жизни.

Наконец я добрел до противоположного берега и очутился на промерзшем мелководье с зарослями камыша и осоки. Трава была выше моего роста, и мне пришлось, задрав голову, смотреть сквозь ее заснеженное кружево. Дом стоял ярдах в ста впереди и примерно в восьмидесяти футах надо мной; и, поскольку я смотрел снизу вверх, стройные колонны казались еще стройнее и выше. Однако в сумерках я плохо различал детали, и единственное, что выхватил мой взгляд, – это потолок, украшенный то ли рельефом, то ли гризайлью с изображением каких-то фигур.

Затухающее солнце внезапно послало прощальный луч сквозь разрыв в цепи холмов, и на краткий миг весь портик вспыхнул золотом и багрянцем. Это было сродни волшебству. И не только это. В тот день воздух был совершенно неподвижен, без малейшего дуновения, – настолько неподвижен, что, когда я за полчаса до того зажег сигарету, пламя от спички, не дрогнув, поднялось вверх, как пламя свечи в наглухо закрытом помещении. И пока я стоял посреди озерной травы, ни один кристаллик инея не шелохнулся… Но в портике дул ветер!

Я видел, как он сметает снежную пыль с цоколей колонн и расчищает карнизы. Пол был уже дочиста выметен, и только отдельные снежинки, слетая с выступавших наружу краев, изредка ложились на него. Иными словами, внутри портика происходило бурное движение воздуха, тогда как всего в паре шагов от него морозный мир был тих и недвижим. И хотя ветер не достигал меня, я твердо знал, что он горячий – жаркий, как дыхание раскаленной печи.

В ту минуту все прочие мысли в моей голове вытеснил ужас, что тьма застигнет меня вблизи этого таинственного места. Я бросился бежать. Вновь через озеро, тяжело переставляя ноги, задыхаясь от смертельной духоты, не разбирая дороги, но интуитивно угадывая направление – назад, в сторону деревни. Я ни разу не остановился, пока не вырвался из лесной чащи на какой-то дикий луг над проезжей дорогой. Только тогда я в изнеможении сел на землю и наконец почувствовал благословенный декабрьский холод.

Мое приключение оставило в душе неприятный осадок. Во-первых, стыдно было, что я едва не выставил себя дураком, а во-вторых, мне не давала покоя неразрешимая загадка, и чем чаще я возвращался к обстоятельствам своей прогулки, тем меньше находил им объяснение. Одно лишь не вызывало сомнений: Вонкасл мне не по нраву и желательно как можно скорее уехать отсюда. Я уже выполнил львиную долю работы и в последующие два дня, запершись у себя в номере, благополучно завершил ее, то есть сверил все куски текста, которые успел охватить своим комментарием. Меньше всего мне хотелось снова идти в усадьбу, поэтому я написал Дюбеллею записку с изъявлениями моей бесконечной признательности, заодно сообщив ему, что верну манускрипт с сыном трактирщика, поскольку не решаюсь беспокоить его своим повторным визитом.

Ответ пришел мгновенно: мистер Дюбеллей надеется, что я не откажу ему в удовольствии отужинать со мной в трактире, прежде чем покину их края, и что свой манускрипт он заберет у меня лично.

Был последний вечер моего пребывания в Сент-Санте. Я заказал самый роскошный, по меркам этого заведения, ужин и бутыль кларета (приметив соответствующий бочонок в трактирном погребе). Дюбеллей явился ровно в восемь, как и обещал, – приехал на своем авто, чем немало удивил меня. Он привел себя в надлежащий вид, надел смокинг и стал выглядеть в точности как лондонский юрист в ресторане клуба «Джуниор Карлтон».

Настроение у сквайра было превосходное – и никакой настороженности во взгляде, словно он более не сомневался во мне, во всяком случае решил, что меня можно не опасаться. Мало того, ему явно не терпелось поговорить со мной. После моего недавнего приключения я скорее ожидал бы увидеть страх на его лице, сродни тому, что я наблюдал на лицах его слуг. Ничуть не бывало: вместо страха лишь возбуждение, крайнее возбуждение.

Он так увлекся разговором, что на еду не обращал внимания. Меж тем это чрезвычайное событие – ужин сквайра в деревенском трактире – произвело большой переполох, и нас обслуживала не девчонка-подавальщица, а сама хозяйка. Вероятно, ей хотелось поскорей покончить с переменами блюд и подать десерт, портвейн с печеньем, что она и сделала с поспешностью на грани приличия. И тогда Дюбеллей разоткровенничался.

Как выяснилось, он увлекающаяся натура, страстный любитель антиков. Это единственное его хобби на протяжении всей жизни, и когда ему по наследству достался Вонкасл, у него появились средства и досуг, чтобы заняться любимым делом. Место, где стоит усадьба, было известно в Римской Британии под именем Vauni Castra[18], да и Факстер – не что иное, как то же название, искаженное за долгие века.

– Кто такой Ваун? – спросил я.

Он ухмыльнулся и многозначительно сказал:

– Сейчас, погодите!

Когда-то давно в этих краях, на высоком лесистом холме, стоял храм. Память о нем сохранилась в предании, которое здешние жители поколениями передавали из уст в уста. Место это считалось заколдованным. Дюбеллей организовал там раскопки и обнаружил… Тут мой сквайр вновь превратился в осмотрительного поверенного и на всякий случай разъяснил мне суть закона о кладах. Если найденные предметы не представляют особой материальной ценности – если это не золото или драгоценные камни, – то нашедший вправе оставить их себе. Сквайр именно так и поступил. Не стал публиковать результаты раскопок ни в каких ученых записках и сообщениях… Не хотел, чтобы ему докучали туристы. Но я – я совсем другое дело, я ученый!

Так что же он нашел? Ухватить нить его сбивчивого рассказа было непросто, но в общем я уяснил, что он обнаружил некие рельефы и ритуальные принадлежности для жертвоприношений. А еще, прибавил он вполголоса, и это главное, – алтарь, алтарь Вауна, божества, чье имя носит долина Вон. Стоило ему произнести заветное имя, как лицо его приняло новое выражение – не испуганное, а скорее таинственное и одухотворенное. Мне вспомнилось лицо уличного проповедника из Армии спасения.

Оказывается, Ваун – британский бог холмов, которого римляне недолго думая отождествили с Аполлоном. Из длинного путаного рассказа я вынес впечатление, что мистер Дюбеллей – отнюдь не ученый в строгом смысле слова. Некоторые его попытки раскрыть этимологию топонимов были просто абсурдны (например, Сент-Сант, по его мнению, происходит от Sancta Sanctorum[19]), а цитируя строку из Авсония, он дважды ошибся в латинском ударении. По всей видимости, он рассчитывал узнать от меня что-то новое про своего Вауна, но я объяснил, что занимаюсь греческим и совершенно не сведущ в культуре Римской Британии. Я порекомендовал ему несколько книг, попутно установив, что он даже не слышал о Хэверфилде.

Одно вскользь оброненное им слово «гипокауст» неожиданно дало мне ключ к разгадке. Вероятно, он отапливал свой храм, как и усадебный дом в целом, с помощью какой-то очень эффективной системы циркуляции горячего воздуха. Я плохо разбираюсь в физике, но в ту минуту меня осенило, что загадочный воздушный поток мог возникнуть вследствие контраста между искусственным подогревом портика и наружным холодом. Во всяком случае, такое объяснение меня вполне устраивало, и мое дневное приключение враз утратило мистический ореол. Я даже почувствовал расположение к чудаковатому сквайру и участливо выслушал его рассказ, однако о своем походе к его храму решил умолчать.

Дюбеллей чистосердечно раскрывал мне свои тайны:

– Не мог же я оставить алтарь на холме! Следовательно, нужно было найти ему достойное место, поэтому я превратил старый парадный фасад в подобие храма. Я консультировался с лучшими специалистами, но архитекторы – дремучий народ, и я много раз пожалел, что сам не большой ученый. Тем не менее получилось недурно, я доволен.

– Будем надеяться, Ваун тоже доволен, – пошутил я.

– Думаю, да, – совершенно серьезно ответил он и немедленно впал в задумчивость, глядя в пространство, словно бы сквозь меня.

– Ну хорошо, вы построили храм, а дальше? На что он вам?

Он промолчал, улыбаясь каким-то своим мыслям.

– Не знаю, помните ли вы один пассаж у Сидония Аполлинария, – сказал я, не услышав ответа. – Там приводится формула для переосвящения языческих алтарей в христианские. Для начала нужно принести в жертву белого петуха или что-нибудь еще, столь же пригодное, и с подобающим благорасположением известить Аполлона, что прежнее посвящение временно отменяется. Затем требуется произнести определенное христианское заклинание…

Дюбеллей так и подпрыгнул.

– Нет, только не это… Ни в коем случае!.. Нет, господи, нет!.. И помыслить нельзя!

Как будто я оскорбил его слух непростительным богохульством! После этой вспышки ему не удалось вернуть себе душевное равновесие, как он ни старался, будучи человеком воспитанным: вся его непринужденность, все дружелюбие исчезли безвозвратно. Еще с полчаса мы натянуто говорили о разных пустяках. Затем он встал, давая понять, что пора прощаться. Я вернул ему аккуратно запечатанный манускрипт и рассыпался в благодарностях, но он едва меня слушал. Сунув рукопись в карман, Дюбеллей все с тем же оскорбленно-отсутствующим выражением на лице вышел из трактира.

У себя в номере я сел перед горящим камином обдумать сложившуюся ситуацию. Моя теория гипокауста более чем устраивала меня: теперь я мог вспоминать о своем приключении, не теряясь в догадках. И все же неприятный осадок не до конца растворился, я чувствовал, что Дюбеллей мне чем-то несимпатичен. Носится со своим безумным хобби, точно старая дева со своими кошечками, прямо свихнулся! Я был рад, что мое пребывание здесь завершилось.

Мой третий и последний визит в Сент-Сант состоялся в следующем июне – в пору летнего солнцестояния 1914 года. Я почти завершил работу над Феокритом, оставалось несколько последних уточнений по кодексу в Вонкасле – день-два, и дело будет сделано. Мне не хотелось откладывать это на потом, так как в июле я планировал ехать в Италию. Я написал Дюбеллею и спросил, могу ли снова взглянуть на его манускрипт. Ни писать ему, ни ехать к нему у меня не было ни малейшей охоты, но деваться некуда, и я утешал себя тем, что укрыться на пару дней от жары – а лето выдалось жаркое – в тенистой долине даже приятно.

Я тотчас же получил ответ с приглашением, почти что с мольбой приехать и всенепременно остановиться в усадьбе. Отказаться было бы невежливо, хотя я предпочел бы свой номер в трактире. Следом пришла телеграмма с вопросом, каким поездом я прибуду, а за ней еще одна – с извещением, что меня встретят на станции. По-видимому, на сей раз я был необычайно желанным гостем.

Я приехал вечерним поездом, и действительно, меня ждала машина из факстерского гаража. Ради возможности дышать свежим воздухом я отказался от закрытого заднего сиденья и сел впереди, рядом с шофером, словоохотливым молодым человеком. Минувший семестр утомил меня, и я был рад вырваться из душного Кембриджа, хотя, к моему большому разочарованию, в долине реки Вон оказалось немногим прохладнее. Пышные летние леса от жары поблекли, поскучнели, река усохла до жалкого ручейка, а диковинные верхушки холмов так запеклись на солнце, что отсвечивали желтизной над зеленой полосой деревьев. И вновь у меня возникло фантастическое чувство, будто здешний пейзаж какой-то совсем не английский.

– Сквайр Дюбеллей заждался вас, сэр, – сообщил мне шофер. – Три раза посылал человека к нашему боссу удостовериться, что все в порядке. Вообще-то, у него и своя машина есть, отличный маленький «даймлер», но он редко ездит на нем. Я уж и не помню, когда видел его за рулем.

Свернув с дороги в ворота Вонкасл-холла, шофер стал с любопытством смотреть по сторонам.

– Не доводилось раньше бывать здесь, хотя другие имения в радиусе пятидесяти миль вроде бы все уже видел. Как-то здесь не того… неуютно, сэр.

Если даже посреди зимы это место производило впечатление закрытого от мира убежища, то в июньских сумерках и подавно. В воздухе разливался почти осенний запах увядания, но запах не прелый, а сухой, как от древесной трухи. Казалось, мы спускаемся сквозь слои все более и более густых зарослей. И когда машина наконец въехала в чугунные ворота, я увидел, что газоны и лужайки одичали пуще прежнего и внешне уже неотличимы от деревенских покосов.

Бледный дворецкий впустил меня в дом. За спиной у него стоял Дюбеллей. По сравнению с тем, кого я видел в декабре, это был другой человек, одетый в старый мешковатый костюм из шерстяной фланели, с нездорово красным, осунувшимся, изможденным лицом и темными мешками под глазами, в которых уже не было прежнего возбуждения: они потухли и смотрели с тоской. Скажу больше – в них читался страх. Я невольно подумал, что дурацкое хобби скоро совсем доконает беднягу.

Он встретил меня с распростертыми объятиями, как брата, которого уже не чаял увидеть в живых. Столь горячий прием немного смутил меня, ведь, в сущности, мы были едва знакомы.

– Слава богу, приехали, дорогой вы мой! – вскричал он. – Вам нужно умыться с дороги, а после сразу за стол! Не трудитесь переодеваться к ужину, разве что вам самому так будет удобнее. Я давно бросил эти глупости.

Он проводил меня в мою спальню – довольно чистенькую, но тесную и бедно обставленную, точно каморка прислуги. Я предположил, что он разорил весь дом ради своего нелепого храма.

Ужинали в просторной комнате, которая служила хозяину чем-то вроде библиотеки. Вдоль стен рядами стояли старинные книги, но по всему было видно, что здесь они сравнительно недавно. Библиотека больше напоминала склад, куда свезли коллекцию редких изданий. Прежде они, вне всякого сомнения, обитали в благородных георгианских покоях. Кроме книг, в комнате не было ничего ценного, никаких антиков, вопреки моим ожиданиям.

– Вы как нельзя более вовремя, – объявил сквайр. – Я подпрыгнул до потолка, когда увидел ваше письмо. Уже не знал, что мне делать, хоть беги в Кембридж и умоляй вас приехать. Надеюсь, вы побудете у меня.

– Честно говоря, я ограничен во времени: на следующей неделе уезжаю за границу. Но прежде мне нужно завершить здесь свою работу. Это займет пару дней. Не могу выразить, как я признателен вам за ваше великодушие.

– Два дня, – задумчиво произнес он. – Значит, через день после солнцестояния. Наверное, этого будет достаточно.

Я не понял, о чем он говорит, но не стал доискиваться и выразил желание осмотреть его коллекцию. Он вытаращил глаза.

– Я имею в виду ваши находки, – пояснил я, – алтарь Вауна…

Стоило мне произнести эти слова, как лицо его исказилось гримасой ужаса. Он поперхнулся, но быстро совладал с собой.

– Да-да, – сказал он торопливо, – вы его увидите… вы все увидите… но не сейчас… не сегодня, на ночь глядя. Завтра… при свете дня… Так лучше.

С этой минуты все пошло вкривь и вкось, как в дурном сне. Сквайр внезапно потерял способность поддерживать обычный светский разговор и даже на вопросы отвечал односложно, с видимым усилием. Я то и дело ловил на себе его потаенный испытующий взгляд, словно он никак не мог решить, насколько может довериться мне. Это ужасно действовало на нервы, а в довершение всего я страдал от невыносимой духоты. Окна смотрели на мощеный дворик, обрамленный кустами лавра, и я изнывал по глотку свежего воздуха – как, верно, не изнывал бы в пыльном и шумном Севендайлсе. И когда нам подали кофе, я не выдержал:

– Не покурить ли нам в храме? У озера должно быть прохладнее.

Можно было подумать, что я предложил злодейски убить его мать! Он потерял дар членораздельной речи.

– Нет… нет! – запинаясь, пробормотал он. – Боже мой, нет!

Лишь через полчаса Дюбеллей сумел взять себя в руки. Слуга зажег две масляные лампы, и мы остались в комнате-душегубке.

– При нашей последней встрече вы говорили что-то… – наконец отважился он после бесчисленных косых взглядов. – Что-то о ритуале переосвящения алтаря.

Я припомнил свои слова про рецепт Сидония Аполлинария.

– Вы не могли бы помочь мне найти этот пассаж? Здесь у меня хорошая библиотека классической литературы, ее собирал еще мой прапрадед. К сожалению, мое образование не позволяет мне воспользоваться ею как дóлжно.

Я встал и, порыскав по полкам, отыскал томик Сидония – издание Плантена 1609 года. Потом без труда нашел нужный кусок и вчерне перевел его для Дюбеллея. Он жадно ловил каждое слово и заставил меня повторить все дважды от начала до конца.

– Вот он говорит «петух»… Это что, принципиально?

– Не думаю, – ответил я. – Полагаю, любое традиционное жертвоприношение тоже сгодится.

– Очень хорошо, – просто сказал он, – а то я боюсь крови.

– Боже правый! – воскликнул я. – Опомнитесь! Неужели вы всерьез восприняли мою болтовню? Я же просто валял дурака. Да оставьте вы этот алтарь старику Вауну!

Он с недоумением воззрился на меня, прямо как разобиженный пес.

– Сидоний не шутил…

– Я вам не Сидоний! – грубо оборвал я его. – На дворе уже двадцатый век – не третий! И вообще, не пора ли нам спать?

Он ничего не возразил и сходил в холл за свечой для меня. Раздеваясь, я спрашивал себя, куда я попал, что за сумасшедший дом, право слово! Будь моя воля, немедленно ушел бы из этого бедлама в гостиницу. Но нельзя просить хозяина предоставить вам для работы ценный манускрипт и в то же время демонстративно пренебрегать его гостеприимством! Дюбеллей безумец, это ясно. Совсем потерял голову со своим несчастным хобби и сам стал его рабом. Господи! Только послушать, с каким пиететом он произносит драгоценное имя Вауна, разве что не молится на свое божество. Я бы не удивился, если бы он и впрямь бил поклоны кому-то или чему-то, что по своей полуобразованности возвел в культ.

Думаю, я уснул не больше чем на пару часов. Проснулся весь мокрый от пота – в комнате было жарко как в духовке, несмотря на раскрытое настежь окно. Я высунул голову наружу и убедился, что ночной воздух хотя и теплый, но вполне свежий. Жар шел откуда-то изнутри дома. Моя спальня располагалась на втором этаже вблизи входной двери, из окна открывался вид на заросшие лужайки. Ночь была очень темная и абсолютно безветренная, а между тем я отчетливо слышал шум ветра. Деревья стояли не шелохнувшись, словно мраморные изваяния, притом что где-то поблизости бушевал штормовой ветер! Как я сказал, ночь была темная, безлунная, но странное дело – сбоку от меня разливалось ровное яркое сияние: его отсветы освещали угол дома. Это означало, что свет исходил от храма. Неужели Дюбеллей и впрямь свихнулся? Не нашел лучшего часа устроить сатурналию!

Втянув голову в комнату, я понял: если в мои намерения входит хоть сколько-нибудь поспать, придется принять меры. Какой-то болван включил паровое отопление – чем еще объяснить, что комната раскалилась как печь? Я был вне себя. Не обнаружив звонка, я зажег свечу и отправился на поиски слуги.

Сперва я решил попытать счастья внизу. За одной дверью оказалась комната, где мы ужинали. Потом я исследовал коридор, который привел меня к большой дубовой двери. Осмотрев ее при свете свечи, я понял, что дверь новая, наглухо закрытая, явно с секретом. Я догадался, что она ведет в храм. И хотя дверь была сплошная, даже без замочной скважины, и подогнана очень плотно, сквозь нее доносился вой ветра… Затем я открыл какую-то дверь справа и попал в большой чулан, наполненный незнакомыми, экзотическими, пряными ароматами. Повсюду, на полу и на полках, были аккуратно сложены разные мешочки и ящички; на каждом этикетка – квадрат плотной бумаги с черными печатными буквами: «Pro servitio Vauni».

Такие же этикетки я видел раньше, если мне не изменяла память: слуги Дюбеллея наклеивали их на посылки, которые выгружались из почтового фургона тем памятным вечером минувшей осенью. Это открытие лишь подтвердило мои опасения. Сочиняя надпись на этикетках, Дюбеллей, несомненно, имел в виду «На службу Вауну». Что ж, ученый он и верно никакой (иначе не употребил бы слово «servitium» совершенно невозможным образом), зато сумасшедший – самый настоящий.

Однако в тот момент меня интересовало только одно – найти способ поспать, поэтому я продолжил поиски слуги. Пройдя в конец другого коридора, я обнаружил вторую лестницу и на верхней площадке увидел открытую дверь. Я заглянул в нее. Это была спальня Дюбеллея – на кресле комом лежала его одежда, но самого хозяина в комнате не оказалось, и постель стояла нетронутая: он явно не ложился спать в ту ночь.

Вероятно, мое раздражение заглушало тревогу, хотя страх начал понемногу проникать мне в душу: я упорно пытался отыскать неуловимого слугу. Вскоре я увидел еще одну лестницу – на мансарду – и, взбираясь по ней, оступился и наделал шуму. Когда я поднял голову, на меня сверху молча смотрел дворецкий в ночной рубашке, и на лице его был написан такой смертельный страх, какой только способно выразить лицо человека. Узнав меня, он вроде бы немного успокоился.

– Послушайте, – сказал я, – выключите, бога ради, это треклятое отопление. Невозможно же спать! Какой идиот его включил?

Он осовело выпучил глаза, но все-таки нашел в себе силы ответить:

– Прошу прощения, сэр, в этом доме нет отопительных приборов.

Больше говорить было не о чем. Я вернулся в свою спальню, и мне показалось, что там стало чуть прохладнее. Я выглянул в окно. Таинственный ветер тоже как будто утих, и свечение за углом дома погасло. Я лег в постель и провалился в сон. Проснулся я в половине десятого, когда принесли воду для умывания и бритья. Ванной комнаты в доме не было, пришлось довольствоваться жестяным корытом.

С утра в воздухе висела легкая дымка, обещавшая, что день будет знойный. Я спустился к завтраку и застал Дюбеллея в столовой. При свете дня вид у него был откровенно нездоровый, но, по-видимому, он сумел собраться с духом, во всяком случае вчерашней взвинченности я у него не заметил. Он казался почти нормальным, и я, наверное, изменил бы свое мнение о нем, если бы не его глаза, вернее, взгляд.

Я сообщил ему, что намереваюсь весь день плотно сидеть с манускриптом, чтобы более к нему не возвращаться. Он кивнул:

– Очень хорошо. У меня самого масса дел, я вас не побеспокою.

– Но прежде, – напомнил я, – вы обещали показать мне свои находки.

Он поглядел за окно – солнце падало на кусты лавра и часть мощеного дворика.

– Свет сейчас подходящий, – заметил он, непонятно что имея в виду. – Идемте прямо сейчас. Всему свое время – посещению храма тоже.

Он повел меня по коридору, который я обследовал прошлой ночью. Дубовая дверь отпиралась не ключом, а каким-то спрятанным в стене рычагом. Внезапно передо мной открылся оазис солнечного света. Озеро внизу отливало бирюзой.

Мне непросто описать свое впечатление от храма. Что-то неправдоподобно легкое, воздушное, сверкающее, прекрасное, как итальянская колоннада в разгар лета. Вероятно, пропорции были выверены отменно: колонны парили, плыли в вышине, и кровля (по виду кедровая) казалась невесомой, раскрываясь словно цветок на высоком стебле. Каменный пол из какого-то местного известняка был отполирован до мраморного блеска. А дальше, куда ни глянь, – искрящаяся вода, зелень летнего леса и голубые горы вдали. Такой простор, такая благодать, как будто смотришь окрест с вершины холма.

И при этом, едва ступив под храмовый свод, я ощутил себя узником. Мнительность мне не свойственна, и нервы мои в полном порядке, но это место вызывало у меня такую неприязнь, что ноги сами отказывались идти. Я вдруг почувствовал себя отрезанным от мира, как будто меня заперли в темнице или отправили на льдине в открытое море. Но вместе с тем меня не покидало чувство, что мы здесь не одни, хоть и оторваны от всего человечества.

На стене в глубине портика разместились три скульптурные композиции. Две представляли собой многофигурные фризы с барельефами на один и тот же сюжет: ритуальная процессия, жрецы-дендрофоры с ветками в руках, – в общем, обычная вещь. Необычными были лица, только наполовину человеческие, и не потому, что скульптору не хватило умения, – напротив, в резьбе угадывалась рука мастера. Но меня поразило другое: листья на ветках и волосы иерофантов трепал буйный ветер, и на лицах застыло такое выражение… Казалось, что все участники процессии держатся из последних сил, объятые диким страхом и нестерпимой мукой.

Между фризами в большом круге помещалась голова горгоны – только не женская, как мы привыкли видеть, а мужская: змеевидные волосы росли и на подбородке, и над верхней губой. Первоначально голова была раскрашена, следы зеленого пигмента еще сохранились в прядях волос. Жуткий образ – запечатленное в камне воплощение ужаса и беспредельной, свирепой жестокости. Я поскорее перевел взгляд на алтарь.

Он стоял в западном конце на постаменте с тремя ступенями. Это было настоящее произведение искусства, изумительно сохранившееся за долгие века. Выбитая на лицевой стороне надпись состояла из двух слов: «APOLL. VAUN.». Для изготовления алтаря явно использовали привозной мрамор. Жертвенная чаша почернела от древних ритуалов… И от не столь уж древних – я мог поручиться, что вижу след недавних воскурений.

Мне хватило пяти минут. Не думаю, что я пробыл в храме дольше. Я не хотел там задерживаться – и мой хозяин не хотел, чтобы я задерживался. Мы не сказали друг другу ни слова, пока не вернулись в библиотеку, где я воззвал к его разуму:

– Бога ради, оставьте вы все это! Не играйте с огнем, мистер Дюбеллей. Эдак доведете себя до сумасшедшего дома. Отошлите свои находки в музей и уезжайте отсюда. Немедленно, говорю я вам! Нельзя терять ни дня. Собирайтесь, поедемте вместе в гостиницу. Заприте дверь, и больше сюда ни ногой!

Он смотрел на меня как дитя, которое вот-вот расплачется, – уже и губы задрожали.

– Я уеду, обещаю вам, уеду… Но не теперь… Только эту ночь… Завтра сделаю все, как вы говорите… Вы ведь не бросите меня?

– Не брошу, но что толку, если вы не слушаетесь моего совета?

– Сидоний… – снова завел он старую песню.

– Да пропади пропадом этот Сидоний! Зачем только я вспомнил о нем. Все это полная чепуха, но вас она погубит. Вбили себе в голову невесть что… Вы больны, неужели сами не понимаете?

– Мне действительно нездоровится. Сегодня так жарко… Пожалуй, пойду прилягу.

Спорить с ним было бесполезно. Типичное свойство слабых натур – ослиное упрямство. В сильнейшем раздражении я ушел к себе работать.

Днем, как и следовало ожидать, воздух раскалился. До полудня солнце было подернуто медно-рыжей дымкой при полнейшем безветрии. Дюбеллей не вышел к обеду – днем он не ест, пояснил мне дворецкий. Я же после обеда усердно работал и к шести практически все закончил. Тем самым на следующее утро я мог тронуться в обратный путь и очень надеялся уговорить Дюбеллея уехать со мной.

От мысли, что дело сделано, настроение мое улучшилось, и я пошел прогуляться перед ужином. Меня облепила вечерняя духота – знойная дымка за день не рассеялась, в лесу стояла могильная тишина, ни одна пичуга не подавала голоса, и когда из-под деревьев я ступил на выжженный солнцем луг, то увидел разомлевших от жары овец, которым даже лень было щипать траву. Прогуливаясь, я осмотрел подходы к дому и понял, что снаружи приблизиться к святилищу не просто – пришлось бы идти в обход. С одной стороны храм прикрывало нагромождение дворовых построек, упиравшихся в высокий забор, а с другой защищала колючая живая изгородь небывалой высоты и плотности, которая заканчивалась в роще, обнесенной оградой с устрашающими шипами. Я вернулся в свою комнату, принял холодную ванну в тесном корытце и переоделся.

Дюбеллей не вышел и к ужину. Дворецкий сказал, что хозяину нездоровится и он лег в постель. Известие меня порадовало: в постели ему было самое место. После ужина я устроился коротать вечер в библиотеке и, побродив среди книжных полок, отобрал несколько подходящих для этой цели редких изданий. Мне бросилось в глаза, что томик Сидония исчез.

Около десяти, ни с того ни с сего почувствовав усталость, я отправился спать. Помню, я спросил себя, не заглянуть по пути к Дюбеллею – справиться о его самочувствии, но почел за лучшее не беспокоить его. До сих пор корю себя за это! Теперь-то я знаю, что нужно было хоть силком утащить его из дома в гостиницу.

…Внезапно я очнулся от глубокого, тяжелого сна, словно в темных лабиринтах моего сознания раздался истошный, определенно человеческий крик. Я затаил дыхание и прислушался. Да, вот опять – душераздирающий вопль страха и боли.

Я как ошпаренный выскочил из постели и торопливо засунул ноги в шлепанцы. Предположительно крик доносился из храма. Я бросился вниз по лестнице, полагая, что весь дом уже проснулся и пришел в движение. Но вокруг все было тихо, и жуткий крик более не повторился.

Дубовая дверь в коридоре была, по обыкновению, заперта, и, судя по шуму, за ней творилось что-то невообразимое, как будто снаружи бушевала буря, но больше всего меня встревожило странное сухое потрескивание. Неужели пожар? Я кинулся к выходу, снял дверную цепочку – и шагнул во тьму безлунной тихой ночи: ни звука, ни шороха, все замерло. Все, не считая буйства стихии в той части дома, куда я не смог проникнуть.

После вечерней обзорной прогулки я понимал, что единственный мой шанс быстро пробраться к храму – попробовать подойти к нему со стороны колючей живой изгороди. Я рассчитывал как-нибудь протиснуться между концом изгороди и оградой с шипами. Это мне удалось – ценой потери клочьев одежки и собственной кожи. К изгороди примыкала очередная нескошенная лужайка, местами заросшая кустарником, а чтобы спуститься к озеру, нужно было преодолеть крутейший склон. Там, внизу, путаясь ногами в осоке и страшась поднять глаза, я двинулся вдоль кромки воды, пока не дошел до ступеней храма.

В портике было светлее, чем днем, и все гудело от жара. Казалось, сам раскаленный воздух излучает сияние, превращаясь в горящий эфир. При этом пламени как такового не было – только ослепительный жар. Я не мог приблизиться: даже слабое дуновение обжигало лицо, словно к нему приложили огненную ладонь, и опаляло волосы на голове…

Я близорук, как вам известно, и не поручусь, что глаза меня не подвели, но расскажу все, как увидел. С алтаря взвился вверх огромный язык пламени, лизнувший кровлю, а от постамента в разные стороны разбежались огненные ручьи. Перед алтарем лежало тело Дюбеллея – обнаженное, уже обугленное, почерневшее… Вот и все. И голова горгоны на стене, сиявшая, точно солнце в преисподней.

Вероятно, в какой-то миг я все-таки рванулся вперед. Помню только, как отпрянул и попятился, весь в ожогах. Я закрыл руками глаза и когда посмотрел сквозь раздвинутые пальцы, то увидел, что огненные ручьи затекают под стену. Возможно, в этом месте были какие-то встроенные шкафы или еще один вход. Потом тяжелая дубовая дверь внезапно затрепетала, словно кисейная занавеска, – и река огня с ревом хлынула в дом.

Я прыгнул в озеро, чтобы унять боль, затем что есть духу помчался назад тем же путем, каким пришел в храм. Беднягу Дюбеллея было уже не спасти. О дальнейшем в памяти сохранились лишь неясные обрывки. Дом горел, как стог сена. Одного из слуг я обнаружил на лужайке, другому, кажется, помог выбраться из спальни по водосточной трубе. К тому времени, когда сбежались соседи, на месте дома было уже пепелище – а я остался практически в чем мать родила. Меня отвели в гостиницу и уложили в постель. Там я и пребывал до окончания следствия. Коронерский суд был крайне изумлен случившимся, однако постановил, что смерть наступила в результате несчастного случая. В то лето пожары в сельской местности были не редкость. Останков Дюбеллея не нашли; о доме напоминало только несколько обугленных колонн; алтарь и рельефы так растрескались и закоптились, что ни один музей не проявил к ним интереса. Усадьбу никто восстанавливать не стал, и, по моим предположениям, археологические находки Дюбеллея по сей день лежат там в полном забвении. У меня нет никакого желания возвращаться и разыскивать их.

Завершив рассказ, Найтингейл обвел взглядом слушателей.

– Не ждите объяснений, – сказал он, – у меня их нет. Если вам угодно, можете считать, что бог Ваун действительно обитал в храме, который воздвиг для него Дюбеллей, и, когда сквайр дал слабину и попытался переосвятить храм по прописи Сидония, божество разгневалось и испепелило неверного служителя огненным ветром. Последние данные подтверждают, что знойный ветер – прерогатива Вауна. Теперь мы больше знаем об этом божестве, не далее как в прошлом году археологи раскопали в Уэльсе его храм.

– Молния? – выдвинул свою версию кто-то из присутствующих.

– Ночь стояла тихая, грозы и в помине не было.

– Может быть, эта местность относится к вулканической зоне? – задумчиво произнес Пекуэтер. – Нет ли там газовых карманов… чего-нибудь в этом роде?

– Вполне возможно. Выбирайте любое объяснение, какое вам больше по вкусу. Боюсь, я бессилен помочь. Все, что я знаю, – меня в эту долину никакими посулами не заманишь!

– А что сталось с вашим Феокритом?

– Сгорел, вместе со всем прочим. Но я махнул рукой. Через полтора месяца разразилась война, и мне хватало других забот.

Песня веселых каменщиков

«Клуб четверга», пришедший на смену «Клубу непокорных», которому я посвятил серию рассказов, – уже далеко не тот источник поразительных историй, каким был его предшественник. Новые члены слишком озабочены житейскими делами и обсуждают преимущественно злободневные темы. Но иногда разговор все-таки сворачивает на фантастические пути-дороги – и тогда порой случается услышать любопытную историю.

Однажды вечером в апреле, когда на каждом углу благоухают корзины цветочниц, а устрицы временно покидают ресторанное меню, собравшихся в клубе было не много, так как с полдюжины постоянных членов отправились ловить лосося на реке Ди, или Уай, или Блэкуотер. Председательствующий Берместер открыл заседание известием о кончине доброго друга и частого гостя клуба сэра Олуина Томассона, который по завершении своей дипломатической карьеры недолгое время жил в Глостершире.

– Чертовски не повезло бедняге, – прибавил Берместер. – Всего семьдесят с небольшим, и здоров как бык!.. На мой взгляд, вполне мог бы протянуть еще лет десять-пятнадцать. Наверное, вы узнали об этом раньше всех, Нед? – обратился он к Лейтену. – Кажется, вы с ним были соседи?

Лейтен кивнул.

– Да, вчера я наведался в Скейп. Печальный случай. Жаль его дочь, совсем одна осталась.

Кто-то поинтересовался, отчего он умер.

– Говорят, сердце не выдержало, – ответил Берместер. – Подумать только, Томассон – и сердце?.. Впрочем, с теми, кто подолгу жил в жарких странах и на себе испытал все прелести тропиков, наперед никогда не знаешь. Нед, у вас были опасения на его счет?

– Нет. Как и у него самого, я думаю.

Бледное точеное лицо Лейтена было до странности мрачно, как будто речь шла о чем-то намного более личном, чем смерть соседа-помещика, и Берместер деликатно сменил тему.

Наша встреча в тот день очень напоминала одно из заседаний прежнего «Клуба непокорных». Стоял теплый весенний вечер; окна были раскрыты, занавески отдернуты, и пламя на свечах горело ровно, не вздрагивая. Беседа перескакивала с предмета на предмет: сперва поговорили о возможных плачевных последствиях эпидемии желтой лихорадки в Восточной Африке, потом перекинулись на последние заявления Муссолини, затем коснулись некоторых соображений относительно физики гиперпространства, только что обнародованных одним кембриджским профессором. Пекуэтер, большой дока не только в истории, но и в естественных науках, пустился в рассуждения и ненароком расшевелил Энтони Харрелла, орнитолога.

– Вам никогда не приходило в голову, – спросил Харрелл, – что современная физика могла бы дать научное объяснение некоторым историям о призраках? Прежде всего тем, достоверность которых не вызывает сомнения, хотя мы бессильны их объяснить. Обычная теория причинности здесь не применима. Но, быть может, в новой физике содержится недостающее звено.

Лейтен, за ужином не проронивший ни слова, неожиданно разговорился:

– Ту же мысль не раз повторял Холлонд. Кто-нибудь из вас знал Холлонда? Он погиб в Альпах, на горном пике близ Шамони, уже давно. В своей области он был гений, хотя теперь другие его обошли… Предтеча Эйнштейна, Планка и прочих. Так вот, он говорил, что не понимает, почему какое-нибудь событие не может оставить на эфире нестираемый след, который при определенных условиях стал бы видимым, или слышимым, или явленным как-то иначе человеческому сознанию. Недаром на земле есть места, где эхо откликается лишь на ту или иную конкретную ноту – к любой другой ноте в гамме это место глухо.

Берместер согласился, что эфир – чертовски странная штука. Кто-то даже уверял его, будто бы всякий звук, произведенный от начала времен, надежно упрятан в эфире и когда-нибудь люди изобретут научные методы, которые позволят сделать тайное явным. И тогда, возможно, удастся извлечь на свет и подлинную Нагорную проповедь, и знаменитое «Et tu, Brute»[20] Цезаря – если Цезарь действительно произнес эту фразу, – и предсмертные слова Филипа Сидни… Перечисляя великие примеры, Берместер невольно принял торжественный вид.

Но Харрелл не дал увлечь себя праздными фантазиями и твердо заявил, что согласен с точкой зрения Холлонда, которого, кстати сказать, сам немного знал.

– Представьте на минуту момент чрезвычайно острого переживания, эмоционального кризиса, чем бы он ни был вызван – паникой, похотью, ненавистью, жертвенностью… убийством, великим самоотречением – чем угодно, что до предела натягивает нервы. Порой мы говорим о «напряженной атмосфере», и, возможно, эта напряженность существует не только в нашем субъективном восприятии. Почему нельзя допустить, что накал страстей вызывает неприметный сдвиг в окружающей атмосфере, который в принципе может быть воспроизведен, если каким-либо образом вновь возникнет trait d’union?[21] Это объяснило бы некоторые истории о призраках или как минимум указало бы нам путь к объяснению.

Не знаю, всерьез ли говорил Харрелл (возможно, нет), но Лейтен воспринял его гипотезу вполне серьезно. К нашему удивлению, этот проницательный, холодно-рассудочный юрист, для которого не было большей радости, чем проткнуть очередной умозрительный пузырь, вдруг выказал наивную доверчивость.

– Необязательно только в атмосфере, – уточнил он. – А почему не во всем физическом окружении, включая камни, деревья, долину, склон холма? Поди знай, какое специфическое воздействие душа человека способна оказывать на неодушевленную материю. Что, если наше физическое окружение может заряжаться психическим веществом, как батарея – электричеством? Тогда при наличии соответствующего проводника может начаться такое!.. – Он резко оборвал себя.

– Продолжайте, – сказал Харрелл, – разъясните вашу мысль.

– Не могу, – ответил Лейтен. – Просто пришло в голову. Но разъяснить я ничего не сумею.

И тут Берместер проявил недюжинную прозорливость.

– Нет, не просто: здесь скрывается какая-то история, – заявил он. – Нед, расскажите нам!

– Угадали, – смутившись, признался Лейтен. – История про Скейп – усадьбу, где умер Томассон. Но я не уверен, надо ли рассказывать… – Он явно был в замешательстве. – Хотя… Даже не знаю. Мы все его приятели, а мне теперь нет покоя… Пожалуй, я хотел бы рассказать. Вам я могу довериться. Вы сами поймете, что это не та история, в которую нужно посвящать каждого встречного.

Все произошло много лет назад, сразу после того, как я купил Борроуби. Дом был в бедственном состоянии, и, чтобы сделать его пригодным для жизни, пришлось немало потрудиться… Это не считая разных усовершенствований вроде водопровода, ванной комнаты, электрического освещения и так далее. Я нанял молодого архитектора, мы быстро нашли общий язык, но я сгорал от нетерпения и без конца ездил смотреть, как продвигается стройка. Короче говоря, в тот год, как только суды закрылись на пасхальные каникулы, я отправился в Котсуолд. Сперва думал остановиться в номерах при местном пабе, но нежданно-негаданно получил приглашение от Барнса Лейси пожить у него в Скейпе. Скейп всего в пяти милях от Борроуби, и я с превеликой радостью согласился.

Припоминаете старину Лейси? Ни для кого не секрет, что многие банкиры на досуге балуются учеными занятиями, но из всех известных мне биржевых маклеров только Лейси водил дружбу с музами. Признаться, музы его были особы наискучнейшие, ибо Лейси избрал своим хобби самое темное и пыльное закулисье Средних веков. Он не гонялся за образчиками средневековой поэзии или изобразительного искусства – нет, его интересовали исключительно странные казусы юриспруденции и обычаев той далекой эпохи. Лейси уже несколько лет как умер, и, сколько я могу судить, его научная репутация неуклонно растет, по крайней мере, разные эксперты постоянно его цитируют. Вероятно, он выдвигал какие-то оригинальные теории. И хотя в свое время Мейтленд высокомерно отмахнулся от них, ныне они завоевывают признание. Лейси был истинный антикварий, для которого высшее блаженство – зарыться по самое горло в ворох старых, заплесневелых грамот. Как при этом ему удалось сказочно преуспеть в Сити – большая загадка, но как-то удалось: Лейси сколотил огромное состояние. И когда он уже собирался отойти от дел и присмотреть себе загородный дом, ему неожиданно привалило наследство от дальнего родственника в виде фамильной усадьбы.

Новое владение было вполне в его вкусе. Скейп расположен в одной из маленьких горных долин, которые врезаются в западные склоны Котсуолдской гряды. Если вы захотите приблизиться к нему с востока, нужно пересечь высокое плато между скалистыми утесами, миновать буковые рощи и луга с чертополохом… Внезапно вы окажетесь на краю уступа, откуда открывается вид на Северн и все, что расположено внизу, до самых Валлийских гор, а до них без малого сорок миль. Узкое плато обрывается прямо под вашими ногами, и когда вы заглянете за край, то увидите на следующем уступе быстрый ручей, перегороженный плотиной, и ниже по течению одну за другой несколько запруд. Над ними, ближе к вершине, примостилась деревушка Гринбортон, одна из самых живописных в Англии: церковь тринадцатого века, общинный луг, древний каменный крест, родник, питающий грядки с водяным крессом, и два десятка каменных домиков под серыми сланцевыми кровлями, которые кажутся ровесниками валунов на склонах, – прекраснейшее место на земле, особенно в апреле, когда оно утопает в облаках цветущей вишни. На полмили ниже, на следующем уступе, стоит Скейп – ему принадлежат вся долина и десять квадратных миль склона над ней.

Вы сами-то видели Скейп? Очень вам советую! Съездите, посмотрите, он того стоит – первое впечатление незабываемо. Там веет сумрачной тайной какой-то неведомой нам, не парадной, глубинной Англии. С высоты кажется, что внизу под вами городок – маленькие прямоугольники застройки, ступени террас; но если смотреть снизу, усадьба больше напоминает тирольский замок – темную, прижатую к скале неприступную крепость… или сторожевую башню на границе Валлийской марки. В архитектуре чувствуется нормандское влияние, но башня была сооружена накануне Войны Алой и Белой розы, а примыкающий к ней основной корпус построен уже во времена Генриха Восьмого и оформлен в аскетичном раннетюдоровском стиле – суровый, без украшений, фасад, монотонность которого нарушают только слабо выступающие прямоугольные эркеры. Замечательно в этом доме то, что он сохранил свой средневековый облик – во всем, кроме классицистического яковитского крыльца главного входа и построенной в восемнадцатом веке отдельно стоящей кухни. Под домом, свисая над ручьем и прудами, скалу прикрывают забавные каменные «занавески»; привлекают внимание и странные, напоминающие голубятни наросты по бокам террас, и вырубленные в скале извилистые лестницы. Все вместе создает впечатление фантастического каменного лабиринта, над которым возвышается древний замок, незыблемый и равнодушный к миру, как гора.

Что касается современных удобств, то они полностью отсутствовали в Скейпе, ведь последние сто лет в доме никто постоянно не жил: владельцы титула и земель рода Лейси предпочитали имение в Норфолке, на которое майоратное право не распространялось (соответственно, Барнс не смог его унаследовать). Многочисленные внутренние лестницы убегали наверх под самыми невообразимыми углами, и попытки отыскать нужное место напоминали игру в прятки. Добрая часть мебели была изготовлена лет триста назад – там был настоящий музей допотопных жестких лежанок и сидений, меньше всего приспособленных для отдыха; признаться, такой старомодной обстановки я в жизни своей не встречал. Барнс, весьма ценивший комфорт, старался улучшить условия жизни в доме, да и слуги у него были отменные, тем не менее мыться приходилось в цинковом корыте, а всю воду в дом носили из колодца во дворе; к тому же еда, которую доставляли к столу из кухни, отстоящей от дома на четверть мили, всякий раз успевала остыть. Как истый любитель старины, Барнс не мог пойти против совести и решительно модернизировать свое хозяйство, предпочитая ютиться в пропахшей плесенью средневековой спаленке и мириться с холодной едой. Однако он обзавелся пристойными креслами и распорядился привести в порядок дымоходы, а также объединить две комнаты на террасе в одну, чтобы получилась просторная гостевая спальня. Но я, не избалованный вниманием холостяк, довольствовался средневековой каморкой по соседству с его собственной, такой же неуютной.

Когда я приехал в Скейп, погода стояла безветренная, мглистая – типичное для начала апреля преддверие весеннего буйства. Добрался я только к вечеру и увидеть ничего толком не успел, зато на следующее утро увидел – и подумал, что ничего прекраснее в мире нет. Куда там моему Борроуби, которым я так гордился! Из окна своей комнаты я полюбовался уступами с дворовыми постройками и садами, спускавшимися к искристой поверхности маленького озера, за которым на могучем зеленом плече холма паслись овцы. Мне не лежалось в постели, и я решил прогуляться перед завтраком, а заодно взглянуть на новую гостевую спальню. Интерьер не пострадал от преобразований: небольшие деревянные панели, выложенный камнем камин, великолепный лепной потолок, роскошные тканые занавеси на балдахине и окнах – все осталось в неприкосновенности, как будто не минуло трех или четырех столетий. Никакого налета современности – ни внутри, ни снаружи! И пока я мерил шагами террасу, у меня возникло головокружительное чувство игры с историческим временем. До моего слуха доносилось слабое блеяние овец, и гомон грачей в буковых рощах на склоне, и далекий нежный перезвон колоколов. Какая славная, обжитая земля – наша Англия, умилился я, и как повезло Скейпу отхватить столь щедрый кусок этой общей благодати. Невозможно представить, сказал я себе, чтобы зло когда-либо дерзнуло нарушить идиллический покой сей счастливой долины!

На второй день моего пребывания в Скейпе, после полудня, Барнс позвал меня прогуляться с ним по холмам. Погода разъяснилась, задул южный ветер, и почки стали набухать прямо на глазах. Барнс хотел показать мне церковь в Фэнуэйсе, где я никогда прежде не был и где захоронены некоторые представители рода Лейси. Мы добрались часам к четырем (по мне, это лучшее время дня – его кульминация). Я не собираюсь описывать Фэнуэйс: большинство из вас наверняка там бывали, поскольку всем известно, что эта живописная деревня – одна из главных достопримечательностей в Котсуолде. Она разбросана по обе стороны узкой дороги с крутыми откосами по бокам, на которые карабкаются крестьянские хижины; под каждой – веселенькая «альпийская горка» с яркими пятнами аубреции и арабиса. Церковь стоит у подножия посреди заливных лугов, возвышаясь над ними, словно сторожевая башня средневекового барона, подавляя своим величием живописную деревушку – подавляя и сами окрестные холмы! Трудно вообразить более уютную и мирную картину, чем россыпь старинных домишек, особенно когда из каждой каменной трубы тянется вверх струйка дыма. Единственное, что нарушает идиллию, это знаменитая церковь. Даже в тот ясный апрельский день она вносила в очаровательный пейзаж грозную повелительную ноту, бередила душу суровым напоминанием о непостижимой тайне жизни и ужасах смерти. А каково увидеть ее в закатный час декабрьского ненастья! Какое, должно быть, торжественное и мрачное зрелище…

Пока мы шли через погост между рядами тиса к главному церковному входу, меня не оставляло гнетущее чувство. Но Барнс, похоже, не разделял его. Он превратился в бездушного антиквария – то и дело призывал меня обратить внимание на какую-нибудь архитектурную деталь и незаметно перешел на знаточеский жаргон, который я не вполне понимал. В полумраке храма, душном от каждений, ибо настоятель был ярый приверженец англокатолицизма, Барнс напрочь забыл о благочестии – до того не терпелось ему указать мне на множество резных деревянных и каменных украшений, которые он считал гротескными и непристойными. Я и раньше слыхал об отдельных приметах сатанизма в святилищах наших предков, поэтому не придал словам Барнса большого значения.

Однако, когда мы собрались возвращаться и на минуту задержались возле огромного восточного контрфорса, он неожиданно обнаружил ту самую чуткость, в которой я ему мысленно отказывал.

«Святой дом Божий… – задумчиво произнес он. – Да, разумеется, и все же я готов поклясться, что при его строительстве не обошлось без происков дьявола».

Барнс ткнул концом трости в сторону моей груди – верный знак, что он намеревался изречь нечто значительное.

«Не верьте той глупости, которую любят повторять нынешние медиевисты-сентименталисты, – о какой-то там простой и чистой вере, воплотившейся в камне и гипсе, или о старых мастерах, трудившихся исключительно во славу Божию. Доля истины в этом есть, бесспорно, однако нельзя закрывать глаза на изнанку – отвратительную, прямо скажем. История возведения большого храма нередко связана с самым пошлым соперничеством. Один магнат хотел утереть нос другому, и лучшего способа сделать это всенародно нельзя было придумать. Отсюда и присказка: „ясно как дважды два четыре, что Господь – в Глостершире“. М-да… Я откопал довольно-таки странные истории, которые доказывают, что Вседержитель не слишком обрадовался бы иным „домам“, якобы для Него построенным.

Но если бы только это… – продолжал он. – Кто-то должен сказать наконец правду о средневековых мастерах. Они объединялись в гильдии, как известно, – в закрытые корпорации, нередко практиковавшие тиранию самого одиозного свойства. Наши теперешние профсоюзы невинны как дети и не знают азов своего дела. У прежних – в особенности у каменщиков, то бишь масонов, – были тайные общества с откровенно сатанинским душком. Благодаря своей профессии каменщики всегда пользовались покровительством церкви, гарантировавшей им рай после смерти, так что при жизни они позволяли себе заигрывать с адом. К примеру, строили алтарь, посвященный Богоматери или святому Петру, а сами мысленно посвящали его Приапу, или Ноденсу, или Вауну – словом, какому-нибудь древнему языческому извергу. И здесь, и во многих других местах вы замечаете, что святотатственный дух буквально растворен в камне – дух черной злобы, кровожадности, циничного насмехательства. Древние строители, во всяком случае некоторые, были те еще весельчаки! И надо сказать, их тлетворный дух удивительно живуч. Довольно часто я ловлю себя на мысли, что их творение пытается что-то поведать мне, и смысл этого послания ужасает. Поэтому, когда я читаю славословия Средневековью как эпохе всеобщей веры, когда средневековых строителей рисуют чуть ли не святыми подвижниками, а их „умеренно“ непристойные проказы именуют безобидной вольностью, которую может позволить себе лишь тот, кто неколебим в своей вере, – мне просто смешно! Слишком много всего я знаю про веселых каменщиков».

Тем вечером, как сейчас помню, Барнс с головой ушел в семейные бумаги, пытаясь навести в них порядок: фамильный архив Лейси давно нуждался в заботе. Вечер был промозглый, и мы расположились в двух новых креслах возле горящего камина в бывшей гостиной, ныне библиотеке, примыкавшей к парадной столовой. Я в десятый раз перечитывал «Гая Мэннеринга», а Барнс делал выписки из документов, сваленных у его ног на полу. Еще одна гора архивных бумаг громоздилась на столе у него под рукой, и он без конца вставал с места, чтобы свериться с какими-то старыми записями; на другом столе был разложен большой лист бумаги с разветвленным генеалогическим древом, на котором он без устали делал карандашные пометки. Его бурная деятельность слегка действовала мне на нервы, тем более что она сопровождалась постоянным хмыканьем и бормотанием, как будто он не переставал чему-то изумляться.

«Что значит остановка дыхания?» – неожиданно спросил он.

«Это то, от чего мы все умираем», – ответил я.

«Вот именно. Тогда какой смысл указывать это в качестве причины смерти? Дурацкая тавтология, все равно как сказать: человек умер, потому что перестал жить».

«Не глупее, чем „паралич сердца“, – заметил я, – а между тем врачи сплошь и рядом ставят такой диагноз».

«Не соглашусь. Паралич сердца – вполне конкретная вещь и подразумевает органический изъян. Но остановка дыхания!.. Разве только имеется в виду приступ удушья, вызванный астмой или чем-то подобным. Но я все равно не понимаю…»

«А в чем, собственно, загвоздка? Что там у вас?»

«Пытаюсь выяснить, от чего умерли мои предки – те немногие, кто встретил смерть в своей постели. Так вот, они все словно сговорились умирать от „остановки дыхания“. Должно быть, за этим выражением скрывается вполне определенный недуг – бронхиальная астма, легочная болезнь… Но мне непонятно, как такое возможно: судя по документам, смерть в каждом случае была внезапной. Взять, к примеру, Джайлса Лейси. Силач, друг и собутыльник Генриха Восьмого, победитель рыцарских турниров в Лондоне. И вот он возвращается сюда, в свой замок, и ни с того ни с сего умирает от „остановки дыхания“. Только не говорите мне, что молодец, способный сражаться в броне, весившей, наверное, целую тонну, и побеждать во всех поединках подряд, – что этот молодец страдал чахоткой! Или вот вам его племянник Кристофер, сподвижник Рэли, – сухой, жилистый, закаленный солнцем и ветром морской волк. С ним случилась та же история, после того как он всего за тридцать часов домчался верхом из Плимута в Скейп (неслыханно быстро по тем временам, надо думать). Позже сэр Джон Лейси решил укрыться здесь от гонений после разгрома роялистов под Несби – и через два дня скончался, опять-таки от остановки дыхания. В письме его брата я обнаружил одну любопытную сентенцию. „Бедняга Джек, – пишет он, – счастливо избежал кары небесной и вражеского меча, только чтобы пасть жертвой старых домашних демонов“. Ну и как прикажете это понимать?»

«Похоже на какой-то фамильный недуг», – предположил я.

«Похоже, – согласился Барнс. – Но что же это за напасть, которая в одночасье уносит жизнь крепких, здоровых мужчин в расцвете лет?»

Я заметил, что в старину каких только хворей не бывало.

«Может быть, в далекие, незапамятные времена какая-то заразная болезнь косила людей в долине и это были ее, так сказать, отголоски? А может быть, зараза поселилась прямо здесь, в доме?»

Барнс исключал вероятность мора в долине. По его словам, эта местность едва ли не самая здоровая во всей Англии. Он наводил справки: нигде, даже в устных преданиях, нет никакого намека на то, что деревня когда-либо пострадала от эпидемии. Дом также вне подозрений.

«Конечно, воздух здесь затхлый, но это общее свойство старинных жилищ, – сказал он. – Я велел досконально проверить санитарное состояние дома и убедился, что нигде нет признаков поражения домовым грибом, а вода в колодце кристально чистая. Как в стародавние времена люди обходились без нормальных водостоков, просто уму непостижимо, однако навряд ли это само по себе могло за сутки угробить здорового мужчину. Кроме того, смертельная зараза должна была бы вызвать лихорадку, но лихорадка нигде не упоминается. Только остановка дыхания».

Я спросил, как сложилась судьба следующих представителей рода, и узнал, что вскоре после Реставрации Лейси переселились в норфолкское имение Бартлам, отошедшее к ним по брачному договору.

«И это еще одна загадка, – сказал Барнс. – Мои предки были заядлые охотники. Удивительно, что они предпочли очень скромное по размерам имение (оно разрослось уже много позже, при Георге Третьем), расположенное к тому же в малоинтересном для охоты графстве, тогда как Скейп можно без преувеличения назвать мечтой охотника. С тех пор Лейси не жили в родовом гнезде, хотя периодически наведывались сюда и продолжали следить за сохранностью дома. Интересно, что Скейп никогда не сдавался внаем, но, может быть, просто не нашлось желающих. Намного примечательнее другое: судя по всему, в Бартламе семейное проклятие удушья не действовало. После переезда члены благородного семейства стали умирать от обжорства, апоплексического удара и тому подобных богоугодных хвороб. Я многое бы отдал, чтобы узнать, какая напасть не давала им жить в Скейпе».

Укладываясь спать в своей каморке (размером с пудр-клозет) и размышляя о загадке Барнса, я пришел к выводу, что его предки умирали, вероятнее всего, от той или иной формы врожденной эпилепсии. Но в памяти назойливо всплывали его слова, сказанные во время нашей экскурсии в Фэнуэйс, и я невольно спросил себя: а каким духом пропитался при постройке мой возлюбленный Борроуби? Эти мысли обернулись ночным кошмаром: мне снилось, будто я стою на лужайке в Борроуби и на меня со всех сторон надвигаются полчища жутких красноглазых человечков, вооруженных мастерками и молотками… Плотоядно скалясь, нечисть распевала «Песню веселых каменщиков» с бойким припевом: «Эй, ребята, веселей…»

На следующий день мы на автомобиле отправились в Колдбрук на местные скачки с препятствиями. Зимой я регулярно ездил в Колдбрук охотиться, поэтому держал там своих лошадей и даже подал заявку на участие моей кобылы в розыгрыше Охотничьего кубка. Вообще-то, я не мастак брать барьеры, да и опыта соревнований у меня никакого нет, если не считать любительского стипль-чеза для барристеров, но я подумал, что, коли уж обзавелся усадьбой в этих краях, надо поддерживать местные начинания. Трасса была несложная, хорошо подготовленная, и я легко преодолевал ее, пока на втором круге, на предпоследнем от финиша барьере в меня не врезался полоумный мальчишка-жокей. Я вылетел из седла, со всего маху грохнулся наземь и, не успев вовремя откатиться, получил копытом в левую бровь – еще чуть-чуть, и моя кобыла вышибла бы мне глаз.

После удара у меня сразу выветрилось из головы все, что происходило вслед за той минутой, когда я в числе других наездников занял место на старте; впрочем, при сотрясении мозга это обычное дело. Примерно полчаса я был без сознания – и очнулся на кухне близлежащей фермы: местный эскулап собирался зашить мою рану – глубокую, до кости. По счастью, череп не поврежден, объявил он, пообещав мне полное выздоровление, если в течение недели я буду соблюдать постельный режим. Барнс ужасно переполошился, хотел нанять сиделку, но доктор заверил его, что случай не опасный и единственное, в чем я нуждаюсь, – это полный покой.

«Скейп для него – идеальное место, – сказал доктор. – Толстые стены и никаких паровозных свистков и автомобильных клаксонов поблизости. В ближайшие двадцать четыре часа голова может болеть, но потом все пройдет. Нет. При такой боли укол не требуется. Ее нужно просто перетерпеть».

Барнс на черепашьей скорости доставил меня домой и, чтобы мне не пришлось взбираться по крутой лестнице, решил отвести мне новую гостевую спальню на террасе. К шести часам я возлежал на огромной кровати с балдахином. В камине весело потрескивал огонь, из окон проникал приглушенный вечерний свет зеленого апреля. Барнс распорядился подать легкий ужин и велел подкрепиться и как можно скорее уснуть – чтение и разговоры мне противопоказаны! Тисл, камердинер Барнса, оставил на прикроватном столике спички и пару подсвечников со свечами. Электрического освещения в Скейпе не было, зато имелся электрический звонок, работавший от собственной батареи. Тисл сообщил, что спит прямо надо мной двумя этажами выше и звонок ему отлично слышен – мистер Лейси уже проверял. С утра пораньше приедет доктор, а до тех пор мне надлежит ничем себя не утруждать.

Когда я остался один, меня охватило блаженное чувство комфорта и покоя. Я не сожалел о своем падении – несчастный случай подарил мне несколько безмятежных дней для размышлений, желанную паузу, столь редкую в моей жизни. Некоторое время я лежал с зажженными свечами, разглядывая угол потолка, – остальную его часть я из-под полога видеть не мог. Потолок украшала поновленная, превосходного качества лепнина, хотя вся обстановка в комнате дышала седой стариной. Стены, обшитые темными деревянными панелями, тонули во мраке, за исключением того места, где горел камин. Внезапно мне пришло в голову, что видимый кусочек лепнины – моя единственная связь с привычным миром, иначе меня полностью поглотили бы глубокие, обволакивающие тени прошлого. Это было то ощущение, какого я желал бы достичь в Борроуби. С приятным чувством физического и душевного ублаготворения я задул свечи.

Доктор ошибся в своем прогнозе. Голова не болела, однако всю ночь меня мучили кошмары. Я сразу провалился в сон – но сон очень странный, словно я не мог до конца отрешиться от всего, что меня окружало. Мне снилось, будто я препираюсь с поверенным – одним из моих лучших клиентов – из-за того, что он прячет от меня лицо. Откуда-то я знал, что он сбрил бороду, и хотел посмотреть, как он теперь выглядит, но упрямец все время уклонялся от моих взглядов. Происходило это вроде бы в моей адвокатской конторе в Темпле – и вместе с тем в Скейпе, хотя у дальней стены маячил хор фэнуэйсской церкви. Проснулся я вне себя от возмущения: поверенный, точно дерзкий мальчишка, приставил к носу большой палец… показал мне «нос»! Я успел увидеть лишь руки с растопыренными пальцами – и поверенный испарился.

Несколько минут я лежал с открытыми глазами, убеждая себя в том, что подобный бред – естественное следствие сотрясения мозга. Но ощущения физического комфорта как не бывало: я вертелся с боку на бок, изнывая от духоты. В камине дотлевал последний уголек.

Место действия моего второго сна не вызывало сомнений: гостевая спальня в Скейпе. Несмотря на то что в комнате не было света – даже ставни на окнах были закрыты, – я видел ее очень ясно. Кровать исчезла вместе со всей обстановкой, и комната оголилась; мало того – в ней, похоже, еще не завершились строительные работы. На месте камина зияла дыра, выше на стене вместо деревянных панелей красовалось большое пятно сырой штукатурки. Голая комната внушала мне отвращение и беспричинный страх, как нередко бывает во сне. В то же самое время я понимал: комната мне только снится. Себя я в ней не видел, хотя и знал, что лежу где-то там – лежу, поскольку со мной произошел несчастный случай и мне нельзя двигаться, иначе давно бы встал и ушел.

Внезапно я ощутил постороннее присутствие – невидимое для глаз, но оттого не менее явственное, где-то возле дыры в стене, еще не закрытой камином. Как ни вглядывался я во сне, ничего там не видел, но в сознании возник смутный образ чего-то зловещего, жуткого. Я не улавливал никакого движения, однако не сомневался: зло надвигается на меня! В ужасе я проснулся. Повязка на голове взмокла от пота.

Трясущимися руками я зажег свечу: все тот же угол потолка с поновленной лепниной и те же безмолвные тени вокруг. Ну и ночка, врагу не пожелаешь… Я чуть не поддался ребяческому порыву позвонить в звонок просто для того, чтобы увидеть бесхитростное лицо камердинера Тисла, но потом велел себе успокоиться и смирно лежать на спине, а на помощь призвал веселые стишки – все, какие смог припомнить. Затем мысленно принялся расставлять книги в моей новой библиотеке в Борроуби… и мало-помалу снова заснул.

Увы, меня ждал худший из моих ночных кошмаров. Теперь я был в той же комнате, но ничего не видел – все скрывал непроницаемый черный бархат кромешной тьмы. Зато слышал. Слышал негромкий стук, как будто в отдалении стучал молоток каменщика – размеренно, ритмично; иногда на этом однообразном фоне выделялась другая, гулкая нота, словно молоток ударял по краю какой-то полости. Мне почудилось, что пространство вокруг меня сжимается и если я выставлю руки вперед, то могу наткнуться на каменную кладку или сырой известковый раствор. На сей раз у меня не было никакого подсознательного понимания, что я вижу сон. Все казалось ужасающе реальным, и я не решался вытянуть руку и проверить свое подозрение, ибо втайне знал: еще минута – и мне понадобятся все мои силы, чтобы не позволить страшной тяжести придавить меня, иначе я задохнусь…

И тогда в темноте медленно проступили черты незнакомого лица. Самого лица я не помню, в памяти сохранилось лишь впечатление от него. Это было лицо человека, охваченного смертной мукой: разинутый рот, вылезшие из орбит глаза, синюшные щеки, вздувшиеся черные вены на лбу. Угрозы для себя я в нем не чувствовал, но мучительная агония умирающего мгновенно передалась мне. Горло сдавило, на грудь опустилась плита весом в целую тонну… и я проснулся, хватая ртом воздух.

Честно признаюсь, я не на шутку перепугался, и встревожило меня не столько мое душевное состояние, сколько физическое, потому что, даже очнувшись от кошмара, я не мог нормально дышать: лежал с широко раскрытыми глазами – и задыхался точно так же, как во сне. Наверное, всему виной духота, подумал я, зажигая свечу: балдахин, тяжелые рамы на окнах… Однако завесы на балдахине были высоко подняты, к тому же я вспомнил, что Тисл по моей просьбе открыл верхнюю часть окон.

Мне стоило больших усилий не позвонить в звонок, останавливала лишь мысль, что все мои неприятности вызваны падением с лошади. Я впервые испытал сотрясение мозга и не знал, как оно проявляется, – быть может, это обычная клиническая картина. Подобные мысли существенно уменьшили мой страх, но легче дышать мне не стало. Казалось, меня заперли в сундуке, и я понапрасну открываю рот, словно выброшенная на берег рыба: воздух не проникал в легкие, а сердце трепыхалось в груди, как у больного клаустрофобией. Но я вновь велел себе успокоиться и замереть в постели и через некоторое время задышал ровнее. Главное – не уснуть, мысленно повторял я, чтобы опять не увидеть во сне это синюшное, искаженное мукой лицо.

Под утро я все-таки уснул, но дурные сны меня больше не донимали. Когда я проснулся, свечи уже догорели, и Тисл раздвигал шторы на окнах, впуская в комнату утренний весенний свет. Он выразил надежду, что мне хорошо спалось, и поставил возле меня чашку чаю.

После завтрака прибыл доктор. Укоризненно покачав головой, он сменил повязку и сообщил, что у меня подскочила температура.

«Чем вы тут занимались? – ворчливо спросил он. – Говорите, голова не болит? Но вас лихорадит. Как спали?»

Я сказал, что меня всю ночь изводили кошмары.

«Странно. Организм у вас крепкий, рана на голове в полном порядке, сотрясение легкое. Вчера вечером все было нормально, а наутро вас не узнать. Может быть, вы чем-то удручены?»

Я заверил его, что моя совесть чиста. Он пообещал вечером проведать меня и, если понадобится, дать успокоительное. Согласно его прогнозу, температура должна была понизиться в течение дня.

Прогноз оправдался, но это не принесло мне покоя. Стояла роскошная погода, через открытое окно вместе с лучами солнца проникали весенние ароматы, птичьи голоса и блеяние овец. Барнс почти все утро просидел у моей постели со свежим номером газеты, развлекая меня чтением вслух. Тисл подал превосходное угощение, которое я едва отведал, и то исключительно из вежливости. Вы спросите, что же мешало мне наслаждаться жизнью. Собственная трусость. Я панически боялся снова остаться на ночь в этой комнате и готов был умолять Барнса вернуть меня в мою каморку. В то же время я сгорал от стыда за свое малодушие.

В общем, день я провел отвратительно, хотя никакой лихорадки не чувствовал и после обеда спокойно проспал пару часов. Потом Барнс пришел выпить со мной чаю и сказал, что я молодец – послушно выполняю предписания доктора. Около шести явился сам доктор и тоже остался доволен мной. Он хотел дать мне какое-то мягкое успокоительное, но я отказался, вбив себе в голову, что нельзя крепко спать, не то опять привидится жуткое лицо умирающего.

Весь день за окном было безветренно и ясно, но с наступлением сумерек хлынул задорный апрельский ливень. Старый дом наполнился многоголосьем звуков и отзвуков. В дымоходе пел ветер, капли дождя барабанили по террасе и время от времени дробно стучали в окно. На мой слух, все это складывалось в определенную мелодию – танцевальную мелодию джиги, то тут, то там усиленную залихватским повтором. Как вам известно, я не самый музыкальный человек на свете, но мотивы застревают у меня в памяти – я имею в виду, конечно, мелодическую основу, в нюансах я вечно путаюсь… Вы помните Саммерфилда? Известный был знаток старинной народной музыки, издал несколько сборников… Так вот, Саммерфилд иногда наигрывал мне на флейте или свистульке какие-то недавно найденные мелодии, и одна меня особенно заинтересовала. Я спросил его, что это. Он напустил на себя таинственный вид и объявил:

«Ведовская музыка! Чертовски трудно было раздобыть ее. В Англии и Уэльсе до сих пор есть деревни, где старики не позволят вам напеть этот мотивчик даже себе под нос. А уж если затянете его в местном пабе, всех посетителей как ветром сдует! Бог знает какая бесовская сила произвела его на свет».

А теперь представьте мое изумление, когда в нестройном хоре деревянных балок и панелей Скейпа я распознал тот самый «мотивчик», который впервые услышал в исполнении Саммерфилда. Неожиданное открытие пошло мне на пользу, заставив меня устыдиться своих ребяческих страхов. Хватит вести себя как неразумное дитя, сказал я себе, пора выбросить из головы эти бредни. Словом, я был настроен решительно. Вскоре Тисл принес ужин, и я бодро сообщил ему, что мне намного лучше. Но прежде чем окончательно распрощаться с ним до утра, все-таки попросил не задергивать шторы и открыть окна снизу, а не сверху, как накануне, хотя честный малый попытался возразить мне, – дескать, на дворе только начало апреля и ночами еще очень свежо. Кроме того, я велел ему оставить открытой дверь на террасу. Гостевая спальня располагалась в толще контрфорса, и ее боковая, террасная дверь выходила в наружный альков, надежно защищенный от ветра, так что сквозняков можно было не опасаться. Мои распоряжения, уверял я себя, отнюдь не вызваны расстроенными нервами – просто за ночь в комнате делается невыносимо душно.

Какое-то время я лежал, всем довольный, и смотрел то на языки пламени, подрагивавшие от легких дуновений из окна, то на слабо колыхавшиеся шторы и эбеново-черные квадраты окон (луна еще не взошла). Незаметно для себя я погрузился в сон и, судя по всему, пару часов мирно спал: я отталкиваюсь от хронологии последующих событий, в которых точкой отсчета служит восход луны, а она выкатилась на небо за несколько минут до полуночи.

Когда начались сновидения, я сразу же ощутил себя глубоко несчастным. Страха не было, но мне казалось, что мир рухнул, дно выбито и кругом лишь горестная пустота. Я знал, где нахожусь, – знал чисто интуитивно, глаза мои ничего не видели. Я был в Скейпе, а Скейп был обителью неизбывной скорби. Всем своим существом, так что кровь стыла в жилах, я чувствовал никчемность жизни. По натуре я не склонен к унынию и ничего подобного прежде не испытывал. Беспредельное отчаяние захлестывало меня, волна за волной, парализуя волю.

Потом в голове начала складываться какая-то словесная форма. Впоследствии я понял: то были слова из одного известного пассажа лорда Розбери о Британской империи. «Замешенная на крови и слезах»… Пустяки, скажете вы, расхожее клише. Но явившиеся из бездны, слова эти воспринимались как чудовищное заклинание. Я услышал в них голос стен, которые окружали меня, и внезапно понял, что Скейп вышел из сердца тьмы. Непросыхающий строительный раствор был замешен на слезах и крови, а строительными молотками орудовала смерть.

Казалось, моему взору открылась пучина невообразимого зла – «невообразимого», говорю я, потому что оно не имело отношения к миру, который я знал. Какая-то стародавняя скверна, по милости Божьей навеки оставшаяся в прошлом. Подробностей я не помню, скорее впечатление… Непроницаемая, тяжелая толща ужаса. Здесь, в этих стенах, в этой комнате, творились черные дела, замышленные в недрах преисподней… злодеяния, бесконечно далекие от обычных человеческих грешков и подлостей. Тяжкий груз былого злодейства подавлял ум и чувства, и, хотя душа моя содрогалась, тело и воля словно оцепенели и я все глубже проваливался куда-то, не в силах шевельнуть пальцем.

Проснулся я от удушья. Не воображаемого, а самого настоящего, физического. Нет, каменная плита не лежала на моей груди, и никто не сдавливал мне горло – я просто не мог дышать. Не скрою, мне стало страшно, и страх лишь усугублял мою беспомощность. Я нашарил рукой звонок, хотел нажать на кнопку, но ослабевшие пальцы не слушались. Тогда я попытался вдавить ее костяшками, но силы в моем кулаке было не больше, чем в пушинке.

Меня охватила паника. Кое-как мне удалось скатиться с кровати. Я лежал на полу с разинутым ртом и хрипел. Луна уже взошла – квадраты окон заполнились бледным свечением. Если бы я смог добраться до них, у меня появился бы шанс глотнуть вольного воздуха.

Я пополз… дополз до окна – и не почувствовал никакого облегчения. За окном стояла тихая лунная ночь, я видел зеленый холм и спящих овец на склоне. Я знал, что надо дотянуться до подоконника, втащить себя на него и высунуть голову наружу, но сил не было. Ужасная комната не пускала меня, зажала, словно в тисках, окружила завесой удушья, и я не мог проникнуть за нее, хотя от свободы меня отделяла всего пара дюймов.

Я чувствовал, что умираю, что еще несколько секунд – и на полу будет лежать мой труп… Тут я заметил тонкую полоску лунного света возле террасной двери, которую Тисл оставил открытой. Превозмогая себя, я устремился к ней, как утопающий к спасательному кругу. Я плохо помню этот жуткий миг, но, должно быть, я дополз до двери: явившийся на зов Тисл нашел меня на пороге.

Да, каким-то чудом звонок все-таки зазвонил, и Тисл, по его словам, пулей слетел вниз. Значит, между моим пробуждением и его появлением прошли считаные минуты… Меня отвезли в деревенскую больницу – лишний час оставаться в этом доме было бы невыносимо. В итоге я почти все лето проболел, и дело не в сотрясении, о котором я уже и думать забыл, а в странной вялотекущей лихорадке, заводившей в тупик моих докторов.

Объяснение?.. – задумчиво произнес Лейтен, завершив рассказ. – Выбирайте любое, какое вам больше нравится, мне сказать нечего. Можете считать, что причина в травме головы и особенностях моей нервной системы, хотя я никогда не причислял себя к неврастеникам. Можете согласиться с точкой зрения Харрелла – что по воле Провидения мне суждено было стать той искрой, которая воспламенила древние злые чары, замурованные в стенах Скейпа.

– А что сталось с Лейси? – спросил Пекуэтер.

– Умер. В том году, когда случилась эта история, он забросил Скейп, объявив, что старый дом плохо влияет на его самочувствие, и поселился в Корнуолле. В доме никто не жил, пока прошлой осенью его не арендовал бедняга Томассон. Будь моя воля, я запретил бы отдавать Скейп внаем. – Заметив немой вопрос в глазах Харрелла, Лейтен прибавил: – Да. Я не шучу. Вчера, как вы помните, я побывал в Скейпе. Так вот, Томассон занимал комнату на террасе – ту самую. В ней он и умер. Доктор постановил, что смерть наступила от паралича сердца, и формально он прав: в конце концов сердце перестало биться. Но этому кое-что предшествовало, а именно – приступ удушья.

Сведения об авторах

Ричард Гаррис Барэм

(Richard Harris Barham, 1788–1845)

Ричард Гаррис Далтон Барэм – англиканский священник, романист и поэт-юморист – родился в Кентербери, графство Кент, на юго-востоке Англии; в семилетнем возрасте потерял отца, оставившего ему в наследство небольшое поместье. Спустя два года он был определен в старинную лондонскую школу Святого Павла, но обучение в ней пришлось прервать, когда в результате несчастного случая он неизлечимо повредил руку; эта травма, навсегда ограничившая физическую активность мальчика, вынудила его с ранних лет пристраститься к чтению.

В 1807 г. он поступил в Брейзноуз-колледж Оксфордского университета, намереваясь изучать юриспруденцию, однако позднее сделал выбор в пользу богословия и в 1813 г., приняв духовный сан, занял должность сельского викария в Ашфорде, графство Кент. Через год Барэм женился, в 1821 г. получил место младшего каноника в лондонском соборе Святого Павла, а тремя годами позже стал священником придворной капеллы.

В 1819 г. Барэм выпустил роман «Болдуин», а вскоре написал еще один – «Мой кузен Николас», напечатанный в 1834 г. в британском многопрофильном ежемесячнике «Блэквудс Эдинбург мэгэзин», с которым автор сотрудничал с 1826 г. Начиная с 1837 г. на страницах «Альманаха Бентли» (и с 1843 г. – в «Нью мансли мэгэзин») публиковались – под псевдонимом Томас Инголдсби – юмористические стихотворные и прозаические повествования Барэма, комически-гротескно трактующие средневековые легенды. В 1840–1847 гг. они были выпущены в трех томах («сериях») под названием «Легенды Инголдсби, или Увеселения и чудеса» издательством Ричарда Бентли. На протяжении всей Викторианской эпохи «Легенды…» пользовались у читателей огромным успехом и многократно переиздавались с иллюстрациями знаменитых британских карикатуристов Джорджа Крукшенка и Джона Лича.

«Лекарь из Фолкстона: Рассказ миссис Батерби» («The Leech of Folkestone: Mrs. Botherby’s Story») был впервые опубликован в июле 1837 г. в «Альманахе Бентли» (т. 2. № 1) под названием «Семейная история № 6. Рассказ миссис Батерби: Лекарь из Фолкстона» («Family Stories № VI. Mrs. Botherby’s Story: The Leech of Folkestone»). В 1840 г. вошел – под названием «Рассказ миссис Батерби: Лекарь из Фолкстона» – в первый том трехтомного издания «Легенды Инголдсби». Впоследствии неоднократно перепечатывался как в составе «Легенд…», так и в различных антологиях страшных историй (при этом основное название и подзаголовок иногда менялись местами). На русский язык переводится впервые. Перевод осуществлен по изд.: Ingoldsby Th. (Barham R. H.) The Ingoldsby Legends / Ed. and Annot. by C. Hart: [In 2 vols.] Philadelphia: SpringStreet Books, 2013. Vol. 1. P. 108–132.

Шарлотта Ридделл

(Charlotte Riddell, 1832–1906)

Плодовитая ирландская писательница, одна из самых популярных и влиятельных романисток Викторианской эпохи, перу которой принадлежит более полусотни книг, Шарлотта Элиза Лоусон Ридделл (урожденная Коуэн) воспринималась своими современниками как автор, сопоставимый по уровню литературного дарования с Шарлоттой Бронте и Элизабет Гаскелл. Уроженка города Каррикфергюс в североирландском графстве Антрим, начинающая писательница в 1855 г., спустя несколько лет после смерти отца (верховного шерифа графства), переехала вместе с матерью в Лондон, где очень скоро дебютировала романом «Внучка Зуриеля» (1855, опубл. 1856), вышедшим в свет под псевдонимом Р. В. М. Спарлинг. В 1857 г. были опубликованы еще два романа Ридделл – «Пустоши и болота» (под псевдонимом Ф. Г. Траффорд) и «Господствующая страсть» (как сочинение Рейни Готорн). В том же году она вышла замуж за инженера-строителя Джозефа Хедли Ридделла, чьи инициалы впоследствии стали частью еще одного, пожалуй, самого известного ее псевдонима: ряд ее романов и большинство рассказов появились в печати как сочинения миссис Дж. Х. Ридделл. Один за другим она публикует новые романы – «Богатый муж» (1858), «Город и предместье» (1861), необычайно успешный «Джордж Гейт из Фен-Корта» (1864), «Максвелл Древитт» (1865), «Суд жизни» (1868–1870), «Под подозрением» (1874–1875), «Старший партнер» (1881), «Берна Бойл» (1884) и др. – и переиздает прежние, а кроме того, в апреле 1868 г. становится совладелицей и редактором журнала «Сент-Джеймс мэгэзин», обретая значительное влияние и вес в литературном мире.

В 1880-е гг., после смерти мужа, Ридделл совершила ряд поездок по стране, посетила Германию, дважды побывала в Ирландии, одновременно продолжая интенсивно писать: к этому периоду относится, в частности, ее автобиографический роман «Борьба за успех» (опубл. 1883), повествующий о становлении начинающей писательницы. Последние полтора десятилетия ее жизни, омраченные прогрессирующим раковым заболеванием, прошли в уединенных литературных занятиях. Многочисленные сочинения Ридделл, чрезвычайно популярные в свое время, сегодня по большей части забыты; практически неизвестно обширное литературное наследие писательницы – за исключением повести «Дом с привидениями в Летчфорде» (1873) – и русскому читателю. Между тем историки литературы викторианской поры ставят готическую прозу Ридделл – романы «Необитаемый дом» (1875), «Призрачная река» (1877), «Проклятие монахини» (1887) и сборники рассказов «„Жена Фрэнка Синклера“ и другие истории» (1874), «Странные истории» (1882), «„Предостережение банши“ и другие истории» (1894), «„Красавчик Фил“ и другие истории» (1899) – вровень с произведениями других, знаменитых ныне ирландских авторов, творивших в этом жанре, – таких как Чарльз Роберт Метьюрин, Джозеф Шеридан Ле Фаню, Брэм Стокер и др.

Новелла (или небольшая повесть) «История Диармида Читтока» («Diarmid Chittock’s Story») впервые увидела свет в авторском сборнике «„Красавчик Фил“ и другие истории», выпущенном лондонским издательством «Ф. В. Уайт & Ко» в 1899 г. Позднее несколько раз включалась в сборники готической прозы Ридделл. Единственный русский перевод новеллы печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: В плену у призраков. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2024. С. 321–370.

Сэйбин Бэринг-Гулд

(Sabine Baring-Gould, 1834–1924)

Англичанин Сэйбин[22] Бэринг-Гулд принадлежал к нередкому в Викторианскую эпоху типу людей, чья биография отмечена многообразием жизненных амплуа, культурных интересов и дарований. Богатый сельский сквайр, антиквар, ученый, писатель, священник, проповедник, агиограф – таков неполный перечень характеристик его многогранной личности. В его библиографию входит более 1240 публикаций самой разнообразной тематики – от трудов по истории религии и демонологии до мистической, исторической и бытописательной беллетристики.

Уроженец Эксетера, столицы графства Девоншир, старший сын зажиточного помещика, отставного военного Эдварда Бэринг-Гулда, по материнской линии внук адмирала военно-морского флота Великобритании, Сэйбин Бэринг-Гулд значительную часть детства и юности путешествовал вместе с родителями по Европе и потому начальное образование получил в основном у частных учителей. C 1852 по 1856 г. он учился в Клэр-колледже Кембриджского университета, в 1857 г. удостоился степени бакалавра, а в 1860-м – магистра искусств. В 1864 г., после семи лет преподавания в колледже Хёрстпьерпонт (Сассекс), Бэринг-Гулд принял священнический сан и получил место викария англиканской церкви в городке Хорбери (графство Йоркшир). Там он влюбился в одну из прихожанок – юную Грэйс Тейлор, дочь фабричного работника, которой дал образование и которая в 1868 г. стала его женой. (Ситуация социального и культурного возвышения неграмотной девушки из низов нашла отражение во втором романе Бэринг-Гулда, «Сквозь огонь и воду» (1868), и вдохновила его близкого друга Джорджа Бернарда Шоу на создание «Пигмалиона».) Этот счастливый брак, в котором родились пятнадцать детей, продлился почти полвека. Несколько лет, с 1867 по 1871 г., Бэринг-Гулд занимал должность викария в Далтоне (Йоркшир), а затем в течение десятилетия возглавлял приход в селении Ист-Мерси (графство Эссекс). В 1872 г., после смерти отца, он стал наследником фамильного поместья Лью-Тренчард-мэнор в селении Лью-Тренчард на западе Девоншира и в 1881 г., получив после кончины своего дяди Чарльза возможность возглавить тамошний приход, перебрался туда и провел там остаток жизни, занимаясь литературным творчеством, реконструкцией усадьбы и реставрацией местной церкви Святого Петра.

Обширное литературное и научное наследие Бэринг-Гулда включает 36 романов (нередко написанных на историческом материале), несколько сборников рассказов, стихи, жития святых, проповеди, труды по христианской мифологии, историко-краеведческие очерки, записи народных легенд, поверий, сказок и песен, биографии, мемуары; значительная часть этих сочинений, вопреки оптимистичным прогнозам их первых рецензентов, ныне забыта. Однако некоторые произведения Бэринг-Гулда все же пережили свое время. Среди них – знаменитые церковные гимны «Христово воинство, вперед!» (1865) и «Этот день настал» (1867), труды по мифологии и фольклористике «Книга оборотней» (1865), «Занимательные мифы Средневековья» (1866–1868), «Книга фольклора» (1913) и др., а также сборники мистических рассказов «„Марджери из рода Кветеров“ и другие истории» (1891) и «Книга привидений» (1904).

Рассказ «На крыше» («On the Leads») был впервые опубликован в авторском сборнике «Книга привидений», выпущенном лондонским издательством «Метьюэн и Ко» в конце 1904 г. На русском языке впервые появился в переводе С. Тимофеева в изданном малым тиражом (30 экз.) авторском сборнике «Книга призраков» ([Тверь]: оПУС М, 2017. С. 411–423). Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: В плену у призраков. С. 379–384.

Рассказ «Крауди-Марш» («Crowdy Marsh») был впервые опубликован в январе 1910 г. в британском палп-фикшн-журнале «Сторителлер» (№ 34). На русский язык переводится впервые. Перевод осуществлен по первопубликации: The Story-Teller. 1910. № 34 (January). P. 635–640.

Луиза Болдуин

(Louisa Baldwin, 1845–1925)

Луиза Болдуин – английская романистка, новеллистка и поэтесса шотландского происхождения, дочь методистского священника Джорджа Брауна Макдональда и младшая из четырех сестер Макдональд, занимавших видное место в культурной и общественной жизни поздневикторианской Англии. С юных лет Луиза и ее сестры были близки к кругу прерафаэлитов, дружили с поэтами и художниками Данте Габриэлем Россетти и Уильямом Моррисом, позировали известному впоследствии живописцу Эдварду Коли Бёрн-Джонсу (за которого одна из них, Джорджиана Макдональд, в 1860 г. вышла замуж). Помимо Бёрн-Джонса, родственные узы связывали Луизу с писателем Редьярдом Киплингом (сыном старшей из сестер, Элис Макдональд) и со знаменитым живописцем, президентом Королевской академии художеств сэром Эдвардом Пойнтером, который в 1866 г. стал мужем Агнес Макдональд. Сама же Луиза в один день с Агнес вышла замуж за коммерсанта из Вустершира, владельца металлургических предприятий, позднее – члена парламента от консервативной партии, Альфреда Болдуина; в 1867 г. у четы родился сын Стенли, впоследствии ставший видным политиком и трижды занимавший пост премьер-министра Великобритании в 1920–1930-х гг.

С детства обладавшая слабым здоровьем, Луиза Болдуин значительную часть жизни провела прикованной к постели; недостаток физической активности она компенсировала активностью творческой. Ее перу принадлежат четыре социальных романа – «Жертва Мамоне» (1886), «История одного брака» (1889), «Там, где город встречается с деревней» (1891) и «Ричард Дэр» (1894), ряд религиозно-моралистических стихотворений, а также сборник страшных рассказов «„Тень на занавеске“ и другие истории» (1895). В отличие от других сочинений писательницы (публиковавшейся под именем миссис Альфред Болдуин), рассказы из этого сборника избежали полного забвения благодаря неоднократным перепечаткам в различных межавторских антологиях рождественских и готических историй. В 2001 г. книга была републикована (с добавлением одного рассказа) канадским издательством «Ash-Tree Press».

Рассказ «Тень на занавеске» («The Shadow on the Blind») был впервые опубликован (без указания имени автора) в сентябре 1894 г. в лондонском литературном ежемесячнике «Корнхилл мэгэзин» (2-я сер. Т. 23. № 135); в следующем году перепечатан в авторском сборнике «„Тень на занавеске“ и другие истории», выпущенном лондонским издателем Дж. М. Дентом. На русском языке впервые появился в переводе С. Тимофеева в малотиражном (30 экз.) издании: Болдуин Л., Киффин-Тейлор Б. Из бездны безмолвия. [Тверь: ] оПУС М, 2022. С. 7–35). В настоящем сборнике представлен новый перевод рассказа, выполненный по изд.: Baldwin L., Galbraith L. «The Shadow on the Blind» and Other Stories. Ware: Wordsworth Editions, 2007. P. 9–27.

Рассказ «Как он покинул отель» («How He Left the Hotel») был впервые опубликован (без указания имени автора) в октябре 1894 г. в лондонском литературном ежемесячнике «Аргози» (т. 58. [№ 345]); в следующем году перепечатан в авторском сборнике «„Тень на занавеске“ и другие истории», позднее неоднократно включался в различные антологии готических рассказов. На русском языке впервые появился в переводе М. Максакова, озаглавленном «Как он ушел из отеля», в иерусалимском литературно-публицистическом журнале «Млечный Путь» (2013. № 1 (4). С. 138–142). Новый перевод рассказа, представленный в настоящем сборнике, выполнен по изд.: Baldwin L., Galbraith L. «The Shadow on the Blind» and Other Stories. P. 69–73.

Грант Аллен

(Grant Allen, 1848–1899)

Английский писатель канадского происхождения Чарльз Грант Блэрфинди Аллен родился неподалеку от города Кингстон (провинция Онтарио) в семье протестантского священника – ирландского эмигранта. Получив хорошее домашнее образование, в возрасте 13 лет он вместе с родителями переехал в Соединенные Штаты, затем во Францию и, наконец, в Великобританию. Обучался в школе Короля Эдуарда в Бирмингеме и в Мёртон-колледже Оксфордского университета; по окончании Оксфорда женился, преподавал в Брайтон-колледже в Брайтоне, а в 1873 г., спустя два года после смерти жены, переехал на Ямайку, где в течение трех лет преподавал в Королевском колледже логику, философию и этику. В 1876 г. вернулся в Соединенное Королевство; убежденный атеист и сторонник эволюционной теории, поклонник идей Чарльза Дарвина и Герберта Спенсера (с которым он познакомился и свел пожизненную дружбу), Аллен за несколько лет написал ряд серьезных научных трудов: «Психологическая эстетика» (1877), «Чувство цвета, его происхождение и развитие» (1879), «Эволюционист как он есть» (1881), «Зарисовки с натуры» (1881), «Цвета цветов на примере британской флоры» (1882), «Цветы и их происхождение» (1883). После этого он обратился к более доходным, чем естественно-научные монографии и статьи в периодике, литературным формам и в 1884 г. дебютировал как беллетрист, выпустив сборник рассказов «Странные истории» и роман «Филистия».

За последующие полтора десятка лет Аллен опубликовал около 30 романов различных жанров и тематики. Бестселлером, окруженным скандальной славой, стал роман «Женщина, которая смогла» (1895), где сквозь призму судьбы главной героини, Эрминии Бартон, родившей внебрачного ребенка, пересматривались принятые в Викторианскую эпоху взгляды на брак, секс и мораль. Писатель оставил след и в истории научной фантастики: роман «Британские варвары», опубликованный в 1895 г. (практически одновременно с «Машиной времени» Г. Уэллса), но написанный шестью годами раньше, повествует о путешествии ученого-антрополога ХХV столетия в современную автору английскую глубинку и о драматичных последствиях этого визита из будущего, а в рассказе «Катастрофа в долине Темзы» (1897) описывается разрушение Лондона в результате мощного извержения вулкана. Однако более всего Аллен известен своими детективами – серией плутовских историй о ловком мошеннике, мастере перевоплощений полковнике Клее (литературном предшественнике Арсена Люпена) «Африканский миллионер» (1897) и двумя романами, где действуют женщины-сыщики: «Приключения мисс Кейли» (1898–1899) и «Хильда Уэйд, целеустремленная женщина» (1899–1900); вторую из этих книг закончил за смертельно больного Аллена его друг и лечащий врач Артур Конан Дойл. Нередко писатель иронично играл жанровыми конвенциями: так, в рассказе «Рубины Реманетов» (1892) виновником кражи ожерелья оказывается персонаж, ведущий расследование.

Наряду с жанровой беллетристикой Аллен продолжал писать научно-популярные сочинения: «Чарльз Дарвин» (1885), «История растений» (1895), «Эволюция идеи Бога» (1897), «В мастерской Природы» (1901) и др. Его перу принадлежит несколько сборников рассказов – помимо «Странных историй», это «„Манящая рука“ и другие истории» (1887), «„Шедевр Айвена Грита“ и другие истории» (1893), «Дюжина историй» (1899), «„Гость сэра Теодора“ и другие истории» (1902). Ряд рассказов выдержан в мистико-готическом ключе: «Среди мумий» (1878), «Наши научные наблюдения за призраком» (1878), «Башня Волверден» (1896), «Манящая рука» (1887) и представленный в настоящей антологии «Курган Паллингхерст» (1892).

Рассказ «Курган Паллингхерст» («Pallinghurst Barrow») был впервые опубликован 28 ноября 1892 г. в рождественском выпуске еженедельника «Иллюстрейтед Лондон ньюс»; перепечатан в авторском сборнике «„Шедевр Айвена Грита“ и другие истории», выпущенном лондонским издательством «Чатто & Виндус» в 1893 г., впоследствии не раз включался в жанровые антологии. На русском языке впервые появился в переводе С. Сорванова в самиздатовском сборнике «По мотивам Р. И. Говарда и К. Э. Вагнера» ([Б. м., б. и.], 2015. С. 500–520). Перевод, представленный в настоящем сборнике, печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: Дом с привидениями. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2022. С. 160–178.

Генри ван Дайк

(Henry van Dyke, 1852–1933)

Американский писатель, публицист, филолог, педагог, дипломат, богослов и проповедник Генри Джексон ван Дайк-младший родился в Джермантауне (район Филадельфии – крупнейшего города штата Пенсильвания) в семье известного бруклинского пресвитерианского священника, потомка голландских переселенцев. В 1869 г. он окончил дневную приготовительную школу при Бруклинском политехническом институте (ныне – в составе Нью-Йоркского университета), в 1876 г. получил диплом магистра искусств в Принстонском университете, в 1874–1877 гг. учился в Принстонской духовной семинарии. В следующем году он отправился получать дополнительное образование в Берлинском университете. Вернувшись в 1879 г. в США, ван Дайк принял духовный сан и стал настоятелем Объединенной конгрегационалистской церкви в Ньюпорте, штат Род-Айленд. В 1881 г. в Ньюпорте он женился на Эллен Рейд, уроженке Балтимора, в браке с которой у него впоследствии родилось девять детей.

С 1883 по 1899 г. ван Дайк отправлял службы в одном из приходов Первой пресвитерианской церкви Нью-Йорка; в эти же годы он неоднократно выступал с проповедями и пасторскими посланиями в Принстонском, Йельском, Гарвардском и других университетах. В 1898 г. стал членом Американской ассоциации социальных наук, которая тогда же инициировала создание Национального института искусств и литературы (позднее, в 1912 г., ван Дайк был избран его президентом и членом возникшей на его основе Американской академии искусств и литературы). С 1899 по 1910 г. он являлся профессором Принстонского университета, где преподавал английскую литературу, периодически (в 1901–1902 и 1910–1911 гг.) возвращаясь к пастырскому служению в Нью-Йорке; так, в апреле 1910 г. он проводил заупокойную службу по Марку Твену. В 1907 г. любовь к путешествиям и религиозные взгляды привели ван Дайка в Палестину; годом позже он выпустил книгу с подробным описанием этой поездки. В 1908–1909 гг. в качестве приглашенного преподавателя читал лекции в Парижском университете.

Осенью 1913 г., за несколько месяцев до начала Первой мировой войны, президент США Вудро Вильсон, друг ван Дайка и бывший президент Принстонского университета, назначил его американским послом в Нидерландах и Люксембурге; эти посты ван Дайк занимал до января 1917 г. О своем опыте дипломатической службы он рассказал в изданной в том же году книге «Борьба за мир». В 1919 г. он вновь поступил на должность профессора Принстонского университета, которую оставил через несколько лет, в 1923 г., посвятив себя литературной и редакторской деятельности – в частности, подготовке многотомного собрания собственных сочинений (1920–1927), общественным делам (участию в работе Генеральной ассамблеи пресвитерианской церкви США) и домашним занятиям. Умер писатель в Принстоне, в своем доме, который он назвал Авалон – в честь волшебного острова, воспетого его любимым поэтом Альфредом Теннисоном в стихотворении «Смерть Артура».

Обширное и разноплановое литературное наследие ван Дайка составляет 18 томов. Среди его произведений – рождественская повесть «История еще одного волхва» (1895), по мотивам которой спустя ровно сто лет был снят американский телефильм «Четвертый волхв»; сборники очерков и рассказов «Речушки: Книга упражнений в полезном безделье» (1895), «Везенье рыболова и другие переменчивые вещи» (1899), «Главная страсть» (1901), «Голубой цветок» (1902), «Выходные дни и другие исключения из правил» (1907), «Темная лошадка: Книга полувыдуманных и полурассказанных историй» (1912), «Долина видений» (1919), «Костры у бивака и указательные столбы: Книга эссе и набросков» (1921), «Золотой ключ: Истории об освобождении» (1926); поэтические сборники «„Строители“ и другие стихотворения» (1897), «Труды Феликса» (1898), «„Музыка“ и другие стихотворения» (1904), «„Белые пчелы“ и другие стихотворения» (1909), «„Большой Каньон“ и другие стихотворения» (1914), «Красный цветок: Стихи, написанные во время войны» (1917), «„Золотые звезды“ и другие стихотворения» (1919), «Песни на просторе» (1922); историческая драма «Дом Римана» (1908); травелог «Под чистым небом на Святой земле: Впечатления от странствия тела и духа» (1908); публицистические книги «Корабли и небеса» (1897), «Идеалы и их воплощение» (1906) и «Советы мимоходом» (1908), а также «Дух Америки» (1910) и «Борьба за мир» (1917), позднее составившие дилогию «Pro patria» (1921); теологические труды «Сущность веры» (1884), «История Псалтири» (1887) и «Открытая дверь» (1903); собрания проповедей «Радость и сила: Три послания с одним смыслом» (1903), «Евангелие для Века Сомнения» (1896) и «Евангелие для Мира Греха» (1899); филологические и литературно-критические работы «Исследования о Теннисоне» (1920), «Книги-спутники» (1922) и «Человек по ту сторону книги: Опыты истолкования» (1929).

Рассказ «Ночной визит» («The Night Call») был впервые опубликован в августе 1912 г. в американском литературном ежемесячнике «Харперс мансли мэгэзин» (т. 125. № 747). В том же году вошел в авторский сборник «Темная лошадка: Книга полувыдуманных и полурассказанных историй», выпущенный нью-йоркским издательством «Чарльз Скрибнерс Санс»; впоследствии включался в ряд антологий мистической прозы. На русском языке публикуется впервые. Перевод осуществлен по изд.: The Works of Henry Van Dyke: [In 18 vols.] (Avalon Edition.) Vol. 7: The Unknown Quantity. A Book of Romance and Some Half-Told Tales. N. Y.: Charles Scribner’s Sons, 1920. P. 153–182.

Джон Дэвис Бересфорд

(John Davys Beresford, 1873–1947)

Английский писатель Джон Дэвис Бересфорд родился в маленьком городке Кастор, графство Нортгемптоншир, Центральная Англия, в семье священника. С детства болел полиомиелитом. В молодости он предпринял попытку стать архитектором, но затем избрал для себя стезю драматурга, прозаика и журналиста и со временем обрел множество знакомств и дружеских связей в литературных кругах Великобритании Эдвардианской эпохи (среди его друзей были Уолтер де ла Мар, Сесил Дэй-Льюис, Герберт Уэллс, Джордж Бернард Шоу, Хью Уолпол, Уильям Сомерсет Моэм, Дэвид Герберт Лоуренс). В истории литературы за Бересфордом закрепилась репутация автора таинственных и страшных рассказов и фантастических романов, порой вызывающих ассоциации с произведениями Уэллса, чьим восторженным почитателем он был (его перу принадлежит первая монография о творчестве знаменитого английского фантаста, изданная в 1915 г.). Среди романов Бересфорда – «Ранние годы Джейкоба Стала» (1911), составляющие трилогию с «Претендентом на истину» (1912) и «Незримым событием» (1915), «Чудо Хемпденшира» (1911) – история мальчика-вундеркинда, «Гослинги: Мир женщин» (1913) – описание постапокалиптического общества без мужчин, «Революция» (1921) – картина социалистической революции в Англии будущего, «Все или ничего» (1928), «Следующее поколение» (1932), «Чудо Камберуэлла» (1933) и др. Рассказы Бересфорда составили несколько сборников – «Девятнадцать впечатлений» (1918), «Знаки и чудеса» (1921), «„Невозмутимая герцогиня“ и другие истории» (1923), «„Место встречи“ и другие истории» (1929), «„Холодная весна“ и другие истории» (1936). Во многих произведениях писателя читается его интерес к теософии (пришедший на смену агностицизму молодых лет) и человеческой психологии.

Бересфорд был дважды женат, его дочь от второго брака Элизабет Бересфорд стала известной детской писательницей и прославилась серией книг о забавных пушистых зверушках – уомблах.

«Рассказ исследователя психических явлений: Скептик-полтергейст» («The Psychical Researcher’s Tale: The Sceptical Poltergeist») был впервые опубликован в 1922 г. в третьем томе 6-томного издания «Новый Декамерон», выходившего одновременно в Великобритании (в оксфордском издательстве «Бэзилл Блэкуэлл») и США (в нью-йоркском издательстве «Брентанос») с 1919 по 1929 г. Построенное по «декамероновскому» принципу обрамленного повествования, это собрание историй, написанных разными авторами и вложенных в уста различных рассказчиков-путешественников, представляет собой своего рода реинтерпретацию новелл Джованни Боккаччо в обстоятельствах времен Первой мировой войны. Кроме рассказа Дж. Д. Бересфорда, в книгу также вошли произведения Комптона Маккензи, Дэвида Герберта Лоуренса, Десмонда Коука, Майкла Сэдлера, Виты Сэквилл-Уэст и др.

На русский язык рассказ переводится впервые. Перевод осуществлен по изд.: Mackenzie C., Beresford J. D., Lawrence D. H. [a. o.] The New Decameron: The Third Volume. N. Y.: Brentano’s, 1922. P. 215–231.

Люси Мод Монтгомери

(Lucy Maud Montgomery, 1874–1942)

Имя плодовитой канадской писательницы Люси Мод Монтгомери, автора двух десятков романов, 530 рассказов, около пятисот стихотворений и тридцати эссе, вошло в историю литературы благодаря романному циклу (1908–1939) о рыжеволосой девочке-сироте Энн Ширли, адресованному как детской, так и взрослой читательской аудитории. К середине ХХ в. эти книги обрели поистине культовый статус и побудили канадское правительство в 1943 г. объявить их создательницу «человеком национального исторического значения».

Уроженка Клифтона (современный Нью-Лондон) на острове Принца Эдуарда, в полуторагодовалом возрасте потерявшая мать, Мод с младенчества жила у бабушки и дедушки по материнской линии, которым убитый горем отец передал опекунство над девочкой. Росшая в строгости и ощущавшая себя одинокой, она с детства привыкла уходить в выдуманный мир, населенный вымышленными друзьями, много читала и сочиняла рассказы. В ноябре 1890 г. в шарлоттаунской газете «Дейли пэтриот» состоялся ее стихотворный дебют в печати. Окончив среднюю школу в Кавендише, где она жила в 1890–1891 гг. с отцом и мачехой, Монтгомери в 1893 г. поступила в колледж Принца Уэльского в Шарлоттауне; завершив двухлетний курс обучения за один год, она получила аттестат преподавателя. В 1895–1896 гг. она изучала литературу в Университете Дальхаузи в Галифаксе (Новая Шотландия), а затем работала учительницей в различных школах на острове Принца Эдварда. Начиная с 1897 г. ее рассказы регулярно печатались в местной периодике; эти публикации, которых к 1907 г. набралось выше сотни, принесли ей сравнительную известность и, вкупе с работой в 1901–1902 гг. корректором в галифакских газетах «Морнинг кроникл» и «Дейли эхо», доставили финансовую независимость.

Первый роман знаменитой впоследствии серии – «Энн с фермы Зеленые Крыши» – вышел в свет в июне 1908 г. и принес Монтгомери мгновенную и громкую славу. Образ заглавной героини – 11-летней Энн Ширли – носит во многом автобиографический характер (раннее сиротство, опекунство, сложные отношения с мачехой и со сверстниками, жизнь на острове Принца Эдуарда), хотя ее визуальным прототипом стала скандально известная американская натурщица, актриса и танцовщица Флоренс Эвелин Несбит, чью фотографию писательница увидела в журнале «Метрополитен мэгэзин» и сохранила, хотя и не знала, кто на ней запечатлен. Развивая успех, Монтгомери через год выпустила продолжение модного бестселлера – роман «Энн из Эйвонли». В 1911 г. она вышла замуж за пресвитерианского священника Юэна Макдональда, и пара переехала в Аксбридж, провинция Онтарио, где Мод написала следующие 11 книг – в доме, который ныне является ее мемориальным музеем.

В 1920–1930-е гг. Монтгомери, сделав значительный перерыв в серии об Энн Ширли, чей образ уже в 1919 г. перекочевал на киноэкран, выпустила ряд романов с участием иных персонажей – трилогию об Эмили из Молодого Месяца (1923–1927), дилогию о Пэт из Сильвер-Буш (1933–1935) и несколько внесерийных произведений. К героине, принесшей ей литературную славу, она вернулась после 15-летнего перерыва: в 1936 г. вышел в свет роман «Энн из Шумящих Тополей», а в 1939 г. – «Энн из Инглсайда». В последний год своей жизни Монтгомери закончила примыкающую к этому циклу книгу «Цитируя Блайтов», которая состоит из 15 рассказов и 41 стихотворения. Издатель получил рукопись в день смерти автора, 24 апреля 1942 г., однако опубликована книга была много лет спустя – в сокращенном виде под названием «Дорога во вчерашний день» (1974), полностью же и под авторским заглавием – лишь в 2009 г.

Первый (и самый известный) роман из серии об Энн Ширли переведен на 36 языков и удостоился двух десятков экранизаций. Ферма Зеленые Крыши в Кавендише, принадлежавшая кузену писательницы и явившаяся прототипом места, где происходит действие книги, в 2004 г. была превращена в музей и привлекает на остров Принца Эдуарда множество туристов – поклонников прозы Монтгомери. С 1965 г. в Шарлоттауне ежегодно играется мюзикл по мотивам книги – самый успешный в истории канадского театра. В 1993 г. при Университете острова Принца Эдуарда был основан Институт Л. М. Монтгомери, ставший международным научным центром по изучению жизни и творчества романистки.

Рассказ «Закрытая дверь» («The Closed Door») был впервые опубликован 20 июня 1934 г. в монреальской еженедельной газете «Фэмили геральд энд Уикли стар». Спустя полвека вошел в авторский сборник «Среди теней: Истории с темной стороны», выпущенный в 1990 г. канадским издательством «Макклелланд & Стюарт». На русский язык переводится впервые. Перевод осуществлен по изд.: Montgomery L. M. Among the Shadows: Tales from the Darker Side. N. Y.: Bantam Books, 1991. P. 1–14.

Рассказ «Сбор друзей на острове Смоки» («The House Party at Smoky Island») был впервые опубликован в августе 1935 г. в популярном американском ежемесячном палп-фикшн-журнале «Странные истории» (т. 26. № 2); позднее неоднократно перепечатывался в различных журналах и жанровых антологиях. Единственный русский перевод рассказа печатается по его первопубликации в изд.: Мистические истории: В плену у призраков. С. 233–242.

Джон Бакан

(John Buchan, 1875–1940)

Джон Норман Стюарт Бакан (встречаются также иные варианты русской транскрипции его фамилии: Бакен, Бачан, Бьюкен, Бьючен, Бучен, Бушан и др.), 1-й барон Твидсмур, – британский государственный и политический деятель, дипломат, юрист, издатель, журналист и писатель, автор более ста книг различной тематики и жанровой природы, оставивший заметный след в истории детективной и приключенческой литературы XX в. как один из основоположников жанра шпионского романа.

Уроженец шотландского города Перт, старший сын священника Свободной церкви Шотландии, Бакан получил образование в Университете Глазго (1892–1895) и Оксфордском университете (1895–1899). Успехам в изучении языков, истории и литературы сопутствовали его первые писательские опыты (уже в Глазго он начал публиковаться в университетской периодике, а в 1895 г. был издан его первый роман – «Дон Кихот болот»), а природная общительность и разнообразие интересов принесли ему популярность в студенческой среде и множество знакомств в светских и политических кругах. По окончании Оксфорда он избрал для себя юридическую и дипломатическую стезю, в 1901 г. был принят в коллегию адвокатов и тогда же стал личным секретарем лорда Альфреда Милнера, верховного комиссара Британской империи в Южной Африке, которого в течение двух лет сопровождал в поездках по бурским республикам на завершающем этапе второй Англо-бурской войны; впоследствии Южная Африка стала местом действия целого ряда романов Бакана (начиная с опубликованного в 1910 г. «Пресвитера Иоанна»), а в их сюжетных коллизиях напрямую отразились почерпнутые там впечатления и профессиональный опыт.

Вернувшись в 1903 г. в Великобританию, Бакан все последующие годы жизни сочетал государственную службу с интенсивной литературной и журналистской деятельностью. В годы Первой мировой войны он работал военным корреспондентом газеты «Таймс» во Франции, служил в военной разведке, в 1917–1918 гг. служил в министерстве информации, в 1919 г. возглавил информационное агентство Рейтер. В 1927–1935 гг. состоял членом палаты общин от шотландских университетов, в 1929–1932 гг. был президентом Шотландского исторического общества, в 1935 г. получил титул барона Твидсмура и занял пост генерал-губернатора Канады, который сохранялся за ним вплоть до его кончины в Монреале в феврале 1940 г.

Среди сочинений Бакана – исторические и филологические труды, биографии, мемуары, очерки, рассказы, пьесы, стихи; однако наибольшую известность снискали его шпионские романы, проникнутые имперско-патриотическим духом, насыщенные рискованными приключениями, преследованиями, заговорами и т. п. и по манере повествования тяготеющие к жанру триллера (сам автор называл их «шокерами»). К их числу относится прежде всего пенталогия о Ричарде Хэннее: «Тридцать девять ступеней» (1915) – роман, экранизированный в 1935 г. Альфредом Хичкоком, «Зеленый плащ» (1916), «Мистер Стэндфаст» (1919), «Три заложника» (1924) и «Овечий остров» (1936). Другими сквозными персонажами Бакана являются юрист Эдвард Лейтен – главный герой романов «Джон Макнаб» (1925), «Танцплощадка» (1926), «Сик-Харт-ривер» (опубл. 1941) – и бывший торговец Диксон Макганн – протагонист романной трилогии «Охотничья вышка» (1921), «Веселый зáмок» (1930), «Дом четырех ветров» (1935). Его перу принадлежит также ряд историко-приключенческих романов, в том числе «Ведьмин лес» (1927), в котором, как и во многих рассказах писателя, составивших несколько сборников, сильны мистические мотивы.

Рассказ «Ветер в портике: История мистера Генри Найтингейла» («The Wind in the Portico: Mr. Henry Nightingale’s Story») был впервые опубликован (без подзаголовка) в марте 1928 г. в лондонском литературном ежемесячнике «Пэлл-Мэлл мэгэзин» (т. 2. № 5), незадолго до того возобновившем свое существование под этим названием после 13-летнего перерыва; в июле того же года стал четвертым рассказом в авторском сборнике «Клуб непокорных», выпущенном лондонским издательством «Ходдер & Стоутон» и представляющем собой серию из двенадцати историй, которыми развлекают друг друга за обедом члены вымышленного лондонского мужского клуба – персонажи других произведений Бакана. На русском языке впервые появился в переводе Е. Фельдмана, озаглавленном «Ветер в галерее: История Генри Найтингейла», в изд.: Бакен Дж. Клуб «Непокорные». М.: РИПОЛ классик, 2024. С. 125–161. Перевод, представленный в настоящем сборнике, публикуется впервые и осуществлен по изд.: Buchan J. The Runagates Club. Boston; N.Y.: Houghton Mifflin Co., 1928. P. 95–128.

Рассказ «Песня веселых каменщиков» («Ho! The Merry Masons») был впервые опубликован в британском ежегоднике «Прошу вас!» («Help Yourself!») на 1933 год. На русский язык переводится впервые. Перевод осуществлен по изд.: Buchan J. The Watcher by the Threshold / Gen. eds. B. Roden & Ch. Roden. With an Introduction by K. Hillier. Ashcroft: Ash-Tree Press, 2005. P. 338–350.

С. А. Антонов

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака.

2

Перевод Б. Пастернака.

3

Перевод М. Донского.

4

Перевод А. Радловой.

5

Перевод А. Радловой.

6

Бог из машины (лат.).

7

В возрасте 26 лет (лат.).

8

Перевод Ю. Корнеева.

9

Конопля индийская (лат.).

10

Перевод С. Антонова.

11

Пардон! Мадам баронесса де Мортемер, имею честь представить вам месье доктора Кармайкла (фр.).

12

А? (фр.)

13

Посмертно (лат.).

14

До свидания (фр.).

15

Заприте дверь на ключ! (фр.)

16

Прощайте! (фр.)

17

Перевод М. Донского.

18

Здесь: Обитель Вауна (лат.).

19

Святая святых (лат.).

20

«И ты, Брут» (лат.).

21

Дефис, буквально – соединяющая черта (фр.); здесь: связующее звено.

22

Именно так, по свидетельству родственников писателя, произносилось его имя.

Content

Тень на занавеске

Игры с духами Заметки на полях готических новелл

Ричард Гаррис Барэм

Лекарь из Фолкстона Рассказ миссис Батерби

Шарлотта Ридделл

История Диармида Читтока

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Заключение

Сэйбин Бэринг-Гулд

На крыше

Крауди-Марш

Луиза Болдуин

Тень на занавеске

Как он покинул отель

Грант Аллен

Курган Паллингхерст

Генри ван Дайк

Ночной визит

Джон Дэвис Бересфорд

Рассказ исследователя психических явлений: Скептик-полтергейст

Люси Мод Монтгомери

Закрытая дверь

Сбор друзей на острове Смоки

Джон Бакан

Ветер в портике История мистера Генри Найтингейла

Песня веселых каменщиков

Сведения об авторах

Ричард Гаррис Барэм (Richard Harris Barham, 1788–1845)

Шарлотта Ридделл (Charlotte Riddell, 1832–1906)

Сэйбин Бэринг-Гулд (Sabine Baring-Gould, 1834–1924)

Луиза Болдуин (Louisa Baldwin, 1845–1925)

Грант Аллен (Grant Allen, 1848–1899)

Генри ван Дайк (Henry van Dyke, 1852–1933)

Джон Дэвис Бересфорд (John Davys Beresford, 1873–1947)

Люси Мод Монтгомери (Lucy Maud Montgomery, 1874–1942)

Джон Бакан (John Buchan, 1875–1940)

Примечания