Кейт Максвелл

Тише

Посвящается моим родителям

Мир во сто крат безумнее, чем кажется, Он так неисправимо многогранен. Я чищу Мандарин, делю на дольки, выплевываю косточки И чувствую, как опьяняюще разнообразна жизнь.

Луис Макнис, «Снег»

Kate Maxwell

HUSH

© Kate Maxwell 2022

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Савина Е., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Один

Он совершенно на меня не похож. Вот что самое поразительное! Я ожидала увидеть хоть какие-то знакомые черты: дряблые мочки ушей, почти отсутствующую верхнюю губу. Хоть что-нибудь, что говорило бы: «Я – наполовину ты». Но когда акушерка передает мне маленький теплый комок, я смотрю в глядящие на меня с явным укором чернильные глаза и совсем его не узнаю.

Нас везут в послеродовую палату на шесть мест, разделенных тканевыми ширмами, и оставляют там. Сил нет, но заснуть не получается; я лежу и разглядываю крошечного незнакомца через прозрачные стенки пластиковой кроватки для новорожденных. Три часа ночи. За окнами с запотевшими стеклами шуршат колеса лондонских автомобилей. Начинает накрапывать дождь; его шелест напоминает вежливые аплодисменты.

Первой приходит мама. Она вваливается в палату с распростертыми объятиями и мокрым от слез лицом.

– Ты уже придумала имя? – спрашивает она, с умилением наблюдая, как малыш сопит, потягивается, открывает темные глаза и заходится в крике.

Я мотаю головой, и она берет его на руки и начинает покачиваться, переступая с ноги на ногу, – совсем как я вчера, когда он еще был внутри меня. Я разворачиваю мягкий полосатый джемпер, который она ему связала, и толстовку с огромной надписью «МАМА» от моей средней сестры Ребекки.

Мама фотографирует нас на мой телефон и вскоре уходит; я публикую самый удачный кадр в соцсетях. Вот она я – в выцветшей футболке, легинсах для беременных и с вымученной улыбкой; а вот и он – завернутый в пеленку младенец со сморщенным от плача личиком. Осталось придумать подпись. Может, веселенькое «Встречайте!» с указанием его веса и роста? Или: «Люблю бесконечно!» с длинным шлейфом из сердечек, как в посте девушки с курсов подготовки к родам, опередившей меня на неделю? В итоге я выбираю одно слово, хотя оно и похоже на необоснованное заявление, хотя от него веет безнадежным оптимизмом. «Мы».

Даже если акушерок и разбирает любопытство, вида они не показывают. Впрочем, меня это не задевает. На их месте я уже давно рисовала бы на запотевших окнах генеалогические древа, перебирая в голове варианты семейных драм. Он бросил ее, как только на тесте проступили две полоски? Она переспала с первым встречным, чтобы забеременеть? Он умер от сердечного приступа или погиб в автокатастрофе?

А может, для них вполне привычно, когда одинокая женщина под сорок с полагающимися по сценарию криками производит на свет ребенка в бассейне родильного отделения. Времена изменились, верно? Подростки теперь не беременеют – невозможно залететь через Snapchat. Теперь им на смену пришли спохватившиеся карьеристки с кризисом среднего возраста, которые поступают в родильное отделение в одиночестве, а уходят вдвоем.

Пять семейных пар, которые делят со мной палату, сразу все подмечают. Я ловлю на себе любопытные взгляды соседок, ковыляющих в туалет мимо моей кровати; слышу через тряпичные «стены», как они судачат обо мне, думая, что я сплю.

– Бедняжка, – со вздохом повторяет одна из них. – Совсем без поддержки. Я бы так не смогла!

Пускай болтают, я не против. Я живу в подвешенном состоянии между известным «до» и еще неведомым «после». Занятно послушать предположения о том, кто я и что меня ждет в дальнейшем, интересно заглянуть в их мир, который мог бы быть и моим, сложись обстоятельства по-другому.

И знаете что? У них тоже не все шоколадно. За умильным воркованием и мечтами о светлом будущем кроется гнетущее напряжение; оно расползается, словно пятно от красного вина. Девушка чуть за двадцать рыдает в телефон, после того как новоиспеченный отец уходит, мельком взглянув на кресло из кожзама, предназначенное для остающихся на ночь посетителей. Худосочная француженка убеждает мужа дать ребенку вычурное многосложное имя – попробуй выкрикнуть такое на детской площадке! В качестве компенсации мужу предлагается выбрать второе имя, хотя все знают, что оно нужно только для крестин и свадеб. И конца этим дебатам не видно.

Я, в свою очередь, вовсе лишаюсь собственного имени на целых тридцать шесть часов – время пребывания в послеродовом отделении.

– Как чувствует себя мамочка? – спрашивают медсестры, щупая мой пульс или подкладывая ребенка мне под руку (его ноги при этом болтаются где-то у меня под мышкой), чтобы ему было удобнее брать сосок. Такой метод кормления называется «захват мяча».

Я хочу ответить, что чувствую себя порванной в клочья, но это прозвучало бы слишком мелодраматично. Поэтому просто спрашиваю, когда остановится кровотечение. Услышав, что это произойдет примерно через три-четыре недели и что нужно немедленно сообщить им, если замечу сгусток крупнее пятидесятипенсовой монеты, я стараюсь придать лицу нейтральное выражение.

Моего ребенка, который пока не может лишиться имени за неимением оного, медсестры называют «Ребенок». Не «ваш ребенок» или «этот ребенок» – просто «Ребенок».

– Вы скоро будете узнавать Ребенка по крику, говорят они. – Но его мяукающее хныканье ничем не отличается от звуков, издаваемых другими младенцами в палате. Когда он не плачет, уставившись на меня оскорбленным взглядом, и не высасывает из моей груди, как сейчас, драгоценные капли молозива, то почти беззвучно лежит спеленатый в прозрачной коробке. Иногда я даже забываю о его присутствии.

На второй день, около часа дня, когда спешащие на обед офисные работники начинают выбивать чечетку на тротуарах, нас выписывают.

Я собираю вещи, укладываю ребенка в автолюльку, и, едва волоча ноги, ползу по коридору. Идти тяжело; все тело болит и ноет. Из палаты выглядывает медсестра:

– Вам помочь? Вас кто-нибудь встречает?

Я пытаюсь выпрямиться, чтобы не выглядеть совсем уж беспомощной. Эх, надо было соглашаться, когда Ребекка предлагала забрать нас из роддома!

– Спасибо, все в порядке, – отвечаю я, приподнимая автолюльку с ребенком: смотри, мол, он практически ничего не весит.

К моему удивлению, тревожная сигнализация на выходе не срабатывает, никто нас не останавливает, и мы спокойно выныриваем из двойных больничных дверей в октябрьский день. Я опускаю автолюльку на тротуар у бордюра. Ребенок тут же морщит крошечное личико, сжимает кулачки и открывает рот, но я не слышу его крика из-за шума улицы. Проходящая мимо женщина с коляской бросает на меня неодобрительный взгляд. А я стою в ожидании свободного такси, растерянно переводя глаза с ребенка на поток машин.

Два

Август в Ист-Виллидж. Низко висящая луна похожа на фонарь; повсюду вонь от уличного мусора и рвоты. Все на пляже – кроме нас с Нейтаном. Прошагав один квартал на запад и два на юг, я увидела его в очереди за лобстер-роллом[1] в новой забегаловке, где одна из стен была затянута рыболовной сетью, а на столах стояли баночки с приправой «Олд Бэй».

Тем летом подзабытые лобстер-роллы вдруг вернулись в моду, став главным гастрономическим трендом. Весной шеф-повара манхэттенских ресторанов сходили с ума от дикого лука – тоненьких, сорванных в близлежащих лесах и лугах стебельков, которые увядали к вечеру того же дня. Прошлой зимой буквально во всех заведениях города подавали брюссельскую капусту. Звездный час лобстера настал, как писали в прессе, благодаря невиданному росту популяции этих ракообразных в теплых прибрежных водах штата Мэн.

– Глобальное потепление – это вкусно, согласись? – сказал Нейтан, в два счета расправившись со своей порцией и пожирая глазами мою. Я невольно прикрыла тарелку рукой.

– Что нового? – спросила я.

– Тусил с Брайсом и собаками. Планировал очередную фотосессию.

– Кого продвигаешь на этот раз?

– Новый бренд бритвы с доставкой по почте. Учредитель красавчик. Очень перспективный проект.

Два бокала спустя, в баре за углом, я наконец улучила момент, воспользовавшись паузой в разговоре, и выпалила:

– Я все-таки возвращаюсь домой. Идея с лондонским клубом в силе, и Лекс хочет, чтобы я этим занялась. Значит, там и решу все вопросы с ребенком – найду донора, сделаю ЭКО. Так будет лучше. Давно пора.

Нейтан покачал головой.

– Твое место – здесь. Ты можешь сделать все это здесь!

– Так я и собиралась…

– Извини, Стиви. Мне и правда очень жаль… Джесс уже знает?

– Нет. Я ей еще не говорила.

– Вот когда скажешь, тогда и поверю, что ты в самом деле уезжаешь.

В воскресенье вечером я спустилась в метро и села на поезд шестого маршрута до Канал-стрит, чтобы поехать к моей сестре Джесс – она намного старше. Ее аскетичная квартира в Трайбеке[2] напоминает рабочий кабинет. Интерьер в серых тонах – от ковра на паркете в гостиной до дивана в форме буквы L и занавесок. Никаких предметов декора или фотографий, ни одного образца горных пород, которые я коллекционировала последние пять лет; лишь пара абстрактных картин с черно-фиолетовыми спиралями на стене в гостиной.

Я сидела на диване, наматывая на палец прядь волос.

– Судя по твоему виду, малышка, ты хочешь мне что-то сообщить. – Джесс с улыбкой захлопнула ноутбук и скинула лакированные туфли на шпильках.

– Да так, ничего особенного. Соскучилась – вот и приехала тебя повидать.

Мы болтали о стартапах, в которые инвестирует компания Джесс, о некоммерческой организации, пригласившей ее в совет директоров. О Мики – девушке, которую она опекала с одиннадцатилетнего возраста. Мне было столько же, когда Джесс переехала в Нью-Йорк. Два раза в месяц по выходным сестра водила ее в музей или в кино, наставляла на путь истинный, давала советы насчет поступления в колледж.

– Сэм не звонил? – спросила Джесс.

– С чего бы?

– Просто я думала…

– Просто он тебе нравился. Ты считала, что он мне подходит. Но мы уже много месяцев не вместе и сходиться не планируем. Так что смирись.

– Как скажешь.

– А ты знаешь, что скоро будет пять лет, как я живу в Нью-Йорке?

– Конечно.

– Я уже забыла, как говорить на правильном английском!

– Рано или поздно это случается со всеми.

Я вдохнула поглубже.

– Джесс, я возвращаюсь домой. Мы открываем клуб в Лондоне, и Лекс хочет поручить руководство мне.

Сестра бросила взгляд на созвездия городских огней за окном.

– Вот как… Хотя это не такой уж сюрприз – ты давно намекала, что подумываешь вернуться, – вздохнула она. – Эх, Стиви, мне так нравилось жить с тобой в одном городе! Надеюсь, ты это знаешь. И пусть встречались мы не слишком часто, мысль о том, что ты всего в паре кварталов от меня, грела душу…

– Ты ведь понимаешь, что упускать такой шанс нельзя. Это огромный карьерный рывок! Лекс обещает мне полную свободу действий. Мой звездный час.

– Похоже на то. Я и правда горжусь тобой, малышка. Только вот… Господи, как же мне будет тебя не хватать!

Джесс привлекла меня к себе и заключила в объятия. Теперь они длились дольше, в них чувствовалась уверенность. Я вдруг вспомнила, как тоскливо мне было в детстве после ее переезда в Нью-Йорк. Что, если мое решение вернуться на родину – своего рода месть? Я словно наказывала ее за прошлое. Сбегала. А ведь в последние пять лет мы наконец стали так близки!

– И еще кое-что, Джесс…

Мы никогда не говорили о детях. У Джесс было все, что она хотела. Головокружительная карьера и самореализация на ниве благотворительности. Верные друзья. Деньги и время, чтобы ими наслаждаться. Мне казалось, что она считает деторождение чем-то скучным, досадной помехой, которая отвлекала бы ее от жизни. Что есть лучшие способы оставить свой след.

Я была уверена, что сестра отнесется к моему решению равнодушно. Надеялась, что она не расстроится. Я никогда не мечтала о такой жизни, как у нее: Джесс наверняка это давно поняла.

Но когда я сказала, что хочу завести ребенка и что все уже спланировала, ее бокал вдруг, словно в замедленной съемке, выскользнул из руки и со звоном ударился о деревянный пол, разлетевшись на тысячу осколков. Такая реакция застала меня врасплох.

Я нашла под раковиной бумажные полотенца и совок. Налила сестре воды. Тут в дверь позвонили. Когда я открыла, курьер доставки вручил мне пакет с едой.

Я наблюдала, как Джесс макает в соевый соус кусочек сырого тунца и тот становится из розового коричневым.

– Извини, Стиви. Не знаю, что на меня нашло. Уж больно это неожиданно. Все-таки такой серьезный шаг… – Она скрестила руки на груди. – Но я за тебя рада. Честное слово!

– Я сделаю все сама, – зачем-то добавила я.

– А что насчет отца?

– Воспользуюсь услугами донора спермы. Это все равно что онлайн-знакомство без риска быть отвергнутой – ну и, само собой, без секса.

– Я смотрю, ты все продумала.

– Это моя давняя мечта.

– Мне так жаль, что ты не… Впрочем, не важно. Мама уже знает? А папа?

– Нет. Не вижу смысла говорить им раньше времени. Может, ничего и не получится, учитывая мой возраст.

Тонкая, сдержанная улыбка.

– Ребенок, – сказала Джесс.

Я кивнула. Да.

Три

Через три дня после нашего возвращения из больницы у меня заканчиваются отговорки.

Ребекка барабанит мне в дверь своим фирменным «тук-тук-тук».

– Привет, мамочка! Тебе очень идет эта толстовка! – заявляет она с порога. Я мысленно поздравляю себя, что сообразила надеть подарок сестры, получив ее сообщение. – Ну, где он?

Я машу рукой в сторону спальни.

– Спит.

Ребекка на цыпочках направляется туда, и я плетусь следом. Приоткрыв дверь, она тут же выхватывает взглядом плетеную люльку.

– Ой, Стиви, – умиляется она. – Какой красивый!

Малыш просыпается и начинает плакать. Видя, что я не собираюсь брать его на руки, Ребекка склоняется над люлькой.

– Может, он проголодался? – спрашивает она, вопросительно подняв голову, как будто ей и правда интересно.

Я смотрю на свой телефон. До следующего кормления – полчаса, прошло ровно два с половиной после предыдущего. «Прикладывайте новорожденного к груди восемь-двенадцать раз в сутки», прочитала я в интернете и выбрала золотую середину: десять.

– Еще не время, – отвечаю я.

Всем своим видом выражая неодобрение, Ребекка качает его на руках, и вместе с ней раскачиваются из стороны в сторону ее черные с проседью волосы – слишком длинные для женщины под пятьдесят.

– Думаю, пока его лучше кормить по требованию, Стиви. Он еще совсем кроха.

Я неохотно расстегиваю бюстгальтер, беру ребенка из рук сестры, пальцами открываю ему рот и прижимаю к своему истерзанному соску. Ребекка выкладывает на блюдо принесенные капкейки и ставит чайник.

– Почему никто не предупреждал, что кормить грудью так больно! – говорю я, резко втягивая воздух и откидываясь назад. – Может, я делаю что-то не так?

Ребекка сдвигает на кончик носа очки в черепаховой оправе и внимательно изучает мои молочные железы – сначала правую, затем левую. Примерно так же наш отец разглядывал коров перед дойкой.

– По-моему, все в норме, – заключает она. – Ты советовалась с акушеркой?

– Да. Одна из них как раз приходила вчера. Проверяла его уздечку языка.

– Уздечку языка? Это что-то новенькое!

– Если она слишком короткая, ребенок не может высовывать язык. Акушерка сказала, что все в порядке – мол, со временем привыкну. А тебе тоже было больно? – спрашиваю я, заранее зная ответ.

– Честно говоря, не помню. Если и было, то совсем недолго. Мне нравилось кормить грудью. Я кормила Лили до года, а Пенни – до полутора лет. Даже не хотела прекращать. Под конец люди в кафе уже начали странно на нас коситься, но мне было все равно.

Знакомьтесь: моя сестра, воплощение материнской доблести.

– Хотя, боюсь, твоя грудь уже никогда не будет прежней, – жизнерадостно сообщает она. – Точно тебе говорю. Если бы женщины знали, как сильно изменятся их тела после беременности и рождения детей, ни одна бы на это не решилась. Ну а как прошли твои роды, Стиви? Наверное, нелегко было совсем одной. Не понимаю, почему ты не позвала меня – или не наняла доулу. Хоть какая-то поддержка.

Я пожимаю плечами.

– Хотела сделать все сама. Но это была настоящая пытка, если ты и правда хочешь знать. Я думала, что рожу в два счета – главное, правильно дышать. Однако все эти хваленые техники гипнородов[3] оказались полной туфтой.

– А мне они помогли.

– Я пыталась вдыхать через нос и выдыхать через рот, представлять себя распускающимся цветком, концентрироваться на свете в глубине пещеры – или в конце туннеля, или что там еще предлагал этот аферист в своем подкасте. Но когда я закрыла глаза, то увидела лишь черную дыру. С дыханием тоже все пошло наперекосяк. Я пыхтела как начинающий аквалангист. Стоило мне подумать, что все под контролем, как подступала очередная схватка, и я вновь принималась дышать как бегущая собака.

– А почему не согласилась на эпидуралку?

– Наслушалась всяких историй – мол, не сможешь тужиться, или ребенок будет вялым. В конце концов, многие женщины рожают естественным путем. Ты, например.

Я не хотела, чтобы Ребекка обскакала меня в вопросе родоразрешения. Да и что тут сложного? Во время беременности я познакомилась на вечеринке с одной девушкой, которая сравнила роды с интенсивной тренировкой у станка: «Знаешь, как это бывает? Когда пот заливает глаза и ручьями стекает на пол, когда все тело болит, и ты уверена, что, если потянешься еще хотя бы на дюйм, точно себе что-нибудь порвешь. Ты думаешь, что не выдержишь больше ни секунды! А потом все заканчивается; тебя охватывает восторг, эйфория, экстаз. И ты вдруг понимаешь, что оно того стоило!»

Я не раз вспоминала ее слова на протяжении бесконечных дня, ночи и еще одного дня, проведенных в серой комнате с фитболом и опущенными занавесками, – когда корчилась от боли, выла и умоляла его наконец родиться… Никому нельзя верить!

– И ты тоже, – парировала Ребекка.

Я опускаю часть истории, в которой акушерка вышла из палаты и оставила меня одну – именно в тот момент, когда я больше всего в ней нуждалась! Как долго ее не было? Час? Минуту? Я знаю, что если начну об этом рассказывать, то уже не смогу остановиться, как заевшая пластинка.

– Ближе к концу я умоляла их наложить щипцы, – продолжаю я. – Но акушерка заявила, что он выйдет на следующей потуге. И, слава богу, оказалась права – потому что я уже была готова сдаться. А потом опустила глаза и увидела, что вода в бассейне стала алой, как после китового побоища.

«Молодец, мамочка! – похвалила меня акушерка. – А вот и ваш сынок!» Не успела я возразить, что здесь какая-то ошибка – ведь у меня девочка, – как она передала мне ребенка. Мальчика. Новорожденного мальчика. Который сучил ножками, верещал, жил свою маленькую жизнь. Он был таким огромным – слишком огромным для моего живота! И я взяла его на руки.

Покормив ребенка, я передаю его Ребекке, и он засыпает у нее на руках.

– Когда приезжает Джесс? – спрашивает она.

– Через пару недель. Она прислала цветы. И вот это. – Я показываю на огромную коробку с изображением стульчика для кормления. – А еще нашла ночную няню, которая через неделю-другую должна приступить к работе.

– Ночная няня? Ничего себе! – В голосе Ребекки звучало такое благоговение, словно сама Королева собралась почтить меня своим визитом. – Честно говоря, я удивилась, что Джесс не приехала еще во время твоей беременности.

– Она хотела. Но я ее отговорила: сказала, что смотреть пока особо не на что и лучше подождать до родов.

– Ну и правильно. Должно быть, для нее это так непривычно. Так далеко от ее образа жизни – я про ребенка. Ответственность. Необходимость о ком-то заботиться.

– Она и заботится! О своей компании, сотрудниках. О Мики…

Ребекка вздыхает.

– Сама потом поймешь, – говорит она с улыбкой.

Мне и так понятно, кто из двоих сестер больше знал об ответственности, – начиная с подросткового возраста! Джесс была такой прилежной, такой серьезной; приходя из школы, она запиралась в своей комнате и молча корпела над учебниками при свете настольной лампы. Я любила рисовать, лежа на ковре у ее двери, в надежде, что она выйдет и похвалит мой рисунок.

Частенько Ребекка, прислонившись к дверному косяку, сушила феном свои секущиеся волосы, вытягивая их расческой.

– Сделаешь за меня домашку, когда закончишь свою? – спрашивала она у Джесс. И, если ответ был отрицательным, угрожающе шипела: – А то я все расскажу!

Я не знала, что именно и кому она могла рассказать, но дверь тут же открывалась, и оттуда высовывалась рука Джесс.

– Давай сюда.

Ребекка встает, собираясь уходить.

– Вот увидишь, Стиви, из тебя выйдет прекрасная мама! Будет непросто, но я тебе помогу. Живу я рядом, да и девочки мечтают посидеть с малышом.

Я киваю.

– Ну пока, мамочка! – говорит она. – Пока, мой сладенький! Надеюсь, к моему следующему приходу у тебя уже появится имя. Скоро он станет похож на тебя, Стиви. В первые полгода все младенцы на одно лицо.

Как только на лестнице стихают ее шаги и внизу хлопает входная дверь, он заходится в плаче.

Четыре

Вылетая в Нью-Йорк, я не стала просить Джесс встретить меня в аэропорту. Надеялась, что она и так это сделает, учитывая важность события; к тому же у нее был номер моего рейса.

Зал прилетов гудел разноголосицей акцентов и незнакомых языков. Я медленно шла сквозь толпу, рассматривая написанные от руки плакаты с именами и таблички с названиями гостиниц, выглядывая из-за воздушных шаров и орущих младенцев.

Она не приехала.

На всякий случай я еще раз обошла зал, подождала, взяла себе кофе, чтобы немного взбодриться: в Лондоне было уже одиннадцать вечера, и я валилась с ног от усталости. Смахивая слезы – может, Джесс вообще не хотела, чтобы я приезжала в Нью-Йорк? – я сделала третий круг по зоне прилетов. Затем нехотя двинулась к стоянке такси.

Мчащие по автостраде машины были такими огромными, что на их фоне деревянные дома вдоль обочин казались пляжными хижинами. Вскоре мы уже неслись в пересечению света и тени под арками Бруклинского моста. Как в замедленной съемке, справа проплывали огни Манхэттена с царапающими ночное небо высотками. На пару минут я забыла о Джесс, потому что наконец-то была там – я была там! – и сердце едва не выпрыгивало из груди.

Водитель выставил мои чемоданы на обочину. Я покатила их по пандусу к жилому комплексу Джесс, уставшая и сбитая с толку.

Наконец двери лифта открылись на ее этаже. Заправив за ухо прядь карамельных волос, она с распростертыми объятиями шагнула мне навстречу.

– Стиви!

На мгновение прижав меня к груди, Джесс отступила.

– Ты приехала! – сказала она.

Со временем обида улеглась: я простила Джесс за неявку. Наверняка у нее была тогда важная встреча, или прием у врача, или другое дело, которое нельзя перенести. А может, она просто не любила встречи в аэропорту, с их бьющими через край эмоциями. «Но я непременно выясню, что она любит, – подумала я. – Узнаю ее получше». Это желание было одной из причин моего приезда.

В любом случае дуться не имело смысла: теперь мы стали соседками по квартире. Я планировала жить у нее, пока не найду собственное жилье и работу с возможностью продления визы.

– Постоянно напоминаю себе, что на этот раз ты приехала не на пару недель каникул, – сказала однажды Джесс вскоре после моего приезда.

Мы гуляли по кварталу, пили кофе из бумажных стаканчиков, и сестра показывала мне новые заведения, которые появились за время моего отсутствия, – магазин, кофейня, два коктейль-бара. Этот город не знал покоя, он бесконечно совершенствовался!

– Ничего, если я поживу у тебя, пока не встану на ноги? – спросила я максимально небрежным тоном.

– Конечно! Что за дурацкий вопрос? – Она остановилась и повернулась ко мне. – Мы же столько лет об этом мечтали! По крайней мере, я.

В памяти всплывает эпизод из первой поездки в Нью-Йорк: мы с лучшей подругой Мирой курим одну на двоих сигарету, шагая по мощеной улице; нам по двадцать один – вся жизнь впереди. Мы возвращаемся с концерта – Джесс ходила с нами и даже оплачивала выпивку. После концерта она уехала, и я долго смотрела на красно-желтый шлейф габаритных огней ее такси. Выхватив у меня изо рта сигарету, Мира сказала тогда:

– Спорим, ты сюда переедешь? Когда-нибудь ты будешь жить здесь.

– С чего ты взяла? – удивилась я.

Если честно, раньше мне это и в голову не приходило. Я всегда надеялась, что Джесс вернется в Лондон. Однако во время той поездки стало очевидно, что она и не думает возвращаться.

И вот я в Нью-Йорке, так что Мира, возможно, была права.

– Учти, – сказала я сестре, – я останусь, только если найду работу.

Джесс всегда любила сложные задачи, и я стала одним из ее проектов. А мое трудоустройство – ее миссией. То и дело она вставляла в разговор неожиданные вопросы, изображая интервьюера на собеседовании.

– Что вам больше всего нравилось в предыдущей работе? – спрашивала Джесс, когда мы изучали афишу местного кинотеатра. – Где вы видите себя через пять лет? – продолжала она, когда мы стояли в очереди у салат-бара.

– Не знаю, Джесс, – смеялась я. – В Нью-Йорке. Можно я отвечу: «В Нью-Йорке»?

– Ты напрасно скромничаешь и преуменьшаешь свои заслуги. Это так по-британски! – заявила она однажды вечером. – Ведь у тебя большой опыт успешной работы на телевидении. Я понимаю, что ты больше не хочешь этим заниматься, но телепроизводство – очень многогранная сфера! Масса компаний мечтают заполучить специалиста с твоими навыками.

Джесс взяла в руки свой «блэкберри».

– «Есть вакансии?» – произнесла она вслух, вбивая тему электронного письма, прежде чем разослать его всем своим контактам.

– Спасибо! – сконфуженно пробормотала я.

– Лекс! – воскликнула вдруг она. – Вот кто нам нужен.

Мы с Лексом встретились два дня спустя. Он был, как выразилась Джесс, «серийным предпринимателем» и как раз занимался организацией закрытого делового клуба для стартап-индустрии Нью-Йорка – так называемой «Кремниевой аллеи».

Помещение клуба, по словам Лекса, находилось еще «в процессе», поэтому он предложил встретиться в новом подпольном баре, вход в который был закамуфлирован под телефонную будку позади прачечной самообслуживания. Миновав ряды тянувшихся от пола до потолка свертков одежды в прозрачных пакетах, я прошла внутрь.

– Добрый день! У меня встреча с Лексом Адлером.

На дальнем конце оцинкованной барной стойки сидел мужчина, сосредоточенно молотя по клавиатуре своего «блэкберри».

– Лекс?

– Стиви! Спасибо, что согласилась встретиться в этой дыре!

– А мне здесь нравится – почти как в родных лондонских пабах с замызганным ковролином. – Я положила куртку на круглый табурет и села.

– Что будешь? Джин? Виски? Водку?

– Джин, пожалуйста.

– Тогда советую попробовать вот это. – Лекс показал на свой бокал. – Еще два, – сказал он бармену. – Ты ведь недавно в Нью-Йорке? Кажется, около недели? И как тебе тут?

– Прекрасно! – ответила я. – В Нью-Йорке постоянно чувствуется приток адреналина – то ли из-за кофе, то ли из-за ярко-голубого неба. Лондон в это время года хмурый и дождливый. Впрочем, он такой вне зависимости от сезона.

– Мне кто-то рассказывал, что Манхэттен построен на скале, в которой заключено невероятное количество энергии – вроде это как-то связано с особенностями сцепления молекул. Видимо, поэтому мы все здесь немного чокнутые.

– Разве? – Я глотнула коктейль. – И правда вкусно! – На языке ощущался аромат ночного луга.

– Давай немного расскажу тебе о проекте, – начал Лекс. – По сути, это джентльменский клуб цифровой эпохи. Прежде всего мы хотим создать сообщество единомышленников, своего рода племя. Мы нашли потрясающее здание в центре Флэтайрона[4] – сейчас там идет ремонт. Днем это будет рабочее пространство для всех желающих – с диванами, удобными креслами, складными столами, а также комнатами для деловых встреч с почасовой арендой и телефонными кабинками в ретро-стиле, где можно спокойно поговорить. Традиционный офис становится пережитком прошлого, особенно для предпринимателей из нашей целевой аудитории. Между прочим, экономический спад нам только на руку – люди не хотят вваливать деньги в огромные офисные помещения. Так что сейчас просто идеальное время для такого бизнеса!..

Итак, члены клуба будут сидеть за своими макбуками, программируя будущее. Пить кофе. В перерывах играть в пинг-понг. А по вечерам дегустировать сезонное меню с фирменными бургерами, крафтовым пивом, музыкой…

Я рассказала ему о похожем клубе в Лондоне, куда ходила целый год, – Джесс подарила мне годовой абонемент на день рождения. Мы с Мирой частенько зависали допоздна в одной из обшитых деревянными панелями комнат. Я вспомнила, как кивала при встрече сидевшим у бара завсегдатаям, как приятно было чувствовать себя одной из них, нажимать кнопку звонка, произносить свое имя и слышать щелчок открываемой двери.

– Кстати, отличная идея! – оживился Лекс. – Надо будет взять на вооружение! Хотя в Нью-Йорке тоже есть неплохие заведения подобного рода.

– Я пока ни в одном не была. И публика здесь, по-моему, другая – айтишники вместо креативщиков.

– Скорее, креативные айтишники. Хотя, по сути, ты права. Да и подход у них другой: работа как игра, а не наоборот. Мы празднуем работу. Хочешь сидеть за ноутбуком в десять вечера? Прекрасно!

– Пожалуй, – неуверенно сказала я, с ностальгией вспомнив Лондон, где компьютеры включались и выключались в строго определенные часы, а границы не были размытыми.

– Но чтобы все получилось, нужны правильные люди. И вот здесь-то на сцену выходишь ты, Стиви. Я ищу человека, который взял бы на себя создание клубного сообщества, свел вместе разных людей. К примеру, стартаперов или программистов – только не аутичных компьютерных фриков, из которых и слова не вытянешь. Причем стартапы должны быть в «подходящих» сферах: музыка, мода, еда, искусство. С достойной финансовой поддержкой. Можно пригласить пару-тройку венчурных инвесторов – много не надо. В общем, классных ребят. Амбициозных. Веселых. Таких, как мы. Кстати, что насчет твоих нью-йоркских знакомых? Думаешь, их заинтересует подобный проект?

– Вполне возможно. Я знаю уйму людей, которые переехали сюда из Лондона. К тому же среди моих коллег немало американских экспатов, вернувшихся потом на родину. Извечный «человекообмен» между Лондоном и Нью-Йорком.

Я почти не соврала: у меня действительно было несколько местных знакомых и друзей друзей. Хотя в основном я общалась с Джесс – зато Джесс, похоже, знала всех. Лекс наверняка прекрасно это понимал. Возможно, поэтому и решил меня подключить.

– Все они интересные, умные люди, – продолжала я, – и приняли бы эту идею на «ура».

Лекс заказал картофельные шарики тейтер-тотс – «что-то вроде жареной картошки». Их подали в картонной коробке, с щедрой порцией расплавленного сыра цвета яичного желтка. Лекс макнул одну картофелину в сырный соус, и я последовала его примеру.

– Джесс много о тебе рассказывала. Твой послужной список впечатляет! – сказал он.

Сестра основательно перекроила мое резюме. «Я всего лишь придала ему американский вид, – заявила она с улыбкой. – Стиви, нельзя просто указать фамилию, должность и название телепрограммы. Люди не будут читать между строк! Ты обязательно должна написать: “руководила такими-то проектами”, “получала такие-то награды”».

– Продюсер – именно тот, кто мне нужен для этой роли, – продолжал Лекс. – Но теперь у меня вопрос к тебе, Стиви: кто ты? Что заставляет тебя вставать по утрам – конечно, помимо, кофеина? Почему нам стоит выбрать тебя?

Не получу работу – останусь без визы. И тогда ровно через восемьдесят один день мне придется улететь домой на обратном рейсе до Хитроу. По счастью, уроки Джесс не прошли даром.

– Лекс, я профессионал с огромным опытом, и мне есть чем гордиться. Но знаете, что я больше всего любила в своей работе? Сам процесс объединения талантливых людей вокруг общей идеи, от замысла до продажи одному из каналов. Иначе говоря – создание и сплочение команды. Как раз то, чем вы планируете заниматься.

Лекс кивнул.

– Лучше и не скажешь. Ну тогда последний вопрос. Допустим, я – потенциальный клиент. Почему я должен вступать в клуб? Попробуй меня убедить.

Так, что сказала бы Джесс на моем месте?

– У нас всего пятьсот клубных карт, и их очень быстро разбирают, – начала я. – К нам уже присоединились несколько крупных игроков. Конкретные имена назвать не могу, скажу лишь одно: наш клуб становится местом, где будут собираться ключевые лица отрасли. Членство в клубе дает ряд привилегий… Если вступите сейчас, сделаю вам скидку в размере вступительного взноса.

– Неплохо, Стиви! Мне в команду нужны такие умные люди, как ты. И хотя у меня есть еще несколько кандидатов на эту вакансию, я склонен выбрать тебя. К тому же ты британка – а ведь именно британцы изобрели закрытые джентльменские клубы! Инвесторы будут в восторге.

Лекс глянул на часы, пробормотал что-то об очередной назначенной встрече и попросил счет.

– Хочу, чтобы через полгода у нас был лист ожидания для желающих вступить в клуб. – Он улыбнулся. – Или по крайней мере чтобы люди думали, что этот лист есть.

Пять

Дзынькает микроволновка. Я встаю с кресла, делаю четыре шага до кухни, устанавливаю рычажок таймера на пять минут, переключаю мощность с разморозки на максимальный подогрев и ползу обратно. За неделю до моих родов Ребекка набила мне морозилку пластиковыми контейнерами с домашними рагу и супами. И теперь каждый день, ровно в полдень, я достаю один из них и разогреваю в микроволновке. Контейнеры не подписаны, так что каждый обед – лотерея, хотя и беспроигрышная. Через две минуты, вне зависимости от содержимого, по квартире неизменно начинает распространяться запах школьной столовой. И тогда я пытаюсь угадать. Сегодня это картофельный суп с луком. Опять.

Благодаря морозилке, спорадическим онлайн-покупкам с доставкой на дом и внушительным запасам бакалеи я могу продержаться хоть целую вечность. Теперь моя квартира – это весь мой мир площадью семьсот квадратных футов. Я знаю каждую трещинку на паркете, каждое пятнышко на каждой белой стене.

Дни и ночи поделены на трехчасовые периоды. Сорок минут кормления – если раньше это была мучительная агония, как после выстрела в грудь, то теперь в меня будто вонзают пчелиное жало, и я всякий раз вздрагиваю. Смена подгузника – черноватая кашица первых дней уже приобрела цвет мокрого песка.

Затем нужно помочь ему срыгнуть; я кладу крошечное тельце себе на колени животом вниз и с нажимом провожу основанием ладони по спинке, от ягодиц к лопаткам. Или, перевернув его на спину, делаю «велосипед» – то есть поочередно сгибаю ему ножки, прижимая их к животу, как научила акушерка, нагрянувшая вчера с неожиданным визитом. Правда, эффект от моих усилий почти нулевой: лишь изредка он отрыгивает немного воздуха, а чаще всего проводит следующие полтора часа, брыкаясь и пронзительно вереща.

Я изо всех сил пытаюсь его успокоить: прижимаю к себе, отворачиваясь от покрытой пушком головы, чтобы не чувствовать исходящий от нее странный прелый запах; запихиваю ему в рот пустышку, которую он упорно выплевывает. Если он продолжает плакать, я несу его в спальню, кладу в плетеную люльку, закрываю дверь в надежде, что соседи ничего не слышат, и жду начала следующего трехчасового цикла. Тогда я вновь занимаю пост у окна в старом, плюющемся конским волосом кресле (давно собиралась обтянуть его велюром с анималистичным принтом, теперь это вряд ли когда-нибудь случится), и обреченно несу свою вахту с красными от недосыпа глазами…

Я живу на втором этаже, в крайнем из четырехэтажных террасных домов викторианской постройки. Все дома в ряду одинаковые и различаются лишь цветом дверей и степенью обшарпанности. Между припаркованными у обочин «фордами-фокусами» и «фольксвагенами-гольфами» обычно стоят пара мусорных контейнеров, до верху заполненных треснувшими раковинами, старыми досками и обрезками медных труб.

– Строительный мусор – всегда хороший знак, – одобрила Ребекка, когда я показала ей квартиру, откликнувшись на предложение об аренде примерно через месяц после возвращения из США. – Джентрификация[5]!

В будние дни жизнь на моей улице проходит по одному и тому же сценарию. Все начинается с пиликанья сигнализации и звона ключей в замках. В восемь тридцать – выезд в школу: рыжий мальчишка едва поспевает за отцом, который никогда не оборачивается; мать торопливо загоняет в машину дочек с хвостиками на макушках. В полдень – почтальон со своей красной тележкой, в два – «плавающий» перекур у ремонтников, в три сорок пять – возвращение подростков, виртуозно владеющих ненормативной лексикой.

С наступлением темноты по дороге начинают шелестеть электромобили, подбирая и высаживая пассажиров. А в промежутках между этими событиями, в любое время дня, то паркуются, то отъезжают фургоны доставки, скрашивая мое заточение.

Пока я доедаю суп, ребенок спит. Через дорогу курьер в коричневой униформе открывает задние двери фургона и вытаскивает маленькую картонную коробку. Пропикивает штрихкод и звонит в дверь. Никто не открывает. Он оставляет посылку за мусорным баком на колесиках. Я могла бы сделать целое состояние на краденых посылках, будь у меня возможность выходить из дома!

Беру телефон и открываю приложение. На экране всплывает розовое личико новорожденного младенца в полосатой роддомовской шапочке. «А вот и наша принцесса! Слегка задержалась, по королевской традиции, – гласит подпись под фото. – Ее зовут Клио, в честь музы истории». Меня охватывает чувство вины. Мой собственный ребенок по-прежнему без имени, причем список приемлемых вариантов продолжает расти, а не сокращаться.

Прокручиваю новостную ленту. Тарелка овсянки с голубикой: завтрак в Нью-Йорке. Полуторагодовалый малыш вполоборота. Смеющаяся пара. Два сообщения от друзей. И тут мигает белый конвертик нового письма.

Моя рассылка с уведомлением о длительном отпуске «по семейным обстоятельствам» возымела эффект. С тех пор как я оставила работу, поток писем сократился до жалкого ручейка, который затем усох до двух-трех сообщений в день.

Заходя в почту, я непременно вспоминаю открытку от Лекса, присланную за день до моего выхода в декрет. На ней был изображен мужчина, который смотрит на экран компьютера с надписью: «У вас ни одного долбаного письма». «Счастливого отпуска!» – написал Лекс.

И все же привычка проверять электронный ящик оказалась сильнее. С тех пор как я начала заниматься клубом, у меня не было времени на личную переписку. Скопившиеся за эти пять лет письма от друзей и родственников давно затерялись среди уведомлений о прочтении и корпоративных рассылок. Но вот два новых письма, и оба не имеют отношения к работе. Одно от Ребекки: отправленный всем знакомым фотоотчет о суши-вечеринке с ночевкой в честь дня рождения Лили. Второе – от моей подруги Дженны из Нью-Йорка.

Стиви! Прости, что давно не писала. Я правда собиралась – с тех пор, как увидела твое фото в инстаграме[6] пару недель назад. Поздравляю!!! Чудесный малыш! Я так за тебя рада! Как ты его назвала? Как у тебя дела??? Я слышала столько разных историй о первых неделях с новорожденным… Тебе удается хоть немного поспать? Как ты себя ЧУВСТВУЕШЬ? Говорят, после родов происходит всплеск материнских гормонов, вызывающих ощущение безумной любви и нежности. У тебя тоже так?

Столько вопросов… Я не тороплю с ответом – знаю, тебе сейчас не до этого. Просто хотела сказать, что часто думаю о тебе. Вспоминаю, как мы ходили на пляж и ты рассказывала о своей мечте стать мамой… Ты сделала это, Стиви! Сама, без чьей-либо помощи! Я тобой очень горжусь!

Целую. Дженна

И тут он заходится в плаче – это первый послеобеденный приступ. Я закрываю письмо, склоняюсь над люлькой и беру его на руки. Долгое время после рождения глаза у малыша оставались сухими, но теперь из них брызжут горячие слезы, словно капли расплавленного свинца. Я держу его на вытянутых руках, осматривая с ног до головы.

– Мой сын, – говорю я вслух.

Звучит как-то неубедительно – будто это не утверждение, а вопрос. Я кладу его обратно в люльку. Достаю пустышку из стерилизатора возле чайника. Он сосет ее пару секунд и выплевывает. Я иду к радиоприемнику и прибавляю громкость.

Если мои дни можно сравнить с чистилищем, то ночи – настоящий ад. Когда ставни закрыты, а за окном – тишина, моя квартира превращается в пещеру. Я читала, что младенцы должны учиться различать день и ночь, поэтому не включаю свет. Может, его огромные черные глаза обшаривают комнату в поисках информации о сухом, холодном мире, куда он недавно попал? Но нет – они крепко зажмурены. Зато широко разинутый рот похож на лопнувшую велосипедную шину. Из маленьких красных губ вырывается бесконечный вой.

По ночам он превращается в тирана. Его вопли – словно рев канонады. Этот концерт может длиться четыре, пять, а то и шесть часов.

Но не сегодня.

Сегодня он идет на рекорд. Ночью, после семичасового марафона, когда я испробовала практически все из полутора миллионов вычитанных в интернете советов на тему «Как заставить вашего малыша уснуть» – плотно пеленала его (вдруг ему холодно), оставляла лежать голеньким (вдруг ему жарко), включала свет, укачивала на руках, ворковала над ним, пела извлеченные из дальних закутков памяти колыбельные, снова и снова давала ему грудь, – и каждая клеточка моего тела молит об отдыхе, а за окном начинает светать, я открываю шкаф, свечу внутрь фонариком айфона и, опустившись на колени, начинаю хватать обувь и отшвыривать за спину, словно рою могилу.

Пара лаковых шпилек, сапоги до колена с наборным каблуком, босоножки на четырехдюймовой платформе… Останки былой жизни. Я продолжаю, пока нижняя полка шкафа не пустеет. Затем подхожу к кровати и беру стоящую рядом на полу плетеную люльку. Он смотрит на меня и от удивления перестает плакать. Я замираю. Он снова начинает орать. Я возвращаюсь к шкафу, ставлю люльку в освободившуюся нишу и закрываю дверь.

Шесть

– Сроки поджимают, – сказал Лекс. – Надо бы ускориться.

Мы шли по Восьмой авеню на встречу с дизайнером интерьеров. Был декабрь – к тому времени я уже месяц как работала. Мне удалось привлечь всего пятьдесят человек, и Лекса это не устраивало. Он хотел, чтобы к открытию, запланированному на начало года, в клубе насчитывалось шестьсот членов: шестьсот годовых взносов. Месяц назад речь шла о пятистах! Я начинала понимать, что постоянное повышение планки – его излюбленный modus operandi[7].

– Расскажи, как ты их ищешь, – попросил Лекс.

Он шагал, глядя прямо перед собой и сжимая под мышкой скейтборд. Я вертела головой по сторонам, с любопытством провожая глазами каждый ларек с замороженным йогуртом, каждую бело-оранжевую трубу, извергающую клубы пара, каждого таксиста, орущего: «Иди на хрен, урод!» Остров стоимостью в триллион долларов, с колдобинами на дорогах и выщербленными тротуарами, бесстыдно показывал мне всю свою подноготную.

– Хожу на мероприятия для IT-предпринимателей, на тусовки стартаперов, деловые вечеринки, – сказала я. – Будет тебе шестьсот человек, обещаю! Лекс, не волнуйся. Говорю же, у меня все схвачено.

Мы ждали зеленого сигнала светофора, чтобы перейти дорогу.

– Классные ботинки! – сказала мне стоящая справа женщина.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Никогда мне не привыкнуть к нью-йоркской манере делать комплименты незнакомцам! Я сказала ей, что купила ботинки в дискаунтере за треть первоначальной цены. Теперь они стали частью моего нового стиля, попыткой влиться в местную городскую среду, выглядеть модно и ухоженно.

– Спасибо за наводку! – улыбнулась она.

Да неужто в этом городе, где совершенно незнакомые люди запросто заводят разговор прямо на улице, не найдется жалких шесть сотен знакомых знакомых и друзей друзей, желающих вступить в «первое офлайн-сообщество цифровой эры»?

– А что люди вообще говорят? – продолжал Лекс. – Как им сама идея?

– Нравится, но они хотят посмотреть, как это будет выглядеть на практике. Говорят, это все равно что покупать квартиру только по фото в интернете, да еще и у риелтора-новичка.

– Меня-то они знают! И я не новичок – у меня есть опыт, достижения!

– Знают. Но говорят, что это другое. И твой прежний опыт не считается. Будет гораздо проще, когда мы начнем приглашать их на ознакомительную экскурсию по будущему клубу. Жаль, что ремонт еще не закончен. Презентации в PowerPoint и адреса им явно недостаточно.

– Хорошо. Давай поторопим сегодня дизайнеров – пусть сократят срок работ на пару недель.

– Было бы здорово.

– Знаешь, Стиви, что нам еще нужно? Громкое имя. Это как с кино, понимаешь? Главное – заполучить вожака, а остальные подтянутся. Ну, так кто твой Джордж Клуни?

– Я над этим работаю.

– Найди его – или ее – к концу недели, – подытожил Лекс.

Пока мы ждали в вестибюле, я написала Джесс: «Как насчет пробежки завтра утром?»

Дизайнер Роб вынул широкую доску с пришпиленными к ней образцами бархатных и клетчатых тканей, а также фотографиями канделябров, честерфилдских диванов и оленьих рогов. Преобладающим цветом был кроваво-красный. Не то бордель, не то шотландский охотничий домик. Лекс дважды обвел глазами образцы против часовой стрелки.

– Итак, наша задача – создать дизайн-проект делового клуба цифровой эры, – сказал Роб.

– Верно, – настороженно кивнул Лекс. – И?..

– Так вот, мы взяли за основу лондонские джентльменские клубы девятнадцатого века. Добавили щепотку американских первопроходцев, частичку переселенцев Среднего Запада – они, по сути, и были стартаперами своей эпохи. Отсюда шотландская клетка и оленьи рога.

– Допустим, – задумчиво произнес Лекс. – Стиви, а ты что думаешь?

– По-моему, это выглядит слишком уж современно; сейчас многие рестораны и бары в центре города оформлены в таком околовинтажном стиле с налетом старины.

– Вот именно, – подхватил Лекс. – Я вижу здесь Америку. Вижу Британию. Вижу модное нынче стремление к самодостаточности.

– Отлично! – обрадовался Роб.

– Но я не вижу цифровых технологий, – сказал Лекс. Он пригубил кофе, указал на доску и добавил, на пол-октавы повысив голос: – Где здесь цифровые технологии, Роб?

– Ну, мы установили кучу розеток. А еще есть разборные перегородки, с помощью которых можно сделать на втором этаже несколько отдельных комнат для переговоров…

– Я должен видеть цифровую эру, Роб. Я должен ее чувствовать. Мне нужно нечто большее, чем розетки для моего ноутбука. Все эти мрачные тона и бархатная обивка напоминают мне о клубах для высшего общества. Не забывайте, наш клуб – это место работы и отдыха для представителей айти-сообщества. Днем они могут разрабатывать здесь свои идеи, а по вечерам – общаться и заводить полезные знакомства. Это не какой-нибудь бар, куда приходят, чтобы наклюкаться до потери сознания. Верно, Стиви?

– Верно.

– Я не имею ничего против темы американских первопроходцев. Но я хочу, чтобы ты ее как-то модернизировал. Хочу, чтобы на стенах висели не оленьи рога и полотна старых живописцев, а картины современных художников. И мотивационные надписи – но только в качестве элементов декора, с офигенными шрифтами. «Что бы ты сделал, если бы не боялся?» Наподобие такого. Ясно?

– Ясно.

– Окончательные варианты дизайн-проекта должны быть готовы до Рождества. Успеете?

– Без проблем, Лекс. Я не подведу.

Когда мы вышли из здания, Лекс махнул на прощание левой рукой и укатил на своем скейтборде, уворачиваясь от такси и проскальзывая между пешеходами. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

До переезда в Нью-Йорк я никогда не занималась бегом. В первую же субботу после моего прилета Джесс предложила мне присоединиться к ней на пробежке. И когда я, покачав головой, заявила, что никогда никуда не бегаю – разве только за отъезжающим автобусом, – она так расстроилась, что я передумала и согласилась.

Как ни странно, бегать мне понравилось: это была возможность провести время с Джесс и спокойно поболтать, а еще познакомиться с неизвестными районами города. Уезжая из Лондона, я дала себе слово оторвать наконец пятую точку от дивана и вернуть телу былую стройность. Бег пришелся как нельзя кстати. Поначалу я каждое утро кряхтела и пыхтела, но вскоре уже могла семенить трусцой, а затем начала бегать по-настоящему – сначала с Джесс, а потом и без нее.

– С твоим приездом моя жизнь заиграла новыми красками, – сказала Джесс, когда мы встретились на следующее утро после моей встречи с Лексом. – Я словно заново знакомлюсь с городом. Как я тебе завидую! Полностью поменять жизнь, начать с чистого листа…

– А что бы ты сделала по-другому, если бы могла повернуть время вспять?

– Хм… Даже не знаю, – задумалась она, вмиг посерьезнев. Затем, как будто прогнав всколыхнувшиеся в душе воспоминания, улыбнулась. – Я тебе рассказывала о парикмахерше-гадалке?

– О гадалке, которая еще и стричь умела? Нет, не рассказывала. Я бы запомнила!

– Мне ее посоветовала подруга через пару месяцев после моего переезда в Нью-Йорк. Так вот, эта мадам сделала мне расклад Таро, а потом – «удачливую стрижку».

– Что-что?

– Удачливую стрижку.

– Я думала, мне послышалось!

– Бред, правда? Не помню, что там сказали карты – «вы приехали издалека», и все в таком роде, – но результат стрижки меня не впечатлил. Я пришла с длинными волосами до плеч, а ушла с челкой от уха до уха и крысиным хвостиком.

– Ну вот… А я уже хотела попросить телефончик…

– Не знаю, что послужило причиной столь неудачного преображения: мои невеликие шансы на успех или ее скромные парикмахерские навыки. На прощание она дала мне коробок спичек – каждый вечер я должна была зажигать по одной, глядя в зеркало, и самоактуализироваться. Да, именно так она и сказала. Но, глядя на свое отражение, я могла только плакать. Целых два года потом отращивала волосы до прежней длины! Так что вот мой ответ: если бы я могла повернуть время вспять, то не стала бы делать ту стрижку. Не последовала бы совету подруги.

– Зато есть что вспомнить!

– Это точно. Такое только в Нью-Йорке бывает.

– А что за подруга посоветовала тебе ту гадалку?

– Селия. Мне ее не хватает, хотя она и была немного чокнутая.

– Почему вы больше не дружите?

– Наши пути разошлись. Очередная дружба, канувшая в омут времени. Я не очень-то умею поддерживать знакомства.

– Ерунда! Ты уже сто лет знаешь Лекса… да у тебя здесь сотни друзей!

– Это так, – кивнула она. – Однако некоторые из тех, кого я… Впрочем, это отдельный разговор. Может, в другой раз. Ну что, погнали?

– Джесс, расскажи что-нибудь еще о своих первых месяцах в Нью-Йорке, – попросила я, пыхтя позади нее. Сегодня она была более разговорчивой. Вероятно, под воздействием эндорфинов. – Представляю, что здесь творилось в конце восьмидесятых. Ты небось ходила с квадратными от удивления глазами!

– О боже! Я уже смутно помню те годы – столько воды утекло. Но глаза у меня и правда порой лезли на лоб. Тогда это был совершенно другой город; ты бы его не узнала. Опасный – особенно в некоторых районах; пугающий – это ощущалось на физическом уровне. Повсюду граффити, даже на автобусах и вагонах метро.

– Теперь работы их авторов висят в Нью-йоркском музее современного искусства.

– Ха-ха! Так и есть! Честно говоря, я была далека от местной субкультуры – офисная работа на Манхэттене, деловые костюмы… Случайная встреча с той гадалкой не в счет. Хотела бы я рассказать, что регулярно тусила в заляпанных краской лофтах в Сохо, но мое знакомство с богемной жизнью ограничивалось чтением колонки о стиле в газете. Многое из того, что ты слышала о Нью-Йорке тех лет, прошло мимо меня.

– А как же вечеринки, ночные клубы?

– Конечно, я туда ходила! – Она на мгновение замолчала, словно прислушиваясь к звучащим в памяти ритмам давно минувшей ночи. – Впрочем, тебе лучше об этом не знать.

– Почему?

– В те годы… на вечеринках… все равно, что… – Джесс перевела дыхание. Теперь она бежала быстрее, и я с трудом за ней поспевала. – Это как старперские танцы родителей на школьной дискотеке. Разве нет?

– Конечно, нет! Расскажи!

– Думаю, я пыталась компенсировать унылую юность, – сказала она наконец. – Что-то вроде второго подросткового возраста. В Лондоне я была тихоней. Да и здесь поначалу вообще никого не знала, кроме коллег, – а специалисты в сфере консалтинга, как правило, не склонны танцевать на столах.

– Представляю, как тебе было одиноко!

– А потом я нашла друзей. Сначала одного-двух, потом сразу всех.

– Сразу всех?

– Да. В том числе Селию. – Джесс явно не собиралась развивать тему.

Я надеялась, что такие беседы продолжатся, даже когда мы перестанем жить вместе. Ведь мне пора было съезжать, учиться жить самостоятельно. Уже два с половиной месяца я спала в ее гостевой комнате. Пришло время вернуть квартиру в полное распоряжение Джесс и найти собственное жилье.

– Кажется, ты хотела со мной о чем-то поговорить? – спросила Джесс, когда мы свернули на ее улицу и перешли на шаг. – Какие-то вопросы по работе?

– Если ты, конечно, не против. Ты и так уже столько для меня сделала!

– Не говори ерунды! – сказала она. – Мне приятно чувствовать себя нужной.

– Ну тогда ладно. В общем, речь о привлечении новых членов. Я не представляю, как достичь озвученных Лексом показателей. Я сказала ему, что у меня в Нью-Йорке куча знакомых. Но, если честно, все они сейчас стоят передо мной.

– Стиви, Лекс предложил тебе работу, потому что ему понравился твой творческий подход. Он сразу понял, что из тебя выйдет отличный представитель клуба. Да и потом – чем отличается продажа членства в еще не построенном клубе от продажи телеканалу идеи сериала или ток-шоу?

– Ты права. Продавать я умею. Только вот… эта его воронка продаж! Лекс постоянно про нее талдычит. Где я ему возьму столько потенциальных клиентов?

– О, это несложно, – ответила Джесс, открывая дверь в свой жилой комплекс. – Я помогу.

Семь

День, следующий за днем получения письма от Дженны, – по-настоящему черный. Беспрестанные слезы – его и мои – и оглушительный рев. От дикой усталости у меня все болит – кожа, кости, даже глазные яблоки.

Я так сильно его хотела! Я сделала все возможное и невозможное, чтобы его получить. Я хочу сдать его обратно.

Закрыв глаза, я мысленно подхожу к паспортному контролю и показываю свою грин-карту. «Добро пожаловать домой, мадам». Качу свой маленький чемодан к веренице желтых такси. Еду вдоль рядов белых надгробий в сторону красного моста…

Нет. Я делаю то, что должна.

Решительно отгоняю себя от заманчивого оконного карниза над вспученной мостовой. Открываю глаза. Возвращаюсь к своим обязанностям.

Следующий день, и тот, что после, и еще один, и еще, сливаются в бесконечную череду неотличимых дней. И все же я рада, что по крайней мере испытываю хоть какие-то чувства.

– Стиви, что-то ты совсем раскисла.

Я позвонила Нейтану, потому что он единственный из моих знакомых без предвзятости и родительского опыта.

– Что я наделала!

– Как что? Родила ребенка. Создала новую жизнь!

– А теперь хочу вернуть свою старую!

– Не глупи, Стиви. Ну конечно, не хочешь.

– В кого я превратилась? Я так скучаю по работе, по людям. Разговорам. Обмену мнениями. Даже совещаниям. По нормальной одежде. Поверить не могу, что лондонский клуб уже открылся, а я его еще не видела!

– Ты ведь только что родила, Стиви! Ты никогда не собиралась довольствоваться карьерой. Ты хотела большего. Ты хотела ребенка.

– А теперь смотрю на него и ничего не чувствую.

– Да ладно, не будь к себе так строга. Я, конечно, не эксперт, но уверен, что далеко не все родители ощущают мгновенную связь с ребенком.

– Я думала, у меня будет именно так! Думала, все произойдет само собой. Может, сложнее полюбить кого-то, когда не знаешь, кто передал ему вторую половину генов?

– Тебе сложнее, потому что ты справляешься с этим в одиночку.

– Я чувствую себя самозванкой. И не могу об этом ни с кем говорить. Кроме тебя… и интернета.

Интернет – такой себе друг. Когда я вбивала в поисковике: «нет материнских чувств», «не испытываю привязанности к новорожденному», «не люблю своего ребенка», – выдаваемые результаты на первый взгляд успокаивали и вселяли надежду. Это, мол, вариант нормы, многие женщины через это проходят, не вините себя; сам факт поиска такой информации доказывает, что вы хорошая мама. И пусть вы пока равнодушны к ребенку, вас это хотя бы беспокоит. Далее шел список вопросов для диагностики моего состояния, и мне всегда не терпелось проверить, сколько галочек я поставлю на этот раз.

Низкий уровень окситоцина из-за недостатка тепла и заботы в третьем триместре – да.

Затяжные роды – да.

Травмирующие роды – хм, а разве бывают другие?

После чего на экране появлялось предложение «обратиться за помощью» и перечень бесплатных телефонных номеров и адресов электронной почты. Тогда я возвращалась назад и кликала на следующую страницу.

Но если начинала рыть глубже, интернет менял свое мнение. Если вы не начнете проявлять любовь к своему ребенку с первой же минуты после его рождения, последствия могут быть необратимыми. Вы должны смотреть ему в глаза, постоянно говорить с ним ласковым, воркующим голосом; постоянно практиковать контакт «кожа к коже» – иначе лишите ребенка главной опоры. Он будет до конца жизни считать себя недостойным любви.

Когда я натыкалась на такие странички, то захлопывала ноутбук и звонила Нейтану.

– Стиви, пожалуйста, не замыкайся в себе! Рассказывай обо всем, обо всех своих чувствах, – говорит Нейтан. – А насчет других людей… Просто делай вид, что все в порядке, и оно само наладится.

– Думаешь, он знает? У него такой осуждающий взгляд…

– Не говори ерунды! Ну откуда ему знать?

Нейтан умолкает, ожидая, пока по едва проснувшимся улицам Манхэттена с ревом промчится ранняя машина. В Лондоне уже полдень – время рабочего совещания в клубе, когда вся команда из пяти человек собирается в закутке на втором этаже. Интересно, будут ли они говорить обо мне? Будут ли гадать, что я сказала бы о заявке очередной перспективной клиентки, о потенциале ее связей и знакомств?.. Что решила бы Стиви: за или против?

– Кстати, – продолжает Нейтан, – почему мы говорим о нем так, будто у него нет имени? Как ты его назвала? Поверить не могу, что ты мне до сих пор не сообщила!

– У него и правда нет имени.

– Ему ведь почти три недели!

– Оно ему пока не особо нужно. Детей регистрируют в течение шести недель после рождения.

– Ну и что? Разве тебе не хочется как-то называть его уже сейчас?

– Никак не могу принять решение. Я думала, будет проще выбрать ребенку имя, если не нужно спрашивать чьего-либо одобрения. Никто не скажет: «Рекс звучит как собачья кличка; Спайк вообще идиотское – а вдруг он решит стать гинекологом?». Но оказалось, что так еще сложнее.

– По-моему, ты просто боишься давать ему имя.

– С чего мне бояться?

– Потому что, получив имя, он станет реальным.

Руки ребенка вскинуты над головой, рот приоткрыт во сне. И он вполне себе реальный.

– Я пока недостаточно хорошо его знаю, – говорю я.

– Стиви, он все равно будет таким, каким будет. Не важно, как ты его назовешь. Ну хоть какие-то варианты у тебя есть?

– Джона, Ноа, Габриель[8]…

– Что-то библейское? Хотя зачатие-то и правда было непорочным. Погоди секунду.

Звук открывающейся двери.

– Приветик! Как дела? Латте, пожалуйста.

Он сейчас в кофейне на Томпкинс-сквер-парк – там еще табличка висит: «Дети, оставшиеся без присмотра взрослых, получат эспрессо и бесплатного щенка».

– И на меня возьми! – говорю я.

– Ха-ха.

Я заходила туда почти каждое утро после пробежки вдоль Ист-Ривер, когда первые лучи солнца скользили по воде, высвечивая обрубки деревянных свай старого пирса. Затем я возвращалась в квартиру, вооружившись картонным стаканчиком с латте и повысив до максимума уровень эндорфинов в крови. По субботам мы с Нейтаном встречались здесь спозаранку, брали кофе и шли в парк, чтобы обсудить события прошедшей недели.

– А если серьезно, Нейтан… Ты не можешь принять решение за меня? Я где-то читала, что двадцать процентов родителей жалеют о выбранном для ребенка имени.

– Хочешь, чтобы я взвалил на себя всю ответственность?

– Ты ведь его крестный отец.

– Я?! Впервые слышу.

– Разве я не говорила? У меня теперь вообще ничего в памяти не держится. Так ты не против?

– Конечно, не против! Я люблю детей.

– Нет, не любишь. Зато любишь меня.

– Что правда, то правда.

– Это всего лишь уловка, чтобы навсегда удержать тебя в моей жизни.

– Стиви, тебе не нужны никакие уловки. Но все равно спасибо. Я польщен. Честно!

– Ну слава богу, хоть с этим разобрались.

– Ладно, у меня идея: как насчет Ашера? На днях я свайпнул вправо одного Ашера в тиндере. И звучит вполне по-библейски[9], как ты любишь.

– Хватит издеваться. Хотя имя мне и правда нравится. Необычное. Можно сократить до Эша[10].

– Отлично! Думаешь, Эш ему подойдет?

– Вполне. Эш Стюарт. Звучит неплохо!

– Примерь ему это имя. Посмотри, как оно сидит. В общем, зови его Эшем ближайшие пару дней, а потом перезвони.

– Договорились.

– Кстати, ты из дому-то выходишь?

– А ты представляешь, что такое новорожденный младенец?

– Ты не ответила!

– Ну, я же не совсем отшельница. Даже гостей иногда принимаю! Недавно заходили Ребекка, Мира, еще пара человек…

Мира пришла с дочкой Беатрис, дня через два после Ребекки. «Встреча двух мамочек!» – написала она в смс. Но на деле оказалось иначе – и с виду, и по ощущениям. Мы словно были двумя театральными критиками с диаметрально противоположными мнениями об одной и той же пьесе. Беседа не клеилась. «Ты, наверное, ужасно устала», – сказала она, чтобы заполнить очередную паузу, а потом спросила меня о гормонах радости. «О, да-а!..» – протянула я с напускным энтузиазмом. Какое счастье, что Мира привела Беатрис! Малышка Беа в свои четыре была с ним так мила – не то, что я.

– Рад слышать, – говорит Нейтан.

– Знаешь, все говорили одно и то же.

– Почему у малыша нет имени?

– Не угадал. Они просили разрешения понюхать его головку, а потом говорили, что им хотелось бы закупорить его в бутылке – запах, не ребенка.

– Странное желание.

Я слышу, как хлопает дверь его квартирного комплекса, и тут же раздается гул приближающегося лифта.

– Так все-таки, сколько раз ты выходила из дома?

– Я не выходила.

– Что?! Стиви, какого черта! Ты сидишь взаперти уже ТРИ НЕДЕЛИ?

– У меня есть все, что нужно. Да и потом, это все равно невозможно.

– Что значит невозможно? Я, конечно, понимаю: выход куда бы то ни было с младенцем – тот еще головняк. Но разве так уж невозможно уложить его в коляску и покатить по улице? Всего пару недель назад ты управляла командой из – сколько их там было? – тридцати сотрудников, тридцати высокоэффективных миллениалов!

– Нейтан, теперь я совсем другой человек.

– Ты все та же.

– Я ужасно устала. Прошлой ночью он почти не спал.

– Покажи мне хоть одну не уставшую мать новорожденного!

– Я выйду, когда появится ночная няня, после того как хорошенько отдохну.

– Нет, сходи куда-нибудь сейчас. Сегодня! Для начала – хотя бы в магазинчик возле дома. Черт возьми, Стиви, там наверняка даже твой вайфай работает – мы могли бы болтать по видеосвязи всю дорогу туда и обратно. Иначе у тебя окончательно съедет крыша. Сделай это для меня, крестного отца твоего ребенка! Хорошо?

В конце концов из дома меня выкуривает пустая упаковка молока.

И мы с ним – с Эшем – проходим пятьдесят ярдов до магазинчика на углу. Я не спотыкаюсь о порог. Он не задыхается в тряпичном слинге. Он не плачет, и никто на нас не пялится. Я беру из холодильника бутылку полуобезжиренного, и хозяин магазина не спрашивает у меня на кассе, где отец ребенка и как его зовут. Затем мы возвращаемся в квартиру и открываем дверь ключом, который я благополучно не уронила.

Восемь

Груды присыпанного грязью слежалого снега отделяли тротуар от дороги. Вчера температура опустилась до минус одиннадцати.

В ожидании дюжины потенциальных членов клуба и журналиста я стояла возле нашего здания по 21-й Западной улице, которое больше не выглядело, как сгоревшая автопарковка и начинало приобретать вполне респектабельный вид.

– Привет! Вы Стиви?

Ко мне подошел высокий худощавый мужчина с небрежно свисавшей на лицо темно-каштановой челкой.

– А вы Нейтан Уокер?

– Собственной персоной, – сказал он, отбрасывая челку с глаз и протягивая мне руку.

После нашего разговора о привлечении новых членов клуба Джесс прислала длиннющий список из десятков имен, имейлов и телефонных номеров. Возле каждого имени стоял ее личный комментарий: «Скажи ей, что подруга по йоге передает привет!» или «Скажи, что Джесс позвонит или напишет насчет обеда».

Я получила ответ почти на каждое письмо с упоминанием имени Джесс. Один из положительных ответов пришел от «кинозвезды», если использовать терминологию Лекса: основательницы стартапа в сфере здорового питания с рекордной суммой инвестиций.

Затем подтянулись акулы пера. Нейтан Уокер писал о нас статью, которая должна была выйти в одном из глянцевых журналов в день открытия клуба.

– Стильное местечко!

Скользнув взглядом по изгибам винтажного дивана, он поднял глаза на стену, декорированную картинами модных художников. В центре висела канва с вышитой крестиком надписью: «Сто процентов не сделанных тобой выстрелов не попадут в цель».

– Какие у вас критерии приема? – спросил Нейтан. – Вы и в самом деле тщательно проверяете каждого кандидата или смотрите только на деньги?

– Естественно, мы всех проверяем, – ответила я, сощурив глаза.

Как выяснилось, беспардонно задавать вопросы в лоб было фирменным приемом Нейтана. Он мог бы запросто спросить у военного, сколько человек тот убил во время последнего боевого дежурства. Под конец он поинтересовался, сколько денег Лекс получил с продажи предыдущего бизнеса («Вполне достаточно или хренову тучу?»), какая у меня зарплата, какая у моего босса сексуальная ориентация («Так он гей или натурал?»).

– А может, здесь еще и клуб знакомств организовать? Как вам такая идея? – обратился он к одному из потенциальных инвесторов.

– Предлагаю подняться в наш бар на крыше, пока солнце не зашло! – громко вмешалась я.

Когда экскурсия завершилась, я рухнула в одно из кресел и вдруг заметила, что Нейтан все еще здесь: сидит на столе для пинг-понга и что-то строчит в блокноте. Заметив мой взгляд, он поднял большой палец вверх.

– Отличная работа!

Я рассмеялась.

– Нет, серьезно! Когда редактор поручил мне написать о вашем проекте, я подумал: «Вот скукотища! Заранее представляю: кучка технарей и пиво в конференц-зале!» Но это и правда классная задумка. От клиентов отбоя не будет!

– Возможно. Если напишете о нас что-нибудь лестное. И если еще не успели всех распугать своими вопросами.

– Да ладно, не сердитесь. Я всего лишь делаю свою работу. К тому же они знают, что я не вхожу в пакет услуг. Если, конечно, вы не предложите мне бесплатное членство.

– Разве в кодексе журналистской этики не прописаны неподкупность и беспристрастность?

– Правила созданы для того, чтобы их нарушать! Могу я хотя бы пригласить вас чего-нибудь выпить? Хочу загладить вину.

Мы зашли в бар неподалеку и сели напротив друг друга.

– Чувствую себя как на свидании, – сказала я.

– Это и есть свидание, – ответил Нейтан. – Правда, дружеское. Так что, пожалуйста, не надо в меня влюбляться! И давай на «ты». Я привожу сюда всех новичков из редакции. «Негрони»[11] здесь просто отпад.

– Давно ты в Нью-Йорке? – спросила я, изучая меню.

– Целую вечность. Приехал учиться в Нью-Йоркском университете и с тех пор тут. А ты?

– Четыре месяца. Иногда жалею, что не приехала лет двадцать назад. Пропустила все самое интересное!

– Что, например? Разгул преступности, наркоту и Энди Уорхолла? Переехать в Нью-Йорк никогда не поздно. Конечно, сейчас здесь немного гламурнее, чем в две тысячи десятых. И убийств куда меньше – хотя лично меня это весьма огорчает. К тому же приходится отдавать две трети зарплаты за аренду, и поэтому все переезжают в Бруклин. Но это всегда будет самый необычный и крышесносный город на планете, а в местном метро всегда будут водиться крысы.

– Крысы размером с кошку! Кстати, откуда ты родом?

– Из Айовы. Слышала о таком штате?

– Конечно! Один из тех, что называют американской глухоманью.

– Ха! Я обычно не так его описываю. Американская глухомань – сомнительный комплимент.

– Ты прав, извини.

– Ничего, по сути, это так и есть. Не за что особо держаться. Кукурузные поля да коровы – вот, пожалуй, и все… Тебе «Негрони»?

– Да, пожалуйста. А ты рос в сельской местности?

– Ага. Мои родители выращивают кукурузу – как и мои братья и сестры. Нас пятеро.

– Мои тоже фермеры. В основном занимаются молочными продуктами.

– Надо же, какое совпадение!

– Ты поддерживаешь отношения с семьей?

– Не сказал бы, что мы очень близки. Я среди них вроде паршивой овцы. Они не в восторге от моей сексуальной ориентации. А ты?

– Я натуралка.

– Да я не об этом! Но спасибо за информацию. Как тебе местный рынок знакомств?

– Пока не знаю.

– Ничего, у тебя еще все впереди. А как насчет родных – общаешься с ними?

– И да, и нет. Моя самая старшая сестра, Джесс, живет здесь. У нее своя квартира в Трайбеке. Я временно поселилась там.

– Значит, вы теперь соседки.

– Да, но я скоро съеду – хочу жить отдельно.

– Куда, если не секрет?

– В Ист-Виллидж.

– Так и я там живу!

Я не стала говорить Нейтану, что мы с «соседкой» не говорили уже пять дней – и даже не обсуждали квартиру, которую я нашла.

Неделю назад я отправила Джесс имейл с темой: «Зацени, Ист-Виллидж!», но так и не получила ответа. И саму ее тоже не видела. Она отменила наши утренние пробежки (мол, у нее деловые совещания за завтраком), и мы теперь совсем не пересекались: когда одна приходила домой, другая уже спала.

Возможно, она просто устала от меня, от моей одежды в стиральной машине, моей еды в холодильнике, потеснившей ее миндальное молоко. Бедняжка Джесс давно привыкла жить одна. Ну наконец-то! Представляю, с каким облегчением сестра прочла мое письмо. Пора и честь знать! Вполне понятно, почему она не удостоила меня ответом.

Завтра мы с ней увидимся, напомнила я себе. Она пригласила меня на званый ужин – очередное благотворительное мероприятие.

Мы сидели в том кафе до трех ночи, пока нас не вышвырнул бармен.

– Я всего лишь пытаюсь привить этому мегаполису утраченные ценности, – сказал Нейтан в ответ на мою благодарность за то, что нашел мне такси. – Тем более скоро мы будем соседями.

Позвонит ли он снова? Стоит ли мне позвонить первой?

На следующий день, где-то после обеда, зазвонил мой мобильник. Это был Нейтан.

– Привет, подруга! Как дела?

С тех пор мы болтали, обменивались имейлами, смешили и подкалывали друг друга каждый божий день.

Девять

Меня часто спрашивают, когда я впервые поняла, что хочу ребенка. Наверняка этот вопрос гораздо чаще задают матерям-одиночкам. Возможно, кто-то просыпается однажды с мыслью: «Мне срочно нужен ребенок!» Но только не я. Я хотела его всегда.

Мое собственное детство было одновременно счастливым и несчастливым. Я родилась через одиннадцать лет после моей сестры Ребекки – судя по всему, случайно, хотя родители никогда мне этого не говорили и никогда бы не сказали. Они успели напрочь забыть о подгузниках и бессонных ночах, и вдруг такой «сюрприз».

Мой отец, очевидно, испытывал ко мне неприязнь. Он старался быть добрым, но у него не очень-то получалось. Я всегда замечала фальшь: едва заметное раздражение в голосе, натянутую улыбку.

Мои же старания явно перекрывали отцовские. Ровно в четыре я ждала его у амбара с термосом чая. В школе усердно зубрила формулы, даты и стихи в отчаянной – и, как оказалось, удачной – попытке превзойти скромные ожидания учителей и стать лучшей в классе. Отец придавал образованию огромное значение. Образованию и религии. Недостаток первого он с лихвой компенсировал избытком второго.

Но что бы я ни делала, он сохранял дистанцию. Словно радуга, к которой невозможно приблизиться, сколько ни иди.

Однако он вел себя так не со всеми. С Ребеккой он был совершенно другим, хотя она едва не завалила выпускные экзамены, тайком курила сигареты в ванной и так громко врубала песни Spandau Ballet[12], что окна дрожали. Правда, Ребекка всегда знала меру. Для отца она была светом в окошке. Его лицо озарялось при звуке ее голоса.

Отец происходил из семьи потомственных фермеров-арендаторов. А мать, которая на два года старше, была подающей надежды ученицей школы для одаренных детей. Мечты о карьере пришлось отложить, когда однажды на скачках в День подарков[13] она познакомилась с отцом – очевидно, праздничная атмосфера изрядно повлияла на ее способность к критическому мышлению. В течение следующих пяти лет они успели пожениться и родить двоих детей.

В старших классах, когда на горизонте смутно замаячили карьерные перспективы, я как-то спросила у Ребекки, почему мама никогда не работала. «Когда мы с Джесс пошли в школу и у нее появилось свободное время, она начала учиться на ветеринара», – ответила Ребекка. Но когда ей стукнуло тридцать семь, вдруг родилась я, и учебу пришлось бросить.

Они переехали на новую ферму в соседнем графстве, в двадцати минутах езды от ближайшей деревни. «Срок аренды закончился», – вот и все, что сказала мне мама, когда я попыталась выяснить причины такого решения. Каждое утро в семь часов Ребекка уходила в школу. А Джесс, для которой получать отличные оценки было так же естественно, как дышать, вскоре после моего рождения отправили в школу-интернат с полным пансионом и стипендией. Отец начинал работать еще затемно и возвращался после захода солнца. В основном мы с мамой были одни: женщина и ребенок у окна.

Я часто думаю о ней, сидя в кресле с ребенком на руках. Чувствовала ли она то, что я почувствовать не могу?

Эш спит. Я беру телефон и набираю ее номер.

– Алло?

– Мам, это Стиви.

– Девочка моя, я давно собиралась… А ты уже выбрала имя?

– Эш.

– Эш… Как название дерева?

– Как деревья у нас на ферме.

– Эш Стюарт. Он же Стюарт, да?

– Ну конечно! Тут без вариантов.

– Ну и замечательно! Тогда я расскажу папе, можно?

– Да.

– Расскажу ему вечером. Эш… Ему понравится. Как вы там?

– Он растет, меняется. Голова покрылась волосиками – как пушок на персике. А вчера я заметила у него под ногтями грязь, будто он копался в земле.

– Помнится, у тебя тоже так было.

Мы молчим. За окном грохочет мусоровоз.

– Это тяжело, мам.

– Знаю. Ты ведь совсем одна. Если бы я только могла…

– Я не прошу у тебя помощи. К тому же через пару дней придет ночная няня. Джесс договорилась.

– Ночная няня?

– Она остается на всю ночь – принимает эстафету, так сказать, – чтобы я могла поспать. Будет приходить с понедельника по пятницу.

– Понятно. Что ж, это точно поможет.

– Джесс говорит, все ее нью-йоркские друзья нанимают таких нянь, даже если у них есть партнер. Я тут недавно задумалась, каково тебе было, когда я родилась. Папа вечно на работе, Джесс уехала…

– Помню, что уставала. Валилась с ног. Ты ужасно плохо спала. Мне ведь было столько же, сколько тебе сейчас, когда ты появилась на свет.

– Знаю. Но ты, по крайней мере, к этому возрасту уже была экспертом по грудному вскармливанию!

– Детка, если честно…

Я представляю, как она наматывает на палец белый телефонный провод и смотрит в окно кухни, из которого виднеется высокий холм за нашим садом и силуэты пасущихся на вершине коров.

– …я не кормила тебя грудью, – договаривает она наконец. – Тогда это стало немодным. К тому времени уже появились прекрасные молочные смеси.

– Вот как? – Моя грудь под туго натянутой кожей вдруг наливается молоком.

– Прости, я думала, ты знаешь. Разве я тебе не говорила? К тому же Ребекка хотела помогать, и это был один из способов ее привлечь. Дважды в день, до и после школы, она сама кормила тебя из бутылочки. Надеюсь, ты не обижаешься? Тебе это точно не причинило никакого вреда.

– Нет, конечно! Почему я должна обижаться?

Я кормлю грудью его, но она не кормила меня.

Решено! К черту грудное вскармливание! Я навсегда отлучу его губы от моих кровоточащих сосков, и плевать на мастит, которым меня пугала патронажная медсестра. Брошу кормить грудью еще до прихода ночной няни. Хоть человеком себя почувствую!

– Мам?..

– Что, моя хорошая?

– А ты меня сразу полюбила? Или только со временем?

– Ох, Стиви…

– Просто… Ладно, забудь! Извини за дурацкий вопрос.

– Стиви. Милая моя девочка. Это была любовь с первого взгляда!

На протяжении последующих недель и месяцев я буду часто вспоминать мамины слова. Она никогда не давала мне повода усомниться в ее любви. Ее порывистые, крепкие объятия мгновенно согревали, словно тепло от зажженного в Рождество камина. «Иди сюда, моя хорошая!» А как она радовалась моим малейшим достижениям! Например, когда я впервые нарисовала десять пальцев у человечка или дом с четырьмя окнами. «Какая же ты умница, Стиви!»

Но по мере моего взросления мы все реже проводили время вместе; промежутки между этими эпизодами постоянно увеличивались. Я чаще и чаще оставалась наедине с собой.

– Мамочка, давай поиграем! – просила я, когда она сидела на диване с чашкой чая или помешивала что-то на плите.

Иногда она откладывала свои дела, и мы переставляли мебель в кукольном домике Ребекки или лепили пиццу из пластилина. В такие моменты я чувствовала себя самым счастливым ребенком на свете.

Однако скоро – слишком скоро – она с тяжелым вздохом поднималась с пола, а я смотрела на нее снизу вверх, мечтая продлить эти волшебные мгновения. А порой она подолгу сидела, уставившись в пространство – возможно, размышляла, чего могла бы достичь, кем стать, сложись все по-другому.

Даже тогда я все понимала. Ей было нелегко; она была гораздо старше матерей моих подруг – тридцать семь считалось тогда солидным возрастом. Тем более что все это она уже делала: играла в «Лего», помогала с домашкой, ходила на родительские собрания и на выступления балетного кружка. Она делала все это давным-давно и не планировала повторять.

А на заднем плане маячила тень отца. «Опять ты ее балуешь, Мэри!» – раздраженно говорил он, и я невольно втягивала голову в плечи, заслышав дамоклов меч его голоса.

Но твердо знала: в случае чего мама непременно примчится ко мне, погладит по голове, коснется кончиками пальцев моих веснушек. «Это волшебные пуговки, Стиви». Она любила меня, и я это видела – видела всегда.

И все же, немного повзрослев, порой задумывалась: можно ли любить кого-то и одновременно считать обузой? Можно ли предпочитать свою прежнюю жизнь, в которой его или ее еще не было? И приходила к выводу, что верно и то и другое.

Десять

Благотворительный ужин Джесс проходил в фешенебельном отеле. Стоявший на входе швейцар в фуражке любезно направил меня к лестнице, ведущей в банкетный зал. Я намеренно пришла пораньше, чтобы мы с Джесс успели поговорить до прихода гостей.

– Выглядишь потрясающе! – сказала я.

Короткое черное платье с ассиметричным верхом, безупречная прическа и макияж – не верилось, что ей почти пятьдесят. Я пожалела, что выбрала рукава-крылышки и длину до колен – на ее фоне мой наряд выглядел слишком старомодно, слишком по-лондонски. Наверняка все подумают, что это я – старшая сестра.

– Спасибо, что пришла, Стиви! – сказала Джесс, целуя меня в щеку.

Но ее голос звучал отстраненно; оглядывая комнату, она нервно теребила золотые браслеты на правом запястье. Возможно, ей сейчас не до меня, предположила я. Она думает лишь о гостях.

– Тебе помочь? – спросила я.

– Нет-нет. Все под контролем.

– Может, принести тебе выпить? Ты слишком напряжена.

Она покачала головой:

– Никогда не пью на таких мероприятиях. Вот увидишь, я расслаблюсь, как только все придут.

– Впервые наблюдаю тебя «в деле», – сказала я. – То есть в рабочей обстановке.

– Да. Надеюсь, не разочарую.

– А кто придет?

– Крупные бизнесмены и представители творческих кругов с тугими кошельками, – ответила сестра и добавила: – Правда, они друг друга не знают.

Я подумала, что сидеть за одним столом с кучей незнакомых людей немного странно.

– Джесс, мы можем поговорить буквально пару минут? Ты же получила мое письмо о том, что я нашла квартиру? Знаю, давно было пора съехать – и так загостилась.

Не успела она ответить, как вошел один известный актер. Я сразу его узнала – любой бы на моем месте узнал этого красавчика с внешностью Кена. «Наверное, дверью ошибся», – подумала я, когда он скинул пальто и передал его официанту. Но тут новоприбывший радостно воскликнул:

– Джесс!

Сестра шепнула мне на ухо:

– Бери на заметку: он инвестирует в информационные технологии. Расскажи ему о клубе.

Следом пришел известный режиссер, который зачем-то назвал мне свое имя, хотя в этом не было никакой необходимости. И вот вся компания в сборе: десять важных персон из Нью-Йорка и мы с Джесс. Далее я целых полчаса наблюдала, как моя сестра курсирует между гостями, невзначай касаясь их плеч рукой и представляя людей друг другу. Сама же я слонялась от одной группки к другой, раздавая неловкие приветствия.

Когда всех пригласили к столу, комната уже гудела от смеха и разговоров, словно школьный двор во время перемены. Прислушиваясь к беседам, я начала понимать стратегию Джесс. У всех собравшихся было что-то общее: художник вынашивал идею бизнеса, бизнесмен коллекционировал картины; главный редактор только что вернулся с кинофестиваля в Марфе[14], где режиссер планировал снимать свой следующий фильм.

Я клевала салат с утиной грудкой, слушала, как основатель фонда дает телеведущей консультацию по спасению брака, а известный актер советует редактору организовать «Музей журнала», поскольку сфера глянца находится под угрозой исчезновения.

– А вы чем занимаетесь? – спросил он меня, когда выдалась пауза. – Наверняка чем-то перспективным.

Вскоре общий разговор возобновился, и я вдруг поняла, что является движущей силой этого ужина и позволяет гостям Джесс быть такими открытыми: вовсе не взаимный интерес к стартапам или искусству, а опыт достижения успеха. Они обитали на одной широте, дышали одним воздухом. У них даже интонации были схожи: они понимали друг друга с полуслова.

А сама Джесс – дочь фермера, молча сидевшая у дальнего края стола на семейных трапезах, застенчивая тихоня, порой такая робкая даже со мной, – непринужденно болтала и смеялась, запрокинув голову. Она была в своей стихии. Она была одной из них.

Легонько постучав ножом по своему бокалу, Джесс поднялась со стула.

– Благодарю вас всех, что пришли. – Голос ее, по обыкновению, был немногим громче шепота. Гости невольно затихли, обратившись в слух. – Я очень рада видеть, что вам приятно общество друг друга. Надеюсь, вы успели познакомиться с моей младшей сестрой Стиви и уже знаете о бизнес-клубе, который она открывает вместе с Лексом Адлером – с ним некоторые из вас тоже знакомы.

Я покраснела, кивнула официанту, кружившему вокруг с вином, и глянула через стол на Джесс, прошептав одними губами: «Спасибо!» Но Джесс уже опустила глаза в свои записи и ничего не заметила.

– Итак, для чего я вас здесь собрала? Во-первых, чтобы рассказать о фонде, которым руковожу, – продолжила она. – Я приготовила целую речь и даже запаслась шпаргалками, – Джесс помахала кипой исписанных листков, – но не буду их использовать. Вместо этого я расскажу вам о Мики – молодой девушке, с которой познакомилась благодаря фонду.

Слушая Джесс, я забыла о других гостях. Я не могла отвести от нее глаз – никто из нас не мог. Моя сестра, вдохновенно раскинув руки, держала внимание всех собравшихся.

– Поздравляю, Джесс! – сказала я, когда гости разошлись. – Чудесный вечер! А твоя речь… Мне не терпится снова повстречаться с Мики! И еще: я, конечно, знала, что у тебя есть влиятельные друзья, но сегодня был просто «полный отпад», как сказал бы Лекс. Он лопнет от зависти, когда я ему расскажу!

– Пусть приходит на следующую встречу.

– В общем, спасибо, что пригласила! И спасибо тому, кто не смог прийти и освободил местечко для меня.

– Стиви, пришли все, кого я приглашала.

– Джесс, мы можем поговорить?

– Прямо сейчас?

– Насчет моего письма про квартиру, которую я нашла, – ты его получила?

– Да. Прости, что не ответила. Мне было так…

– Некогда. Я понимаю.

– Тебе нужна помощь с залогом? Знаю я этих риелторов: если у тебя нет кредитной истории, они готовы три шкуры содрать.

– Спасибо, все в порядке. У меня были кое-какие накопления. Лекс предложил стать моим гарантом.

– Лекс? Почему ты не попросила меня?

– Джесс, ты и так для меня столько всего сделала!

– Когда ты съезжаешь?

– В воскресенье.

Немного помолчав, она со вздохом сказала:

– Знаешь, Стиви…

– Что?

– Ты ведь могла и остаться.

– Жить с тобой?

– Да.

– Но я думала…

– Я не рассчитывала, что ты останешься навсегда, и мы никогда не говорили о конкретных сроках, но я… ожидала, что ты поживешь у меня хотя бы полгода.

– Джесс, я полагала, ты мечтаешь вернуть квартиру в свое единоличное пользование! Не хотелось злоупотреблять твоей добротой.

– С чего ты взяла, что злоупотребляешь моей добротой? Между прочим, то письмо меня очень обидело. До глубины души! Ты ведь даже не говорила, что ищешь квартиру. Я была в полном недоумении.

– Я не хотела лишний раз тебя беспокоить! Ты приютила меня, волшебным образом нашла мне работу… Я решила, что пора для разнообразия сделать хоть что-то самой, а потом уже рассказать тебе – когда все будет улажено. Я думала, ты обрадуешься…

Она кивнула, сняла браслеты и положила их на стол.

– Слушай, я ведь еще могу отказаться, – сказала я. – Попробовать вернуть залог…

Джесс покачала головой:

– Нет. Тебе нужно собственное пространство, собственная жизнь. Я понимаю. Прости, что наговорила лишнего: это было несправедливо по отношению к тебе. Стиви, я рада, что ты сумела найти подходящее жилье. Хорошие квартиры на дороге не валяются.

– Я не уверена, что она такая уж хорошая…

– Район прекрасный, гораздо новее Трайбеки. Просто идеально для тебя. К тому же находится в старом добром Ист-Виллидж, где прошли мои лучшие годы.

– Дискотеки со старперскими танцами?

– Ха-ха! И это тоже. Думаю, некоторые улочки, особенно в самой восточной части, еще сохранили очарование той эпохи.

– Мы будем часто видеться… – Слова подбирались с трудом. Я снова ее теряла. – Даже чаще, чем теперь, – как раз потому, что не будем жить вместе. Нам просто придется находить на это время!

– Да. – Джесс явно мне не поверила. Она посмотрела на часы. – У меня деловой завтрак в семь тридцать. Нам пора.

Одиннадцать

Глядя на мои приготовления к приходу ночной няни, я с трудом поверила, что планирую мирно спать всю ночь напролет. Решив обойтись без помады, я наношу на свое мертвенно-бледное лицо тональный крем, расчесываю волосы и переодеваюсь. Сейчас придет моя спасительница, чтобы подарить мне самый ценный подарок: десять часов свободы. Меньшее, чем я могу ее отблагодарить, – привести себя в божеский вид.

Зато моя квартира практически безупречна, если не обращать внимания на облупившуюся местами краску и потертую мебель. Правда, у меня всего две комнаты – спальня и гостиная, – а эта дама наверняка привыкла к шикарным детским с креслами-качалками и забавными зверятами на обоях. Что ж, придется компенсировать скромность интерьера чистотой и уютом.

На футболке спереди проступают два мокрых пятна. Я прекратила грудное вскармливание три дня назад, но моя грудь, похоже, не в курсе. Когда Эш начинает хныкать, она набухает, и мне в итоге приходится использовать молокоотсос, одновременно приучая его к бутылочке. Пока он, извиваясь как червяк, с широко разинутым ртом тянется к моим соскам, я пытаюсь подсунуть ему их пластиковый аналог. Надеюсь, сегодня, когда мы будем в разных комнатах, грудь утихомирится как миленькая.

Девять часов. Звонок в дверь. Аллилуйя! Прежде чем открыть, я в ликовании совершаю круг почета по прихожей.

Ночная няня оказывается совсем не такой, как я представляла. Она настоящая великанша: гигантская фигура заполняет весь дверной проем, заслоняя падающий из коридора свет. Во время рукопожатия моя ладонь тонет в ее ручище. Рядом с ней я чувствую себя ребенком, а Эш, когда она его укачивает, и вовсе выглядит как мальчик-с-пальчик.

И все же, несмотря на пугающие размеры, она, похоже, милая и добрая. И никуда не исчезает, как вечно занятые акушерки в родильном отделении. Когда она баюкает Эша, гладит его пушистую головку, что-то шепчет ему – так тихо, что я не могу разобрать ни слова, как ни пытаюсь, – он сразу успокаивается.

Зато я почему-то напрягаюсь. У меня совершенно нет желания брать на руки своего ребенка, но видеть его на руках у кого-то другого немного странно.

– Похоже, ему очень удобно, – говорю я, стараясь не выдать недовольства.

– Я ведь уже давно этим занимаюсь… – Помнится, Джесс говорила, что благодарные клиенты прозвали эту няню «заклинательницей младенцев». – Хотите его подержать?

– Нет-нет, продолжайте.

Я стараюсь запомнить малейшие детали, чтобы потом использовать их самой: под каким углом согнут ее локоть, насколько сильно прижата ладонь к его головке.

– Как проходят первые недели после выписки? – спрашивает она.

– Спасибо, хорошо, – сухо отвечаю я. Что мне еще сказать? Что я на грани?

– Устаете, наверное? Ваша сестра сказала, что вы совсем одна.

– Думаю, все мамы устают с младенцами – не важно, одни они или нет.

– Конечно. Именно поэтому я и здесь. Ну а теперь расскажите мне о ночном режиме малыша.

Я вдруг чувствую себя как на экзамене, к которому не успела подготовиться.

– Если честно, у него нет никакого режима. Обычно около половины десятого я даю ему бутылочку. А дальше – как пойдет.

– Ну, это поправимо, – говорит она. – Я могу помочь наладить кормление по часам.

– Буду вам очень признательна.

– Скажите, вы его пеленаете?

– Нет, а надо?

– Некоторым малышам это нравится; им так уютнее – как будто они снова вернулись в материнскую утробу. И тогда они быстрее успокаиваются.

Сколько же я всего упустила!

– Научите меня?

– Конечно.

Няня кладет Эша на пеленку и, словно эксперт по оригами, ловко заворачивает его в ткань.

– Готово! Буррито с младенцем. Если хотите, можем еще пару раз сделать это вместе ближе к утру. – Она смотрит на часы и добавляет: – Думаю, вам пора баиньки.

До меня не сразу доходит, что речь обо мне.

С тяжелым вздохом, означающим «неужели мне и правда придется его покинуть», я подхожу к плетеной люльке и склоняюсь над Эшем.

– Спокойной ночи, мой хороший!

Я впервые его так называю.

– Не волнуйтесь, мамочка, с ним все будет в полном порядке, – заверяет она.

В ответ я улыбаюсь «храброй» улыбкой, толкаю дверь в спальню и закрываю ее за собой. Какое облегчение! Я ложусь на кровать и проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь в четыре. Груди – словно два шара для боулинга; верхняя часть пижамы промокла насквозь. Бегу в кухню и вынимаю из стерилизатора молокоотсос. Ночная няня сидит на диване, не отрывая глаз от «корзины Моисея».

– Все в порядке? – шепотом спрашивает она при виде меня.

– Не понимаю, почему молоко продолжает прибывать, – отвечаю я.

– Вы сказали, что перестали кормить грудью три дня назад?

– Да. Сначала убрала пару дневных кормлений. Мне кажется, молокоотсос только стимулирует выработку молока.

– Вам придется сцеживаться, если не хотите заработать мастит. Когда закончите, принесите молоко мне – покормлю малыша. Чего добру пропадать? Все лучше, чем сливать его в канализацию!

В течение следующего часа я сижу в ванной на унитазе, чувствуя, как силиконовые воронки то втягивают, то отпускают мои соски, и слушая злобное ворчание насоса. Я думаю о няне и ее всенощном бдении в соседней комнате. О том, что Эшу с ней, похоже, очень хорошо. За всю ночь я не услышала ни единого писка, хотя стены довольно тонкие. Неужели она так и просидит до утра у плетеной колыбели, готовая подхватить его на руки и утешить, едва он откроет глаза?

Я вручаю ей бутылочку со сцеженным молоком, и тут Эш начинает ворочаться.

– Как раз вовремя! – улыбается она.

Я встаю позади и наблюдаю, как она его кормит. Знаю, что стоять над душой неприлично, но почему-то не могу отвести взгляд. В голове не смолкает тихий писк: примерно так звучит пожарная сигнализация на севших батарейках. Возможно, у меня начинается мигрень.

– Хотите сами его покормить? – мягко спрашивает она.

– Нет, спасибо, – отвечаю я. – Мне надо поспать.

Прежде чем лечь в кровать, я набираю сообщение Джесс.

Можешь отменить ночную няню? Спасибо за заботу, но это не работает. Извини.

В спальне царят пустота и безмолвие. Шум в голове прекратился. Никто не сопит, никто не орет. Чем не блаженство? Ради этого стоит и потерпеть. Я стираю сообщение и закрываю глаза.

Я просыпаюсь от звука раздвигаемых занавесок и запаха тостов. Неужели я снова в больнице?

– Доброе утро, моя дорогая! – Возвышаясь надо мной, ночная няня ставит на прикроватный столик тарелку и передает мне Эша. – А вот и ваш малыш! Он прекрасно себя вел. – Эш смотрит на меня и вздыхает. Опять ты… – Ну а я тогда пойду. Увидимся вечером?

Я отвечаю не сразу. Несмотря на ночное сцеживание, я чувствую себя отдохнувшей. Должно быть, в общей сложности я проспала восемь с половиной часов. Восемь с половиной!

– Да. Спасибо!

Наконец-то ко мне вернулась энергия! Надо использовать ее на полную катушку, говорю я себе, когда няня уходит. Попробую применить все хитрости, которым она меня научила.

Я снова и снова пробую запеленать Эша, но у меня ничего не выходит – даже ролики с ютьюба не помогают. Он ерзает и дрыгает ногами, пока пеленка не сбивается в мятый бесформенный ком.

Не теряя самообладания, я ласково воркую, глажу его и качаю – на мой взгляд, в точности, как это делала няня. Однако результат опять практически нулевой. Где мне тягаться с профессионалами! Эш выгибает спину и размахивает руками, словно хочет наложить на меня заклятье, чтобы я исчезла, а на моем месте появилась она. Стоит мне взять его на руки и прижать к себе, он весь сжимается и начинает извиваться, как лобстер над кастрюлей с кипятком.

– Как вы сегодня? – спрашивает няня, когда я открываю ей вечером дверь.

– Гораздо лучше, спасибо! – отвечаю я; мне не хочется признавать поражение.

– Вот и хорошо, – говорит она и берет Эша на руки. Он сразу расслабляется. – С таким крохой главное – хорошо высыпаться. Это все меняет! Помню по себе.

– У вас есть дети?

– Дочь. Ей уже тридцать два!

– А внуки?

– Пока нет. Жду не дождусь. Ох, Эш, по-моему, тебе нужен чистый подгузник!

– Сейчас поменяю, – смущенно бормочу я.

Как можно было не заметить, что ребенок испачкал подгузник? Да что ж я за мать-то такая! Никудышная, безалаберная.

– Тяжело, когда приходится все делать самой, – сочувственно говорит няня, пока я выдергиваю из упаковки пару влажных салфеток.

Как ни странно, мои глаза вдруг наполняются слезами.

– Я ведь тоже была матерью-одиночкой, – добавляет она.

– Правда?

– Да. Хотя и не по своей воле. Так уж вышло. – Тень воспоминаний пробегает по ее лицу.

– И как вы справлялись?

– Честно говоря, с трудом. Особенно поначалу. Меня угнетала ответственность. И одиночество. Мой вам совет: соглашайтесь на любую помощь, кто бы ее ни предлагал. Зато мне не пришлось ее ни с кем делить. Знаете, в конце концов я поняла, какое это счастье. Мы были так близки! Мы и сейчас близки. И вы к этому придете. Станете друг для друга всем.

В ту ночь мне не спится. Тишина не успокаивает, а давит. Я привыкла реагировать на каждый писк, и когда не слышу ни звука, моя тревога зашкаливает. «Какое это счастье», – вертятся в голове ее слова. У меня получится! Я буду стараться изо всех сил, и все получится.

Но беспокойный ум упрямо возвращает меня в Нью-Йорк, к двойному стуку люков под колесами проезжающих по Авеню А такси, к заливистому вою сирен. Туда, где я предпочла бы сейчас оказаться.

На рассвете, когда приходит время очередного кормления, я открываю дверь спальни и тихо-тихо, на цыпочках, иду на кухню за стаканом воды.

При виде меня она прикладывает палец к губам. Эш, не просыпаясь, ест из бутылочки.

Это я должна быть с ним, говорю я себе. Как мне наладить связь с ребенком, если кормить, обнимать, успокаивать его будет кто-то другой?

Утром я ей все говорю.

– Я вам так благодарна за эти пару ночей! Спасибо, что помогли ему наладить режим, а мне дали возможность выспаться.

– Была рада помочь.

– Думаю, дальше мы и сами справимся.

– Вот как? Вы уверены?

Неужели она обиделась? Или просто удивлена? Впрочем, не важно: я знаю, что это правильное решение.

– Уверена.

– Что ж, у вас есть мой номер – на случай, если я снова понадоблюсь.

– Да.

– Ну хорошо. Тогда удачи вам, Стиви. – Она надевает шарф, собирает свои вещи. – У вас чудесный малыш.

– Спасибо.

На пороге няня оборачивается.

– Со временем станет легче, – говорит она. Потом улыбается и тихо закрывает за собой дверь.

И мы снова остаемся одни.

Двенадцать

Мы с Лексом стояли на крыше клуба, ожидая начала вечеринки. Был теплый апрельский вечер; солнце постепенно опускалось между небоскребами, расцвечивая окна огненным заревом. Внизу, словно костяшки домино, выстроились вереницей вдоль обочины черные лимузины. Открылась дверь. Тротуар осветился вспышками фотокамер.

Лекс глянул на часы.

– Представление начинается! – сказал он.

Мы сели в лифт и спустились на первый этаж.

– Так и будешь в кепке? – спросила я.

– Угу, – кивнул он.

Я ни разу не видела Лекса без вязаной шапки или кепки. И уже готова была поверить в теорию Нейтана о том, что Лекс скрывает под головным убором редеющую шевелюру.

– И в них? – Я показала на тряпичные кеды, выглядывающие из-под штанин небесно-голубого костюма.

– Конечно.

Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись.

– Охренеть! – прошептал Лекс.

Прямо перед нами, под люстрой в виде спутника, в окружении толпы из одетых во все черное мужчин и женщин, стоял высокий мужчина в точно таком же наряде, как у Лекса, – от тряпичных кед до бейсболки. Это был актер со званого ужина Джесс.

Лекс направился к нему, протягивая правую руку.

– Классный прикид! – донеслись до меня слова актера.

«Попытка не пытка», – подумала я, написав его имя на плотном кремовом конверте с приглашением. Он внимательно слушал, когда я рассказывала о клубе, и даже казался заинтересованным. Но я совершенно не рассчитывала, что он и в самом деле придет.

Нейтан стоял наверху лестницы с коктейлем в одной руке и мини-тако с рыбой в другой.

– Выходит, я был прав насчет платья? – крикнул он, перекрывая смех и болтовню.

В прошлую субботу мы облазили весь Сохо в поисках подходящего для меня наряда – такого, чтобы, как выразился Нейтан, «все сразу поняли, кто здесь соучредитель». «Но ведь я не соучредитель!» – возразила я. «Вот именно!» – ответил он.

– Да, ты был прав насчет платья, – признала я. – Хотя теперь непонятно, как платить за аренду в этом месяце. Еще и волосы постоянно цепляются за эту штуку. – Я потянула за ожерелье из разноцветных стекляшек.

– Выглядишь потрясающе! – сказал Нейтан, отбрасывая челку с глаз.

– Спасибо. Сама себя не узнаю. Как будто это не совсем я.

– Ну конечно, ты! – заверил меня Нейтан. – Стиви Стюарт, добро пожаловать в новую жизнь!

Я рассмеялась. Мы смотрели на колышущуюся внизу нарядную толпу.

– Сколько здесь громких имен! Кто бы мог подумать… – сказала я.

– Слева актеры, справа политики… А мэра видела? Даже не верится, что это всего лишь коворкинг для айтишников, а не самый модный бар Нью-Йорка. Знаешь, кого я встретил?

– Кого?

– Твоего двойника. Она стояла у барной стойки.

– Джесс? Не думала, что она придет.

– Обалдеть, как вы похожи! То есть она, конечно, явно старше, но ваши брови, губы… Я как идиот подошел и ляпнул: «Готов поспорить, что вы – сестра Стиви».

– У нас все-таки общие гены.

– Она сказала, что искала тебя повсюду, но так и не нашла, и что ей скоро уходить. Это было… – Он вытащил из кармана свой айфон. – Примерно полчаса назад.

– Не очень-то хорошо она меня искала.

– Надеюсь, ты не обижаешься? Посмотри, сколько здесь народу! И потом, она…

– Она что?

– Такая магнетичная. Женщина-загадка.

– В каком смысле?

– Похоже, она здесь всех знает – возле нее постоянно толклись какие-то приятели. Бесконечные обнимашки, улыбки, смех и очень проникновенные беседы: люди подходили почти вплотную, чтобы перекинуться с ней парой слов.

– У нее ужасно тихий голос.

– Ага, и мне это ужасно нравится – такая редкость для Нью-Йорка! В общем, как ты и говорила, она правда очень крутая. Что называется, «со связями». Но когда я к ней подошел и представился, она вроде как стушевалась, стала вдруг такой хрупкой и ранимой…

– Она всегда ведет себя немного странно с моими друзьями. Может, ты ее смутил.

Джесс я так и не нашла. Но еще целых четыре часа здание клуба, похоже, оставалось точкой притяжения для всего города. Словно ничего другого больше не существовало.

Проводив гостей, мы с Лексом снова сели в лифт, поднялись на крышу и нырнули за барную стойку.

– Последняя зеленая бутылка! – сказал Лекс. Откупорил ее, налил два бокала и, передав один мне, добавил: – Итак, мы это сделали. Отличная работа, команда!

– Спасибо, – ответила я.

Вряд ли он догадывался, что я благодарила его за все сразу: за мозаику желтых огней, что плыли в сторону Мидтауна и тонули в чернильном омуте Центрального парка; за такси, что сновали далеко внизу, визжа тормозами и нервно сигналя. За то, что дал мне шанс зацепиться; стать здесь своей.

Наши взгляды скрестились над бокалами на пару лишних секунд, а затем мы оба улыбнулись и вновь опустили глаза на запруженную машинами дорогу. И тогда я впервые подумала, что это могло бы вылиться во что-то большее.

Тринадцать

Не знаю, кому пришло в голову встретиться в кафе с игровой зоной для детей. Самому старшему из малышей не исполнилось и двух месяцев. Максимум, на что он способен, – обхватить чей-нибудь палец. Вигвам, игрушечная кухня, разноцветные счеты – все это останется невостребованным. И тем не менее мы здесь: шесть женщин и шесть младенцев всех форм и размеров, рожденных с разницей в месяц. Сидим за простым прямоугольным столом на псевдодизайнерских стульях.

Жалела ли я, что отказалась от ночной няни? Не то слово! Я проклинала себя за эту глупость. О чем я только думала, принеся в жертву свои безмятежные ночи? Каким образом почти полное отсутствие сна помогло бы нашим отношениям? Такие мысли крутились у меня в голове, когда поутру мы с Эшем настороженно таращились друг на друга.

У меня не хватило мозгов попросить няню вернуться, однако я воспользовалась ее советом. «Принимай любую помощь». Поэтому я вынырнула из трясины своей депрессии и начала участвовать в обсуждениях в WhatsApp-группе недавно родивших мамочек. Увидеть Эша в руках профессионала оказалось страшным ударом по моему самолюбию. Возможно, теперь, пообщавшись с любителями, я перестану чувствовать себя такой ущербной. Возможно, им тоже непросто дается материнство.

Я посетила лишь половину из восьми занятий курсов подготовки к родам. Занятия проходили в комнате с тонкими коричневыми коврами и глянцевыми белыми стенами. Если у кого-то вдруг начнутся преждевременные роды, то заляпанные околоплодными водами стены можно будет легко отмыть. Свои частые прогулы я объясняла срочной работой. С семи до девяти вечера мой смартфон разрывался от уведомлений: мне на электронный ящик сыпались имейлы из Нью-Йорка, требующие – о чем я с важным видом сообщила своим пренатальным коллегам – немедленного ответа.

На самом деле я избегала этих встреч из-за пустующего рядом стула. Все остальные приходили вдвоем – точнее, втроем, если считать без пяти минут новорожденных, пинавшихся в животах у матерей. Лесбийская пара, которая могла бы отвлечь на себя внимание, так и не появилась, – к моему огромному разочарованию. Невозможно было представить более традиционную гетеросексуальную группу людей.

Ведущая курсы акушерка очень старалась и даже вставала со мной в пару во время изучения техники массажа или взаимного опроса (Что такое слизистая пробка? Когда пора звать акушерку?). Хотя, по-моему, прекрасно понимала всю нелепость ситуации. Какой смысл в дублере, если самого актера нет и не предвидится?

Когда на одном из занятий решили создать группу в WhatsApp и пустили по кругу листочек, я тоже написала свой номер – не иначе как из-за дурацкого синдрома упущенной выгоды. В тот же вечер начали звякать уведомления. Я их мигом отключила. Но на протяжении последующих пары месяцев периодически открывала приложение и заглядывала в чат.

Лента сообщений пестрела фотографиями первых минут после рождения, сделанных словно под копирку. В кадре – два лица: одно сияет румянцем послеродового триумфа, на другом застыло выражение экзистенциального ужаса. И подпись: «Руби Мэй родилась как раз к пятичасовому чаю. Вся семья Райт на седьмом небе от счастья». Далее – бесконечные обсуждения правильного режима кормлений, диатеза, первых зубов и цвета стула. Если кто-то задавал вопрос, остальные считали своим долгом на него ответить. И не важно, что все советчики были одинаково некомпетентны.

Я продолжала следить за чатом, но ничего не писала. Возможно, с моей стороны это было свинством – не отвечать на вопросы, не подтверждать, что он благополучно родился, не оставлять свои зеленые сообщения среди их белых. Я не выходила из группы по чисто эгоистическим соображениям. Вдруг мне самой приспичит задать срочный вопрос посреди ночи?

Когда я наконец вышла на связь, мамочки встретили блудную дочь с распростертыми объятиями.

– Мы здесь, иди сюда!..

– А вот и самый главный малыш!

– Он просто чудо!

– Как ты, Стиви?

– Спасибо, все хорошо, – отвечаю я, разматывая шарф. – Простите, не помню, как вас зовут.

Длинноволосая брюнетка с глубоко посаженными глазами густо краснеет. Улыбка сходит с ее лица. Она гладит своего малыша по головке, увенчанной копной рыжеватых волос, похожих на парик.

– Мы Стенли и Кэти, – говорит она.

Я сажусь и оглядываю группу женщин. Склоненные к младенцам головы. Тишину то и дело нарушает причмокивание. Мои соски рефлекторно напрягаются.

– Как у Эша со сном? – спрашивает другая мамочка.

– Спит максимум три часа подряд, и то если повезет.

Не стоит, пожалуй, упоминать временную передышку, полученную благодаря Джесс.

– Три часа? Ничего себе! Как здорово!

– Правда? Зато в течение дня он сущий монстр! На этой неделе его крики стали еще пронзительнее.

– Ему сейчас три недели, да? – спрашивает мамочка в бледно-серой шапке с помпоном, под которой наверняка скрываются немытые волосы. – Наверное, у него как раз идет Неделя Чудес.

– Простите, что вы сказали? – переспрашиваю я.

– Так называют периоды скачков развития, – объясняет она. – Малыши в это время становятся очень беспокойными. Если не ошибаюсь, Эш родился на неделю позже предполагаемой даты?

– Да.

Похоже, Серая Шапка знает моего ребенка лучше, чем я.

– Значит, на самом деле ему уже четыре недели. Немного рановато для первой Недели Чудес – но, может, он у вас вундеркинд!

– Наверняка.

– Ха-ха. В общем, в этом возрасте они начинают осознавать окружающий мир.

– Понятно, – говорю я. – И что можно сделать?

– Ничего, – улыбается она. – Просто набраться терпения.

Я достаю из потертой Ребеккиной сумки для подгузников бутылочку, термокружки с холодной и горячей водой и банку молочной смеси. Когда я выкладываю свой арсенал на стол, все потрясенно ахают. Искусственное вскармливание! Воцаряется тягостное молчание. Даже вигвам в углу немного поник.

– Начала на этой неделе. Я не была уверена, что Эшу хватает моего молока, – оправдываюсь я. Почему я не могу сказать правду? – В первые дни было такое чувство, что грудь вот-вот лопнет, но теперь все прошло. И, между прочим, никакого мастита! Думаю, это обычная страшилка, чтобы женщины продолжали кормить грудью.

Звенящая тишина. Представляю, как бы они отреагировали, узнав, что две ночи подряд за Эшем ухаживала совершенно посторонняя женщина!

– Понятно, – сухо кивает мама малыша Стэнли. – Может, еще чаю?

– С удовольствием! – радостно соглашаются остальные, будто им предложили кусок торта или порцию кокаина. Все протягивают двухфунтовые монетки – можно подумать, мы кутящие в складчину студентки! Стенли-плюс-Кэти идет на кассу, чтобы купить четыре чая с ромашкой и один американо для меня.

Еще одна женщина (совсем ребенок! Помнится, увидев ее на занятиях, я подумала, что гожусь ей в матери) легонько хлопает меня по руке.

– Стиви! Вы ведь еще не рассказывали нам о родах!

Воспоминания вдруг снова переносят меня в больницу; я стою на четвереньках, каждая схватка – словно торнадо; ужасно хочется тужиться, а акушерка куда-то вышла. Когда она мне так нужна! Без нее я чувствую себя слепым котенком. Как я буду рожать совсем одна? Мне дико страшно. Мы наверняка умрем – и я, и ребенок!.. Тут меня накрывает очередная схватка, и я слышу чей-то вой, пронзительный и жуткий, словно раскат грома. И внезапно понимаю, что вой исходит от меня.

Усилием воли я прогоняю это воспоминание, запихиваю его в шкатулку и решительно захлопываю крышку. Поскольку мои роды – не общественное достояние, незачем о них рассказывать каждому встречному и поперечному.

– Мне нужно отлучиться в туалет, – говорю я ей. – Не присмотрите за Эшем?

Уборные находятся в противоположном конце помещения, метрах в тридцати. Первые несколько секунд мне кажется, будто я что-то забыла – сумочку, руку или ногу. Однако вскоре меня охватывает блаженное чувство облегчения. В голове проясняется. Я еще долго сижу на унитазе, тупо уставившись на усеянную кровавыми пятнами прокладку.

Когда я возвращаюсь, Эша держит на руках уже другая женщина, а разговор успел перейти на «папочек».

– Он так здорово о ней заботится.

– Он берет на себя все ночные кормления.

– Знаете, какой день был самым ужасным? Когда закончился его отпуск по уходу за ребенком и он снова вышел на работу!

– Он от нее просто без ума! Я уже начинаю ревновать!

Заметив меня, они меняют пластинку:

– Он вечно требует секса. А мне сейчас совсем не до этого.

– Когда она плачет по ночам, он делает вид, что не слышит.

– Он постоянно жалуется на усталость. Можно подумать, я не устаю!

– Он считает, что я вроде как в отпуске. Сижу себе дома, ничего не делаю. Попробовал бы сам провести весь день с ребенком – посмотрела бы я на него!

«Неужели весь этот спектакль предназначен для матери-одиночки? Не тратьте понапрасну кислород, – думаю я, закипая. – Даже не пытайтесь меня убедить, что ребенок может спасти отношения. Посмотрите на маму с папой, посмотрите на Ребекку с Дэвидом. Дамочки, вы еще в самом начале пути!»

Рано или поздно вы будете шипеть друг на друга в предрассветные часы, мысленно добавляю я, насыпая в пластиковую бутылочку шесть ложек смеси. Каждая порция падает на дно с приятным «шух».

А когда он захрапит, вы толкнете его в ребра и внезапно осознаете, что это ваш первый физический контакт за несколько недель.

И все же…

Попробуйте представить хотя бы на секунду, каково это – ухаживать за младенцем одной. Когда рядом нет еще одной пары рук, готовых помочь. Некому его подержать, когда ваш ужин стынет, или когда вам нужно принять душ или сходить в туалет по-большому.

Я добавляю сто миллилитров горячей и сто миллилитров холодной воды из соответствующих фляжек. Попробуйте представить, каково это – целый месяц слушать нескончаемые вопли по шестнадцать часов в день. Я трясу бутылочку, пока отрава полностью не растворяется.

– Когда планируете выходить на работу? – спрашиваю я всех.

Эш опустошает бутылочку, и я готовлю план побега. В гробу я видела такую поддержку! Мы словно из разных миров.

Но когда я начинаю собирать свои вещи – пеленки, фляжки, подгузники, пустышки, влажные салфетки разбросаны по столу, как остатки авиакатастрофы, – все делают то же самое. Затем одна из них предлагает вместе прогуляться.

Спустя полчаса я волочусь в конце вереницы новехоньких колясок, медленно ползущих вверх по склону холма меж дубов. Ночью был ливень с грозой, и на дорожках парка валяются короткие, ослепительно-белые на сколах обломки деревьев.

В первом триместре беременности я здесь частенько бегала, перепрыгивая через собачьи какашки и улавливая обрывки разговоров. Эта рощица находится недалеко от центра: всего полчаса пешком от собора Святого Павла и примерно столько же – от клуба. Но поскольку она расположена на возвышенности, возникает такое чувство, будто паришь над городом. Время от времени, словно крыло зимородка, между деревьями мелькает башня из стекла и стали.

Мы идем в гору мимо собаки неопределенной породы с жесткой шерстью, напоминающей железные опилки; мимо парочки влюбленных подростков, которые прикрывают рот ладошкой и прыскают, завидев нас – торжественную шеренгу из шести женщин, толкающих перед собой шесть колясок. Мы останавливаемся на вершине холма, и женщина-ребенок вытаскивает свой айфон. Вся компания вдруг начинает улыбаться, поправлять вязаные шапки и шарфы, приглаживать волосы.

Держа телефон на расстоянии вытянутой руки, наш фотограф поворачивает экран, так чтобы мы видели себя в перекрестие нитей объектива: веселая группка мамочек и я, вся в черном с головы до пят и с унылым пучком на затылке. Нажимает на кнопку камеры, и в следующее мгновение пять пар глаз возвращаются к малышам в колясках. Как только фотография загружается в группу WhatsApp, звучит разноголосица уведомлений. Вид у меня рядом с моим «комочком счастья» довольно кислый: сразу ясно, что я предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте. В то время как другие искрятся радостью первых недель материнства.

Вечером я вновь разглядываю фото и думаю о том моменте на вершине холма, о женщинах, объединенных искренней взаимной симпатией, весь мир которых облачен в удобный комбинезончик и уложен в брендовую коляску. Я смотрю на затесавшуюся среди них участницу погребальной процессии, и мне вдруг становится так жаль ее – ту, что переводит взгляд с одного лица на другое, а потом на сияющий за деревьями город. Ту, что смотрит куда угодно, только не на ребенка перед ней. Мне жаль себя.

Но больше всего мне жаль Эша.

Четырнадцать

Я обожала свое новое жилище, свой «дворец», как я однажды в шутку сказала Нейтану, а он и запомнил. С тех пор это название прочно укрепилось в нашем лексиконе. «Стиви, это и есть самый настоящий дворец: триста квадратных футов[15] первоклассной недвижимости в Ист-Виллидж!» Квартира была совсем крохотной, зато моей – мой собственный кусочек Нью-Йорка в типичном многоэтажном здании из фильмов семидесятых годов, с шершавыми кирпичными стенами, уложенным елочкой паркетом, малюсенькой ванной, в которой я помещалась только сидя, и втиснутой между спальней и ванной минималистичной кухонной зоной с холодильником и плитой на две конфорки, гордо именующей себя кухней. «Здесь что, совсем нет столешницы? Или я чего-то не понимаю?» – сказал Нейтан, впервые зайдя ко мне.

Несмотря на все очарование, у моей квартиры не было ни террасы на крыше, ни мусоропровода, ни встроенного кондиционера, как в шикарных апартаментах Джесс. Поэтому, когда сестра попросила за ними присмотреть на период ее командировки в Майами, я побросала в сумку кое-какие вещи и взяла такси до центра. Я была рада, что она снова пригласила пожить у нее, окончательно простив за «побег». И в то же время у меня мелькнула мысль, что Джесс пытается напомнить мне, чего я лишилась.

Я развесила свои летние платья, фруктовое разноцветье красного, желтого и фиолетового оттенков, на деревянные вешалки (сестра выделила мне место в гардеробной и разрешила занять ее спальню); качнувшись пару раз, они замерли рядом с ее однотонными блузками и классическими платьями без рукавов. Мои наряды выглядели кричащими, нелепыми. Затем я увидела на обороте двери целую серию полароидных снимков, которых раньше не замечала: на них были изображены комплекты одежды, подобранные в соответствии с сезоном. Широкие джинсы с замшевыми балетками и кашемировой водолазкой. Черное платье, сапоги до колена из состаренной кожи и байкерская куртка. Инструкции стилиста!

– Привычки успешных людей, – усмехнулся Нейтан, когда я рассказала ему о находке. – Бери на заметку.

И я брала. Всю ту неделю я жила жизнью Джесс: ходила в ее маникюрный салон, где мастер поначалу приняла меня за Джесс – так мы были похожи; бегала по ее маршруту вдоль реки, мимо вертолетной площадки и пирсов – как мы делали вместе в первый же уик-энд после переезда в Нью-Йорк.

Поддерживала в доме идеальный порядок, следуя ее примеру. Даже вела себя по-другому: старалась двигаться плавно, как она, чтобы ничего не задеть и не испортить. «Можешь пригласить друзей – Нейтана или кого-нибудь еще», – сказала Джесс, будто речь шла о детском празднике. Но я не стала никого звать. Побоялась, что беспорядок расцветет в ее апартаментах пышным цветом, словно плесень в банке варенья. Я не могла так рисковать.

– Обычно ты идешь с другой стороны, – сказал Лекс однажды утром, заметив, как я перехожу дорогу к нашему офису.

Я улыбнулась, догадываясь, о чем он думает. Затем, позволив этому предположению на мгновение повиснуть в воздухе, пояснила:

– Поживу эту неделю у Джесс.

– Вернулась в район получше?

– Мне нравится мой Ист-Сайд.

– У Джесс и правда потрясающая квартира. Один вид чего стоит!

– Ты там был?

– Мой приятель Аарон с ней встречался. Пару раз мы приходили на ужин.

– Ясно.

– Она тебе не говорила?

– Нет.

– Это было лет пять назад.

– Надо полагать, готовил Аарон?

– Он вообще-то шеф-повар. Так что да.

– Почему они расстались?

– Честно говоря, не знаю. У них возникли какие-то непримиримые разногласия. Возможно, это к лучшему. Он хороший парень, интересная личность, но кто согласился бы встречаться с шеф-поваром? Они же до ночи пропадают на работе!

Вернувшись в квартиру Джесс вечером того же дня, я представила, как они с Лексом сидят у нее на кухне, и шеф-повар взбивает что-то миксером. Почему она мне о нем не рассказывала?

Тут я поняла, что проголодалась, и решила заказать какую-нибудь еду. Поискала меню доставки – в ящичках у плиты, где они лежали прежде, в коробке на кофейном столике, – однако так ничего и не нашла. «Возможно, Джесс переложила их в стол», – подумала я, направляясь в противоположный конец комнаты. Прежде чем заглянуть внутрь, я немного поколебалась. Не похоже ли это на вынюхивание, вторжение в личное пространство? Вроде нет. Я ведь не дневник ее ищу.

Меню и правда оказались там, сложенные аккуратной стопочкой. И кое-что еще. Своеобразный дневник – правда, не ее, а мой.

Рядом с меню лежали три пухлые пачки писем в голубых конвертах, перевязанные широкой малиновой лентой. Я узнала свой собственный подростковый почерк и ее старый адрес в Ист-Виллидж на верхнем конверте.

Я села на диван напротив окна, опустила жалюзи – не то защищая глаза от слепящего предвечернего солнца, не то опасаясь, что кто-то меня увидит, – и развязала ленту на первой пачке.

Рисунки! А я о них и забыла… Вид на дом с нижней границы пастбища, выполненный тушью и пером. Нарисованный углем шарж на одноклассника. Портрет Джесс и Ребекки, скопированный с фотографии на каминной полке: школьная форма, косички. Я точно не была художником-вундеркиндом: дом выглядел плоским, черты лица сестер – преувеличенными (губы, словно накачанные коллагеном, чересчур пушистые ресницы). Но Джесс всегда поощряла мои занятия рисованием, восхищалась моими работами; ее похвалы вселяли в меня уверенность. Цветные карандаши и уголь приходили почтой; на один день рождения я получила мольберт, на другой – коробку масляных красок. Шикарные альбомы по искусству из художественных галерей Нью-Йорка – пересылка наверняка стоила не меньше их самих. Мама была в восторге от моего хобби. «Кто бы мог подумать: художник в семье!» – говорила она. Зато отец считал рисование пустой тратой времени. «Мазня» – так он называл мое творчество. «Это не поможет ни попасть в приличный университет, ни найти достойную работу». Что, если энтузиазм Джесс был всего лишь попыткой уязвить отца, насолить ему с противоположного берега Атлантики? Так или иначе, зерно упало на благодатную почву. Рисование стало моим спасением; оно сформировало мой тип мышления.

Между набросками обнаружились и другие свидетельства влияния Джесс на мое детство, написанные круглым, ровным почерком. Ты была права насчет Луизы, сообщала я в одном из писем. Я была с ней дружелюбна в школе, и это застигло ее врасплох. Ей пришлось быть дружелюбной в ответ. Думаю, теперь все наладится, так что спасибо тебе, Сестра!

Я ужаснулась от почерка, от нелепых сердечек над «й», но искренне пожалела, что не помню содержания ее письма, вызвавшего такую благодарность. Увы – писем, которые она мне присылала, больше нет. Раньше я хранила их у себя в комнате, в коробке из-под обуви, а потом начисто о них забыла. Однажды вечером, когда я еще жила в Лондоне, позвонила мама. «Я тут прибиралась и нашла у тебя под кроватью коробки с каким-то хламом. Там ведь не было ничего нужного?»

Судя по датам на конвертах, следующие письма от меня Джесс приходили с промежутками в несколько месяцев. Только сейчас я вспомнила, как обижена была на нее тогда, и долго недоумевала, куда она пропала. Когда переписка возобновилась, в моих строках порой сквозила недетская горечь.

Джесс, у тебя все хорошо? А то не звонишь, не пишешь…

Ты сменила квартиру? Ты приедешь домой?

Пожалуйста, напиши! Или, если не получится, хотя бы позвони.

Потом Джесс вернулась – как ни в чем не бывало. Я рассказывала ей о своем прошедшем дне рождения, о летних каникулах, благодарила за подарки, делилась новостями о подругах. Я простила ее, позабыв все обиды. Детям это свойственно.

Прочтя каждое из писем, я сложила их в аккуратные стопочки, перевязала лентой и убрала в ящик стола.

К концу недели, когда пришло время выезжать из апартаментов Джесс, мой энтузиазм по поводу «дворца» заметно угас. Я буду скучать по Вест-Сайду, по его свету, по ощущению спокойствия и порядка, по просторной гардеробной, где не нужно изощряться, чтобы втиснуть все свои вещи.

– Было приятно знать, что ты там, – сказала Джесс, позвонив по дороге из аэропорта. Когда я заверила, что все в порядке, и что квартира цела и невредима, она добавила: – Считай, что комната для гостей теперь твоя. Если когда-нибудь захочешь сменить обстановку, приезжай и живи – не важно, в городе я или нет.

– Спасибо, Джесс! – ответила я, запихивая чемодан под кровать.

Предложение было заманчивым, но я знала, что не стану ловить Джесс на слове. Потому что теперь мое место здесь. Несмотря на все его недостатки.

Пятнадцать

– Боже мой! Наши фамильные уши!

Мама, стягивая перчатки и даже не успев снять шляпку, склоняется над люлькой.

– Неужели?

– Точно тебе говорю. И как я раньше не замечала? У него заостренные ушки, как у всех Стюартов! Посмотри сама.

Я заглядываю в плетеную колыбель.

– И правда.

Что ж, по крайней мере, форма кисти ему досталась не от меня, – Нейтан называл мои руки «перепончатыми». «Ты, наверное, очень хорошо плаваешь», – сказал он однажды, поднеся мою ладонь к свету и показывая на полумесяцы натянутой кожи между пальцами.

Мамин второй визит не столь скоротечен, как первый, и длится целых два дня. Неделей ранее она позвонила и сказала, что приедет поездом – мол, папа не хочет, чтобы она вела машину по темноте, – и что остановится на обе ночи у Ребекки. «В прошлый раз у меня было так мало времени, – добавила она с тяжелым вздохом. – Я вас толком и не видела. Впрочем, прекрасно знаю, что такое первые недели с малышом, когда от гостей больше хлопот, чем пользы. В общем, если считаешь, что мне лучше приехать всего на один день, так и скажи».

Боюсь, ее ожидания от поездки не оправдаются, ведь мы с Эшем не ахти какое развлечение. Всего лишь парочка чуваков с нестабильной психикой, а не аншлаговый спектакль в лучших театрах Вест-Энда[16]. Хотя, возможно, я недооцениваю силу ее желания сбежать от отца.

– Малыш моей малышки! Он так изменился, – ахает мама.

Ни чуточки, мысленно говорю я за него. Я в точности такой же, как и в нашу последнюю встречу.

Мама срывает с головы шляпку, обнажая белые кудряшки. Никак не привыкну к ее новой прическе, хотя прошло уже больше года.

– Просто ангелочек!

Снова склоняюсь над люлькой. Вижу круглые глаза и шелушащуюся лысую макушку. Вдыхаю маслянистый прелый запах. «Вот смотрю на него, и сердце замирает, – сказала как-то одна из недавно родивших мамочек. – Это любовь!» Быть может, приезд мамы что-то изменит? Быть может, случится чудо и мой материнский инстинкт наконец проснется?

– Стиви, ты меня совсем не слушаешь!

– Извини, мам, задумалась.

– Я так рада за тебя, детка!

Она говорит это при каждой встрече с тех пор, как я сообщила ей о беременности. Я знаю, зачем она это делает: чтобы загладить вину. Ей неловко за первую реакцию на мою идею родить ребенка «для себя», за долгую паузу в ответ на известие о беременности. «Чудесная новость, Стиви», – сказала она тогда в конце концов. Но те первые секунды молчания уже не переиграть.

– Чем тебе помочь?

– Ну, например… взять его на руки.

– Конечно! А ты пока сходи прими душ.

Какое облегчение – побыть в одиночестве! Я стою под горячими струями, проводя пальцем по узорам на кафеле, – что угодно, лишь бы не касаться своего незнакомого тела, – пока ванную не заволакивает паром, а вода не становится холодной.

Вытираясь, разглядываю висящий над унитазом рекламный постер с анонсом очередной вечеринки в нашем нью-йоркском клубе. На время декретного отпуска мои функции перешли к Майку. «Постараюсь не подвести», – сказал он на прощание. Интересно, как там у него получается? Надо бы позвонить – только чтобы это не показалось проверкой. Пожалуй, стоит выделить день для обмена новостями, попросить Ребекку посидеть с ребенком, назначить несколько встреч, узнать о планах на Рождество, о журнале, о развитии новых клубов. Заодно напомню Лексу, что я все еще здесь и скоро вернусь в строй – он и глазом моргнуть не успеет. Да, именно так я и сделаю.

Когда я появляюсь в комнате, Эш поднимает на меня глаза и заходится в плаче.

– Ты мой сладкий! Не узнал мамочку? Она просто помылась, – утешает его мама.

– Наверное, проголодался, – говорю я. – Пора дать ему бутылочку.

– А тебе – чаю с тортиком! – говорит она мне, словно какой-то шестилетке. – Я как раз привезла, – добавляет она, укладывая Эша в доставшееся от Миры креслице-качалку и вручая мне коробку. – Правда, пекла не я.

– Я догадалась. – Мама сроду ничего не пекла. – Спасибо, мам!

Мы едим торт из супермаркета и обсуждаем другие возможные проявления генетического сходства.

– Узнаешь? – спрашивает вдруг она, доставая что-то из сумки.

Это моя старая пластиковая погремушка в виде улыбающегося подсолнуха с выпученными глазами.

– Конечно!

Она машет игрушкой перед внуком, и его глаза расширяются.

– А это?

Мама вытаскивает мой разноцветный телефон на колесиках и начинает возить его по комнате за оранжевый шнурок. Слушая знакомое позвякивание, я закрываю глаза и переношусь на нашу ферму, в кухню с лимонно-желтыми шкафчиками и терракотовым полом. Потом открываю глаза – иначе рискую заснуть! – и вижу, что Эш пытается поворачивать голову в сторону игрушки под бабушкино одобрительное воркование. Через несколько минут он вырубается прямо на игровом коврике – его крошечному мозгу нужен отдых после столь мощной стимуляции. Я ведь и сама могла с ним так поиграть; просто думала, что он еще слишком мал. Меня охватывает чувство вины.

– Мам, давай сходим куда-нибудь пообедать, – говорю я. Запас супов и рагу в морозилке почти иссяк, так что в любом случае придется выползать из квартиры, хотя ужасно не хочется. К тому же надо показать маме все достопримечательности моего района.

– Только не очень далеко, ладно? – неуверенно соглашается она.

До Хай-стрит всего пятнадцать минут пешком, однако наша прогулка длится вдвое дольше. Мама плетется с коляской позади меня, разглядывая серо-коричневые окрестности с жадным любопытством только что отмотавшего срок заключенного: людей в окнах домов, заправляющиеся на зарядных станциях электромобили, пролетающие над головой вертолеты.

– Пойдем уже, «мышь полевая»[17], – шутливо говорю я, когда они наконец меня нагоняют.

– Прости, дорогая, что-то я совсем запыхалась. Давай присядем на минутку?

Скамейка в конце улицы стоит лицом к главной дороге и вечно окутана шлейфом выхлопных газов; я никогда не видела, чтобы кто-нибудь использовал ее по назначению. И все же мы на нее садимся. Мама берет меня под руку.

– Как хорошо, – говорит она сквозь шум проезжающего автобуса. – Ради таких вот моментов и стоит жить!

Когда мы наконец оказываемся на Хай-стрит, я смотрю по сторонам в поисках ресторана с пеленальным столиком и меню, подходящим для желудка почти восьмидесятилетней дамы, решительно прохожу мимо детского кафе, чтобы опять не нарваться на знакомых мамочек, и направляюсь к пиццерии.

– Очень миленько, – говорит мама, окинув одобрительным взглядом кирпичные стены и открытую кухню. – Напоминает Нью-Йорк, правда?

Я киваю, подняв глаза на обитый жестью потолок.

– Кажется, Джесс прилетает на следующей неделе? – спрашивает мама после того, как мы делаем заказ.

– Да.

– Тогда я снова приеду, чтобы ее повидать – и тебя, естественно.

– Здорово. Ты давно с ней говорила?

– Мы не говорим, только переписываемся. Думаю, у нее все хорошо. И конечно, она за тебя очень рада.

– Поначалу мне так не показалось.

– Ты всех нас тогда удивила.

– Потому что решилась на ребенка без мужчины?

– Знаю, дорогая, я ужасно старомодна. Да и времена сейчас другие… Но все-таки обычно для того, чтобы завести ребенка, нужно сначала найти мужчину.

– Как думаешь, Джесс не жалеет, что у нее этого не было?

– Ребенка или мужчины? – Мама теребит мочку уха и поглядывает на спящего в коляске Эша. – Тебе лучше спросить у нее. И потом, знаешь… Хотя никто из нас не хотел, чтобы она уезжала в Нью-Йорк, ей там действительно хорошо.

Значит, по мнению мамы, это всегда или-или. Нью-Йорк или дети и отношения. Возможно, она права.

– Это пошло ей на пользу, – продолжает мама. – И тебе тоже. Но я так рада, что ты вернулась! Словами не передать! Наша любимая малышка… Когда ты уехала, я чувствовала себя опустошенной. Какое счастье, что я успела погостить в Нью-Йорке до твоего возвращения! Здорово было, правда? Мы все втроем в Большом Яблоке!

Мама всегда умела мастерски переводить разговор на другую тему; это у нас семейное. Я рассеянно слушаю о ее самых ярких впечатлениях от американского отпуска – вид из окна квартиры, Бродвейский мюзикл, половину которого она проспала, – а сама думаю о решении Джесс, навсегда омрачившем для меня все нью-йоркские красоты много лет назад.

Однажды сестра приехала из Лондона на выходные. Она заметно нервничала и сказала мне, что должна поговорить с родителями о чем-то важном. В субботу утром она позвала их в гостиную. Я подслушивала под дверью.

– Давно пора, – сказала тогда Джесс.

Затем раздался голос отца.

– Лондон? – рявкнул он. – Только через мой труп!

Слушать дальше я не стала. Подозревая, что дверь вот-вот распахнется и оттуда пулей вылетит Джесс, я убежала в сад. Но когда увидела ее заплаканные глаза и спросила, что случилось, сестра лишь отвела взгляд.

Наверное, хотела, чтобы мы всей семьей навестили ее в Лондоне, решила я. Джесс работала там консультантом по вопросам управления и в отличие от однокурсников, подвизавшихся на ниве творчества и едва сводивших концы с концами, сама оплачивала аренду квартиры. «Стиви, жду не дождусь, когда ты приедешь погостить!» – частенько повторяла она. Думаю, для нее было важно, чтобы мама с папой тоже приехали. Чтобы увидели, чего она достигла. Чтобы гордились ею.

Джесс недооценила силу папиного отвращения к городу. «Шум, грязь, хамство, мусор на улицах, высоченные домины, из-за которых не видно солнца» – так он всегда говорил. Очевидно, внезапное приглашение дочери вывело его из себя. Вот почему он взорвался. Лишь повзрослев, я осознала, насколько чрезмерной была его реакция. Для Джесс это стало последней каплей, переполнившей чашу безразличия и споров.

После семейного обеда, который прошел в гробовом молчании, мы с Джесс мыли посуду, а Ребекка стояла, прислонившись к дверному косяку; предвечернее солнце золотило ее темно-русые волосы. Закончив, Джесс наклонилась и крепко-крепко меня обняла. «Прости, малышка, мне пора ехать».

У ворот она притормозила перед выездом на дорогу. Может, передумала?.. Когда ее машина скрылась за поворотом, я вернулась на кухню и увидела на столе, который она только что вытирала, влажные разводы, словно оставленные кистью художника-экспрессиониста.

Никто из нас не хотел, чтобы она уезжала…

Спустя пару месяцев после того разговора Джесс перебралась в Нью-Йорк.

Несмотря на медленное обслуживание и посредственную пиццу, в ресторанчике уютно. Аромат пекущихся углеводов и расплавленной моцареллы, оживленная болтовня заскочивших на обед коллег – офисные сплетни, планы на уик-энд… Как же приятно быть среди людей, в одном пространстве со взрослыми, у которых есть работа и упорядоченная жизнь!

– Надо же! Понедельник, два часа дня, а здесь – битком, – удивляется мама.

Я объясняю, что все эти «тунеядцы», возможно, работают поблизости. Мама говорит, им крупно повезло, ведь они могут есть пиццу на обед. Тогда я решаюсь спросить ее о давнишних карьерных перспективах, которые растаяли как дым из-за меня.

– Не думала, что ты знаешь, – смутилась она, словно я разоблачила ее позорную тайну.

– Тебе ведь пришлось отказаться от своих планов, когда я родилась.

– Да. Честно говоря, мы… в общем, твое появление стало для нас сюрпризом.

– Еще бы, – киваю я. Неудивительно, учитывая одиннадцатилетнюю разницу между детьми!

– Не обижайся, Стиви! Это не значит, что мы любили тебя меньше, чем твоих сестер.

– Я никогда и не чувствовала себя нелюбимой. Но разве ты не злилась на меня за то, что пришлось бросить карьеру, так ее толком и не начав?

Мама крутит обручальное кольцо, кусает губы. Жестоко спрашивать ее о таком; может, я зашла слишком далеко? Пожалуй, стоит добавить: «Я бы на твоем месте точно злилась!»

– Врать не стану: порой мне действительно было досадно, – отвечает она. – Я хотела иметь собственную жизнь за пределами фермы – помимо материнства. Некий интеллектуальный вызов. Жалею ли я, что все сложилось именно так? Конечно, нет! У меня есть вы, три дочери, которые многого добились в жизни, – и это моя высшая награда!

Я передаю ей Эша. В качестве утешения. Она целует его в макушку и крепко прижимает к себе.

– И еще, Стиви, – добавляет мама, – хотя твой отец и не умеет выражать эмоции… – Она на миг умолкает, словно давая мне возможность вставить какой-нибудь едкий комментарий, вроде «тем не менее у него всегда прекрасно получалось выражать недовольство». – Он тоже очень рад, что ты вернулась.

– Правда? И тоже приедет навестить меня и Эша? Давно хотела спросить. – Мой голос почему-то звучит выше, чем обычно.

– Ты ведь знаешь, как много дел на ферме. К тому же вчера вечером в церкви была служба…

– Ясно.

– Он по тебе скучает. Ну когда вы уже помиритесь! Вам нужно дать друг другу шанс, попытаться найти общий язык!.. Ведь на самом деле вы очень похожи: ты, Джесс и папа.

Печально вздохнув, она продолжает:

– Он хотел бы наладить отношения, я это точно знаю. Обещай, что подумаешь над моими словами? Мне так больно от мысли… – Вдруг умолкнув на полуслове, она кладет нож с вилкой на опустевшую тарелку.

– Мысли о чем?

– Да так, ни о чем.

Дома я ставлю греться чайник и бросаю в кружки чайные пакетики. Мама сидит на диване, склонившись над Эшем, и щекочет ему животик.

– Он уже умеет улыбаться?

– Так ведь рано еще – ему всего три недели.

– И то правда. Со временем забываешь все эти возрастные нормы развития. Ну ничего, скоро научится. Это такой волшебный момент – наконец-то получить ответную реакцию!

Я ставлю кружки на стол и достаю из шкафа упаковку смеси, а из стерилизатора – чистую бутылочку.

– Хочешь его покормить? – спрашиваю я и оборачиваюсь. – Мам?..

Ее глаза закрыты, подбородок склонился к груди. Я беру с дивана клетчатое одеяло и накидываю ей на колени. Затем подхватываю Эша, сажусь в кресло и даю ему бутылочку. Все как обычно.

Пока он ест, я оглядываю квартиру. Сложенная коляска у входной двери. Кирпично-красный стульчик для кормления возле кухонного стола. Ползунки на радиаторе и вязаный динозавр на полке. Здесь нет ничего моего. «Ты сделала свой выбор, – шепчу я. – Разве ты не этого хотела?»

– Мне так стыдно! – говорит мама, проснувшись часом позже.

Она винит в этом вчерашний недосып – «Только не говори Ребекке, но кровать в комнате для гостей ужасно неудобная!», – а также утомительную прогулку до ресторана и обратно. Мы смотрим на Эша, неподвижно лежащего на игральном коврике, и я стараюсь подавить раздражение. Перед самым маминым приездом мне позвонила Ребекка: «Будь с ней поласковей, Стиви. Все-таки она уже в преклонном возрасте».

Звучит мелодия телефонного звонка.

– Мой мобильный! Это папа. Да, дорогой, у меня все хорошо. Хорошо! У них тоже. Эш? Да, он просто ангелочек! Обязательно. Позже поговорим. – Мама кладет трубку. – Он передает привет. Ему и правда не терпится увидеть Эша. Может, ты сама к нам приедешь?

Я мычу что-то невразумительное и вновь ставлю чайник. А когда оборачиваюсь, мама с Эшем медленно кружат по комнате, щека к щеке, ладонь в ладони, словно неудачно подобранные партнеры по танцу.

– Ты поешь ему песенки? – спрашивает она.

Я не хочу отвечать «нет», поэтому делаю вид, что не слышу. И тогда она начинает тихонько что-то напевать. Кстати, у моей мамы прекрасный голос. Как же давно я не включала музыку! Хотя до рождения Эша не вынимала из ушей наушники, в моем плейлисте были мелодии на все случаи жизни, а под кроватью пылилась целая коробка концертных билетов, с каждым из которых связано какое-то воспоминание. Женщина в белых кроссовках на темной сцене. Мужчина, потягивающий вино из бутылки в перерывах между балладами… А потом – роды. И музыка почему-то умолкла.

Мама поет, и я вспоминаю те четыре-пять кассет, которые мы слушали в машине, ставя их снова и снова, пока пленка совсем не стиралась: Элтон Джон, Стиви Никс, «Роллинг Стоунз».

– Blue jean baby, LA lady[18], – поет мама, кружась в танце с Эшем на руках.

И это так нелепо и так прекрасно, что я невольно расплываюсь в улыбке.

Шестнадцать

Мы создали что-то из ничего – Лекс и я.

Клуб существовал уже полтора года. Ежедневно десятки завсегдатаев толкали неприметную дверь. Под нашей крышей, как и на ней, рождались новые компании: айтишные стартапы, дизайнерские агентства, некоммерческие организации. А их основатели, подстегиваемые адреналином и кофеином, вершили великие дела. Мерцающие экраны ноутбуков озаряли лица своих владельцев, занятых созданием Python-кодов и презентаций в PowerPoint. У меня уходило не меньше часа, чтобы добраться до офиса на верхнем этаже: все хотели перекинуться со мной парой слов, представить друзьям или новым сотрудникам, похвастать картинами на стенах, сказать, как они рады быть частью всего этого.

Я тоже радовалась. Хотя при первой встрече весьма скептически отнеслась к глобальному замыслу Лекса насчет построения сообщества. Думала, что его истинная цель – заработать как можно больше денег. Ну а для меня эта вакансия была единственной на тот момент альтернативой обратному рейсу в Лондон. В дальнейшем я планировала найти что-то более подходящее.

Со временем мой цинизм заметно поубавился. Вне зависимости от первоначальных мотивов у нас действительно получилось создать нечто ценное. Настоящее сообщество единомышленников! Любой, кто заходил сюда хотя бы ненадолго, сразу это видел: по тому, как члены клуба общаются, строят планы, поддерживают друг друга – поддерживают и меня, предлагая кандидатуры новых членов, знакомя людей между собой. Клуб «выстрелил»: о нем говорили, о нем писали, о нем публиковали твиты. А я была его вторым пилотом. Кому бы такое не понравилось? Только Нейтан порой посмеивался надо мной, обвиняя в сектантстве. Причем, по сути, был прав: я и правда фанатично верила в наше детище.

И в Лекса, с его предпринимательским талантом и бешеной работоспособностью. «Многие считают, что успешные бизнес-проекты рождаются сами собой, – сказал он мне однажды, – но придумать хорошую идею может любой дурак; а вот чтобы воплотить ее в жизнь, нужно пахать». Нас очень сблизило и преодоление трудностей, и полуночная доставка еды, и корпение над электронными таблицами до рези в глазах. Была ли эта близость лишь побочным эффектом каждодневной совместной работы? Да, твердо говорила я себе. И ничего более.

Я знала, что мне повезло войти в круг избранных. Чему страшно завидовали остальные сотрудники (поначалу – небольшая горстка, теперь – целый штат). «Наша новая звезда», – бросила мне однажды в спину глава маркетингового отдела. Лекс был жестким, даже подчас деспотичным начальником, зато если уж хвалил, то от души.

Я старалась не почивать на лаврах. С Лексом расслабляться было нельзя, судя по рассказам бывших коллег и подчиненных. Стоило хоть раз его подвести, и он навсегда вычеркивал тебя из своей жизни.

Как-то в обеденный перерыв, когда мы с Лексом шли по Бродвею в направлении фургончика с горячими сырными сэндвичами, я поделилась таким наблюдением:

– Знаешь, здесь все совсем по-другому. В Лондоне мои коллеги постоянно ныли: «Ну почему сегодня не пятница, а только вторник!» или «Даже не верится, что до конца рабочего дня еще целых четыре часа!». А ньюйоркцы словно кайфуют от работы. Это вдохновляет.

– Надеюсь, себя ты тоже причисляешь к ньюйоркцам?

– Конечно! Разве не очевидно? Я обожаю свою работу!

Мы дошли до парка Мэдисон-сквер, сели на свободную скамейку и распаковали сэндвичи.

– Думаю, я нашла отличную кандидатуру на должность менеджера по привлечению новых клиентов, – сказала я.

– Прекрасно! И кто он – или она?

– Она. У нее много опыта и огромное желание у нас работать – говорит, она наша фанатка.

– Приятно слышать. Надеюсь, она понимает, что наш клуб – не место для корпоративных игр? И что ее задача – искать перспективные компании, которые пока не доросли до собственного офиса, и давать им крышу над головой, предлагая воспользоваться нашей экосистемой?

– Конечно! Она полна энтузиазма и уже подкинула кое-какие идеи. Я уверена, что могла бы многому у нее научится.

– Возраст?

– Лет тридцать пять – сорок.

– Хмм… Замужем? Дети есть?

– Я не спрашивала. Хотя, по-моему, у нее было обручальное кольцо. А что?

– Видишь ли, Стиви… Все-таки у нас молодежный бренд.

– Но ведь мне уже за тридцать. Как и тебе, Лекс.

– Это другое: мы – руководство. Наша целевая аудитория – молодые миллениалы, поэтому и нанимать логичнее молодых миллениалов. Я просто хочу, чтобы все, кого мы берем в команду, были на сто процентов преданы общему делу. Понимаешь?

– Не знаю, что и сказать, Лекс. Я не сомневаюсь, что она будет предана; и что прекрасно справится. Думаю, нам не стоит предвзято относиться к более возрастным кандидатам – напротив, мы должны ценить их опыт.

– А я думаю, тебе стоит поискать кого-нибудь получше, Стиви.

Поднявшись, я пригладила руками складки на льняной юбке и сказала:

– Мне нужно пройтись. Увидимся в офисе.

Во мне все клокотало от негодования. Вопросы о возрасте и о кольце вывели меня из равновесия. Неужели я тоже стану менее ценным сотрудником, когда состарюсь? Или если – хотя это и маловероятно – когда-нибудь выйду замуж? Но больше всего меня взбесило, что Лекс поставил под сомнение мой профессионализм, пренебрег моим мнением, чего раньше никогда себе не позволял.

Я повернула в противоположную сторону от клуба и пошла по Бродвею, все больше удаляясь от центра. Небо над небоскребами и башнями в стиле ар-деко стало гранитно-серым.

Прошагав еще минут пятнадцать, я оказалась в Брайант-парке. Начался ливень. Чтобы его переждать, я нырнула под козырек кофейного ларька. Стояла и думала, к каким последствиям может привести наш с Лексом спор. Что, если это моя желтая карточка? Или даже красная – и теперь я вылечу из игры и отправлюсь домой?

Нужно позвонить Джесс. Она наверняка посоветует, как лучше поступить: показать зубы или сдать назад. Я достала из сумки телефон и нашла в списке недавних звонков ее номер. А если она скажет, что я облажалась? Если примет сторону Лекса? Я бросила телефон обратно в сумку.

Вернувшись в клуб, я с облегчением услышала от Меган, нашего офис-менеджера, что Лекса нет на месте. Но когда после ужина пришла домой и открыла ноутбук, увидела от него сообщение. Всего две буквы: «тт?»

Впервые получив от Лекса загадочное «тт» – вскоре после того, как получила работу, – я отправила ему «???» «Это означает “ты там?’’», – написал он в ответ. У меня было такое чувство, что я выучила первые слова нового языка. Теперь, когда мы переписывались онлайн, наши сообщения почти сплошь состояли из акронимов и аббревиатур.

д, – написала я. И стала ждать, пока бегающие по экрану кружочки преобразуются в ответ.

С, изв. – Неужели извинение?

ок…

я тут подумал и… т права. – Да ладно! Я с трудом поборола искушение съязвить в ответ.

если она идеально подходит тебе ст. ее нанять.

уверен?

уверен. посмотрим, как она себя проявит во вр. испыт. срока.

ок. хрш, – ответила я.

я т. доверяю.

ок.

Значит, друзья? – Друзья. Так вот, значит, кто мы друг другу!

д.

Семнадцать

Если семидесятилетняя женщина может сидеть на полу, тряся погремушкой в виде подсолнуха, то я и подавно смогу. На следующий день после отъезда моей собственной матери я полна решимости стать идеальной мамой для Эша. За какие-нибудь полсуток я компенсирую ему три с половиной недели равнодушия, говорю я себе в то утро. Словно участница финала кулинарного шоу, я пущу в ход все свои ингредиенты.

Для начала я ложусь рядом с Эшем на игровой коврик и, ударяя пальцем по висящим над головой тряпичным животным, называю каждое и при этом то кукарекаю, то мычу. Он таращится на них, пуская слюни. Интересно, повернул бы он ко мне голову, если бы умел? Рассмеялся бы от моих шуток?..

Затем я включаю детские песенки и силюсь подпевать, покачивая Эша в такт музыке. Он смотрит на меня – вернее, на незнакомую ему сумасшедшую с выпученными глазами – без тени улыбки, без единого движения. Я не сдаюсь, упрямо исполняя «Humpty Dumpty», «Twinkle, Twinkle» и «Hickory Dickory Dock»[19], несмотря на полное отсутствие ответной реакции. Бессмысленно ожидать одобрения от новорожденного.

После дневного сна режим «супермама» включается вновь. «Бар открыт! Напитки за мой счет!» – объявляю я, цитируя Тома Круза[20] и размахивая бутылочкой со смесью. Наконец, перед сном я читаю ему одну из подаренных Мирой книжек с толстыми картонными страницами – и не важно, что пройдут многие месяцы, прежде чем он поймет хоть слово.

Когда мы оба отправляемся в кровать, я выжата как лимон, зато чувствую небывалый душевный подъем. У меня получается! И пусть мне не по себе от самой мысли о еще одной минуте такого «веселья», но я это могу!

А потом случается маленькое чудо. В полночь я даю Эшу очередную бутылочку, после чего он спокойно спит до шести утра.

Я о таком слышала – время от времени в мамском чате всплывают сообщения наподобие: «Она проспала всю ночь!!!» Далее следует эмодзи с молитвенно сложенными ладонями и многочисленные теории о причинах эпохального события: Неделя Чудес, сверхмощное кормление, лишние полчаса – или, как в случае с Эшем, восемь – на развивающем коврике.

Самое смешное, что эти дурынды никогда не пользуются внезапными актами милосердия своих малышей. Натянутые как струна, они лежат с открытыми глазами, то и дело поднося руку к младенческому ротику – убедиться, что их драгоценное чадо дышит, – и шепотом спрашивая партнера: «С ней точно все в порядке?», «Может, надо его разбудить?» В итоге наутро они чувствуют себя еще более уставшими, чем накануне.

В отличие от них я сплю вместе с Эшем все шесть часов и просыпаюсь отдохнувшей. Мои веки больше не дергаются. Я напеваю в душе. Открывая ставни, я почти уверена, что увижу за окном полевые цветы, пробившиеся сквозь булыжники мостовой, и двойную радугу. Увы! К моему разочарованию, улица все такая же серая.

Но я не упущу свою удачу, выжму из нее максимум, воодушевленно думаю я, потягивая кофе. Нужно сделать все, чтобы счастливая полоса продлилась как можно дольше, ведь такого больше не повторится. Еще одна типичная ошибка многих родителей – после первой же хорошей ночи они начинают верить, что взломали систему. Я-то знаю: это всего лишь аномалия. Я знаю, что сегодня никакие стишки и песенки не помогут, и ночью Эш снова будет просыпаться в начале каждого часа, как и в предыдущие шесть ночей. А утром я снова буду гуглить: «Можно ли умереть от недостатка сна?»

Что еще остается делать матери-одиночке с новорожденным ребенком на руках? В поисках вдохновения я захожу в инстаграм. И вижу Нейтана на Вест-Сайд-Хайвей. Он загрузил фото всего семь минут назад – и уже более пятисот лайков! Я обновляю страницу, и количество лайков увеличивается.

– Сплошная показуха, – фыркнул он, когда я однажды предложила ему завести аккаунт в соцсетях. – Как же я скучаю по журналу! Увы, слова теперь никому не нужны. Им подавай картинки. Картинки продают. И если кто-то хочет отвалить мне кучу бабла за пост о том, как я ем очищенные фисташки, то, черт возьми, почему бы и нет?

На фото к предыдущему посту Нейтан смотрит прямо в камеру, выставив вперед согнутую в колене правую ногу, как спринтер перед забегом. А ведь раньше постоянно подкалывал меня за ежедневные утренние пробежки. «Не понимаю, Стиви, зачем так напрягаться? – частенько говорил он. – Ты и так стройная от природы! А калории сжигаются от одного лишь дыхания». Но затем порожденное селфиманией тщеславие вынудило его разориться на пару кроссовок. И теперь Нейтан совсем не похож на того рохлю, каким был в день нашего знакомства. Как будто его голову пришили к телу другого человека!

Лайкая пост Нейтана, я с ностальгией вспоминаю, как бегала по утрам вдоль Ист-Ривер. И тут меня осеняет. Вот что мне нужно! Мне нужно двигаться, выбираться из дома, причем нужно это не только мне, но и Эшу. Нам обоим.

Я смотрю на время. Восемь утра. Около девяти я покормлю Эша и, как обычно, уложу его спать еще на час. Он плохо спит ночью, зато любит прикорнуть в течение дня. Часа более чем достаточно.

Когда он начинает засыпать, я выуживаю легинсы со дна одного из ящиков комода, нашариваю спортивный бюстгальтер у задней стенки другого, а футболку и толстовку на молнии – в корзине для грязного белья. Торопливо натягиваю легинсы, хотя они стали маловаты в талии из-за выпирающего живота, и втискиваю свои асимметричные груди в спортивный бюстгальтер.

Смотрю на свое отражение в зеркале ванной. Да уж, этот наряд не прощает недостатков фигуры. Обвисший живот, дряблые бедра… Я похожа на женщин, изображенных на снимках «до» в рекламе средства для похудения. Смогу ли я когда-нибудь вновь носить деловые костюмы, одежду на пуговицах и молниях? Вот и еще один повод для мотивации! Выкапываю из-под груды обуви внизу шкафа давно забытые кроссовки, чищу зубы, бросаю напоследок беглый взгляд на Эша и тихонько закрываю за собой дверь. В голове крутится утешительная мантра: это пойдет на пользу не только мне, но и ему, – в особенности нашему психическому здоровью.

Я иду по дороге быстрым шагом, энергично размахивая руками вперед-назад в попытке разогнать жировые отложения, которые накопились за долгие месяцы без тренировок. Жду, когда меня начнут одолевать угрызения совести. Но ничего подобного не происходит. И почему я не делала этого раньше? Ведь моя кратковременная отлучка никак не повредила бы Эшу, мирно спящему в Моисеевой корзине! Сидеть он пока не умеет, самостоятельно выбираться из люльки – тем более. Даже переворачиваться еще не научился. Так что его жизни ничего не угрожает.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не перейти на бег – не в этот раз. Быстрая ходьба и без того поднимет мне давление. Пыхтя как паровоз, я прохожу мимо магазинчика в конце улицы, мимо паба… На душе немного тревожно: не дай бог какая-нибудь любопытная старушенция выглянет из-за занавески и заметит, что я она, без коляски. К счастью, никто меня не останавливает.

Через десять минут после выхода из дома я поворачиваю назад и, приближаясь к магазинчику, вспоминаю, что у меня кончился кофе.

– Добрый день, – говорит парень за прилавком, – вы сегодня без малыша?

– Моя сестра за ним присматривает, – зачем-то вру я. – И ей позарез нужен кофеин.

– Ясно.

Чувствую, что краснею: вот и угрызения совести!

– А знаете, – говорю я, – не надо кофе. Извините!

Кладу упаковку обратно на полку и выхожу на улицу. Колокольчик на двери тревожно звенит на прощание, словно предвещая беду.

Я мчусь галопом оставшиеся пятьдесят ярдов до квартиры, молясь, чтобы по дороге не встретился никто из соседей, взлетаю по лестнице, перескакивая через две ступеньки, прислушиваюсь, не доносится ли из-за двери тонкий пронзительный визг, и поворачиваю ключ в замке.

В квартире ни звука. Я иду на цыпочках в спальню, пытаясь разглядеть в полумраке плетеную люльку. Господи, да где же она? Тут вспоминаю, что переставила ее с кровати на пол. Опускаюсь на корточки и заглядываю внутрь. На фоне белой пеленки розовеет пухлая щечка Эша. Его грудь мерно поднимается и опускается.

Первая одиночная вылазка меня только раззадоривает. В памяти упрямо всплывают воспоминания о пробежках вдоль Ист-Ривер, о звуках просыпающегося города, о чувстве дискомфорта в первые двадцать минут, которое улетучивается, как только находишь удобный темп.

Как и следовало ожидать, мои опасения подтверждаются. После сонного марафона предыдущей ночи Эш вспоминает, что он не подросток, а всего-навсего младенец, и возвращается к своему привычному режиму. На следующее утро я чувствую себя уставшей, но относительно бодрой. И намерена использовать остатки вчерашней энергии по максимуму.

Я выйду из дома всего на полчасика, не больше.

Этого будет достаточно, чтобы добежать до холма, на вершине которого я недавно стояла с группой мамочек, щурясь в камеру от слепящих лучей зимнего солнца, и обратно.

Этого будет достаточно, чтобы ощутить дыхание ветра на лице и шорох подошв по бетонным дорожкам, перепрыгивая через лабрадуделей и кокапу[21], слушая разговоры пенсионеров и мамочек с колясками. Чтобы наконец почувствовать себя частью города, а не жалкой отшельницей.

Я закрываю за собой дверь и выскальзываю на улицу. Небо затянуто белой пеленой, но кое-где виднеются многообещающие незабудковые проплешины. В этот раз я сразу перехожу на бег, однако первые десять минут держусь на первой скорости. Все-таки приятно для разнообразия двигаться быстрее обычного пешехода! Правда, немного странно, опуская глаза, видеть свои плотно обтянутые серыми легинсами бедра – левое-правое, левое-правое; а над ними – колышущийся живот. Миновав ворота парка, за которыми начинается извилистая тропинка наверх, я чувствую прилив энергии и, к с своему восторгу, взбегаю на вершину холма без единой остановки.

Время на телефоне – девять тридцать. Значит, успею немного перевести дух. Внизу раскинулась долина небоскребов, и я выхватываю взглядом знакомые силуэты, словно мелькающие в толпе лица старых друзей: на переднем плане – построенный в пятидесятых квартал жилых высоток; далеко на востоке – сверкающий ромбовидными гранями фаллос[22] и гигантский осколок стекла[23]; в центре – молодая поросль зданий, над которыми нависают краны, точно заботливые родители, страхующие первые шаги своих малышей.

По закону подлости, едва начав спускаться с горы, я вдруг чувствую между ног какую-то влагу. Сначала теряюсь в догадках. Что бы это могло быть? В туалет меня пока не тянет. Скорее всего, вернулись месячные. Или послеродовые кровянистые выделения, которые первое время лились из меня потоком, а затем стали постепенно сходить на нет.

Показалось, упрямо думаю я и усилием воли переключаю внимание на ветвистые деревья, обрамляющие тропинку, продолжая наслаждаться прогулкой. Но когда прохожу мимо двух женщин чуть за сорок, с увеличенными губами и фарфоровыми скулами, замечаю их устремленный на мой пах взгляд. Обернувшись, вижу ухмылки, прикрытые холеными руками.

В туалетах у подножия холма воняет застарелой мочой. Я смотрю в зеркало и ахаю. На светло-серых легинсах в районе паха красуется темное пятно. Услышав шаги, я успеваю юркнуть в кабинку и закрыть дверь. Горькие слезы наворачиваются на глаза. За что мне такое наказание? Неужели за то, что оставила спящего ребенка в уютной безопасной люльке, из которой он все равно бы не выбрался?

Я снимаю футболку и завязываю ее на талии, драпируя мокрое пятно рукавами. Вновь смотрю в зеркало. Так-то лучше. Затем со всех ног несусь домой, уже другой дорогой.

Едва открыв входную дверь, слышу голоса. Соседи снизу! И тут слышу детский плач. Правда, этот пронзительный звук совсем не похож на голос Эша. Так звучит пытка, ужас, конец света.

Я в мгновение ока взлетаю вверх по лестнице.

– Он кричит на весь дом минут десять без остановки, – сообщает соседка.

– Странно… Когда я выходила, он крепко спал. – Трясущимися руками вставляю ключ в замочную скважину.

– Мы слышали, как хлопнула ваша дверь. Уже хотели звонить в полицию, – говорит сосед.

– Я только выскочила за молоком, – в отчаянии лепечу я. Голос предательски дрожит.

Мужчина и женщина смотрят на мои пустые руки.

– Деньги забыла, – добавляю я.

Проклятая дверь наконец открывается.

– Теперь все в порядке, – говорю я. – Спасибо за помощь!

– Вы же знаете, что нельзя…

– Знаю. Такого больше не повторится.

Я опрометью бросаюсь в спальню. Эш по-прежнему лежит в своей корзине; личико его сморщено, из глаз брызжут слезы, открытый рот похож на черную голосящую дыру. При виде меня он начинает вопить еще громче.

Я опускаюсь на колени и беру его на руки.

– Тише, малыш… – шепчу я и прижимаю его к себе так крепко, что рискую раздавить. – Прости меня, мой хороший, – бормочу сквозь рыдания. – Я постараюсь стать для тебя настоящей мамой, обещаю! Честное слово, постараюсь!

Восемнадцать

Мира приехала ко мне с чемоданом размером с гроб, из которого выгрузила тонны конфет, чипсов, чая в пакетиках и шоколада. У меня не хватило духу сказать ей, что все это можно преспокойно купить в продуктовом на Юнион-сквер.

– Какие планы на вечер? – спросила она.

– Думаю, для начала можно продегустировать суши в новом ресторанчике на Второй авеню, – ответила я, вытаскивая из-под кровати надувной матрас и втыкая электронасос в розетку.

– Что-то мне сегодня не хочется суши, – сказала Мира, когда матрас начал со свистом наполняться воздухом.

– Без проблем. Манхэттен – мекка для гурманов. Здесь можно найти еду на любой вкус. Как насчет устриц?

Мира состроила гримаску.

– Тогда, может, бургеры? Помнишь то местечко в Вест-Виллидж, где мы были в прошлый раз?

– Идеально! – Мира вынула из чемодана стопку аккуратно сложенной одежды и переместила ее на полку, которую я выделила ей в своем шкафу.

– Затем поедем в Чайнатаун – я забронировала столик в крутейшем баре, где наливают лучший в Нью-Йорке абсент. Там очень атмосферно, почти как в старинной аптеке. Нейтан и еще пара друзей тоже подтянутся.

– Ясно.

– А потом, если ты еще не будешь валиться с ног от усталости – конечно, в случае чего я всегда подставлю тебе дружеское плечо! – можно всем вместе пойти в ночной клуб неподалеку.

– Вообще-то я и правда чертовски устала… – Мира с тоской покосилась на надувную кровать. На часах было три утра.

– Спорим, у тебя еще откроется второе дыхание! – сказала я. – Вот увидишь, на рассвете мы все будем сидеть и болтать у меня на диване!

Мы уже доедали бургеры, когда я заметила, что ее бокал вина по-прежнему полон. Я глянула на бутылку: может, она просто успела налить себе новую порцию?

– Мира! Надеюсь, ты не…

– Не что? – В ее глазах заплясали лукавые искорки. Она явно пыталась сдержать улыбку, словно я была несмышленой трехлеткой, над чьими оплошностями смеяться непедагогично.

– Офигеть! Ты беременна!

Улыбка Миры вырвалась на волю. Улыбалось всё: сияющие глаза, брови и как будто даже уши.

– Да! – кивнула она. – Срок еще небольшой, всего семь недель.

– Почему ты мне сразу не сказала? – Глотнув вина, я отвела взгляд. Меня вдруг обдало жаром, к горлу подступила тошнота.

– Ждала подходящего момента. Мы еще никому не говорили, даже родителям.

В битком набитом пабе стоял ужасный гвалт, оглушительно грохотала музыка, мешая сосредоточиться.

– Но ты еще такая молодая, – сказала я наконец.

– Стиви, мне тридцать четыре! Давно не девочка. Разве ты не хочешь когда-нибудь стать матерью?

– Только не сейчас. Все это так… внезапно.

– Мы пытались несколько месяцев, еще со свадьбы.

– Тебя ведь совсем недавно повысили до редактора отдела!

– Вот именно! Самое время сделать перерыв. Стиви, я не собираюсь ставить крест на карьере! Возьму отпуск на год, а потом вернусь на ту же должность. Или буду работать из дома раз в неделю. Вообще-то было бы неплохо, если бы ты меня поздравила. В конце концов ты моя лучшая подруга, и я, черт возьми, беременна. А у тебя такое лицо, будто я переспала с твоим бывшим или ограбила банк.

Я встала, наклонилась к ней через стол и обняла за худенькие плечи.

– Прости, Мира. Поздравляю! Ты будешь замечательной мамой!

– Ты тоже – когда-нибудь, – сказала она. И это прозвучало, как угроза.

В те выходные я увидела город глазами Миры.

Увидела, что в центре Манхэттена нет детей. Что он для них совсем не приспособлен. Тротуары то вздымались вверх, то резко обрывались, словно рампы для скейтбордов; к погребенным глубоко под землей станциям метро вели бесконечные лестничные пролеты. Коляскам здесь не место – чтобы это понять, не нужно было даже смотреть «Броненосец “Потемкин”»[24]. В манхэттенских квартирах – не повернуться, а стены такие тонкие, что слышно, как скандалят или трахаются соседи. Как сюда вписался бы ребенок? Кто согласился бы терпеть его вопли?

Здесь не было задних дворов: негде разместить песочницу или покататься на трехколесном велосипеде. Разве что на асфальтированных крышах. Я не встречала здесь никого старше сорока или младше двадцати пяти. Центр Нью-Йорка напоминал детскую площадку без детей. Когда Мира показала на невысокое здание, похожее на начальную школу, я покачала головой. Ни разу не видела, чтобы хоть один ребенок проходил через эти ворота. Возможно, то был какой-то съемочный павильон.

Следующим утром мы пришли в ресторан, который я забронировала на завтрак: маленькое уютное местечко с написанным мелом меню и официантами в кожаных фартуках. Мы пришли чуть раньше времени, еще до десяти. К моему удивлению, ресторан уже работал.

Мира чувствовала себя неважно из-за смены часовых поясов – или из-за беременности. У меня тоже было ощущение, будто я только что с самолета, поскольку легла вчера и встала сегодня непривычно рано. Я пила черный кофе, а Мира изучала меню на предмет безопасных для эмбрионов блюд.

– Почему здесь все сидят по одному? – спросила она шепотом.

За столиками и у барной стойки с видом на кухню расположились мужчины и женщины в деловых костюмах. Они ели омлет с листовой капустой и читали воскресные газеты.

Я пожала плечами.

– Обычное дело для Нью-Йорка. Я часто завтракаю в одиночестве.

– Звучит немного грустно.

– Наоборот. Мне так даже больше нравится.

– Даже не вспомню, когда в последний раз ела одна, – задумчиво сказала Мира.

И уже никогда не будешь.

Мы с Мирой познакомились в студенческом баре на первом курсе университета: будущий историк и будущий искусствовед. Обе предпочитали слабоалкогольные коктейли и неодобрительно косились на шумные компании подвыпивших студентов, а под утро вместе ушли домой по черным от копоти улицам. Следующие пятнадцать лет мы были неразлучны: снимали на пару затхлые квартирки в начале карьеры, обсуждали за бокалом дешевого вина парней и стервозных коллег. Вместе ходили на вечеринки с ночевкой, на первые свадьбы однокурсников и антивоенные демонстрации; ездили в бюджетные пляжные туры.

Мы не были зеркальным отражением друг друга – скорее наоборот. В отличие от меня она росла в зеленом пригороде Лондона с родителями-врачами, частными школами и уроками игры на фортепиано. Я высокая, большеглазая, с крупным ртом и довольно массивной челюстью. «Сногсшибательная», – говорят про меня люди, желая сделать комплимент. Как будто я и впрямь могу свалить кого-нибудь одним ударом! Ну а Мира – хрупкое создание метр с кепкой, обладательница точеной фигурки, гривы черных волос и глаз медового цвета. У меня шире улыбка, зато у нее громче смех. Мы обе балансируем на грани между интровертом и экстравертом: дрожим от волнения перед вечеринками и презентациями, а уже через пять минут после начала чувствуем себя как рыба в воде.

Переезд в Нью-Йорк никак не повлиял на нашу дружбу. Мира сказала, что не простит мне, если я не поеду. Сто процентов не сделанных выстрелов не попадут в цель. Когда через месяц после моего отъезда она приехала меня навестить, мы снова пришли в тот красно-белый вестсайдский ресторан, куда нас водила Джесс во время наших первых нью-йоркских каникул. Теперь вся округа преобразилась: на крышах появились бары и бассейны, с улиц исчезли фургончики с жареным мясом и запах запекшейся крови. Голодная юность осталась в прошлом. Однако между нами ничего не поменялось, словно и не было всех этих лет.

На следующий год она вышла замуж. Провожая ее к алтарю, я немного беспокоилась. Но к тому моменту, как свадебные фотографии перекочевали в рамки, а фата благополучно отправилась на хранение в чулан, наша дружба вернулась в прежнее русло.

– Есть вещи, которых Пит никогда не поймет, – горячо шептала она мне в трубку, и ее приглушенный голос отражался эхом от кафельных плиток ванной.

И что теперь? Теперь между нами вклинился какой-то сгусток клеток. У Миры было то, чего не было у меня; то, чего я страстно хотела, но пока не могла получить.

После того как я попросила счет, за столиком воцарилась гнетущая тишина. Впервые за всю историю дружбы. Конечно, у нас случались моменты уютного, дружеского молчания – но это было по-настоящему мучительным. Напряжение витало в воздухе с самого прилета Миры. Я сразу его почуяла, как только у нас вдруг закончились общие темы и разговор начал сворачивать не в ту сторону (например, когда я спросила про Пита, Мира опять вспомнила о ребенке), а потом и вовсе зашел в тупик (когда она решила обсудить Джесс – часто ли мы видимся? Удалось ли мне узнать ее получше?).

В поисках выхода из неловкой ситуации мы обреченно подняли глаза к потолку. Я услышала ее тяжкий вздох. Мира заметила, что я его услышала. Мы обе опустили взгляд.

После завтрака я мысленно пробежалась по списку «Что британцам нравится делать в Нью-Йорке». Мы с Нейтаном играли в эту игру бессчетное количество раз, так как у меня частенько останавливались друзья из Лондона, причем все, словно сговорившись, хотели получить одни и те же «чисто нью-йоркские» впечатления.

Стандартная программа непременно включала шопинг на распродажах в центре города. Поздние завтраки в ресторанах, где все остальные посетители тоже были туристами (истинные ньюйоркцы завтракают и обедают в другие часы), но громкая музыка заглушала иностранные акценты. Прогулку по Хай-Лайн[25]. Коктейли при всяком удобном случае.

С Мирой все должно было пойти по-другому. Мы просто бродили бы по улочкам, без всякой программы, радуясь обществу друг друга.

Однако ее – наше – новое положение вынудило меня вернуться к заветному списку, и когда я вспомнила последний пункт, содержащий противозаконные способы борьбы с джетлагом, то чуть не сгорела от стыда. «В Америке это супердешево! И доставка всего за полчаса!» – частенько говорил Нейтан с ужасным британским акцентом, подражая Дику Ван Дайку[26].

– Пойдем в музей, – предложила я.

Мы доехали на метро до Восемьдесят шестой улицы и прошлись вдоль черной ограды оголившегося Центрального парка до музея Гуггенхайма – гигантской бетонной улитки, чьи белоснежные спирали контрастировали с ярко-голубым небом. Затем поднялись по спиральным пандусам-этажам на самый верх, и Мира в изнеможении прислонилась к бортику и посмотрела вниз. Я проследила за взглядом ее янтарных глаз до самого пола, где лежала громоздкая стальная скульптура в форме дирижабля – тяжелая и неподвижная, как наша дружба.

Девятнадцать

После той злосчастной пробежки я иду на попятный. Ты оставила своего ребенка одного! – шепчу я садистке в зеркале. Поступок, достойный освещения в скандальных ток-шоу и передовицах бульварных газет. Я посажу себя под домашний арест: отныне никаких вылазок, ни с Эшем, ни без него. Запереть дверь изнутри – единственный способ обеспечить его безопасность.

Я пытаюсь собрать остатки энтузиазма, чтобы поиграть с ним или покружить его в танце под музыку, но не могу. Буду просто держать его на руках, лишь бы с ним ничего не случилось, – на большее я сегодня не способна.

Рядом на диване вибрирует телефон. Опять Мира. На экране всплывает иконка голосового сообщения. Затем приходит эсэмэска.

Ты как, ОК? Почему не берешь трубку?.. Перезвони мне. Или я перезвоню чуть позже. Надеюсь, все хорошо.

Она звонит через день. Поначалу я отвечала, стараясь придать голосу максимально жизнерадостный тон. Но больше не могу врать – только не ей! К тому же мне стыдно признаться в своих истинных чувствах, рассказать о том, что я сделала и чего не сделала.

«Сдвиг тектонических плит» – так описала Мира свои ощущения после рождения Беатрис четыре года назад. Мол, жизнь разделилась на до и после. Разве могла я понять ее тогда? С тех пор моя подруга успешно совмещает воспитание Беатрис и руководящую должность, с поразительной легкостью жонглируя семейными и профессиональными обязанностями, неизменно собранная и уверенная в себе, – именно такое впечатление она производит на окружающих.

Я думала, наши тропинки вновь соединятся, как только у меня тоже появится ребенок и мы окажемся в одном лагере. Увы, они продолжали расходиться. Поэтому сегодня я не беру трубку.

Воспоминания возвращают меня в квартиру, которую мы снимали на пару, пока я не переехала в Нью-Йорк, а она – к Питу; в то далекое время, когда между нами все было просто и ясно. Словно наяву, вижу блестящую от мороси дорогу от метро до дома и красные огни стоп-сигналов, чувствую доносящийся с рыбного рынка запах хлорки. И думаю о том, что случилось тогда. О Уилле. О роли Миры в наших с ним отношениях. И как все это привело меня сюда.

В объявлении об аренде квартира рекламировалась как воплощение «потертого шика», согласно моде тех лет. Правда, шик был тщательно завуалирован. Тем не менее все необходимое там имелось: небольшая каморка для меня – первое время я оплачивала ее, впаривая по субботам дорогущую одежду посетителям люксовых бутиков. Спальня с окном и шкафом для Миры, чьи родители добавляли приличную сумму к ее репортерской зарплате. А также просторная гостиная со столом на десять человек.

За этим столом регулярно собирались компании из наших соседей, коллег и однокашников. Мы называли такие посиделки «зваными ужинами», хотя это и было явным преувеличением, учитывая предлагаемый уровень гостеприимства. Мира накрывала на стол и разливала напитки; я же предпочитала стоять у разделочного стола, нарезая лук, добавляя куриный бульон в ризотто и натирая на терке пармезан – вроде бы со всеми и в то же время немного в стороне.

– Как? Ты умеешь готовить? – изумлялись нью-йоркские друзья, большинству из которых не доводилось бывать у меня в гостях, когда я рассказывала о том давнишнем опыте ведения хозяйства. Правда, моя стряпня всегда оказывалась то пережарена, то пересолена, то безвкусна, однако никто не жаловался.

Однажды Мира сказала, что Пит хочет пригласить на ужин друга; я лишь пожала плечами. Вечером к нам завалился высокий небритый мужчина с черной лохматой шевелюрой, напоминающей русскую меховую шапку. Он принес дорогую на вид бутылку – все решили, что нужно открыть ее немедленно, поэтому я напрочь забыла о пакете замороженного гороха у меня в руке.

Его звали Уилл, он жил в Манчестере и работал хирургом.

– Ты не похож на хирурга, – сказала я.

Во всем его облике сквозила невероятно притягательная небрежность.

– В следующий раз надену зеленую хирургическую шапочку.

Мира усадила меня рядом с ним – вероятно, это было частью хитрого плана по налаживанию моей личной жизни. Обычно я воспринимала подобные попытки в штыки, но каким-то образом новый знакомый всецело завладел моим вниманием. Он рассказал о знакомстве с Питом во время учебы в медицинском; о стрессах и радостях своей работы. Несколько часов пролетели как в тумане.

После ризотто я подала меренги со взбитыми сливками и размороженными ягодами – зимний эрзац свежих фруктов; красный сок вокруг белых холмиков напоминал струйки крови. Уилл ел меренгу, откалывая от нее кусочки, а когда положил ложку и потянулся за бокалом вина, наши руки соприкоснулись; у меня перехватило дыхание.

Уилл был подростком, когда его мать умерла, – поэтому он и решил стать врачом. Он говорил о ней с такой нежностью!.. Потом оказалось, что уже три часа ночи, и кроме нас в квартире никого нет – остальные гости давно ушли.

– Черт! Мне пора, – сказал он. – Завтра с утра на работу.

– Где ты остановился? – спросила я и тут же об этом пожалела. Ведь он мог подумать, что я предлагаю остаться на ночь, хотя ничего подобного у меня и в мыслях не было.

– У брата, – улыбнулся он.

Когда мы сидели на диване, ожидая такси, Уилл спросил разрешения меня поцеловать. И это прозвучало так официально, так старомодно, что я смутилась и шутливо провозгласила:

– Так и быть, разрешаю.

Заправив мне за ухо прядь волос, он придвинулся ближе; его глаза были грифельно-серыми, а губы пахли черной смородиной и началом чего-то большего.

– Ну как он тебе? – спросила Мира следующим утром, когда я выползла из своей каморки ближе к полудню.

С чашкой свежесваренного кофе в руке она сидела за кухонным столом в любимом пеньюаре.

– Спасибо, что предупредила, – язвительно буркнула я, направляясь к буфету.

– Ну Стиви, я же знаю твое отношение к так называемому сводничеству! Просто… ты такая потрясающая, но почему-то ни с кем не встречаешься. Не считая жалких пары свиданий с какими-то малолетками вроде Тома и Макса. За все годы, что мы знакомы, у тебя еще ни разу не было настоящих отношений.

– Не говори ерунды. Вообще-то Том управлял рестораном!

– Как же, целых три месяца.

– А у Макса была своя продюсерская компания.

– Созданная на деньги банка под названием «Мама и папа».

– Хватит уже издеваться!

– Ладно, прости. Но согласись: ни один из них не был заинтересован в серьезных отношениях. И ни один мизинца твоего не стоил.

– Какого черта мы вообще о них говорим? – возмутилась я. – Ты ведь знаешь: мне и одной хорошо. Меня это полностью устраивает. Так гораздо проще.

– Ты понятия не имеешь, что такое нормальные отношения! Конечно, страшно открыться другому человеку. Но, может, ты просто не встречала достойных парней? Разве сидеть за столом рядом с Уиллом было так уж противно? Он достойный человек с достойной работой, к тому же красавчик. Мне показалось, вы друг другу понравились.

Я молча открыла буфет; дверца со скрипом повернулась на единственном шарнире.

– Стиви! – Мира подперла щеку левой ладонью. – Ну скажи хоть что-нибудь!

Я поставила кружку на стол и до краев наполнила ее кофе.

– Ура! Ты улыбаешься! – обрадовалась Мира.

Неделю спустя состоялось наше первое с Уиллом свидание, совершенно не похожее на все предыдущие – обычно мои первые неуклюжие встречи проходили в шумных переполненных пабах, за пивом и чипсами. Уилл забронировал столик на двоих в ресторанчике в Сохо, где подавали тапас. Я надела каблуки.

– А чем бы ты хотела заниматься вместо этого? – спросил он, когда я призналась, что мне надоело работать на телевидении.

– Не знаю, – сказала я. – Наверное, чем-то более постоянным. Бывает, работаешь над какой-нибудь программой месяцами, и вот она наконец выходит, а через шестьдесят минут все кончено. Плюс жесткая субординация, подковерные интриги… Бесит!

В начале весны я поехала в Манчестер, чтобы взглянуть на холостяцкую берлогу Уилла. Добротная мебель из массива сосны, неоновые авангардные рисунки в белых рамах – рассматривая интерьер, я невольно прикидывала, смогу ли здесь жить. Уилл досадовал, что все его друзья, как назло, сейчас не в городе, иначе он бы непременно нас познакомил, – мол, они давно об этом мечтают. Несколько недель спустя он внезапно предложил присоединиться к нему в Венеции – с ума сойти, в Венеции! – после окончания медицинской конференции, которая должна была состояться там на днях. Мы пили горячий шоколад в старинном кафе эпохи барокко на площади Святого Марка, и, задрав головы, разглядывали потолочные фрески с изображениями херувимов и святых покровителей, пока у нас не разболелись шеи.

Он постоянно засыпал меня признаниями – весьма экзальтированными («Ты знаешь, что я от тебя без ума?»), но никогда не слащавыми. Я же, хотя и испытывала к нему то же самое, старалась не выдавать своих чувств. Попридержи коней, говорила я себе. Еще не время.

И вот однажды вечером, через пять месяцев свиданий, изрядно захмелев от неприличного количества пива, выпитого в дорогущем пабе, я произнесла фразу, которая недвусмысленно выражала мои намерения. По крайней мере, мне так казалось.

– Было бы здорово жить с тобой в одном городе, – выпалила я.

На секунду на другом конце трубки повисло молчание. А потом Уилл стал рассказывать о своем последнем пациенте, за которого очень переживал. И как у него отлегло от сердца, когда тот очнулся после наркоза. Я даже начала сомневаться, что произнесла эпохальную фразу вслух.

– На следующих выходных прилетает моя сестра Джесс, – обмолвилась я спустя неделю. – Она живет в Нью-Йорке и почти не бывает на родине… Она хотела бы с тобой познакомиться.

– Я бы тоже хотел с ней познакомиться, – произнес Уилл каким-то вялым, бесцветным голосом.

– У тебя точно все в порядке? – забеспокоилась я.

– Все хорошо. Просто устал. Типичный уставший врач после работы. Классика жанра!

На другой день выяснилось, что его график дежурств неожиданно поменялся, и он не сможет приехать в Лондон.

– По-моему, он просто морочит тебе голову, – заявила Джесс, узнав, что Уилл не появится.

– В смысле? Хочешь сказать, он соврал насчет графика? Или сам его изменил?

– И то и другое вполне вероятно.

– С чего ты взяла?

– Ладно, забудь. Так, значит, у вас с Уиллом все хорошо?

– Ну конечно! Все замечательно – он замечательный.

– Я рада.

Но еще через неделю, когда мы с Уиллом болтали по телефону, что-то неуловимо изменилось. Рассказывая, как прошел день, я с удивлением заметила в собственном голосе незнакомые нотки фальшивой веселости. И мне это совсем не понравилось.

– Хватит себя накручивать! – сказала Мира тем же вечером, раскладывая покупки.

Огромная банка протеинового порошка размером с ведро с гулким стуком приземлилась на стол. Для Пита. Он у нас практически поселился.

– Не может же Уилл вечно сыпать восторженными комплиментами! – продолжала Мира. – Никто бы не смог.

На тех выходных, в полугодовщину наших отношений, Уилл не позвонил. Я все ждала, ждала… По сто раз на дню проверяла, не стоит ли телефон на беззвучном режиме. Снова и снова листала наш чат: его восхитительные первые сообщения, планы совместных поездок, брони авиабилетов, бесконечные «скучаю». А в недавней переписке – ни планов, ни бьющихся сердечек, ни влюбленных смайликов. Да и число поцелуев в подписи, прежде исчислявшихся десятками «х», стремительно уменьшалось: шесть, пять, четыре, три, два… Пока не остался один-единственный, хотя и набранный в верхнем регистре «Х».

– Это пройдет, – сказала Мира несколько недель спустя, когда стадии отрицания и гнева остались позади, уступив место тихой депрессии. – Вот увидишь, через три года ты даже имени его не вспомнишь!

Но забыть уже точно не получится. Ни его имя, ни серые глаза, ни заразительный смех, ни тепло его рук. Потому что, вынырнув наконец из трясины, вдохнув полной грудью и осознав, какое число на календаре, я поняла, что месячные так и не пришли.

Была и еще одна, гораздо более веская причина помнить Уилла. Я и правда редко открываюсь другим людям. А он сумел проникнуть мне в душу, сорвав с петель наглухо закрытую дверь.

Я не хотела, чтобы все думали, будто я переезжаю в Нью-Йорк из-за Уилла. Поэтому говорила, что еду к сестре, которая давно там обосновалась. А еще – ради новых возможностей. «Вспомните свою первую поездку в этот город мечты – разве можно в него не влюбиться?» Я шла с козырей. Все кивали, вспоминая небоскребы, коктейль-бары и коктейль-бары в небоскребах, хотя я вовсе не это имела в виду. Уверяли, что приедут в гости, что очень рады за меня, если мне действительно так уж нужно начать с чистого листа.

Мира провожала меня в аэропорту. Когда на табло высветился номер моего рейса, мы заключили друг друга в долгие «прощальные» объятия.

– Надеюсь, Джесс встретит тебя на другом конце пути, – сказала она напоследок.

И я ушла, с мокрым от ее слез плечом куртки. Потому что я была дылдой, а Мира – коротышкой. Такая вот нелепая парочка.

Я вовсе не убегала от Уилла, но мне казалось, будто он идет за мной на посадку, смотрит на меня с полки для ручной клади и даже из углубления для чашки на откидном столике. Все восемь часов полета – в спертом воздухе, с бокалом сладкого вина, под шорох газет и журналов – я постоянно думала о нем, пытаясь выбросить из головы. И надеялась, что, когда выйду в город после окончания таможенного досмотра, Уилл испарится навсегда.

Двадцать

– Мира беременна, – сообщила я, когда мы с Джесс гуляли по Хай-Лайну.

– Ого! Вот это новость! – воскликнула Джесс. – А кажется, вы только вчера гостили у меня после выпускных экзаменов. Как летит время!

– Да уж… Если честно, я не ожидала такого поворота событий.

– Почему? Они с Питом встречаются несколько лет. К тому же вам обеим за тридцать.

– Знаю, – вздохнула я, плюхаясь рядом с Джесс на скамейку. – Просто у меня такое чувство, что теперь наши с Мирой пути разойдутся.

Я надеялась, что Джесс примется меня успокаивать. «Ничего страшного! Любая дружба переживает взлеты и падения», – не раз говорила она. Или будет в красках расписывать преимущества бездетной жизни. Однако она не сделала ни того, ни другого.

– Ну а ты? Ты этого хочешь?

Джесс не сказала «ты хочешь ребенка», как будто боялась накаркать. Вопрос сестры застал меня врасплох: прежде мы никогда не обсуждали эту тему. И как лучше ответить? «Да» подвергло бы сомнению ее жизненные выборы; «нет» было бы ложью.

– Пока не знаю. Как-то не задумывалась, – промямлила я в итоге.

Джесс кивнула с явным облегчением на лице, а затем сказала:

– Стиви, я…

Окончание фразы повисло в воздухе. Чтобы прервать неловкую паузу, я вернула разговор на твердую почву, рассказав Джесс о недавнем споре с Лексом.

Но потом еще долго ломала голову: что же было в той неоконченной фразе? Может, она хотела признаться, что жалеет о чем-то? Или предостеречь от какой-то ошибки? Ну ничего, говорила я себе, рано или поздно тайное становится явным. Когда-нибудь она мне все расскажет.

Как выяснилось, наши разногласия с Лексом носили временный характер. Возможно, он лишь пытался нащупать границы своей власти или проверить мою реакцию. В последующие месяцы мои функции значительно расширились.

– Стиви, я хочу, чтобы ты стала моей правой рукой, – сказал он однажды. – Чтобы курировала и маркетинг, и работу с клиентами. И чтобы Тед отчитывался перед тобой по дизайну. У тебя наметанный глаз, ты лучше всех понимаешь эстетику нашего клуба. А я сосредоточусь на общем управлении и развитии.

– Но как же Ханна? Ей это не понравится. Да и Теду.

– Тед привыкнет, а с Ханной нам придется расстаться.

– Она об этом знает?

– Пока нет.

По мере того как наши отношения крепли, команда начала разваливаться. Не только потому, что Лекс, как заправский снайпер, намечал все новых кандидатов на увольнение; некоторые ушли сами, а оставшиеся чувствовали себя как на иголках. Общая нервозность была почти осязаемой – как на затянувшемся киносеансе, когда в зале то и дело раздается скрип сидений утомленных зрителей.

Однажды утром я спросила у Меган, что происходит.

– Попробую объяснить, – сказала она. – Во-первых, у клуба отличная репутация. Сотрудникам поступают звонки от других компаний.

– Ясно, – кивнула я. Мне вот никто не звонит. Интересно, почему?

– Во-вторых, люди не чувствуют себя частью команды.

– В каком смысле?

– Вы с Лексом управляете клубом, и это вполне логично, – сказала Меган. – Но мы, остальные сотрудники, не совсем понимаем, какой у нас план, в каком направлении движется компания – есть ли у нее вообще хоть какое-нибудь направление. Мы не видим ничего, кроме спонтанных увольнений. А мы хотим видеть всю картину! Хотим чувствовать себя частью общего дела.

Ненадолго умолкнув, она провела правой ладонью по левой руке, сплошь покрытой татуировками в виде бабочек – настолько реалистичных, что поначалу я все ждала, когда же они улетят, приняв их за настоящие.

– Знаешь, клиенты постоянно спрашивают, собираемся ли мы открывать новый клуб, проводить какие-нибудь мероприятия или встречи для налаживания контактов, увеличивать часы работы, и как вообще идут дела, – продолжила Меган. – Было бы здорово, если бы рядовые сотрудники тоже знали хотя бы некоторые ответы, а не только вы с Лексом. Никому из нас не известно, что вы там обсуждаете на своих секретных планерках во время обеда.

Когда я передала Лексу откровения Меган, он лишь картинно закатил глаза.

– И что теперь, приглашать на совещания двадцать пять сотрудников?

Но когда я сказала, что, если кровотечение не остановить, ситуация станет критической, он согласился на компромисс. Мы решили, что каждую неделю будем проводить Всеобщее Собрание, даже если в итоге это превратится, как выразился Лекс, «в платформу для обсуждения прибавок к зарплате, льгот на покупку акций клуба, корпоративной политики и гибкого графика работы». Последнее словосочетание он произнес с особым отвращением.

Для начала Лекс предложил организовать выездной корпоратив.

– Великовозрастные детки чуть за двадцать обожают всякую командообразовательную хрень – спорт, халявное пиво, халявный фастфуд.

– Может, устроим бейсбольный матч?

– Не, что-нибудь попроще. Чтобы все могли участвовать на равных. Выбери что-то, в чем ты не сильна, – это сделает тебя в их глазах более уязвимой, более доступной. Словом, одной из них.

Спорт – вообще не мое, так что проблем с выбором не возникло. Я выбрала боулинг, потому что к нему, как правило, прилагается и выпивка, и еда, и потешная обувь. К тому же ближайший кегельбан находился всего в двух станциях метро от клуба. Туда мы и направились в следующий четверг сразу после работы.

Два часа, один хот-дог и пару бутылок пива спустя Лекс так и не появился. Поначалу я каждые десять минут доставала из заднего кармана мобильник, чтобы проверить, нет ли от него сообщения. Ни-че-го. Какого черта? В конце концов, это его идея, не моя!

Но со временем я забыла о Лексе, о Мире, о Джесс; и начала получать удовольствие. Меры по сплочению команды сработали! Как и следовало ожидать, играла я из рук вон плохо: катнула треклятый шар раз тридцать, но мультяшный человечек в сомбреро ни разу не появился на экране над нашей дорожкой, чтобы объявить «СТРАЙК!».

Я отошла к бару за очередной порцией пива. Меган уже была там.

– Так Лекс придет или нет? – спросила она.

– Конечно, придет! Он как раз заканчивает презентацию.

– Понятно. – Меган придвинулась ближе, дыша на меня текилой. – А вы с Лексом не?..

– Не что?

– Между вами что-то есть?

– Что?!

– Прости… Я не должна была спрашивать.

– Разумеется, между нами ничего нет!

– Извини… Ты на меня сердишься?

– Не сержусь. Всего лишь ошарашена.

– Просто вы так много времени проводите вместе…

– Мы вместе работаем.

– Да, но мне всегда казалось, что вы…

– Что мы что?

– Ну, очень близки. Я часто вижу, как вы смеетесь над чем-то вместе.

– У меня отменное чувство юмора.

– А еще вы очень часто вместе приходите и уходите.

– Мы часто заканчиваем работу в одно и то же время.

– Лучше бы я промолчала, – окончательно смутилась Меган.

– Ничего страшного, – отмахнулась я. Меньше всего мне хотелось разрушить чудесную атмосферу вечера. – Только прошу: если ты не единственная, у кого сложилось такое мнение, скажи, пожалуйста, остальным, что все это полная чушь.

– Конечно! Прости меня еще раз, Стиви! Забудь, что я наговорила.

Я попыталась отшутиться:

– Не то чтобы у меня были на него какие-то виды.

И в этот момент вошел Лекс. Он улыбнулся и чуть сдвинул на затылок свою неизменную шапочку, обнажив линию роста волос – маленький каштановый треугольник кончиком вниз.

Даже если у меня и зарождались какие-то фантазии насчет служебного романа, я всегда пресекала их на корню. Как только мне начинало казаться, что наши отношения выходят за рамки чисто рабочих – из-за миндального круассана, который он оставил у моего ноутбука, или обнаруженной в сумке книге по бизнесу, которую он так расхваливал, – я себя решительно одергивала. Лекс всего лишь внимательный коллега. Он ценит мой профессионализм. Мы отлично ладим. У нас тесные рабочие отношения.

В любом случае он был из тех парней, что встречаются только с известными девушками, и вряд ли заинтересовался бы мной. Я видела его «в действии». Однажды мы с Нейтаном сидели у барной стойки одного ресторанчика в Вест-Виллидж; отлучившись в туалет, на обратном пути я вдруг увидела Лекса. Он нас не замечал, пока официант не подошел к нам, чтобы принять заказ. Тогда Лекс помахал рукой, и его спутница обернулась. Она была само совершенство – не иначе, модель. Сияющая кожа, подкачанные руки, огромные глаза, точеные скулы, характерные для обитательниц Верхнего Ист-Сайда – в Англии таких не встретишь.

– Какая красотка! – пробормотал Нейтан.

Когда мы снова посмотрели в ту сторону, их уже не было.

Придя на следующее утро в клуб, я спросила у Лекса:

– Вечер удался?

Не могла же я промолчать – это было бы странно. Правда, мой вопрос прозвучал излишне фамильярно – такое не принято спрашивать у босса. В ответ он лишь сверкнул улыбкой.

Нет, Лекс точно не вариант. Нужно отделять рабочую жизнь от личной. Лучше сфокусировать внимание на мимолетных, ничего не значащих связях. Они все равно что полевые цветы у дороги – их срывают, чтобы на миг насладиться ароматом и тут же забыть. И никаких душевных терзаний!

В последние несколько месяцев я вдруг обнаружила у себя талант – и интерес – к отношениям без обязательств. Нейтан знакомил меня со своими друзьями из числа гетеросексуалов и пока неопределившихся; и с теми, и с другими было одинаково интересно. Мне даже начала нравиться туманная двусмысленность нью-йоркских свиданий.

Я развлекалась, гадая, напишут ли они еще; а если писали – думала, стоит ли отвечать и как долго игнорировать сообщение. Два часа? Два дня? Мне нравилось отсутствие каких-либо ожиданий. Никто не оставался на завтрак, никто не строил планов дальше следующей недели. Единственной определенностью было то, что мы точно не собираемся «жить долго и счастливо и умереть в один день». Ну а Лекс? Лекс – всего лишь нелепая фантазия, обманчивый мираж, твердила я себе.

В конце концов все пришвартовались у бара. Было по-настоящему весело, и я начала беспокоиться о завтрашнем похмелье. Несмотря на все мысленные увещевания, я поймала себя на том, что думаю о Лексе: смотрит ли он на меня? Не его ли взгляд ласкает мне шею, лицо? «А ну прекрати!» – велела я себе. На меня вдруг накатила дикая усталость. Я выудила свои пальто и шарф из-под кучи одежды возле пинбольного автомата, надеясь ускользнуть незамеченной. И вдруг послышался знакомый голос:

– Стиви! Только не говори, что уходишь!

– Боюсь, мне пора. Уже поздно, – ответила я. – А вы, детишки, веселитесь дальше.

Тогда Лекс поманил меня рукой.

– Да брось, иди сюда!

Поколебавшись, я вновь направилась к бару, взяла протянутую Лексом водку с тоником и опустила сумку на пол.

Двадцать один

Я кладу возле ванны полотенце и ватные шарики, пробую воду пальцами, а затем осторожно опускаю Эша в детский шезлонг. Я начала купать его каждый вечер, хотя все в интернете говорят, что трех раз в неделю вполне достаточно. Эшу вроде бы нравится – по крайней мере, он почти не плачет, – и мне тоже. Это единственная предсказуемая часть дня: Эш спит и ест, когда ему вздумается, несмотря на все мои попытки наладить режим, но время принятия ванны контролирую я. И между прочим, у меня неплохо получается. Так что теперь каждый вечер, ровно в семь, мы здесь.

Протирая Эшу животик мокрой ватой, я вспоминаю, как Мира купала Беатрис, когда я пришла познакомиться с малышкой. Каким рискованным предприятием показалось мне это тогда! Какой огромной – родительская ответственность!

Именно Беатрис разожгла во мне искру материнского инстинкта; благодаря ей мое смутное желание иметь ребенка приобрело отчетливость.

Несмотря на все, что случилось в Нью-Йорке, и медленное угасание нашей дружбы, Мира назначила меня «феей-крестной». Моя первая встреча с Беатрис состоялась накануне церемонии имянаречения[27].

Взглянув в ее светло-карие глаза, я увидела Миру. Сразу было ясно, чья это дочь.

– Вылитая ты! – сказала я.

– Правда? А по-моему, ничего общего.

– Любовь слепа.

– Но ей определенно нравишься ты! Как я и предполагала.

– Да ей сейчас, наверное, все нравятся.

– Ничего подобного! Знаешь, как она орет, когда приходит сестра Пита? Даже неловко становится.

Я взяла Беатрис за ручку. Она посмотрела на меня и улыбнулась.

– Мира, прости, что я так долго не приезжала!

– Да брось, Стиви! Я понимаю, как тебе там нелегко. Вертишься как белка в колесе. Главное, что ты приехала на церемонию.

– Надеюсь, его там не будет? – спросила я.

– Ты про Уилла? Конечно, нет! Я бы ни за что так с тобой не поступила. Будут лишь родственники и ближайшие друзья.

– Но вы с ним еще общаетесь?

– Я – нет. Только Пит.

– Я слышала, он женился.

– О боже, так ты знаешь! Прости, у меня не хватило духу тебе сообщить.

– Да не волнуйся ты так! Столько лет уже прошло – года три, не меньше. В конце концов, я сама виновата – нечего было подсматривать за ним в соцсетях.

Церемония имянаречения проходила в пабе; у открытого окна танцевали на ветру воздушные шары. Держась в стороне от знакомых, с которыми давно не поддерживала связь, я слышала обрывки разговоров о начальных школах, детских садах и переезде за город.

Затем Мира передала мне Беатрис; обняв меня за шею пухлыми ручонками, малышка принялась играть с моими ушами. Я строила ей рожицы, и она смеялась. Пит вручил мне бокал шампанского и произнес тост:

– За тебя, Фея-крестная!

И я сразу расслабилась.

Мира, Пит, двое его друзей и я передавали Беатрис друг другу, словно посылку или подарок, и каждый обещал вести и направлять ее по жизни. Я как будто слышала мысли собравшихся: «Оставь в покое бедного ребенка! Чему ты его научишь? Пользоваться приложением для знакомств? Заказывать еду навынос?» Переминаясь с ноги на ногу, я произнесла заученные фразы и, как только ритуал окончился, метнулась к бару.

На следующее утро, сидя в автобусе, который со скрипом тащился вдоль одинаковых эдвардианских[28] домов из красного кирпича – улица за улицей, улица за улицей, – я думала, каким величественным, напыщенным и громким показался мне Лондон, когда я переехала сюда ради учебы в университете. Теперь он скорее напоминал образцово-показательную деревушку, куда мама возила меня на мой шестой день рождения; лабиринт из дорог, обсаженных деревьями, похожими на соцветия брокколи. Дорог, где царило безмолвие, лишь изредка прерываемое криками дроздов да чириканьем воробьев. Словно все вокруг погрузились в летаргический сон.

Во время посадки на поезд до родительской фермы случилось нечто необъяснимое. Я вдруг почувствовала какое-то натяжение, будто горловина свитера попала в застежку цепочки. Прислонясь головой к стеклу, за которым проносились игрушечные лондонские пейзажи, я закрыла глаза и стала думать о Беатрис. Казалось, меня привязали к ней бесконечной красной лентой. Клянусь, я видела из окна поезда, как она все разматывается и разматывается позади.

Мама встретила меня на станции и повезла по узким, до боли знакомым проселочным дорогам.

– Лучшее время года! – сказала она.

Кивнув, я опустила стекло и с наслаждением вдыхала густые ароматы полевых цветов, крапивы и навоза.

Мама постарела. Пока я жила в Нью-Йорке, она была для меня фотографией в деревянной рамке на прикроватном столике, сделанной еще десять лет назад на свадьбе Ребекки. В малиновом костюме и шляпке-таблетке того же цвета, мама стояла у свадебного шатра, украшенного флагами, и выглядела совершенно неуместно – словно изрядно располневшая Джеки Онассис, заблудившаяся в английской глуши. Однако глаза ее сияли, как никогда прежде. Не только из-за Ребеккиной свадьбы; но и потому, что Джесс все-таки прилетела, хотя никто на это особо не надеялся.

Джесс заключила меня в объятия, ощупав чуть ли не с ног до головы.

– Поверить не могу, что ты уже так выросла, малышка! – В типично английских словах явно слышался американский акцент.

Затем Джесс, опустив голову, подошла к маме, и та ее обняла. Казалось, отношения налаживаются.

– Мам, у тебя совсем изможденный вид, – сказала я.

Пожав плечами, она сослалась на горячий сезон на ферме, мол, дел сейчас по горло – коровы и овцы как раз дают приплод. Ее волосы были небрежно забраны в низкий пучок; вдоль пробора белела полоска отросших на дюйм седых корней. Землистого цвета кожа туго обтягивала скулы.

– Не понимаю, почему вы с папой не наймете помощников. У тебя точно все в порядке со здоровьем?

– Ну конечно! – заверила она. – Просто мы с тобой уже три года не виделись. И теперь я кажусь тебе пожилой.

– Жаль, что ты никак не установишь скайп, – вздохнула я. – Потрясающая штука! Как будто находишься с собеседником в одной комнате!

– Ты же знаешь, Стиви, наш интернет для этого слабоват, – как и мои компьютерные навыки. И потом, мне не очень-то хочется светить лицом на весь мир. Телефон все-таки привычнее.

Мы въехали во двор; перепуганные куры с недовольным кудахтаньем бросились врассыпную.

– Вот мы и дома, – объявила мама, заглушив мотор. – Небось скажешь, что и дом уже не тот?

Я оглядела ржавую технику и мешки с кормом, сложенные друг на друга, как подушки.

– Нет, он ничуточки не изменился. Папа еще не пришел?

– Доит коров. Я завернула ему утром пару бутербродов. Пообедаешь?

– С удовольствием!

Я села за стол и перевела взгляд на посудный шкаф из массива сосны. Там стояла прислоненная к банке с макаронами фотография, которую я присылала родителям: мы с Джесс «касаемся» указательными пальцами верхушки «Эмпайр-стейт-билдинг». Шутливая оптическая иллюзия. У меня мелькнуло подозрение, что мама только утром вынула ее из ящика, поскольку все остальные фотографии в доме были детскими снимками Джесс и Ребекки. Будто сразу после моего рождения фотоаппарат вдруг вышел из строя.

На обед были бутерброды с сыром и купленный в супермаркете традиционный «пастуший пирог» со свининой.

– Ну, расскажи, как прошла церемония имянаречения Беатрис?

– Прекрасно, – ответила я, жуя пирог. – Куча старых знакомых. Уйма новых младенцев. А Беатрис…

– Что Беатрис?

– Просто чудо! Жаль, что я не могу видеться с ней постоянно.

– Возможно, когда-нибудь так и будет.

– Вряд ли Мира и Пит переедут в Нью-Йорк в обозримом будущем.

– А что, если ты вернешься сюда? Мне бы очень этого хотелось.

– Поживем – увидим.

Мы ненадолго замолчали, сосредоточившись на еде.

– Мам, а ты можешь представить меня с ребенком? – спросила я, проглотив последний кусок.

– С твоим собственным? Стиви, я и не думала, что ты…

– Что я этого хочу?

– Просто тебе никогда не везло с мужчинами – или им с тобой. Ты словно избегала отношений.

Мы вновь замолчали.

– Ты права, – сказала я наконец. – Но я могла бы родить ребенка для себя.

Мама испуганно покосилась на дверь, как будто опасаясь, что сейчас на пороге возникнет отец.

– Ты действительно этого хочешь? – спросила она.

– Не знаю, но, увидев вчера Беатрис…

Милое крошечное создание с пухлыми ручками что-то сделало со мной, что-то во мне пробудило.

– Сейчас столько разводов, – продолжила я, – что матери-одиночки давно стали привычным явлением.

Она отложила недоеденный сэндвич и посмотрела в окно на видневшийся в отдалении холм, покрытый сочной зеленой травой с белыми вкраплениями овец.

– Тогда, боюсь, тебе придется нелегко, – вздохнула она.

Двадцать два

В первую и третью пятницу каждого летнего месяца Нейтан, Дженна и я уходили с работы в полдень, спускались на Пенсильванский вокзал, продираясь сквозь толпы людей, и садились на поезд. А потом несколько часов ехали в тряском вагоне до конечной станции – туда, где на горизонте виднелся океан. Дженна была подругой Нейтана по университету. Мы втроем арендовали скромный, но жутко дорогой пляжный домик на восточной оконечности Лонг-Айленда.

Не позже пяти мы уже стояли босиком на песке с пивом в руках.

– За Лекса! – провозглашала я тост.

Он давал сотрудникам такую возможность, поскольку и сам владел домом на побережье.

С каждым выпитым бокалом белого вина Дженна становилась все более громкой. По ее собственному признанию, она страдала от социализированной формы СДВГ: хождение по барам и ресторанам было для нее чем-то вроде спорта. Она никогда не посещала одно и то же место дважды, предпочитая новые заведения с еще не обсохшей краской на стенах. Памятуя о ее закидонах, Нейтан был искренне изумлен, когда идея с пляжным домиком все-таки выгорела, и Дженна всякий раз безропотно приезжала с нами, занимая третью спальню.

Очевидно, ее ненасытное стремление к блеску и новизне было способом отвлечься от проблем в той сфере жизни, где ей отчаянно не хватало постоянства. Дженна мечтала о стабильных, «плодотворных» отношениях. Но поскольку такие отношения упорно отказывались материализоваться, она посвящала все свободное время охоте за впечатлениями, хотя сама не раз корила поклонников за чрезмерную тягу к новизне. И, как все ньюйоркцы, прикипала к друзьям.

Мы познакомились в баре, на вечеринке по случаю дня рождения Нейтана, и отлично провели время, выпивая и хохоча над ее рассказами о провальных свиданиях.

– И когда истекает срок аренды? – спросила она пару часов спустя.

– Ты о чем? – удивилась я.

– Ну, на какой срок я могу рассчитывать? Как обстоят дела с визой? Кажется, ее дают на три года, так? С возможностью продления? – Увидев полное недоумение на моем лице, она пояснила: – Прикидываю потенциальный объем инвестиций в дружеские отношения.

– А, теперь понятно, – улыбнулась я. – Да, минимум на три года. С возможностью получить впоследствии грин-карту.

– Грин-карту? Значит, речь о бессрочном контракте.

– Видимо, да.

– В таком случае, – подытожила она, – я в деле!

«Пляжная» Дженна нравилась мне гораздо больше. Ее выразительные карие глаза начинали лучиться неземным блаженством, как только двери поезда раскрывались и мы выныривали из кондиционированного вагона в послеобеденный июньский зной (мажористые студенты, молодые карьеристы, а также их собаки престижных пород сходили за несколько станций до нас).

Я тоже моментально расслаблялась. Хотя и не сразу оценила предложение Нейтана арендовать в складчину пляжный дом. Потому что успела полюбить летний Нью-Йорк – раскаленный, вонючий, пустеющий на выходных, когда в городе оставались лишь самые преданные его фанаты.

В один из морозных февральских дней Нейтан привез меня на пляж. Разувшись и сняв носки, мы зарывались пальцами в мерзлый песок и с визгом отскакивали, когда прибрежная пена омывала нам лодыжки. И тогда я сказала: «Ладно, давай проведем лето здесь, будем здесь летовать». С тех пор каждый второй летний уик-энд я проводила на побережье, наслаждаясь барбекю и пикниками у моря, разъезжая на велосипеде в сланцах и легких платьях поверх бикини, натягивая потрепанные джинсы и топы с капюшоном после захода солнца, когда температура резко падала. Я становилась другим человеком, куда больше похожим на ту фермерскую девчонку, что знала названия полевых цветов и могла показать все созвездия.

– А ведь мне в октябре стукнет тридцать семь, – сказала как-то Дженна.

Она не сводила глаз с малыша, который семенил мимо нашего дома, волоча за собой красный самосвал, груженный пластиковыми игрушками для пляжа. Следом, держась за руки, неторопливо шли его родители.

– Знаю, – ответила я, догадываясь, к чему она клонит.

– Я просто думаю, не пора ли что-то делать, пока не стало слишком поздно.

– Ты про детей?

– Да, про детей.

– Ну, во‐первых, надо уточнить, что такое «слишком поздно». Шери Блэр[29], к примеру, родила в сорок шесть.

– Кто такая Шери Блэр?

– Не важно. Я к тому, что тридцать семь – это еще не возраст.

– Моя мама родила меня в двадцать четыре. Может, я уже вообще не смогу забеременеть.

– Не говори ерунды! Миф о биологических часах сочинили консерваторы, чтобы заставить женщин уйти с работы.

– Я подумываю заморозить яйцеклетки.

– Правда?

– Это стоит не дороже ботокса.

– Гладкий лоб или орущий младенец? Хм… даже не знаю, что предпочесть.

– Очень смешно.

– Но разве ты не хочешь встретить подходящего парня, создать семью? Кстати, как там твой архитектор?

– Испарился. – Решительно отодвинув миску с хлопьями, Дженна положила обе ладони на стол.

– Да ты что?

– Ага. И уже встречается с другими. Обычная история.

– Ох, Дженна… Извини, я не знала.

– Может, еще объявится, когда порвет с очередной пассией.

– Он тебе действительно так нравился?

– Не знаю. Мне казалось, нас тянет друг к другу.

– И теперь, когда вы расстались, он нравится тебе еще больше.

– Видимо, да. Если бы ты знала, Стиви, как мне надоело быть лишь одной из закусок на шведском столе! Я хочу быть главным блюдом!

– Ты не боишься, что рано или поздно стабильные отношения тебе наскучат?

– Нет, если встречу подходящего мужчину.

Я откинулась на спинку стула.

– А вот мне что-то не хочется быть чьим-то главным блюдом!

– Просто у тебя еще не так много опыта. Чувство новизны со временем притупляется. Поверь, в конце концов тебе это надоест – знакомства, свидания, ничего не значащие отношения, которые никогда не переходят на следующий уровень. Всем надоедает.

– Между прочим, у нью-йоркской культуры знакомств есть свои плюсы.

– Какие, например?

– Спонтанность. Недавно какой-то парень остановил меня на улице; мы немного поболтали, и я дала ему свой телефон. В Лондоне это было бы просто немыслимо!

– И что, он тебе хоть раз позвонил?

– Пока нет. Ну и ладно! Зато это были классные пять минут.

– Возможно, он еще появится на горизонте, когда у него кончатся варианты. Пролистает список контактов в телефоне, увидит твое имя и подумает: «Интересно, как там поживает эта смазливая британочка, которую я встретил на Бликер-стрит?» Или где там еще. Наберет номер и позвонит как ни в чем ни бывало.

– А я не возьму трубку.

Я налила нам воды из стоявшего на столе кувшина с фильтром.

– Знаешь, Стиви, что меня особенно бесит? То, как они сканируют взглядом комнату, как оглядываются через плечо, словно прикидывая, к кому бы еще подкатить!

– Никогда такого не замечала.

– Разве в Лондоне не принято встречаться с несколькими людьми одновременно?

– Не принято. Впрочем, как и вообще ходить на свидания. Обычно знакомишься с кем-нибудь в пабе, просыпаешься утром на его или ее матрасе, и – вуаля! – теперь вы пара.

– А ты по всему этому не скучаешь? По искренности? По простоте?

– По искренности? Не скучаю, – сказала я. – Вот нисколечки!

Всю дорогу до пляжа Дженна продолжала разглагольствовать о свиданиях, хотя последние десять минут я шла молча, изредка вставляя «хм», «нет» и «ты права». «Пойми наконец, – думала я, пока она нашаривала в сумке крем для загара. – Свидания – всего лишь игра. И если ты это принимаешь, если не надеешься всякий раз сорвать джекпот, то ничто не может пойти не так, и никто не останется с разбитым сердцем. Хочешь честности? Так вот она, честность!»

– И что, ты смогла бы на это пойти – родить ребенка для себя? – спросила я, намазывая ей спину кремом.

– Не знаю, – ответила она. – В последнее время все чаще думаю, что смогла бы. Правда, я никогда не планировала становиться матерью-одиночкой. Надеялась встретить хорошего парня и жить с ним долго и счастливо. Мой психоаналитик говорит, что я зациклена на идее стабильных отношений из-за развода родителей. А твои не развелись?

– Нет, все еще вместе. Хотя мой отец – сложный человек. Никогда не понимала, что мама в нем нашла.

– Может, он именно с тобой сложный, а с другими – просто душка, – заметила Дженна.

– Возможно. Его почти не было рядом, когда я росла. Он же фермер, а на ферме всегда работы невпроворот. Но дело не только в этом. По-моему, на меня ему было просто плевать. Его интересовала только Ребекка.

– Другая твоя сестра?

– Да.

В память навсегда врезались детские воспоминания: папа с Ребеккой сидят напротив друг друга за кухонным столом и смеются над какой-то шуткой; или смотрят телевизор, когда я уже лежу в кровати. Оставалась ли я с ним когда-нибудь наедине? Конечно! Один раз. Мне тогда было лет шесть. Мама повезла Ребекку на день открытых дверей в университет, и мы с отцом остались вдвоем. Папа тоже хотел поехать, но дорога занимала часов пять в одну сторону, без ночевки было не обойтись, а он не мог бросить ферму так надолго.

Выйдя из школы после уроков, я увидела его у ворот. Он стоял, высматривая меня в толпе детей: хмурый взгляд из-под расчесанных по косой прибор волос, руки в карманах вощеной куртки. Одинокая тень средних лет на фоне молодых мамочек с пергидрольными кудряшками. «Стиви, это твой папа?» – спросил меня кто-то из одноклассников. Папы не забирали детей после школы, поэтому я кивнула с гордым видом. А когда мы с отцом нашли друг друга, просияла, сунула руку в его большую ладонь и, опустив глаза, заметила, что вместо резиновых сапог он надел коричневые ботинки, в которых ходит в церковь. Мы ехали молча, не зная, о чем говорить. Я застегивала и расстегивала три пряжки на своем школьном ремне, а потом достала из портфеля лист бумаги.

– Что это? – спросил отец, скосив глаза влево и не отнимая рук от руля.

– Тест на правописание.

– А, понятно.

По крайней мере, теперь у нас было, чем заняться, о чем поговорить. За ужином я села на Ребеккино место рядом с отцом, и он положил мне в тарелку маминого пастушьего пирога: серый фарш, застывшее картофельное пюре.

– Ешь, это вкусно.

Потом я произносила по буквам «сердце», «солнце», «чувство», «честный», а он проверял, – а утром, намазывая джемом мой тост, проверил еще раз. В тот вечер, когда мы собрались ужинать, папа спросил:

– Ну как?

– Десять из десяти, – ответила я.

Он был явно доволен; мама села рядом со мной, Ребекка выдвинула стул рядом с отцом, и все вернулось на круги своя.

– И что Ребекка? Она ведь замужем?

– Да, уже более десяти лет. Двое детей. Муж юрист, страстный поклонник велоспорта. Словом, не жизнь, а скукотища. Они и сексом-то небось не занимаются. Ну а Джесс, как ты знаешь, всегда предпочитала одиночество – даже если у нее и были какие-то серьезные отношения, мне она об этом не говорила.

– Твои сестры общаются между собой?

– Не особо. По-моему, Ребекка немного завидует Джесс. Видятся они редко, но когда разговор заходит о старшей сестре, Ребекка обязательно ввернет какую-нибудь колкость. У них мало общего.

– Есть чему завидовать! Джесс – ходячая реклама успешной самодостаточной женщины. А ее квартира просто отвал башки! Когда, говоришь, она сюда перебралась?

– Больше двадцати лет назад. Мне тогда было одиннадцать, а ей – двадцать пять.

– Ты очень по ней скучала?

– Да. Ее переезд в Нью-Йорк стал для меня настоящей трагедией.

– Так ты приехала сюда из-за нее?

– В том числе. Когда я была маленькой, Джесс училась в школе-пансионе, но я все равно чувствовала, что она рядом. А после ее переезда эта связь оборвалась. Я хотела узнать ее заново, наверстать упущенное.

– Почему у нее нет детей? – спросила Дженна.

– Не знаю. Мы никогда об этом не говорили.

– Странно, конечно…

Тем не менее, когда я сообщила, что Мира беременна, Джесс поинтересовалась моими планами насчет детей. И даже почти сказала что-то в ответ. Я надеялась, что тот момент ознаменует начало новой эры в наших отношениях – эры полной откровенности. Но мы вернулись к привычным темам разговора, и я даже начала думать, что мне померещилось.

– Ну а ты этого хотела бы? – спросила Дженна. – Муж? Дети?

– Никогда не мечтала о свадьбе. Я даже не уверена, что мне нужны стабильные отношения.

– Тебе разбили сердце. Понимаю…

Я пожала плечами.

– А ребенок? – не унималась Дженна.

– Это другое, – сказала я. Затем поднялась и встряхнула полотенце. Ребенок – это не какая-нибудь линия на песке, которую смоет первая же набежавшая волна. Ребенок – это нечто незыблемое. Краеугольный камень. – Я всегда хотела ребенка.

– А ты могла бы решиться на это одна, без партнера?

– Да, – кивнула я. – Запросто.

Двадцать три

Колеса коляски скользят по ковру из опавших листьев. Я решила прервать добровольное заточение, к которому приговорила себя за то, что оставила Эша одного, и наведаться в супермаркет. Какой толк сидеть в четырех стенах, таращась друг на друга? Самобичевание не превратит меня в безупречную мать. Я пробовала ценить каждый проведенный вместе момент, «радоваться маленьким победам», как учил Лекс, – будь то идеальное купание или опустошенная за рекордное время бутылочка. Но этого мало.

Мне не нужно ничего покупать, так как завтра прибудет очередная доставка, зато хоть какое-то дело. Наслаждаться красотами осеннего парка я все равно не смогу из-за глубокого отвращения к себе. Сейчас мне нужны потоки машин, шум улиц и толпы незнакомых людей, спешащих по своим делам.

В супермаркете я вижу молодую женщину, которая внимательно изучает полки с молочными смесями. Ей явно не больше двадцати. Неожиданно для себя я вдруг спрашиваю, не нужна ли помощь, впервые услышав свой голос за последние несколько дней.

– Их так много! Не знаю, что выбрать, – говорит она.

– Я обычно беру вот эту, – говорю я, показывая на знакомую баночку.

Она катит свою коляску дальше, а я начинаю гадать: был ли ее ребенок запланированным? Где его отец? Вот какие мысли возникают у людей при виде нас с Эшем! Я почувствовала это еще в больнице, когда он только-только родился. Но стоит им подойти чуть ближе, увидеть морщины, характерные для женщины средних лет, и пазл сложится: лечение от бесплодия, последний шанс, уходящий поезд. Тогда-то они поймут.

Поймут, чего мне это стоило.

Не так много, как некоторым, но больше, чем подавляющей части среднестатистических пар, которым достаточно отказаться от контрацепции, чтобы наступила беременность. Больше, чем Мире и Питу с их чудесной малышкой. «Вы, наверное, очень сильно его хотели», – сказала сотрудница регистрационного офиса, выдавая мне свидетельство о рождении с прочерком в строке «отец». И она не ошиблась.

Все четыре стены клиники были увешаны изображениями младенцев: спящие в обнимку, словно Инь и Ян, новорожденные близнецы; годовалые карапузы с беззубыми улыбками. Справа от стойки администратора красовалась фотография пухлого ребенка с забавным светлым хохолком на макушке, – вероятно, девочки, хотя в этом возрасте трудно сказать наверняка.

Заверните мне такую же, пожалуйста!

Я записалась на прием в клинику репродукции за две недели до отъезда из Нью-Йорка. Контейнер с моими пожитками еще качался по волнам Атлантики, а я уже сидела в приемной, с чумной после длительного перелета головой. Каждая минута на счету!

Я надеялась, что проект «Ребенок» поможет мне выбраться из эмоционального болота, в которое я погрузилась, едва приземлившись в Хитроу. Мой пульс замедлился до привычного лондонского ритма, как будто я соскочила с велосипеда после напряженной гонки. «Нью-йоркская ломка» – так называл это состояние Нейтан. «Меня накрывает, даже если уезжаю на пару суток. Так что… удачи!»

Это пройдет, успокаивала я себя, налаживая работу лондонского клуба, встречаясь с архитекторами и строителями, составляя списки потенциальных клиентов. Однако тоска не проходила, и даже работа мечты не могла полностью отвлечь меня от мрачных мыслей. «Это твой проект, Стиви! Просто держи меня в курсе», – неизменно говорил Лекс во время наших видеоконференций. Я кивала и улыбалась в одноглазую камеру компьютера, мысленно отвечая: «Ты и понятия не имеешь, чем я тут занимаюсь. Я не просто строю клуб. Я создаю новую жизнь».

Ожидая приема врача, я потягивала кофе и наблюдала за потенциальными родителями – моими товарищами по несчастью. Они составляли разительный контраст с умильными фотоколлажами на стенах; в их потухших глазах читались истории о малоподвижных сперматозоидах, пустых яйцеклетках и начавшихся месячных вместо вожделенных двух полосок на тесте. У парней был совсем убитый вид. Еще бы: дрочить в баночку только для того, чтобы услышать, что толку от тебя не больше, чем от безалкогольного коктейля. Что может быть страшнее для мужчины?

На общем унылом фоне выделялись и исключения в лице одиноких поклонниц искусственного оплодотворения: четыре из них, помимо меня, уже раздобыли «самую отборную сперму» и сияли от радостного предвкушения (Подумать только, всего через девять месяцев!), еще две – беременные женщины средних лет, – казалось, не верили собственному счастью, хотя и старались этого не показывать. Добрые глаза. Сложенные на животе руки. Мы тоже были на вашем месте.

– Стиви Стюарт?

Я вскочила так резко, что у меня потемнело в глазах. Врач – строгая, серьезная, в темно-синем кардигане поверх белого халата и с забранными в хвост седеющими волосами – излучала профессионализм. Такая не станет осуждать.

– Здравствуйте, Стиви. Я доктор Кимбл. – Она глянула в свои записи. – Итак, это ваш первый визит. Расскажите, почему решили к нам обратиться.

Я сто раз репетировала ответ на этот вопрос! Казалось бы, чего стыдиться? Она и не такое видела. И все же…

– Я хочу ребенка, – выпалила я.

– Чудесно. Большинство людей приходят сюда именно для этого.

– Извините, забыла уточнить: я хочу воспользоваться донорской спермой.

– Хорошо.

«Хорошо»? Обнадеживающее начало!

– У вас есть партнер? – продолжала она.

– В данный момент нет, – с вызовом ответила я. Любой бы напрягся на моем месте!

– Не волнуйтесь, подобные вопросы – чистая формальность; это нужно для карты.

– Кстати, сперма у меня уже есть.

– Вот как?

– То есть, конечно, не с собой. – Тоже мне, капитан очевидность! Естественно, я не стала бы тайком передавать ее врачу под столом. – В Нью-Йорке.

– Отлично. Там ее легче достать. Надеюсь, донор не анонимный? Иначе, согласно законам Великобритании, мы не сможем использовать его сперму.

– Нет, с этим все в порядке. Я перелопатила тонну информации, прежде чем окончательно выбрать клинику и донора.

– Прекрасно. Но в любом случае мы проверим сперму на инфекции и наследственные заболевания.

– Надеюсь, проблем с транспортировкой не возникнет?

– Думаю, нет. Мы уже не раз так делали. Ну что ж, отлично. Теперь, если позволите, я задам вам пару вопросов.

Она снова взялась за анкету.

– Вы когда-нибудь были беременны?

Вот он: контрольный выстрел в голову!

– Один раз. Я сделала аборт.

– Могу я спросить, когда это было?

– Около шести лет назад.

– И сейчас вам… – она сверилась с записями, – …тридцать восемь.

– Да. В июне будет тридцать девять.

– Принимаете сейчас какие-нибудь лекарства?

– Нет.

– Как в целом оцениваете состояние своего здоровья?

– Со здоровьем у меня все хорошо.

– Вы курите? Употребляете алкоголь?

– Не курю; выпиваю пару бокалов вина в неделю.

– Советую уменьшить дозу. А лучше совсем исключить. Это сильно повысит ваши шансы.

– Без проблем.

– Отлично. Итак, у вас есть два варианта: искусственная – или внутриматочная – инсеминация и экстракорпоральное оплодотворение.

– Искусственная инсеминация – это научное название банального впрыскивания спермы?

– По сути, да. ЭКО – более инвазивный, трудоемкий и дорогой метод, но в этом случае процент успеха гораздо выше. Я бы рекомендовала начать с ВМИ, а затем…

– Если можно, лучше сразу ЭКО. У меня есть деньги, и я не хочу ждать.

Тогда доктор Кимбл озвучила пошаговую инструкцию по размножению без секса, начиная с ежедневных инъекций, которые должны «выключить» мои яичники, а затем снова их запустить, чтобы стимулировать овуляцию. Когда она упомянула о заборе созревших яйцеклеток, мои мысли невольно перенеслись на ферму. Вот я просовываю горячую ладошку в ящик и старательно шарю пальцами по устланному соломой дну, пока не натыкаюсь на два еще теплых яйца. Беру одно и бережно опускаю его в левый карман вельветовой курточки, а второе отправляю в правый. Затем бегу назад к дому, распахиваю кухонную дверь и с торжествующим видом выкладываю добычу на стол возле папиной чашки чая с молоком. Он опускает взгляд, и лицо его тут же мрачнеет: скорлупа обоих яиц покрыта трещинками. Мама весело говорит: «Ничего, Стиви, я все равно собиралась сделать из них омлет. Ты облегчила мне задачу!» Отец с оглушительным грохотом отодвигает свой стул, встает и молча выходит из кухни…

– Если все пойдет хорошо, через несколько дней после оплодотворения яйцеклеток мы проверим качество образовавшихся бластоцист – пятидневных эмбрионов – и перенесем их в матку через влагалище, – подытожила доктор Кимбл. – Некоторые пары, вернее, некоторые женщины, предпочитают подсаживать сразу два эмбриона; разумеется, в этом случае возникает риск рождения двойни.

– Я не стану так делать. Мне вполне достаточно одного.

Раз – и готово!

Она улыбнулась.

– Возможно, бластоцист получится несколько – тогда мы заморозим лишние на случай, если с первого раза беременность не наступит.

– И что тогда? Сколько придется ждать до следующей попытки?

– Если останутся лишние бластоцисты, вы сможете попытаться снова всего через месяц, уже в следующем цикле. Еще вопросы?

– Через полтора года мне будет сорок, – сказала я. – Насколько я понимаю, после этого возраста фертильность резко снижается?

– Сорок – всего лишь цифра. Не нужно на ней зацикливаться, – успокоила меня доктор Кимбл. – Это не значит, что ваш организм перестанет функционировать, едва часы пробьют полночь. Послушайте, возможно, мне не стоит это говорить, но у вас гораздо больше шансов, чем у девяноста процентов пар, входящих в эту дверь. Вы уже были беременны; у вас есть качественная, проверенная сперма. Конечно, стопроцентных гарантий я дать не могу, – продолжила она, – но не удивлюсь, если уже через полгода вы будете закупать ползунки и распашонки.

Двадцать четыре

– Понторез, проныра, пентюх. Интересно, почему все самые дурацкие слова начинаются на «п»? – сказал Нейтан, рисуя эту букву на песке.

– Неправда! – возразила я. – А как же увалень, упырь, ушлепок? По-моему, эти слова тоже всегда казались тебе нелепыми.

– Точно! Как я мог забыть? П и У. Полный улет! Одно из моих любимых выражений.

Близился вечер; лежа животом на песке, мы с Нейтаном листали странички пользователей в его приложении для знакомств. Тогда и произошел тот разговор. Я сказала, что парень, которого Нейтан назвал «чертовски привлекательным» – лощеный красавчик с платком в кармане пиджака, – немного похож на понтореза. Пришлось пояснять.

– Хм… возможно, мне нравятся понторезы, – задумался Нейтан. – Возможно, понторезы как раз в моем вкусе.

– Возможно. Откуда мне знать – ты ведь никогда не знакомил меня со своими «контактами».

– Да потому что это и были всего лишь одноразовые контакты! Большинство из них я и сам толком не знаю. Взять, к примеру, последнего парня: я видел его только в ванной, да и то со спины. Даже в лицо не разу не взглянул!

– Ну ты даешь!

– А еще я предпочитаю не смешивать приятное с полезным.

– Наверное, ты просто боишься, что я распугаю всех нормальных парней, с которыми у тебя могли бы возникнуть отношения.

– Распугаешь? Ты? Настоящая живая британка? Сомневаюсь. Ты мой главный козырь – я рассказываю о тебе направо и налево. К тому же ты меня тоже со своими хахалями ни разу не знакомила.

– Никто из них не заслуживает такой чести, и ты это прекрасно знаешь.

– Только посмотри на нас… Две несчастные жертвы нью-йоркской романтики, – вздохнул он. – Кстати, я слышал, как в прошлый раз ты говорила Дженне, что хочешь ребенка.

– Опять подслушивал! Ну да, хочу. Только не сейчас – чуть позже. А ты?

– Боже упаси! Хотя… Не знаю, может быть. Почему ты так уверена, что хочешь?

– Просто я всегда это знала.

– Знала, что хочешь, или знала, что это случится?

– Знала, что хочу сделать все, чтобы это случилось.

К вечеру море успокоилось. Вдоль щербатого деревянного забора, «похожего на улыбку типичного британца», как пошутил Нейтан, замерли в ожидании волн доски для серфинга.

Я думала о Беатрис. Интересно, чем она занималась в субботу? Чем вообще занимаются все десятимесячные младенцы в перерывах между пюре, послеобеденным сном и бутылочками молока? Гуляют в парке? Плавают в местном бассейне? Мира говорила, что водит ее туда с двух месяцев, – даже отправляла мне фото Беатрис в купальнике радужной расцветки, который я прислала в подарок.

А может, в Лондоне идет дождь, и они предпочли остаться дома, в своей квартире, – ведь все, что им нужно, находится там. Тогда какой смысл куда-то тащиться? Я представила, как они сидят на кухне, пьют чай, смотрят на дождь за окном, пускают мыльные пузыри для Беатрис, поют ей песенки, читают книги, а она переворачивает плотные картонные страницы маленькими пухлыми пальчиками. Счастливая, полноценная семья.

– Стиви? – Нейтан стоял надо мной, сворачивая пляжное полотенце.

– Прости, ты что-то сказал?

– Может, пойдем? Поздно уже.

– Какие планы на завтра? – спросила я.

– Ты что, забыла? На вечеринку же вроде собирались! А где Дженна?

Я показала на берег в направлении города. Дженна стояла у самой кромки воды, уперев руки в бока и расставив ноги на ширине плеч. Она повернулась и направилась к нам, но через несколько метров замедлила шаг и посмотрела сквозь темные очки на загорелые тела на песке; немного постояла, глядя на море, и двинулась в противоположную сторону.

– Хищница почуяла добычу, – сказал Нейтан, и мы рассмеялись.

Мы пришли около девяти часов. В свете натянутых между домами гирлянд мелькали загорелые тела и блестящие волосы танцующих.

– Признайся, ты была в курсе? – спросил Нейтан у Дженны.

Почти половина женщин пришли в таких же, как у нее, обтягивающих белых джинсах. Теперь понятно, почему она спросила меня перед выходом: «Ты что, в этом пойдешь?» Я поправила одолженное у Дженны платье с лямкой вокруг шеи и открытой спиной.

– Стиви, ты неотразима! – сказал Нейтан. – Будь на тебе хоть мусорный мешок!

– А кто хозяин вечеринки? Ты его знаешь? – спросила я.

– Не-а, – непринужденно ответил он, отбрасывая челку со лба.

Дженна увидела кого-то из знакомых и исчезла. Мы набрели на стол с напитками; Нейтан опустил наши бутылки с магазинным вином в заполненное льдом мусорное ведро, а затем налил шампанское в два пластиковых стаканчика.

– Стиви!

Голос прозвучал так громко, что половина гостей обернулись.

Лекс.

Ну конечно! Ведь у него же пляжный дом в одном из соседних городков – не то в Амагансетте, не то в Бриджхэмптоне. Никогда не могла запомнить, в котором именно. Помню только, что Лекс нахмурился, когда я упомянула, что наш – в Монтоке. «На самом востоке мыса, – сказал он. – Правда, там всегда волны». И теперь он направлялся прямиком ко мне, приветливо раскинув руки.

– Привет, Лекс, – улыбнулась я. – Вот так сюрприз! А это Нейтан.

– Разумеется, я прекрасно помню Нейтана.

– Привет! – сказал тот.

– Хозяева вечеринки – твои друзья? – спросила я.

– Да. Билл – мой старый приятель по университету. А вы здесь каким судьбами?

– Случайно… – неопределенно промямлил Нейтан.

– У нас тут знакомые знакомых… – Я покраснела как рак.

– Все с вами ясно, любители чужих вечеринок! – рассмеялся Лекс. – Пойду принесу чего-нибудь выпить.

– Похоже, кое-кто чертовски рад тебя видеть, – сказал Нейтан, когда Лекс ушел.

– Ты так думаешь?

– Угу. И этот кто-то сегодня чертовски здорово выглядит. Почему мы раньше никогда не обсуждали вероятность ваших отношений?

– Мне сейчас не до отношений, а если бы и так – здесь все равно нечего ловить.

– Тебе или ему?

– Нейтан, он мой босс!

– Ну и что?

– К тому же я не в его вкусе.

– Зато он в твоем, угадал?

– Он привлекательный, успешный парень. Такие всем нравятся. Мне не нужны отношения, а мимолетная интрижка была бы полной катастрофой.

Тут вернулся Лекс – с тремя пластиковыми стаканчиками в руках и улыбкой до ушей.

– Жаль, – прошептал Нейтан. – Потому что он на тебя явно запал.

Двадцать пять

«Гадания на картах Таро. Открыто» – возвещает черная табличка на одном из зданий. Я улыбаюсь, подумав о Джесс, и толкаю коляску дальше.

На этой неделе мы прошли десятки миль: через уличные рынки, по мостам, вдоль гудящих как улей шестиполосных дорог. Приятно идти все вперед и вперед, вырвавшись за пределы сонной лондонской окраины. Ведь любое движение подразумевает развитие, некую цель. Пока я качу коляску по улицам, Эш чаще всего спит, а даже если не спит, его вопли гораздо легче игнорировать на открытом пространстве.

Сегодня я иду в направлении запада. Где-то там, далеко, – Америка, Джесс, Нейтан и моя прошлая жизнь.

Я машинально пытаюсь нащупать прощальный подарок Нейтана – антикварную золотую цепочку с застежкой в виде кисти руки с крошечным изумрудом на пальце. Пропавшее украшение.

Никак не могу избавиться от привычки касаться ключицы, где оно когда-то висело – вдруг мне только приснилось, что я его потеряла, вдруг оно по-прежнему на месте! И, не найдя его, снова и снова переживаю приступ паники, который накрыл меня утром в день первого переноса, когда я обнаружила, что цепочка пропала, и поняла, где она может быть. И что ее уже не вернуть. Я сожалею об этой потере каждый день.

Моя первая попытка переноса состоялась через два месяца после переезда в Лондон.

Накануне я, как всегда, последней ушла из офиса в половине шестого; британская часть нашей команды очень педантично соблюдала режим работы, так что я тоже натянула свитер, по привычке представляя свой плоский живот округлившимся.

Тогда я впервые подумала, как странно проходить через это в одиночку, быть единственной, чья жизнь навсегда изменится благодаря маленькому росточку; и сделала то, что делала всегда, когда чувствовала себя одиноко: позвонила Нейтану.

– Это происходит на самом деле! – выпалила я, как только он взял трубку.

– Перенос эмбриона?

– Перенос бластоцисты.

– Ах, простите мое невежество! Стиви Стюарт достойна самого лучшего. И что это за штука?

– Начальная стадия развития зародыша. Все тот же эмбрион, но немного постарше.

– Как и его мамочка.

– Спасибо за напоминание. Считается, что эта процедура увеличивает шансы на успешную имплантацию. В общем, завтра в десять утра мне надо быть в клинике.

– Офигеть. Ты рада?

– Скорее, напугана до чертиков. Надеюсь, все получится и мне больше не придется сдавать литры крови и вкалывать себе всякую гадость. Хотя бы какое-то время. Ужасно надоело чувствовать себя накачанной гормонами и страдающей мигренями подушечкой для булавок.

– Что ж, удачи! А разве тебе не придется продолжать всю эту хрень после наступления беременности? Кроме уколов, конечно.

– Наверное. Надеюсь, скоро узнаю.

– А ты сейчас где?

– В магазине. Хочу купить что-нибудь на ужин.

– Возможно, это будет твой предпоследний ужин в статусе бездетной женщины.

– Дай бог, очень надеюсь.

– А Лекс об этом что-нибудь знает?

– Ничего. Все-таки здорово, когда твой босс находится на расстоянии в три с половиной мили. Я уже буду на связи, когда он доберется до офиса.

– Посмотри сегодня парочку мимишных видео с младенцами, чтобы настроиться. Будет скучно – звони. Можем еще раз обсудить стратегии воспитания.

– Нейтан, ты ведь в курсе, что твоя сперма не имеет к эмбриону никакого отношения?

– Черт, все время забываю об этой маленькой детали. Хотя, по-моему, я уже вжился в роль отца, тебе не кажется?

Лондон уже начал впадать в зимнюю спячку; по вечерам на улицах не было ни души, за исключением парочки офисных работников, пьяной походкой направлявшихся из паба в метро. Я вдохнула сырой, прохладный воздух и впервые за несколько недель ощутила душевный подъем. Я что-то делаю, я двигаюсь вперед!

Вдруг впереди мелькнуло знакомое лицо. Моим первым побуждением было пройти мимо, прижав сумку к груди, словно при встрече с потенциальным воришкой. «Может, это вообще не он», – пронеслось в голове. Вероятность наткнуться в Лондоне на кого-то из знакомых ничтожно мала – тем более если эти знакомые здесь даже не живут. Это тебе не Нью-Йорк, где все работают в центре города и живут в радиусе десяти кварталов. В Лондоне люди растворяются на древних улочках, площадях и станциях подземки, словно масло на горячем тосте.

И тут меня постучали по плечу.

– Стиви?

– Уилл…

– Привет.

– А я вот… домой иду.

– Ясно, – сказал он. – Слушай, мне бы так хотелось с тобой поболтать!

Не знаю, какой черт меня дернул согласиться; но лекарства, которые я вкалывала себе в последнее время, были явно ни при чем. Возможно, мною двигала жажда мести. Думала ли я, что после стольких лет смогу наконец узнать, почему он меня бросил? Или всему виной мое так долго молчавшее сердце, которое едва не выпрыгнуло из груди при виде Уилла?

Десять минут спустя мы сидели друг напротив друга в одном из тапас-баров.

– Помнишь наше второе свидание? – спросил он, наливая мне красного вина.

– Нет, – соврала я.

– Мы тогда тоже пошли в тапас-бар.

– Разве?

– Послушай, Стиви…

– Как семейная жизнь?

– Закончилась.

– Как? Почему?

– Вопрос не ко мне. Послушай, Стиви, – начал он опять.

– Я, пожалуй, пойду.

– Пожалуйста, останься! – попросил он. – Ты замужем?

– Брак – не мое.

– Знаешь, я все еще думаю о тебе…

– Что-то не верится.

– …и о том, что с нами случилось. Мы так стремительно вступили в отношения.

– Это ты вступил в них стремительно. И так же стремительно из них выскочил.

– По-моему, я знаю, почему у нас тогда ничего не вышло.

Вот оно, подумала я.

– И почему же, Уилл? – Я подцепила шпажкой кружочек чоризо[30].

– Я испугался.

– Испугался?

– Моя мама умерла, когда я был подростком.

– Ты говорил.

– Думаю, с тех пор я стал избегать серьезных отношений. Боялся, что это повторится.

– То есть ты боялся, что я умру?

– Да. Подсознательно.

– Звучит как неудачная попытка рационализации, – сказала я. – Ты как будто цитируешь психотерапевта.

Он густо покраснел.

– Даже если и так, – продолжила я, – тебе удалось это преодолеть. Насколько мне известно, ты женился меньше чем через три года после нашего расставания.

– У нас не сложилось. Я был эмоционально недоступен.

– Уилл… – Я вскинула голову. – Возможно, это прозвучит не очень-то сочувственно, но у всех свои тараканы. У меня – мои, у тебя – твои, у парня за барной стойкой – его.

Бармен, занятый приготовлением сангрии, поднял глаза, и я понизила голос:

– Однако только от тебя зависит, что с этим делать.

Он взболтал остатки вина на дне бокала.

– Нью-Йорк тебя испортил. Раньше ты не была такой черствой.

Мне стоило уйти уже тогда. Но я позволила ему заново наполнить мой бокал и повторно изложить свою версию событий, а затем придвинуться ближе и заправить мне волосы за ухо. Возможно, он принял молчание за приглашение. Губы коснулись губ – раз, другой. И слились.

В следующее мгновение мы уже стояли на улице. Мимо с шумом пронесся автобус. Уилл поймал черный кеб[31]; погасив желтый глаз, такси покатило в северном направлении – куда именно, я не знаю. Не спрашивала. Возможно, мы ехали до самого Манчестера, где он жил, когда мы встречались.

Через некоторое время – ключ в замке, скрипучая лестница, сброшенные на пол пальто. Знакомые картины на стенах. Сушилка для белья, сплошь увешанная черными носками, белыми футболками и серыми штанами. Кофейный столик, заваленный старыми газетами.

Потом мы долго лежали молча, пока он не сказал:

– Это было потрясающе. Как и все предыдущие разы.

И я улыбнулась, не открывая глаз. Потому что раньше это вовсе не было так уж потрясающе. Возможно, теперь он чувствовал себя более уверенно, несмотря на дрябловатую местами кожу. Или я смогла наконец полностью расслабиться. Когда твердо знаешь, что этот раз – последний, напрягаться не имеет смысла.

– Останешься? – спросил он.

Будильник зазвенел ровно в шесть утра, сразу после того, как я закрыла за собой дверь.

Впоследствии мне чаще вспоминался не секс, а тот момент, когда Уилл постучал меня по плечу. Я думала о глухом, равнодушном звуке, который раздался бы, постучи я в ответ.

Двадцать шесть

Дела в клубе шли прекрасно. Прибыль исправно росла, но Лекс не собирался останавливаться на достигнутом; каждую планерку он теперь заканчивал мотивирующим возгласом «Масштабирование!». К моему изумлению, команда всякий раз повторяла за ним эту мантру. Меня повысили до «начальника штаба», – хотя я не совсем понимала, что это значит, – а наш юрист помогал мне с бумагами на получение грин-карты.

В ту пятницу Лекс повел меня в свой любимый рыбный ресторан в Сохо, чтобы отпраздновать мое повышение. «Всего лишь деловой ужин. Не раскатывай губу!» – твердила я себе. Это не особо помогало: ведь он мог запросто выбрать завтрак или обед! К тому же ресторан находился в его районе, буквально в паре шагов от дома.

Столик был заказан на девять часов, и я опоздала всего на десять минут, не нарушив правил приличия. Лекс, помешивая трубочкой коктейль, уже ожидал меня в бежевой кожаной кабинке, напоминающей интерьер роскошной яхты.

– Привет! – сказал он при виде меня.

– Прости за опоздание, – ответила я, внезапно разволновавшись.

Я подошла ближе, чтобы по-дружески чмокнуть его в щеку, а он – чтобы меня приобнять; в итоге мы лишь неловко соприкоснулись скулами. Лекс был со мной одного роста; я пожалела, что не надела другие туфли.

– Ты часто сюда заходишь? – задала я наитупейший вопрос, садясь за стол.

– Частенько, – кивнул он. – Я ведь живу в двух кварталах. Да и еда здесь отменная. А ты?

– Была пару раз. Сидела вон там.

Я улыбнулась и показала на тесный пятачок возле туалета. Потом заметила нескольких приятельниц. Одна из них помахала мне рукой и многозначительно приподняла бровь, увидев, с кем я пришла.

– Похоже, они меня знают, так что… выпьем?

– Конечно! Водку с тоником, пожалуйста.

Сделав заказ, он спросил меня:

– Как прошел день?

– Получили сегодня кучу заявок из Сан-Франциско.

– Кстати, я собираюсь туда на следующей неделе – можем поехать вместе.

– Было бы здорово… для развития клуба, конечно, – сказала я.

Нам принесли напитки.

– За тебя, Стиви! Поздравляю с новой должностью. По сути, ты и так уже выполняла эти функции, но мне хотелось, чтобы все было официально.

– Спасибо, Лекс! Я очень тебе благодарна! Кстати, за повышение зарплаты тоже.

– Тебе спасибо. За усердную работу. За справедливую критику.

– За то, что спускала тебя с небес на землю? – улыбнулась я.

– Ну, в каком-то смысле, да, – сказал он, смущенно теребя часы.

Три женщины, сидевшие у бара, вдруг разом обернулись и уставились на Лекса.

– Тебя засекли, – пошутила я.

– Может, я встречался с одной из их подруг? – предположил он.

– Глупости, – рассмеялась я. – Просто ты – звезда финансовых телеканалов.

С легкой полуулыбкой Лекс углубился в меню, словно вовсе и не был завсегдатаем, а затем поискал глазами официанта. Сделав заказ, он положил руку на спинку сиденья и глянул на дверь. Затем разговор перешел на Лос-Анджелес, где мы планировали открывать третий клуб, – Лекс называл его «наш главный приоритет».

Во время совещаний Лекс под влиянием адреналина был натянут как струна; в клубе исполнял роль вездесущего хозяина, скользя между обитыми бархатом креслами и похлопывая работников по спинам, словно заправский мотивационный спикер: «Как там балансовый отчет? Уверен, ты справляешься на ура!» Но сейчас, в приглушенном свете ламп, он выглядел притихшим и умиротворенным, несмотря на окружающий гвалт, характерный для нью-йоркских ресторанов.

Было непривычно оказаться поздним вечером так далеко от Флэтайрона, без единого коллеги поблизости, без Меган и ее клики, которые внимательно подмечали каждое касание рукавов, каждую улыбку или шепот, чтобы прийти к единственно верному заключению: если мы оба заказали тост с авокадо на завтрак, значит, определенно спим вместе. Этот выход в ресторан окончательно утвердил: нам не возбраняется общаться и за пределами клуба. Мы были на одной волне. «Похоже на идеальные отношения между братом и сестрой», – подумала я, захватывая палочками последний кусочек суши. Возможно, так оно и было.

Как только комочек риса с сырой рыбой оказался у меня во рту, язык обожгло забористым васаби, а на глазах выступили слезы; сквозь их пелену я увидела профиль Лекса, заказывавшего у официанта еще два бокала вина. Орлиный нос, глаза с нависающими веками, треугольник волос на лбу из-под неизменной шапочки. Что-то еще опалило меня изнутри. Брат и сестра? Ну уж нет!

Дожевывая суши и стараясь не подавиться, я все думала, почему Лекс ни разу не упоминал о своей девушке, с которой я его однажды видела. Встречается ли он с кем-нибудь сейчас? Что скажет обо мне друзьям после сегодняшнего вечера? «Вообще-то она не в моем вкусе, но, похоже, нас тянет друг к другу»? Или вовсе не удостоит упоминанием столь незначительный эпизод? Мне вдруг захотелось узнать, хочет ли он детей, или ему вполне хватает работы как единственного детища.

– Слушай, – сказал Лекс, когда наши бокалы опустели. – Мой приятель Сэм устраивает сегодня вечеринку. Это в Бруклине, но недалеко отсюда – сразу за мостом. Может, сходим туда после ресторана?

Такси проехало по Вильямсбургскому мосту[32], высвечивая фарами красные металлические конструкции. Я отправила сообщения друзьям, с которыми планировала встретиться, если ужин не будет иметь продолжения, а затем позвонила Джесс. Лекс сам это предложил.

– Там будут общие друзья, – пробормотал он. – Думаю, надо ее тоже позвать.

– Все в порядке, малышка? – спросила Джесс, услышав мой голос. Мы не часто говорили по телефону.

Я рассказала ей о вечеринке.

– Спасибо за приглашение, – ответила она, – но я уже иду спать. В семь утра мы с подругой встречаемся на пробежке.

Вспомнив наши совместные пробежки, я почувствовала угрызения совести: мои заверения о том, что, даже разъехавшись, мы сохраним эту традицию, оказались ложью.

– Стиви? – Ее голос прозвучал совсем тихо, как будто она хотела мне что-то сказать, но так, чтобы Лекс не услышал.

– Да?

– Просто будь…

– Что?

– Да нет, ничего. Ужин в следующую субботу в силе?

– Конечно! Спокойной ночи, Джесс.

Положив трубку, я почувствовала одновременно разочарование и облегчение.

Такси остановилось под пролетом наземной линии метро. Железный мост заметно дрожал под тяжестью проходящего поезда. Мы перешли через дорогу, и Лекс забарабанил кулаком в испещренную вмятинами металлическую дверь. Послышалось жужжание электронного замка, и нас пустили внутрь. Я поднялась вслед за Лексом по узкой лестнице вдоль обшарпанных бледно-желтых стен. Из двери, перед которой мы остановились, вышел высокий мужчина и заключил Лекса в объятия.

– Здорово, дружище! – проревел он, перекрикивая музыку, а затем повернулся ко мне: – А вы, наверное, Стиви?

– Привет, Сэм, – сказала я. – Спасибо, что пригласили.

– Мы с Лексом когда-то были соседями по комнате. – Сэм взял у меня пальто и, неопределенно махнув в сторону перегруженных одеждой вешалок, положил его на радиатор.

– Один из нас выбрал более творческую стезю, – сказал Лекс. – Сэм актер.

– Безработный актер, – уточнил Сэм.

– Да ладно, не прибедняйся, у тебя было столько классных ролей! Стиви раньше работала на телевидении.

– Пока Лекс меня не спас, – пошутила я.

Сэм сочувственно покачал головой.

– Я, конечно, люблю этого парня, но работать с ним – боже упаси!

Извинившись, он пошел открывать дверь очередным гостям, а мы протиснулись сквозь толпу приглашенных к кухонной зоне, где Лекс откупорил бутылку красного вина и наполнил два обнаруженных в шкафчике стакана.

– Это место напоминает мою последнюю лондонскую квартиру, – сказала я.

– Правда? У тебя тоже не было винных бокалов?

– Ха-ха. Просто их вечно не хватало.

– Ты скучаешь по Лондону?

– Не особо, – ответила я. – Если честно, совсем не скучаю. Странно, да?

– Вовсе нет. Как только я сюда переехал, сразу понял, что останусь навсегда. Здесь столько всего происходило, такие открывались перспективы! Это было двадцать лет назад. С ума сойти! – Лекс отпил немного вина. – Какой я древний.

– Знаешь, каждое утро, когда я выхожу из дома на улицу, меня переполняют эмоции.

– Такая же история. Этот город никогда не стареет: он сбрасывает кожу и отращивает новую, как и все, кто здесь живет. В Нью-Йорке постоянно что-то меняется, что-то интересное ждет за каждым поворотом, не давая скучать. Я часто думаю, что если бы мне вдруг пришлось уехать из Нью-Йорка, это было бы шагом назад. Все равно что признать поражение. Опустить руки.

Не успела я согласиться, как кто-то сгреб Лекса в охапку и заорал:

– Лекси!

– Рафа! – воскликнул Лекс в ответ.

– Где пропадал, дружище? – спросил Рафа и добавил: – Дай угадаю: как всегда, правил миром?

Лекс представил меня, и друзья углубились в беседу, а я стояла неподалеку и разглядывала гостей. Все женщины были в джинсах и ботинках по щиколотку. В своем платье и офисных туфлях я выглядела белой вороной – слишком «прилично», слишком по-деловому. Я наблюдала, как они курсируют от одной группки к другой, оживленно жестикулируя и болтая без умолку. Какая-то девушка закатила истерику, пролив свой напиток на белый паркет. Тут вошел Сэм.

– Стиви, может расскажешь, как тебе работалось на телевидении? – спросил он.

Я рассказала ему о подковерных интригах и выпущенных программах, а он мне – о роли в пьесе Тургенева, которую ему так и не удалось сыграть из-за железного здоровья ведущего актера.

– Пришли его к нам в клуб, – предложила я. – Мы что-нибудь подсыплем ему в кофе.

Лекс обернулся, и они с Сэмом обменялись едва заметными улыбками старинных друзей, понимающих друг друга без слов. Когда-то и у нас с Мирой было так же. Я твердо решила позвонить ей завтра, хотя знала, что не сделаю этого.

– Впрочем, – сказал Сэм, – если бы сегодня он вдруг заболел, я бы не познакомился с тобой.

Утром я прошла в ванную по дорожке из сброшенной на пол одежды. Алкогольный туман в голове постепенно выветривался, и я проматывала назад воспоминания о вчерашнем вечере в поисках неподобающих вещей, которые могла сказать Лексу, Сэму или Рафе. Вот я еду на такси по дребезжащему мосту; сиденье слева пустует. Вот Лекс говорит: «Похоже, мне пора домой», и я отвечаю: «Мне тоже». А потом – словно удар под дых, когда он тормозит желтый кеб и предлагает: «Поезжай на этом».

Все выходные – бегая по утрам вдоль реки, работая в парке с бумагами, гипнотизируя телефон, то и дело проверяя почту, – я не могла выбросить Лекса из головы.

– Было классно! – сказал он мне в понедельник утром. – Спасибо, что терпела меня всю ночь.

– Всегда пожалуйста! – ответила я.

И тут на экране его мобильника высветилось имя; метнув на меня взгляд, он сбросил звонок.

Двадцать семь

Просто делай вид, что все в порядке, и оно само наладится. Совет Нейтана вновь всплывает у меня в голове. Я держу Эша за подмышки, смотрю в непроницаемые черные глаза и натягиваю улыбку, как бы говорящую: «Какое счастье быть здесь с тобой!» В уголках моих глаз появляются морщинки.

Эш таращится на меня в ответ. Интересно, удалось ли мне его убедить? Начну ли я чувствовать то, что должна, если попробую врать нам обоим, что уже это чувствую?

Буду практиковаться целый день, говорю я себе. Или даже целую неделю.

Если честно, я начала «делать вид» задолго до его рождения. В день переноса – после четырех часов сна и бурных возлияний накануне – я чувствовала себя самозванкой, сидя в приемной врача рядом с понурыми бездетными парами. Десять тысяч фунтов сгорели синим пламенем в случайном внутриматочном костре. Даже мозаика из детских фотографий сегодня не радовала глаз – казалось, милые личики злорадствуют, с издевкой лепеча: «Смотри, кем ты вчера пожертвовала!»

Вдруг я почувствовала на себе чей-то взгляд. Открытая улыбка. Я улыбнулась в ответ. Тоже мать-одиночка? Ее кожа сияла – несомненно, результат белково-овощной безалкогольной диеты, умеренных спортивных нагрузок и раннего засыпания. А я до сих пор ощущаю вкус вина на языке. Нашарив в сумке пластик жвачки, я сунула его в рот и взглянула на этикетку. ГИДРОЛИЗИРОВАННЫЙ КРАХМАЛ, АСПАРТАМ, МАННИТОЛ, АСПАРТАМА АЦЕСУЛЬФАМ, СОЕВЫЙ ЛЕЦИТИН, АЦЕСУЛЬФАМ К… Я выплюнула отраву себе в руку и снова опустила глаза.

С минуты на минуту я войду в кабинет, и доктор Кимбл вставит катетер мне в вагину, где меньше полусуток назад… «Ты еще на таблетках?» – спросил Уилл. Но вместо ответа услышал лишь стон, который мог означать все, что угодно, – и поэтому решил не останавливаться.

– Стиви Стюарт? – раздался голос администратора.

Я встала, покачиваясь, как былинка на ветру.

– Ох… – вздохнула доктор Кимбл.

– Ох?

– Что-то вы сегодня на себя не похожи, Стиви.

Я, конечно, не планировала признаваться, но раз такое дело…

– Доктор Кимбл, я… выпила вчера пару бокалов вина.

– Вон оно что. И теперь сомневаетесь, стоит ли проходить процедуру?

– Да.

– Употреблять алкоголь накануне – не лучшая идея. Я ведь рекомендовала вам полностью исключить спиртные напитки во время протокола ЭКО…

– Знаю! Я так и делала! Вот только прошлой ночью…

– Меня не интересует, что случилось прошлой ночью, – перебила она меня, – но мой ответ – да, вам по-прежнему стоит идти на процедуру. Сегодня же.

– Правда?

– Как я уже говорила во время первого приема, у вас не настолько печальная ситуация, как у большинства моих пациенток. Вы не испытываете проблем с фертильностью – по крайней мере, пока. Ни для кого не секрет, что многие женщины беременеют случайно, перебрав алкоголя.

– Вообще-то я не пьяна, хотя…

– Вы устали, у вас похмелье, ваш эндометрий не в лучшем состоянии для подсадки эмбриона, зато сейчас вы на пике овуляции, а бластоциста, которая ждет в процедурной, полностью готова к переносу. В противном случае мы ее заморозим.

– Понятно.

– Значит, действуем по плану?

– Да. Спасибо, что успокоили меня насчет вчерашнего.

– Стиви, забудьте прошлую ночь. У вас по-прежнему неплохие шансы на успех. Просто постарайтесь расслабиться и думайте о хорошем.

– Постараюсь. Спасибо.

К счастью, вторая часть моей исповеди так и не успела сорваться с языка. Я благоразумно проглотила ее, как только медсестра выдала мне больничный халат и повела в операционную, стены которой пестрели теми же фотообоями с младенцами, что и в приемной, как будто визуализация была частью процесса.

Перенос бластоцисты оказался практически безболезненным – все равно что укус комара. Возможно, благодаря обезболивающему эффекту выпитого накануне алкоголя. К тому же после стольких инвазивных процедур на гинекологическом кресле, с раздвинутыми и согнутыми в коленях ногами, эта поза стала для меня привычной и почти удобной.

Из колонок лилась успокаивающая музыка, и через десять минут все закончилось. Скромная магия репродуктологии. Размножение без секса. Пара нехитрых манипуляций, и вуаля – ты беременна.

– Ну вот и все. Отлично, – сказала доктор Кимбл. – Полежите еще полчасика и можете идти домой.

– Спасибо. А что потом?

– Старайтесь избегать любых нагрузок в ближайшие пару недель. Никаких силовых тренировок, никакого секса.

На этих словах я, кажется, покраснела. Доктор Кимбл этого как будто не заметила.

– Придерживайтесь сбалансированной диеты из овощей, фруктов, белка и клетчатки. Исключите мягкие сыры и рыбу с высоким содержанием ртути. На вас распространяются те же рекомендации, что и для беременных.

Одиночка из приемной спускалась впереди меня по узкой лестнице. Я хотела было избежать неловкого разговора, приняв воображаемый звонок по мобильнику, но она вдруг обернулась и увидела меня.

– Привет! – сказала она. – Как прошел прием?

– Спасибо, хорошо, – ответила я. – А ваш?

– Нормально. У меня была подсадка. Уже третья по счету.

– А, понятно. У меня тоже. Только первая. Я бы спросила, становится ли легче с каждой последующей попыткой, но, думаю, ответ очевиден…

– Становится только сложнее. Я совсем одна, так что…

– Я тоже.

– Правда?

Можно подумать, она и сама не догадалась!

– Хотела предложить вам выпить по чашечке кофе без кофеина. Но вы, наверное, торопитесь… – продолжала незнакомка.

– Если честно. Мне уже пора на работу…

– Давайте тогда обменяемся номерами? Возможно, через пару недель мне захочется поплакать кому-то в жилетку. Кому-то, кто со мной в одной лодке. Ну а я готова стать плакательной жилеткой для вас! Хотя нет ничего хуже ожидания…

Мы достали телефоны.

– Кстати, я… – представилась она.

Леа? Кэрри? Клэр? Ее имя моментально вылетело из головы. Наверное, стоило переспросить, однако мои мысли были далеко – я не могла думать ни о чем, кроме собственной матки.

– А я Стиви, – сказала я. – Можно на «ты».

– Рада познакомиться, Стиви. У тебя есть ватсап?

– Да.

Она вбила мой номер. У меня на экране, прямо под Крайслер-билдинг[33], появилось сообщение от @prgal777. «Привет, Стиви!» – прочитала я. После восклицательного знака стоял смайлик в виде вылупляющегося из яйца цыпленка.

– Готово! – сказала я, и мы разошлись.

По дороге до метро я представляла, как всякий раз, приезжая на прием к врачу и проходя мимо витрин, буду отмечать изменения в фигуре. Мимолетные подобия снимков под самодовольным хэштегом #мойживотикрастет в инстаграмной ленте: раздавшиеся в талии женщины сфотографированы в профиль, их руки нежно поддерживают выступающий живот.

В метро я стояла в конце вагона позади ряда сидений и смотрела сквозь заляпанную перегородку на мужчину, который разглядывал на экране мобильника размытое черно-белое фото эмбриона. Он увеличивал изображение, внимательно исследуя все части тела своего головастика: головку, маленькую черную точку – сердце… Но потом я почувствовала, что сую нос не в свое дело, и перевела взгляд на висевшие над окном стикеры с рекламой сайта знакомств и средства для роста волос.

Я посчитала мужчину со снимком УЗИ добрым знаком. После процедуры переноса «добрые знаки» встречались мне на каждом шагу. Три сороки, которых я заметила в субботу во время утренней прогулки на гору. Металлический привкус во рту на пятый день. Мягкая, набухшая грудь. Жуткий насморк на одиннадцатый день – должно быть, мой организм бросил все силы на формирование ребенка.

Ожидание результатов было мучительным, как и предупреждала @prgal777, но вовсе не тяжким. Полная надежд, я спокойно ждала подарка, не сомневаясь, что благополучно его получила, – пока никто ничего не опроверг и никакие мечты не рухнули.

Чтобы загладить вину за кошмарный вечер накануне зачатия, я включила режим гнездования на полную. Спала каждую ночь по девять часов; совершала легкие пробежки каждое утро перед работой; а когда старые друзья, узнав о моем возвращении в Лондон, предлагали посидеть в баре или сходить поужинать – решительно отказывалась. Каждый вечер, сидя на диване с тарелкой чего-нибудь приготовленного на пару или на гриле и слушая вполуха передачу о квартирном ремонте, я мысленно представляла чудесную зеленоглазую малышку в плетеной люльке.

Иногда воображение давало сбой, и в идиллической картинке вдруг появлялся склонившийся над люлькой Уилл. «Как я могла быть такой безответственной?» – думала я в такие минуты.

Конечно, после своего грехопадения я прошерстила весь интернет. Могла ли у меня созреть новая яйцеклетка за столь короткое время после забора? И если да, мог ли Уилл ее оплодотворить? Короче говоря, могло ли произойти зачатие?

Итоги расследования оказались неоднозначными. Вывод: некоторая вероятность есть. Впрочем, со временем я перестала беспокоиться на этот счет. Отец он или нет – без разницы. Женщины сплошь и рядом беременеют после случайного секса – некоторые даже намеренно. Уилл точно не заслужил такой чести – впрочем, он все равно об этом никогда не узнал бы. Как и она.

К концу недели я чувствовала себя распухшей. Неуравновешенной. Беременной.

– И чем это отличается от твоего обычного настроения? – шутил Нейтан.

Он был единственным, кроме @prgal777, кому я сказала. При мысли о том, что плодовитая Ребекка, словно квочка, суетится вокруг, пичкая меня домашней едой, становилось дурно. Откровенничать с Джесс было бы слишком странно.

Спустя девять дней я уже знала. Даже без дурацкого теста. Ведь у меня суперфертильные гены Стюартов! Я проскользнула из одной комнаты в другую, перешла на следующий уровень.

Двадцать восемь

В шесть часов утра во вторник, когда зазвенел будильник, я проверила почту и увидела письмо от Лекса, отправленное в 02:24. Текста не было – только фото нашего здания в Мишн-дистрикт, одетого в строительные леса, с огромной розовой надписью аэрозольной краской на кирпичной стене: «ВАЛИТЕ ОБРАТНО В НЬЮ-ЙОРК, ДОЛБАНЫЕ ЯППИ».

Моя поездка в Сан-Франциско отменилась.

– Я все равно поеду завтра, как планировал, но тебе лучше остаться, – сказал Лекс, когда мы встретились в клубе пару часов спустя. – Главное, не падай духом. Такое постоянно случается, когда нарушаешь чей-то привычный образ жизни.

– Думаешь, это жители квартала? – спросила я. – Потому что Мишн-дистрикт стал развиваться слишком быстро и цены на недвижимость рванули вверх?

– Стиви, цены на недвижимость растут во всем Сан-Франциско, причем уже не один десяток лет. Мы решили там открыться только из-за близости Кремниевой долины. Помимо прочего, мы предлагаем массу вакансий для неквалифицированных рабочих, которым вряд ли светит устроиться в «Гугл». Более того – создаем деловые сообщества и поддерживаем молодые компании, а они, в свою очередь, тоже будут открывать все новые и новые рабочие места. Наш вклад в развитие Сан-Франциско поистине огромный. Так что выше нос!

– Ладно, – сказала я.

– Наймем пиарщиков, сделаем интервью с руководителем какой-нибудь некоммерческой организации из числа наших клиентов, напечатаем его в местных газетах и переломим ситуацию в нашу пользу.

Он закинул на плечо дорожную сумку, опустил козырек кепки и направился в аэропорт.

В воскресенье, когда мы с Джесс встретились у бара нового итальянского ресторана в квартале от ее дома, я все еще оплакивала несостоявшуюся поездку.

Сквозь толпу ожидающих в очереди посетителей нас провели к столику на двоих возле окна.

– Даже Нейтан никак не может сюда попасть, – сказала я. – Как тебе удалось так быстро заполучить столик?

– Воспользовалась связями, – улыбнулась она. – Мы их инвесторы.

Сев за столик, мы углубились в меню. Я невольно вспомнила походы в ресторан с подругами, с Нейтаном – тогда не возникало ни одной неловкой паузы, а бедному официанту приходилось несколько раз возвращаться к нашему столику, чтобы спросить, готовы ли мы сделать заказ. «Извините, – говорили мы, – мы заболтались и даже не открывали меню. Дадите нам еще пять минут?» Разве у сестер не должно быть так же? Или почти так же?

Все из-за проведенных порознь лет. И хотя я переехала в Нью-Йорк довольно давно, между нами все еще зияла пропасть, поглощая невысказанные слова. Это была моя вина. Если бы в самом начале я осталась в квартире Джесс еще на несколько месяцев, мы стали бы ближе.

Прежде чем мы успели что-либо выбрать, нам принесли белоснежное облачко рикотты, присыпанное морской солью и травами.

– Комплимент от шеф-повара, – сообщил официант.

– Как прошла пятничная вечеринка? – спросила Джесс, заправляя волосы за уши.

– Хорошо. Жаль, что ты не пошла, – ответил я.

– Ты же знаешь, я не любитель вечеринок, – сказала Джесс.

– Да ладно! Я не сомневаюсь, что ты каждый день куда-то ходила, когда переехала в Нью-Йорк.

– В общем-то да, но это было очень давно. Теперь я предпочитаю спокойные ужины в ресторане. Такое мне больше по душе. – Она показала на меня и на меню.

– Потому что не любишь скопления людей или потому что не любишь напиваться?

– И то и другое… Так как тебе вечеринка?

Сколько же понадобится сил, чтобы пробить эту броню, найти уязвимое место?

– Было весело. Мне понравилось тусоваться с Лексом вне офиса.

– Всего лишь весело?

– Джесс…

– Я знаю, что ты хочешь сказать.

– Насчет Лекса?

– Да.

– Ну, допустим.

– Не надо, Стиви.

– Почему?

– Лекс классный парень. Энергичный, обаятельный… С ним не соскучишься. Я знала, что вы отлично поладите, когда решила вас познакомить. И прекрасно понимаю, что тебя в нем привлекает. Отчасти это власть.

– Власть тут совершенно ни при чем!

– Но он не из тех парней, с которыми тебе стоит встречаться.

– Почему нет? – Слезы навернулись мне на глаза.

– Он твой начальник. К тому же компания для него сейчас на первом месте – все остальное вторично. Мужчины вроде Лекса относятся к свиданиям, как к коммерческим сделкам. Они видят в тебе заманчивую цель, берут ее штурмом, а затем двигаются дальше. Поверь мне, он никогда не будет… по-настоящему твоим.

– Может, это как раз то, чего я хочу. – Я макнула в рикотту ломтик еще теплого хлеба. – Может, мне не нужны отношения!

– Что ж… Дело твое. Но только не с Лексом, – сказала Джесс. – Просто… мне было бы невыносимо видеть, как ты страдаешь.

– Ты говоришь так, будто сама через это прошла.

– Я давным-давно завязала со свиданиями.

– Но почему?

– Видишь ли… – Положив ладони на стол, Джесс разглядывала свои ногти, покрытые бежево-коричневым лаком. Я терпеливо ждала. – Не так давно у меня были отношения с одним парнем, причем довольно серьезные – по крайней мере, для меня.

Настолько серьезные, что она и не подумала мне о них рассказать!

– С шеф-поваром. Другом Лекса.

– Значит, он тебе доложил…

– Упомянул мимоходом. Как долго вы встречались?

– Год.

Год!

– А почему решили расстаться?

– Оказалось, мы хотим слишком разного. Он испугался. Или я его отпугнула. Сказала ему кое-что, с чем он не смог мириться. Это и положило конец нашим отношениям.

Что именно положило им конец? Я отчаянно хотела все выяснить. Может, она призналась ему в любви? Сказала, что хочет эксклюзивных отношений? В Нью-Йорке подобное заявление считается важной вехой для пары, и после года свиданий у нее было на это полное право. Но я чувствовала, что Джесс не готова посвящать меня в детали. Что-то – возможно, стыд? – вынуждало ее молчать.

– Я в туалет, – шепнула она.

А когда вернулась, сказала:

– Знаешь, я тут подумала – надо бы вытащить маму в Нью-Йорк.

– Ого! Думаешь, ей понравится эта идея? – Я не ожидала такой резкой смены темы.

– Она просто обалдеет! – заверила меня Джесс.

– Я бы на ее месте точно обалдела. Столкновение двух миров… Хотя она наверняка будет рада увидеть город, где живут ее девочки, старшенькая и младшенькая.

– Не сомневаюсь. Думаешь, стоит подождать до ее семидесятипятилетия?

– Нет, чем раньше, тем лучше. Можем отметить твой пятидесятый день рождения, пока она будет здесь, – ты ведь все равно не собиралась устраивать пышное торжество. Давай спланируем все прямо сейчас!

Я вытащила из сумки мобильник, чтобы выбрать подходящую дату. И увидела сообщение от незнакомого номера.

Привет, Стиви! Это Сэм. Надеюсь, ты не возражаешь,

что я тебе пишу, – Лекс дал мне номер. Рад был

с тобой познакомиться в прошлую пятницу!

Как насчет ужина в четверг?

– Ты была права, – сказала я Джесс.

– Насчет чего?

– Лексу на меня плевать.

– Я этого не говорила.

– Он дал мой номер своему другу.

– Которому?

– Сэму – хозяину той вечеринки.

– Он актер, да? По-моему, мы знакомы. Мне так жаль, Стиви. Я понимаю, как ты расстроилась.

– Он предлагает встретиться в четверг.

– Соглашайся.

– Актеры не в моем вкусе.

– Может, оно и к лучшему?

Двадцать девять

Латте на овсяном молоке; незнакомый мне вид кофе.

– Мне то же самое, – неожиданно для себя говорю я, услышав заказ женщины за соседним столиком.

– Похоже, у него непереносимость лактозы, – поясняет она, кивая на сидящего рядом младенца.

Лучше бы перестала кормить грудью, чем пить нормальное молоко! Тем не менее я вежливо выражаю обоим сочувствие и спрашиваю про малыша – как спит, хорошо ли прибавляет в весе. Ищу точки соприкосновения.

Мы отказались от одиноких прогулок в пользу живого человеческого общения и снова начали потихоньку выходить в свет и проявлять дружелюбие к другим мамочкам в декрете (похоже, в нашем районе произошел настоящий беби-бум!), вступая в длительные беседы на тему беременности.

Мое лицо болит от вымученных улыбок, – тем не менее эта имитация, как ни странно, работает. Я уверена, что произвожу впечатление хотя и уставшей, но вполне довольной жизнью женщины – этакая среднестатистическая возрастная мать. Никто не выделил бы меня в толпе матерей, никто не стал бы показывать на меня пальцем со словами: «Она не любит своего ребенка!» Такие встречи очень помогают; с ними время идет быстрее. Они вселяют надежду.

Правда, хватает ее ненадолго. Когда мы возвращаемся в квартиру, мое радужное настроение неизменно портится: то он орет от голода, пока я впопыхах наполняю бутылочку смесью; то я успеваю проголодаться, а он не дает мне поесть. Щелкает невидимый переключатель, и я снова погружаюсь во мрак.

Я все чаще мечтаю вернуться к работе. Когда он более-менее спокоен, я проверяю телефон в надежде увидеть сообщение от Лекса или хотя бы от Майка: «Стиви, прости, что беспокою, но никто, кроме тебя, здесь не поможет». Увы, мне не пишут.

Однажды на экране телефона высвечивается номер фермы. Вот бы поговорить с мамой об этом переходном периоде, когда вся жизнь переворачивается с ног на голову; о неудобствах, возникающих с рождением ребенка!.. Нет, она бы не поняла. У нее не было такого опыта – ее карьера закончилась, так и не начавшись.

Я представляю, как она смотрит в окно на холм, где пасутся овцы, и гадает, возьму ли я трубку. Затем придаю лицу жизнерадостное выражение – навык, доведенный до автоматизма. «Поздороваемся с бабулей?» – спрашиваю я Эша и принимаю звонок.

– Привет, мам!

– Стиви.

Это папа!

– У вас все в порядке?

Наверняка что-то случилось, иначе он бы не позвонил.

– Да, все хорошо. – Папа заметно нервничает. – Я просто хотел узнать, как ты.

– Понятно. – Я смотрю на Эша, который молотит руками по деревянным цветочкам на детском кресле-качалке. – Я нормально.

– А Эш?

– Тоже. Ему пять недель, – говорю я и самой себе не верю. Пять недель? Всего-то? – А как дела у вас с мамой?

– Хорошо. Мама была рада погостить у вас.

– Мы тоже были рады ее видеть.

– Приехать не планируешь?

Я разглядываю свое отражение в зеркале ванной комнаты: мертвенно-бледная кожа, взгляд как у зомби. Почему бы ему самому не приехать? Сама мысль о том, чтобы сесть на поезд, потратить последние силы на какое бы то ни было путешествие настолько далека от реальности, что кажется абсурдной.

– Может, чуть позже, когда у него наладится режим.

– Отлично. Ну вот, пожалуй, и все. Просто хотел убедиться, что у тебя все в порядке.

– Я так и поняла, пап. Спасибо, что позвонил.

– Ну ладно. Пока.

Я не сразу прихожу в себя от изумления. Не иначе это мама его заставила! С тех пор как у меня появился ребенок, ей вдруг приспичило непременно помирить нас с отцом. Что странно: раньше ее совершенно не волновало, общаемся мы или нет. Возможно, потому, что Эш – мальчик. Первый внук от трех дочерей.

Представляю, как она ему говорит: «Дорогой, так больше продолжаться не может! Она вернулась, у нее теперь ребенок – сын! А ты ее отец и должен вести себя как взрослый. Не хочешь съездить и навестить их – хотя бы позвони!»

Наверняка она сидела за столом, одобрительно кивая и шепотом подсказывая, что спросить, пока папа стоял с трубкой возле уха. У тебя прекрасно получается, милый, в следующий раз будет легче. И что теперь делать мне? Снова играть роль любящей дочери – роль, которую я провалила в детстве?

Сомневаюсь, что мама рассказала отцу о способе, каким был зачат его внук. Интересно, делают ли осемененным животным тесты на беременность? Возможно, благодаря опыту разведения домашнего скота он знает о процедуре куда больше других.

Я вспоминаю свой собственный тест.

Ну как, сделала? – написала мне @prgal777 в то самое утро.

Сначала я не хотела отвечать, но искушение узнать ее результат было слишком велико.

Нет, – напечатала я. – А ты?

Можно, я позвоню? – моментально пришел ответ. Значит, плохие новости.

У меня сейчас онлайн-совещание начнется… Все ОК?

Тест отрицательный. Третий раз в пролете.

О боже, – написала я. – Мне так жаль. – Вот бы еще вспомнить ее имя! – Даже не представляю, каково тебе сейчас. Я перезвоню. Не отчаивайся!

Не помню, по каким причинам – наверняка очень веским, вроде замеченной на улице сороки или черной кошки, – я решила подождать до полудня, прежде чем опорожнить мочевой пузырь на пластиковую палочку. Однако как только стрелки часов начали приближаться к двенадцати, меня обуяли сомнения; мне все меньше и меньше хотелось делать этот дурацкий тест. Наконец я почувствовала, как в матке что-то кольнуло, а потом будто перевернулось – неопровержимый признак. Моя малышка внутри!

Я закрыла дверь кабинки и щелкнула замком. Трясущимися руками разорвала упаковку и скрючилась над сиденьем. Мысли путались. Оторвав от рулона немного туалетной бумаги, я насухо вытерла тест и сунула его в сумку.

– Что-то случилось? – обеспокоенно спросила Молли, наш администратор, когда я проходила мимо стойки.

– Все хорошо – скоро буду, – ответила я, выходя.

Затем направилась в зеленый сквер в паре минут ходьбы от офиса и села на скамейку; сердце колотилось как ненормальное. Сделав глубокий вдох, я выудила из сумки пластиковую палочку и перевернула ее, чтобы взглянуть на окошко с результатом на утолщенном конце. Из-за яркого солнца ничего было не разобрать; я наклонила тест, чтобы он оказался в тени, и мой рот приоткрылся в беззвучном крике.

В окошке виднелась лишь одна голубая полоска: Не беременна.

В клинике подтвердили результат и предложили консультацию психолога. Я отказалась. Как-никак я пять лет прожила в Нью-Йорке без сеансов психотерапии, которые регулярно посещали все мои знакомые, и не собиралась начинать теперь. «Мой психолог считает, что мне надо приходить три раза в неделю», – со вздохом сказала как-то Дженна, когда мы отдыхали в нашем доме на пляже. «Твой психолог считает, что ты лохушка», – ответила я.

Конечно же, я винила себя. Чувство вины висело в воздухе; оно будило меня ни свет ни заря – жалкая замена обещанного ребенка, – будило, чтобы напомнить о моем провале.

Естественно, это была моя вина, мой косяк. Тот незапланированный пьяный перепихон снизил мои шансы – я точно это знала, что бы там ни говорила доктор Кимбл. А моя репродуктивная система оказалась ненадежным рассказчиком, который с энтузиазмом убеждал меня, что все получилось с первой же бластоцистой. Конечно, немного утешала мысль о том, что мне не придется рожать ребенка Уилла. Но этого было недостаточно.

И как все исправить? Существовало лишь одно средство: сделать это еще раз. Пройти весь цикл заново, причем, как твердила @prgal777, с такими же невнятными шансами – потому что шансы никогда не повышались, сколько бы раз ты ни пыталась и как сильно не раздувался бы твой живот от ложной надежды.

Я не стала перезванивать @prgal777 вечером того дня, когда наши тесты оказались отрицательными. Она сама мне позвонила. Вернее, прислала голосовое сообщение. Как выяснилось, ее звали Оливия, и она беспокоилась обо мне. Она порадовалась бы за меня, если бы тест оказался положительным, и поддержала бы, если бы чуда не случилось. Банальные слова – однако говорила она от чистого сердца. И тогда я подумала: Ты заслуживаешь этого куда больше, чем я. Ведь ты лучше и добрее меня.

Тридцать

Сэм стоял у входа в раменную, щуря карие глаза в довольной улыбке.

– Хорошие новости? – спросила я, чтобы узнать причину его ликования. – Ведущий актер внезапно скончался?

– Если бы. – Сэм провел ладонью по коротко стриженным волосам. Он был выше и привлекательнее, чем я запомнила. – Все еще жду своего звездного часа. Просто я рад тебя видеть. Думал, ты уже не придешь.

– Прости, что опоздала. Я…

– Не парься. Я тоже всегда опаздываю, когда ресторан в двух шагах от дома. – Он шутливо ткнул меня кулаком в плечо и придержал дверь.

Я проскользнула внутрь мимо него, уловив тонкий аромат инжира и сандалового дерева.

В местной забегаловке с японской лапшой я ужинала минимум раз в неделю. Обычно мне не приходилось ждать, пока освободится столик, – это было одним из многих преимуществ ужинов в одиночестве. Поэтому, когда мы с Сэмом наконец продвинулись к началу очереди, девушка-администратор, увидев меня со спутником, не поверила своим глазам.

– Вас будет двое? – спросила она с заговорщической улыбкой и направила нас к свободным стульям у бара из светлого дерева, за которым три повара в белых колпаках что-то кромсали и обжаривали.

– Обожаю сидеть у бара, – разом сказали мы с Сэмом и рассмеялись.

– Так, значит, в четверг у тебя выходной? – спросила я.

– Ага. Решил дать шанс другому актеру второго состава. Может, хоть ему повезет. Итак, что посоветуешь заказать?

– Я всегда беру рамен со свининой, – сказала я. – Мне вообще нравится лапша.

– Звучит съедобно. Пожалуй, возьму то же самое. Как прошел день?

– Спасибо, вполне ничего. По идее, я должна была улететь в Сан-Франциско.

– Я слышал.

– Но кто-то должен разгребать накопившиеся в клубе дела. Ты ведь был у нас?

– Да. Между прочим, Лекс всегда говорит, что мне надо приходить почаще. Я был на вечеринке в честь открытия и пару раз заскакивал, когда ходил на прослушивания в вашем районе. Если честно, это не мое. Да и вообще в последнее время я почти не бываю в центре. Я патриот Бруклина.

– В таком случае я польщена, что ты пришел сегодня. Там, конечно, совсем другая энергетика.

– Когда-то я фанател от Манхэттена, а сейчас не смог бы здесь жить. Не потому, что мне не по карману местная аренда. В Гринвич-Виллидж я всегда чувствовал себя как белка в колесе.

– А мне как раз нравится такой бешеный ритм жизни.

– Осторожно, это вызывает привыкание. Я вырос в Квинсе, мне куда комфортнее за рекой, подальше от ярких огней.

– Возможно, я тоже когда-нибудь устану постоянно быть в гуще событий.

– Большинство людей устают. Но Лексу это не грозит. Знаешь, я несколько дней пытался выбить у него твой номер. Иначе бы позвонил раньше.

Что же получается? Лекс все-таки имел на меня виды?

– Он занятой человек, – сказала я.

– Когда ему это выгодно, – улыбнулся Сэм. – Хотя дел у него и правда навалом. Не то что у меня.

В тот вечер я больше не вспоминала о Лексе. Следующие два часа пролетели незаметно, и когда официант унес наши пустые миски и бутылки, в ресторане не оставалось никого, кроме нас с Сэмом.

– И что теперь? – сказал он. – Тебе завтра на работу, а мне нет. Если, конечно, Джонасу не поплохеет, что, как мы знаем, маловероятно.

Очень хотелось взять его за руку и повести в бар возле парка, где теплое пиво, а на стенах – граффити и конденсат; мы по очереди бросали бы четвертаки в музыкальный автомат, находили бы песни, которые нравятся обоим, и обсуждали бы их смысл.

Нет. Я задавила эту мысль – как мама, бывало, прихлопывала платяную моль. Слишком рискованно. Слишком быстро.

– Честно говоря, мне пора спать, – сказала я.

Брови Сэма слегка приподнялись.

– Без проблем, – невозмутимо ответил он. – Провожу тебя до дома.

В ту ночь я долго не могла заснуть. Под вой сирен, доносившийся с Авеню А, я представляла прошлый вечер в виде призмы и придирчиво изучала каждую грань, пытаясь отыскать оброненные Сэмом крупицы информации о себе самом, своем послужном списке и планах на жизнь (хвастовство – неизменное топливо первых нью-йоркских свиданий). Но ничего не обнаружила. Да и вопросы, которые он задавал, отличались от среднестатистических: его интересовали мои мысли и чувства, а не мои достижения.

Проспав всего пару часов, я проснулась на рассвете. Сгоняла за кофе в ближайшую кофейню и стала готовиться к предстоящему дню. Если бы я написала Сэму, чтобы поблагодарить за ужин, то спустя много-много часов – или даже дней – он бы ответил. Его ответ наверняка прилетел бы со скоростью почтового голубя – так уж здесь принято; все мы так делали. Возможно, он даже предложил бы встретиться еще раз, хотя вряд ли. Скорее всего, прислал бы дежурную отписку, – естественно, не требующую ответной реакции.

Каким бы нетипичным ни казалось его поведение вчера вечером, какие бы нюансы к его образу оно ни добавляло, я точно не была единственной, с кем он встречается, – так что придется уступить место другим. И все же я почему-то вздохнула, не получив от него сообщения. «Тебе это не нужно, – напомнила я себе. – Куда лучше быть одной».

Когда я открыла дверь и вышла на улицу, небо сияло безупречной синевой. Мысленно вернувшись на десять часов назад, я вспомнила, как Сэм говорил: «Опиши мне свой обычный день – во сколько ты встаешь? Во сколько идешь на работу?»

Мелодия рингтона успела проиграть два раза, прежде чем я осознала, что звонит мой мобильник. «Восемь утра, значит, это кто-то из Англии; наверное, Мира или мама», – подумала я. Однако на экране высветился номер Сэма.

– Привет! – сказал он. – На работу идешь, угадал?

– Да.

– Между прочим, я отлично провел вчера время.

– Спасибо. Я тоже.

– А еще хотел спросить: что ты делаешь в воскресенье после обеда? Есть одно местечко, где я люблю бывать, – с крутыми диджеями, такос и сангрией – думаю, тебе бы понравилось. Пойдем?

– Конечно! – ответила я, удивляясь собственной прыткости. Оставалось надеяться, что это его не отпугнет и что Джесс простит меня за пропущенный совместный ужин.

Тридцать один

Завернув за угол, я натыкаюсь на мамочку, с которой мы вместе ходили на курсы подготовки к родам. Она живет по соседству; раньше я всегда делала вид, что не замечаю ее, но на этот раз мне не отвертеться. Заглянув друг к другу в коляски и обменявшись дежурными любезностями, мы надолго замолкаем.

– Слушай, если тебе когда-нибудь понадобится передышка, я с удовольствием посижу с Эшем часок-другой, – говорит вдруг она. – Можешь оставить его у меня и сходить на прогулку или просто вздремнуть.

Наверняка ее смутил мой вид – возможно, я выгляжу безумной. Безумной, опустошенной и доведенной до отчаяния. Мне казалось, я играю свою роль вполне убедительно, но в какой-то момент маска слетела, и обман раскрылся.

Надо бы ее успокоить, – мол, я отлично справляюсь с материнством, и он со мной в полной безопасности. Однако горло вдруг сжимается от подступающих слез: она так добра ко мне, а ведь мы едва знакомы!

– Спасибо за предложение, – благодарю я, раздумывая, стоит ли им воспользоваться.

– Не за что! Просто… все это ужасно тяжело, согласись? Даже не представляю, как ты справляешься в одиночку.

Вообще-то я и планировала справляться в одиночку. Поэтому выбрала ЭКО. Растить ребенка одной было взвешенным решением; моим осознанным выбором. С чего бы ей меня жалеть?

– Пока все нормально, – говорю я. – Моя сестра живет неподалеку, да и друзья предлагали помощь, так что…

– Понятно, – кивает она. Ей неловко: она чувствует, что нарушила личные границы.

Мы расходимся и катим коляски обратно в свои уютные тюремные камеры.

После первой неудачной попытки ЭКО я ждала два месяца, чтобы попробовать снова. В тот раз я забивала на работу, но теперь лондонский клуб стал моим приоритетом. Эксперимент по рождению ребенка был низведен до уровня халтурки на стороне; я не ложилась спать и не просыпалась с мыслями о нем. «Такое ощущение, что ты делаешь ЭКО из-под палки. Ты и к свиданиям примерно так же относишься», – сказал однажды Нейтан. И в сущности, был прав.

Я продолжала вести монашеский образ жизни. Стоял январь – терпеть лишения в январе было естественно для жителей Лондона. Я подкармливала свое стареющее тело витаминами и кудрявой листовой капустой. Не брала в рот ни капли алкоголя. Что касается стимулирующих фертильность инъекций, теперь я «смаковала» каждый укол. Не зажмуриваясь, не кусая подушку. После чашки утреннего кофе аккуратно выкладывала на стол все необходимое для этой манипуляции, резко втягивала в себя воздух, когда игла протыкала кожу, и радовалась выступившему пузырьку крови. Боль доказывала реальность происходящего.

Лондонский клуб все еще представлял собой мешанину из бетонных перекрытий и оштукатуренных стен, а потолки были увиты проводами, напоминающими заросли испанского мха. Но не пройдет и двух месяцев, как под мотивационными постерами, подвергшимися небольшой цензуре в угоду местной изнеженной публике, раздастся клацание клавиатуры. Работы еще предстояло выше крыши, и хотя нам было не впервой действовать в авральном режиме – мы успешно запускали клубы в Нью-Йорке, Сан-Франциско, а теперь и в Лос-Анджелесе, – теперь вся ответственность лежала на мне. Как Лекс не уставал напоминать всем и каждому (причем я никогда не понимала, считать ли его слова знаком уважения или угрозой), это был «проект Стиви».

По выходным, в попытке отвлечься от мыслей о чашке Петри, я старалась вести активную социальную жизнь. Наладила контакты со старыми университетскими друзьями и другими знакомыми, которых избегала во время первого протокола ЭКО. Репертуар их вопросов не отличался разнообразием.

– Не скучаешь по Нью-Йорку?

– Пока нет.

– В чем, по-твоему, разница?

До меня не сразу дошло, что их интересует вовсе не сравнительный анализ Лондона и Нью-Йорка – в этом случае я бы ответила «во всем», – а как изменился город за время моего отсутствия.

Так что же изменилось за эти пять лет? Если и были какие-то позитивные сдвиги в настроении, то настолько ничтожные, что не выходили за рамки статистической погрешности. Хотя, по словам друзей, во время Олимпийских игр Лондон накрыла волна оптимизма.

– Надо было тебе приехать в прошлом году, – говорили мне все. – Лондон тогда бурлил.

А вот внешне город определенно изменился. В районе Сити и вдоль реки повырастали, словно побеги бамбука, высокие остроконечные здания – монолитные сверкающие глыбы из стали и стекла, чьи грани ловили низкие лучи зимнего солнца, а летом, как я слышала, поджигали автомобили жаркими искрами отраженного света.

– По-моему, когда мы здесь жили, это была рыбная лавка, нет? – спросила я Миру, когда в одну из суббот мы встретились в кафе, которое она выбрала.

– Ну да. Главный поставщик начинки для наших с тобой рыбных пирогов.

На полу, когда-то липком от рыбьих внутренностей и хлорки, теперь красовалась эстетичная керамическая плитка с геометрическими узорами в сине-зеленой гамме.

– Я часто прихожу сюда с Беа, – продолжала Мира. – Здесь обалденные капкейки – конечно, не такие, как в Нью-Йорке, но точно не хуже.

Было здорово повидаться с Мирой. И в то же время грустно от мысли, что мы находимся так близко к тому месту, где наша дружба достигла апогея, а чувствуем себя почти чужими. В тот день я так и не услышала ее роскошный смех, слишком громкий для столь хрупкого тела. Жаль, что она не привела Беа – мы могли бы вместе прогуляться по парку, взявшись за руки. Я чувствовала внизу живота вызванное лекарствами набухание и надеялась, что рано или поздно оно нас вновь объединит.

Мы съели по пирожному и выпили по чашке «Эрл Грея», а затем Мира повела меня к расположенному через дорогу старому рынку, приютившему под своей крышей целый рой небольших ресторанчиков. Она гордилась обновленным Лондоном. И старалась показать его мне во всей красе, чтобы я не сомневалась в правильности выбора.

Никто не спрашивает вас, почему вы переезжаете в Нью-Йорк. Однако всем очень интересно, почему вы решили вернуться. «Мне все там стало казаться каким-то ненастоящим», – такую версию я выдала Мире. Мы дошли до метро и проехали вместе две остановки – потом ей нужно было пересесть на надземную линию, которая домчала бы ее до уютного таунхауса с садом и прудом где-то у черта на куличках, вдали от шумного города.

– Рада, что ты вернулась, – сказала она, выходя из вагона. – Мне тебя не хватало!

Я понимала, что она имеет в виду прежнюю, а не нью-йоркскую меня; и, когда двери закрылись, пожалела, что не рассказала ей об ЭКО. Мне было стыдно признаваться, что я делаю это одна; я боялась, что она не поймет. «Ничего, когда-нибудь мы снова будем на одной волне, – сказала я себе, махая на прощание. – И это главное».

Поначалу я не хотела рассказывать Оливии о своем втором раунде, однако, пропустив несколько ее звонков, все же взяла трубку. Постоянно держать в себе эмоции по поводу хода лечения было слишком энергозатратно, а после того, как лекарства перепахали мою репродуктивную и психическую системы, стало и вовсе невозможным. После тридцати минут разговора с Оливией, полного слез и жалобных «а что, если», я смогла задвинуть эту больную тему в дальний ящик и вернуться к реальной жизни.

В тот раз (для меня это был второй протокол, для нее – четвертый), она опережала меня на три дня: ей планировали подсадить сразу две бластоцисты – они часто удваиваются у женщин старше сорока.

Вечером накануне ее переноса мой телефон завибрировал, и на экране высветился номер @prgal777. Проигнорировать звонок было бы жестоко, поэтому я ответила.

– Ты как? – спросила я.

– Трясусь. Вся на нервах. Знаешь, Стиви, с меня, пожалуй, хватит. Я не смогу пройти через это еще раз.

– Что за мрачные мысли? Выброси их из головы! Лучше думай о том, что завтра из яйца вылупится цыпленок.

– Нет у меня никакого позитивного настроя насчет завтра.

– Да брось, Оливия! Бластоцистам плевать на твой настрой. Ты полностью здорова. Твоя матка идеально подготовлена к имплантации. У тебя есть все шансы, что именно этот эмбрион – или эмбрионы – приживется.

– Спасибо, Стиви! Если бы не ты, не знаю, как бы я справлялась эти два месяца.

– Только подумай! Возможно, уже через год мы будем качать на коленях своих малышей!

Будем ли? Буду ли я? В тот раз все получилось – у нас обеих. Голубые плюсы в окошках тестов, положительные анализы на ХГЧ и УЗИ в шесть недель. Путешествие к материнству, как я незаметно для себя самой стала называть этот новый жизненный этап (нью-йоркские привычки въедаются намертво), – началось.

Тридцать два

– Вы с Сэмом встречаетесь в воскресенье после обеда? – спросила Дженна. Мы ели бургеры в офисе, а потом я планировала поехать на метро в Бруклин. – Свидание в дневное время? Офигеть! Это так… интимно.

– Скорее, необычно, – сказала я. – Он и сам необычный. Я удивилась такому приглашению.

– Может, Сэм выбрал это место, потому что живет в Бруклине? – предположила Дженна.

– Или потому, что втрескался в нее по уши, – парировал Нейтан.

– Ну а он тебе нравится, Стиви?

– Пока не знаю, – сказала я.

Нейтан хотел увязаться за мной.

– Думаю, мне пора расширить свое портфолио, – заявил он.

– Когда ты в последний раз притаскивал друга на второе свидание – да и на любое свидание вообще?

– Возможно, нам обоим стоило бы ввести такую практику в обиход.

В конце концов я от него отделалась и, спустившись в метро, переправилась на противоположный берег Ист-Ривер. Сэм ждал меня по ту сторону турникета, и, смахивая вправо приложение MetroCard, я с удивлением заметила, что у меня дрожат руки. Мы шли от станции мимо хлипких двухэтажных домиков из красного и бежевого кирпича, похожих на декорации к фильму, – с пластиковыми трехколесными велосипедами в палисадниках и развевающимися на верандах звездно-полосатыми флагами.

– Мы попали в параллельную реальность? – недоуменно сказала я, и Сэм рассмеялся.

Когда мы наконец добрались до места, ремешки босоножек успели натереть мне щиколотки, а мокрое от пота платье липло к животу. Я обвела взглядом толпу.

– Ты как, жива? – спросил Сэм, а когда я кивнула, посмотрел на мои босоножки. – Почему бы тебе их не снять? – предложил он, и я так и сделала. Он раскрыл свой рюкзак, и я сунула их внутрь.

Похоже, Сэм знал всех: диджея, девушку, разливавшую сангрию по пластиковым стаканчикам, парня, подававшего такос; большинство собравшихся покачивались под музыку на лужайке.

– Они все мои кореша, – пожал он плечами, когда я высказала свое наблюдение. – Не волнуйся, Лекса здесь нет. Такие тусовки не совсем в его вкусе.

Я почувствовала, что краснею, и отвернулась, чтобы Сэм не заметил. Мое внимание привлекла женщина на коврике для пикника у самого канала: она сидела, скрестив ноги по-турецки, и кормила грудью младенца, поглаживая его по голове.

– Это Стиви, моя подруга, – то и дело представлял меня Сэм.

В Нью-Йорке так было принято: случайно наткнувшись во время свидания на приятелей, парень непременно представлял свою спутницу «подругой», даже если они встречались уже несколько месяцев. Но сейчас в этом слове мне слышалось не пренебрежение, а комплимент. Рассказывая об очередном товарище, с которым он только что меня познакомил или которому помахал в очереди за сангрией, Сэм не скупился на похвалы.

– Обожаю этого парня, – говорил он. – Шон – милейший человек.

Мне вдруг стало интересно, что он сказал бы обо мне.

От края канала мы переместились к ларьку с тако.

– Давай возьмем еще один! Напополам, – предложил он.

– Знаешь, ты не похож на актера, – сказала я, пока мы стояли в очереди.

– Почему?

– Не знаю. Мне всегда казалось, что актеры немного зациклены на себе.

– Думаешь, я не такой? Может, это всего лишь очередная роль, – улыбнулся он. – К тому же особых успехов я так и не добился. Спроси у моих родителей! Не с чего зазнаваться.

Мы танцевали на лужайке в тени берез перед пультом диджея; солнце клонилось к закату, а гигантский зеркальный шар, висевший на одном из деревьев, отбрасывал на толпу сверкающие блики. Тогда я обхватила его руками за шею и поцеловала. Внутри что-то сжалось; поцелуй закончился, но мы не разомкнули объятия. Потому что эти объятия имели смысл.

Тридцать три

Она была права – та женщина с коляской на углу моей улочки. Мне и правда нужна передышка от Эша. Можно сколько угодно притворяться, что я справляюсь, но это не так – или не совсем так; я машу рукой из окна, когда языки пламени уже лижут мне спину. Мне нужен выход. После той встречи меня охватывает маниакальное желание его найти.

Я подумываю о том, чтобы позвонить ночной няне – даже снимаю с холодильника ее визитку и начинаю набирать номер, однако потом останавливаюсь. Сто пятьдесят фунтов за ночь! Не в моем положении сорить деньгами. Мне оплачивают всего двенадцать недель декретного отпуска – этих выплат хватит, чтобы продержаться максимум еще столько же. Просить денег у Джесс я не хочу – она и так была слишком щедра.

Вспомнив предложение Ребекки посидеть с Эшем полдня, начисто отметаю этот вариант. Так и вижу ее торжествующую улыбку – мол, «что я говорила!».

Конечно, я могла бы позвонить той женщине с коляской, но, по-моему, перекладывать на нее – как и на остальных мамочек из чата – свои проблемы было бы неправильно. Даже если у нас нет ничего общего, даже если нам никогда больше не придется встречаться – я не хочу, чтобы они знали, как мне паршиво.

Нет, нужно найти другое решение. Все эти случайные помощницы придут и уйдут, а я снова останусь одна.

Я прокручиваю ленту вниз, к последнему сообщению от Оливии, которая так мечтала получить то, что у меня сейчас есть. Возможно, ей удастся вытащить меня из трясины неблагодарности.

Хотя это и не было предназначено мне судьбой, я всегда буду благодарна ей за мою беременность. Я была матерью целых восемь недель. И никто у меня этого не отнимет.

Мы с Оливией перестали встречаться после ее выкидыша. Я прекрасно понимала, почему. Будь ее матка – ее судьба – моей, я бы не смогла видеться со все еще беременной подругой. Способность человеческого сердца выносить боль не безгранична.

И все же мне не хватало Оливии. В каком-то смысле ее потеря была моей потерей. Мы еще больше сдружились за те шесть недель после положительного теста; и наша дружба не была пустым звуком. «Как это необычно, – думала я, – взрастить отношения на почве кофе без кофеина и имбирного чая, а не коктейлей и вина! Как трогательно…»

Мы делились советами по правильному питанию; ходили на йогу для беременных; обменивались книгами. Рассуждали о том, каково это будет, когда они родятся; с какими предубеждениями столкнутся две маленькие семьи из двух человек. В те недели, когда на горизонте брезжила новая реальность, мы рассказывали друг другу о самом сокровенном, что никогда не обсуждали с другими.

Уилл. Лекс. Сэм. Джесс. Папа.

Ее брат. Крис. Марк. Ее мама.

– Знаешь, несмотря ни на что, – сказала она однажды, – я все еще верю в отношения. И не считаю, что все мужчины обязательно уходят.

Когда неделю спустя Оливия прислала сообщение, что у нее случился выкидыш в туалете на работе, я набрала ее номер. Она не ответила. Я написала, что могу приехать и поддержать ее. Она отказалась. Я отправила ей лилии с запиской: «Мне очень жаль».

После этого я осталась одна. Было еще слишком рано говорить кому-либо о моей беременности – кроме Нейтана. Правда, толку с него было не больше, чем с курьера доставки.

– Ты как будто пересказываешь сюжет фильма «Чужой», – шутил он. – Может, поговорим об этом, когда ребенок уже родится?

Конечно, я беспокоилась, что у меня тоже может случиться выкидыш. Делала тесты примерно дважды в неделю, и хотя плюс или вторая полоска становились с каждым разом все ярче, все никак не могла поверить, что внутри меня растет клубок постоянно делящихся клеток. Я уставала, но не испытывала тошноты. Меня не выворачивало от запаха кофе или карри. И ширинка на джинсах легко застегивалась до самого верха.

Входя в распахнувшиеся передо мной больничные двери, я думала, что услышу от узиста: «Вам это приснилось».

Родильное отделение было огромным и хаотичным, словно адская версия «Пакмана»: повсюду сновали беременные в шлепанцах и больничных халатах; из-за закрытых дверей доносились леденящие душу вопли. Я прошла по одному из коридоров, мимо витрины с образцами вязаных шапочек и пинеток, и оказалась перед закрытой дверью; вернулась, прошла по другому, нажала на кнопку звонка, и мне велели идти на другой этаж. На лестнице какая-то женщина привалилась к перилам, опустив голову и тяжело дыша, а затем вдруг издала отчаянный, сдавленный вой.

– Вам помочь? – спросила я.

Она подняла на меня безумные глаза. Затем вой прекратился, мучитель на время присмирел, и страдалица покачала головой.

Отыскав наконец кабинет УЗИ, я опустилась на синий пластиковый стул и стала ждать. Рядом, глядя прямо перед собой, сидела пара в дорогом кашемире, испуская флюиды раздражения, от которого воздух в душном помещении казался ледяным.

– К вам кто-нибудь присоединится? – спросил узист, когда я легла на кушетку, обнажив живот.

– Почему вы спрашиваете?

– Думал, мы еще кого-то ждем.

– Нет, мы никого не ждем.

Он выдавил мне на живот каплю холодного геля и стал водить по коже датчиком.

– Есть! – сказал узист.

Я невольно ахнула. На экране подрагивала крупная серая фасолина в черном коконе – с круглой, как монета, головой и загнутой кверху ножкой, похожей на сломанную спичку.

– Хотите послушать сердцебиение?

Комнату заполнил оглушительный стук локомотива.

– Это нормально?

– Нормально. – Он улыбнулся.

Именно в тот момент я поняла, что она реальна. И мое сердце словно взорвалось изнутри.

Эш открывает рот и буравит меня своими анимешными глазами, готовясь к очередной серии воплей, а я в миллионный раз задаюсь вопросом, почему мое сердце молчит с тех пор, как он родился.

Оливия… Как ни крути, Оливия куда больше заслуживала ребенка, чем я.

Я могла бы отдать ей своего.

Я могла бы положить его в плетеную корзину, как малютку Моисея, заказать такси, подъехать к ее дому, поставить корзину на пол возле ее квартиры, позвонить в дверь и исчезнуть, прежде чем она откроет. А затем вернуться в Нью-Йорк, к своей прежней жизни.

Стиви, ты окончательно спятила!

Отбросив эту безумную мысль, я пытаюсь придумать другой способ помочь Оливии, как-то ее утешить. Достаю телефон и начинаю писать сообщение.

Реальность сильно отличается от картинки, которую ты рисовала в мечтах.

Это непросто – по причинам, которые ты не могла и вообразить.

Зеленая точка рядом с ее именем показывает, что Оливия в Сети, и мои пальцы зависают над экраном. Я никак не могу решиться отправить сообщение. И не отправляю.

В памяти всплывает фотография, которую мама сделала в послеродовой палате, – где я с Эшем на руках; его первый и последний снимок в моих соцсетях. Усталые глаза. Натянутая улыбка.

Оливия наверняка видела наше фото – она вечно что-то постила, скроллила, лайкала. Надеюсь, она смогла разглядеть то, что скрывалось за моей улыбкой. Вот какое сообщение я хотела бы ей передать.

Приняла бы она его? Сомневаюсь. Люди всегда предпочитают испытать что-то на собственном опыте, прежде чем делать выводы. Бедная Оливия. Ей почти сорок пять. Говорят, после сорока пяти становится легче, когда понимаешь, что надежды больше нет.

Я вновь снимаю с холодильника визитку ночной няни и кручу ее в руках. Мне повезло. И я обязана сделать все возможное, чтобы сохранить то, что имею. Всего одна ночь – и ситуация в корне изменится. Я набираю номер.

Няня приходит тем же вечером и застает в квартире полный раскардаш. На кухне раззявила дверцу микроволновка; пролитый на плиту суп намертво прикипел к стеклокерамике. Пол усеян хлебными крошками, раковина наполовину завалена грязными чашками из-под кофе, а я все еще разгуливаю во вчерашней пижаме.

– Тяжелый день? – спрашивает она, и я киваю в ответ. – Как вы тут оба справлялись в последние пару недель?

Я смахиваю навернувшиеся слезы. Ох уж эта коварная доброта в ее голосе!

– Сделать вам чая, моя дорогая? – продолжает она. – Если есть – травяного, чтобы лучше заснуть.

– Да, пожалуйста. – Я собиралась улизнуть в спальню, как только она придет, но что-то меня останавливает.

– Ну, рассказывайте, – говорит она, поставив передо мной чашку.

Ее глаза светятся искреннем участием; хороший она человек, эта няня, – ей явно не все равно, хотя мы совершенно чужие люди. И меня будто прорывает.

– Понимаете, я… мне это просто не дано, – говорю я. – У меня не получается.

– Что вам не дано? Что именно не получается?

– Быть ему матерью. Я не чувствую… того, что должна, того, что чувствуют все нормальные матери.

Она не спешит заполнить возникшую паузу. Меня охватывает смешанное чувство облегчения и стыда. Я сказала достаточно – на этом можно и остановиться; однако моя исповедь продолжается:

– Я думала, когда он родится, меня накроет волной всепоглощающей любви и радости, но я ничего не чувствую. Тогда я решила, что нужно просто подождать, и все придет, но оно не пришло. Глядя на других женщин с малышами, на вас с Эшем, я вижу такую искреннюю любовь! Между вами есть будто незримая связь, особое взаимопонимание. Между ним и мной ничего подобного нет. Нет вообще ничего.

– Любовь сразу видно, – говорит она ровным голосом. (Еще бы! Ведь любовь имеет внешние проявления, шепчу я про себя). – Стиви, вы не единственная женщина из тех, кому я помогала, кто говорил, что не испытывает «нужных» чувств.

– Правда?

– Поймите, чувства не всегда возникают мгновенно. Порой нужно дать им время.

Мне трудно судить, насколько искренни ее слова; мы недостаточно хорошо знакомы.

– Думаете я не старалась? Еще как старалась! – говорю я, и это звучит как слабая попытка нерадивой студентки оправдаться за проваленную контрольную. – Убеждала себя, как он мне дорог; перепробовала все, что только можно, чтобы хоть что-то почувствовать. Ничего не сработало.

Она передает мне Эша. Я удивлена, что она доверяет мне ребенка после такого признания. Он хватает меня за палец.

– Стиви, взгляните на него: здоровый, довольный малыш. Любо-дорого посмотреть! Возможно, вы этого и не чувствуете, но вы отлично справляетесь.

– Без меня ему было бы лучше, – говорю я. – Он был бы счастливее с другой матерью. Сто процентов! Я не могу дать ему то, в чем он нуждается.

– Не правда, Стиви! Вы его мать, и нуждается он именно в вас.

Ощущая в руках напряженное тельце Эша, я вдруг ужасаюсь, сколько всего наговорила практически незнакомой женщине. Я его предала. Она, конечно, мягко стелет, но, едва выйдя за дверь, наверняка позвонит кому следует, и его заберут. Что ж, тем лучше для него. Только будет ли это лучше для меня?

– Вы уж простите, – бормочу я, – я вовсе не для того вас позвала, чтобы вывалить все это…

– Знаю, – отвечает она, – и рада, что вы со мной поделились. Не корите себя – у каждой матери случаются эпизоды послеродовой депрессии в том или ином виде. Они могут продлиться и день, и неделю, и дольше. Я и сама через это прошла.

– Все из-за бессонных ночей – слишком много их накопилось. В остальном я чувствую себя вполне неплохо.

– Не сомневаюсь. Но все-таки вам стоит к кому-нибудь обратиться. К хорошему специалисту. Который каждый день помогает женщинам с похожими проблемами.

– Мне это не нужно. Правда! Я просто устала. Наговорила всякой ерунды… И кто меня за язык тянул?

– Вам нечего стыдиться, моя дорогая; со временем станет легче – вы только продолжайте об этом говорить. Например, с вашей сестрой в Америке, которая связывалась со мной тогда. Вы ей что-нибудь рассказывали?

– Я бы не хотела беспокоить Джесс…

– Тогда вашей маме или другу, – кому-то, с кем поддерживаете общение.

– Да, у меня есть друг в Нью-Йорке. Мы с ним говорили недели две назад.

– Вот и славно. Утром я дам вам парочку телефонов проверенных специалистов. Ну а пока главное – хорошенько выспаться. Так что давайте-ка баиньки!

– Ладно, – лепечу я еле слышно, поднимаясь со стула и передавая ей Эша.

Итак, джинн выпущен из бутылки. Я почти физически чувствую, как мое признание висит в воздухе, и назад его уже не запихнуть.

Тридцать четыре

Мама неторопливо выплыла в зону прибытия, волоча за собой чемодан, обмотанный красно-зеленым багажным ремнем. На руке у нее висела потертая серая сумочка, которую я помнила еще со школы.

– Она выглядит совсем как старушка! – шепнула я Джесс.

Вот и наступил момент, о котором я столько слышала, – когда детям приходит пора заботиться о родителях. Я не была готова к такому повороту событий. Одно дело, если тебе и самой уже под пятьдесят, как Джесс, – тогда это вполне естественно. И совсем другое дело, когда тебе нет и сорока. Вопиющая несправедливость!

Мы помахали ей и крикнули: «Мама! Мы здесь!»

Мне вдруг захотелось спросить у Джесс: «Когда ты в последний раз ее видела? Когда ты в последний раз видела родную мать?» Но я промолчала. Джесс говорила, что они пишут друг другу и регулярно созваниваются. Однако, насколько мне было известно, сестра никогда не летала в Англию после переезда; лет десять прошло, не меньше!

– Ты собираешься знакомить ее с Сэмом? – спросила меня Джесс.

Я покачала головой:

– Нет, конечно! Мы только-только начали встречаться.

Вскоре мы уже мчали по Бруклинскому мосту; опустив стекло, мама приглаживала пальцами седой ежик волос. Она подстриглась полгода назад: «Так гораздо удобнее! Мне теперь даже фен не нужен». В те мгновения, с раскрытым от восторга ртом, она напоминала ребенка.

– Ой, девочки! Не знаю, что и делать: говорить или смотреть в окно. А может, и то и другое? Здесь так интересно!

Лучшими моментами были тихие вечера в квартире Джесс, когда мы собирались втроем. А ведь могли бы поужинать где угодно (хотя, возможно, не с таким шикарным видом). Зря я так заморачивалась с бронированием столиков в лучших ресторанах; глупая была идея, учитывая, что мама выдыхалась уже к четырем часам и не проявляла никакого интереса ни к происхождению курицы в меню, ни к интерьерам в морском стиле. К тому же ее неизменно шокировали цены: «Двадцать пять долларов за блинчик с ветчиной и сыром? Чистый грабеж!»

А еще ей досаждал шум. Я проинспектировала акустику во всех забронированных ресторанах, но потом поняла, что проблема не в ней, а в людях, которые, по мнению мамы, не умели разговаривать «комнатными голосами». Как-то раз, пока мама изучала меню («Что такое “бранзино”? А “корейка”?»), я решила прислушаться к галдящей компании за соседним столиком. И вдруг осознала, что они беседуют вовсе не о выборах в конгресс или открытии нового музея в Вест-Сайде; все они кричали, вопили, горланили о себе, любимых. Все до единого! Неужели и я так делала? Неужели и я вела себя так со своими друзьями?

На третий день я отменила оставшиеся брони и повела ее в дешевую забегаловку на углу улицы. Раньше у меня и мысли не возникало сюда заглянуть – здесь не было ни меню, написанного мелом на доске, ни посетителей в дорогой спортивной одежде. Мама заказала оладьи с беконом и кленовым сиропом, а я – хэш из солонины и «бездонную чашку кофе»[34] («Лучше бы предложили бездонную чашку чая!»). Расслабленно откинувшись на спинку оранжевого стула, она сказала, что это место напоминает придорожные кафе из фильмов; а когда нам принесли счет, проворно выхватила его у меня из рук и полезла в сумку за долларами. Я не стала ее останавливать.

После обеда мы пошли в продуктовый на Ист-Хаустон-стрит и несколько часов бродили с пластиковыми корзинками вдоль полок. А когда вернулись в квартирный комплекс, где жила Джесс, мама пожаловалась швейцару, что все безумно дорого (Даже молоко, даже макароны! И как вы только сводите концы с концами?). За ужином, пока мы ели вполне достойные спагетти болоньезе ее собственного приготовления, она спросила Джесс, когда та в последний раз использовала духовку в своей девственно чистой кухне. Джесс наотрез отказалась отвечать, и мы дружно рассмеялись.

В течение той недели я не раз замечала, что мама частенько поддразнивает Джесс, но никогда – меня. Она могла быть резка с ней, но не со мной. А когда я однажды вспылила из-за того, что мама никак не могла найти свои очки, она ужасно расстроилась – как ребенок, отчаянно нуждающийся в одобрении взрослого. Неужели так было всегда? Мы давно не жили вместе; прошли годы, с тех пор как я проводила с ней дни напролет. Вероятно, поэтому я и не помнила ничего подобного.

– Малышка, она тебя просто обожает, – сказала Джесс, когда я поделилась с ней этим наблюдением. – С самого твоего рождения.

– Потому что я самая младшая?

– Ну конечно.

А вот Джесс в те дни словно отдалилась. Возможно, под гнетом чувства ответственности за разменявшую восьмой десяток гостью; или из-за стресса, вызванного незапланированным отпуском. Тем не менее мы все отлично ладили. Лучше, чем я ожидала.

В четвертый вечер мы отправились на бродвейское шоу. Прильнув к моему плечу, мама умудрилась заснуть, хотя сложно было представить более бодрящее зрелище; а я старалась не думать о том, что отдала за билеты почти пятьсот долларов и что с детства ненавижу мюзиклы. Когда после спектакля мы вернулись в квартиру Джесс, мама не захотела ложиться: кратковременный сон в театре придал ей сил. Она захотела чашечку травяного чая, – и чтобы Джесс открыла подарок, который она привезла: карманное зеркальце в серебряной оправе, принадлежавшее когда-то ее матери.

Выходя из ванной, я услышала обрывок их разговора, и остановилась как вкопанная.

– Мам, когда еще представится такая удачная возможность? Думаю, самое время ей рассказать, – пока ты здесь, пока мы втроем здесь.

Я бесшумно закрыла дверь, гадая, что бы это могло значить. А потом снова вышла и спросила:

– О чем секретничаете?

Они переглянулись, и мама ответила:

– Не волнуйся, ты ничего не пропустила! Мы просто обсуждали мюзикл.

Больше на той неделе я ни о чем таком не слышала, что бы это ни было.

– По-моему, все прошло неплохо, – подытожила Джесс.

Мы благополучно проводили маму в аэропорт и посадили на тележку, которая должна была доставить ее прямиком к выходу на посадку. Я невольно рассмеялась сквозь слезы, когда мама порадовалась, что ее не взвесили вместе с чемоданом, – иначе пришлось бы платить за перевес. Ох уж эти проклятые пиццы, блинчики и корейки!

– Кажется, здесь она чувствовала себя гораздо счастливее, чем дома, – сказала я.

– Из-за отца. У него непростой характер. Когда мы там, в воздухе будто витает напряжение. И, если честно, я не уверена, что мама могла бы хоть как-то на него повлиять.

– Он всегда был таким?

– Нет. У меня остались о нем теплые воспоминания из детства.

– Например?

– Однажды в канун Рождества – мне тогда было лет двенадцать – папа сказал, что я уже достаточно взрослая, чтобы не ложиться до полуночи. «Мы пойдем на прогулку», – добавил он. Мы вышли из дома в половину двенадцатого, пересекли поля и приблизились к холму. Стояла дивная ночь; полная луна освещала все вокруг, так что фонарики не пригодились; в воздухе пахло Новым годом. Было так увлекательно идти куда-то ночью с папой вдвоем, словно мы лазутчики на секретном задании.

– Куда вы пошли?

– Недалеко. Помнишь старый дуб на вершине холма?

– Да.

– Мы подошли к нему незадолго до полуночи. «Хочешь забраться наверх?» – предложил отец. Я никогда особо не умела лазать по деревьям, но не стала его разочаровывать. Он подсадил меня на нижнюю ветку, и я полезла, все выше и выше. Я была уже почти на макушке, когда в городе зазвонили колокола, и папа, сложив ладони рупором, крикнул: «Молодчина, Джесси! Идеальное место для встречи тысяча девятьсот семьдесят четвертого года!»

Теплота, легкость – в моих воспоминаниях об отце ничего подобного не было. Уж не выдумала ли Джесс эту историю? Я уже собиралась спросить, из-за чего и когда они так разругались, что один из них сразу же выходил их комнаты, стоило другому войти, – когда она сунула мне в руку свой телефон.

– Посмотри на заставку!

На экране была фотография нас троих на лавочке в Центральном парке. Мама и Джесс улыбались, а я застыла с раскрытым от негодования ртом. Потому что парень, который нас фотографировал, прежде чем нажать на камеру, сказал: «Три поколения?» А я возмутилась: «Ничего подобного!» Мне было обидно за Джесс. Я потом при каждом удобном случае говорила ей, что она совершенно не выглядит на свои пятьдесят.

Тридцать пять

Простившись со мной наутро, ночная няня дважды звонит мне в течение того дня. Я слушаю голосовое сообщение на автоответчике.

«Я нашла номера людей, которые могли бы вам помочь, – говорит она. – Перезвоните мне, пожалуйста».

Прежде чем стереть ее номер, я отправляю сообщение:

Большое спасибо, что выручили меня прошлой ночью. И простите, что вывалила на вас всю эту историю насчет послеродовой депрессии. Не волнуйтесь – сегодня я чувствую себя совсем другим человеком!

Через пару дней я перестаю бояться внезапного стука в дверь; если бы они хотели прийти, давно бы так и сделали. Ну а мое предательство? Теперь, когда я во всеуслышание заявила, что не испытываю к Эшу материнских чувств, роившиеся у меня в голове осы вылетели наружу. Они повсюду, куда ни кинь взгляд: на миске с фруктами, на подоконнике, на дереве за окном. Теперь и Эш их видит, и все вокруг.

Нужно срочно вернуться к каким-то успокаивающим занятиям, к тому, что у меня получается. Наберу ванну и искупаю Эша – ничего, что сейчас только три часа дня. Заодно утоплю своих ос.

Я открываю краны и иду вытаскивать его из детского кресла-качалки. Мне стыдно смотреть ему в глаза. Хочется попросить прощения, но сколько раз уже я перед ним извинялась…

Лучше сосредоточиться на текущей задаче. Я ставлю в ванну детский шезлонг и расстегиваю кнопки на комбинезончике Эша – чпок, чпок, чпок. Отрываю липучки подгузника. Пенис. Яички. Сюрприз!.. До сих пор, сменяя подгузник, – по десять раз на дню! – я не перестаю удивляться. Это не то, чего я ожидала.

Может, поэтому мне так тяжело? Потому что родился не тот ребенок, о котором я так долго мечтала, – не девочка? Не миленькая дочка, похожая на Беатрис?

Если бы я заранее знала, что у меня будет мальчик! Если бы на вопрос врача УЗИ ответила: «Да! Скажите пол», вместо того чтобы с улыбкой покачать головой! Возможно, тогда Эш не показался бы мне совсем чужим, не говоря уже обо всем остальном. Возможно, тогда я быстрее почувствовала бы, что он мой.

Уже к четырнадцатой неделе я не сомневалась, что вынашиваю девочку. У меня были все перечисленные в интернете «симптомы»: перепады настроения; раздавшаяся в талии фигура; избыток эстрогена, из-за которого волосы и кожа лоснились; и непреодолимая тяга к сладкому (я тоннами скупала в супермаркете плитки шоколада, словно Чарли Бакет[35], преисполненный надежды раздобыть заветный золотой билет). Да и сердечко у плода билось часто-часто, как у всех девочек. Я переслушивала аудиофайл с двенадцатинедельного УЗИ по десять раз на дню: с каждым разом оно как будто звучало чаще и громче, а она казалась все ближе.

Однако Нейтана на другом берегу Атлантики мои доводы не убеждали.

– Стиви, я знаю об этом еще меньше, чем ты, – сказал он во время очередного вечернего созвона, – но на твоем месте не стал бы с такой уверенностью говорить: «она», «ее»… У тебя ведь еще нет официального подтверждения пола?

– Нет, это происходит только в двадцать недель.

– Считать в неделях ужасно неудобно. Разве нельзя обойтись месяцами?

– Ладно, в пять месяцев. Раньше никак. Хотя, может, я и не буду узнавать. Некоторые мои знакомые говорили, что и так были уверены, кто у них родится, – безо всяких УЗИ. Тем более что у меня все – или почти все – «девчачьи» признаки.

– Я смотрю, ты их коллекционируешь.

– Дело не только в приметах. Понимаешь, я просто маткой чувствую, что права.

– И твоя матка говорит тебе, что будет девочка? Ну ты даешь! Я бы скорее ожидал услышать такой антинаучный бред от Дженны…

– Кстати, как там Дженна? – спросила я, радуясь возможности сменить тему.

– Так же. Встретила пару недель назад симпатичного парня на Сент-Маркс-плейс[36]. Он нес в руках стул.

– Какой еще стул?

– Понятия не имею. Они проболтали минут тридцать. Он взял ее номер.

– Звучит многообещающе.

– Он так и не позвонил.

– Ой…

– А ты в Лондоне знакомишься с парнями на улице?

– Никогда.

Дорога за окном была тихой и пустынной. Заметив меня, женщина в квартире напротив задернула занавески.

– У тебя уже появился беременный животик? Можно посмотреть? Давай созвонимся по Скайпу, и ты мне покажешь.

– А как же «Чужой»?

– Психотерапия творит чудеса.

– Да, живот уже немного заметен. Я пока маскирую его под мешковатыми свитерами.

– Послушай, Стиви, мне, конечно, очень лестно быть единственным носителем столь ценной информации, но держать это в секрете все труднее. Может, пора рассказать другим о «бусинке», «фасолинке», «авокадо» или кто там она – тьфу ты, поверить не могу, что произнес это слово – у тебя сейчас? Например, Мире? Джесс? Ребекке? Твоей маме, в конце концов?

Меня полностью устраивало, что кроме нас с Нейтаном никто не знает. Я не хотела привлекать к ней внимание – к нам обеим.

– Между прочим, на днях я столкнулся с Джесс, – вспомнил Нейтан. – Она была очень мила. Спросила, говорил ли я с тобой, и я соврал, что нет. А она сказала, что постоянно по тебе скучает.

– У нас с ней всю жизнь так.

– Может, она экстрасенс? Может, она уже знает? В общем, ты должна ей перезвонить. Ну же, Стиви! Пора ей рассказать. Прямо на этой неделе, обещаешь?

После того разговора летним вечером, за несколько недель до моего отъезда из Нью-Йорка, когда я посвятила Джесс в планы насчет ребенка, эта тема больше не всплывала – ее будто смыло невидимой волной, вместе с осколками выроненного бокала.

Когда я говорила с ней уже из Лондона, то никогда не упоминала, что вкалываю себе в бедра стимулирующие овуляцию препараты. Не знаю, по какой именно причине я не могла рассказать обо всем Джесс, – знаю только, что ей вряд ли хотелось бы это слышать.

На экране появилось ее лицо.

– Джесс!

В Нью-Йорке сегодня солнечно.

– Какой приятный сюрприз! – сказала она. За спиной у нее высились коринфские колонны Бруклинского музея. – А я сейчас встречаюсь с Мики.

– Как она поживает?

– Хорошо. Через пару недель поедем с ней смотреть колледжи.

– Здорово! Передавай ей привет.

– Ты и сама можешь передать. Она как раз подошла. Кстати, мы тоже собирались тебе звонить. Мики хочет изучать историю искусств, так что ей бы пригодились твои советы.

Последний раз я видела Мики, когда та была прыщавым закомплексованным подростком. Теперь ее кожа очистилась, голос звучал уверенно; она стояла с прямой спиной, лишь на пару дюймов уступая в росте Джесс, и смело встречала мой взгляд.

– Джесс, – начала было я, немного поболтав с Мики, – мне нужно тебе кое-что сказать.

Вопреки своему обещанию Джесс так и не перезвонила, когда они вышли из музея. На следующий день я отправила ей сообщение, но она не ответила. В тот же вечер я попыталась снова. «Прости, С., – написала она. – Перезвони мне завтра. Не терпится услышать твою новость!»

Возможно, она думала, что, если продолжит игнорировать мои звонки, ребенок рассосется сам собой, – вернется обратно в яичники, словно видеоролик о природе, воспроизведенный в обратном порядке. Потому что к тому моменту наверняка уже обо всем догадалась.

Было бы неправильно сообщить начальнику раньше, чем родной сестре; даже я это понимала, а Лекс собирался прилететь в Лондон уже на той неделе. Набрав ее номер еще раз, а потом еще раз, но так и не дождавшись ответа, я отправила сообщение. Она не оставила мне выбора.

Джесс! Я пыталась с тобой связаться. Хотела тебе сказать, что беременна. Срок в конце октября. Перезвони, когда сможешь.

Под сообщением появилась вторая галочка, и вскоре обе у меня на глазах окрасились в голубой.

Тридцать шесть

Нейтан вытащил из кармана ключ и, макнув его в пластиковый пакетик с зиппером, нюхнул.

– Нейтан! Серьезно? – удивилась я.

Он пожал плечами.

– В туалет слишком длинная очередь.

Я обвела взглядом переполненный танцпол. Никто не заметил. Он передал пакетик с ключом мне.

– Сегодня же только вторник, – сказала я.

– А кто говорил, что не собирается заводить серьезных отношений?

– Ну ладно, – вздохнула я.

Пытаясь убедить Нейтана, что еще не окончательно сбежала в отдаленные предместья Нью-Йорка, я согласилась встретиться в одном из ночных клубов Нижнего Ист-Сайда, где играл его любимый диджей.

– У меня новость, – сказал он, когда я закончила. – Я кое с кем встречаюсь.

– Да ты что? И кто он?

– Его зовут Брайс, он шоураннер, и у него две собаки.

– Ты же ненавидишь собак!

– Мне нравятся собаки в милых костюмчиках.

– Только не говори, что вы познакомились на собачьем параде в честь Хеллоуина!

– Мы познакомились на собачьем параде в честь Хеллоуина. Между прочим, очень зрелищное мероприятие. Ты вроде тоже собиралась прийти?

– И какие у него собаки?

– Небольшие такие. Они были одеты как Майкл и Джанет Джексон.

– Как они к тебе отнеслись?

– Порычали немного.

– Неудивительно! Я бы тоже рычала, если бы меня так нарядили.

– Брайс называет их «защитниками личного пространства».

– Полагаю, тебя это полностью устраивает – с твоей-то привычкой избегать чрезмерного сближения.

– А как там продвигаются твои «долговременные отношения»?

– Разве пять месяцев так уж долго?

– В этом городе – да.

– На прошлых выходных познакомила его с сестрой.

– Джесс пригласила Сэма на один из своих воскресных ужинов? Эпохальное событие! Жаль, он не познакомился с твоей мамой, когда она приезжала.

– Никуда она его не приглашала. Он сам пригласил себя на ужин с ней, забронировал столик в одном ресторанчике в Уильямсберге[37] – он иногда там подрабатывает.

– Ну да, точно. Я и забыл, что он всего лишь бедствующий артист.

Мы переместились к бару.

– Как работа? – спросила я. – Налоговики по-прежнему прессуют?

– Ага. Если честно, это уже начинает напрягать. По крайней мере, я живу по средствам. Так что в превышении расходов им меня не обвинить.

– Ты всегда можешь устроиться на работу к нам.

– И что я буду делать? Подавать пальто? Готовить яйца пашот?

– Создавать контент.

– Контент. Избави боже! Разве что за миллиард в год. – Он забрал свое пиво. – Тебе там нравится, да?

– Не то слово! Я испытываю такое… удовлетворение, что ли, когда от моего слова так много зависит, а мои идеи на глазах претворяются в жизнь. Пока все хорошо: дела идут в гору. По сути, клуб заменил мне семью. Возможно, это звучит банально, но мы всегда поддерживаем друг друга – команда и клиенты.

– В каком смысле?

– Да во всех! Например, если я вдруг не появляюсь в клубе, мне тут же звонят, спрашивают, не нужна ли помощь.

– Мечта любого одинокого ньюйоркца. Я смотрю, ты по самую шею увязла в секте Лекса…

– На телевидении я четко понимала: если однажды не выйду на работу, мне моментально найдут замену. Кстати, хочешь совет? Я много думала и вот к какому выводу пришла: для успешной карьеры тебе нужно создать личный бренд. Ты должен выделяться на фоне остальных авторов.

– По-твоему, я не выделяюсь? Разве тонкого остроумия и безупречного вкуса недостаточно?

– Ты уже завел страничку в инстаграме?

– Боже упаси! Нет, конечно.

– Ты привлекательный, здорово фотографируешь – это приложение просто создано для тебя! В конце концов, нужно развиваться! Давай установим его прямо сейчас. – Я достаю свой телефон, жму на иконку инстаграма, вбиваю имя. – Черт, «Нейтан Уокер» уже занято. Ну тогда «Уокер нижнее подчеркивание Нейтан». Тоже занято.

– Может, «Лорд Нейтан»?

– Попробуем «Нейтан нижнее подчеркивание Уокер». Бинго! Вот и все. Готово. Пользуйся.

– И что я теперь должен делать? Постить селфи? Как я просто куда-то иду?

– Почему бы и нет? Это может стать твоим УТП[38]!

– Чем-чем? Ладно, мы слишком далеко ушли от темы. Вообще-то ты рассказывала о Сэме и Джесс. Итак, знакомство.

– Он ужасно волновался – у него даже руки тряслись, когда мы с Джесс пришли. И приоделся: белая рубашка, светлые брюки.

– Видимо, ты ему очень нравишься. Ну и как, они нашли общий язык?

– В итоге да. Правда, для начала он выпил пару бокалов, чтобы немного расслабиться. Они уже пару раз пересекались в общей компании, благодаря Лексу – много лет назад. Джесс одобрила. Написала мне после ужина: «Какой приятный парень!»

– А как сама Джесс?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что мы начинаем сближаться, – как в тот день, когда она упомянула шеф-повара, с которым встречалась целый год. Помнишь, я говорила?

– Ты ведь и так про него знала от Лекса! Но в любом случае это прогресс.

– По сути, она мне ничего не рассказала: стоило мне спросить, почему они расстались, как Джесс ушла в глухую оборону и сменила тему. При маме все шло прекрасно. Правда, Джесс была немного не в духе, но, думаю, скорее из-за мамы, чем из-за меня.

– Знаешь, что вам двоим нужно?

– Что?

Нейтан тряхнул челкой и откинулся на спинку стула.

– Семейная терапия.

– Очень смешно.

– Может, на нее так повлияла пансионская жизнь?

– Что ты имеешь в виду? Что она не умеет выражать эмоции?

– Ну да.

– Джесс проучилась в той школе всего несколько лет.

– Ей наверняка разбивали сердце – шеф-повар, другие ухажеры… Готов поспорить, после переезда в Нью-Йорк она ходила на свидания чуть ли не каждый день – что еще делать, когда тебе двадцать пять и ты одна в незнакомом городе? Возможно, поэтому она теперь никому не доверяет. Слушай, а почему бы тебе не увезти ее на пару дней? Я знаю, до лета еще далеко, но ты можешь занять наш пляжный домик на первый уик-энд следующего сезона.

– На День поминовения? Ты уверен?

– Ну да. Дженна в этом году и так уже превысила свой лимит единоличного пользования, а я свожу туда Брайса чуть позже, если мы все еще будем вместе.

– Хорошо, – согласилась я. – Спасибо, Нейтан! Так и сделаю.

Тридцать семь

Пока Эш дремлет, я набрасываю в блокноте идеи. Ясли для детей клиентов и сотрудников клуба. Программа наставничества. Ежегодные награды. Я отправляю электронное письмо Лизе, менеджеру по привлечению, – той самой, с обручальным кольцом, которую Лекс не хотел нанимать, – спросить, что она об этом думает. Через пару секунд письмо возвращается с автоматическим комментарием: Данный электронный адрес больше не принадлежит Лизе Оуэнс. Неужели уволилась? Жаль… Странно, что она ничего мне не сказала.

Работа. Мысли о ней постоянно маячат где-то на задворках сознания, то и дело просачиваясь наружу; иногда – по капельке, а иногда – мощной струей, словно кто-то открутил кран на полную. Я знаю, что она стоит между Эшем и мной, моя собственноручно возведенная защита от близости. Но после разговора с ночной няней я перестала сдерживать этот поток, дарующий утешение, ведь работа – единственное, что у меня получается хорошо. Она помогает прогонять непрошеные мысли.

Я беру в руки корпоративный журнал, который пришел вчера с вечерней почтой. Мне удалось привлечь Нейтана к его созданию, и незадолго до моих родов все уже было готово к отправке в печать – в подтверждение на каждой странице стояла подпись Лекса. «Тебе не придется ничего делать», – уверяла я Майка. Майк покорно кивал: он мало что смыслил в информационной стратегии или дизайне. Впрочем, это не имело значения: предполагалось, что журнал будет выходить два раза в год, работа над вторым выпуском уже велась, и я планировала выйти из декрета еще до публикации.

Сорвав прозрачную упаковку, я замечаю: что-то изменилось. И буквально через секунду меня осеняет – шрифт! Во-первых, он стал крупнее, а во‐вторых, поменял цвет с малинового на черный. Трясущимися руками я нахожу страницу с оглавлением. Двух статей не хватает. Вместо них – нечто под названием «Коллекционер». Пролистав до нужного места, я вижу фотографию Лекса на всю страницу: он стоит на фоне своего кондоминиума со скейтбордом в руке. Рядом – коллаж из скейтбордов, расписанных современными художниками, и рассказ о его «стратегии коллекционера».

Должно быть, Лекс сам предложил вставить новый материал – в отличие от меня Майк легко шел на уступки. И все же досадно, что это была не моя идея. Зато теперь у меня есть повод связаться с Лексом; возможно, стоит позвонить ему и сказать, как здорово он выглядит на фото.

Я кладу журнал на стол обложкой вниз и пытаюсь выбросить эту историю из головы, хотя бы ненадолго, и вернуться к своей ежедневной рутине, к постоянно растущему списку дел.

Надо бы выбросить из холодильника все продукты с истекшим сроком годности. Убрать из ящика Эша комбинезончики, из которых он уже вырос. Очистить каминную полку от поздравительных открыток по случаю рождения ребенка. Я беру открытку Нейтана с огромными буквами «ЭТО ДЕВОЧКА!» на лицевой стороне. «Ой! А вот и нет!» – написал он внутри над стишком собственного сочинения, дискредитирующим мои умственные способности. А потом я вспоминаю об открытке, которую так и не получила, и мысли снова возвращаются к работе и Лексу.

Он отправил – или подписал – открытку, когда я уходила в декретный отпуск, но с тех пор ничего больше не присылал. Ни цветов, ни мягкой игрушки, ни лично выбранной детской книжки или халата с вышитыми инициалами Эша. Он даже не удосужился ответить на мое письмо с известием о рождении ребенка. Конечно, Лекс очень занятой человек, но дело было не в этом.

Еще до начала ЭКО-протокола я с содроганием думала о моменте, когда придется рассказать ему, что я жду ребенка – это словосочетание наиболее точно описывало бы мое состояние, учитывая выбранный способ зачатия. Причем он должен был узнать об этом при личной встрече – не по телефону или видеосвязи. Поэтому я ждала мая, когда Лекс приедет инспектировать наполовину сформированный лондонский клуб, а я буду уже на пятом месяце беременности.

Кроме двух сотрудников, которых я переманила из нью-йоркского офиса, никто из моих лондонских коллег еще не встречался с Лексом, поэтому они ждали его прибытия со смешанным чувством предвкушения и страха. Их впечатления о боссе основывались на его односложных ответах в переписке («да», «нет», «ОК»), на общих планерках в «Зуме», к которым мы подключались каждый понедельник после обеда, а также на регулярных появлениях Лекса в утренних телешоу, где он вещал об успешных и провальных стратегиях стартапов, то и дело поправляя козырек бейсболки – фирменный жест, ставший вскоре интернет-мемом.

Думаю, со стороны Лекс казался каким-то небожителем. Многие перед ним даже робели. Лондонская команда представляла собой настоящий винегрет из профессионалов, собранных по всей Европе в конкурирующих клубах и коворкингах. Мои подчиненные, которым порой не хватало нахальства американских коллег, считали предстоящий визит чем-то вроде очередной серии реалити-шоу «Кандидат». Они почему-то решили, что их работу будут оценивать, и, если результаты окажутся неудовлетворительными, то непременно полетят головы.

Я пыталась их убедить, что Лекс не собирается изучать все наши действия под лупой и доверяет нам – поскольку доверяет мне. Он почти не принимал участия в проекте: как и предсказывал Нейтан, лондонский клуб был для него чем-то вроде мини-представительства в далекой колонии, забавной игрушкой. Когда он звонил – минимум два раза в день, – речь шла в основном об Америке. Правда, команда этого не знала. Я не стала им говорить. И уж тем более молчала о том, что занимало все мои мысли, когда самолет Лекса приземлился и в электронный ящик посыпались его сообщения.

К тому времени мой гардероб состоял исключительно из платьев-туник, ботинок на плоской подошве и длинных шарфов, успешно маскирующих располневшую талию. С момента его последнего визита прошло три месяца, но я надеялась, что при мысли обо мне (если он вообще когда-либо обо мне думал) у Лекса в голове всплывал образ с прощальной вечеринки – стройная фигура, подкачанные руки, плоский живот. Я была тогда в шелковом платье без рукавов цвета спелой мякоти манго и босоножках на высоченных шпильках, которые увеличивали мой рост до шести футов. «Кто-нибудь видел Стиви?» – шутил весь вечер Нейтан, намекая, что не заметить меня мог только слепой.

Я предполагала, что мне не придется ничего говорить о моем положении – Лекс все поймет с первого взгляда.

Но я ошибалась.

– Ты что, стала меньше ростом? – спросил он, обнимая меня при встрече. – Или это побочный эффект непринужденной лондонской атмосферы, где каблукам не место?

– Надеюсь, последнее, – рассмеялась я, проклиная себя за упущенную возможность.

Сердце неслось вскачь – то ли из-за едва не сорвавшегося с языка признания, то ли из-за волнения от первой за три месяца встречи с Лексом.

Я вручила ему каску и пару голубых бахил, а затем надела свои.

– Дизайнеры уже на подходе. Тебе понравится, что они сделали.

– Прекрасно. Не терпится увидеть. Я готов, – сказал он, натянув на кроссовки шапочки для душа. – Мой любимый стиль.

По окончании осмотра мы направились в уютное старое кафе, где подавали бараньи почки на тосте и чай в красных эмалированных чайниках. Столик я забронировала заранее.

– Отличная работа! – похвалил Лекс, когда мы шли по улице. – Тебе удалось развить нашу американскую концепцию; ты придала этому месту особый смысл. Конечно, оно выглядит немного старомодно, но это же Лондон – воплощение всего старомодного. К тому же ты предусмотрела все необходимое для нашего делового сообщества. Мне нравится.

Когда мы сели за столик напротив друг друга, я принялась прокручивать в голове заготовленную речь, пытаясь унять волнение от того, что он так близко, и мысленно ругая себя. Старые привычки не умирают.

– Что посоветуешь? – спросил Лекс, листая меню.

– Мне нравится их пирог с курицей и зеленым луком.

– Звучит очень по-британски. Я возьму то же, что и ты. Скорее бы познакомиться с остальными членами команды!

– Они трясутся от страха перед встречей с великим и ужасным Лексом.

– Ха-ха! Ну а как вообще дела? Как тебе Лондон – только честно?

– Именно об этом я и хотела с тобой поговорить.

– Тебе здесь не нравится? Я так и знал! Тогда останься хотя бы до открытия, а потом мы купим тебе билет на ближайший рейс. Я изначально планировал отправить тебя сюда максимум на пару месяцев, о чем неоднократно говорил. Ты сама настояла на переезде. Мне тебя не хватает. Нам всем тебя не хватает.

Я уже и забыла об этой фишке ньюйоркцев.

Случайные знакомые, люди, которых я видела лишь несколько раз в жизни, говорили при встрече: «Ой, Стиви, как мне тебя не хватало! Давай как-нибудь встретимся?» Причем мы оба знали, что даже если договоримся о встрече, кто-нибудь из нас обязательно ее отменит и мы не увидимся до очередного дня рождения или праздничной вечеринки. И весь ритуал повторится вновь.

Что, если Лекс и правда по мне скучал? Я вот скучала по его кипучей, заразительной энергии – аватар на экране компьютера был слабой заменой, а голосовые сообщения не могли в полной мере передать неповторимый тембр с типичным выговором уроженца Среднего Запада. Но скучала ли я по нему? Когда вы работаете бок о бок над общим делом, постоянно мозоля друг другу глаза, невозможно отделить одну эмоцию от другой. Так я себе и говорила, прогоняя бегущие по руке мурашки.

– В общем-то я рада, что вернулась в Лондон, – сказала я. – Хотя мне далеко не все здесь нравится. И я скучаю по Нью-Йорку. Но, сам понимаешь: воссоединение со старыми друзьями, семьей… Да и работать над созданием клуба – одно удовольствие! Спасибо, что дал мне карт-бланш.

– Ты это заслужила.

– Я очень ценю твое доверие. Только вот… Есть кое-что еще.

– Выкладывай.

– Я беременна.

– Что?!

– У меня будет ребенок.

– Но… Я даже не знал, что ты с кем-то встречаешься!

– Ни с кем я не встречаюсь.

– Тогда кто отец? Или это последствия случайной ошибки?

– Я использовала донорскую сперму.

– Донорскую сперму? А донор, часом, не Нейтан?

– Нет, не он.

Лекс нервно постучал вилкой по столу: тук-тук-тук.

– Что ж, все ясно. – Он разрезал пирог, и начинка вывалилась на белую тарелку. А затем все же буркнул еле слышно: – Поздравляю.

Очевидно, тренинги по работе с персоналом не прошли даром.

– Господи, Стиви… – продолжил он. – Я просто в шоке. Хотелось бы знать…

– Долго ли меня не будет?

– Ну да.

– Если что, ты не имеешь права меня об этом спрашивать. Я имею в виду, по закону.

– Черт, все время забываю, что мы в Великобритании. Ладно, можешь не отвечать.

– Роды в октябре. Меня не будет максимум полгода.

– Полгода?!

– По местным меркам – стандартный срок декретного отпуска. Большинство моих подруг берут год.

– А потом, когда вернешься?..

– Буду работать как и всегда. Полный рабочий день.

– Просто я думал… что ты отдаешься этому целиком и полностью.

– Так и есть, Лекс!

– Я и подумать не мог, что ты решишься на такое. Мне нужно, чтобы ты работала со стопроцентной отдачей!

– Я никогда тебя не подводила – и не подведу. Разве за последние четыре месяца мое отношение к работе или ее качество как-то изменились? Помнится, ты меня похвалил и даже выплатил полный бонус!

Он посмотрел в окно, словно мысленно анализируя результаты моей работы.

– С этим не поспоришь.

– Честное слово, Лекс! Ничего не изменится.

– Рад слышать. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Стиви.

– Знаю.

– Придется кое-что скорректировать.

– Разве что твое отношение. В ближайшие пять месяцев ничего не поменяется. Я подберу себе замену; а когда вернусь, найму няню, – вот увидишь, все будет как прежде! С той лишь разницей, что мне придется задержаться в Лондоне. По крайней мере, на год или около того. Только и всего!

Вечером мы решили устроить небольшой корпоратив.

– Они уже знают? – спросил меня Лекс по дороге к бару. «Они», то есть остальные члены команды, шли позади.

– Нет, конечно! Я хотела, чтобы ты узнал первым.

– Спасибо, я это ценю.

– Но, думаю, нужно рассказать им сегодня.

– Согласен.

Скрывать беременность на протяжении нескольких месяцев было непросто; я испытала огромное облегчение, когда правда наконец вышла наружу. Теперь отпала необходимость постоянно бегать в туалет, чтобы смыть в унитаз бокал вина, налитого для маскировки. Коллеги за меня порадовались. Здесь беременность считалась естественным для женщины состоянием; в конце концов, такова наша природа. Все начали строить догадки насчет пола, предлагать имена. Никто не задавал вопросов об отце.

Однако в три часа ночи я вдруг проснулась и почувствовала, что меня захлестывает волна паники; будто я щелкнула выключателем, но свет так и не зажегся. В голове вертелась мысль: что, если это ошибка? Не решение рассказать Лексу – иначе он узнал бы от кого-нибудь другого. А вся эта затея с ребенком.

И тут я ощутила в глубине живота толчок.

Тридцать восемь

– Мне доводилось бывать в Монтоке. Я тебе не рассказывала? – спросила Джесс.

Мы уже съехали с автострады и оставили позади Хэмптонс; дальше дорога пролегала через поросшие лесом холмы, за которыми виднелся океан. Напрасно я беспокоилась, что у нас не найдется общих тем для разговора и выходные будут испорчены, не успев толком начаться. Джесс казалась на удивление расслабленной и даже словоохотливой.

– С кем ты ездила? – спросила я.

– Да так, с одним ухажером.

– С шеф-поваром?

– Нет, это было задолго до него. В то время я встречалась с финансистом, который мнил себя крутым серфером. Тогда Монток напоминал скорее дешевый мотель, чем роскошную гостиницу. Сплошные блинные да пивнушки. Зато сейчас, говорят, здесь нет отбоя от туристов.

– Ты как всегда на шаг впереди всех, сестренка!

– Если бы. Хотя мне и тогда здесь нравилось. Не знаю, почему я больше не приезжала. Видела бы ты эти пляжи!

– А тебе никогда не хотелось купить собственный домик за городом?

– Не особо. Предпочитаю отдыхать за чужой счет.

– Ха-ха!

– Я бы не хотела быть привязанной к одному месту на все выходные и праздники. Мне больше нравится разнообразие: Норт-Форк[39] на северном побережье Лонг-Айленда – у меня там друзья. Шелтер-Айленд[40], Амагансетт. Ну и, конечно, более удаленные туристические направления. Не хотела бы чувствовать вину, покупая авиабилет. К тому же я сейчас не представляю жизни вне города. Когда хотя бы ненадолго оказываюсь слишком далеко от станции метро, сразу начинаю нервничать.

– Понятно.

– Какие планы на сегодня?

– Для начала можно выпить пива на пляже и полюбоваться закатом, а потом я приготовлю ужин. Что-нибудь простое, без изысков. Я взяла все необходимое для барбекю.

– Просто идеально! – сказала она. – Оставим рестораны для Манхэттена. Куда приятнее поесть в домашней обстановке. Стиви?

– Да?

– Спасибо за эту поездку.

Расположившись на террасе, мы ели жаренную на углях курицу и запеченный в золе картофель.

– Прости, Джесс, – виновато вздохнула я. – После переезда в Нью-Йорк я совсем разучилась готовить. С тобой тоже так было?

– А я никогда и не умела. – Джесс улыбнулась и посмотрела на небо, где уже начали мерцать первые звезды. – Здесь настоящий рай! – сказала она.

– Налить тебе вина? – предложила я. После выпитого на берегу пива она больше не проявляла интереса к алкогольным напиткам.

Она покачала головой.

– Я пас. Если честно, неделя выдалась тяжелая, хотя сегодняшний вечер был просто идеальным… Пойду-ка спать; а то на завтра сил не останется.

– Спать? Еще только десять!

– Знаю. Я всегда ложусь рано – мне ведь приходится вставать ни свет ни заря.

– Ну ладно. Хорошо тебе выспаться.

Странно… Джесс вроде хотела, чтобы мы проводили больше времени вместе; так почему она вечно отстраняется? Почему вечно куда-то уходит?

После того как мы пожелали друг другу спокойной ночи, я налила бокал вина и вышла на террасу. А потом долго сидела, слушая дыхание волн и размышляя о том, что отношения между людьми не бывают линейными; им тоже свойственны приливы и отливы.

Когда утром я зашла на кухню, Джесс уже была там – выжимала половую тряпку.

– Ничего себе! Во сколько же ты встала? – удивилась я.

– Я всегда просыпаюсь в шесть, – сказала она. – Не переживай, я люблю делать уборку. Очень медитативное занятие.

Я забрала у нее тряпку.

– Лучше пойдем прогуляемся.

Мы шли вдоль отвесного берега по направлению к пляжу. Был отлив; безмятежная морская гладь сверкала вдали, тропинка извивалась то вверх, то вниз, а легкий ветерок теребил росшую по обеим сторонам траву.

– Знакомое место! – сказала Джесс. – Кажется, я когда-то бегала по этой тропинке.

– А на волнах не сёрфила?

– Пыталась. Взяла напрокат огромную доску размером со шлюпку и поплавала на ней немного. Затем меня пару раз шарахнуло по голове, когда я пробовала поймать волну, и я решила, что это не мое. Куда лучше сидеть на пляже с книжкой.

– Ты как будто про меня рассказываешь! Сама идея сёрфинга мне нравится; но вот на практике все оказалось не так радужно.

Внезапно впереди мелькнуло рыжевато-коричневое пятно, и мы обе вскрикнули, а Джесс даже схватила меня за руку, но это был всего лишь олень, поспешно скрывшийся в зарослях кустарника. Переглянувшись, мы разом рассмеялись.

– Я чуть не умерла от страха! – сказала Джесс.

– Я тоже. И хотя уже видела здесь оленей, всякий раз удивляюсь. Нечасто встретишь дикое животное совсем недалеко от города.

Возможно, тот эпизод нас сблизил; уже дома, скидывая кроссовки, пока Джесс, присев на корточки, аккуратно расшнуровывала свои, я вдруг неожиданно для себя спросила, когда она в последний раз говорила с Ребеккой. И, не дождавшись ответа, добавила:

– Тебе она тоже постоянно задает вопросы о личной жизни?

Может, теперь мне удастся вернуться к разговору о детях, который почти состоялся однажды, когда Мира забеременела дочкой…

– Мне – каждый раз! – продолжала я. – Ребекка просто зациклилась на брачной теме! Такое ощущение, что в ее идеальной картине мира все должны создавать пары и «жить долго и счастливо, пока смерть не разлучит». По-моему, она просто ищет подтверждения правильности своих решений.

– Мы давно с ней не созванивались, – ответила наконец Джесс. – Но нет, меня она ни о чем таком не спрашивает.

– О чем же вы тогда говорите? Когда это все-таки случается.

– Ну не знаю… Наверное, о ее детях.

– А о маме с папой?

– И о них, конечно, тоже.

– Вы вообще когда-нибудь нормально общались?

– Ты про нас с Ребеккой?

– Да.

– В детстве мы были довольно дружны. Хотя и ссорились иногда, как все сестры.

– Из-за чего?

– Кому достался больший кусок торта, чья очередь мыть посуду…

– Со стороны всегда казалось, что вы друг друга терпеть не можете.

В памяти вдруг ожило воспоминание об одном Рождестве; мне тогда было года четыре. Я хотела, чтобы кто-нибудь помог мне написать письмо Санте, но Джесс занималась уроками, и я пошла в комнату Ребекки. Она валялась на кровати в джинсах-варенках и бархатной толстовке; рядом оглушительно ревел магнитофон. При виде меня сестра рассвирепела.

– Иди отсюда! – крикнула она, а когда я стала ее умолять, завопила: – Мам, Джесс! Стиви – не моя ответственность! Сейчас же ее заберите!

Музыка была слишком громкой, и они не услышали. В течение нескольких минут, показавшихся мне вечностью, Ребекка продолжала вопить, а я стояла там, потрясенная до глубины души, пока не появилась Джесс. Они с Ребеккой обменялись испепеляющими взглядами, и Джесс увела меня за руку.

Боль отвержения вскоре прошла, но вражда между старшими сестрами осталась. А может, она никуда и не уходила? Я не помню, чтобы они нормально общались после того случая.

– Стиви? – Голос Джесс звучал громче обычного.

– Да?

– Я не хочу говорить о Ребекке. – Она выставила вперед ладони, словно мим, толкающий невидимую стену.

– Ладно…

Я оторопела. Джесс всегда была со мной такой мягкой! Но я вовсе не собиралась конфликтовать – не для этого мы сюда приехали.

– Я не хочу говорить ни о Ребекке, ни о маме с папой. Понимаешь, я… не хочу туда возвращаться. Даже в воспоминаниях. Только не на этих выходных!

Затем она пробормотала что-то насчет свежего воздуха и пошла по дороге в сторону пляжа. Какую струну я невольно задела в ее душе?

Надо дать ей возможность побыть наедине с собой, решила я и осталась на месте, глядя вслед удаляющейся стройной фигурке и не понимая, почему меня так отчаянно тянет пойти за ней и откуда эта неистребимая потребность быть рядом. Я словно жаждала заполнить пустоты в ее жизни – а может, в своей?

Меня вдруг пронзила мысль: изменились бы наши отношения с появлением ребенка? Или он еще больше бы все усложнил? Натянув спортивные штаны, я побежала за ней.

– Джесс! – позвала я, и она обернулась.

Яркое полуденное солнце освещало ее лицо; я знала, что поступила правильно.

Оставшаяся часть дня прошла совершенно по-иному. Границы были установлены, и я не смела их нарушать. Мы говорили о Сэме, потому что Джесс просияла, стоило мне упомянуть его имя; и о нашем общем прошлом. Как мы вместе точили карандаши и раскладывали их по цветам. Как ночевали в палатке на окраине курортного городка с разноцветными домиками. Мы вынесли Ребекку и родителей за скобки. Какие-то из ее историй я помнила, какие-то нет. Но решила, что Джесс в любом случае имеет право на воспоминания – даже если они не более чем вымысел.

Тем же вечером, взяв велосипеды, мы приехали в мексиканскую забегаловку; я предложила выпить по коктейлю. И добавила, что здесь отличная «Маргарита» – мы с друзьями всегда ее брали. Но Джесс покачала головой.

– Я буду только газировку. Любая сойдет. Но ты на меня не смотри, заказывай что хочешь.

Вернувшись с напитками, я села и, едва пригубив напиток, почувствовала на себе ее взгляд.

– Ты точно ничего не будешь?

Джесс переплела пальцы рук и сказала:

– Знаешь, Стиви, вообще-то я давно уже не пью.

Я в изумлении опустила свой пластиковый стаканчик.

– Серьезно? Я, конечно, знала, что ты не напиваешься в стельку; что ты не пьешь дома и по воскресеньям, и во время наших совместных ужинов, но чтобы совсем-совсем никогда?!

Я думала, она скажет, что в Нью-Йорке это распространенная практика, в отличие от Лондона; что ей нужна ясная голова для работы; что это модно; что ей разонравился вкус. Но мои ожидания не оправдались.

– Бросила, потому что одно время пила слишком много, – сказала Джесс.

Я не верила собственным ушам. Джесс, моя успешная сестра, у которой всегда все под контролем, – бывшая алкоголичка?

– Если хочешь, можем об этом поговорить, – предложила я. – Но я не настаиваю.

– Это последнее, что я хотела бы с тобой обсуждать, – вздохнула она. – И предпочла бы вовсе скрыть от тебя этот факт своей биографии. Но думаю, ты должна знать.

– Джесс, – как можно мягче сказала я, – что бы ни случилось в твоем прошлом, я не стану относиться к тебе по-другому!

Сестра кивнула, хотя мои слова ее явно не убедили, и стала рассказывать.

– Это началось вскоре после моего переезда в Нью-Йорк. Я думала, мне выпал счастливый билет, шанс на новую жизнь, но город оказался мрачным и неприветливым. Мне было так одиноко! Я скучала по оставшимся в Лондоне друзьям, по тебе. Я чувствовала себя ужасно из-за того, что пришлось тебя покинуть.

– Ох, Джесс… Я так горевала, когда ты уехала! Ты была моим самым дорогим человеком, единственным, кто меня действительно понимал. Но ты ни в чем не виновата. Тебе было двадцать пять, ты получила уникальную возможность переехать за границу, устроить свою жизнь. Оставаться в Англии из-за одиннадцатилетней сестры было бы глупо.

Умом я это понимала. Моя детская обида не поддавалась рациональному объяснению. Но те горестные шрамы навсегда сохранились в душе, словно выцветшая татуировка. Интересно, видела ли их Джесс?

– Чувство вины будило меня среди ночи, – продолжала сестра, – и не давало сомкнуть глаз. Оно нашептывало, что мне не стоило приезжать. Но было слишком поздно: я знала, что не могу вернуться. Постепенно я обзавелась на работе друзьями, а они познакомили меня со своими друзьями – с людьми, каких я никогда не встречала прежде. Вроде Селии.

– Это та, что порекомендовала тебе парикмахершу-гадалку?

Джесс рассмеялась.

– Да. Официантка с магическим мышлением, которая чуяла вечеринку за три квартала.

– С такой подругой не соскучишься!

– С ней и правда было весело – как и с остальными новыми знакомыми. Уж не знаю, чем я им так приглянулась. Возможно, они видели во мне забавную, слегка распутную, но внешне такую правильную британку, потерянную во всех смыслах этого слова. Но я чувствовала себя лучше, шатаясь каждый вечер по барам и танцуя в ночных клубах.

Мне вдруг представилось ее лицо в пульсирующих лучах стробоскопа.

– В эти минуты я забывала о прошлом, – продолжала Джесс. – Впервые в жизни я смогла выбросить его из головы.

– Тогда у тебя и начались проблемы с алкоголем?

– Не совсем. Тогда я вела типичный для нью-йоркской молодежи образ жизни – это не значит, что я стаканами глушила неразбавленную водку. Много работала, несмотря на жесткие похмелья и загулы по выходным. Говорила себе, что смогу остановиться в любой момент. Но пока не видела в этом смысла – мне нравилась такая жизнь.

Однако вскоре ситуация вышла из-под контроля. Едва проснувшись, Джесс уже хотела выпить. Ей удавалось сдерживаться до обеденного перерыва; потом она шла в какой-нибудь ресторан на безопасном удалении от офиса и опустошала бутылку вина, поклевав для очистки совести салат.

– Я была все время раздраженная и уставшая, – рассказывала она. – Засыпала на совещаниях. Как-то раз парень, с которым я тогда встречалась, остался на ночь; а утром, пока я блевала в туалете, молча сбежал, хлопнув дверью. Больше я его не видела.

– И тогда ты решила бросить?

– Наоборот, тогда у меня появилась уважительная причина продолжать. Алкоголь стал моим анестетиком.

– А друзья? Неужели никто из них не пытался тебя остановить?

– Наверное, они не догадывались, что все зашло настолько далеко, – ответила Джесс.

Я подумала, что тоже, возможно, не догадалась бы. Алкоголь был так плотно вплетен в мою социальную жизнь, что я не представляла себя без него.

– Так что в итоге случилось? Почему ты все-таки завязала?

И Джесс объяснила. Однажды июльским вечером, через год с небольшим после переезда в Нью-Йорк, она пришла домой, чтобы принять душ, переодеться и выпить немного водки. Совсем чуть-чуть, для настроения, – опять выдался тяжелый день.

– По дороге к лифту я решила проверить почтовый ящик, на который давно не обращала внимания. Я даже не могла вспомнить, когда в последний раз вставляла меленький ключик в замочную скважину. Ящик оказался настолько переполнен, что мне не сразу удалось открыть дверцу. Среди лавины неоплаченных счетов, меню пиццерий и памфлетов с рекламой медицинской страховки затесались три письма, отправленных авиапочтой. В таких письмах есть что-то волшебное; они почти ничего не весят, но кажутся живыми. Я взяла их в руки, увидела твой круглый почерк с завитками над «й», и в душе у меня что-то перевернулось…

Уезжая в Нью-Йорк, Джесс обещала писать мне и поначалу действительно писала каждую неделю. Но в последние несколько месяцев ее разум был настолько затуманен алкоголем, что ни для чего другого не оставалось места.

– Я не написала тебе ни разу, ни единого письма, – вздохнула она. – Мне было так стыдно. Как я могла тебя подвести! А потом вспомнила, какое число на календаре, и поняла, что забыла про твой день рождения. Это меня окончательно отрезвило. Я бросила пить в тот же день.

Джесс взглянула на меня – впервые после того, как начала свой рассказ. Ее глаза, зеленые как виноградины, смотрели прямо в мои.

– Вот так, Стиви. Ты меня спасла.

Я попыталась мысленно соотнести сидящую напротив женщину с той, которую она только что описала. Интересно, какой она была, когда пьянела? Буйной? Может, горланила песни, сквернословила и громко хохотала?

– Ты поддерживаешь отношения с теми друзьями? – спросила я.

– Нет. Я оборвала с ними все связи, иначе было нельзя. Сменила несколько работ, познакомилась с новыми людьми. А спустя еще пару лет – с Лексом и его компанией. Нью-Йорк – настоящий круговорот людей; при желании можно запросто стать кем-то другим.

Однако город изо всех сил пытался снова утянуть ее на дно: гуляя по улицам Ист-Виллидж, Нижнего Ист-Сайда или Сохо, она на каждом шагу натыкалась на заведения, где прежде выпивала. Они призывно подмигивали неоновыми вывесками, манили широко распахнутыми окнами, из которых веяло уютным теплом, – но постепенно, одно за другим, тоже начали превращаться во что-то другое. Пивной бар уступил место жилому комплексу; ночной клуб стал магазином одежды.

Я спросила, не тянет ли ее иногда выпить – разве она не пила со мной пиво вчера вечером? Покачав головой, Джесс ответила, что вылила его в песок, пока я не видела. Хотя порой у нее возникает такое желание. Алкогольная зависимость сродни тоске, что таится во мраке плохого дня и сиянии хорошего; с ней просто свыкаешься. Джесс использовала различные стратегии борьбы: йога, работа… Обычно это срабатывало. А если желание выпить становилось невыносимым, шла на собрание анонимных алкоголиков.

– Поначалу я ненавидела эти встречи. Сидеть на оранжевых пластиковых стульях в компании заблудших душ и сгорать от стыда, озвучивая свои проблемы – как будто носить их в себе недостаточное наказание! Но, как ни странно, они помогали. И до сих пор помогают.

– Я одного не понимаю, Джесс: почему ты мне сразу не рассказала? Как только я сюда переехала?

– Мне было стыдно, – призналась она. – Я не хотела упасть в твоих глазах.

– Но ведь ты добилась таких высот, несмотря на все это! Теперь я буду уважать тебя еще больше!

Джесс покачала головой.

– Чем тебе помочь? – спросила я. – У тебя есть какие-то триггеры?

– Триггеры? О, их слишком много. Замучаешься перечислять, – с улыбкой ответила Джесс. Она и так сказала достаточно.

В воскресенье мы едва перекинулись парой слов. Взяв велосипеды, съездили на йогу, купили в фургончике на пляже две кукурузные лепешки, а потом съели их, разлепляя склеенные расплавленным сыром половинки и любуясь океаном. Молчание казалось тогда лучшим вариантом дружеской поддержки.

Вернувшись домой, я позвонила Нейтану, чтобы обсудить с ним последнюю новость.

– Аллилуйя! – воскликнул он. – Тайна наконец разгадана! Вот почему она держалась так отстраненно. Вот почему избегала встреч. Она боялась тебе признаться.

Но я знала, что Джесс рассказала мне далеко не все – кое-что предпочла утаить. Тени прошлого, последовавшие за ней в Нью-Йорк. Причины, которые побудили ее пристраститься к выпивке, а потом, июльским вечером, заставили открыть почтовый ящик, из которого вывалились копившиеся три месяца письма. Я знала: было что-то еще.

Но не стала делиться своими подозрениями с Нейтаном. Умолчала и о некоторых неувязках в историях ее многочисленных жизней.

– Да, – сказала я. – Это все объясняет.

Тридцать девять

– Я видел Сэма, – говорит Нейтан. Он позвонил через FaceTime; наверное, хочет посмотреть на мою реакцию.

– Да? – Я пытаюсь сохранить невозмутимый вид. – Где?

– Мы ходили в «Черри-Лейн»[41] на одну распиаренную пьесу – Брайс взял билеты. Я и понятия не имел, что Сэм там играет. И знаешь, Стиви, он был хорош, чертовски хорош!

– Меня это нисколько не удивляет.

– После спектакля я подкараулил его в холле, как безумный фанат, и рассказал про Эша. Надеюсь, ты не против?

– Почему я должна быть против?

– Он ведь знал, что ты ждешь ребенка?

– Да.

Сэм вышел на связь вскоре после того, как я рассказала Лексу о беременности. Привет, Стиви! Слышал о переменах в твоей жизни, – написал он. – Поздравляю. Из тебя выйдет прекрасная мама.

– Стиви?

– Я все еще здесь.

– Ты скучаешь по Сэму? Думаешь о нем хоть иногда?

– Нет, конечно.

Это было враньем. Я много раз перечитывала его сообщение. Странно, что Сэм вообще написал – после всего, что произошло. Прекрасная мама. С чего он взял? На каком основании сделал такой вывод? Или правда так думал? Сэм был не из тех, кто говорит приятные вещи из вежливости. Когда мы были вместе, он часто сетовал, что я слишком много работаю; шутил насчет моих приоритетов. Может, он все же разглядел во мне способность проявлять заботу? Любить?

Сегодня утром, когда Эш качался в своем креслице, я размахивала перед ним погремушкой-подсолнухом, – и вдруг он за ней потянулся. Хотя раньше никогда так не делал! Мне срочно захотелось кому-нибудь об этом рассказать. Интересно, как бы сейчас отреагировал Сэм, если бы все сложилось по-другому? Наверное, устроил бы целое событие. Представляю, как он был бы горд!..

– В общем, – продолжал Нейтан, – он сказал, что рад за тебя, и просил передать наилучшие пожелания. А еще выразил надежду, что ты сможешь отключиться от работы и проводить побольше времени с Эшем – несмотря на такого деспотичного босса, как Лекс.

Лекс… Вопреки опасениям Сэма от него пока не было ни слуху, ни духу.

Во время прогулки я вспоминаю выражение его лица в ответ на известие о беременности. Конечно, я не рассчитывала на бурную радость или искреннее одобрение в стиле Сэма. Но ужас? Чего-чего, а ужаса я не ожидала.

Может, Лекс ревновал? Неужели он все-таки имел на меня какие-то отдаленные планы – сначала бизнес, потом ребенок?.. И я собственными руками загубила свой шанс? Иначе чем еще можно объяснить подобную реакцию? Разве только тем, что он, прогрессивный предприниматель с либеральными взглядами, назначивший женщину своей правой рукой, на полном серьезе считал карьеру и ребенка несовместимыми понятиями.

Конечно, первая теория выглядела привлекательнее; но впоследствии вторая стала казаться все более правдоподобной. «Я думал, ты отдаешься этому целиком и полностью», – сказал он тогда. Как будто я предала его, решив завести ребенка! Дернула стоп-кран и сошла с поезда… Очевидно, Лекс считал, что временны́х, умственных и физических ресурсов никак не хватит на оба «проекта». Мне было горько это осознавать – не только потому, что его предрассудки вылезли наружу. Но и потому, что наша дружба – после стольких лет, после всего, что мы создали вместе, – оказалась иллюзией. А ведь я так в нее верила! Какой же я была дурой!

Ну ничего, я ему покажу, с каким рвением может работать беременная женщина! – думала я. А Лекс не отрывал взгляда от моего живота и говорил будто не со мной, а с ним.

Когда морок первых двенадцати недель рассеялся, я вдруг ощутила небывалый прилив сил. Возможно, выделяемый плацентой прогестерон стимулировал и мои нейронные связи, потому что я стала работать гораздо эффективнее, чем когда-либо: в два раза быстрее давала оценку идеям дизайнеров и маркетологов, по щелчку пальцев решала вопросы с наращиванием базы клиентов и инфлюенсеров.

Но всякий раз, приезжая в лондонский офис (его визиты заметно участились), Лекс продолжал упорно пялиться на мой живот, и даже во время видеоконференций смотрел в нижнюю часть экрана, словно пытаясь там что-то разглядеть. Все наши планерки начиналась теперь одинаково: «Стиви, как твое самочувствие?» – спрашивал Лекс. Как будто я получила смертельный диагноз, а не долгожданного ребенка! Этот вопрос всегда меня удивлял, поскольку на работе я обычно забывала, что беременна. Потому что была слишком занята. Однако после его слов вспоминала и помнила еще долго. Думаю, на это и был расчет.

Естественно, его отношение повлияло на мои к нему чувства. Как говорится, нет худа без добра. Он больше не казался притягательным, неотразимым, загадочным. Он вызывал отвращение. Невозможно было уважать мужчину, который считал мою беременность досадной, неподвластной ему помехой и не мог представить во главе компании женщину с ребенком. А что касается физического влечения…

Фонарик, что мигал обманчивым светом, передавая невнятные сигналы морзянки и мешая другим отношениям, внезапно погас.

После одной из таких видеоконференций я вдруг ринулась в туалет, торопливо подняла сиденье – скорее, скорее! – и весь мой антистрессовый обед выхлестнулся из желудка в унитаз: тосты с расплавленным сыром и тунцом, чизбургер, сэндвич с беконом, помидорами и листьями салата. Через три дня меня снова вывернуло. «Наконец-то! – пробормотала я, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Моя малышка дает о себе знать». Потому что тошнота по утрам возглавляла все списки «признаков беременности девочкой»; это было железобетонное доказательство. Однако в глубине души я знала, что она здесь ни при чем. Меня тошнило от него.

– Возможно, в его окружении никогда не было беременных, – предположила Ребекка, которая зашла ко мне однажды в субботу после обеда, с трудом втащив по ступенькам туго набитый мусорный мешок. – Наверное, он думает, что таким образом проявляет заботу. – Не дождавшись от меня никакой реакции, она добавила чуть громче: – Стиви?

– Извини. Я почти закончила.

Она подошла и захлопнула мой ноутбук.

– Ребекка!

– Иногда нужно делать перерыв, – сказала она. – Сколько можно работать? Это вредит ребенку, да и тебе тоже. Честное слово, вы с Джесс настоящие трудоголики.

– Не думаю, что внесение изменений в таблицу убило хоть одного ребенка. Или его мать.

– Сколько ты планируешь сидеть в декрете?

– Вообще-то я не обязана отвечать на такие вопросы.

– Глупости! Я ведь твоя сестра, а не начальник.

– Ладно, шучу. По правде говоря, не знаю. Может, полгода? Смотря, как долго Лекс согласится платить.

– Он еще не сказал?

– Пока нет. Скорее всего, это будет минимально возможный срок в рамках трудового законодательства.

– Серьезно? Но ведь ты проработала у него лет пять, не меньше!

– Почти шесть. Мне кажется, он расценивает мою беременность как предательство.

– Интересно. – Она поправила сползшие с переносицы очки в черепаховой оправе и осуждающе покачала головой; ее темные с проседью волосы колыхнулись из стороны в сторону. – А как, по его мнению, он сам появился на свет? Между прочим, из детей могут вырасти потенциальные новые члены клуба.

– Уверена, ему это и в голову не приходило.

– И все-таки Лекс дал тебе средства к существованию. Доверил руководство офисом.

– Дал мне средства к существованию? – переспросила я.

– Ну, он же дал тебе прекрасную работу…

– Тебя послушать, так Лекс сделал мне какой-то подарок. Будто он мой благодетель. Если хочешь знать, я отдала ему и клубу – компании, которую мы построили вместе, – годы жизни! Проливая пот, кровь и слезы!

– Ты ведь любила эту работу.

– По большей части да. Зато и пахала как проклятая. Если бы не я, клуб не стал бы таким, каким стал.

Ребекка просто завидует. Завидует моей независимости, успеху, собственной квартире. Поэтому ее так и подмывает приписать мои достижения кому-то другому.

– Ладно, Стиви, тебе видней, – говорит она, уперев руки в бока и наверняка обдумывая, как бы меня уесть. – А хочешь совет? – Ее советы, всегда предваряемые этим риторическим вопросом, заметно участились и стали еще беспардоннее с тех пор, как я рассказала ей о беременности. – Действуй по обстоятельствам. Может, ты захочешь взять шесть месяцев, а может – два года…

– Взять два года никак не получится, так как по закону оплачиваемый декретный отпуск не превышает одного. Хотя я все равно не смогла бы себе его позволить.

– Главное – наслаждаться каждым моментом.

– Ага.

– Жить здесь и сейчас.

– Понятно. Напомни-ка, сколько ты сама сидела в декрете?

– В первый раз – год.

– Когда работала в рекламном агентстве?

– Да.

– И как это было – снова выйти на работу после такого перерыва?

– Тяжело. Я с утра до вечера в офисе. Дэвид вечно в командировках…

– Ты поэтому уже не вернулась туда после рождения Пенни?

– Не совсем.

– Тогда почему?

Ребекка набрала в грудь побольше воздуха и медленно, с тихим шумом, выдохнула.

– Я не вернулась, потому что они не захотели принимать меня обратно.

– Что?!

– Меня сократили.

– Ты никогда мне не говорила!

– Мне было стыдно. Хотелось поскорее об этом забыть. Замести под коврик.

– Я всегда думала, что ты сама решила не возвращаться.

– Я сделала все, чтобы ты именно так и думала. Впрочем, мне потом и правда расхотелось. Я потеряла уверенность в себе. Меня не было слишком долго.

Ребекка откинулась на спинку дивана, поглаживая левой рукой подлокотник с круглыми пятнами от кофейных чашек.

– А сейчас? Ты довольна своей жизнью?

– Я долго не могла свыкнуться с новой реальностью и принять, что прежней меня уже нет. И тогда, чтобы не провалиться в депрессию, решила стать образцовой домохозяйкой.

Причем свою теперешнюю роль она играла так убедительно, что вскоре я почти забыла об этом разговоре.

– Но знаешь, – продолжала она, – я счастлива. Мне нравится моя работа в галерее.

– А с Дэвидом ты тоже счастлива?

– Стиви, что за допрос? Конечно! И да, у нас все еще есть секс. После стольких лет брака. Тебя ведь именно это интересовало? Я и сама в шоке. Только не спрашивай, сколько раз в неделю. Все равно не скажу.

Мне было сложно в это поверить. Я представила, как Дэвид, в велосипедках и спортивной майке, лежит на диване, читая новости в телефоне, а потом устало ползет по лестнице в спальню, пока Ребекка продолжает щебетать внизу, не замечая его отсутствия. Затем он идет душ, надевает клетчатую фланелевую пижаму и ложится в кровать, натянув одеяло до самого подбородка.

– И еще, – нахмурилась Ребекка, – если ты собираешь доказательства в пользу своего выбора быть матерью-одиночкой, то мне нечего добавить. Поищи в другом месте.

– Ребекка, ты не так поняла…

– У нас с Дэвидом случались взлеты и падения, но мы до сих пор вместе. И мы счастливы. Он прекрасный отец. Я уважаю твое решение и всегда готова тебя поддержать, но было бы здорово, если бы и ты уважала мои. Между прочим, благодаря тому, что я взяла на себя заботу о родителях, вам с Джесс не пришлось это делать. Так почему она не здесь, почему не помогает тебе? – Ее голос предательски дрожал.

– Она предлагала. Я попросила ее приехать после рождения ребенка…

– Рада слышать. Но и сейчас ее помощь не помешала бы.

– Да все нормально. У Джесс и так дел по горло – ей сейчас точно не до меня. – Я передала Ребекке салфетку. Возможно, она права: Джесс стоило бы приехать. Вряд ли она сильно помогла бы мне с «гнездованием», зато посоветовала бы, как разрулить рабочие конфликты. – Прости, Ребекка! Я не хотела тебя обидеть.

– Ничего, все в порядке. О господи, не знаю, что на меня нашло. Это ты прости. Я не должна была повышать голос. Наверняка ребенок все слышал и теперь будет меня ненавидеть.

– Не говори ерунды! Она не может тебя слышать.

– Ученые доказали, что дети слышат голоса еще в утробе! Кстати, я привезла целый мешок одежды для новорожденных, которая осталась после Пенни и Лили. Правда, некоторые вещички уж больно девчачьи – вдруг окажется, что у тебя все-таки мальчик?..

– Ты же знаешь, что мне рожать не раньше октября?

– Да, но я хотела показать, что у меня есть, прежде чем ты начнешь покупать детские вещи. Так, давай посмотрим… Только ты смело говори, если что-то не понравится. Я не обижусь. Что тут у нас? Комбинезончик для прогулок. Не слишком розовый?

– Я помню в нем Лили! И Пенни. Какой крошечный!

– Они ведь поначалу совсем малютки. Хотя когда видишь их в первый раз, кажутся такими огромными – даже не верится, что они помещались у тебя в животе. Вот еще ползунки… Знаешь, сколько тебе всего понадобится? Гораздо больше, чем ты думаешь! Пеленки – некоторые слегка замызганные, но у меня рука не поднялась их выбросить.

– Спасибо. Я, пожалуй, возьму те, что без подозрительных пятен.

– Ах да, еще ботиночки. Как тебе эти?

– Прелесть!

– Бессмысленная трата денег – в этом возрасте они еще не могут ходить, но все же… А еще сумка для подгузников и всяких полезных мелочей. Не уверена, что она в твоем вкусе…

– Очень классная! – сказала я. Сумка была розовая и совершенно жуткая на вид, но мне не хотелось снова расстраивать Ребекку. – С удовольствием буду носить.

– Вот и все. – Она скомкала пустой мусорный мешок. – Передача завершена.

– Тут целая куча вещей! Спасибо!

– Ребекка, прости меня, пожалуйста! – сказала я, когда она стояла над чайником и ждала, пока тот закипит. – За мои бестактные вопросы. Я не сужу тебя, честное слово! Я понимаю, что материнство дается непросто.

– Это точно.

– Просто хочу понять, как все устроено. Я уже на полпути к тому, чтобы стать матерью, но все еще по уши в работе. И мне надо как-то убедить Лекса, что беременность не равняется лоботомии.

– Какая чушь!

– Даже не представляю, как можно не проверять электронную почту, не планировать встречи… К тому же я собираюсь растить ребенка одна, и у меня такое чувство… будто я вот-вот ступлю на неизведанную территорию.

– Я тебя очень хорошо понимаю, Стиви. Рада, что мы поговорили, хотя эмоции немного вышли из-под контроля. Зато теперь ты знаешь, что у меня тоже не все было гладко. А насчет того, чтобы растить ребенка одной…

– Говори, чего уж там.

– Я никогда тебя не спрашивала, но… Неужели отец ребенка совсем не будет помогать?

– Ребекка, отец – донор спермы.

– Да, но я думала…

– Понятия не имею, кто он, – мы даже не встречались! Ты разве не знала?

– Догадывалась, но не была уверена, а спрашивать не хотела.

– Но ты хоть чуть-чуть представляешь, как это работает?

– В общих чертах.

– Донор дает сперму. На этом его роль заканчивается.

– А-а, понятно. Просто дело в том…

– …что детям нужны отцы? Ты это имеешь в виду?

– Ну или хотя бы отцовская фигура…

– В моей жизни отец почти не принимал участия – тебе это прекрасно известно. Папе до меня и дела не было – он предпочел бы вовсе меня не видеть. Мы едва перекинулись парой слов, с тех пор как я вернулась, даже когда мама сообщила ему о моей беременности. Но это не помешало мне вырасти нормальным человеком. Хотя ты можешь со мной не согласиться.

– Прости, я не должна была… Я, пожалуй, пойду.

– Да, Ребекка. Так будет лучше.

После того как она ушла, я открыла ноутбук, чтобы проверить почту. В самом верху списка висело непрочитанное письмо насчет завтрашнего совещания.

ОТМЕНЕНО: онлайн-совещание Стиви и Лекса

Сорок

Шел октябрь, и синоптики предвещали очередной ураган. Предыдущий оказался классической бурей в стакане воды: утром о напророченном апокалипсисе свидетельствовали лишь сломанные ветки, через которые я перепрыгивала во время пробежки. Я не сомневалась, что на этот раз будет так же: телеканалы просто нагоняли жути, чтобы подхлестнуть рейтинги. Но Сэм воспринял предостережение всерьез, и после обеда заявился ко мне с двумя фонариками, свечами, перочинным ножом и недельным запасом продуктов длительного хранения в рюкзаке.

– Придется обойтись без гурманских изысков, – сказал он, выгружая бутылки с водой, крекеры, солонину, консервированную фасоль, кукурузу и шоколад. – Ничего, сдюжим.

Когда мы ложились спать, за окном стояла подозрительная тишина, а среди ночи нас разбудил оглушительный грохот. Все здание ходило ходуном, будто собираясь рухнуть. Слышался дребезжащий гул, словно кто-то помахивал листом металла. Потом раздался треск, повторившийся через пару секунд. Сэм щелкнул выключателем прикроватной лампы: электричества не было.

– Свет вырубило, – сказал он.

И мы снова заснули в обнимку. К утру грохот стих, однако электричество так и не появилось, а краны оставались сухими.

Благодаря Wi-Fi в телефонах мы проверили новости и узнали о вывороченных с корнем деревьях, о превратившихся в реки улицах, о затопленных детских площадках.

– Мне нужно поговорить с Джесс, – сказала я. Но так и не смогла до нее дозвониться.

– Стиви, с ней все в порядке, – успокаивал меня Сэм. – Она живет на третьем этаже.

Я беспокоилась вовсе не из-за угрозы подтопления ее квартиры, а из-за тайны, которую она мне открыла пять месяцев назад.

Мы больше не возвращались к тому разговору, так что я ни на шаг не приблизилась к выявлению триггеров, заставлявших ее срываться, а потом вновь посещать собрания анонимных алкоголиков. Что, если шторм – это в буквальном смысле сотрясение основ – выбьет у нее почву из-под ног?

Я бы посоветовалась с Сэмом, но он ничего не знал о том, что рассказала мне Джесс в первый летний уикэнд. Я никому не говорила, кроме Нейтана. Ее секрет стал теперь и моим.

В полдень мы снова проснулись, и я еще раз набрала номер Джесс. Связи не было.

Мы решили пойти пешком до квартиры Сэма – по слухам, в его части Бруклина электричество не отключалось. Прохожие на Бруклинском мосту мрачно кивали друг другу при встрече, объединенные общим статусом выживших после удара стихии. Время от времени мы останавливались, чтобы оглянуться на растерзанный город.

За рекой, в районе Дамбо, люди толпились вокруг поваленных деревьев, белевших обескровленной плотью; гигантские изломанные стволы напоминали туши поверженных буйволов.

Вечером, когда телефонная связь наконец наладилась, я получила шесть сообщений от Джесс и сразу перезвонила; после чего успокоила маму, заверив ее, что мы обе не пострадали. А потом к нам с Сэмом приехала Джесс.

Она сказала, что чуть с ума не сошла, когда не смогла до меня дозвониться.

– Не стоило переживать, – ответила я. – Ты же знала, что я с Сэмом. Значит, со мной все хорошо!

И Джесс улыбнулась.

– Вы точно не против приютить меня на диване в гостиной? – спросила она. – Не хочу вас стеснять. Несколько друзей из пригорода предлагали пожить у них.

– Мы будем рады, если ты останешься, – да, Сэм?

– Конечно, Джесс! Оставайся сколько захочешь.

Целых шесть дней мы жили втроем: по очереди ходили за продуктами и готовили, ездили в гости к родителям Сэма в Квинсе, помогали с благотворительными акциями в нашем клубе, волонтерили во временных убежищах. Всякий раз, отправляясь из Бруклина в Манхэттен после заката, мы видели, что остров разделен надвое: вся часть от Нижнего Манхэттена до центра была погружена во тьму, а кварталы, расположенные выше, сияли яркими огнями.

Первое время я пристально следила за Джесс, но вскоре успокоилась. Похоже, она была довольна, что осталась с нами; ей нравились супы и острые тушеные блюда, которые Сэм готовил по рецепту своей бабушки; а нам нравилось, когда она рядом. Словно фея чистоты в резиновых перчатках, Джесс драила все поверхности, возвращала на полки разбросанные книги, раскладывала одежду по шкафам.

– Это вам спасибо, что приютили и терпите мое общество, – сказала она в ответ на благодарности. Теперь, когда я чуть больше знала о прошлом Джесс, у меня возникло подозрение, что одержимость чистотой и порядком была лишь способом борьбы с царившим в ее жизни хаосом.

На второй или третий вечер Джесс посетовала, что ей не хватает привычных занятий йогой.

– Дело даже не в физической нагрузке, – уточнила она, – а в возможности замедлиться, ощутить себя в моменте.

Мы обе рассмеялись – это прозвучало так по-американски.

– Ты можешь представить, чтобы мы произнесли нечто подобное дома? – сказала я. – Да и вообще представить йогу у нас на ферме? И посмотри на нас сейчас: сидим в бруклинском лофте и обсуждаем благотворное влияние аштанги[42] на организм. Интересно, как бы отреагировала мама?

– Тогда почему бы нам не пойти еще дальше и действительно не заняться аштангой в бруклинском лофте? – предложила Джесс.

Мы отодвинули диван и кофейный столик к стене, чтобы на полу хватило места для троих – это оказалось не так-то просто, поскольку все мы были довольно высокими. В итоге Джесс вела урок со своего коврика в одном конце комнаты, а мы с Сэмом расположились на полотенцах в противоположном.

– Сэм, а у тебя отлично получается, – похвалила его Джесс после занятия, и Сэм признал, что когда-то «очень плотно» занимался йогой. – Наверняка еще и с инструкторшей встречался, – сказала Джесс и подмигнула.

Сэм заметно смутился.

– Не волнуйся, я знаю, что у тебя были девушки и до меня, – улыбнулась я.

Тем не менее сердце вдруг обожгло ревностью. Жизнь в очередной раз недвусмысленно дала понять, что ничто не вечно; и не стоит врать самой себе, доказывая, что это не так. «Тебе ведь нужно совсем другое», – пронеслось в голове.

Вечером, когда Джесс отправилась спать, а я открыла бутылку вина, Сэм завел разговор о бывших.

– А мы и правда никогда не говорили о прошлых отношениях, – сказал он.

Я пожала плечами.

– Не вижу в этом смысла.

– Понял. Но если вдруг захочешь спросить меня о чем-нибудь таком, я с удовольствием отвечу на любой вопрос.

– Спасибо, Сэм. Могу сказать то же самое о себе.

Он был прав: странно, что мы никогда не делились друг с другом этой частью своей жизни. Я вдохнула поглубже. Почему бы не рассказать ему? В конце концов, та история давно в прошлом.

– Когда-то мне разбили сердце, – сказала я. – Человек, которым я дорожила, повел себя как последний козел. Подозреваю, еще и врал напропалую.

– Ох, Стиви. Мне так жаль. – Он нежно обнял меня. – Я бы никогда не причинил тебе боль. Надеюсь, ты это знаешь.

Не стоит давать таких обещаний, мысленно ответила я.

Уже лежа в кровати, я все думала, правильно ли поступила, рассказав Сэму о своем прошлом, обнажив душу. «Меня отвергли, потому что я недостойна любви», – не это ли прозвучало в моих словах? К тому же он ничего не рассказал о себе в ответ…» Когда Сэм протянул руку и коснулся моего плеча, я сделала вид, что сплю.

На седьмой день подача электричества в Нижнем Манхэттене возобновилась. Перейдя по мосту, мы с Джесс пешком отправились по домам, рассуждая о том, что нет худа без добра, и вспоминая проведенное вместе время; попрощавшись у границы Нижнего Ист-Сайда, мы разошлись в разные стороны. Я слила воду, которую Сэм набрал в ванну еще до урагана, и убрала свечи в кухонный шкаф.

– Я скучаю, – сказал он, позвонив мне чуть позже. Я тоже по нему скучала, но что-то заставило меня промолчать.

Сорок один

Жужжит домофон. Я впускаю Джесс внутрь, открываю дверь и жду, пока она поднимется по лестнице. Завернутый в пеленку Эш сопит у меня на руках. Внезапно я осознаю, сколько всего не успела: лицо не накрашено; засаленные волосы стянуты в хвост; на футболке желтые пятна от срыгивания; а гостиная за моей спиной напоминает место крушения. Время, которое я выделила на подготовку к приезду Джесс, бесследно сгинуло в водовороте под названием «забота об Эше», где ежедневно исчезает и все остальное.

– Извини за мой вид, – говорю я, когда она наконец появляется. – В идеале я должна была выглядеть как Кейт Миддлтон на выходе из крыла родильного отделения «Линдо», но все-таки решила – то есть мы решили – выбрать более естественный образ.

Меня поражает, какое облегчение я испытываю при виде Джесс. Возможно, потому, что до последнего не была уверена в ее приезде. Первоначальные сигналы – реакция Джесс на мое планируемое материнство; ее явное нежелание обсуждать эту тему – не внушали оптимизма.

В конце концов, когда я написала, что беременна, она медлила с ответом не дольше секунды. А потом пришли поздравления. Я была рада, что сообщила ей эту новость в письменном виде – так мне не пришлось слышать дрожь в ее голосе. «Приезжай через пару месяцев после родов, – добавила я тогда, – к тому времени у меня уже появится мало-мальский режим». Как смехотворно выглядят теперь мои рассуждения!

Увидев меня на верхней площадке лестницы, Джесс машинально скрещивает руки на груди и замирает, глядя на Эша. Ее зеленые глаза расширяются, и она прикрывает их ладонью, чтобы я не заметила слез.

– Боже мой! Вот уж не думала, что мне так нравятся младенцы! – говорит она.

– Ты, наверное, просто устала после перелета, – говорю я. – Хочешь его подержать?

Джесс кивает, я передаю ей Эша и вижу, как дрожат ее руки, – даже золотые браслеты на правом запястье слегка позвякивают. Возможно, боится уронить; одному богу известно, когда она в последний раз держала на руках ребенка. Тем не менее Джесс осторожно берет его, прижимает к себе и только потом немного расслабляется.

– Поверить не могу, что ты произвела на свет такое чудо! – говорит она.

– Магия непорочного зачатия.

– Как ты себя чувствуешь?

– Думаю, ты и сама догадываешься.

Хотя с чего я взяла? Она ведь ничегошеньки не знает о материнстве! Может, поэтому часть меня хочет рассказать ей, как я себя действительно чувствую – вернее, чего не чувствую. Потому что Джесс не станет меня осуждать или забрасывать непрошеными советами. Более того, она только что расплакалась, показала свою уязвимость, – как в тот памятный уик-энд на побережье. Ее щеки до сих пор мокрые от слез. «Поговори с ней, – увещевал меня Нейтан по телефону позапрошлым вечером. – Используй этот шанс, пока она там». Что, если они правы – Нейтан и ночная няня? Я излила душу совершенно постороннему человеку – так почему же мне так трудно поговорить с родной сестрой?

Но ведь она проделала такой путь ради встречи со мной! Ей незачем знать, что я облажалась; она этого не заслуживает. Пусть вернется домой с легким сердцем и в полной уверенности, что ее маленькая сестренка справляется с материнством на раз-два; что она просто молодчина! Возможно – и даже наверняка – Джесс всегда мечтала о том, что есть у меня сейчас. Не хочу, чтобы она считала меня неблагодарной.

Поэтому, забирая у нее Эша, я прижимаю его к себе чуть крепче, чем всегда. Целую его в щечку – хотя обычно этого не делаю. А когда он начинает хныкать, ласково шепчу:

– Иди ко мне, зайчонок! Тише, тише, мой маленький… – Я строго придерживаюсь сценария.

Видя беспокойство на ее лице, понимаю, что отделаться дежурными фразами не получится – ведь ей действительно не все равно, как я себя чувствую. И тогда выдаю единственный социально одобряемый вариант недовольства материнством:

– Я просто чертовски устала.

– Еще бы тебе не устать! – Джесс улыбается с явным облегчением; и моя совесть чиста.

– Он практически не спит – я имею в виду ночью, когда это особенно важно. Ты захватила «Амбьен»[43]?

– Э-э, нет, но…

– Шучу. Я бы не стала его принимать.

– А интернет? Может, там есть какие-нибудь дельные советы по налаживанию сна. Я бы не вылезала из «Гугла». Или его нельзя считать надежным источником?

– И да и нет. Информация очень противоречивая. Успокойте вашего малыша; пусть малыш успокаивается сам. Пеленайте; не пеленайте. Строго придерживайтесь режима; пусть ребенок засыпает, когда захочет. И мое любимое: попросите вашего партнера помочь с ночными кормлениями.

– Да уж. Одно расстройство. Жаль, что ночная няня не помогла.

– Почему? Очень даже помогла. Пару ночей назад опять приходила.

– Правда? Это хорошо.

– Ладно, поныла немного – и хватит. Во всем остальном, помимо сна, он идеальный ребенок. Мне крупно повезло.

– Тебе и в самом деле повезло. Ты только посмотри на него – просто ангелочек! А насчет «всего остального, помимо сна»… Как ты тут справляешься в одиночку?

– Нормально. Ты вон руководишь целой компанией в сто человек! По сравнению с этим забота о младенце – плевое дело. Даже если не ты управляешь им, а он тобой.

– Материнство тоже большая ответственность, хотя и совсем другого рода. Чем тебе помочь, пока я здесь? Мне бы хотелось немного тебя разгрузить.

Я снова передаю ей Эша, беру чайник и несу его к раковине в двух шагах. Поворачиваю кран и чайник постепенно тяжелеет. Сколько раз в день я повторяю этот нехитрый ритуал – наполняю водой до отметки, включаю, жду, когда закипит? Восемь? Десять? Я моргаю, прогоняя слезы.

– Просто сиди с ним на диване, пока я готовлю чай, – говорю я максимально беззаботным голосом.

– Наверное, тяжело, когда не с кем даже поговорить. Конечно, у тебя есть Эш, но он ведь не заменит взрослых собеседников.

– Если честно, Джесс, я сейчас вряд ли способна поддерживать «взрослую» беседу. Так что извини заранее…

– Глупости! Твои способности никуда не делись. Только давай договоримся: пока я здесь, рассказывай мне обо всем, что тебя волнует. Не держи в себе, ладно?

– Ладно.

Неужели она знает? Или по мне сразу видно, какая я ужасная мать? Не осудила бы меня Джесс, расскажи я всю правду?

Она садится за стол и поворачивается ко мне:

– О, я вижу, ты уже поставила стульчик для кормления?

«Я хотела прислать что-нибудь такое, что ты, возможно, не купила бы сама, – сказала она, когда я позвонила, чтобы поблагодарить за подарок. – Вот и решила выбрать стульчик для кормления – знала, что он в любом случае понадобится. Только не абы какой, а красивый и надежный, чтобы не сломался в первые же дни. А потом еще вспомнила о наших совместных ужинах…»

Я так и не поняла, какая связь между плюющимся едой младенцем и двумя взрослыми женщинами, чинно ужинающими в манхэттенском ресторане, но на всякий случай согласно промычала в трубку. Я догадывалась, что она пытается сохранить свое присутствие в моей нынешней жизни, сплетая наше прошлое и будущее, словно венок из маргариток.

Стульчик оказался ярко-красным, как предостережение. Сомневаться в его надежности не приходилось. Он был сделан из добротной норвежской березы, а когда я вскрыла гигантскую коробку, оттуда выскользнула сложенная гармошкой брошюра с фотографиями детей, сидящих на вершине зигзагообразной конструкции: младенцы, трехлетки, ученики младших классов, бренчащие на гитаре длинноволосые подростки. Наглядная демонстрация долговечности. А рядом философское напоминание: «Этот малыш в люльке никуда не делся. Он навсегда останется в вашей жизни».

Не знаю, каким чудом я ухитрилась его собрать в перерывах между кормлениями, срыгиваниями, переодеваниями и проклятиями (интересно, а сама Джесс хотя бы раз собирала корпусную мебель?), но это было единственное, что я успела сделать к ее приезду. Хотя пройдет еще несколько месяцев, прежде чем Эш сможет сидеть на этом стульчике, заляпывая его морковным пюре и пролитым молоком.

Подарок Джесс торчал из-под стола, то и дело отбивая мне пальцы ног и выхватывая лямки сумок; он выделялся на фоне приглушенных тонов интерьера оскорбительно-ярким пятном. Казалось, обитый розовым велюром диван, концертная афиша над столом, видавшая виды настольная лампа от Миры («С двадцатипятилетием, свет моей жизни!») возмущенно шепчут: «У нас есть история! А ты что здесь делаешь?»

В полдень мы отправляемся на обед к Ребекке. Садимся в черный кеб и закрепляем автолюльку Эша ремнем безопасности на заднем сиденье между нами; его глазенки бегают туда-сюда, как стрелка метронома. Джесс смотрит в окно. Лондон изменился до неузнаваемости: она уехала в двадцать пять и с тех пор здесь почти не бывала. Затем она выуживает из сумки телефон и проверяет почту, хотя сегодня воскресенье, а в Нью-Йорке еще раннее утро.

– Как твоя работа? – спрашиваю я.

– Неплохо. Меня даже повысили.

– Куда уж выше? Я думала, ты и так там самая главная.

– Не совсем. Раньше я была управляющим директором, а сейчас стала генеральным.

– Круто! Поздравляю, Джесс!

– Спасибо. На самом деле разницы особой нет, но все равно приятно, когда тебя ценят. Я была уверена, после ухода Дэмиана совет директоров назначит кого-нибудь другого. Помоложе. Знаешь, в моем возрасте не так-то просто удерживать позиции.

– Ты молодец!

Я думаю о своей поставленной на паузу карьере. Считаю месяцы до выхода на работу – один, два, три, три с половиной… А потом, видимо, проваливаюсь в сон, так как Джесс приходится будить меня, когда мы приезжаем.

В гостях у Ребекки я всегда испытываю смешанные чувства – нечто среднее между завистью и презрением. Она живет в огромном частном доме из красного кирпича с гипсовыми колоннами по обеим сторонам двери, в престижном северном пригороде Лондона, где во всех районах непременно есть одноименный парк, лужайка или роща. Моя квартира легко уместилась бы в ее просторной гостиной, а ее сад почти не уступает размерами детской площадке на углу моей улицы. Причем пятнадцать лет назад Ребекка с Дэвидом отдали за дом такую же сумму, что и я за свою двухкомнатную квартирку в этом году.

Джесс и Ребекка неуклюже обнимаются у порога.

– Сколько же мы…

– Слишком долго, – заканчивает за сестру Джесс. – Прекрасно выглядишь! Это тебе – кое-какие деликатесы из Нью-Йорка. – Она вручает Ребекке большой белый пакет из дорогого магазина.

Ребекка и правда хорошо выглядит: до блеска расчесав свои серебристые волосы, она украсила их ободком с леопардовым принтом, сделала легкий макияж и надела облегающие джинсы с ботинками на высоких каблуках. Очевидно, это была попытка посоперничать с Джесс: ее гибким благодаря йоге телом, на котором любая одежда сидит как влитая, ее идеальной белой кожей (невозможно определить, благодаря чему – ботоксу или самодисциплине).

– Как поживает мой любимый племянник? – Ребекка опускает пакет на пол и заглядывает в автолюльку. – Он так изменился с нашей последней встречи! – Она стискивает мою руку.

Теперь, оказавшись здесь, я начинаю понимать, почему Ребекка задавала мне все те вопросы о доноре, об отце. Это ее мир: отдельный дом, муж-юрист, дети, ни в чем не знающие отказа, работа для души, а не для карьеры. Мой же мир слишком далеко от массивной двери с витражами и тройным замком. Поэтому ей так сложно меня понять.

Мы с Джесс добавляем свои кроссовки к обувной куче в прихожей. Ребекка забирает у нас куртки и, так и не найдя более подходящего места, развешивает их на перилах. Несмотря на внушительные размеры, дом кажется тесным, поскольку здесь собралось больше четырех человек: крючки для одежды едва выдерживают натиск, грозя подломиться; все рабочие поверхности в кухне заставлены початыми бутылками вина и растительного масла; дверца холодильника увешана фотографиями в три ряда.

Мама уже здесь: сидит на диване у раздвижных дверей, с вязанием на коленях.

– Дорогие мои! – ахает она и тяжело встает; ее крестик покачивается из стороны в сторону, лицо над розовым свитером кажется тусклым и болезненным. – А где же он?

– В прихожей. Спит.

– Джесс, милая, ты, наверное, валишься с ног! Во сколько ты прилетела?

– Около семи. Но я поспала в самолете.

Ребекка, разливающая по кружкам чай на кухонном островке, приподнимает бровь. Бизнес-класс. И тут же кричит:

– Лили! Пенни! К столу!

– Мам, ты так похудела, – говорит Джесс.

Мне становится стыдно: как я сама этого не заметила, когда мама приезжала? Просто у меня своих забот по горло, мысленно оправдываюсь я.

– Давно пора, – отшучивается мама. – Можно на него посмотреть?

– Сиди, я его принесу, – говорю я.

– А Дэвид не дома? – спрашивает Джесс, когда я отправляюсь за Эшем.

– Уехал в тренировочный лагерь по триатлону, – отвечает Ребекка. – Он так расстроился, что не увидится с вами, но поездка была запланирована еще несколько месяцев назад. Так что теперь я почти все выходные провожу как соломенная вдова.

Мне вдруг вспомнилось, как в прошлое Рождество Дэвид рассмеялся, получив в подарок от Лили футболку с надписью «Сейчас бы на велике погонять».

– Папы тоже не будет?

– Он передает всем привет, моя дорогая, – отвечает мама. – На ферме сейчас дел невпроворот. К тому же, сама знаешь, он не любит пропускать воскресную проповедь. Хотя, конечно, ему не терпится познакомиться с Эшем.

Мимолетная улыбка на мгновение озаряет лицо Джесс.

– Да, – говорю я. – Он мне звонил.

Джесс удивленно вскидывает брови.

– Иди ко мне, мое солнышко! Дай хоть на тебя посмотреть!

Я кладу Эша маме на колени. Он открывает глаза. Вот идиотка! Зачем я только вытащила его из переноски? Днем он иногда спит по два часа. Теперь эти жалкие зачатки режима пойдут насмарку.

Мама переводит растроганный взгляд на меня.

– Наша малышка Стиви… Поверить не могу! – Она достает из кармана узорчатый платочек.

– Мам, этой малышке через год стукнет сорок, – напомнила я.

– Знаю. Но все-таки. Вот смотрю на него и будто переношусь в прошлое. Кажется, еще совсем недавно ты была такой же крохой. Я так рада за тебя, Стиви! Он просто ангелочек. Смотри! – Она берет с кофейного столика вязальные спицы с натянутым между ними полосатым лоскутом. – Я начала вязать ему кофточку.

– Красиво! Спасибо, мам. И цвета мне очень нравятся.

– Правда? Похвала от единственного художника в семье дорогого стоит!

– Как твое здоровье? Ты была такая уставшая, когда гостила у нас.

– Не бери в голову, Стиви, со мной все хорошо. Честное слово!

Ребекка, помешивая что-то на плите, оглядывается через плечо; ее губы сурово сжаты.

– Встреча с вами сразу придала мне сил, – уверяет мама.

В комнату заходят Лили и Пенни. Короткие топы, спортивные штаны, брекеты и босые ноги.

– Ой, какой хорошенький!

– С ума сойти, как он подрос!

Из карманов извлекаются телефоны, и после небольшой фотосессии самые удачные кадры улетают в соцсети.

Мы сидим за стеклянным столом с видом на сад, асфальтово-серое небо и голые деревья, танцующие на ветру. Больше всего мне хочется улизнуть в гостевую спальню наверху, растянуться на двуспальной кровати, а потом разглядывать узоры на обоях, пока не усну. Но я этого не делаю, потому что прекрасно знаю, что сказала бы Ребекка. Вам не кажется, что Стиви не справляется? Я за нее беспокоюсь. По-моему, ей нужна помощь.

Ребекка суетится вокруг нас, наливая мне лаймовый ликер вместо вина, а Джесс – вино вместо лаймового ликера.

– Ты за рулем? – спрашивает она. – Взяла машину в аренду?

– Нет, – отвечает Джесс, – но, знаешь ли, алкоголь не очень-то помогает прийти в себя после длительного перелета.

Ребекка бросает тревожный взгляд на Эша.

– Ему не холодно? Я вижу, он без носочков.

– Ему не холодно, – отвечаю я.

Пенни передает Джесс блюдо с огромным куском лосося.

– Благодаря Лили мы теперь все стали пескетарианцами, – комментирует Ребекка.

Джесс расспрашивает племянниц о выпускных экзаменах и университетских курсах, пытаясь вовлечь их в беседу, хотя односложные ответы не очень этому способствуют. Мать девочек-подростков то и дело заполняет пробелы: «Она просто блестяще знает химию, уже не знаю, как ей это удается… Они подают на спортивную стипендию, так что…»

– Бекка, обед был просто великолепный! – восторгается мама, когда мы заканчиваем еду. – Ты потрясающая хозяйка. Джесс, Стиви, скажите? И как ты только все успеваешь?

Подхватив Эша под мышку, я встаю, чтобы убрать тарелки.

– Можно я его возьму? – говорит Джесс, и я чувствую, как Ребекка на нас смотрит.

Мама спрашивает Джесс о работе, но Джесс явно не собирается рассказывать ей о повышении. Поэтому, несмотря на заторможенное состояние (язык не ворочается, глаза слипаются; «Тяжелая ночь, Стиви?» – спрашивает мама. А я отвечаю: «У меня сейчас все ночи тяжелые»), я сообщаю всем, что теперь в нашей семье есть генди́р.

– Поздравляю, моя девочка! – радуется мама, хотя я не уверена, что она до конца поняла смысл усеченного термина.

– Здо́рово! – протягивая гласные, вторит ей Ребекка с энтузиазмом говорящего робота.

Она протестующе машет руками в ответ на предложение Джесс помочь с посудой, и тогда Джесс выскальзывает в сад, аккуратно закрыв за собой раздвижную дверь. Отходит к дальней стене и вытаскивает из заднего кармана пачку сигарет.

– Не знала, что Джесс курит, – удивляется Ребекка.

– Я думала, ты единственный курильщик в нашей семье, Бекка, – с улыбкой говорит мама.

– Была. Лет тридцать пять назад. – Ребекка наливает себе вина. – Джесс предпочитала другие формы подросткового бунта. – Она подносит бокал к губам, и мама отрывает взгляд от вязания.

Я выхожу в сад.

– Может, поедем уже? – спрашиваю я, подойдя к Джесс. – Похоже, Ребекка слегка перебрала.

– Да. – Она гасит окурок. – Давай вернемся к тебе.

– Когда ты начала курить? – спросила я Джесс ближе к вечеру.

– Вообще-то я не курю. Так, баловалась когда-то в юности, но давным-давно бросила.

– Тогда почему сегодня закурила?

– Увидела сигареты в аэропорту и почему-то решила купить, – улыбается она. – Знала, что обед пройдет в напряженной обстановке. Сигареты показались мне меньшим злом. – Подмигнув мне, Джесс добавляет: – К тому же мне ужасно нравится бесить Ребекку. – Я смеюсь, и она выбрасывает пачку в мусорное ведро на кухне. – Вот и все! Только знаешь, Стиви…

– Что?

– Не стесняйся ее привлекать. Я понимаю, Ребекка бывает несносной, и все же она действительно за тебя переживает и хочет помочь с Эшем. Поверь мне! Она отчаянно жаждет участвовать в твоей жизни. Так что не стоит ее отталкивать из-за дурацкой гордости.

Я неохотно киваю, хотя в душе возникает протест. Не нужна мне Ребеккина помощь! Я предпочла бы твою.

Пока Джесс играет с Эшем, я готовлю чай. Она ведет себя с ним так естественно! Кладет себе на колени, щекочет ему животик, ловко приподнимает за обе ножки, чтобы сменить подгузник, не дожидаясь моей просьбы. «Ну это же не высшая математика!» – говорит она, когда я спрашиваю, откуда такая осведомленность.

Когда Джесс улетает обратно в Нью-Йорк, я в очередной раз смотрю на красный стульчик, неуклюже приткнувшийся возле стола, и меня охватывает сожаление.

Надо было все ей рассказать, пока она была здесь. Надо было во всем признаться.

Не потому, что Джесс могла бы дать какой-нибудь дельный совет: разве может бездетная женщина подсказать неопытной матери, как наладить связь с ребенком? И не потому, что в ответ она рассказала бы об одном из своих грехов или недостатков: она и так уже это сделала. Зато могла бы меня выслушать – сочувственно, без осуждения. И на душе стало бы легче.

Сорок два

– Не знала, что ты носишь очки, – удивилась я, как только Лекс открыл дверь.

Он пригласил нас с Сэмом к себе на обед в честь Дня благодарения (или, в интерпретации Лекса, «Дружбодарения»), но когда я сказала, что обычно отмечаю этот праздник вместе с Нейтаном и Дженной, пригласил и их тоже.

– Вообще-то не ношу, – ответил Лекс. – Это смарт-очки. Опытный образец – разработка одного из членов клуба. Нравится?

– Огонь! – воскликнул Нейтан, чье восхищение Лексом не угасло за долгие годы знакомства. – А что конкретно они делают?

– Проще сказать, чего они не делают, – улыбнулся Лекс и едва заметно кивнул. – Как приготовить идеальную индейку. – Его зрачки забегали вверх-вниз. – Мне выдали кучу рецептов, – сказал он и снова кивнул, на этот раз дважды. – Так, пожалуй, выберем рецепт Рейчел Рэй. Как зажарить индейку во фритюре. – Еще один кивок. – Теперь посмотрим видео. Приветик, Рейчел, классно выглядишь!

– Полный улет! – сказал Нейтан.

– А может, твои очки еще и духовку включат, и вина нам нальют? – спросила я.

– Этого они не умеют – пока. Кстати! Спасибо, что напомнила. Кому шампанского?

Лекс продолжал искать идеальный рецепт, Нейтан – сыпать восторгами, а я решила осмотреть квартиру.

Я никогда не бывала здесь раньше – по крайней мере, в реальной жизни, – хотя когда-то могла часами разглядывать фото, которые Лекс размещал в соцсетях. Раздвигая пальцами экран, увеличивала изображение, чтобы увидеть мельчайшие детали повседневной жизни босса: названия брендов на бутылках из его коллекции винтажного алкоголя, картины на стенах. Я представляла, как мы сидим, развалившись, на угловом диване под картиной с изображением цветных пятен и вращаем с зажмуренными глазами антикварные глобусы, останавливая их пальцем – «Куда поедем в следующий отпуск? Патагония? Португалия?». Конечно, я давно уже не занималась такими глупостями. С тех пор как встретила Сэма. Но теперь, попав сюда, вновь ощутила знакомое любопытство.

Убедившись, что Лекс и Нейтан все еще поглощены на кухне чудо-гаджетом, я заглянула в хозяйскую спальню. Огромная двуспальная кровать застелена покрывалом в серо-черную полоску. В изголовье аккуратно выстроены в ряд уголками кверху три одноцветные подушки.

– Привет! – раздался чей-то голос.

Я попятилась. Из прилегающей к спальне ванной вышла миниатюрная блондинка с мелированным каре.

– Я Кристин, – сказала она. – А ты, наверное, Стиви?

– Да. Извини, что…

– С Днем благодарения! Я просто переодевалась. Ходила утром на пилатес.

– Неужели кто-то ведет занятия в День благодарения?

– У меня персональный тренер. Я дала ему взятку капкейками.

– Понятно.

– Лекс столько о тебе рассказывал! – продолжала Кристин. – Очень рада, что мы наконец познакомились. Мои родители ужасно недовольны, что я осталась в городе на праздник. Зато приеду на Рождество. Надеюсь уломать Лекса поехать со мной. А ты не планируешь вернуться в Англию?

– Не в этом году, – ответила я и, не зная, что еще сказать (настолько шокировало меня ее присутствие, само ее существование), добавила: – Извини, могу я воспользоваться ванной комнатой?

Каждая черточка моего лица в запотевшем зеркале выражала потрясение. «Стиви, ты офигенная, – часто говорил Сэм, – я думаю об этом всякий раз, когда тебя вижу». Но по сравнению с Кристин я выглядела как жалкая карикатура. Я открыла шкафчик. Противозачаточные таблетки. Я резко захлопнула дверцу, надеясь, что никто не услышал.

И попыталась напомнить себе, что моя жизнь кардинально улучшилась с тех пор, как Лекс познакомил меня с Сэмом: словно предыдущие три года в Нью-Йорке были лишь прелюдией, словно после сотен пробежек вдоль Ист-Ривер я наконец нашла свой темп. Буквально все изменилось в лучшую сторону. Даже сон стал лучше без зудящего над ухом комара: «Как ты собираешься заводить ребенка, если у тебя даже нет парня?»

– Вижу, вы уже познакомились, – сказал Лекс, когда мы с Кристин появились на кухне.

– Да! – с энтузиазмом подтвердила я. – Нейтан, это Кристин, девушка Лекса.

У Нейтана отвисла челюсть. И тут зажужжал домофон.

– Привет, дружище! – сказал кому-то Лекс в динамик и повернулся к Нейтану. – Я думал, ты придешь со своим парнем. Вы ведь еще встречаетесь?

– Да, – отозвался Нейтан. – Но сам понимаешь, День благодарения… Я боялся, что он неправильно поймет.

– Ясно, – ответил Лекс, по-прежнему не снимая смарт-очков.

Затем энергично кивнул два раза – не то соглашаясь с доводами Нейтана, не то продолжая листать интернет-страницы.

– Хочу выяснить, какое вино лучше подойдет к индейке, – пояснил он. – Говорю же, благодаря этим очкам моя жизнь уже никогда не будет прежней.

Открылись двери лифта.

– Посмотрите, кого я нашел у двери! – объявил Сэм.

– Всем привет! – поздоровалась Джесс.

Сэм подошел ко мне и обнял за шею.

– С Днем благодарения, малышка!

– Тогда сегодня Джесс будет моей парой – ты не против, Джесс? – спросил Нейтан.

– Повезло мне, – улыбнулась она.

– И давно вы вместе? – полюбопытствовал Нейтан, переводя взгляд с Лекса на Кристин.

В кои-то веки его беспардонность пригодилась.

– Месяцев шесть? – Кристин вопросительно посмотрела на Лекса.

– А как вы познакомились? На сайте?

– Я не знакомлюсь в интернете, – бросил Лекс.

– Знаменитости не сидят в тиндере, – съязвила я.

– Ха-ха, очень смешно.

– Через общих друзей по магистратуре, – ответила Кристин.

– Джесс их тоже знает, – добавил Лекс. – Помнишь Марта и Уэнди?

– Конечно! – подтвердила Джесс, макая тортилью в соус из артишоков и шпината.

Кристин налила мне шампанского и двинулась в сторону Джесс. Я внутренне напряглась и уже хотела подбежать и накрыть бокал сестры ладонью, но Джесс вежливо сказала «спасибо, не надо», и разговор продолжился.

– Так, по-моему, почти готово – да, Крист? – спросил Лекс.

Кристин открыла духовку и заглянула внутрь.

– Лекс, неужто ты сам готовил? – изумилась Джесс.

– К сожалению, не могу приписать все лавры себе, – ответил Лекс. – Я только разогревал. А остальное – заслуга ресторана на другом конце квартала.

За спиной раздалось деликатное покашливание Кристин.

– Ах да, Кристин испекла пирог, – спохватился Лекс.

– И?..

– И украсила стол.

– Получилось очень красиво, Кристин! – похвалила Джесс и села за стол напротив мини-тыквочки со своим именем, написанным золотыми чернилами. Затем обвела взглядом комнату и добавила: – И все мои самые дорогие люди тоже здесь!

– Мне всегда казалось, что День благодарения куда приятнее Рождества, – сказала я.

– Согласен, праздник «дарения дружбы» куда приятнее. Особенно когда твои планы не вступают в конфликт с родительскими, – подхватил Лекс.

– Это точно. Не знаю, как мне удалось улизнуть! – Сэм запустил пятерню в свою шевелюру и одарил меня сияющей улыбкой.

– Стиви, а в детстве ты обожала Рождество, – сказала Джесс. – Всегда так ждала его… Сэм, ты видел ее детские фотографии? – Она положила ладонь на его руку.

– Нет. Стиви почти ничего не рассказывала о детстве.

– Она была прелестной малышкой. Большущие зеленые глаза. Светлые кудряшки. Просто ангелочек! Я так скучала по ее милому личику, когда училась далеко от дома.

Это было не похоже на Джесс – настолько откровенно выкладывать факты из прошлого. Она словно заявляла на него права, метила территорию.

– Всякий раз, когда я приезжала домой, – продолжала она, – Стиви выбегала мне навстречу в своих красных резиновых сапожках с радостными криками: «Дзес, Дзес!» Мама рассказывала, что она могла часами ждать у окна, словно кошка. Каким-то образом всегда знала, что я приеду, даже если ей никто не говорил.

А потом ты уехала насовсем. Бросила меня. Опять эта незаживающая рана! Она до сих пор саднит, когда я думаю о переезде Джесс.

Кристин поставила на стол гигантский открытый пирог ядовито-оранжевого цвета.

– Вот это я понимаю, пирог так пирог! – присвистнул Нейтан под общие восторги.

– Я старалась.

– Ну что ж, не будем нарушать благодаренческие традиции, – сказал Нейтан, когда мы все съели по куску пирога.

– Только не это. – Я картинно закатила глаза.

– Какие же вы, британцы, все-таки циничные, – огрызнулся Нейтан.

– Мы не циничные, просто не любим переливать из пустого в порожнее. Да, Джесс?

Я с самого детства ненавидела этот дурацкий обычай на День благодарения, когда все по очереди перечисляют, кому и за что хотят сказать «спасибо».

– Да, – улыбнулась Джесс. – Хотя сегодня я собираюсь сделать исключение. Начну первая. В этом году у меня была масса профессиональных вызовов и побед, масса невероятных путешествий, и я благодарна своей работе, которая дарит столько возможностей. Но еще больше я благодарна судьбе за вас, ребята. За Стиви, мою семью… – Она подняла наполненный водой бокал. – За наш уик-энд в Монтоке, за временный приют в дни урагана, который вы с Сэмом мне дали. Все эти неповторимые моменты делали меня счастливой. – Казалось, она вот-вот заплачет. – Лекс, Нейтан, Сэм – у каждого из вас своя особая роль в жизни Стиви… – Все почему-то рассмеялись. – Но я ужасно рада, что она вас встретила. Не представляете, какое облегчение – знать, что вы есть у нее, а она у вас, и что вы всегда можете позаботиться друг о друге.

Пальцы Нейтана скользнули по экрану мобильника, и мой телефон завибрировал.

«Она что, накачалась сегодня?»

«Сама в шоке!» – напечатала я в ответ.

– И наконец, – продолжила Джесс, вновь поднимая свой бокал с водой, – Кристин, я очень, очень рада с тобой познакомиться.

– Что ж, это было чудесно, – сказал Лекс, имитируя британский акцент. – Крис, твоя очередь!

– Ну ладно. Хотя мне никогда не переплюнуть предыдущего оратора, – сказала Кристин и повернулась к Лексу: – Лекс! Спасибо тебе за…

Он молча кивнул, словно читая ее мысли. Я сомневалась, что хочу слышать окончание этой фразы. Это было бы выше моих сил. Даже думала, не улизнуть ли потихоньку в туалет.

– …за твои суперочки, которые развлекают меня – как и, осмелюсь предположить, всех остальных присутствующих, – больше, чем я могла вообразить.

– В смысле?

– Какой же ты у меня недогадливый! Я про твое нелепое кивание… Дико смешно!

Зябко кутаясь в теплые пальто, мы вчетвером вышли из дома, где находилась квартира Лекса.

– Господи, ну и ветрище в этом районе, – проворчал Нейтан.

– Джесс, поезжай ты, – предложил Сэм, когда подъехало свободное такси.

– Пока, малышка. – Джесс крепко меня обняла.

– По-моему, она классная, – сказал Сэм, когда мы уже ехали в своем такси.

– Ты про Кристин?

– Да. А тебе так не показалось? Умная, интересная, с чувством юмора.

– Ну да. А еще красивая.

Они с Лексом так мило суетились бок о бок по кухне, вытаскивая противни из духовки, нарезая овощи, раскладывая по тарелкам сладкий картофель – их движения были такими слаженными, быстрыми, ловкими.

– До тебя ей далеко! – улыбнулся Сэм. – Впрочем, похоже, им хорошо вместе. Между ними есть химия. Кристин явно нашла к нему подход.

Было ли у нас с Сэмом так же? Чувствовали ли мы нечто подобное, несмотря на разделяющие нас материки, акценты, сферы деятельности, а также реку и океан? Мы не пикировались, как они, хотя я – чистокровная британка, а британцам свойственно подкалывать друг друга в знак особого расположения. Означало ли это, что в наших отношениях нет равенства, нет подлинной гармонии?

Нам с Сэмом всегда было легко и комфортно вместе – «с первой же секунды», как он всегда говорил. Но не было ли нам слишком легко? Может, без приправы в виде ссор и конфликтов наши отношения стали чересчур пресными? Оставались ли мы самими собой, неизменно проявляя сдержанность? «Между прочим, в своей компании она самая молодая из управляющих партнеров», – с гордостью сказал Лекс. А Кристин повернулась к нему и, вскинув подбородок, состроила очаровательную гримаску, отчего ее скулы чуть приподнялись, и в уголках глаз возникли тонкие лучики морщинок.

– Стиви?

– Извини, задумалась. Да, я тоже за него рада. Он этого заслуживает.

Сэм опустил стекло, и в салон ворвался поток холодного воздуха.

– Еще хотел кое-что сказать о твоей сестре.

– И что же?

– Сегодня она была такой общительной…

– Думаю, благодаря урагану мы все очень сблизились. С тех пор она чувствует себя более расслабленной в нашей компании.

– Она мне очень нравится.

– Тебе все очень нравятся!

– Неправда, – мягко возразил он и повернулся ко мне. – Стиви, я давно хотел тебе сказать. Не говорил только потому, что не был уверен, что ты…

Такси прижалось к обочине, пропуская вперед машину скорой помощи, и оглушительный вой сирены прервал наш разговор.

– Что? – переспросила я.

– Я тебя люблю.

Меня бросило в жар, и я открыла окно; как нельзя кстати мимо нас с воем промчалась вторая скорая, милостиво избавив меня от необходимости отвечать. Когда все стихло, момент уже был упущен, и его слова повисли в воздухе.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – сказала я. Голос звучал глухо, как из бочки.

– Это точно не тот ответ, который я надеялся получить, – пошутил Сэм.

– Прости, я…

– Не бери в голову, малышка. – Он сдвинулся на середину сиденья и приобнял меня за плечи. – Мы все сегодня выпили и съели слишком много. Сейчас положим тебя в кроватку; вот увидишь, утром тебе полегчает.

Я проснулась раньше и стала смотреть, как он спит, чуть приоткрыв рот; на подбородке и над левой губой пробивалась черная щетина – он отращивал бороду для новой роли в театре; широкие дуги бровей и густые ресницы обрамляли его закрытые глаза. Когда он наконец открыл их, то улыбнулся и притянул меня к себе, а я сказала: «Прости, Сэм! Мне правда очень-очень жаль. Но я так больше не могу».

Сорок три

Ребекка предлагает посидеть с ребенком, прежде чем я решаюсь ее об этом попросить.

– Ты же все равно не кормишь грудью, – говорит она, не упуская случая меня поддеть. – Возьми выходной на весь вечер, сходи куда-нибудь, повстречайся с друзьями, развейся. И не торопись возвращаться!

Приняв предложение сестры, я втайне радуюсь, что не придется терпеть ее присутствие дольше получаса. Пока она трещит без умолку, деловито уточняя размеры подгузников, дозировку молочной смеси и правила пользования стерилизатором («В последний раз я это делала, когда ты была совсем малюткой, – правда, тогда мы просто подогревали смесь на водяной бане. Лили с Пенни отказывались даже пробовать что-либо, кроме груди»), я во второй раз за много недель принимаю душ без водруженной на унитаз люльки.

Заматывая волосы в полотенце, я разглядываю в зеркале свое обнаженное тело. Неудивительно, что всего один процент женщин кормят детей исключительно грудью до шести месяцев. Кровавые корки вокруг сосков в конце концов отпали, но отметины от его стальных челюстей никуда не делись. Форма тоже так и не восстановилась: обе груди понуро смотрят вниз, словно сдутые шарики, оставшиеся висеть на заборе после вечеринки.

Я поочередно снимаю и надеваю четыре пары добеременных джинсов, тщетно пытаясь застегнуть их на талии; затем, признав поражение, вытаскиваю из корзины для грязного белья черные «мамские» джинсы, прячу жирок на животе под эластичный пояс, натягиваю через голову длинный мягкий черный джемпер с V-образным вырезом и застегиваю молнию замшевых ботинок на каблуках. Сушу волосы феном, наношу тональный крем, румяна, тени, подвожу глаза и крашу ресницы. Если не принимать во внимание глубокие носослезные борозды, которые, похоже, не скроешь никаким консилером, я теперь почти узнаю прежнюю себя.

– А вот и наша мамуля-красотуля! – говорит Ребекка, когда я выхожу из ванной. – Ты как? Вид у тебя какой-то кислый. – Я пожимаю плечами. – Вечер отдыха – именно то, что тебе сейчас нужно!

Впервые за долгое время мне не нужно толкать перед собой коляску. Странное ощущение! Нет, ты не бросила его на произвол судьбы, – напоминаю я себе, шагая к метро, – а оставила с Ребеккой. Он в надежных руках!

Держась за поручень, я болтаюсь над сине-зелеными сиденьями в метро до Сохо, – никто не уступает мне места, как в те месяцы, когда я щеголяла животом размером с пляжный мяч, – а затем иду пешком до бара, где Мира забронировала столик. Что, если мы слишком быстро исчерпаем темы для разговора? Что, если нам так и не удастся возродить былую дружбу?

Усевшись за столик, я достаю телефон, чтобы проверить время, и на экране вспыхивает заставка, от которой у меня всегда сжимается сердце: вид Нью-Йорка с крыши нашего клуба.

– А где же фото малютки Эша? – раздается за плечом голос Миры.

– Мира! – Я встаю со стула, и мы обнимаемся. Она миниатюрная и стройная; на ее фоне я выгляжу жирухой. – Рада тебя видеть! Прости, что так надолго пропала. Ужасное свинство с моей стороны!

– Типичная ситуация для матери младенца, – говорит она.

– Тебе «Маргариту»?

– Да, спасибо.

– Только имей в виду, у меня сейчас нулевая устойчивость к крепкому алкоголю.

– Еще бы! Так, значит, сегодня тебе придется задействовать молокоотсос?

– Вообще-то нет. Я бросила – перешла на смеси.

– Понятно. Это сильно облегчает жизнь. А с кем ты оставила своего ангелочка?

– С Ребеккой. Она давно рвалась с ним понянчиться. Эш точно не будет по мне скучать.

– Зато ты будешь скучать по нему.

– Хм… если честно, я ужасно рада вырваться на свободу. Впервые нахожусь вне квартиры после наступления темноты.

– Я польщена, что ты выбрала именно меня для первой вылазки без ребенка!

– Мне бы и в голову не пришло позвать кого-то другого.

– Ну и как тебе новая жизнь?

– С чего бы начать… Конечно, малыш просто чудо!

– Само собой.

– Но знаешь, Мира, это так…

– Тяжело? Знаю. Даже когда есть, с кем разделить ответственность и бессонные ночи.

– Помню, ты еще тогда предупреждала. Но на деле все оказалось в сто раз сложнее.

– Подгузники, ночные кормления – не представляю, как ты справляешься одна!

– Чувствую себя Сизифом… Кажется, эта неблагодарная, монотонная работа никогда не кончится.

– Со временем станет легче. Он уже научился улыбаться?

– Вроде бы нет.

– Нет? Ну, ему уже шесть недель – скоро начнет. Когда наконец получаешь обратную связь, эмоции просто зашкаливают. Словно награда за все труды. Тебе, наверное, очень этого не хватает.

– Да-а…

– Но дети так быстро растут! Дни тянутся долго, зато годы пролетают в мгновение ока. Оглянуться не успеешь – им уже четыре, как сейчас Беа. Четыре! И ты не можешь удержаться от слез, глядя на их ножки – такие они теперь большие. Так что мой тебе совет: наслаждайся этими мгновениями, пока можешь. Цени каждый момент.

– Просто мне иногда кажется…

– Что?

Я делаю глоток коктейля.

– А как прошли твои первые недели после рождения Беатрис?

– Тяжело, но у меня был Пит. Он очень помогал. Хотя поначалу мы постоянно ругались. Во всяком случае, первые несколько лет.

– Из-за чего?

– Не знаю. Возможно, из-за разных взглядов на воспитание. Я постоянно на него срывалась. В основном от усталости. Он ведь был единственным человеком – единственным взрослым человеком – рядом, поэтому ему приходилось выслушивать весь мой негатив. По крайней мере такого у тебя не будет. Рождение детей кардинально меняет жизнь любой пары. Только представь: вы много лет жили вдвоем, были друг для друга всем (я сейчас не говорю о друзьях), и вдруг появляется кто-то третий. Все становится другим.

– И как ты с этим справлялась?

– Скандалила и истерила. Оставляла ее с ним и шла гулять.

– Но тебе никогда не хотелось и в самом деле уйти?

– Ты имеешь в виду, от Пита?

– Просто… уйти.

– Иногда я подумывала сбежать куда-нибудь с Беатрис. Смотрела в интернете квартиры в таунхаусах с маленьким садом и мечтала, как мы будем жить там вдвоем. Господи, если бы Пит узнал, он никогда бы меня не простил. Но потом я высыпалась, или меня накрывала очередная волна окситоцина – ты замечала, что он приходит волнами?

Старый добрый миф об окситоцине; бабушкины сказки. Я с шумом втягиваю через трубочку остатки коктейля, делая вид, что не расслышала.

– И все мои фантазии о побеге мигом улетучивались из головы. Слава богу за эти гормоны – честное слово, не знаю, что бы я без них делала.

Надо бы поесть. Алкоголь приятно расслабляет язык, но этот разговор начитает меня утомлять. Я пришла, чтобы отдохнуть от Эша, но он каким-то образом проникает в каждую сказанную фразу. Жаль, что мы с Мирой не можем вернуться в свои двадцать с хвостиком, когда можно было валяться на диване с похмельем и гонять чаи. «Мы просто продолжаем с того же места!» – говорят обычно люди о старых друзьях, словно дружба – это бесконечная парная гонка. Но иногда общих воспоминаний недостаточно. Как и общего опыта в настоящем – к примеру, мы сейчас обе матери. Я по-прежнему чувствую между нами ту же отчужденность, что и несколько лет назад, когда Мира приезжала ко мне в Нью-Йорк. С тех пор трещина в наших отношениях стала только глубже, как осадка викторианского дома. В такую дыру можно было бы запросто просунуть палец.

Я заказываю тако и лезу в сумку за кошельком. Нашариваю долларовые банкноты, паспорт – я брала его, когда ходила получать свидетельство о рождении Эша, – и маленький пластиковый пакетик, о котором успела напрочь забыть.

– Не волнуйся, я заплачу – ты ведь покупала напитки, – говорит Мира.

– Правда? Спасибо. Тогда я пока сгоняю в туалет.

«Мира пришла бы в ужас», – думаю я, доставая из кошелька грин-карту, вытряхивая белый порошок из пакетика на сиденье унитаза и разделяя его на две короткие толстые дорожки. Как, впрочем, и Джесс. «Всего разочек!» – говорю я себе, а затем скатываю долларовую банкноту в трубочку, наклоняюсь и вдыхаю. Встаю, делаю еще один резкий вдох, и носоглотку обжигает давно забытое ощущение. Снова склоняю голову и втягиваю в себя вторую дорожку. После чего прячу все обратно в сумку и вытираю ноздри перед зеркалом.

Возвратившись, замечаю на стойке бара расписание поездов.

– Помнишь, мы когда-то жили на десятом этаже жуткой многоэтажки? – спрашиваю я. – Нам тогда было лет по двадцать пять. Ты еще встречалась с тем недотепой-юристом…

– А ты ни с кем.

– Как обычно!

– Там еще была решетка на входной двери, целое семейство голубей на балконе и рукописная табличка со словами: «Будете гадить на лестнице – убью!»

– Такое сложно забыть. А помнишь как-то летом мы пошли на вечеринку в заброшенном складе с нелегальной пристройкой на крыше?

– Вроде да. Кажется, нам еще пришлось лезть через окно, чтобы попасть внутрь?

– Точно! – говорю я. – Зато сверху открывался потрясающий вид на Хакни-Маршес.

Мы тогда просидели там вдвоем всю ночь, пока грохочущая внизу вечеринка, достигнув своего апогея, не начала стихать и на горизонте не взошло солнце, хотя в небе еще виднелась тонкая полоска луны, а над болотами висел туман.

– Помню, – говорит Мира. – И цаплю помню.

Серая цапля на высоких костлявых ногах пробиралась сквозь густую траву. Она появилась в тот момент, когда мы с Мирой говорили о том, чего хотим от жизни, кем планируем стать. Мы восприняли ее появление как знак. Ведь неспроста она решила прогуляться по болотам именно сейчас! Мы готовы были поклясться, что слышим ее осторожные шаги.

– Я часто думаю о той ночи, – продолжаю я. – Когда кормлю Эша, когда укачиваю его, чтобы он поскорее уснул или перестал плакать. И все пытаюсь вспомнить, что мы тогда друг другу сказали – какие строили планы. Но не могу.

– Сомневаюсь, что в том возрасте мы загадывали дальше следующей пятницы, – смеется Мира. – Разве нет?

– Неправда. По крайней мере ты точно загадывала. Ты хотела стать редактором отдела в национальной газете к тридцати пяти годам, и ты им стала. Но что сказала тогда я? Чего я хотела?

– Ох, Стиви… – Мира сворачивает расписание и делает большой глоток «Маргариты». – Если бы я только могла вспомнить, о чем мы говорили в ту ночь…

Официант ставит на барную стойку миски с тако и гуакамоле.

– Зато прекрасно помню, какой ты была тогда, – продолжает Мира. – Если ты об этом. Тебя бесила твоя работа. Ты хотела большего, но пока не нашла себя. Ты ни с кем не встречалась, потому что никогда не была одержима отношениями, в отличие от остальных девушек. А еще ты всегда хотела ребенка… – Она неопределенно машет рукой. – Когда-нибудь в отдаленном будущем. Не знаю, откуда у тебя возникла эта идея, хотя у меня есть парочка предположений. Ты никогда не планировала выйти замуж, зато всегда хотела стать матерью – чтобы принадлежать кому-то и чтобы кто-то принадлежал тебе. Так что если ты спрашиваешь, хотела ли ты этого, – а что-то подсказывает мне, что так и есть, – то да.

Мира подносит бокал к губам и смотрит мне в глаза.

– Я думаю, та девушка на крыше была бы довольна тем, как сложилась ее жизнь. Думаю, она похвалила бы себя. Сейчас у тебя есть именно то, чего она всегда хотела.

Сорок четыре

Утром в субботу после Дня благодарения я открыла нижний ящик комода и обнаружила под своей одеждой вещи Сэма, напоминавшие помятую клубнику на дне пластикового контейнера. Я вытащила их и аккуратно сложила на столе рядом с его книгами и распечатками сценариев с подчеркнутыми репликами. Затем прошла в ванную и взяла со средней полки шкафчика баночку геля для волос и бритву. Тут зазвонил мой айфон.

– Привет, Нейтан.

– Что происходит? – спросил он.

– Да ничего особенного – так, балду пинаю.

– Пинаешь балду в своей одинокой квартирке, наслаждаясь одиночеством?

– Что-то в этом роде. Твоя боевая подруга снова свободна как птица. Ты рад? Хочешь, встретимся за чашечкой кофе?

– Ты серьезно думаешь, что я этому рад? Мне гораздо больше нравилось видеть свою боевую подругу счастливой, а не свободной.

– Нейтан, даже не начинай.

– Сэм классный парень. Вы так подходили друг другу! Стиви и Сэм – у вас даже имена начинаются на одну и ту же букву! Чего вам не хватало?

– Нейтан…

– Ну а детей-то ты все еще хочешь?

– Ребенка хочу, да…

– Сэм был бы прекрасным отцом. Честное слово, я вообще не понимаю, зачем ты это сделала.

– Я думала, мы уже закрыли тему. Просто все было слишком…

– Хорошо?

– Нейтан!

– Легко?

– Может быть.

– Года через два – нет, через десять – ты оглянешься назад и поймешь, что совершила самую большую ошибку в своей жизни. Ты будешь молить бога о подобной легкости!

– Не драматизируй. Он тебе даже не нравился.

– Еще как нравился! Может, я просто немного ревновал.

– К нему?

– Вы были отличной парой.

– Разве? В любом случае теперь все кончено. И я ничуть не жалею. Так как насчет кофе?

– Мне нужно вернуть ему вещи, – сказала я, когда мы сидели в кофейне за столиком у окна, глядя на гулявших по парку собак и их хозяев, одетых в одной цветовой гамме с питомцами.

– Я думал, ты не хочешь вспоминать о Сэме!

– Не хочу. Поэтому и собираюсь вернуть ему вещи. Как говорится, подвести черту. Посоветуешь, как это лучше сделать?

– По крайней мере тебе точно не стоит передавать их через Лекса, если ты об этом. Что он у тебя оставил?

– Футболки. Свитер. Книги…

– Ну, без этого легко обойтись. Тогда, может, лучше подождать, пока все уляжется?

– Наверное.

– Не знай я тебя, подумал бы, что ты хочешь его увидеть.

– Ничего подобного!

– Кстати, а что сказал Лекс?

– Что я сглупила. Что Сэм отличный парень, и он никогда не видел его таким счастливым, и не сомневался, что я тоже была всеми руками «за».

– «Всеми руками “за”»?

– Ага. Дословная цитата.

– Забавно получается: все твои друзья это видят, а ты нет. Что-то здесь не так.

– Что, например?

– Думаю, ты просто струсила.

– Я?

– Конечно! Испугалась, что влюбишься в Сэма, а он разобьет тебе сердце. Как тот лондонский мудак, Билл.

– Уилл.

– Точно. Ты боялась, что история повторится, что Сэм тоже слиняет. Вот и решила бросить его первой, не дожидаясь, пока он бросит тебя, – чего он, между прочим, вовсе не собирался делать. А затем выдумала всю эту хрень, что вы якобы не подходите друг другу. Типичный пример самосаботажа. Или я не прав?

Я отхлебнула кофе и обожгла язык.

– Надеюсь только, что это никак не связано с Лексом, – продолжал Нейтан. – Потому что тот поезд – а я считаю, что какой-никакой поезд тут все-таки был, – уже ушел.

– Из тебя вышел бы отличный психотерапевт, – съязвила я. – Жаль, что их в Нью-Йорке и так немерено.

– Слушай, я просто пытаюсь помочь. Все обжигаются. Но иногда стоит рискнуть. В общем, если захочешь об этом поговорить – я рядом.

– Как там твой заклинатель собак?

– На удивление неплохо.

– А его личные границы?

– Я их постепенно стираю. Мы как раз подыскиваем гостиницу, куда пускают с собаками, где-нибудь на севере штата. Хотим провести вместе ближайшие выходные.

– Похоже, у вас все серьезно.

– Я сразу вижу хорошего парня. – Тут у Нейтана зазвонил телефон. – Легок на помине. Привет! Ну что, ты идешь? Через пятнадцать минут у меня? Увидимся там.

– Эх, – вздохнула я. – Тебе уже пора?

– Прости, моя девочка. Пообедаем на следующей неделе?

Тем же вечером я вернулась за свой прежний столик на одного в любимой лапшичной.

– Как там Сэм? – спросила знакомая официантка, и, когда я с квёлой улыбкой покачала головой, она поставила на стол пустые тарелки, которые были у нее в руках, и крепко меня обняла.

– Ничего страшного, вообще-то это была моя инициатива, – сказала я. Впрочем, судя по ее сочувственному взгляду, она не очень-то мне поверила.

На следующее утро я прогулялась до ресторанчика с фермерскими продуктами и официантами в кожаных фартуках, заказала яичницу с листовой капустой и разложила на мраморной стойке бара воскресную газету. Сообщения от друзей, предлагавших встретиться, остались без ответа: единственным человеком, кому я позволила нарушить свое уединение, был официант, который подходил, чтобы подлить мне кофе и унести пустую чашку, пока я изучала содержание всех пяти рубрик. Выйдя из ресторана, я почувствовала себя на удивление цельной, словно мандарин, разделенный на дольки, а потом заново собранный воедино.

Чуть позже я отправилась в кинотеатр на Ист-Хаустон, причем успела даже посмотреть рекламные ролики перед началом сеанса. Затем пересекла улицу с выщербленным асфальтом и решила вернуться к себе, заскочив по пути в винный магазин. И никакие разговоры не мешали плавному течению моих мыслей. Я купила три маленькие бутылочки риохи[44], а когда добралась до дома, открыла одну из них, достала из шкафчика пакет чипсов из тортильи, подключила телефон к колонке и улеглась на диван.

Позвонила Джесс, но я не стала брать трубку. Мы разговаривали накануне; я попыталась объяснить, почему порвала с Сэмом, но, судя по голосу, для нее наше расставание стало ударом. Я уверяла, что все в порядке, шутила, что мы с ней просто не созданы для отношений, и, похоже, вовсе в них не нуждаемся. Как будто у нас, в отличие от Ребекки, не хватало какого-то важного гена.

В трубке слышались вздохи и странное хлюпанье, так что я поспешила свернуть разговор. Мне было совершенно непонятно, какого черта Джесс оплакивает мою потерю, мой разрыв.

Плеер переключился на песню группы, чье выступление мы с Сэмом видели в один из липких летних вечеров; он еще сказал тогда, что это звучит, как стая волков, мелодично воющих на луну. Я прислушалась к себя, пытаясь уловить отголоски сожаления, но не обнаружила ничего подобного. Только радость – и оттого, что мы были вместе, и оттого, что расстались. Потому что мне больше нравилось одиночество. Так проще, думала я, так безопаснее. У меня и так есть все, что мне нужно; у меня есть этот город.

Сорок пять

Я отмыкаю дверь выверенными движениями профессионального киллера – ни громыхания замка, ни звяканья ключей – и застаю Ребекку дремлющей на диване с дистанционным пультом в руке. Как только я закрываю дверь, она открывает глаза.

– Стиви, прости, ради бога! Я, кажется, задремала. Ну как все прошло?

– Отлично. Спасибо, Ребекка. Надеюсь, он хорошо себя вел?

– Как ангел! Даже не пискнул с тех пор, как я его покормила. Думаю, проспит всю ночь.

Я прохожу на цыпочках в спальню и заглядываю в корзину. Его глаза закрыты, ручки закинуты над головой, на лице застыло блаженное выражение.

Ребекка собирает свои вещи и уходит, ненадолго задержавшись перед стоявшей на кухонной вытяжке фотографией Джесс, меня и Эша. А я сажусь в оставленное ею углубление на диване.

В квартире царит тишина, зато голова гудит, как разбуженный улей. Я пытаюсь вспомнить, когда вдохнула вторую половину найденной в сумке белой заначки, и не могу: ребенок выпотрошил мою память, словно тыкву.

Снимаю ботинки, ложусь, укрываю ноги одеялом и закрываю глаза. Голова продолжает трещать, челюсти непроизвольно сжимаются.

Отогнав навязчивое воспоминание о кошмарных минутах перед родами (как лежу на спине, а моя акушерка куда-то ушла), я поворачиваюсь на бок. Беру в руку телефон, нажимаю на иконку приложения и вижу фото Лекса. Он стоит на фоне нашего клуба в Сан-Франциско, скрестив руки на груди и натянув шапочку до самых бровей. «Привет, СФ!» – гласит подпись. Я смотрю на дату. Ну да, сегодня открытие. И я тоже должна была присутствовать.

Из спальни по-прежнему доносится тихое похрапывание. Не иначе, Ребекка накапала ему в ушко какое-то волшебное зелье или подмешала что-то в молочную смесь!

Оливия никогда не потащилась бы в бар и не стала бы принимать наркотики – наркотики! – подари ей судьба возможность заботиться о живом, дышащем полуторамесячном младенце. Никогда! Она была бы возмущена моим поведением до глубины души. Шокирована. Ошарашена. Выигрыш в рулетке под названием ЭКО достался не тому игроку.

Я переворачиваюсь на живот – трюк, проделать который было бы невозможно еще три недели назад. Я так его хотела, так мечтала о маленькой теплой ладошке в моей руке, так упорно шла к своей мечте! Выворачивалась наизнанку, чтобы его заполучить, истыкала себе иглой все бедра – лишь бы он появился. Мне так повезло – мне и сейчас везет. Как можно иметь все и не чувствовать ничего?

Я открываю жалюзи в гостиной; за платаном виднеется бледно-розовое небо. Смотрю на телефон и ужасаюсь. На экране всплывает уведомление: в девять часов Эш записан на плановый осмотр у педиатра. Через три часа!

Я падаю в кресло и представляю, как бегу вдоль Ист-Ривер, ритмично шурша кроссовками по асфальту; левой-правой, левой-правой, левой-правой; километры Манхэттена проносятся у меня под ногами. Но как только погружаюсь в сон, он просыпается.

Врач склоняет голову набок.

– А как вы сами себя чувствуете? – спрашивает она.

Перед ней на столе лежит медицинская карта Эша с заполненными шариковой ручкой таблицами; ее голос ласков и тягуч, как сгущенное молоко. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю, изгоняя из легких вместе с воздухом желание сказать правду.

– Как справляетесь? – Она возвращает голову в исходное положение. – Без всякой помощи?

– Нормально, – говорю я. – Устаю, конечно, но кто не устает с младенцем?

– Как у малыша со сном?

– Знаете, этой ночью он ни разу не проснулся – такое с ним уже во второй раз. Впервые это случилось несколько недель назад. До сих пор не верится!

– Дайте угадаю: зато вы совсем не спали. – Ее голова склоняется на тридцать градусов; я отрицательно мотаю своей. – Типичная ситуация. – Она улыбается и похлопывает меня по колену. – Наверное, беспокоились, вдруг он не проснется?

Я киваю – вполне благовидное объяснение.

– Стиви, вам не о чем тревожиться, – продолжает она. – Малыш хорошо ест; отлично прибавляет в весе – некоторые из них к этому возрасту действительно начинают спать всю ночь. Главное, не рассказывайте об этом другим моим мамочкам! Он уже начал улыбаться?

– Нет.

Я чувствую, что должна назвать какую-нибудь причину, но ничего не приходит в голову. Мы обе смотрим на лежащего у меня на коленях ребенка.

– Можно мне его немного потискать? – спрашивает врач.

Я передаю ей Эша.

– Ну-ка, ну-ка, – воркует она. – Кто у нас такой мягенький? – Эш смотрит на нее своими круглыми глазами-блюдцами. – Очаровашка!

Улыбка, когда она наконец появляется, – естественно появляется, еще бы ей не появиться! – предназначена явно не мне. Она предназначена врачу – и Ребекке, которая присматривала за ним в мое отсутствие, которая окружила его теплом, любовью и заботой.

Эш знает, какая я ужасная мать.

Лежа на коленях у врача и впервые в жизни улыбаясь, он смотрит в мою сторону, но улыбка эта – не для меня.

Сорок шесть

Я цеплялась за эту ложь недели две-три, не больше.

Когда-то Нью-Йорк действительно был для меня всем. Теперь уже нет. Неясная тоска, из-за которой я подскакивала в три часа ночи, как от удара под дых, снова вернулась.

Сэм приглушил ее на время. Его присутствие не только отвлекало, оно дарило обещание; словно шепот струящегося из дымохода дымка: это вполне реально, это может случиться. Хотя я постоянно убеждала себя (или за меня говорил мой страх?), что даже если это и случится, то точно не с ним. Я тосковала о ребенке, ощущая дыру в том месте, где ему полагалось быть. А теперь Сэм исчез, и безжалостный луч светит в самый центр этой дыры.

Джесс продолжала задавать вопросы о Сэме.

– Вы с ним виделись? – с надеждой в голосе спросила она, когда мы ужинали в новой пиццерии в Нолите[45]. – Ты не передумала?

Я покачала головой, затем еще раз – для верности. На лице Джесс читалось страдание. Морщинка между бровями, появлявшаяся, когда она хмурилась, превратилась в глубокую борозду.

– Стиви, ты меня, конечно, извини, – вздохнула Джесс, – но я отказываюсь понимать. Он был таким хорошим и так тебе подходил!

Когда она упомянула его в четвертый раз, я взорвалась:

– Знаешь что! У тебя ведь есть телефон Сэма? Если тебе так хочется его увидеть, возьми да позвони ему сама.

После этого вопросы прекратились.

В понедельник, около восьми, мы с Лексом встретились в клубе – утром они с Кристин как раз вернулись из Лондона. Как только я вошла, он вскочил на ноги и похлопал меня по спине, словно его не было гораздо дольше недели.

– Ты не похож на человека, который только что сошел с самолета после ночного рейса, – сказала я. – Как тебе Лондон?

– Потрясающий город! Не понимаю, почему ты оттуда уехала.

– Спасибо. Надеюсь, сомнения в моей адекватности – всего лишь шутка.

– Он такой мультикультурный – гораздо в большей степени, чем Нью-Йорк. К тому же качество еды в ресторанах значительно улучшилось за последние пять лет. Когда я приехал туда впервые, я почти ничего не ел целую неделю. А Восточный Лондон? Круче, чем Бруклин, – намного круче. Там чувствуется энергия. Более того, британцы научились улыбаться! Когда это произошло?

– Только не говори, что ты собрался переезжать!

– Боже упаси! Нью-Йорк – мой вечный порт приписки. Хотя кое-какие новости у меня есть.

Он сделал ей предложение, думаю я. Привел ее в какое-нибудь романтичное, по мнению всех американцев, место (видовая площадка «Осколка», или цветочный рынок на Коламбия-роуд, или мост Миллениум), опустился на одно колено и попросил ее руки, протягивая «алмаз величиной с отель “Ритц”»[46]. И все это в Лондоне, в моем Лондоне!

– Я нашел помещение.

– Что?

– Для клуба!

– Я даже не знала, что ты его искал.

Мы, конечно, говорили вскользь о выходе на международный уровень. Но Лондон? Почему он ничего мне не сказал?

– Да я особо и не искал, а тебе не говорил потому, что это твой родной город. Ты не смогла бы остаться беспристрастной.

– Вообще-то я не из Лондона.

– Как бы там ни было, помещение я нашел, и оно идеальное.

– Правда? И где?

– На Олд-стрит. Знаешь этот район?

– Конечно. Шордитч. Силиконовая кольцевая развязка.

– Точно. Суперхипстерский, супертехнологичный район. Правда, помещение требует ремонта – понадобится несколько месяцев, чтобы привести все в надлежащий вид. Сама знаешь, как это бывает. Но я хочу, чтобы именно ты открыла лондонский клуб, когда придет время. А еще я тут подумал, учитывая вашу с Сэмом историю…

– И?..

– Лондон – твой город. Ты знаешь там все ходы и выходы. Знаешь обстановку. Возможно, даже знаешь потенциальных клиентов. Это твой проект.

– Лекс, такая большая ответственность…

– Да, и ты к ней готова. Только потом тебе придется вернуться. В конце концов, ты нужна мне здесь. Ну а там будешь нужна примерно в первые полгода после открытия.

– Обалдеть!

– Как тебе идея? Нравится?

– Неожиданно. Пытаюсь уложить в голове твои слова. Насколько я помню, следующим на очереди был клуб в Портленде. Но вообще-то идея классная, мне нравится!

– Портленд подождет. Сейчас лучше сосредоточить все усилия на Лондоне. Лови момент, Стиви. Это будет твой клуб. Ты доказала свою компетентность – более чем успешно. Пришло время играть по-взрослому.

На следующее утро во время пробежки, когда я смотрела, как ветер лохматит воды Ист-Ривер, у меня в голове созрел план. Узел, которым я была привязана к Нью-Йорку, начал ослабевать.

Сорок семь

Я узнаю Ребекку по характерному стуку в дверь. После вечерней вылазки с Мирой меня накрыла депрессия, и меньше всего мне сейчас хочется с кем-то общаться. Но, открыв дверь и передав Ребекке Эша, я чувствую непривычную легкость в теле и радуюсь приходу сестры.

Вняв совету Ребекки, я наполняю ванну, погружаюсь в воду по шею и закрываю глаза.

Чтобы смыть безумную ярость, охватившую меня в мрачные ночные часы.

Чтобы забыть, что, когда он проснулся и начал орать, я заорала в ответ: «Хватит реветь! Замолчи, ради бога!» А потом закрыла ему рот ладонью, и его глаза расширились от ужаса. Какое же это было облегчение – не слышать наконец ничего! Когда я убрала ладонь, в его крике появились горестные нотки.

– Я подумала, ты не прочь отдохнуть хотя бы пару часиков, – весело говорит Ребекка, когда я заканчиваю одеваться. – К тому же у меня есть скрытый мотив: хочу наконец увидеть своего племянника с открытыми глазами, а не спящим, как предыдущей ночью. Может, даже поймаю его улыбку.

– Намекаешь, что мне стоит прогуляться?

– Да. Подыши свежим воздухом. Съезди в центр, спокойно пообедай в одиночестве, – помнится, ты рассказывала, что постоянно так делала в Нью-Йорке.

– Спасибо за предложение, Ребекка, но у меня совершенно нет сил…

– Ты сразу почувствуешь себя лучше, как только выйдешь из дома. Тебе надо взбодриться, сменить обстановку. Да и мне ты тем самым окажешь услугу. Честное слово!

Сбежать из тюрьмы почти на полдня? Такой шанс нельзя упускать, даже если валишься с ног от усталости.

– Ладно. Ты уверена? – уточняю на всякий случай.

– Конечно. Я знаю, что где лежит; просто скажи, в какое время его нужно кормить. Мы справимся, да, Эш? И найдем, чем развлечься. Правда, по пятницам девочки приходят из школы около пяти, и я обычно кормлю их, прежде чем они убегут гулять с друзьями. Так что будет здорово, если ты вернешься к половине пятого…

Я не успеваю придумать, куда пойти, и поэтому, выйдя из дома, включаю автопилот. Спуститься на лифте в метро, проехать одну остановку, перейти на другую платформу, подняться на эскалаторе, выйти через второй выход, пойти прямо, свернуть направо, затем налево.

Вот и она: неприметная дверь клуба, которая только что закрылась за нырнувшей внутрь клиенткой.

Я еще не видела клуб во всей красе: мне пришлось уйти, когда ремонт еще только заканчивался, а в день открытия родился Эш. Я хочу пойти за незнакомкой, чтобы посмотреть, как там теперь все выглядит – с картинами на стенах и посетителями в креслах. Хочу повидаться с Дином – администратором, которого я привезла из Нью-Йорка; хочу, чтобы он бросился ко мне на шею и печально вздохнул, узнав размер полагающихся мне выплат за ребенка. Я так соскучилась по работе, по прежней себе. Однако ноги приросли к тротуару, словно их закатали в бетон. Видимо, сначала нужно настроиться. Все-таки прошло столько времени.

Наискосок от клуба находится небольшая забегаловка, где я частенько брала на обед картошку в мундире и салат с тунцом, наслаждаясь их «английскостью». Я направляюсь туда и делаю тот же заказ. Сажусь за столик у окна и наблюдаю за вожделенной дверью, и, как только кто-то из коллег заходит или выходит, провожаю его глазами.

Вскоре нахлынувшая в обеденный перерыв толпа рассеивается, и из посетителей остаюсь только я. Заказываю чашку чая и продолжаю вести наблюдение. Солнце прячется за тучами; начинает накрапывать мелкий дождик.

– Могу я предложить вам что-нибудь еще? – любезно спрашивает мужчина за стойкой.

– Нет, спасибо, – говорю я и собираю вещи. А затем с бьющимся сердцем подхожу к клубу.

Но вместо того чтобы толкнуть дверь, упрямо иду мимо. Словно лошадь, отказывающаяся прыгать через барьер! Захожу в мебельный магазин, где с притворным интересом разглядываю настенные часы и качаю головой, когда консультант предлагает помочь. Потом в бутик с дизайнерской одеждой, в обувной… Трогаю товары, смотрю на этикетки и иду дальше.

Я продолжаю двигаться в восточном направлении. Не знаю, сколько времени на часах, знаю только, что не хочу возвращаться домой. Захожу в бар, заказываю джин с тоником. Думаю о Джесс, которая вот так же пила в одиночестве. Когда бармен снова ко мне поворачивается, кладу на стойку десять фунтов и выскакиваю на улицу.

Вот кофейня, где мы однажды встречались с Оливией, – на полпути между клубом и ее квартирой. Может, она и сейчас там? Заглядывая в окно, я скольжу глазами по лицам посетителей, подсвеченным экранами ноутбуков, и вдруг вспоминаю о своей недавней идее.

Идее отдать Эша Оливии.

Обдумываю ее со всех сторон – сейчас она уже не кажется такой безумной. К тому же я на воле, а не в четырех стенах, и способна мыслить рационально. Отдав Эша Оливии, я наиболее гуманным способом решу проблемы сразу двух – нет, трех – людей. Это будет моим искуплением за все, что я сделала и чего не сделала. Устранением несправедливости.

Только я не оставлю его у двери, как планировала вначале. Пожалуй, это нечестно по отношению к ним обоим. Лучше встречусь с Оливией и предложу ей такой вариант; катну пробный шар, как сказал бы Лекс. Мы спокойно все обсудим и придем к соглашению. Что-то вроде неофициального усыновления – или суррогатного материнства с отложенным результатом. Эшу мы никогда об этом не скажем, а сам он ни за что не догадается. У них с Оливией даже глаза одинакового карего цвета. Он больше похож на нее, чем на меня.

Квартира Оливии всего в пятнадцати минутах ходьбы. Я ускоряю шаг, представляя благодарность и облегчение другой стороны. Не обращаю внимания на вибрирующий в кармане телефон. И достаю его, лишь когда он звонит в пятый раз. Ребекка. Я меняю настройки, чтобы ничто меня больше не отвлекало.

Окно ее гостиной слабо мерцает. Значит, она дома, смотрит телевизор. Я делаю глубокий вдох и нажимаю кнопку звонка.

Наверняка она будет на седьмом небе, услышав мое предложение!

От этой мысли почему-то холодеет в груди, но я не подаю виду.

Свет гаснет. На лестнице слышатся шаги. Я натягиваю легкую сочувственную улыбку.

Но дверь открывает вовсе не Оливия, а мужчина примерно одних с ней лет. Высокий, седовласый, босой.

– Ой, – говорю я. – Видимо, Оливия переехала?

– Нет, ее просто нет дома. Вы что-то хотели?

– Э-э, я… – Слезы застилают мне глаза.

– С вами все хорошо? – спрашивает мужчина.

– Извините, – выдавливаю я, утирая лицо рукавом. – Просто… просто тяжелый день.

– Хотите, позвоню Оливии? – предлагает он. – Может, зайдете, чтобы не мокнуть под дождем?

– Нет-нет, все в порядке. Мне не следовало приходить. Извините еще раз.

– Я передам, что вы заходили. Когда она вернется.

– Не надо, – говорю я. – В этом нет необходимости. Простите, что побеспокоила.

Разворачиваюсь и мчусь назад – опять по той же улице, опять в направлении клуба, увиливая от светофоров, словно преступник, сбегающий с места преступления. Пока мне на глаза не попадается черный кеб.

Когда дорога сужается, и за окном начинают мелькать улицы моего квартала, – бесконечные ряды абсолютно одинаковых домов, – я чувствую себя как случайно залетевшая в дом птица, исступленно бьющаяся об оконное стекло.

Заслышав на лестнице мои шаги, Ребекка распахивает дверь.

– Стиви, я чуть с ума не сошла! – Она держит на руках Эша, который таращит на меня круглые, как у детеныша лори, глазищи. – Слава богу, что с тобой все хорошо!

– Чего ты волнуешься? – удивляюсь я. – Не так уж я и задержалась.

– Я думала, ты вернешься к половине пятого! Раз сто тебе звонила, неужели ты не слышала?

– А сейчас сколько?

– Половина девятого.

– Прости, Ребекка. Я не знала – сейчас так рано темнеет.

– Где ты была?

– Нигде, просто гуляла. Потом поехала к подруге, но ее не оказалось дома.

– Почему не отвечала на звонки? Почему сама мне не позвонила?

– Телефон был на беззвучном режиме.

– Стиви, хватит вешать мне лапшу на уши!

– Ну прости меня, пожалуйста! Как он?

– Хорошо, только никак не могу его укачать.

Она передает Эша мне. Это что, улыбка? Трудно сказать. Ребекка обнимает нас обоих. Возможно, боится, что я его уроню; наверняка думает, что я пьяна. Но когда она снова обращается ко мне, в ее голосе слышится искреннее участие.

– Стиви, у тебя точно все в порядке?

– В полном, – отвечаю я как можно более уверенно. – Спасибо, что присмотрела за ним. Ты была права: прогулка пошла мне на пользу. Я просто потеряла счет времени.

Похоже, мое объяснение не кажется ей убедительным.

– Я остаюсь на ночь, – решительно заявляет она.

– Что? Но зачем?

– Я уже предупредила девочек и Дэвида. Постелю себе на диване.

На следующее утро допрос продолжается:

– Стиви, поговори со мной. Расскажи, что тебя беспокоит.

– Ты о чем?

– Когда я приходила в прошлый раз, ты была сама не своя. А вчера, когда ты не вернулась домой…

– Я задержалась всего на несколько часов!

– С появлением Эша ты как будто ушла в себя. Стала какой-то отстраненной. Я давно хотела тебе сказать.

– Ребекка, я просто вымоталась. Все из-за недосыпа – ужас, что он делает с людьми!

Я рассеянно смотрю на голое дерево за окном. Прошлой ночью он просыпался каждый час.

– Я знаю, как тебе тяжело. Ты совсем одна, нет возможности даже передохнуть. К тому же твоя жизнь слишком резко поменялась. Просто…

– Что?

– Скажи, тебе нравится быть матерью? По большому счету? Мне не хочется думать, что ты – ну, не знаю – жалеешь об этом.

Пока почтальон поднимается по ступенькам до моей двери, я почти решаюсь признаться.

– Стиви?

Пачка газет шмякается о дверной коврик. С чего бы начать? Да и поймет ли она? Материнство далось ей так легко.

– Конечно, нравится! Конечно, я рада, что он у меня есть, – а как иначе?

– Хорошо. И все же… я беспокоюсь. Чем еще тебе помочь?

Эш лежит в своем кресле-качалке, уставившись на деревянный цветок.

Я представляю, как Оливия подхватывает его на руки за подмышки и уносит прочь. И невольно холодею.

– Стиви, что с тобой?

– Ничего.

Ты этого не сделала, говорю я себе.

Просто временное умопомрачение. Даже окажись Оливия дома, я пришла бы в себя. Я бы все равно оттуда убежала.

– Ну пожалуйста, Стиви! Я хочу помочь. Знаешь, когда Лили и Пенни были совсем маленькими – примерно как Эш сейчас, – они спали в нашей кровати. Дэвида это ужасно бесило, а мне нравилось: было так уютно. И между прочим, их сон значительно улучшался. Возможно, сейчас врачи не советуют так делать, но почему бы тебе не попробовать? К тому же это могло бы помочь с…

– С чем?

– Ладно, не бери в голову. Просто попробуй, хорошо?

– Стиви, ты наверняка возненавидишь меня за такие слова, – говорит Нейтан на другом конце трубки. Хлопает дверь. «Угол Сорок седьмой и Восьмой», – бросает он водителю такси. – Я искренне считаю, что тебе стоит возобновить общение с теми мамочками.

– Ну все, теперь я тебя ненавижу.

– Послушай, ты, конечно, никогда не признаешься, но тебе одиноко, скучно, ты рвешь на себе волосы, тебе нужны люди. Я начинаю на стенку лезть после одного дня в квартире, – одному богу известно, каково тебе неделями находиться один на один с моим горластым крестником.

Проснувшись, Эш снова заводит свою шарманку. Я закрываю дверь в спальню.

– Я понимаю, что они никогда не станут твоими лучшими друзьями – лучший друг может быть только один, и это сама знаешь кто. Однако я здесь, а они там. Да и от Миры пока никакого толка…

– Мы недавно ходили в бар, я же тебе рассказывала.

– Но ты с ней так и не поговорила! Тебе нужно быть среди людей в течение дня, когда ты с Эшем. Джесс и твоя мама могут разве что приехать погостить, а Ребекка тебя бесит…

– Она на днях заявилась без приглашения. Выгнала меня на прогулку.

– И правильно сделала! Мне всегда нравилась твоя средняя сестра.

– Ты ее даже ни разу не видел!

– Короче говоря, – невозмутимо продолжил он, – тебе нужны мамочки. Такие же, как и ты. Кто поймет тебя лучше, чем они?

– У них в отличие от меня есть партнеры.

– Допустим. Ну а в остальном… Вот скажи: разве ты пожалела, что пошла на ту недавнюю встречу? На которую, между прочим, тебя вытолкал я! Ведь они могут дать какой-нибудь дельный совет – например, как быстрее уложить ребенка спать или как справляться с раздражением. Потому что, если честно, Стиви, в последнее время нервы у тебя ни к черту, и я даже начал гуглить лондонских психотерапевтов. Но, по-моему, тебе нужны не они, а компания.

Я вдруг замечаю, что мои щеки мокрые от слез. И утираю их рукавом.

– Из-за меня у него вся жизнь пойдет наперекосяк, как пить дать! – говорю я. – Не мать, а настоящее чудовище…

– Ты серьезно так думаешь? Да брось, Стиви! Я, например, вообще не общаюсь с родителями и вполне себе счастлив. У вас с Эшем все будет хорошо. Все наладится, поверь мне! Знаешь, что общего у материнства с ведением блога в инстаграме? Первые десять тысяч подписчиков – это кровь, пот, слезы и миллион хэштегов, зато потом ты скользишь по накатанной; и все становится просто.

– Думаешь, стать матерью – все равно, что стать успешным блогером?

– Согласен, дурацкая аналогия. Прости. Забудь, что я сказал.

– Не извиняйся, было смешно.

– Рад, что хоть немного тебя развеселил. Ну так как, ты им напишешь?

– Не уверена. У меня нет сил на общение.

– Спорим, их дети тоже не спят всю ночь напролет! Спорим, их это тоже выматывает!

– Наверное…

– Тогда напишешь им?

– Может быть.

– Вот и славно.

– Спасибо, Нейтан! Когда я сообщила тебе о беременности, ты вряд ли догадывался, чем тебе это грозит.

– Стать твоим консультантом по воспитанию детей? Да уж, такого я точно не планировал. Зато планировал быть твоим другом, так что…

– Моя сестра предлагает попробовать совместный сон, – говорю я Шапке с Помпоном; она что, вообще никогда не моет голову?

Мы сидим на поддельных дизайнерских стульях за длинным столом в семейном кафе, с детьми на руках, и снова обсуждаем животрепещущую тему – сон.

– Все очень хреново, – заявила я, когда кто-то из присутствующих выразил сожаление, что меня давно не было, и спросил, как у нас с Эшем дела. В воздухе повисло напряжение; грубоватое слово явно резануло им слух. – Я думала, что со временем младенцы становятся более вменяемыми, – продолжила я. – Что они постепенно эволюционируют.

Мамочки дружно покачали головами, словно дрессированные совы.

– Что ты имела в виду, когда сказала…

– «Хреново»?

– Да.

– Я имела в виду, что он просыпается каждый час, в лучшем случае каждые два часа – это если очень повезет. Шесть недель назад я думала, что знаю об усталости все, но сейчас…

– Регресс сна[47].

– У Стэнли то же самое.

Именно тогда я и упомянула совместный сон. Совет Ребекки не выходил у меня из головы, хотя сама идея внушала ужас. Примерно так же, как и многоразовые подгузники, домашнее обучение и бессрочное грудное вскармливание «до самоотлучения».

– Вообще-то это не приветствуется, – говорит Шапка с Помпоном. – По крайней мере, пока они такие крохотные.

– Неонатологи категорически против. Синдром внезапной детской смертности, – слышится чей-то шепот.

– Но… мы все так делаем. Время от времени.

– Это наша маленькая постыдная тайна.

– Правда, мы действуем осторожно – и ни капли алкоголя накануне.

– Куда проще, чем всю ночь метаться между люлькой и кроватью.

– И знаешь…

– Нам это очень нравится.

– Так лучше для всех. В конце концов, они больше никогда не будут такими сладкими крохами!

Я поворачиваю Эша лицом к себе. В тени контуры его огромных черных глаз кажутся нечеткими, смазанными, словно от несмытой с вечера туши.

– Именно так моя сестра и сказала, – говорю я.

– А у нее тоже есть дети? – спрашивает Шапка.

– Двое подростков. По словам сестры, в младенчестве они спали с ней. И ничего, выжили.

Шапка моргает.

– Они до сих пор спят в ее кровати? – спрашивает она, поправив ободок на безволосой головке своего чада.

– Насколько я знаю, нет.

– Что и требовалось доказать.

В ту ночь я ставлю плетеную люльку Эша на левую половину своей кровати. Он засыпает почти мгновенно; впрочем, я знаю, что это ненадолго. И точно: едва я заканчиваю чистить зубы, как его глаза снова распахиваются. Я жду привычных воплей, но Эш лежит тихо и, слегка приоткрыв рот, с любопытством разглядывает светильник на потолке. Такого он еще не видел!

Я залезаю под одеяло и выключаю прикроватную лампу. Из люльки раздается громкий плач. Интересно, он понимает, что я чуть не натворила? Беру его на руки и говорю мягким, полным раскаяния голосом: «Тише, тише, мой маленький!»

Затем возвращаю в корзину. Он не унимается. Тогда я снова беру его и спихиваю корзину на пол. Ложусь на спину посреди кровати – разметавшиеся по подушке волосы придают мне сходство с трупом на полотнах прерафаэлитов – и кладу Эша себе на грудь лицом кверху. Его крошечные ручки хлопают меня по бокам. Повернув голову, он утыкается щекой в карман моей пижамы. И затихает.

На циферблате будильника десять тридцать. Через час он снова проснется. Я закрываю глаза и тут же их открываю. Что, если во сне я перевернусь на бок и раздавлю его?

Эта мысль, а также непривычная тяжесть и тепло его тела не дают мне заснуть. Мои руки обхватывают маленький животик, словно ремни безопасности; его дыхание – словно секундная стрелка часов: вдох-выдох, тик-так. Я лежу с открытыми глазами, уставившись на абажур потолочного светильника, что привлек его внимание час назад, и переношусь мыслями в Нью-Йорк.

Сейчас вечер пятницы: время еженедельной итоговой планерки с последующим зависанием в пивном баре. Какие победы они будут обмывать сегодня? Я зажмуриваюсь, чтобы прогнать непрошеные фантазии и вернуться в реальность. Смешно, конечно: затеять совместный сон, а потом всю ночь не сомкнуть глаз.

Я думаю об Оливии. Интересно, что она сейчас делает? Пошла куда-нибудь со своим мужчиной или они сидят на диване, держась за руки, и смотрят любимый сериал?

Когда он просыпается, а следом за ним и я, в комнате уже не кромешная тьма, хотя и не светло. Он поворачивает голову, пытаясь понять, где находится, и я подхватываю его на руки. Обращенный на меня взгляд полон ужаса. Кто это такая? Затем в его темных глазах мелькает узнавание. А ротик раскрывается в улыбке.

– Доброе утро, малыш! – говорю я.

И наклоняюсь, чтобы взглянуть на светящуюся зеленую голограмму на прикроватном столике. Почти шесть часов.

Сорок восемь

– Джесс, у меня… – Следующее слово будто застревает в горле. Похмелье. Стоит ли говорить завязавшему алкоголику, что накануне ты перебрал с выпивкой? – Я вчера позволила себе лишнего, – произнесла я вместо этого любимый эвфемизм Нейтана.

– Помнится, я ненавидела такие дни. – Судя по голосу, Джесс улыбалась. – Тогда, может, перенесем?

– Нет-нет, я все равно хочу встретиться. Только, наверное, не в ресторане. А хочешь приехать ко мне? Можем заказать доставку.

– Конечно! – сказала она. – Обещаю не упоминать Сэма.

Разумеется, Джесс уже бывала у меня в квартире, но еще ни разу не оставалась на ужин. Если мы и заказывали еду на дом, то только в ее квартиру. В конце концов, у нее был стол.

– Что закажем? – спросила она, едва переступив порог.

– Как насчет сычуаньской кухни? Хочется чего-нибудь остренького.

– Надеюсь, речь не про ту китайскую забегаловку, где ты отравилась?

– Предположительно отравилась. К тому же это было давно. С тех пор я туда уже сто раз ходила. И даже подсела на их стряпню.

– Ладно, рискну, если там и вправду так вкусно. – Она оглядела комнату и улыбнулась, заметив наше совместное фото с прошлых выходных. – Классная квартира! Мне очень нравится.

– Правда, совсем крошечная и почти без удобств. Но она отлично мне послужила.

– Когда истекает срок аренды?

– По-моему, через полгода.

– Будешь продлевать? Или поищешь что-нибудь еще – может, в другом квартале?

– Зачем что-то искать? – Я не была готова сообщать ей о своем отъезде из Нью-Йорка. По крайней мере, пока. – Мне и здесь неплохо.

– А что насчет работы? Какие планы?

Джесс всегда стремилась улучшить свои позиции, подняться еще выше, поближе к солнцу. Как она отреагирует, когда узнает, что у меня совсем другие приоритеты?

– Дела идут в гору, – ответила я. – Лекс ищет новые площадки. Так что компания растет, а вместе с ней и мои полномочия.

– Это же здорово!

Когда принесли еду, мы сели прямо на пол, скрестив ноги по-турецки, и я разложила лапшу по тарелками.

– Твоя очередь выбирать музыку! – сказала я, кивнув на айпод. По странному совпадению, Джесс включила песню, которая играла на вчерашней тусовке.

– Как вчера повеселились?

– Отлично! – сказала я.

Мы с друзьями собрались в баре, где я часто бывала, когда его только-только открыли. Первые несколько месяцев и даже лет – гораздо дольше, чем большинство скоропортящихся заведений Нью-Йорка, – он считался самым модным местом в городе. Болтая со старыми приятелями, которых сто лет не видела, я опустошала бокал за бокалом, потом нюхнула дорожку и в итоге осталась допоздна. Но что-то неуловимо изменилось. Теперь все здесь казалось затхлым, словно зловонная вода в вазе с давно увядшими цветами.

– А симпатичные парни там были?

– Для тебя или для меня?

– Для тебя, конечно!

– Джесс, мне сейчас не нужны отношения. Последние пару месяцев я искренне наслаждалась одиночеством. Честное слово, лучше бы ты сама начала с кем-то встречаться, чем проявлять такой нездоровый интерес к моей личной жизни. Ты не лучше Ребекки!

Джесс рассмеялась.

– Может, я и правда последую твоему совету. – Она положила себе добавки. – Какой у нас необычный воскресный ужин!

– Знаю, – сказала я. – Извини. В следующий раз постараюсь не напиваться накануне. Ну или хотя бы возьму напрокат стул, чтобы тебе было на чем сидеть.

– Да ты что! – воскликнула она. – Получилось очень здорово! Мне так даже больше нравится.

Сорок девять

Очередной четверг. Или пятница – дни проходят сплошной чередой, ничем не отличаясь друг от друга. Мы все там же, где и всегда. Я сижу на велюровом диване, Эш агукает у меня на коленях. Мама на другом конце трубки смотрит во двор из кухонного окна – правда, теперь не стоя, а сидя, добавляет она. Папа передвинул туда ее любимое кресло, чтобы она могла наблюдать за ягнятами, которые резвятся на вершине холма, весело помахивая длинными хвостиками. Но и эта перемена – наряду с потерей веса, коротко стриженными волосами и землистым цветом лица, – не вызывает у меня никаких догадок.

Мы болтаем уже десять минут, когда она вдруг говорит:

– Стиви, мне нужно тебе кое-что сказать.

Я встаю, подхватив Эша на руки.

Я слышу мамины слова: «лечение», «прогноз»… И не понимаю, почему все еще вижу пикирующую с ветки сороку, соседского мальчишку, выходящего за ворота; почему подобные вещи все еще происходят, когда она говорит мне, что умирает.

– Стиви, мне очень жаль, что приходится сообщать тебе об этом.

У нее нет в запасе нескольких лет или хотя бы месяцев. Возможно, осталась неделя. Неделя.

Здесь что-то не так. Пазл не сходится.

– Стиви?.. Стиви?..

И тут ураган, поднявшийся в моем сознании, в моей душе, выплескивается гневом. Я понимаю, что веду себя по-свински, но уже не могу остановиться.

– Как ты могла скрывать это от нас? – кричу я. – Почему не сказала сразу, как только тебе выставили диагноз?

– Солнышко, – говорит мама слабым, надтреснутым голосом, который кажется чужим. Как давно он так звучит? Как давно я этого не замечаю? – Меньше всего мы с папой хотели, чтобы вы с Джесс примчались за тридевять земель из Нью-Йорка, когда еще не было ничего серьезного.

– Так, значит, это длится годами?

– Поначалу болезнь отступила, и все было хорошо – я тогда провела с вами чудесную неделю в Нью-Йорке; но потом она вернулась, а у тебя появился Эш и куча новых забот.

– Так когда ты узнала, что болезнь вернулась?

– Вскоре после рождения Эша. И решила не продолжать лечение.

– Но почему? Я не понимаю…

– Не хотела проходить через все это снова, когда нет никакой гарантии на успех. Я уже старая, Стиви…

– …и достаточно пожила? Что за бред! Ты нужна мне, мама! Как и всем нам!

Не помню, чем закончился тот страшный разговор; помню только, как сидела на диване, хватая воздух ртом, и Эш вдруг удивленно посмотрел на меня из своего кресла-качалки – мол, что стряслось? – а потом протянул ко мне ручки. И в голове вертелось всего одно слово: нет, нет, нет!

Когда я пакую вещи, чтобы ехать к маме, звонит Ребекка.

– Ты знала? – спрашиваю я, и на другом конце трубки повисает пауза.

– Да, – отвечает она наконец.

– Когда она тебе сказала?

– Когда ей поставили диагноз. Просто я была здесь, а вы с Джесс – далеко. Она не хотела вас тревожить.

Тоже мне святоша! Прямо Флоренс Найтингейл[48]. Встряхнуть бы ее сейчас хорошенько!

– В таком случае ты должна была нам сказать, – говорю я и кладу трубку.

На следующее утро Ребекка встречает меня на станции, и мы едем до фермы в полном молчании. Поворачиваем во двор и видим папу, выходящего из дома.

– Ты правда думаешь, что я специально ничего вам не рассказывала? – говорит она, выключив зажигание. – Что хотела разбираться со всем этим сама? Мне не оставили выбора! Я должна была уважать ее желания.

– Они всегда относились к тебе по-особому, – бросаю я.

Джесс прилетает на следующее утро, однако с ней явно что-то не так. Она какая-то отстраненная – а я-то надеялась, что мы будем поддерживать друг друга. Я хочу, чтобы она разделяла мое негодование в адрес Ребекки, чтобы мы проходили через это вместе, но она отказывается.

– Ей пришлось нелегко, – говорит Джесс, мы должны проявить к ней сочувствие.

И тогда Ребекка выкладывает нам все, подробно описывая ход течения маминого рака, не упуская ни малейшей детали: синяки от капельниц и пересохшая кожа, дикая усталость и выпадающие клочьями волосы.

– Ребекка, – говорит Джесс, когда та умолкает, – спасибо, что заботилась о ней за всех нас. Спасибо!

Атмосфера в комнате гнетущая. В ответ Ребекка заявляет, что была рада исполнить свой дочерний долг; рада, что именно ей из нас трех выпала возможность провести это время с мамой и папой. И что, хотя грешно так говорить, – тем более сейчас, – но ей тоже порой было обидно.

– Однажды утром, в понедельник, вскоре после того, как маме поставили диагноз, – говорит она, – я сидела в приемном покое больницы, листая соцсети, и вдруг наткнулась на выложенное Стиви фото. Это было ваше совместное селфи, сделанное в каком-то дорогом ресторане, и вы обе выглядели такими счастливыми! Я долго-долго смотрела на фото, пытаясь порадоваться за вас, порадоваться, что вы проводите время вместе, – ведь вы обе так об этом мечтали! – но не могла отделаться от мысли, что вы смеетесь надо мной. Пока я гоняла каждую неделю на ферму и обратно, набивала морозилку продуктами, следила, чтобы мама принимала лекарства, смотрела с папой ночные новости, лишь бы отвлечь его от горьких мыслей, – вы жили там на полную катушку, находясь в счастливом неведении. Я чувствовала себя полной дурой.

– Ребекка, мы же не знали… – начала было Джесс.

– Знали бы – если бы почаще звонили, если бы интересовались, как мы здесь живем. И, Стиви, – я понимаю, что ты только-только родила Эша, что тебе непросто одной…

– И я очень благодарна тебе за помощь! Не знаю, что бы я без тебя делала…

– И все же вы могли бы и приехать. Вы просто не захотели! Обе!

Мы с Джесс оставляем Ребекку наедине с ее возмущением и предлагаем папе свою помощь с отёлом. Он отказывается.

– Помощники у меня уже есть. – Он кивает в сторону работников фермы, которые стоят во дворе, сунув руки в карманы и потупив взгляд. – Лучше побудьте с матерью.

Мы сидим с ней по очереди, и когда я, поднимаясь в мамину спальню с Эшем на руках, прохожу мимо окна на верхней лестничной площадке, то вижу внизу у загона Джесс и Ребекку. Джесс что-то говорит, скрестив руки на груди. Ребекка кивает и делает шаг навстречу сестре, но та, покачав головой, разворачивается и идет обратно к дому, по-прежнему не разжимая рук. Ребекка остается на том же месте.

Когда мама умирает, мы все находимся рядом. Сидим на деревянных стульях вокруг ее латунной кровати, а медсестра из хосписа тактично маячит на заднем плане, то и дело приближаясь, чтобы вколоть морфий или поправить подушки. Она уверяет, что мама нас слышит и что нам стоит попрощаться – ведь скоро ей предстоит отправиться в лучший мир, совсем одной.

И в то же время нас здесь нет, мы просто не можем быть здесь, потому что все это какая-то бессмыслица, я отказываюсь верить в реальность происходящего. Мне кажется, что я смотрю на маму – и на всех нас, обступивших ее кровать, – откуда-то сверху, со стороны плетеного абажура, свисающего с потолочной розетки. Я не понимаю, почему мы сидим молча, вместо того чтобы трясти ее за плечи, пока она не очнется, и кричать: «Нет! НЕТ! Не забирай ее! Здесь какая-то ошибка!»

Но я не произношу ни слова – хочу, но не могу. А когда медсестра говорит: «Пора», беру маму за руку, и ее ладонь холодная, потому что жизнь уже уходит из нее, незримая кровь вытекает из худеньких пальцев, собираясь в лужу на постели; папа держит ее за другую руку; Ребекка гладит мамины волосы – белые, жесткие и кудрявые; Джесс, которая сидит рядом со мной, неотрывно смотрит на выцветшее лоскутное одеяло, покрывающее неподвижное тело, – на узор из бежевых, коричневых, голубых и розовых веточек, звезд и полосок; а из полуоткрытого окна в комнату проникают лучи послеполуденного солнца и голоса двоюродных сестер Эша, играющих с ним на лужайке у дома. Мы позволяем этому случиться.

На мгновение желтые занавески слегка вздымаются, словно давая ей пройти, и в следующее мгновение нам говорят, что ее больше нет.

Мамино лицо вдруг расслабляется, будто по нему провели невидимым утюгом, разглаживая боль, стирая жизнь; возвращая ей моложавый вид. Я вспоминаю, что она сказала мне накануне: «Ты – радость, которую я не заслужила». Потом ее губы чуть приоткрылись, словно она собиралась что-то добавить, – и вскоре сомкнулись вновь.

Пятьдесят

– Сколько ты уже здесь? Четыре с половиной года? – спросил Нейтан. – Приличный срок.

– Восьмая часть моей жизни.

– И чего же ты достигла за это время?

– Ну и вопросики у тебя, Нейтан! Друг называется!

Я отхлебнула свой американо и протерла запотевшее стекло. В парке Томпкинс-сквер уже начали распускаться тюльпаны, хотя грязный, слежавшийся снег упрямо жался к обочинам тротуаров, а прогноз предвещал очередной буран.

– Как выясняется, достижений у тебя немало, – продолжил Нейтан, запустив руку в свою густую шевелюру. – К примеру, офигенная коллекция обуви.

– Ха-ха! И вполне приличная коллекция друзей.

– Прекрасная карьера. Деньги на счету.

– Денег хотелось бы побольше.

– Ну, их никогда не бывает достаточно… Жизненный опыт.

– Вот этого добра навалом. Как говорят у вас в Америке, я «отожгла по полной».

– Никогда так не говорю. Ты хоть раз слышала, чтобы я употреблял глагол «отжигать» в таком контексте?

– Пожалуй, нет.

– Множество незабываемых событий. Взять хотя бы «Чудо на Гудзоне»[49].

– Это было как раз на той неделе, когда мы познакомились. Такое точно не забудешь!

– Выборы.

– Мой второй месяц в Нью-Йорке. До того, как мы познакомились.

– Тем не менее тоже значимое событие. А еще танцы на тротуарах, на пожарных лестницах, на капотах машин. Наконец улеглись страсти по поводу трагедии одиннадцатого сентября. Стиви, ты не можешь уехать! Теперь твое место здесь, ты пустила корни. Стала местной. Назови мне хоть одно преимущество Лондона или Англии!

– «Лондона, который в Англии»[50]?

– Так я тоже никогда не говорю.

Нейтан был прав. Мне бы этого ужасно не хватало. Не хватало бы извечного нью-йоркского гула, несмолкаемого тиннитуса улиц. Безмятежного голубого неба и жутких колдобин на дорогах, словно после метеоритного дождя. Не хватало бы ощущения, что каждый день – это новая схватка, что жизнь здесь – впрочем, как и любовь, – никогда, ни при каких условиях не отвечает тебе взаимностью, и оттого ты еще отчаяннее жаждешь ее добиться. Я могла бы провести здесь еще лет пять – или пятнадцать. Я могла бы остаться здесь навсегда: строить карьеру, ездить куда-нибудь на выходные, ужинать в ресторанах, ходить на свидания (и, переводя взгляд с винной карты на человека напротив, думать: «Вот вроде все при тебе – внешность, ум, чувство юмора. Но пазл не складывается»). И все шло бы по-прежнему. Город катился бы вперед, увлекая меня за собой. И ничего не менялось бы.

Что в этом плохого? Ничего – если бы не мысль о ребенке, которая таилась на задворках моего сознания, словно силуэт бумажной куклы из театра теней, заставляя меня подскакивать среди ночи.

– А вдруг ты вернешься в Лондон, увидишь, какой он хмурый и сонный, и подумаешь: «Боже мой, что я наделала?» – продолжал Нейтан.

– Вряд ли.

– Ты уверена?

– По большому счету, меня здесь ничто не держит. Я как корабль без якоря.

– Ну а Джесс? Чем она не якорь?

– Вот разве что Джесс. И знаешь, когда ты спросил о моих достижениях за эти четыре с половиной года, я в первую очередь подумала о ней.

– О сестре?

– Да.

– Потому что теперь она уже не призрачный мираж?

– Вроде того. Теперь она у меня есть. По крайней мере, частично. Хотя, конечно, Джесс меня изрядно доставала вопросами о Сэме, когда мы с ним расстались; но, возможно, она чувствовала себя вправе это делать как раз потому, что мы очень сблизились и проводим гораздо больше времени вместе. Так что, помимо жизненного опыта, классной работы и потрясающих друзей…

– Думал, ты уже и не вспомнишь!

– …я обрела Джесс.

– Еще одна веская причина не уезжать!

– Наоборот, как раз теперь я могу уехать. Теперь мы присутствуем в жизни друг друга. Она будет навещать меня в Лондоне, я – наведываться сюда. Независимо от того, уеду ли я или останусь, наши отношения никогда не будут идеальными. Она никогда не откроется мне до конца. Но теперь у нас есть то, чего не было прежде. Например, в прошлое воскресенье мы ужинали у меня, сидя на полу. Хотя еще год назад это казалось немыслимым.

Нейтан покачал головой.

– Стиви, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, планируя завести ребенка в одиночку, расстаться с Джесс, уйти с любимой работы.

– По-моему, никто из нас толком не знает, что делает. К тому же, Нейтан, я не ухожу с работы, я лишь перехожу на более ответственную должность в той же компании!

– Да брось, ты же понимаешь, что в Лондоне у тебя не будет такого же влияния, как в Нью-Йорке! Возможно, Лексу и нравится ездить туда в отпуск, но он всегда считал Лондон захолустьем. И потом, почему бы тебе не родить ребенка здесь?

– И много у тебя в Нью-Йорке знакомых с ребенком? Назови хоть одного!

Нейтан отхлебнул кофе.

– Ладно, ты права, – сдался он наконец. – Ну так почему бы тебе не стать первой? Или можешь переехать в Бруклин – там куча семей с детьми.

– А вот в Лондоне у всех есть дети. Включая моих друзей!

– Хочешь сказать, вы по-прежнему дружите? Будет ли у тебя с ними что-то общее, помимо деторождения?

– Конечно, будет! Да и Ребекка со своими дочками-подростками там живет. Если уж я собираюсь делать это в одиночку, мне понадобится помощь, – а они всегда с удовольствием посидят с ребенком пару часов. И искать никого не надо! В любом случае, мне придется вернуться; Лекс все решил за меня, так что, если я хочу ребенка, времени почти не остается – мне уже тридцать семь. Если и рожать, то только в Лондоне. Это логично. И, честно говоря, я очень этому рада.

Новая страница. Новая жизнь. Даже две новых жизни. Вот что мне нужно. Я представила, как гуляю с коляской по парку. Птичьи трели, цветущие деревья, детские голоса. Да! Это то, чего я хочу!

Нейтан скрутил жгутиком пустой пакетик из-под сахара и бросил его в чашку вместе с деревянной палочкой для размешивания.

– Постараюсь не обижаться, – сказал он. – Знаешь, несмотря на свой шкурный интерес, я хочу для тебя самого лучшего, девочка моя дорогая. И если ты твердо решила ехать, я всегда подставлю тебе плечо.

– Спасибо, Нейтан.

– Не в буквальном смысле, конечно.

– Очень смешно.

– Но я тебя поддержу. И всегда буду на твоей стороне. В общем, помогу, чем смогу.

– Спасибо!

– Только пообещай мне одну вещь!

– Смотря какую.

– Разузнай все о процедуре «заведения ребенка», пока ты еще здесь, хорошо? Прежде чем делать какие-нибудь резкие шаги – например, искать подходящего британского папашу на сайтах знакомств, чтобы заманить его в свои сети и использовать в корыстных целях. Или что-то в этом роде. Вдруг выяснится, что наше американское семя тоже отменного качества. Тогда ты скажешь Лексу, что никуда не едешь, и он отправит в Лондон кого-то другого. Только представь, как обрадуется Джесс – может, даже оплатит детский сад!

– Ладно, – сказала я. В конце концов, почему бы не начать погружаться в тему, пока я в Нью-Йорке.

– Кстати, я могу проводить собеседования с потенциальными отцами.

– Ты серьезно? Не думаю, что это понадобится. К тому же ты вроде как в отношениях, нет?

– Тут важны нюансы, Стиви. Дьявол кроется в деталях.

На следующие пару месяцев я с головой погрузилась в тему искусственного оплодотворения. Выучила кучу медицинских терминов и аббревиатур – все эти словечки и выражения вроде бластоцисты, эвакуации фолликулов и лигирования маточных труб вызывали у меня ассоциации с военными отчетами или космическими путешествиями. Опасаясь, что Лекс увидит историю поисковых запросов и раскроет мой тайный замысел, я купила новый ноутбук, который использовала только дома. Я тратила на свои исследования все вечера, перенося ужины с друзьями и удалив приложения для знакомств; вся стена над моим письменным столом была теперь обклеена яркими стикерами с обозначенными на них вехами – от «задержки месячных» до «рождения ребенка».

Как только у меня появилась уверенность, что процедура ЭКО пройдет на «ура», я начала поиск актера второго плана. Мой выбор пал на банк спермы в Калифорнии, поскольку они делали доставку в Великобританию и имели в картотеке сто пятьдесят три донора с дипломами университетов Лиги плюща, причем пятьдесят два из них были ростом более шести футов. Принять окончательное решение помогла «история успеха», опубликованная в самом низу страницы, под трогательными отзывами лесбийских пар и спохватившихся питеров пенов с давно просроченной спермой.

Счастливица на фотографии, сжимавшая в объятиях слюнявого младенца с роддомовской биркой на запястье, была матерью-одиночкой по имени Лола. Она писала, что с детства отличалась независимым нравом и всегда планировала рожать и воспитывать детей без партнера, поскольку видела в соло-родительстве массу преимуществ. К примеру, она будет избавлена от неизбежных моральных, финансовых и юридических издержек в случае, если отношения с отцом ребенка не сложатся. Ей не придется идти на обязательные для всех пар компромиссы при выборе имен, школ и методик воспитания. Банк спермы осуществил ее мечту, дав ей ребенка без обременения в виде второго родителя…

Ни один здравомыслящий человек не выбрал бы другой способ воспроизводства!

Листая профили доноров, я невольно вспомнила о сайтах знакомствах, которые практически забросила после расставания с Сэмом. Хотя, конечно, кое-что отличалось. Все фотографии на страничках потенциальных отцов были сделаны либо в младенчестве, либо в раннем дошкольном возрасте. Зато иконка «звездный двойник» выдавала похожую по типажу знаменитость. Я понимала, что это всего лишь маркетинговый ход, но громкие имена (три раза мне попадался Райан Гослинг, четыре раза Идрис Эльба) в сочетании с ошеломительным перечнем квалификаций – «выпускник Гарварда», «аспирант Стенфорда», черт характера – «скромный, отзывчивый, общительный, с чувством юмора», и хобби – «фехтование и соколиная охота» придавали кандидатам неизмеримо большую привлекательность. Алгоритмы приложений для знакомств не могли обеспечить столь качественного отбора.

Правила игры тоже нравились мне гораздо больше. Здесь выбирала только я. Получая в итоге отношения длиною в жизнь, хотя и не предполагающие личных встреч, – если, конечно, нашему отпрыску не взбредет в голову отыскать биологического отца, чтобы, к примеру, позвать его на свадьбу. Нулевой риск отвержения. Поначалу меня влекло к бабникам и плейбоям. «Котяра». «Нахал». Мне не нужно было видеть их лица: я слышала характерный для профессионального соблазнителя обволакивающий тембр в приложенной аудиозаписи. Чего я хотела? Самоутвердиться? Достичь недостижимого при помощи звонкой монеты?

Пришлось серьезно с собой поговорить. Не такими генами я хотела наделить своего будущего ребенка. И я выключила компьютер.

А спустя пару дней снова залезла на сайт и буквально через несколько секунд нашла его.

«Историк» был из Коннектикута. Рост шесть футов и зеленые, как у меня, глаза. С отличием окончил Гарвард и работал учителем истории в обычной средней школе. Пока его бывшие однокурсники, подвизавшиеся в Кремниевой долине, спускали свои шальные деньги на казино, крутые тачки и мишленовские рестораны, «Историк» проводил свободное время за игрой в шахматы, чтением исторических романов и работой волонтером в столовой для бездомных.

Может, он решил стать донором, чтобы компенсировать полное отсутствие спортивных достижений. А может, неистовая мастурбация была лишь способом дополнительного заработка. Так или иначе, на его страничке красовалась фраза «всегда в наличии». Не означало ли это, что его услуги не пользуются большим спросом? Но, прослушав скверного качества аудиозапись, я поняла, что нашла свою идеальную сперму. Судя по голосу, это был воспитанный, надежный и добрый мужчина – с такими качествами вовсе не обязательно быть чемпионом штата по хоккею на роликах или капитаном футбольной команды! А когда я кликнула на его детское фото – рыжий комбинезон, стрижка под горшок, доверчивый взгляд огромных глаз, – последние сомнения отпали.

Пятьдесят один

Весь месяц после маминой смерти мы спим вместе. Со временем первоначальный дискомфорт улетучивается. Даже исходящий от Эша непривычный младенческий запах как будто перестает ощущаться. Возможно, наши феромоны просто-напросто смешиваются, и его запах становится моим, а мой – его.

Режим устанавливается сам собой, и я покорно ему подчиняюсь, – он словно спасительный маяк в бушующем океане. Каждый вечер в девять часов Эш начинает истошно вопить, и это продолжается ровно сорок минут. Раньше я ждала, пока он «проорется» (по мнению моих новых подруг-мамочек, такой метод воспитания приравнивается к детоубийству), но теперь беру сына на руки, и хотя это не помогает мгновенно утихомирить горластого монстра, зато явно уменьшает его ярость, а заодно и мою. В моих силах его успокоить: теперь я это точно знаю. В какой-то мере я могу влиять на его самочувствие.

Чувствую ли я себя ближе к нему – теперь, когда мы делим одну постель? Да. Объятия крохотных ручек больше не вызывают у меня желания отстраниться; они кажутся такими теплыми и уютными. Я не уверена, что начинаю воспринимать его как часть себя, но, по крайней мере, уже не считаю чем-то совершенно чужеродным. А когда он смотрит на меня и улыбается – невольно улыбаюсь в ответ.

В одну из ночей, когда его грудь мерно вздымается и опускается вместе с моей, а я лежу в ожидании сна, в памяти вдруг всплывает вопрос Ребекки: «Тебе нравится быть матерью?»

Я кладу руки на маленькую спинку и обдумываю ответ. Дыхание у Эша частое и поверхностное, на каждый мой вдох приходится два его. Мимо окна с ревом проносится мотоцикл. Я инстинктивно сплетаю пальцы в замок; глажу сына по голове. Мягкий пушок у него на макушке напоминает мех котенка.

Нравится ли мне быть матерью?

Еще совсем недавно я не смогла бы ответить утвердительно. А теперь – отчасти потому, что забота о нем помогает мне справиться с тоской по маме, пережить ее уход, – теперь ответила бы «да».

В течение дня я с головой погружаюсь в домашние дела. После маминой смерти я живу как в тумане. Простейшие будничные задачи кажутся дико сложными – отмерить ложкой и насыпать в бутылочку нужное количество смеси, застегнуть кнопки на комбинезоне, – но в то же время успокаивают. Раньше я была ярым противником рутины, поэтому мне так нравилась нью-йоркская жизнь за ее каждодневные вызовы, сюрпризы и победы. Теперь же начинаю получать удовольствие от стабильности, – когда точно знаешь, что будешь делать в следующую минуту, час или день.

Я не плакала, когда мама умирала – да и как я могла плакать, если не верила в реальность происходящего? Зато плачу сейчас. Слезы все льются и льются, как из невыключенного крана. Даже удивительно, что стекающие на пол соленые ручейки не образуют лужи выше плинтусов. Эш все замечает: он трогает пухлыми ладошками мое мокрое лицо, издавая при этом забавные птичьи звуки, словно удивленный галчонок. Кау, кау, кау.

Я нахожу повсюду оставленные мамой сувениры. В сумке – аккуратно сложенный вдвое счет за обед в пиццерии, оплатить который она непременно хотела сама. На комоде – мамину вязаную шапку, пропахшую ее духами: я жадно вдыхаю призрачный аромат, пока он не выветривается окончательно. Под диваном – скомканную бумажную салфетку; должно быть, мама обронила ее, когда играла с Эшем. Я помню, как она сидела рядом с ним на ковре – хотя была уже очень слаба и наверняка мучилась от боли.

Я прячу салфетку в карман, присаживаюсь на корточки возле Эша и начинаю крутить деревянные цветочки на его креслице, все быстрее, быстрее и быстрее, пока они не сливаются в гудящем желто-зеленом вихре. Не сводя с меня глаз, Эш наклоняется вперед и шлепает по ним одной рукой, затем другой, и расплывается в беззубой улыбке.

У совместного ночного сна обнаруживается неожиданный побочный эффект: дневной сон Эша тоже улучшается. Я думала, что, высыпаясь по ночам, он станет меньше спать днем; нет, вопреки моим опасениям он крепко засыпает на два часа каждое утро и на столько же – после обеда. У меня высвобождается время – время, которое нужно чем-то заполнять. Иначе, боюсь, мамин образ, неизменно маячащий на периферии сознания, вместо теплых воспоминаний будет вызывать у меня жгучее чувство вины. Почему ты не догадывалась, что я больна? Почему так долго не возвращалась из своей Америки?

Я сажусь писать сообщение Лексу. Надо договориться об очередной «встрече с командой», которую я собиралась запланировать еще несколько месяцев назад, но недели шли за неделями, а она все никак не могла состояться. Потому что я ничего для этого не сделала – значит, просто обязана сделать теперь. Только больше не стану торчать, как привидение, на улице под дверью клуба, как в тот злосчастный день. Я назначу встречу, смело распахну дверь и пойду вперед по отполированному до блеска бетонному полу, а все будут смотреть на меня и улыбаться: «Стиви! Ты вернулась!»

Я пишу, что хотела бы заехать как-нибудь после обеда, встретиться с некоторыми руководителями отделов и провести видеоконференцию один на один с ним самим. Нажимаю «отправить» и зависаю над ноутбуком. Ответ приходит через считаные секунды; дрожащими руками открываю письмо и нахожу там лишь сухое и лаконичное «+Майк». Очевидно, фамилия Майка – моего заместителя на время декретного отпуска – теперь стоит рядом с моей на самом верху списка руководящих лиц. Тут же от него прилетает сообщение.

Привет, Стиви! Надеюсь, у вас с малышом все прекрасно! Лекс сейчас дико занят, но я могу с тобой встретиться… Как насчет следующей недели?

Я ничего не отвечаю – зачем терять время? Вместо этого пишу Джесс. Привет! Просто хотела узнать, как ты там?

Мне очень ее не хватает. Самые яркие мгновения той жуткой недели перед маминой смертью мы с Эшем провели с Джесс. Кажется, он ее совершенно очаровал.

– Вы так здорово смотритесь вместе! – сказала она, делая фото (Эш лежал у меня на коленях). И смущенно добавила: – Извини, неудачно выразилась. Звучит немного странно.

Я поняла, что она имела в виду. В прошлый раз мы выглядели по-другому. Как чужие люди, случайно оказавшиеся вместе. Сейчас все гораздо лучше.

Как хорошо, что ты написала, малышка! – ответила Джесс. – Прилетаю в следующем месяце, только что забронировала билет. Помогу вам с Ребеккой уладить все дела. Ужасно соскучилась!

Пятьдесят два

На последних майских выходных перед Днем поминовения, спустя два месяца после того, как я нашла донора, Нейтан вновь поднял детскую тему. К тому времени наши поездки на побережье стали традицией и обросли ритуалами. Дженна была все такой же одинокой и все так же бесила меня порой, – впрочем, ее тоже наверняка раздражали наши с Нейтаном шуточки, понятные лишь нам двоим, и моя неспособность правильно загрузить посудомойку. Зато теперь у нас с Дженной появилось нечто общее: мы обе мечтали о ребенке, и я могла поделиться с ней своими мыслями, обсудить дальнейшие планы.

– Стиви, ты – первопроходец, – не раз говорила она. – А я пойду по твоим стопам.

В тот уик-энд Дженна с нами не поехала, получив более заманчивое предложение: провести неделю на Карибах с новым воздыхателем. В воскресенье утром, когда мы с Нейтаном пили по второй чашке кофе, он вдруг ни с того ни с сего произнес:

– Младенцы…

– При чем тут младенцы?

– Правда, они ужасно милые?

– Не все. Но в общем да. А что?

– Твой путь к ребенку…

– Который еще даже толком не начался.

– Да ладно тебе! Я же понимаю, что пока это лишь идея, маленькое зернышко, которое, возможно, будет прорастать годами.

– Прости, Нейтан. Тебя, наверное, уже утомили разговоры о детях.

– Глупости! Меня все полностью устраивает.

– Рада слышать. Потому что в последнее время я только об этом и думаю сутками напролет. Иногда проснусь среди ночи – сна ни в одном глазу! – и представляю, что когда-нибудь буду просыпаться от детского плача, а не от терзаний по поводу своей бездетности…

В такие ночи я все пыталась понять, откуда взялось это неистребимое желание, которое с каждым днем становилось все ярче и острее.

Мысль о пресловутых «биологических часах» вызывала у меня негодование. Я ненавидела этот термин и отказывалась верить, что клетки моего тела пляшут под дудку давно устаревшего гендерного стереотипа; что надо мной довлеют социальные нормы, и я хочу ребенка только потому, что «женщинам положено рожать». Нет, в моем случае все было не совсем так: путь, который я выбрала, выходил за рамки общепринятого стандарта. На матерей-одиночек до сих пор смотрели косо.

Возможно, Мира и другие лондонские друзья, делившиеся в письмах и соцсетях радостными новостями о прибавлении в семействе, невольно подстегнули мое желание, превратив его в одержимость; поспособствовали этому и нью-йоркские знакомые, начавшие парочками переселяться за реку и арендовать квартиры с дополнительной спальней.

Взбивая подушки, нашаривая в тумбочке беруши и ворочаясь с боку на бок, я думала о Джесс, которая показала мне другой образ жизни на широких авеню мегаполиса, – и в сотый раз представляла, как она отреагирует на мое решение, не посчитает ли меня предательницей.

– Ты не думай, Стиви, я все понимаю, – сказал Нейтан. – Это серьезное решение. Возможно, самое серьезное в жизни. – Прищурившись, он откинул со лба челку и добавил заговорщическим голосом: – Как обстоят дела со спермой?

– Кажется, я нашла подходящего кандидата.

– Да? Высокого красивого брюнета или высокого красивого блондина?

– Боюсь тебя разочаровать, но вообще-то я больше смотрела на образование и личные качества. Кстати, ты знал, что на страничке донора можно прослушать запись его голоса и посмотреть детские фотографии?

– Надо же! Непривычно.

– Очень непривычно. И очень удобно.

– Пожалуй. – Он снова откинул со лба челку, сложил вместе ладони, переплел пальцы. – Слушай… Возможно, тебе это не приходило в голову, потому что я точно не гений и явно не соответствую ни одному из твоих критериев – за исключением красоты, конечно! – и вряд ли бы ты выбрала мой голос из целого ряда других, к тому же в детстве я выглядел как черт знает что, и, похоже, в любом случае этот корабль давно отчалил, но…

– Нейтан, я знаю, к чему ты клонишь.

– Черт, я так разволновался, будто собираюсь предложить тебе руку и сердце.

– Ты собираешься предложить свою кандидатуру на роль отца.

– Звучит еще ужаснее!

– Ну спасибо.

– Прости! Не то чтобы я окончательно созрел – но готов это обсудить.

Я долго не отвечала.

– Ты что, плачешь? – удивился Нейтан. – Да ладно! Никогда не видел тебя плачущей! – Судя по голосу, он был растроган.

Обойдя стол, я подошла к Нейтану и крепко его обняла.

– Я ведь еще ничего не сделал! Слезы не в счет.

– Но ты думал об этом.

– Ну да.

– Спасибо. Что хотя бы в теории рассматривал меня как сексуальный объект.

– Если честно, я не предполагал, что мы…

– Шучу! Мне от тебя нужна только сперма.

– Слава богу! Правда, с моей стороны это не совсем бескорыстно.

– То есть ты и в самом деле хочешь ребенка?

– Думаю, да. И точно знаю, что лучшей мамы мне для него не найти.

В итоге мы провели все выходные с нашим воображаемым малышом – точнее, малышкой, поскольку с тех пор, как я решила завести ребенка, у меня в голове сразу возник образ маленькой девочки. Мы воображали, как она будет выглядеть: мягкие льняные волосы, как у Нейтана в детстве; зеленые глаза, которые со временем станут светло-карими, как у меня. Мы выбирали имена, связанные с названиями цветов или деревьев: если она родится весной или летом, назовем ее Дейзи, а если зимой – Холли[51].

– Уиллоу[52] мне тоже нравится, – сказала я.

– А вдруг она будет не такая гибкая? – спросил Нейтан.

Мы обсудили, где она могла бы жить: в новой трехкомнатной квартире, которую я арендую, с лифтом и стиральной машиной. А каждый второй уик-энд – у Нейтана, в его квартире на соседней улице.

– Может, я поживу с вами первый месяц, – предложил Нейтан. – Буду помогать.

– Правда?

– Конечно.

– А как же Брайс?

– При чем тут он?

– Ты готов отказаться от свиданий на целый месяц?

– Ну да. По крайней мере, на время своих ночных смен.

– И как к этому отнесутся твои родители?

– К моему отцовству? А зачем им вообще говорить? Мы практически не общаемся, но если бы и общались, вряд ли они пришли бы в восторг.

– Ладно, тебе виднее. Пожалуй, так даже проще.

– Это будет наш маленький секрет. Но своим-то ты сказала бы?

– Уже. Я еще несколько лет назад говорила маме, что подумываю завести ребенка и растить его одна. Ну а папа и так обо мне невысокого мнения – вряд ли оно упадет еще ниже.

С «Историком» я распрощалась. Хотя и не без сожаления. Все-таки столько времени потрачено на этот вариант! Я уже представляла, как наша дочь поднимает глаза от книжки или, задумавшись о чем-то, щиплет себя за мочку уха. Я буду по ней скучать.

Так или иначе, мне казалось правильным пройти этот путь с Нейтаном, а не с каким-то безымянным аватаром. Все складывалось просто идеально: мы вместе, но в то же время не вместе, что позволит мне чувствовать себя максимально независимой. Придя в клинику, чтобы сдать анализы, мы наблюдали за несчастными гетеросексуальными парами и думали: какая это, должно быть, пытка для людей, состоящих в романтических отношениях, когда они вынуждены делать нечто максимально далекое от романтики, пытаясь завести ребенка; сколько взаимных упреков и обид неизбежно возникает в подобных ситуациях. И какое счастье, что нам это не грозит!

Но как же лондонский клуб? Предугадать точные сроки было невозможно, но если бы уже первая – или вторая – попытка оказалась удачной, я все еще успевала к открытию. А во время ремонта ходила бы вперевалку по пустым помещениям в удобных джинсах и кроссовках, с каской на голове и огромным животом – достойный образец успешной и самодостаточной женщины, пример для всех будущих матерей. Только вместо того, чтобы остаться в Лондоне, я вернусь в Нью-Йорк. Лекс поймет. Уехать из Нью-Йорка было бы шагом назад. Он ведь сам так когда-то сказал!

Теперь, когда в игру вступил Нейтан, осесть в этом городе казалось самым логичным решением.

Я взглянула на Манхэттен глазами беременной женщины, как во время приезда Миры, – только теперь этой женщиной была я. И хотя кое-какие неудобства никуда с тех пор не делись – унылый бетонный пейзаж, выщербленные тротуары, полчища вонючих крыс, – я видела определенные преимущества в жизни на острове площадью в двадцать три квадратные мили, где тебе в любой момент доставят на дом блюда любой национальной кухни, а такси отвезет куда пожелаешь.

Я больше не считала Манхэттен непригодным местом обитания для детей; теперь я видела их здесь повсюду. Малыша, показывающего пальцем на ревущую сиреной полицейскую машину. Близнецов, катающихся на самокатах по Томпкинс-сквер-парку. Ватагу младших школьников на баскетбольной площадке в Сохо. Мне не пришлось бы становиться первопроходцем; я лишь присоединилась бы к новому, еще незнакомому племени.

Когда пришли результаты анализов, Нейтан радовался, как ребенок.

– Я же говорил, что это будет отборный материал! Не какой-нибудь третьесортный хлам. Только суперподвижные сперматозоиды элитарного качества!

Нейтан купил стильный комбинезончик для будущего младенца – с надписью «Сделано в Нью-Йорке». Мы обсудили, когда стоит рассказать Джесс.

А затем, в один из дней на исходе июля, после очередного уик-энда с Брайсом на севере штата, он передумал.

Пятьдесят три

Хватит друг другу врать! Эта мысль вертится у меня в голове, когда я еду поздравлять папу с днем рождения, забив в навигатор адрес гламурного паба, где Ребекка устраивала репетицию свадебного ужина; Эш увлеченно фырчит в детском кресле позади меня.

Изначально предполагалось, что мы соберемся всей семьей – Ребекка, Дэвид, девочки, Эш и я. Но потом Дэвид упал с велосипеда и сломал ногу, и Ребекка повезла его в больницу. Так что нам с Эшем пришлось взять их машину и ехать самим, хотя папа точно не обрадуется такому «подарку». Какой смысл отмечать день рождения лишь с нами двумя?

– Ребекка, ты же знаешь, у нас не такие отношения, – сказала я. – Мы не общаемся тет-а-тет.

– Знаю, – ответила она, – и думаю, что пора бы уже и начать. Стиви, неужели ты не хочешь, чтобы в жизни Эша был хоть один представитель старшего поколения? Судьба дает вам возможность узнать друг друга получше. Сделай это ради мамы! И ради меня.

– Хорошо, – согласилась я, понимая, что теперь моя очередь отдавать дочерний долг.

Но все же подумала (хотя и не стала говорить этого вслух): «Только сначала нам нужно откровенно поговорить. Несмотря на сложившиеся обстоятельства. Благодаря сложившимся обстоятельствам. Смерть обнажает истинную суть вещей, наступает время правды». Поэтому, вцепившись в руль и поглядывая на приборную панель, в центре которой красовалась желтая записка от Ребекки: «ДЕРЖИСЬ ЛЕВОЙ СТОРОНЫ», я репетировала гневную речь.

Папа, почему ты никогда не был мною доволен?

Почему никогда не хотел меня видеть?

Почему не рассказал нам о мамином раке?

«Мы должны смести упавшие листья и очистить почву», – думаю я, поворачивая на парковку. Если нам с папой суждено наладить отношения, то этот разговор станет их фундаментом.

При виде папы моя решимость куда-то улетучивается; он ждет нас у входа в паб, сунув руки в карманы вельветовых брюк. Лицо его в пятнах от постоянного нахождения на воздухе; лысеющая макушка прикрыта редкими прядями волос. Он надел галстук – тот самый, что был на нем в день маминых похорон, – и твидовый пиджак. Слегка растянув губы в улыбке, папа шагает нам навстречу.

– Стиви.

– С днем рождения, пап!

Мы неловко обнимаемся. Вежливый поцелуй в щеку, каким обмениваются чужие люди при знакомстве; запах геля для бритья и силоса.

– Не стоило тебе тащиться в такую даль, – говорит он, придерживая дверь, пока я закатываю внутрь коляску с Эшем. – Я сказал Ребекке, что это идиотская затея. Трястись в машине несколько часов, да еще и с младенцем, ради какого-то обеда. Пока доедешь обратно, наверняка уже стемнеет.

Папа в своем репертуаре. Все тот же старый ворчун. Но я должна это сделать: должна с ним наконец поговорить.

– Мы хотели тебя повидать, – говорю я в попытке выиграть время.

Папины брови сдвигаются к переносице – непонятно, означает ли это сомнение или раздражение. Эш лежит в коляске с опущенным козырьком, в полном неведении насчет происходящего; мне хочется защитить его от внешнего мира.

Папа обводит глазами помещение. Вокруг сидят нарядные люди, люди с деньгами, люди со свежим маникюром на ухоженных руках. Не его люди. Он как будто съеживается и, сцепив руки в замок, опускает взгляд на каменный пол. Мужчина, затерянный на безбрежном поле скорби.

У меня сжимается сердце. Воинственный пыл гаснет. Какой смысл копаться в прошлом? Сейчас это совершенно не важно. Я мысленно перечеркиваю все свои доводы. О чем я только думала? Я приехала, чтобы сделать приятное отцу; все остальное может подождать.

– Тебе не кажется, что здесь многовато народу? – говорю я. – Это Ребекка забронировала столик, ей нравятся такие заведения. Но, по-моему, в соседнем баре более демократичная обстановка. Ты не против, если мы переместимся туда? Будет меньше проблем, если он вдруг расплачется.

Папа пожимает плечами.

– Как хочешь.

В соседнем баре он снимает пиджак и вешает его на спинку стула. Я расстегиваю молнию на коляске и вынимаю Эша. Он сияет. Свобода!

– Улыбчивый парень, – говорит папа. Он протягивает руку, покрытую старческими веснушками, но тут же ее отдергивает.

– Хочешь его подержать?

– Нет-нет, у него такой довольный вид. Боюсь его напугать. Пойду лучше схожу в бар. Что тебе взять?

Я прижимаю Эша к себе и глажу по головке. Младенческий пушок постепенно сменяется обычными волосами – темными, как и его глаза.

Папа возвращается с кружкой пива и стаканом газировки с лаймом.

– Спасибо! – говорю я.

Здесь и правда лучше. Приглушенный свет, пылающий в углу камин, семья с малышом на стульчике для кормления, кисловатый запах дрожжей от пролитого на барную стойку пива. Эш радостно гулит, и папа достает из-под стола пакет из супермаркета.

– Мама перебирала старые детские вещи незадолго до смерти, – поясняет он, вынимая две коробки. – Она думала, ты захочешь взять себе эти пазлы.

На крышке одной из коробок изображены три веселых пожарника.

– Я помню, как мы собирали эту картинку с пожарной машиной, – продолжает он. – Все вместе – ты, я и мама. На маминой кровати, высыпав детальки на поднос, – чтобы не потерялись. Они и сейчас здесь, все до единой!

– Правда?

Я открываю коробку и вытаскиваю пару ярких кусочков плотного картона: половинку желтой каски и улыбку пожарника.

– Честно говоря, нам с мамой пришлось попотеть. Представляю, как это выглядело со стороны: два пенсионера ломают головы над пазлом для трехлеток.

Мы оба смеемся до слез. Вытираем глаза. Отхлебнув пива, папа возвращает кружку на стол, где уже давно поблескивает мокрый след от запотевшего донышка, и откидывается на спинку стула.

– Что бы ты хотел съесть? Я угощаю.

Он тяжело вздыхает и выпрямляется.

– Ну, если ты настаиваешь…

Папа ненавидит, когда кто-то платит или делает что-либо за него – мама всегда говорила, что это отголоски первых, полных лишений лет на ферме, когда они едва сводили концы с концами и вздрагивали от каждого стука в дверь. Он ненавидит чувствовать себя обязанным.

– Говорят, здесь неплохой стейк, – продолжает папа. – Если это не слишком дорого.

– Я возьму то же самое. Ты не присмотришь за Эшем, пока я буду делать заказ?

– Хорошо.

Я кладу Эша обратно в коляску, и папа придвигает свой стул поближе, чтобы заглянуть внутрь.

– Привет, малец! – говорит он.

Все в порядке, успокаиваю я себя. Это ведь его дедушка. Все будет хорошо.

– А как дела на ферме? Тебе помощь не нужна? – спрашиваю я, вернувшись.

Папа снова вздыхает, словно обдумывая ответ. В его глазах пляшут блики от струящихся в окно солнечных лучей.

– Наверное, дом кажется таким пустым без нее, – добавляю я.

– В принципе, у меня было время, чтобы, так сказать…

– Свыкнуться с новой реальностью?

– Да. Я говорил ей, что она совершает ошибку, скрывая все от тебя. Но она и слушать не хотела.

– Ой, а я думала…

– Что это была моя идея? Нет. Ничего подобного. А потом родился Эш, и она сказала, что не позволит болезни управлять ее жизнью – «верховодить», как она выразилась. Ей было невыносимо от мысли, что ты будешь смотреть на нее и видеть только болезнь.

– Но так было бы гораздо лучше.

– Чем оставаться в неведении?

– Да.

– Согласен.

Нам приносят еду.

– Мне все время кажется, что она сейчас зайдет в комнату, – говорит папа с дрожью в голосе.

– Ох, папа…

Я обнимаю его за шею. Причем делаю это совершенно машинально и неожиданно для себя самой. На мгновение даже задумываюсь: не перестаралась ли? Ведь мы с отцом никогда не обнимаемся! Но его плечи внезапно мягчеют.

– Тебе сейчас тоже нелегко.

– Мне так ее не хватает! – говорю я. На меня вдруг накатывает дикая усталость. Хочется свернуться калачиком в кресле у камина и закрыть глаза.

– Конечно. Я понимаю.

Мы смотрим на спящего в коляске Эша. Папа вытаскивает из кармана платок и передает мне.

– Знаешь, твоя мама в нем души не чаяла, – говорит он. – Ей так хотелось увидеть его первые шаги, услышать первые слова… Поначалу мы за тебя беспокоились, но мама искренне восхищалась, как здорово ты справляешься – одна, без чьей-либо помощи!

– Если честно, это было… Впрочем, уже становится полегче, – говорю я.

– Мама тоже переживала, оставшись без работы. То есть, я понимаю, что ты и сейчас работаешь, быть матерью – самая сложная работа на свете, но…

– …это тяжело, – заканчиваю я за него. – Знаешь, пап, я никогда не сказала бы маме или кому-либо еще… – Тут папин лоб разглаживается. Общий секрет! – Но остаться без работы после рождения Эша оказалось для меня самым тяжким испытанием. Работа всегда была важнейшей частью меня.

Папа кивает:

– Понимаю. Вам с Джесси достался ген трудоголизма. Все из-за меня. Нет ничего зазорного в том, чтобы любить свою работу. И не слушай никого, кто будет убеждать тебя в обратном! – Отхлебнув пива, он добавляет: – Жаль только, что работа забросила тебя так далеко от дома.

– Отчасти в этом есть и твоя вина.

– В каком смысле? – настораживается он.

– Ты же сам хотел, чтобы мы учились, поступили в университет, нашли хорошую работу.

– Ну да, тут ты права. – Очевидно, не этого упрека он боялся. – Всегда хочешь, чтобы у твоих детей было то, чего сам не имел. – Он смотрит в свою кружку. – Стараешься, лезешь из кожи вон, но иногда все идет не по плану.

Я говорю, что после возвращения в Англию хотела приехать и навестить их, но мама запретила.

– Это все из-за болезни, да? Она не хотела, чтобы я видела ее в таком состоянии?

Отец мрачно кивает.

Мы сидим рядом в уютном молчании. Потом Эш начинает ворочаться. Я достаю телефон. Два тридцать. Меньше трех часов назад я ехала сюда, бурля негодованием, собираясь вызвать папу на откровенный разговор, припереть к стенке и потребовать объяснений. Почему ты никогда не был мною доволен?

Но теперь это все не имеет значения. Мы втроем здесь, а ее больше нет. И те мысли, словно дорожные знаки в зеркале заднего вида, остались в прошлой жизни.

– Я и правда хотела бы приезжать чаще, – говорю я. – Чтобы Эш познакомился с сельской жизнью.

– Возможно, мы его еще и на трактор когда-нибудь посадим. Мальчишкам на ферме раздолье!

Мальчишки на тракторах, сыновья – с ними куда проще. Папа накалывает на вилку последний кусочек стейка, намазывает его тонким слоем горчицы, будто это сливочное масло, закрывает голубые глаза и кладет мясо в рот.

– Ты мог бы заниматься с ним правописанием, как со мной когда-то, – предлагаю я.

– Точно, – кивает он. – Я помню.

В памяти всплывает злодей из сказки, которого я так часто рисовала в детстве, – крючковатый нос, мясистые уши, руки, нелепо торчащие из тела под прямым углом. Оказывается, папа совсем не такой. Я только сейчас начинаю это понимать.

– Уже пора обратно в Лондон? – спрашивает папа, впиваясь ногтями в свои стиснутые ладони, пока я оплачиваю счет.

– Да, – киваю я. – Эш вздремнет в машине. Ты точно справишься тут один?

– А как же! Я научился варить яйца еще до встречи с твоей мамой, так что и сейчас не пропаду. – Немного помолчав, он добавляет: – Знаешь, она была бы рада незаметно понаблюдать за нами сегодня, сидя где-нибудь в уголке.

– Это точно, – говорю я, и мы оба улыбаемся.

Папа наблюдает, как я усаживаю Эша в автокресло и целую, прежде чем захлопнуть заднюю дверцу.

– Пока, малец! – говорит он.

Я опускаю стекло и завожу машину.

– Рада была повидаться, – говорю я отцу. – В следующий раз ты приезжай к нам в Лондон!

И уже открываю рот, чтобы добавить: «Шутка!», ведь для него это все равно что отправиться на луну, как он отвечает:

– Хорошо. Приеду.

Пятьдесят четыре

Нейтан ждал за столиком у окна в эфиопском ресторанчике на Пятой улице и при виде меня сразу вскочил. Повесив сумку на стул, я села и вопросительно подняла брови.

– Что происходит?

Он ничего не ответил. В ресторане стоял аромат кофе с кардамоном, все пространство было залито светом, но меня пробирал холод, словно кто-то включил на полную кондиционер.

– Стиви, я не готов, – нервно прокашлявшись, выдавил он наконец.

На мгновение я подумала, что это одна из его дурацких шуток, и сейчас он достанет из-под стола газету с предложением по аренде двух соседних квартир в респектабельном доме с лифтом. «Шучу, шучу! Посмотри, что я нашел. Как тебе такой вариант?»

Но он не сделал ничего подобного – просто выжидающе смотрел на меня. Подошел официант и поставил перед нами две бутылки пива. «Я не заказывала пиво», – мелькнуло у меня в голове. А когда я заговорила, собственный голос показался мне резким и чужим:

– Проведя выходные с собаками, ты вдруг осознал, какой груз ответственности собираешься на себя взвалить? Я не прошу тебя становиться настоящим отцом, Нейтан! Просто хочу, чтобы ты присутствовал в нашей жизни.

– Я рассказал Брайсу.

– Он разве не знал?

– Раньше я не видел смысла ему сообщать.

– А сейчас?

– А сейчас у меня к нему вроде как чувства. Он взял меня измором.

– И ему не нравится эта идея.

– Просто сейчас не самое подходящее время. Он говорит, что хочет когда-нибудь собственных детей, и…

– Наш ребенок будет только мешать.

– Я не это хотел сказать! Прости, что подвел тебя. Чувствую себя последней свиньей.

Я встала, надела пальто и обмотала шарф вокруг шеи.

– Хорошо хоть, это выяснилось сейчас, – сказала я и, не обращая внимания на протесты Нейтана, вышла из ресторана.

Но, подойдя к дому, остановилась возле топиария из искусственных деревцев, появившихся не так давно – вместе с новой краской на стенах и повышением арендной платы. Я не хотела заходить внутрь. Не хотела кивать соседке по этажу, с которой мы вечно сталкивались на лестнице; не хотела видеть ни ее, ни ее новую подружку, ни их кроссовки, выстроенные в ряд у двери квартиры – шнурки плотно завязаны, люверсы пялятся на меня пустыми глазницами.

Было довольно рано: двадцать минут седьмого. Я пошла по направлению к парку. Вдруг из распахнувшихся дверей жилого здания неподалеку высыпала стайка детей. В руке у одного из них был гелиевый шарик в форме цифры «пять». Они припустили по тротуару и почти поравнялись со мной, когда бежавшая впереди девочка споткнулась о неровную плитку и полетела вверх тормашками. Я в ужасе закрыла рот рукой. Малышка во всего маху приземлилась на колени, после чего раздался оглушительный рев, не умолкавший ни на секунду.

Взрослых не наблюдалось – возможно, они шли далеко позади, – поэтому я присела на корточки рядом с ребенком.

– Ты как? Встать можешь? – спросила я.

Вместо ответа она стала кричать еще громче:

– Мама! Мамочка!

Прорванные на коленках джинсы пропитались кровью, но ни торчащих костей, ни опухлостей я не заметила.

Мне вспомнилось, как действовала Мира, когда Беа однажды упала, сильно ободрав колени.

– Попробуй сесть, – попросила я, одной рукой нашаривая в сумке бумажную салфетку, а другой пытаясь усадить малышку.

– Мамочка!!! – снова крикнула она, когда мне это наконец удалось.

Я осторожно приобняла девочку за плечи и сказала, что мама скоро придет. Тут же подбежала испуганная женщина.

– С ней все в порядке? – спросила она.

– Да. Всего лишь пара ссадин, – ответила я.

– Спасибо, что присмотрели за моей дочкой! – поблагодарила она.

И я пошла дальше – что мне еще было делать? Я пошла в кофейню на территории парка, хотя мне хотелось поднять малышку с тротуара, отнести на руках домой, обработать ранки антисептиком, заклеить их пластырем и убедиться, что с ней все хорошо.

Вытаскивая из кошелька деньги, чтобы заплатить за кофе, я заметила, что у меня трясутся руки. Кафе уже закрывалось, поэтому я села на лавочку в парке и стала вспоминать, как в детстве упала с велосипеда, съезжая с нашего холма.

Я знала там каждую ямку и кочку, но в тот день на пути у меня оказалось внезапное препятствие – огромный камень размером с тарелку, который я заметила слишком поздно. Я ударила по тормозам, поскользнулась на траве, вылетела из седла и приземлилась на руку. Раздался треск – примерно так же трещала ветка яблони, когда папа ломал ее об колено.

Примчавшаяся на крики мама стала меня успокаивать. И тут откуда ни возьмись появилась Джесс, которая только что вернулась из университета.

– С ней все в порядке? – спросила она.

В ее голосе слышалась паника, а глаза были круглыми от ужаса.

Спустя час, когда я допила кофе и снова подошла к дому, моя злость на Нейтана растворилась без остатка. Да, меня отвергли, и это больно, но бывало и хуже! И потом, это еще не конец. Мы с Нейтаном никогда не перестанем быть друзьями. Значит, я могла бы его простить. И непременно прощу.

Я решила, что позвоню ему завтра и скажу: «Давай забудем всю эту историю с донорством, как страшный сон. И будем, как и раньше, просто друзьями – исключительно в платоническом смысле». А потом захлопну папку с «Планом Б» и аккуратно поставлю ее обратно на полку.

После чего смахну пыль с «Плана А», найду страничку подстриженного «под горшок» мальчугана в рыжем комбинезоне, вернусь в захолустный Лондон к шикарной работе, и вскоре нас уже будет двое – я и она. И никто мне больше не нужен. Мы станем неразлучны, будем вместе справляться с трудностями, взрослеть, развиваться. А когда она споткнется на улице или упадет с велосипеда, я подбегу к ней и уткнусь лицом в ее кудряшки.

Пятьдесят пять

Эшу почти полгода – внезапно! Он умеет сидеть, обляпывать себя с ног до головы морковным пюре, пить из поильника, переворачиваться на животик. Стадия «беспомощный кроха» позади. Через пару недель я выйду на работу и смогу наконец сидеть на унитазе при закрытой двери, есть обеими руками, принимать решения, руководить людьми. Отдельно от него. Вновь стану собой.

– Ты так долго этого ждала! – говорю я своему отражению в зеркале ванной, изучая новые морщинки на лбу – свои боевые шрамы.

Меня обуревают смешанные чувства: радость от предвкушения свободы и жгучая боль раскаяния.

– Ну почему декретный отпуск всегда заканчивается, как только малыши становятся особенно занятными? – вздохнула Мира, когда я позвонила ей, чтобы посоветоваться насчет няни.

– Угу, – промычала я.

Хотя на самом деле хотела сказать совершенно другое: «Нет, сожаление тут ни при чем». Это чувство куда сложнее. Оно прячется в глубине подсознания, заставляя меня просыпаться среди ночи в холодном поту от приснившегося кошмара: выпускной экзамен, прозрачные пеналы на партах, художественное направление, которое я забыла повторить, «пожалуйста, сдавайте свои работы».

Потому что мне отчаянно хочется поставить последние шесть месяцев на перемотку, начать сначала, заново прожить эти полгода после рождения Эша, – только на сей раз сделать все гораздо лучше, по-настоящему быть с ним рядом, не только телом, но и душой. И все же я безумно рада, что ужас и паника тех дней остались в прошлом.

Первая няня, с которой я встречаюсь, – няня-бабушка. «Хоть и стреляная птица, но все еще полна сил – спасибо новому тазобедренному суставу» – написано в резюме. Она и правда похожа на галку или ворону: шустрая, худая, с блестящими глазами и черными крашеными волосами, стянутыми в тугой пучок на затылке.

Думаю, причины моего интереса к этой кандидатуре очевидны; только она не моя мама, а полная ее противоположность. Едва переступив порог, бойкая старушка заполняет все пространство моей тихой квартиры нескончаемым щебетаньем, так что под конец у меня начитает раскалываться голова. В основном это безобидная, пустая болтовня, но порой в потоке слов проскальзывают колкости и критические замечания, которые царапают душу: искусственное вскармливание и «преждевременный», по ее мнению, выход на работу – «глупости», хотя именно благодаря этим глупостям она здесь. И естественно, она спрашивает о нем. Просто не может удержаться.

– Как я понимаю, отец ребенка с вами не живет?

– Никакого отца нет и не было, – говорю я.

Это окончательно сбивает ее с толку, так что она наконец затыкается и вскоре уходит.

Следующая претендентка – плотная, коренастая женщина около тридцати пяти, одетая, как детсадовец: джемпер с кошечкой, радужные колготки, сережки в виде фигурок «Лего». Но несмотря на продуманный образ, восторженные рассказы о бывших подопечных и кипу рекомендательных писем, которые она вынимает из папки, раскрашенной во все цвета радуги, я чувствую в этой мэри поппинс затаенную печаль, сожаления о бесцельно прожитой жизни, тоску по безнадежно похороненной мечте. Она отвечает на вопросы, как школьница, вызубрившая нужный параграф, и ежеминутно поглядывает на окно; а когда наконец берет Эша на руки, он беспокойно ерзает, пытаясь вырваться.

А потом появляется претендентка номер три, Йонна. Когда она, проигнорировав диван и скрестив по-турецки длинные ноги, садится на пол рядом с Эшем, он перестает лупить по плюшевому жирафу, висящему у него над головой на дуге игрового коврика, и следит за ней зачарованным взглядом. Когда она легонько пожимает его маленькую ладошку и говорит: «Рада знакомству, мистер Эш», он расплывается в улыбке. Затем она щекочет его по животику, изображая пальцами бегущих паучков, он заливисто смеется, и я вдруг чувствую себя третьей лишней. Она само совершенство, Эш смотрит на нее влюбленными глазами, а я пылаю жгучей ревностью. Но тут же спохватываюсь: именно о такой няне я и мечтала.

В тот же вечер, болтая с Мирой по телефону, я рассказываю о Йонне.

– Странно, что у нее уже полгода нет работы. Она идеальна: добрая, веселая, опытная… Может, все дело в ее веганстве? Йонна, конечно, обещает готовить ему мясо и рыбу, но ведь она не сможет даже пробовать еду в процессе…

– Ты сказала, она датчанка?

– Да, но по-английски говорит лучше меня.

– Блондинка? Ноги от ушей?

– Да.

– Стиви, она сидит без работы не потому, что веганка.

– Разве?

– Сто процентов.

– Подожди… ты намекаешь, что все дело в ее привлекательности?

– Да.

– Хочешь сказать, тебя бы это тоже отпугнуло?

– Сногсшибательная внешность? Конечно!

– Но это же дискриминация!

– Наверное. Но я не знаю другой профессии, где шансы на успешную карьеру значительно выше у тех, кто не обладает приятной наружностью. С какой стати я буду нанимать красотку, способную увести у меня мужа, когда есть куча других вариантов? Тебе можно не заморачиваться, ты не замужем. Пользуйся своим преимуществом! Думаю, Эшу будет приятно видеть рядом красивое лицо. К тому же, если вы подружитесь, тебе будет проще цеплять парней.

– Мира!

– Серьезно. Хватай няню-красотку; я бы на твоем месте так и сделала.

Тем временем наши с Лексом отношения так и не потеплели. Я не дождалась ни ответа на свое письмо с известием о рождении Эша, ни трогательного подарка. Он оттает – нужно только поскорее выйти на работу, успокаиваю я себя. Ведь теперь у него перед глазами не будет мельтешить неумолимо растущий живот. Я никогда не упомяну даже имени Эша. Зарекусь работать из дома, приходить позже или уходить раньше положенного. Буду впахивать с удвоенной энергией. И к концу лета, словно блудная дочь, вернусь в лоно компании, как Красавица к своему Чудовищу, вновь стану правой рукой и доверенным лицом Лекса и проникнусь к нему уважением, а от моего временного «заменителя» останутся лишь призрачные воспоминания – Знаешь парня, который работал вместо Стиви, пока она сидела в декрете? Не-а, даже имени его не помню, – и все пойдет по-прежнему.

Удостоверившись, что Лекс будет в городе, я бронирую билет на рейс до Нью-Йорка через неделю после выхода из декрета. Даже подумываю взять с собой Эша и Йонну, но быстро отказываюсь от этой идеи – теперь на мне лежит ответственность за ребенка, так что лучше не сорить деньгами, а сосредоточиться на возвращении к работе. К тому же меня не будет всего три дня – в случае чего, Ребекка подстрахует. Но сначала мне предстоит первая неделя в лондонском офисе.

В последний понедельник апреля я выхожу из дома в четверть восьмого – Йонна пришла пятнадцатью минутами ранее. На мне кремового цвета блуза с воланами на вороте, купленные на распродаже брюки – к счастью, уже не на два размера больше, – и красно-коричневые полуботинки на низком каблуке. «Вырядилась, как на маскарад. Только эполетов не хватает», – думаю я, когда смотрюсь в зеркало, чтобы подвести глаза, накрасить тушью ресницы и тронуть губы блеском сливового оттенка. В то же время одежда кажется знакомой; в ней удобно.

На другом конце трубки повисла долгая пауза, когда я сказала Ребекке, что нет, никакого «адаптационного периода» и «вхождения в курс дела» не будет, поскольку Эш и Йонна мгновенно поладили, и вообще – чему я могу ее научить, если она и так все знает? Тем более что Эш не привереда – его вполне устраивает пюре и молочная смесь. В любом случае я оставила на холодильнике подробный распорядок дня с часами сна, кормления и выкладывания на животик, а также список телефонных номеров. Что может пойти не так?

Когда я надеваю пиджак и целую Эша на прощание, вид у него немного озадаченный. Я делаю глубокий вдох, стараясь не обращать внимания на смятение в душе. Закрываю за собой дверь и пару секунд стою на лестничной площадке, прислушиваясь. Никаких воплей.

Дойдя до конца улицы, я сажусь на лавочку, где мы когда-то сидели с мамой под ручку, и понимаю, что не могу больше сделать ни шагу; как будто дорога впереди забаррикадирована.

На минуту-другую я поддаюсь этому чувству. Сижу на холодных, влажных досках и думаю о маме. Мимо в утренней пробке ползут машины; женщина в автобусе поворачивает голову и пялится на меня – неужели я просидела здесь всю ночь и на мне до сих пор вчерашняя одежда?

Интересно, как бы мама отнеслась к моему выходу на работу? «Стиви, он ведь еще совсем кроха. Ты уверена?» Сказала бы она что-то в этом роде?

Нет, мама бы поняла; она всегда мечтала о карьере, но ничего не вышло, поэтому она не раз представляла, как могла бы сложиться ее жизнь. Когда я была маленькой, мне порой казалось, что она не со мной, а где-то далеко. Ей все время как будто чего-то не хватало. Поэтому она бы наверняка одобрила мое решение.

Я вспоминаю открытку, которую прислал мне папа: плюшевый медвежонок сжимает в лапе четырехлистный клевер. Папа тоже понимал, насколько важна работа. Я встаю и иду дальше.

Несмотря на ранний час, метро переполнено. К сожалению, я забыла свой «дорожный набор» – наушники, книгу и нью-йоркскую еженедельную газету со списком баров и ресторанов, которую я зачитала до дыр в первые месяцы после возвращения в Лондон, страдая от синдрома упущенной выгоды («“Нептун” – новинка от шеф-повара, которая первой познакомила Ист-Виллидж с икрой трески; она продолжает развивать «лилипутскую» тему в миниатюрных краб-догах и обжаренной на гусином сале картошке фри толщиной со спичку»); поэтому стою возле двери, глядя на пропитанные дегтем стены туннеля, и, словно вернувшийся из дальних странствий скиталец, прислушиваюсь к металлическому гулу между станциями.

Вместе с потоком одетых в темное людей я плыву вверх по эскалатору, ныряю в туннель, поднимаюсь по другому эскалатору и, просочившись сквозь турникет, выныриваю на бледные улицы просыпающегося города. Узнав меня, бариста в кофейне дружелюбно кивает.

– Кажется, вы были беременны, когда заходили к нам прошлый раз? Американо?

В памяти всплывает предостережение Миры: «Первые несколько дней ты будешь только пытаться вспомнить, в чем заключалась твоя работа». Но я этого и не забывала! Открыв ноутбук, отключаю статус «нет на месте» и просматриваю недавние письма. Дизайнерские проекты для нового клуба в Лиссабоне, который должен открыться в конце года. Общее собрание в Сан-Франциско в следующем месяце, где я представлю свои идеи насчет программы наставничества и бонусов для постоянных членов. Внезапно я ощущаю прилив вдохновения, словно где-то в глубине подсознания призывно звякнул маленький колокольчик.

Я лезу в сумку за новым блокнотом. Интересно, что там делает Эш? Пальцы задевают прохладную поверхность телефона, и я вытаскиваю его наружу. На экране всплывает сообщение от Йонны – У нас все хорошо! Удачного первого дня на работе! – и фото весело хохочущего Эша.

– Мой малыш! – растроганно бормочу себе под нос и прячу телефон. Затем открываю блокнот и пишу на первой странице: «Понедельник».

Вдруг дверь открывается, и заходит Грейс из отдела маркетинга.

– Боже мой, Стиви! Поверить не могу, что ты наконец вернулась!

– Как же я по вам всем скучала!

– Взаимно! Без тебя мы словно корабль без капитана.

– Ха-ха. Не преувеличивай.

– Как у тебя дела? Как Эш?

Я решила не упоминать о маме – говорить о жизни всегда проще, чем о смерти, – но все же мне обидно, что Грейс не спрашивает о ней, не догадывается спросить. Ну как она не замечает, ведь это практически написано у меня на лице? Грейс, у меня умерла мама, ее больше нет. Боль накатывает волнами – то затихнет, то вновь обрушивается, как родовые схватки.

– Растет не по дням, а по часам. Я нашла отличную няню, так что…

– Скорее бы с ним познакомиться! Может, ты его как-нибудь приведешь?

– Посмотрим. А у вас что новенького? Как Майк, справляется?

– Майк? Открытие офиса прошло на «ура» – жаль, тебя не было. Ты ведь, кажется, на той неделе рожала?

– Точнее, в тот самый день.

– К тому же… Стиви, ты так здорово здесь все наладила, собрала такую классную команду, что ему особо не пришлось вникать в повседневную рутину. В основном он занимался новыми европейскими проектами и постоянно мотался в Нью-Йорк.

– Ясно. Наверное, ему будет грустно с нами расставаться.

– Ну да… Черт, сколько времени? У меня назначена встреча в клубе. Мы же с тобой еще пообщаемся на послеобеденной планерке?

– Конечно.

Все утро я встречаюсь с коллегами, мы обмениваемся новостями, но все разговоры почему-то резко прерываются из-за очередного форс-мажора. «Постараюсь не воспринимать это на свой счет», – шучу я, в очередной раз услышав историю о жалобе клиента, о прорванной трубе или, еще хлеще, о внезапно заболевшем родственнике. В общем, о чем-то, требующем немедленного реагирования. Я достаю мобильник и просматриваю последние сообщения от Йонны: Эш с улыбкой до ушей сидит возле моего старого телефона на колесиках, его черные глаза сияют; Эш спит под своим лоскутным одеялком. Я испытываю легкие угрызения совести – меня нет рядом, не должна ли я сейчас быть там? – и в то же время спокойствие и гордость.

Дело идет на лад, когда ближе к обеду, пройдя три минуты по улице, я захожу в клуб и Дин радостно меня обнимает и целует в обе щеки («Я уже совсем оевропеился!»), а затем проводит по всему офису, словно приехавшую с визитом знаменитость. «Это наша леди-босс. Только что родила, но разве по ней скажешь? Посмотрите, как она шикарно выглядит!» Я болтаю с клиентами, которые взахлеб рассказывают о клубе, о полезных знакомствах, которые они здесь завели, о новых идеях. «Да, – улыбаюсь я направо и налево. – Да». Такое ощущение, что их слова разлетаются по воздуху, сталкиваясь и лопаясь, будто мыльные пузыри. А потом Дин говорит: «Стиви, как же я по тебе соскучился! Ты даже не представляешь, как мне нравится здесь работать».

Это напоминает мне первые месяцы после открытия нью-йоркского клуба – или, скорее, «матовую» версию того времени, потому что Нью-Йорк всегда такой глянцевый и бурлящий, а люди там похожи на породистых скакунов с блестящей гривой, большими глазами и безупречной кожей. По крайней мере, мне они запомнились именно такими. Боже мой, как давно это было!.. Лондон совсем другой; лондонцы так не сияют и не брызжут энергией, здесь не принято говорить слишком громко или проявлять чрезмерный энтузиазм – иначе тебя посчитают странным.

И все же я рада, что вернулась. Здесь я на своем месте; оно напоминает об успехе, которого я достигла, и наполняет меня радостным предвкушением от (вернее, по поводу, как говорят британцы, – надо бы заново выучить все эти тонкости) предстоящей поездки в Нью-Йорк, которая состоится уже через неделю.

– Стиви, я попросил Майка к нам присоединиться.

Запланировав на два часа дня видеоконференцию с Лексом, я никак не ожидала увидеть там кого-то еще. И уж тем более не ожидала, что в нашем офисе на Мэдисон-сквер, залитом утренними лучами солнца, рядом с Лексом будет сидеть мой временный заместитель с виновато-самодовольным выражением на лице.

– Отлично, – говорю я. – Привет, Майк.

– Приветик, Стиви.

«Приветик». За полгода работы в американской компании человек из английской глубинки сменил «привет» на «приветик». Что дальше? «Пойдем перехватим чего-нибудь»? Или «Ни прибавить, ни убавить»?

– Итак, начнем с главного, – продолжает Лекс. – С возвращением! Как твой первый день? Как ребенок?

Он даже не удосужился запомнить имя Эша!

– Спасибо, Лекс, все прекрасно. Я очень рада вернуться. А как ты? Как Кристин?

– Мы расстались.

– Да ты что! Я думала, у вас…

– Все серьезно? Нет. Мы оказались слишком разными.

– Мне так жаль!

– Ничего страшного. Здорово, что ты вернулась, Стиви. Нам всем тебя не хватало; все-таки полгода – немалый срок. Майк сейчас здесь, потому что работы выше крыши, к тому же он курирует разработку приложения – мы планируем выводить наше сообщество в онлайн, – и другие проекты, так что остается в команде. Следующие пару недель он будет работать из нью-йоркского офиса.

Майк улыбается и кивает. Я лихорадочно соображаю, какая фраза лучше всего поможет замаскировать дрожащий голос и унять трепыхание в сердце.

Моей мамы больше нет. Именно эти слова просятся на язык.

– Понятно, – растерянно бормочу я вместо этого.

Пятьдесят шесть

На следующий день, после того как я сообщила Джесс, что уезжаю из Нью-Йорка и наши пути снова расходятся, у меня состоялся разговор с Лексом.

Я сказала, что если он планирует поручить мне открытие клуба в Лондоне, то я поеду туда не на полгода, а насовсем.

Он покачал головой:

– Ни за что не поверю. Ты все равно вернешься сюда, я это точно знаю. Так что извини, за пересылку вещей тебе придется платить самой, – не вижу смысла выбрасывать деньги на ветер.

Разумеется, я ничего не сказала про ребенка. Прежде всего Лекс был моим боссом, а потом уже другом, да и сама идея казалась на тот момент не более чем фикцией. По крайней мере, так ее воспринял бы Лекс.

Но Джесс – другое дело. Ей я рассказала все. В тот же вечер она позвонила.

– Насчет недавнего разговора… Просто я почему-то решила, что ты теперь все время будешь рядом, – сказала она. – Поэтому твои слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я была в шоке…

Словно наяву я увидела падающий из ее руки бокал, осколки на полу.

– Все в порядке, Джесс, честное слово!

– Хотя я прекрасно тебя понимаю; причины для переезда действительно веские.

Ты хочешь ребенка. Она так и не смогла произнести это вслух. Что ж, тогда и я не буду! – решила я, в очередной раз позорно сбежав с поля боя, и вместо этого сказала:

– Вообще-то у меня и выбора-то особого нет. По крайней мере в краткосрочной перспективе. Я нужна Лексу в Лондоне.

– Выбор есть всегда, Стиви. Всегда! Ты могла бы в два счета найти другую работу, если бы только захотела. Не уезжай, пока не убедишься, что возвращение в Лондон – именно то, что тебе нужно. Обещаешь?

– Это именно то, что мне нужно, Джесс. Но как же я буду по тебе скучать!

– А я по тебе. Я буду вспоминать эти пять лет, как…

– Как что? – вырвалось у меня помимо воли. Я по-прежнему жадно ловила малейшие крохи ее любви, доказательства привязанности.

– Счастливейшее время. Видеться с тобой, ходить куда-то вместе. Это было чудесно!

Я радовалась, что увижу Джесс в ближайшие выходные. Мы устраивали в клубе первый из целой серии концертов на крыше – я придумала этот проект, чтобы заманить к нам клиентов в субботние вечера.

– Что-то вроде концерта «Битлз» на лондонской крыше в шестьдесят девятом, только еще с фейерверками, – сказала я тогда Лексу. Дальнейших убеждений не потребовалось.

– Стиви, ты гений! – воскликнул он, пытаясь имитировать британский акцент.

Нейтан пришел вскоре после меня, и мы вместе наблюдали за последними приготовлениями.

– Ты пригласила Джесс?

– Да, – кивнула я. – Она обещала быть. А Дженна с Британцем придут?

– Только Дженна.

Мы познакомились с последним увлечением Дженны в прошлые выходные на побережье.

– В жизни он оказался не столь привлекательным, как на фото, которое она нам демонстрировала, согласись? – заметил Нейтан. – Я бы оценил Дженну где-то на девять из десяти. А этот тип никак не тянет больше чем на четыре с половиной.

– Закон спроса и предложения в действии, – вздохнула я.

В памяти вдруг всплыли ее давнишние слова (я тогда только-только приехала в Нью-Йорк): «В Нью-Йорке мужчин практически нет. Натуралы здесь – все равно что единороги. Натуралы, заинтересованные в отношениях, – радужные единороги. Самое ужасное, что они об этом прекрасно знают».

– Может, он вовсе никакой не британец? – продолжал рассуждать Нейтан. – Внешность у него, конечно, вполне себе британская, но нет в нем некоего британского духа, что ли. Хотя вроде парень как парень. Правда, немного зажатый.

– А я зажатая?

– Очень.

– Ну спасибо, друг.

Тут пришла Дженна; вид у нее был расстроенный и удрученный.

– Дженна! – Я бросилась ее обнимать. – Что случилось?

– В том-то и дело, что ничего.

– Он ее игнорит, – пояснил Нейтан.

– Игнорит?

– В воскресенье мы вернулись в город, – сказала Дженна, – и я осталась на ночь у него. Мы посмотрели фильм, и все шло абсолютно нормально, понимаешь? После целых выходных вчетвером в нашем пляжном домике мы с ним даже как будто сблизились еще больше. Здорово же было, нет?

– Лично я прекрасно провел время, – деликатно подтвердил Нейтан.

– А утром мы, как обычно, поцеловались на углу улицы и разошлись каждый в свою сторону.

– Какая прелесть, – умилился Нейтан.

– И с тех пор от него ни слуху ни духу.

– Что?! И когда это было, в понедельник? – спросила я.

– В понедельник.

– Раньше он так не пропадал?

– Чтоб на целую неделю? Нет, никогда.

– Джен, я уверена, он напишет тебе сегодня вечером.

– Думаешь?

– Конечно! Правда, Нейтан?

– Ну, может быть.

– Я просто не понимаю, – продолжала Дженна. – Мы встречались, по-настоящему встречались! Разве можно вот так взять и исчезнуть после первой же совместной поездки?

– А вы уже говорили о том, чтобы перевести отношения в эксклюзивный формат?

– Пока нет, но он уже почти созрел. Я внимательно анализировала каждое его слово.

– Что-то долго он зреет.

– Мне нравятся тихие парни.

– Зато ты болтаешь за двоих, – съязвил Нейтан.

– Хотя, если задуматься… Когда я пыталась вывести его на разговор о нас, он все время увиливал от прямого ответа.

– А теперь и вовсе испарился.

– Нейтан! – возмутилась я. – Я уверена, что он еще вернется.

– Если он и в самом деле вернется, – сказал Нейтан, – ты должна послать его куда подальше.

Мне пришлось отойти, потому что приглашенная звезда – известная в очень узких кругах начинающая певица с копной золотистых кудрей, как у Рапунцель из мультика, одетая в длинное платье, из-под которого выглядывали кончики босых ног, – собиралась начинать.

Перед ней, буквально на расстоянии вытянутой руки, стояло полукругом не более пятидесяти зрителей; она прикрыла глаза, дожидаясь тишины, а когда открыла рот и запела, все в изумлении замерли. Даже Лекс, повернувшись ко мне, произнес одними губами: «Ого! Кто эта девушка?»

Дженна улыбнулась, а Джесс помахала мне с задних рядов и подняла большой палец, потому что у певицы был восхитительный, звучный, грудной голос, проникающий в самое сердце.

После концерта как минимум треть гостей сказали мне, что это было лучшее шоу, которое они видели в своей жизни. Обмениваясь впечатлениями с друзьями, все качали головой и восторженно приговаривали: «Какой голос! Какая мощь!»

– Горжусь тобой, малышка, – сказала Джесс. – Это было невероятно!

Лекс потом шутил, что именно в ту ночь решил удвоить членские взносы. Меня продолжали спрашивать о том концерте даже годы спустя, когда я снова вернулась в Нью-Йорк. К тому времени босоногая рапунцель продала уже миллион пластинок.

– Стиви, а ты тогда уже работала в клубе? Ты была на том концерте?

А я отвечала:

– Не просто была – именно я его и организовала!

Пятьдесят семь

В конце концов я не полетела в Нью-Йорк через неделю после выхода на работу. И еще долго туда не летала.

По окончании той видеоконференции с Лексом и Майком я кое-как протянула до конца рабочего дня, не разревевшись, – по крайней мере, в присутствии своей команды. Хотя могу ли я по-прежнему считать ее своей, если «временный заместитель» все еще здесь? Насколько я поняла из разговора, он прибрал к рукам мое место второго лица в компании, хотя пока еще ничего не ясно.

Всю оставшуюся часть дня я усиленно дышу – вдох через нос, выдох через рот, – точь-точь, как во время схваток. Только на этот раз боль существует лишь у меня в голове.

Я отправляю Лексу письмо с кое-какими идеями насчет общего собрания в Сан-Франциско и планом мероприятий для лондонского офиса, а затем, не дождавшись ответа, дублирую текст в WhatsApp. Я вижу, что он прочитал сообщения, но никак на них не отреагировал.

Йонна не торопится уходить сразу после моего возвращения, чему я искренне рада; налив нам по чашке чая, она рассказывает, как прошел день у Эша – в каком он был настроении, что ел, сколько раз пришлось менять подгузник. Так непривычно слышать о том, что он делал, кем был без меня. Когда она уходит, я набираю ванну, проверяю температуру воды и окунаю туда Эша. Сформировав из намыленных волосиков крошечный черный ирокез, показываю сыну его отражение, делаю фото и отправляю Нейтану. Я стараюсь не думать о Лексе, о работе.

Чуть позже, когда Эш уже спит, снова пишу Лексу, хотя и понимаю, что вопрос не такой уж срочный, – словом, веду себя, как типичный назойливый поклонник из какой-нибудь мелодрамы, который все звонит, и звонит, и звонит. Или как Дженна, которая никогда не сдается, даже если поражение очевидно.

Дженна… Как я скучаю по ее мелодичному голосу, по ее американскому оптимизму! «В конце концов все наладится, – частенько говорила она. – По-другому и быть не может».

Когда Лекс наконец отвечает на мое сообщение: «Звучит неплохо, обсуди это завтра с Майком», я соображаю, кому бы позвонить. Мне не хочется слышать тревогу в голосе Джесс, и я знаю, что подумает Нейтан, даже если по доброте душевной не произнесет этого вслух: «Не надо было тебе уезжать из Нью-Йорка».

И тогда я набираю номер Дженны – она наверняка скажет, что все будет хорошо. А если нет? Ну тогда, как юрист, хотя бы посоветует, что делать.

– Дженна, привет! Это Стиви.

– Боже мой! Стиви! Как же я соскучилась!

– Да, я тоже. Как дела?

– Как обычно. Вроде бы. Правда, я тут кое с кем встречаюсь.

– И?..

– Пока не знаю, но на этот раз все немного по-другому. Как-то легко, понимаешь?

– Так это же здорово!

– Ага. Мой психолог сказала… Короче, она видит повод для осторожного оптимизма.

– Поздравляю! Как он выглядит?

– Высокий, темноволосый. Стильно одевается. Не такой уж красавчик, чтобы все оглядывались на улице, однако довольно привлекательный.

– Неплохо.

– Ну да. Правда, детей не хочет категорически. Так и сказал прямым текстом.

– И после этого ты с ним все равно не рассталась?

– Сама в шоке. Знаешь, еще полгода назад я бы так и сделала. А теперь понимаю, что стабильные отношения для меня гораздо важнее. К тому же отсутствие детей дает определенную свободу. Он живет на полную катушку, занимается спортом, обожает путешествовать, открывать для себя новые места…

– Прямо как ты!

– Мы не могли бы делать все эти вещи, имея детей. Может, я просто себя успокаиваю, но ведь родителям неизбежно приходится идти на компромиссы и от многого отказываться. Ой, Стиви, прости ради бога! Такие вещи не стоит говорить матери маленького ребенка.

– Тебе не за что извиняться. Ты совершенно права.

– Лучше расскажи о себе. У меня-то почти все по-прежнему, а вот твоя жизнь поменялась кардинально. Нейтан кое-что рассказывал… Я отправляла тебе письмо на электронный адрес, причем довольно давно, – ты его получила?

У меня начинают предательски дрожать губы.

– Да, как и твою посылку с чудесными детскими вещичками. Прости, что не ответила! Честно говоря, мне было так… паршиво. От моей прежней жизни ничего не осталось. А потом еще и мама…

– Что с твоей мамой?

– Она умерла.

– Господи, Стиви, почему же ты мне не сказала? Такое горе! Даже не представляю, что ты пережила. Вы ведь были близки?

– И да и нет. Знаешь, иногда я почти забываю, что ее больше нет, а иногда могу просто… разрыдаться ни с того ни с сего. Так много вопросов, так много «почему»…

– И сейчас ты коришь себя, что не спросила ее, пока была возможность. Ох, Стиви…

– В общем, Дженна, мой тебе совет: позвони своей маме, поговори с ней начистоту. Прямо сейчас. Хотя звоню я не поэтому. Мне нужна твоя помощь как юриста. Я тут вышла на работу – думала, это меня как-то отвлечет, что ли. Но, похоже, все плохо.

– В смысле, «все плохо»? Что случилось? Это из-за Лекса?

– Помнишь, я говорила о парне, которого взяли на время моего декретного отпуска?

– Да, ты еще писала, что он недостаточно опытный и немного застенчивый, зато с огромным уважением относится к твоим заслугам, и ты думала, что он сможет отлично держать оборону несколько месяцев до твоего возвращения. Он что, облажался?

– Не совсем. Он все еще здесь, точнее, в Нью-Йорке. Лекс решил его оставить и, похоже, хочет, чтобы я теперь отчитывалась перед этим Майком.

– Подожди, ты уверена?

– Майк сейчас курирует несколько европейских проектов, и когда я отправила Лексу кое-какие идеи насчет нью-йоркского клуба, он предложил обсудить их с Майком.

– Офигеть! Тебя пытаются задвинуть! Где этот мерзкий тип остановился в Нью-Йорке? Хочешь, я пойду и задушу его?

– Значит, все действительно плохо?

– Я дам тебе телефон лучшего специалиста по трудовому праву из всех, кого я знаю. Она работает в Лондоне, погоди минутку…

– А по-другому нельзя? Я надеялась, ты скажешь, что у меня паранойя…

– Мне очень жаль, Стиви, но по-другому нельзя.

Я так и не успеваю поговорить с юристкой, которую посоветовала Дженна. Да и вряд ли она могла бы как-то повлиять на ситуацию. Все случается в пятницу после обеда, в мою первую пятницу после выхода на работу, в ту самую пятницу, когда я должна была вылетать в Нью-Йорк. Войдя в переговорную для очередной видеопланерки с Лексом (как ни странно, он принял приглашение), я с удивлением вижу Синди, начальницу отдела кадров, а также незнакомого мужчину. И они сообщают, что, к сожалению, – к сожалению! – моя должность удалена из штатного расписания.

Надо мной будто подвесили гигантскую стирательную резинку, и когда я иду к своему столу, складываю в принесенную кем-то картонную коробку гиацинт в горшке, блокнот и пенал с карандашами, а потом Дин провожает меня к выходу – «Мне так жаль, Стиви, это просто ужасно», – резинка начинает меня стирать. Она стирает мои шесть с половиной лет работы в клубе, стирает мою жизнь в Нью-Йорке, удаляет меня из сообщества, которое я сама создала, превращает в посмешище чувства, которые я когда-то испытывала к Лексу. Пока не остается лишь чистый лист бумаги.

– Закат, – бормочу я себе под нос, шагая к метро с коробкой в руках. Лекс использует это слово в качестве эвфемизма, когда хочет свернуть, отменить, вычеркнуть какой-нибудь проект. «Закат!» – говорит он, красноречивым жестом проводя ребром ладони по шее. Что означает: все кончено, выходим из игры. Возможно, обсуждая с Майком и Синди мое увольнение (так и вижу, как он сидит в кресле, задрав на стол ноги в модных кроссовках), Лекс выразился примерно так же. «Предлагаю отправить ее в закат. Прямо сейчас».

Лекс на встрече не присутствовал: не перелетел вместе с Синди через океан, чтобы устроить мне сюрприз, и не появился в маленькой комнатке с запотевшими окнами рядом с моими двумя собеседниками – хотя бы в виртуальном формате. Ну ничего, я сама ему позвоню, как только доберусь до дома. Он не имеет права так со мной поступать. Я ему не позволю!

Люди в вагоне пялятся на меня и на коробку в моих руках. Догадываются ли они, чего я лишилась, чем я больше не являюсь? Может, это событие обезобразило меня, как мужчину, которого я однажды видела в метро: у него был уродливый шрам от виска до подбородка и багровый нос – судя по всему, отрезанный и пришитый потом на то же место?

Йонна и Эш еще не вернулись с прогулки по парку, и квартира выглядит непривычно пустой и тихой. Так странно находиться там одной. Сразу вспоминаются воскресенья в Нью-Йорке, когда Нейтан был с Брайсом, Дженна с ее тогдашним ухажером, а Джесс на йоге.

Небо на моей лондонской улице становится из голубого розовым, и, хотя до моря не менее сорока миль, откуда-то сверху доносятся громкие крики чаек. Я представляю, как Лекс надевает вощеную куртку – ту самую, которую всегда носил в межсезонье, – поправляет неизменную шапочку, выходит из здания офиса и направляется в парк, откуда сейчас позвонит мне и все объяснит. Произошло недоразумение: у него есть для меня другая, более перспективная, работа. Он создает новую компанию и предлагает мне место управляющего директора, а также огромную долю в уставном капитале. И мы всех порвем – я и он, вместе.

Или скажет, что это была просто шутка, глупый пранк: «Ловко я тебя разыграл, а, Стиви?»

Но он не звонит и не пишет. Отсрочки исполнения приговора не происходит. «Думаю, это связано с какими-то юридическими заморочками, – предполагает Нейтан. – К примеру, ему нельзя с тобой разговаривать, пока все не будет оформлено официально». Может, Нейтан прав. Но даже после того, как я подписала все документы, где сказано, что я не имею права разглашать их содержание, даже после того, как на мой счет упала приличная сумма «отступных», чтобы меня умаслить («Мы о тебе позаботимся! Лекс особо подчеркнул, что ты не должна остаться без поддержки».), даже после того, как мои юристы получили оплату и дело было закрыто, Лекс так и не вышел на связь. Наши отношения, наше партнерство, наша дружба, наш «клуб в клубе» исчезли в один миг. Ушли в закат.

На экране смартфона всплывает ответ на электронное письмо в одну строчку, в котором я рассказала Джесс об увольнении. Джесс просит не беспокоиться о деньгах – она поможет. Внизу хлопает входная дверь: Йонна закатывает внутрь коляску с Эшем. Слушая его агуканье, я вспоминаю, что сказала Мира в те выходные, когда мы навещали ее в новом доме на побережье.

– Пока не забыла! У меня для тебя кое-что есть. – Она поставила заварочный чайник и кувшин молока на старый дубовый стол, который я помню еще со студенческих лет, и взяла что-то с каминной полки. – Это твое? – И она аккуратно положила передо мной золотую цепочку с застежкой в виде кисти руки.

Я потрясенно ахнула.

– Прощальный подарок Нейтана!

– Уилл передал ее Питу. Сказал, что нашел ее в своей квартире. Я не буду спрашивать, как она там оказалась.

Мира улыбнулась. Мы с ней снова сблизились и теперь регулярно общаемся. Да, наша дружба уже никогда не станет такой же, как в юности. Место, которое мы занимали в жизни друг друга, давно занято другими людьми. Но это нормально, так и должно быть.

– Поверить не могу! – Я надела цепочку на шею и покатала застежку между большим и указательным пальцами, нащупывая крошечный изумрудик. – Не думала, что когда-нибудь увижу ее снова.

Мира налила чай в две чашки и поставила кружку-поильник для Эша рядом с его печеньем.

– Как твой сыночек?

– Хорошо. Недавно освоил новые трюки. Хочешь посмотреть?

– Конечно! Ну-ка, Эш, покажи класс!

Я положила его на ковер животом вниз, и он моментально перевернулся на спину.

– Ух ты! Вот молодец!

Обрадованный ее реакцией, он просиял и задрыгал руками и ногами, как перевернувшийся вверх тормашками жук. Мира пошла на кухню за вазой для принесенных мною роз, а я сидела и смотрела, как Эш с громким ревом отчаянно машет всеми конечностями, пытаясь вернуться в исходное положение. Я знала, что он в полном порядке и ему ничего не угрожает. Что можно спокойно оставить его на полу. И даже нужно – ему полезно как можно больше двигаться, чтобы потом быстрее заснуть.

И вдруг он решил сменить тактику – перестал плакать и умоляюще посмотрел на меня бездонными черными глазищами, а потом протянул ко мне руки, как бы говоря: «Мамочка, пожалуйста!» Он звал меня, он нуждался во мне. Я была единственным человеком, способным ему помочь. Опустившись на колени, я взяла его на руки и прижала к груди. Затем усадила его перед собой, мы посмотрели друг на друга, и его ротик раскрылся в счастливой улыбке. А потом он моргнул, и на мгновение его глаза – возможно, из-за льющегося в окно прибрежного солнца, – показались зеленоватыми.

– Господи, как же он на тебя похож! – сказала Мира, входя в комнату.

– Правда?

– Неужели сама не видишь? Хотя я тоже не замечала с Беатрис. У него твоя улыбка!

При этом воспоминании у меня теплеет на душе. Я перестаю думать о работе, о Лексе. Смахнув навернувшиеся слезы, я стою на лестнице и жду, пока Йонна с Эшем на руках поднимется по ступенькам.

Пятьдесят восемь

– Давай сделаем что-нибудь вместе до твоего отъезда, – сказала Джесс. – Например, сгоняем куда-нибудь на выходные. Конечно, если ты не против. Я не собираюсь тебя монополизировать – знаю, что многим хотелось бы повидаться с тобой напоследок.

– Для этого есть прощальные вечеринки, – улыбнулась я. – Конечно, я не против! Какие идеи?

– Можно смотаться на Тёркс и Кайкос или на Багамы. Всего пара часов полета! Естественно, все расходы я беру на себя.

– С ума сойти! То есть… было бы чудесно. Просто я не уверена, что смогу выкроить даже пару дней до отъезда. Нужно еще столько всего организовать, к тому же…

– Ладно, забудь. Я должна была спланировать все заранее. Отложим это до следующего раза. Например, до твоего сорокалетия.

– Сорок! – простонала я. – Даже не напоминай.

А как же ребенок? Ведь малышка уже появится на свет, когда мне стукнет сорок, – распространяется ли приглашение и на нее? Наверняка Джесс об этом не подумала. Помнится, Мира не раз возмущалась, что бездетные никогда не берут детей в расчет, совершенно о них забывают. Признаться, я и сама этим грешила.

– Как насчет однодневной поездки в ближайшие пару недель?

– Отлично, только давай выберем что-нибудь поскромнее.

Джесс улыбнулась.

– Предоставь это мне, – сказала она.

В воскресенье утром мы встретились у Центрального вокзала, сели в вагон, отыскав свои места по левую сторону, и отправились на север штата, следуя за изгибами серо-голубой реки. Мы ехали в художественный музей в двух часах от Нью-Йорка – тот самый, где побывали за год до моего переезда.

– Помнишь, как мы приезжали туда в прошлый раз? Это было в конце твоего отпуска, в один их тех невыносимо душных дней, когда хочется во что бы то ни стало вырваться из города.

– Да, – кивнула я.

– Я подумала, будет здорово снова там побывать. Совершенно уникальное место!

– Мне тоже очень понравилось: я давно собиралась туда вернуться. Спасибо, Джесс! Это именно то, чего я хотела.

– А помнишь картины на стенах? – спросила она.

– Сола Левитта? Конечно!

– Благодаря тебе я стала его фанаткой. Даже купила пару его работ.

Когда мы подошли к музею и встали в очередь для посетителей с заранее купленными билетами, я стала вспоминать наш предыдущий визит.

Джесс, как обычно, владела всей информацией об экспозиции. Я всегда подозревала, что искусство как таковое не особо ее привлекает – для нее оно было лишь одним из объектов инвестирования, наряду с недвижимостью и винтажными автомобилями. Всякий раз, когда мы посещали какую-нибудь выставку, Джесс тщательно готовилась и собирала целое досье – мне порой казалось, что у нее в сумке лежит кипа шпаргалок и она украдкой в них подглядывает, пока я не вижу.

– Главная тема работ Майкла Хейзера – могущество пустоты, – сказала она, когда мы разглядывали вереницу глубоких ям, выдолбленных в бетонном полу.

Меня всегда раздражали ее неуклюжие комментарии, но сейчас я вдруг подумала, что, возможно, была к ней несправедлива. Ведь те слова предназначались для ребенка, которому она десятки лет назад посылала журналы об искусстве, чье увлечение поощряла и взращивала. Поэтому она так себя и вела.

Но в этот раз все было по-другому. Когда мы ходили по музею, любуясь причудливой игрой света, проникающего сквозь расположенные в шахматном порядке окна, я не услышала от нее ни теорий о концептуальном искусстве, ни кратких биографий художников.

– Знаешь, – сказала она, когда мы подошли к тому же выходу с зияющими в земле аккуратными черными пустотами в форме квадрата, круга и треугольника, – есть в этих дырах что-то притягательное. Так и хочется сигануть вниз!

– Не поверишь – я как раз об этом подумала! – рассмеялась я. – Попробуем?

– А вдруг потом не сможем выбраться? – ответила она. – Давай лучше в прятки! Помнишь темные залы внизу? Там еще такие огромные ржавые скульптуры наподобие мини-лабиринтов?

– Точно! Лучшего места не придумаешь, – согласилась я. На Джесс были черные обтягивающие джинсы и черная блузка без рукавов. – Боюсь, тебя могут принять за один из экспонатов, если будешь там прятаться.

– Ладно, тогда буду искать. Время пошло: десять, девять…

Я ринулась вниз по металлическим ступеням в подвальные залы, хихикая как девчонка и словно возвращаясь в детство, когда мы вот так же играли с ней в прятки. Присев на корточки за бетонным столбом, я думала о промахах и недоразумениях своих первых лет в Нью-Йорке. Мы с Джесс напоминали тогда пару неуклюжих танцоров, которые только учатся вальсировать и постоянно оттаптывают друг другу ноги. Как далеко мы продвинулись с тех пор, сколько барьеров преодолели! Может, поэтому она и хотела снова приехать в этот музей? Чтобы сравнить настоящее и прошлое?

Когда она нашла меня (а потом я ее – в зале с притаившимся в углу гигантским пауком), мы пошли искать рисунки, которыми любовались в прошлый раз. На них были изображены бесконечные ряды кубов с тонкими гранями; внутри каждого куба хаотично сплетались волнистые линии, нанесенные простым карандашом и пастелью, – некоторые совсем бледные, как море у кромки горизонта. Но рисунки куда-то исчезли.

Через две недели после финального совместного выхода состоялся наш последний воскресный ужин. Мы сидели в итальянском ресторанчике неподалеку от ее квартиры – Джесс называла его «наш ресторан», потому что мы ели там вместе чаще, чем где-либо еще. Вдруг она положила на стол коробку, обернутую коричневой бумагой и перевязанную малиновой лентой.

– Это тебе, – сказала она, звякнув золотыми браслетами на правом запястье. – Что-то вроде прощального подарка.

– Джесс, не стоило… – Голос предательски дрогнул; я не ожидала, что она мне что-то подарит. Мой отъезд стал пугающе реальным.

– Открывай уже.

Я просунула палец под обертку. Затаила дыхание, мысленно репетируя свою реакцию – на случай, если мне не понравится, – и вынула рамку.

– О боже!

Это была репродукция, изображавшая мешанину из темных волнистых линий зеленого, коричневого и синего цветов; внизу извивались линии более ярких оттенков – розового, красного, желтого. Я мгновенно узнала стиль художника.

– Джесс…

– Я хотела подарить тебе один из его рисунков – вроде тех, что мы видели тогда в музее, – сказала она. – Как только решила вернуться туда с тобой. А потом увидела эту репродукцию – к тому же знала, что тебе нравятся две его картины, которые висят у меня. Но ты не обязана ее брать, если не хочешь.

Она была разноцветная и яркая, моя картина; хаотичная, а не структурированная и приглушенная, как другие рисунки на стене. Песня вместо шепота.

– Какое чудо! – сказала я.

Пятьдесят девять

Приготовленные к отправке письма лежат на ее рабочем столе – осталось только марки наклеить; список дел приколот к пробковой доске; пальто и пиджаки висят на вешалке у двери, а туфли по-прежнему стоят в шкафу. Папа явно ожидал, что мама вот-вот появится на пороге.

– Он хочет все это выбросить, но в то же время и мысли не допускает, что ее вещи исчезнут, – говорит Ребекка.

– Мы осторожно, да, Стиви? – говорит Джесс. – Самые дорогие ему предметы мы сохраним.

Весна сменилась летом; на клумбе возле дома расцвели анемоны; у двери величественно покачивается агафантус. Мы пьем чай на серой тиковой скамейке в саду, щурясь от яркого солнца, а Эш играет на расстеленном на лужайке одеяле.

– Итак, – говорю я, – с чего начнем: с одежды или документов?

Вздохнув, Джесс отвечает:

– Я начну с одежды. А ты разбери документы.

– Ты уверена? – уточняю я. Потому что перебирать одежду – более сложное задание; она до сих пор хранит мамин запах. Тогда как бумаги – всего лишь черно-белые описания вещей и событий.

– Уверена, – кивает она.

– Разложу их на две стопки, – говорю я. – То, что на выброс, вроде старых чеков, и то, что нужно сохранить.

– Отличная идея, – соглашается она.

В оклеенной постерами спальне Джесс, на нижней полке шкафа («Грабителям бы и в голову не пришло сюда заглянуть», – всегда говорила мама), лежат в жестяной коробке три папки на кольцах, где в пластиковых конвертах, проложенных цветными разделителями, хранятся свидетельства о рождении, дипломы, гарантийные талоны на бытовую технику и государственные облигации.

Эш сидит на полу под окном, играя с деревянными кубиками: берет один из них, внимательно изучает и кладет на место.

– Вот молодец! – говорю я, и он расплывается в улыбке, показывая два белых зубика.

Я перевожу взгляд на папку. Перебираю пальцами пластиковые кармашки. Интересно, увижу ли я на них мамины отпечатки пальцев, если присмотрюсь получше?

Первая папка не вызывает вопросов. В ней банковские выписки тридцатилетней давности. Гарантийные талоны на холодильники и микроволновки, давно отправившиеся на свалку. Старые счета за корма для животных. Ничего стоящего. Следующая папка разделена на три части: Джессика, Ребекка, Стиви. Поборов искушение перейти сразу к своему файлу, я начинаю с документов Джесс.

Сверху лежит ее свидетельство о рождении. Я представляю, как родители сидят напротив служащего регистрационного отдела в мэрии некоего безымянного города; мама держит на руках ошарашенную Джесс, а папа, пунцовый от гордости, диктует имя новорожденной: «Д-Ж-Е-С – С-И-К-А М-Э-Й С-Т-Ю-А-Р-Т».

Детские фотографии. В младенчестве. В возрасте двух-трех лет. Вот Джесс в школьной форме и в спортивном костюме. Вот сертификат об успешно сданном экзамене по фортепиано. Школьные ведомости. Джессике есть чем гордиться в этом семестре! Она усердная ученица и заканчивает год со вторым результатом в классе.

Я переворачиваю страницу и вижу маленький квадратный снимок в прозрачном пластиковом конвертике; он дрейфует там, словно одинокая лодка посреди моря. Джесс, в легком ситцевом платье без рукавов, стоит у входа в наш дом на ферме. Ее взгляд почему-то опущен, а тоненькие руки безвольно висят вдоль тела. Я вынимаю снимок из кармашка и несу к окну. Этой фотографии явно не меньше сорока лет, однако она в идеальном состоянии, словно ее никогда не доставали.

В этот момент Эш вдруг обхватывает ручонками мои лодыжки; он приполз ко мне со своего одеяла под окном. Я беру его на руки, и на мгновение у меня мелькает мысль, что фотография попала в этот раздел по ошибке, потому что на самом деле та девочка – я. Мы с Джесс похожи как две капли воды, мне многие говорили – и Лекс, и Нейтан, и Сэм. Но этот снимок я бы запомнила – у меня очень мало детских фотографий, да и платья такого никогда не было.

И тут я замечаю это.

Свободное летнее платье на пуговицах не должно обтягивать живот, но оно обтягивает. Чуть ниже талии безошибочно угадывается характерная выпуклость.

Я подношу фото к лицу и внимательно разглядываю. Может, под платьем подушка? Может, Джесс просто во что-то играет? Но на снимке она уже подросток, вымахала почти с дверной проем, – поздновато для игры в дочки-матери. А может, у нее тогда был кратковременный «период пухлости», о котором я не знала, и она просто сильно поправилась за лето, налегая на чипсы? Однако ее бедра и руки тонкие как веточки, а живот напоминает футбольный мяч, втиснутый в рождественский чулок.

– Ма-ма! – лопочет Эш.

Я, конечно, не думаю, что он и в самом деле зовет меня; всего лишь тренируется произносить разные звуки. Однако тронута до глубины души. Я закрываю папку и кладу ее на односпальную кровать Джесс, над изголовьем которой висит черно-белый постер со Стиви Никс[53].

Сунув фотографию в задний карман джинсов, я несу Эша в кухню, чтобы налить ему молока.

Пока он пьет, обхватив бутылку пухлыми пальчиками, я гадаю, что случилось с ребенком Джесс. Наверняка произошло что-то невыразимо печальное, иначе мне бы об этом рассказали. Может, она отдала его на усыновление? Или на воспитание в семью отца, кто бы им ни был? А может, он умер во время родов. Сколько ей тогда было? Пятнадцать? Шестнадцать? Фотография сделана летом – видимо, она тогда как раз приехала на каникулы из школы-пансиона. Мне, наверное, не было и двух лет, поэтому я ничего и не помню.

Я вынимаю фотографию из кармана и приглядываюсь. Нет, что-то не сходится. Школа-пансион, где Джесс училась в старших классах, была католической и управлялась монахинями – ежедневные молитвы перед сном, службы по утрам. Они точно не потерпели бы в своих стенах подростковую беременность. Да и вряд ли ученицы имели возможность знакомиться с мальчиками. Нет, это не могло произойти, пока она училась там. Но тогда… неужели она была еще младше? Бред какой-то. Не могла же она забеременеть в четырнадцать? Это было в то лето, когда мы переехали в новый дом, после того как закончился срок аренды предыдущего. В то лето, когда я родилась.

Лето, когда я родилась.

Фотография выскальзывает у меня из рук и плавно приземляется на пол, словно бумажный самолетик.

Джесс!

Я выкрикнула бы ее имя вслух, не сиди в тот момент Эш у меня на коленях, но он здесь, смотрит на меня своими черными глазищами, жадно допивая молоко (Пожалуйста, мамочка, еще!). Поэтому мы остаемся в плетеном кресле, и я пытаюсь убедить себя, что все это какая-то ерунда. А фотография так и лежит на полу неразгаданной тайной.

Вернувшись в комнату Джесс, я опускаю Эша на пол вместе с его бутылочкой и снова открываю папку. В следующем файле после подросткового фото лежит целый ворох юношеских достижений: табели с отличными оценками, дипломы о присвоении степени. Ни единого упоминания о рождении ребенка: ни записей о вакцинации, ни документов об усыновлении. Дальше начинается часть, посвященная Ребекке; прежде чем перевернуть страницу, я торопливо пробегаю глазами табели с посредственными оценками и результатами экзаменов и вспоминаю, как папа ими гордился. Наконец начинается раздел, посвященный мне.

Вот оно: мое свидетельство о рождении. Я видела его десятки раз – когда подавала документы на паспорт, на грин-карту, на открытие банковского счета. Предоставляла его, не глядя. Просто я тогда не знала, куда смотреть.

Зато теперь, когда впервые смотрю на него по-настоящему, к горлу подступает комок. Там указано мое имя, имена родителей, но в графе «Место рождения» указана не провинциальная больница, как у Джесс и Ребекки, а название нашей фермы.

– Стиви? – Джесс заглядывает в комнату. – Чай будешь? Я как раз поставила чайник.

И, уже собираясь уходить, замечает лежащую на кровати фотографию. Должно быть, она знала, что я найду снимок – или еще какую-нибудь улику. Должно быть, она на это надеялась. Джесс наклоняется, чтобы поднять ее – худенькую беременную девочку в ситцевом платьице, с безвольно опущенными руками, – и слезы катятся у нее по щекам.

Шестьдесят

Я приехала с двумя чемоданами, а уезжала с половиной контейнера вещей. Трое мужчин пришли ко мне в квартиру, чтобы запеленать мои пожитки в пузырчатую пленку и уложить в коробки: концертные афиши в белых рамах, выкраденные из гостиниц подносы для мини-бара, кроссовки, в которых я бегала вдоль Ист-Ривер, джинсы, которые надевала на первое свидание и обитый розовым велюром диван.

Когда я расписалась в накладных и грузовик с моим нехитрым скарбом благополучно уехал, мне вдруг пришло в голову, что можно было купить новые вещи вместо того, чтобы платить за пересылку старых через Атлантику. Но в таком случае я бы по ним тосковала. Все эти вещи – доказательства, воспоминания; и когда спустя три месяца я их распакую в обшарпанной лондонской квартирке, которую сняла «заочно» на первые два месяца, у меня сразу потеплеет на душе. Это я носила тогда-то. Туда ходила с тем-то. И все это действительно происходило.

– Ты правда собираешься провести свой последний вечер в Нью-Йорке именно здесь? – спросил меня Нейтан двумя месяцами ранее, когда я сказала, что забронировала билеты. – Хочешь, чтобы мы потягивали коктейли за тридцать долларов и смотрели, как замшелый режиссеришка играет на духовом инструменте? Вечером накануне вылета в Лондон, куда ты уезжаешь навсегда?

– Ага, – кивнула я.

– Возможно, тогда тебе и в самом деле незачем тут оставаться.

Мы все еще не отошли от похмелья после моей вчерашней прощальной вечеринки – к счастью, потому что коктейли и правда стоили по тридцатке за штуку. Пока Нейтан одобрительно бормотал что-то насчет приглушенного света, выгодно оттенявшего его свежевколотый ботокс, я вспоминала, как Джесс дрожащим голосом спросила меня о планах на вечер. Услышав ответ, она сказала, что любит джаз и не прочь составить нам компанию.

– Только не подумай, что я навязываюсь. В конце концов, мы с тобой уже провели прощальный ужин, – робко добавила она.

– Приходи, конечно! Ты нам не помешаешь. Я должна была сама тебя позвать, – совершенно искренне ответила я. К моему разочарованию, чуть позже она перезвонила и сказала, что все билеты уже распроданы.

– Ты покачиваешь головой в такт музыке, – заметила я, когда заиграла вторая мелодия.

– Заразительная штука, ты была права, – улыбнулся Нейтан.

– И что я буду без тебя делать?

– Заводить ребенка? Взрослеть? Ты обо мне напрочь забудешь. Может, увидев мое фото в соцсетях, вспомнишь, как мы когда-то зажигали, а потом опять вернешься к грязным подгузникам, стерилизаторам бутылочек и детским песенкам – или чем вы там, мамаши, обычно заняты.

– Ты же говорил, что я пожалею?

– Тогда я еще надеялся удержать тебя здесь.

– Вообще-то в моем отъезде есть и твоя вина; надеюсь, ты не станешь отрицать?

– Знаю, знаю. Спермагейт. Но все равно чувствую, что меня тупо кинули. Между прочим, Дженна тоже. Она говорит, что, когда вы познакомились, ты обещала ей дружбу на бессрочной основе.

– Она ведь не обиделась, что я не позвала ее сегодня?

– Нет. Она все понимает. У нас же с тобой особые отношения.

– Знаешь, я пока не отказываюсь от идеи получить грин-карту. Может, я еще вернусь.

– Не вернешься.

– Тогда приезжай в гости.

– А ты тогда начинай искать локации для фотосессий. Контент сам себя не напилит!

– Вопрос в том, сможешь ли ты вырваться из лап Брайса и ваших собак.

– Да уж, мое маленькое нью-йоркское семейство держит меня в узде. Кстати, Брайс хотел попрощаться – ничего, если он заглянет к тебе чуть позже?

– Ладно.

Я не была уверена, что столь поверхностное знакомство – достаточное основание для таких церемоний. Мы с Брайсом встречались всего пару раз; Нейтан не любил нас «смешивать».

– Это потому, что я слишком много знаю? – спросила я однажды, и он нахально улыбнулся.

Такси остановилось возле моего дома.

– Приехали. Вот и твой дворец, – сказал Нейтан.

Брайс уже ждал возле топиария. При виде меня он вынул руки из карманов и шагнул навстречу, поправляя на ходу шарф и заметно нервничая.

– Хотел пожелать тебе удачи на следующем жизненном этапе, – сказал он.

– Спасибо, Брайс. Позаботься о нем в мое отсутствие, обещаешь?

Мы неловко обнялись. Вид у него был смущенный и немного виноватый. «Я знаю, что обидел тебя, и мне ужасно жаль», – читалось на его лице.

– Если что, я не обижаюсь, – сказала я.

– Спасибо, Стиви, – ответил он.

После того как Брайс ушел, Нейтан хотел было подняться со мной на лифте в пустую квартиру, но я сказала, что не люблю долгих прощаний – и без того на душе тоскливо. Тогда он протянул мне маленькую кожаную коробочку.

– Береги, как зеницу ока. Кучу денег за нее отвалил!

Мы обнялись на прощание, и он ушел, не оглядываясь.

Шестьдесят один

– Может, выйдем на улицу? – предлагает Джесс.

Ей жарко, мне тоже; перед глазами мелькают яркие вспышки – отдаленные предвестники мигрени.

– Давай, – говорю я. Свежий воздух не повредит.

Я беру на руки Эша, который удивленно переводит взгляд с Джесс на меня и обратно. Что-то произошло, и он это чувствует. Я встаю; комната ходит ходуном.

– С тобой все хорошо? – спрашивает Джесс.

Вдохнув поглубже, я крепко прижимаю к себе Эша обеими руками.

– Вроде да.

Мы беззвучно спускаемся в носках по лестнице – мимо вышивки с изображением поваленных ураганом деревьев, мимо выцветшего аэрофотоснимка нашей первой фермы – и выходим на задний двор.

Затем садимся бок о бок на серую тиковую скамейку, и Джесс нашаривает в кармане своей джинсовой куртки пачку сигарет, но передумывает.

– Можешь закурить, – говорю я.

– Нет, только не возле ребенка.

Я расстилаю на скамейке между нами свой джемпер и усаживаю на него Эша. Ну скажи хоть что-нибудь, Джесс!

Наконец она начинает говорить; это похоже на прилив, пробивший стену песочного замка и медленно заполняющий крепостной ров, пока все не оказывается под водой.

– Я всегда хотела тебе рассказать, с самого твоего рождения.

– Так почему не рассказала?

– Потому что иначе мне бы не позволили тебя оставить.

Узнав, что Джесс беременна, мама сильно расстроилась. Она думала, что все теперь пойдет прахом – отличные оценки, место в престижном университете. Для папы это вообще стало настоящей трагедией, страшнее которой нельзя и вообразить: предательство, стыд, косые взгляды окружающих на растущий живот его дочери.

– Он хотел, чтобы ты сделала аборт? – слышу я собственный голос, удивляясь, что еще способна произносить хоть какие-то слова.

– Нет, Бог сохранил тебе жизнь, – отвечает Джесс.

И я понимаю, что она имеет в виду: родители всегда исправно ходили в церковь. Нельзя же в одно воскресенье благочинно слушать проповедь, а в другое – везти дочь на аборт.

– Отдать ребенка на усыновление – вот что он хотел, – продолжает Джесс. – А когда я отказалась, мама заявила, что они продадут ферму и переедут из деревни, где все их знали, и воспитают тебя как собственную дочь. Папа согласился – что ему еще оставалось? Он боялся, что иначе мама от него уйдет. Так они и сделали.

– А имя мне придумала ты?

– Да, только это мне и позволили.

Стиви Никс, постер на стене ее спальни! Я всегда недоумевала, почему выбрать для меня имя доверили Джесс.

– Иногда мне разрешали брать тебя на руки и давать бутылочку, но я ни разу не кормила тебя грудью, и спала ты в их комнате.

Когда она слышала среди ночи мой плач, то пробиралась на цыпочках к родительской спальне и с мокрым от слез лицом сидела под дверью, натянув ночнушку на колени.

По крайней мере, так она была рядом со мной. Когда мне было десять недель, ее отправили в школу-пансион. Конечно, она протестовала, грозилась обо всем рассказать школе. Но полная стипендия, престижное образование, шапочка и мантия, а также отец, который рос в нищете и не желал такой же участи своей дочери, вопреки всему, благодаря всему, – победили. Я представляю, как Джесс неотрывно смотрит на удаляющийся дом через заднее стекло автомобиля, и незримая лента тянет ее назад.

– Их можно понять, – говорю я. – Ты ведь была еще ребенком. А образование все-таки очень важно.

– Разве? Мне так не казалось. – Голос ее подводит, на запястье звякают браслеты; задрав голову, Эш с интересом разглядывает мерцающее на солнце золото. – Я была в замешательстве.

Она не знала меня: ей не приходилось обо мне заботиться, а дети в этом возрасте еще только-только начинают формироваться. Боль разлуки ощущалась как нечто абстрактное. Чувство вины, словно кровь, просачивалось сквозь веки, когда она закрывала их по ночам. А костяшки на пальцах белели – так сильно она сжимала кулаки, пытаясь удержать свою тайну в ладони, вынужденная лгать одноклассницам о новорожденной сестренке. Иногда ей начинало казаться, что я лишь плод ее воображения.

Я спрашиваю, стало ли легче со временем – ведь должно же было стать легче! Но Джесс качает головой и смотрит вдаль – туда, где за яблонями в поле и загоном для скота танцуют на ветру ясени. И говорит, что чем старше мы обе становились, тем отчетливее она понимала, чего лишилась. Тем больше беспокоилась, как это отразится на мне.

– Я до сих пор беспокоюсь, – добавляет она, повернувшись ко мне. – Говорят, первые несколько месяцев с мамой очень важны для формирования эмоциональной привязанности. Я всегда думала, не потому ли ты такая замкнутая, не потому ли отталкиваешь людей.

– Разве я такая?

– Ты избегаешь отношений, избегаешь близости.

– У меня же есть друзья. Хорошие друзья!

– А как насчет романтических отношений? Посмотри, что вышло с Сэмом.

– Кто бы говорил!

– Да, и теперь ты знаешь причину. Я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.

Мы смотрим на Эша, который сидит на моем джемпере, играя с резиновым жирафом.

– Сэм тебе и правда очень нравился, да? – спрашиваю я.

– Он напоминал мне твоего отца.

Моим отцом был мальчик по имени Джейкоб; они с Джесс дружили еще с начальной школы. Длинные ноги в коротких шортиках, розовые зефирки над костром (Поджаренные они еще вкуснее, как карамель!), безмолвное небо и звезды – такие яркие, что и фонарик не нужен, чтобы дойти до дома. С Джейкобом всегда было так легко! Они понимали, что делают, но все равно пришли в ужас, когда это случилось, они ведь были еще школьниками. Видел ли он меня? Пару раз, украдкой, и сказал, что нет ничего прекраснее.

Джесс пожимает плечами и отводит взгляд; вид у нее серьезный и печальный, как у той четырнадцатилетней девочки на фото.

– Если бы мы встретились сейчас, у нас не было бы ничего общего, – бросает она с показной небрежностью, как бросают соль через плечо.

Я не верю ей ни на секунду.

– Где он сейчас?

– Понятия не имею. Мы потеряли связь. Не только из-за папы – в этом есть и моя вина. Я уехала в университет; он писал, но я не отвечала. Невозможно было притворяться, что мы с тобой сестры, продолжая общаться с ним. Ребекка однажды видела его в машине, припаркованной на лужайке напротив наших ворот… Знаешь, Стиви, я думаю, ты могла бы найти его, если бы захотела.

– Как он выглядел? – спросила я.

– Ростом шесть футов, – отвечает она, – даже в свои пятнадцать; волосы цвета воронова крыла и ласковые, черные, как ночное небо, глаза. Я представляю, как она говорила это и ему – подростки любят говорить друг другу такие вещи.

У Эша черные глаза. Я улыбаюсь, и сотни вопросов роятся у меня в голове.

Почему она не приехала и не забрала меня – когда стала старше? Почему не убедила их позволить мне жить с ней?

– Я пыталась, – вздыхает она.

– Когда?

Она спрашивает, помню ли я те выходные, когда она приехала сюда, заварила чай и позвала их в гостиную. Тот самый скандал.

– Да. Я подслушивала под дверью. Ты хотела, чтобы они приехали в Лондон и увидели, как ты живешь.

– Нет, никто не стал бы скандалить из-за таких пустяков.

Джесс тогда заявила родителям, что мне пора переехать к ней, узнать правду. Все это время у меня в голове была неправильная картинка!

– Но папа ответил: «Только через мой труп». Сама мысль о том, что тебя увезут, что ты переедешь со мной в Лондон, приводила его в ужас.

– В детстве я думала, что ему на меня наплевать.

– Он всегда тебя любил. По-своему, но любил.

– А мама? Как она отреагировала?

– Мама сказала, что уговор есть уговор. Она не хотела тебя отдавать. Даже когда ты переехала в Нью-Йорк, она твердила: «Джесс, не рассказывай ей пока; зачем ее лишний раз будоражить? Ты ведь все равно будешь ее постоянно видеть! Не надо ей ничего говорить». И я отступила. В конце концов, это она тебя воспитала. И по праву могла называть себя твоей матерью. В отличие от меня.

Я вспоминаю, как безуспешно высматривала Джесс в толпе встречающих, нарезая круги по залу прилета, какой отстраненной она зачастую казалась, даже когда я была рядом. Жила в ее квартире. Сидела бок о бок с ней в ресторане, пока она изучала меню и вертела в руке вилку, избегая моего взгляда. Я вспоминаю о нашей совместной поездке на побережье, когда она рассказала мне о своей проблеме с алкоголем и о письмах из Англии, которые остановили ее падение.

Теперь я понимаю. Невысказанные слова беззвучно крутятся в голове, как пленка в магнитофонной кассете.

Я кладу Эшу в ротик указательный палец (наша новая игра), и он вгрызается в него своими крошечными зубами, словно щенок.

– Знаешь, – продолжает Джесс, – когда я узнала, что ты возвращаешься в Лондон, то подумала, что твой переезд в Нью-Йорк был моим вторым шансом, который я упустила; что ты будешь прекрасной матерью, которой я так и не сумела стать.

– Меня точно нельзя назвать прекрасной матерью.

– Ты что! Глядя на вас вдвоем, по-другому и не скажешь!

– Мне было очень тяжело. Долгое время я совсем не испытывала к нему материнских чувств. Я скучала по работе, по своей карьере. Я забыла, кто я есть на самом деле. Мне было так невыносимо сидеть с ним круглыми сутками, что я тысячу раз задумывалась – мне стыдно тебе в этом признаваться, зная, через что ты прошла со мной, – не совершила ли я фатальную ошибку.

Те первые несколько месяцев в четырех стенах один на один с вопящим существом выбили меня из колеи. Я думала, что стану матерью в мгновение ока, как только прорежется головка, но это происходило медленно и постепенно, как и сами роды, – через бесконечные кормления, грязные подгузники и бессонные ночи, на протяжении долгих часов, дней и месяцев. Пока наконец она не появилась – хотя, возможно, присутствовала всегда, а я ее просто не замечала, не могла и не хотела замечать, из страха, что она вдруг исчезнет, – появилась тихо-тихо, без фанфар, как медленно отворяющаяся дверь. Любовь.

– Бедная моя малышка. – Мы обе плачем. – Прости меня! Я и понятия не имела, как тебе плохо. Почему ты мне ничего не сказала?

– Я хотела признаться, когда ты у нас гостила…

– Жаль, что так и не решилась.

Джесс обнимает нас с Эшем, и мы будто становимся одним целым.

– Когда мама умерла, – говорит она, – я не плакала. Ни разу. У меня были смешанные чувства. Я думала, что давно преодолела все обиды. И смирилась с твоим отъездом из Нью-Йорка. А потом меня снова накрыло. Иногда я ее ненавижу. Да, она о тебе заботилась; благодаря ей ты стала той, кто ты есть. Если бы она не взяла твое воспитание на себя, я никогда не смогла бы добиться того, чего добилась. Но она не позволила мне быть твоей матерью, и это все перевешивает. Не уверена, что смогу ее когда-либо простить.

– Джесс, – немного отстранившись, я заглядываю ей прямо в глаза, – я стала такой, какая есть, в том числе благодаря тебе! Я ведь переехала в Нью-Йорк не потому, что ты там жила, а потому, что ты показала мне путь. Моя целеустремленность, мои амбиции – это все ты.

Джесс пристально смотрит на меня своими турмалиновыми глазами; она хочет мне верить. А потом спрашивает, можно ли подержать Эша. Тебе не нужно просить разрешения, говорю я; тогда она берет его на руки, и он расплывается в улыбке.

– Пойдем, Стиви, покажем Эшу барашков.

Когда я принимаю приглашение, Джесс преображается на глазах: лицо ее сияет улыбкой, кожа разглаживается, словно холст средневекового портрета после реставрации.

– Я помню, как приходила сюда с тобой. Ты говорила: «Баласки!» Показывала на них пальцем и гладила их курчавые шубки. Тебе было годика полтора.

Я смеюсь.

– Ты как, Стиви? – обеспокоенно спрашивает она. – Для тебя это, наверное, огромное потрясение. Так много нужно переварить.

Пожалуй, даже слишком много. Честно говоря, я просто в шоке. Зато вспышки перед глазами больше не мелькают. Переступив с ноги на ногу, я ощущаю твердость почвы под примятой травой. Мой сын сидит у Джесс на руках, счастливый и довольный. Я прижимаю пальцы к запястью, чтобы проверить пульс. Медленный. Ровный. Должно быть, в глубине души я всегда знала, какая-то часть меня всегда помнила – именно поэтому я сейчас так спокойна. То, что шаталось, обрело наконец опору.

Папа идет к нам через загон, в руке у него ведро, позади семенят бараны и овцы.

– Стало легче или сложнее? – вполголоса спрашивает Джесс.

– Ты о чем?

– После того как ты узнала, почему папа так себя вел? Услышав про твою беременность, он наверняка подумал, что история повторяется.

– Только тебе было четырнадцать, а мне почти сорок, – улыбаюсь я. – Да и обстоятельства немного разные.

– Для него мы обе по-прежнему малышки.

Когда я возвращаюсь в дом, папа стоит на кухне, наливая в чайник воду.

– Папа, я все знаю, – говорю я. – О Джесс и о том, что произошло.

Поначалу я не могу заставить себя на него посмотреть, встретить его взгляд. Но когда наконец поднимаю голову, папа кажется таким маленьким, испуганным и печальным.

– Прости меня, – говорит он.

Я делаю шаг вперед, затем еще один и крепко-крепко его обнимаю.

Шестьдесят два

Спустя годы после моего увольнения я случайно натыкаюсь на Лекса в Нью-Йорке.

Я приезжаю туда по делам. Мне нравится так говорить: звучит внушительно, словно консалтинговое агентство, которое я недавно открыла, – полноценная, солидная фирма. Понадобилось немало времени, чтобы вновь поверить в себя. Сокращение выбило почву у меня из-под ног, и моя самооценка рухнула, как игрушечная пирамидка. К счастью, выходное пособие оказалось более чем щедрым (хотя мне и противно произносить это слово), а наработанные за долгие годы в клубе связи помогли продержаться на плаву, пока я не встала на ноги и не решилась открыть собственную компанию.

Хотя главным образом я приехала, чтобы повидаться с Джесс. Конечно же, наши отношения изменились после того, как я все узнала. Не в одночасье, а шаг за шагом – «поэтапно», как говорит Джесс, которая планомерно приближается к месту в совете директоров. Мы договорились встречаться каждые полгода: то она прилетает в Лондон, то я – в Нью-Йорк.

Иногда я приезжаю одна. Нам есть что обсудить – по сути, целую жизнь. Лучше это делать без отвлекающих факторов, а Ребекка всегда рада взять к себе Эша на несколько дней. Но чаще я беру его с собой. Мы бесстрашно выдерживаем восьмичасовой перелет и его последствия, чему я очень рада. Без него я тоскую; мне страшно его не хватает.

Пока я работаю, Джесс приглядывает за Эшем – заботится о нем, как говорят в Америке.

– Какой смысл в руководящей должности, если не можешь сам составлять расписание или брать выходной? – говорит она.

У них с Эшем появляются свои традиции: многочасовая прогулка на детской площадке с зеленым паровозиком возле Вест-Сайд-Хайвей[54]; пломбир с разными наполнителями в кафе-мороженом неподалеку от моей старой квартиры. И хотя теперь я точно знаю, что дети в Нью-Йорке все-таки есть – как и все необходимое для их воспитания, – у меня здесь всегда возникает такое чувство, будто я привезла контрабандой экзотическое животное. Я постоянно ловлю на себе удивленные взгляды, с трудом толкая коляску по неровным тротуарам (сначала с младенцем, потом с двухлеткой), чуть позже – гуляя по Манхэттену с семенящим рядом малышом; и постоянно борюсь с желанием купить ему шумозащитные наушники и маску, которая не пропускала бы загазованный воздух и шлейфы марихуанного дыма. Порой я задумываюсь, не лучше ли нам с Джесс держать его в помещении, на строгом карантине.

Но мы никогда так не делаем, потому что Эш обожает гулять по Нью-Йорку. Он не меньше моего очарован этим городом: непривычными звуками сирен и желтыми такси, яркими букетами всех цветов и оттенков возле уличных магазинчиков, собаками в стильных одежках и установленными на тротуарах надувными крысами[55] высотой с двухэтажный дом. Когда я привезла его впервые, он поднял на меня круглые от удивления глаза и развел ладошками – мол, что это за странное место? А я улыбнулась и сказала:

– Мы в Нью-Йорке, малыш. Настоящий дурдом, согласись? И как я умудрилась прожить здесь так долго?

Я частенько об этом задумываюсь. Нынешний Нью-Йорк похож на более отчетливую версию прежнего себя – будто кто-то обвел его контуры перманентным маркером. Вечером, уложив Эша, мы с Джесс располагаемся на бежевом диване напротив окна и говорим, говорим… Восполняем пробелы, рассуждаем о том, как могла бы сложиться наша жизнь, и приходим к одному и тому же выводу: что бы ни происходило, ночь всегда будет сменяться утром.

Джесс теперь тоже другая. Или мне это лишь кажется в свете открывшихся обстоятельств? Нет, вряд ли. С каждым разговором ее голос звучит все тверже, громче, увереннее. У нее даже осанка меняется. Раньше ее часто спрашивали, не изучала ли она технику Александера[56], потому что она всегда ходила с ровной, как у балерины, спиной, контролируя каждое свое движение; и никогда не сутулилась – в отличие от меня. Но сейчас ее руки двигаются свободно, подбородок и плечи опущены. Из-за этого она выглядит старше, зато более расслабленной. Счастливой.

Мамы (ее мамы, не моей) больше нет. Чувства, которые я к ней испытываю, – сложные, противоречивые; они похожи на упрятанный в дальний ящик клубок проводов, которые никто не собирается распутывать. Она любила и оберегала меня ревностно, однако все же недостаточно сильно и непрерывно; потому что не была моей настоящей матерью.

Мы с Джесс дискутируем об этом часами, пытаясь понять, кто же кого защищал. Но потом вспоминаем что-нибудь о маме: ее любимый афоризм, привычку пощипывать мочку уха в минуты задумчивости… Я рассказываю, как она обожала Эша. Как кружила в тот день по моей квартире с ним на руках; рассказываю снова и снова, потому что у меня так мало воспоминаний о них вдвоем, что я цепляюсь за немногие имеющиеся, бесконечно прокручивая их в памяти. Затем мы с Джесс говорим о мелких, но оттого не менее важных вопросах, оставшихся без ответов: болела ли я ветрянкой? В каком возрасте Джесс начала ходить? Это знала только мама. И тогда, обнявшись, мы плачем и прощаем ее, после чего весь цикл повторяется сначала.

Единственный человек, помимо Джесс, с кем я непременно вижусь, приезжая в Нью-Йорк, – это Нейтан. Конечно, случается порой натыкаться на знакомых: уж слишком Манхэттен тесный. Иногда это хороший друг или подруга, и тогда я радуюсь встрече; они ругают меня, что не выхожу на связь, и мы идем чего-нибудь выпить или ужинаем в ресторане. Чаще это менее приятные люди, поэтому я предпочитаю перейти на другую сторону улицы или делаю вид, что не заметила: парень с сайта знакомств или бывший коллега, с которыми я намеренно оборвала все контакты.

В мой нынешний приезд это Лекс.

Зайдя в ресторан, я сразу понимаю, почему Нейтан выбрал именно его. Минималистичный интерьер в скандинавском стиле прекрасно смотрится при свете летнего дня, когда солнце золотит своими лучами белоснежные стены. Блюда, которые официанты выносят из кухни, представляют собой маленькие шедевры: гнездо, заполненное крошечными голубыми яйцами в темную крапинку; мшистый холмик диковинного гарнира со свиными ребрышками. На круглом столике в углу стоит табличка «Зарезервировано». Я сажусь и начинаю машинально прикидывать, с какого ракурса получатся самые удачные снимки, хотя знаю, что последнее слово все равно останется за Нейтаном. Он, как всегда, опаздывает. Коротая время до его прихода, я пытаюсь решить, стоит ли нам выпить здесь или лучше пойти прогуляться – на улице еще тепло, к тому же я скоро вернусь в Лондон и долго еще не смогу выйти из дома без верхней одежды. И вдруг замечаю сидящего у барной стойки Лекса.

Он один. И явно никого не ждет – это попросту невозможно, так как места по обе стороны от него заняты людьми, беседующими со своими соседями. Вставив в уши проводные наушники от Apple, он ковыряет вилкой салат и пролистывает телефон.

Живя в Нью-Йорке, я и сама обожала так делать.

Даже не верится…

Если подойти ближе, наверняка можно заметить выглядывающие из-под шапочки седые прядки чуть ниже висков и в области шеи. Но с того места, где я сижу, он кажется таким же, как и четыре года назад, когда я видела его в последний раз.

Лекс.

На мгновение у меня возникает мысль его окликнуть; потом я вспоминаю о маме, которая наверняка сказала бы, что не стоит ворошить прошлое, что жизнь слишком коротка и что надо уметь прощать. А еще – о словах Ребекки: «Возможно, это увольнение – лучшее, что с тобой случалось», и понимаю, как же она была права.

Нет.

– Пожалуй, мы сегодня пойдем в другое место, – говорю я девушке-администратору.

И, прежде чем она успевает ответить, толкаю дверь на улицу, достаю из сумки телефон, печатаю: «Встретимся в винном баре на Десятой» и нажимаю «отправить».

Шестьдесят три

Холодильник уже несколько дней подозрительно дребезжит. Надо бы спросить Ребекку, нет ли у нее знакомого мастера; добавить «починить холодильник» к списку дел, сразу под «записаться на стрижку» и «забрать белье из химчистки». Этот список становится все длиннее, потому что у меня вечно не хватает времени.

За стенкой, в спальне, просыпается после дневного сна Эш, и я иду к нему. Не так давно он перебрался в кроватку побольше, доставшуюся ему «по наследству» от Лили и Пенни. До этого мы с ним спали в одной комнате, как сиротки в дортуаре, – я на придвинутой к окну двухместной кровати, а он в своей деревянной, у самой двери. Теперь же я сплю на раскладном диване в гостиной.

– Готовься переезжать, – сказала Ребекка, отдирая от изголовья принесенной кроватки наклейки с единорогами. – Тебе нужна отдельная комната.

Она права: в скором времени я начну подыскивать новую квартиру, когда возьму еще пару клиентов, и с деньгами станет получше. Ну а пока мне совсем не трудно каждый вечер раскладывать диван; я рада, что моя бывшая спальня превратилась в детскую с книжными полками на стене, кукольным домиком и деревянным гаражом на полу – Эш сам поднимает и опускает автоподъемник. Я не сомневаюсь, что поступила правильно, выделив ему отдельное пространство.

В прошлый уик-энд Нейтан приезжал ко мне в Лондон. Они с Эшем и раньше встречались: Нейтан прилетал на мое сорокалетие, а когда я привозила Эша в Нью-Йорк, всегда настаивал на «совместной прогулке». Но в этот раз он с удивлением заметил, как сильно изменился его крестник.

– Этот ребенок хоть когда-нибудь замолкает?

– Едва ли. Он у меня балаболка – весь в крестного.

– Мне за ним не угнаться. А тебе не приходило в голову, что твой сын, возможно, гений? Когда мы гуляли на детской площадке, он спросил у меня, сколько «во всем миле человеков». По-моему, он явно опережает в развитии обычных трехлеток!

– Намного. Мои гены!

Мы сидели на оранжевом диванчике в люксе Нейтана под триптихом из фотографий бульдогов в неоновых рамках.

– Честно говоря, это почти ничем не отличается от моей работы в журнале пятнадцать лет назад, – сказал он, вынимая бутылку шампанского из ведерка со льдом и наполняя мой бокал. – Гостиничная сеть оплачивает мне перелет, проживание, питание… Все, что от меня требуется, – пилить контент. Притом что вряд ли хоть один из моих подписчиков способен выложить полторы штуки баксов за ночь в таком отеле. Впрочем, мне грех жаловаться на жизнь! – Он поднял бокал. – А как у тебя с Джесс? Все еще отказываешься называть ее мамой?

– Нейтан! Ты прекрасно знаешь, что я называю ее Джесс.

– Может, твои чувства к ней стали более… дочерними?

– Да не особо. Хотя мы очень близки.

– Думаю, рано или поздно вы к этому придете. Буду следить за развитием событий. Кстати, эта цепочка тебе очень идет. Все-таки у меня отличный вкус, согласись?

– Несомненно, – сказала я, коснувшись крошечного изумрудика на пальце золотой руки-застежки. А потом повернулась к Нейтану и спросила: – Скажи честно, ты догадывался?

– Насчет Джесс?

– Ты же видел нас вместе чаще, чем кто-либо другой.

Вздохнув, он откинул со лба челку.

– Не знаю, Стиви. Думаю, я всегда чувствовал, что здесь что-то не так. То, как ты о ней говорила, разница в возрасте… Все это было странно. Она производила впечатление робкого, нерешительного человека. Что совершенно не вязалось с образом суровой начальницы. А как она на тебя смотрела! С каким-то диким отчаянием. Так что – да, у меня были некоторые подозрения.

– Почему ты ничего мне не говорил?

– Это прозвучало бы как бред сумасшедшего. И потом, можешь не верить, но я не считал себя вправе лезть в вашу жизнь.

– Почему тогда я не видела того, что видел ты?

– Думаю, видела. И в глубине души тоже знала: что-то здесь не так.

А ведь он прав. Где-то на задворках моего сознания всегда звучал отдаленный гул, неясный, едва различимый шепот.

– Да, – кивнула я.

– Было бы где разгуляться моему психотерапевту! Прям именины души! Я даже сам стал задумываться. У меня ведь тоже большая семья, значительная разница в возрасте с братьями-сестрами…

– Нейтан!

– Ладно, ладно, ты права. И все-таки… везет же тебе! А вот моя мама точно моя мама, хотя и предпочла бы ею не быть. Ну а с отцом – то есть дедушкой – вы теперь чаще видитесь?

– Где-то раз в два месяца. Они с Эшем прекрасно ладят. Ты ведь знаешь, как Эш тянется к мужчинам – он и от тебя в восторге. Но при виде моего папы просто сияет.

Поначалу я думала, что навещаю папу из чувства долга – ведь ему так одиноко; да и мама очень этого хотела бы. Но со временем заметила, что с нетерпением жду очередной встречи, возможности побыть на природе. Живя в Лондоне, я часто скучаю по сочной зелени полей и лесов, по беспрестанному пению птиц и жужжанию насекомых, по зреющему на полях урожаю, по ночной тишине и звездам. Возможно, я просто скучаю по маме.

Я еще не до конца простила папу за его роль в сохранении тайны, за отношение к Джесс и за равнодушие ко мне. Но теперь я вижу подоплеку – так проявляется текстура ткани, если разглядывать ее под микроскопом. Гнев порождается страхом, но победить его может только любовь. Теперь я это понимаю. Но в последнее время все чаще задумываюсь (и хотя пытаюсь гнать от себя эту мысль, она упрямо пробивается вновь, словно сорная трава): что если отчуждение между мной и отцом вызвано какой-то другой причиной? И тот факт, что я появилась на свет в результате подростковой беременности, здесь вообще ни при чем?

– Она хотела, чтобы ты принадлежала только ей, – сказала как-то Джесс о маме.

Вот я и думаю: может, когда я была малышкой, мама не подпускала ко мне не только Джесс, но и папу? Лишившись карьеры, она решила лишить нас отношений. Мы с папой так редко оставались наедине.

– Стиви, не приставай к папе, – только и слышала я в раннем детстве.

А на мои «почему?» мама отвечала, что он доит коров, или задает корм скоту, или прилег отдохнуть после тяжелого дня. Всякий раз я неохотно подчинялась, пока в конце концов не перестала задавать вопросы.

Я внутренне содрогаюсь, когда думаю об этом. С корнем вырываю из сердца ядовитый сорняк и мысленно возвращаюсь к папиному телефонному звонку, на котором настояла мама; умирая, она пыталась нас воссоединить. Вот это на нее похоже. И теперь мы с папой заново сшиваем разорванное лоскутное одеяло наших отношений из общих клеток, воспоминаний и времени, раскапывая в процессе драгоценные крупицы схожих интересов.

Мы оба стараемся. На прошлой неделе, когда Йонна заболела, папа приехал в Лондон и целый день присматривал за Эшем.

– Парень вел себя прекрасно, – отчитался он вечером. – Чего не скажешь обо мне.

Оказалось, Эш сегодня захотел покататься на беговеле в парке, и папа случайно прищемил ему подбородок застежкой шлема; на коже осталась едва заметная отметина.

– Бедняжка рыдал добрых пять минут, – добавил папа, и мне вдруг стало так его жаль.

– Не переживай! – улыбнулась я. – Через неделю и следа не останется.

– Это моя вина, – продолжал сокрушаться папа.

И тогда я обняла его и сказала:

– Шшш, не кори себя! Со мной постоянно такое случается.

Меня потрясло его отчаяние, его неравнодушие.

Под конец мы с Нейтаном решили где-нибудь поужинать и вышли на узкие улочки Сохо.

Я повела его в старый мрачноватый ресторанчик со свечами в винных бутылках, а затем в обшарпанный подвальный бар. Когда мы выпили по коктейлю и пошли на второй круг, Нейтан, конечно же, спросил, удалось ли мне встретиться с биологическим отцом. Я ответила, что мы пока только переписываемся. Отыскать его не составило труда, и он очень обрадовался, когда я его нашла; когда-нибудь мы обязательно встретимся, но не сейчас.

В полночь я попросила Нейтана проводить меня до метро. Потому что вспомнила, как утром Эш цеплялся за мой джемпер: «Нет, мамочка, не уходи на работу!» Мне хотелось поскорее оказаться дома, проскользнуть в тишину его комнаты, склониться над его кроваткой, вдохнуть его сонный запах, укутать выпроставшуюся из-под теплого одеяла ножку. Я могла бы проделать весь путь до дома бегом – даже с закрытыми глазами.

Я пинаю холодильник. Эш, который сидит на полу и рисует, поднимает глаза.

– Мамочка, ему же больно!

Дребезжание прекращается.

– Вот видишь! – торжествую я.

Но тут холодильник опять начинает тарахтеть. А, чтоб тебя! Я вскидываю руки в бессильной ярости, и Эш весело хихикает. Я снова взмахиваю руками с усердием профессионального теннисиста и повторяю «ЧТОБ ТЕБЯ!» – на этот раз чуть более агрессивно. Эш заливисто хохочет, как будто в жизни не видел ничего забавнее; скрючившись пополам, он все смеется и смеется, пока у него не розовеют щеки. «Мамочка смешная!» – говорит он, переведя дух.

Когда Эш возвращается к рисованию, я беру в руки телефон. Мне должно прийти важное письмо по работе, а еще надо позвонить Ребекке насчет холодильника – сегодня пятница, и найти хоть какого-нибудь мастера на выходных просто нереально.

В сером небе за окном расползается голубая полынья. Я кладу телефон на кухонную столешницу. Дела подождут. Есть кое-что поважнее.

Я иду в прихожую, снимаю с вешалки свою куртку и шерстяное пальто Эша, присаживаюсь рядом с ним на корточки и кладу ему руки на плечи. Мы улыбаемся друг другу, и я поднимаю его с пола, а он обхватывает меня руками и ногами; тяжеленький стал – настоящий мальчишка!

– Одевайся, малыш, – говорю я, прижавшись щекой к его теплой, мягкой, гладкой как шелк щеке. – Давай-ка сходим в парк.

Благодарности

Благодарю своего агента, Анну Пауэр, за веру в мое творчество, ценные советы и профессионализм, а еще за то, что нашла для этой книги идеальный дом. Также благодарю своего замечательного редактора, Сару Сэвитт, которая помогла роману «Тише» увидеть свет – во всех смыслах, – и позаботилась о том, чтобы весь процесс оставил самое приятное впечатление. Мне невероятно повезло с вами обеими!

Огромное спасибо всем остальным сотрудникам «Вираго», включая Нитию Рэй, терпеливо сносившую мой перфекционизм и бесконечные правки, Грейс Винсент, Джейн Пикетт, Эмили Моран, Элисон Тулетт, Рэйчел Кросс и Софи Харрис за прекрасную обложку.

Я начала писать «Тише» в рамках курса писательского мастерства Faber Academy и хочу поблагодарить чудесную Джоанну Бриско, которая научила меня всем тонкостям написания романа, а также моих однокурсников за конструктивную обратную связь. Отдельное спасибо Марте Александер и Дженнифер Коулз за идеи. И всему коллективу Бридпортской премии: попадание в короткий список лучших романов укрепило мою веру в себя, как и знакомство с Аки Шильц и Анной Саут, чьи рекомендации очень мне помогли.

Спасибо всем друзьям и коллегам в Лондоне и Нью-Йорке, которые на протяжении долгих лет поддерживали мое увлечение писательством и весьма убедительно изображали искренний интерес, когда я заводила разговор о книге.

Спасибо редакторам журнала Condé Nast Traveller в США и Великобритании, в том числе Саре Миллер, Кларе Гловчевска, Клайву Ирвингу и Деборе Данн. А также Элоизе Смит, первоклассному соавтору и невероятно смелой женщине, на собственном примере доказавшей возможность успешного совмещения нескольких работ; Ханье Янагихаре за потрясающее чувство юмора и благоразумие, проявленные во время наших совместных вылазок. Ребекке Лэй – за то, что показала мне путь и отвечала на мои панические сообщения в WhatsApp (так и быть, не стану обижаться, что пока я писала одну книгу, ты успела закончить целых три). Лизе Маршалл – за лестные рекомендации и поддержку. Лейле Вудингтон и Бериту Блоку, лучшим в мире боссам. Хилари Бити и Сюзи Росс – за ценные мнения и замечания. И Колину Уолшу – патриарху издательского дела.

Хелен Даун, Луизе Меткалф, Эмер Линч, Нине Пол, Флоренсии Паницца, Генри Кларку, Зоуи Норридж, Анне Томас и Дженни Мэтисон – за всестороннюю помощь с книгой и не только. Алине Миндедал – за доброту и отзывчивость. Сердечная благодарность моим братьям Нику и Эду. А также всем женщинам, поделившимся своими историями, – спасибо вам за доверие!

«Тише» посвящена моим родителям, которые открыли для меня волшебный мир книг и очень помогали в работе над романом. Мама, спасибо тебе за то, что с таким энтузиазмом первой читала – и перечитывала – каждую главу и убеждала меня продолжать. А тебе, папа, – за неизменную поддержку.

И наконец, спасибо Адаму, без которого я никогда не начала бы эту книгу, не говоря уже о том, чтобы ее закончить. Спасибо, что убедил меня осуществить давнюю мечту, что вместе со мной радовался успехам и предлагал бесконечные варианты выхода из тупиков. А также Ф, Л и Б, которые наполняют мою жизнь радостью.

Примечания

1

Традиционный американский сэндвич родом из штата Мэн – булочка в стиле хот-дога, надрезанная сверху и слегка поджаренная, с начинкой из свежего мяса омара, смешанного с майонезом, сельдереем, лимонным соком и приправами. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

Трайбека (англ. Tribeca) – один из самых престижных и дорогих районов Нью-Йорка.

3

Метод гипнотерапии, используемый для подготовки к родам и сокращению боли в процессе. Базируется на трех составляющих: гипнозе, психологии, идее естественных родов.

4

Квартал Нью-Йорка, названный в честь Флэтайрон-билдинг (англ. Flatiron Building; дословно – «здание-утюг») – 22-этажного небоскреба на Манхэттене, расположенного на месте соединения Бродвея, Пятой авеню и Восточной 23-й улицы. Свое название здание получило из-за формы, напоминающей утюг.

5

Преобразование непрестижных городских территорий в районы для среднего и высшего класса с постепенным вытеснением местных жителей.

6

Соцсеть принадлежит компании Meta, запрещенной на территории Российской Федерации.

7

«Образ действия» (лат.), привычный для человека способ выполнения задач, совершения тех или иных действий.

8

Английские версии библейских имен Иона, Ной, Гавриил.

9

Ашер, или Асир (англ. Asher), – восьмой по счету сын патриарха Иакова, родоначальник одного из двенадцати колен Израилевых.

10

Ash (англ.) – «ясень».

11

Алкогольный коктейль-аперитив на основе джина и вермута.

12

Британская поп-группа, получившая широкую известность в 1980-х годах.

13

Праздник (англ. Boxing day), отмечаемый в Великобритании и ряде стран Британского содружества 26 декабря, на следующий день после Рождества. В этот день принято вручать подарки и устраивать различные спортивные мероприятия.

14

Небольшой город в США, на западе штата Техас.

15

Около 28 квадратных метров.

16

Западная часть центра Лондона, где сосредоточена театральная и концертная жизнь (кварталы Сохо и Ковент-Гарден), музеи, правительственные учреждения (Вестминстер), университеты и колледжи, а также элитная недвижимость и фешенебельные магазины.

17

Отсылка к басне Эзопа «Мышь полевая и мышь городская».

18

Начальные слова песни Элтона Джона «Tiny Dancer».

19

Традиционные английские песенки для малышей.

20

Реплика персонажа Тома Круза в фильме «Коктейль» (1988 г.).

21

Лабрадудель – помесь лабрадора и пуделя; кокапу – помесь кокер-спаниеля и пуделя.

22

Башня «Мэри-Экс 30» в центре Лондона – сорокаэтажный небоскреб высотой 180 м, прозванный за необычный вид «огурцом» и «хрустальным фаллосом».

23

Небоскреб The Shard (англ. «Осколок стекла»), возведенный в 2012 году; высота 310 метров, 87 этажей. Является высочайшим зданием Великобритании и седьмым по высоте в Европе.

24

Немой исторический фильм 1925 года (режиссер С. Эйзенштейн), не раз признававшийся лучшим фильмом всех времен и народов. Текст содержит отсылку к легендарной сцене: коляска с ребенком катится по Потемкинской лестнице в Одессе, а вопящая от ужаса мать пытается ее догнать.

25

Надземный парк в Среднем и Нижнем Манхэттене на высоте 10 метров от земли.

26

Ричард Уэйн «Дик» Ван Дайк – американский актер, комик, сценарист и продюсер (1925 г. р.).

27

Светская традиция, предполагающая объявление выбранных для ребенка имен в присутствии приглашенных членов семьи и друзей (не имеет религиозного подтекста).

28

Построенных во время правления Эдуарда VII (с 1901 по 1910 г.).

29

Супруга бывшего премьер-министра Великобритании Тони Блэра.

30

Острая свиная колбаса родом из Испании.

31

Легендарное лондонское такси, один из символов британской столицы.

32

Мост между Манхэттеном и Бруклином в Нью-Йорке.

33

Небоскреб корпорации «Крайслер» (англ. Chrysler), один из символов Нью-Йорка, построенный в 1930 году. Высота – 319 м.

34

Неограниченное количество чашек кофе за фиксированную цену.

35

Главный герой романа Р. Даля «Чарли и шоколадная фабрика».

36

Улица на Манхэттене.

37

Зд. – район на севере Бруклина, Нью-Йорк.

38

Уникальное торговое предложение (англ. unique selling proposition) – отличительные свойства товара, часть его конкурентного преимущества. УТП – одна из самых популярных маркетинговых стратегий.

39

Полуостров на севере штата Нью-Йорк.

40

Островной город в округе Саффолк, штат Нью-Йорк, США, недалеко от восточной оконечности Лонг-Айленда.

41

Старейший в Нью-Йорке внебродвейский театр; известен своими необычными, экспериментальными постановками.

42

Аштанга-виньяса – одно из современных направлений йоги.

43

Одно из коммерческих названий золпидема, самого распространенного в США и Европе снотворного.

44

Риоха – вино, которое производится в одноименном регионе Испании.

45

Район в Нижнем Манхэттене (англ. Nolita – аббревиатура от «North of Little Italy»).

46

Отсылка к одноименному роману С. Фицджеральда 1922 г.

47

Период внезапного ухудшения сна у младенцев без видимых медицинских и внешних причин.

48

Флоренс Найтингейл (1820–1910) – знаменитая британская медсестра и общественный деятель; внесла огромный вклад в развитие сестринского дела, разработав новые принципы ухода за больными и ранеными.

49

Аварийная посадка самолета Airbus A320 на холодные воды реки Гудзон в Нью-Йорке 15 января 2009 года. При этом никто из находившихся на борту 155 человек не пострадал.

50

В США тоже есть город Лондон, в штате Огайо, – административный центр округа Мэдисон.

51

Daisy (англ.) – «маргаритка»; holly (англ.) – «остролист» (вечнозеленое растение, которое часто используется в качестве рождественского украшения).

52

Willow (англ.) – «ива».

53

Стефани Линн «Стиви» Никс – американская певица и автор песен (1948 г. р.).

54

Автомагистраль на западе Манхэттена.

55

Огромные надувные крысы – символ протестного движения нью-йоркских профсоюзов (их устанавливают перед заведениями, работники которых недовольны условиями труда).

56

Методика восстановления осанки и естественной координации тела, разработанная в 1890-х годах Фредериком Александером.

Content

Кейт Максвелл
Тише

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Двадцать восемь

Двадцать девять

Тридцать

Тридцать один

Тридцать два

Тридцать три

Тридцать четыре

Тридцать пять

Тридцать шесть

Тридцать семь

Тридцать восемь

Тридцать девять

Сорок

Сорок один

Сорок два

Сорок три

Сорок четыре

Сорок пять

Сорок шесть

Сорок семь

Сорок восемь

Сорок девять

Пятьдесят

Пятьдесят один

Пятьдесят два

Пятьдесят три

Пятьдесят четыре

Пятьдесят пять

Пятьдесят шесть

Пятьдесят семь

Пятьдесят восемь

Пятьдесят девять

Шестьдесят

Шестьдесят один

Шестьдесят два

Шестьдесят три

Благодарности

Примечания