Ханс Фаллада

Что же дальше, маленький человек?

Hans Fallada

KLEINER MANN – WAS NUN?

Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2024

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2024

Пролог

Беззаботные

Пиннеберг узнает об Овечке кое-что новое и принимает серьезное решение

Сейчас пять минут пятого. Пиннеберг только что проверил. Белокурый молодой человек приятной наружности, он стоит перед домом номер 24 по Ротенбаумштрассе и ждет.

Итак, уже пять минут пятого, а Пиннеберг договорился встретиться с Овечкой без четверти четыре. Он засовывает часы обратно в карман и только сейчас бросает взгляд на табличку, висящую на двери дома номер 24 по Ротенбаумштрассе. Надпись гласит:

«Доктор Сезам.

Женские болезни.

Прием с 9 до 12 и с 4 до 6».

«Ну вот! Уже пять минут пятого. Только закурю, как Овечка, конечно, сразу появится из-за угла. Нет уж. Сэкономлю на сигарете. И без того сегодня опять придется потратиться».

Пиннеберг отводит взгляд от таблички. Ротенбаумштрассе застроена только с одной стороны, а с другой – за проезжей частью, за деревьями, за набережной – течет Штрела. Здесь она уже довольно широкая – скоро впадет в Балтийское море. Дует свежий ветерок, кусты покачивают веточками, тихонько шелестят деревья.

«Живут же люди, – думает Пиннеберг. – У этого Сезама наверняка комнат семь. Зашибает, поди, бешеные деньги. Сколько же он платит за жилье… Двести марок? Триста? Да кто его знает! Десять минут пятого!»

Пиннеберг лезет в карман, достает из портсигара сигарету и закуривает.

Из-за угла выпархивает Овечка: белая юбка в складочку, чесучовая блузка, шляпки нет, белокурые волосы растрепаны.

– Привет, милый. Раньше не смогла вырваться. Бурмейстерша сегодня очень сильно чудила. Сердишься?

– Ни капли. Вот только мы теперь просидим там целую вечность. Пока я жду, уже человек тридцать зашло, не меньше.

– Ну они же не все к врачу. И потом, мы ведь по записи.

– Видишь, как правильно мы сделали, что записались!

– Конечно, правильно. Ты всегда прав, милый! – На лестнице она сжимает ладонями его лицо и порывисто целует. – О господи, как же я рада, что ты снова со мной, милый. Подумать только – почти четырнадцать дней!

– Да, Овечка, – отвечает он. – Мне сразу расхотелось сердиться.

Дверь распахивается. Из полутемного холла на них гаркает белый призрак:

– Страховка!

– Да вы нас хоть впустите, – говорит Пиннеберг и подталкивает Овечку вперед. – И вообще, мы частным образом. По записи. Моя фамилия Пиннеберг.

При словах «частным образом» призрак поднимает руку и включает в холле свет.

– Господин доктор сейчас подойдет. Минутку, будьте добры. Пожалуйста, проходите туда.

Они идут к какой-то двери, минуя другую, полуоткрытую. За ней, по-видимому, общая приемная, где сидят те тридцать человек, которые зашли на глазах у Пиннеберга. Все видят их с Овечкой, и поднимается ропот:

– Да что же это такое!

– Мы раньше пришли!

– Зачем мы вообще платим страховые взносы?

– И побольше, чем этакие франты!

На пороге появляется медсестра.

– Тише, пожалуйста! Вы мешаете господину доктору! Вы все не так поняли. Это зять господина доктора с женой. Так ведь?

Пиннеберг польщенно улыбается, Овечка устремляется к нужной двери. На мгновение воцаряется тишина.

– Живей, живей! – шепчет медсестра, подталкивая Пиннеберга. – Какие же наглые пациенты приходят по страховке! Возомнили о себе невесть что – и это за гроши, которые платит больничная касса…

Дверь захлопывается, Овечка и ее милый оказываются среди красного плюша.

– Тут он, видимо, принимает частных пациентов, – замечает Пиннеберг. – Как тебе? По-моему, ужасно старомодно.

– Все это так гадко, – отзывается Овечка. – Мы ведь тоже обычно ходим к врачам по страховке. Вот так и узнаешь, что говорят у нас за спиной.

– Ну что ты переживаешь? – увещевает он. – Так устроен мир. Мы маленькие люди, с нами не церемонятся…

– Да как тут не переживать…

Дверь открывается, появляется другая медсестра.

– Герр и фрау Пиннеберг? Господин доктор просит вас немного подождать. С вашего позволения, я пока заполню карту.

– Да, конечно, – соглашается Пиннеберг, и тут же следует первый вопрос:

– Сколько вам лет?

– Двадцать три.

Дальше все пошло как обычно.

– Имя – Йоханнес. – Запнувшись, он добавляет: – Бухгалтер.

И продолжает более гладко:

– На здоровье никогда не жаловался. Ну, в детстве, конечно, болел чем положено, но не более того. Насколько я знаю, мы оба здоровы.

И снова, после небольшой заминки:

– Да, мать жива. Отец нет, умер. Отчего умер, не могу сказать.

Потом Овечка:

– Двадцать два. Эмма.

Теперь запинается она:

– В девичестве Мёршель. Здорова. Родители живы. Оба здоровы.

– Хорошо, одну минуту, пожалуйста. Доктор скоро освободится.

– К чему все это, – бурчит Пиннеберг, когда дверь захлопывается. – Мы же всего-навсего…

– Ты так замялся на бухгалтере.

– А ты на «в девичестве Мёршель»! – смеется он. – Эмма Пиннеберг, по прозвищу Овечка, в девичестве Мёршель. Эмма Пинне…

– Уймись! О боже, милый, мне очень нужно кое-куда… Как ты думаешь, где тут?

– Вечно с тобой одно и то же! Вместо того чтобы сходить зара…

– Да сходила я, милый! Правда сходила. Еще на рынке у ратуши. За целых десять пфеннигов. Но когда я волнуюсь…

– Овечка, потерпи немного. Если ты и впрямь…

– Милый, ну мне надо…

– Проходите, – раздается голос.

В дверях стоит доктор Сезам – знаменитый доктор Сезам, о большом, а по мнению некоторых, даже добром сердце которого говорит полгорода и четверть округи. Он написал популярную брошюрку о половом вопросе, и именно поэтому Пиннеберг набрался смелости обратиться к нему и записаться на прием вместе с Овечкой.

И вот этот самый доктор Сезам стоит в дверях и говорит:

– Проходите.

Пиннеберг, переступая порог кабинета, бросает на него робкий взгляд. Человек изо дня в день занимается такими вещами, к нему толпами идут женщины…

Овечка думает: «Он похож на доброго папу, славного, но уставшего. Ему бы выспаться».

– Вы мне писали, герр Пиннеберг, – говорит доктор и роется на столе в поисках письма. – Вы пока не можете иметь детей, так как семье не хватает денег.

– Да, – говорит Пиннеберг, ужасно смущаясь.

– Вы пока раздевайтесь, – говорит врач Овечке и продолжает: – И вам нужно надежное средство. Чтобы надежнее некуда… – Он скептически смотрит на них через золотые очки.

– Я читал в вашей книжке, – говорит Пиннеберг, – эти пессуарии…

– Пессарии, – поправляет доктор. – Да, но не любой женщине они подходят. И потом, бывают всякие затруднения. Получится ли у вашей жены…

Он поднимает на нее взгляд. Овечка уже начала раздеваться, сняла часть вещей – блузку и юбку. Она высокого роста, со стройными ногами и широкими плечами.

– Что ж, к делу, – говорит врач. – Блузку для этого снимать вовсе не обязательно, деточка.

Овечка густо краснеет.

– Да уж оставьте, пусть лежит. Идите сюда. Минуточку, герр Пиннеберг.

Вдвоем они уходят в соседнюю комнату. Пиннеберг смотрит им вслед. Доктор Сезам не достает «деточке» даже до плеча, а в одних трусах Овечка кажется особенно высокой. Пиннеберг в очередной раз думает: какая же она красивая, лучшая девушка на свете, другой такой нет. Он работает в Духерове, а она здесь, в Плаце, и встречаются они от силы раз в четырнадцать дней, а потому его восторг всегда свеж, а аппетит просто неописуем.

Из-за стены доносится голос врача, время от времени он задает вопросы, какой-то инструмент звякает о поддон; этот звук он не раз слышал у зубного – очень неприятный.

Вдруг Пиннеберг вздрагивает – такого голоса он у Овечки еще не слышал. Она говорит очень громко, звонко, почти кричит:

– Нет, нет, нет!

И еще раз:

– Нет!

А потом тихо, но он понимает:

– Боже мой!

Пиннеберг делает три шага к двери – что все это значит? Что там творится? Но тут опять раздается голос доктора Сезама – слов не разобрать, и снова звякает инструмент.

Повисает долгая тишина.

Лето в разгаре, середина июля, ярко светит солнце. Небо густо-синее, к окну тянутся ветки, покачиваясь на морском ветру.

Пиннебергу вспоминается песенка из детства:

Ветер дует, задувает,

С детки шапочку срывает.

Ветер, шапку не воруй,

Лучше детку поцелуй!

В приемной гул голосов. Люди извелись от ожидания. «Мне бы ваши заботы. Мне бы…»

Овечка и врач возвращаются. Пиннеберг бросает на Овечку испуганный взгляд: какие у нее большие глаза, словно расширились от ужаса. Она бледна, но улыбается ему, сначала через силу, а потом все ее лицо расплывается в улыбке, проясняется, расцветает…

Врач стоит в углу, моет руки. Косится на Пиннеберга. И скороговоркой произносит:

– Поздновато, герр Пиннеберг, поздновато предохраняться. Теперь уже ничего не поделаешь. Судя по всему, пошел второй месяц.

У Пиннеберга перехватывает дыхание. Затем он с трудом произносит:

– Господин доктор, этого не может быть! Мы были очень осторожны. Этого просто не может быть. Скажи ему, Овечка.

– Милый! – отвечает она. – Милый…

– Факт остается фактом, – резюмирует врач. – Сомнений быть не может. И поверьте, герр Пиннеберг, ребенок украшает брак…

– Господин доктор, – произносит Пиннеберг, губы у него трясутся, – господин доктор, я получаю сто восемьдесят марок в месяц! Я вас умоляю, господин доктор!

Вид у доктора Сезама очень уставший. Он знает, что сейчас последует, он слышит это по тридцать раз на дню.

– Нет, – говорит он. – Нет. Об этом и речи быть не может. Вы оба здоровы. И не так уж мало вы зарабатываете. Даже совсем немало!

– Господин доктор!.. – в панике восклицает Пиннеберг.

Овечка стоит у него за спиной и гладит по голове:

– Ну, перестань, милый, перестань! Все образуется.

– Но это же невозможно… – вырывается у Пиннеберга, и он замолкает.

Входит медсестра.

– Господин доктор, вас к телефону.

– Ну вот, видите, – говорит врач. – Подождите, еще радоваться будете. А когда ребенок родится, сразу приходите ко мне. Тогда и позаботимся о предохранении. На грудное вскармливание не полагайтесь. Ну что ж… Крепитесь, деточка!

Он жмет Овечке руку.

– Я бы хотел… – начинает Пиннеберг и достает бумажник.

– Ах да, – говорит врач, уже стоя в дверях, и окидывает их оценивающим взглядом. – Скажем… пятнадцать марок, сестра.

– Пятнадцать… – протяжно повторяет Пиннеберг, глядя на дверь.

Доктор Сезам уже ушел. Помешкав, Пиннеберг достает купюру в двадцать марок, хмуро наблюдает, как выписывают чек, и забирает его.

Вдруг его лоб разглаживается.

– Больничная касса ведь возместит мне эти деньги, верно?

– Нет, не возместит, – отвечает медсестра. – Определение беременности страховка не покрывает.

– Пойдем, Овечка, – зовет он.

Они медленно спускаются по лестнице. Вдруг Овечка останавливается и берет его за руку.

– Не расстраивайся так, ну пожалуйста! Все образуется.

– Да. Да, – отзывается он, погруженный в свои мысли.

Они идут по Ротенбаумштрассе, потом поворачивают на Хоэштрассе. Здесь много домов и толпы людей, вереницами едут машины, уже продают вечерние выпуски газет – на Пиннеберга и Овечку никто не обращает внимания.

– Не так уж мало вы зарабатываете, говорит он, и забирает пятнадцать марок из моих ста восьмидесяти. Настоящий грабеж!

– Я справлюсь, – твердит Овечка. – Как-нибудь справлюсь.

– Да что уж там… – откликается он.

После Хоэштрассе они оказываются на Крюмпервег, и их оглушает тишина.

Овечка говорит:

– Теперь я все понимаю.

– Что именно? – уточняет он.

– Да ничего особенного… просто по утрам меня немного мутит. Да и вообще странно себя чувствую…

– Но по месячным ты должна была заметить?

– Я все ждала, что они начнутся. Все ведь первое время на это рассчитывают…

– А вдруг он ошибся?

– Нет. Не думаю. Похоже, он прав.

– Но ведь может такое быть, что ошибся?

– Нет, по-моему…

– Ну пожалуйста! Дослушай хоть разок, что я говорю! Ошибка возможна?

– Ошибка… Да вообще все возможно!

– Ну вот, может, и месячные завтра начнутся. Ух, я тогда ему напишу! – Он уходит в себя, мысленно пишет письмо.

За Крюмпервег начинается Хеббельштрассе, они неспешно бредут сквозь летний вечер, на этой улице растут красивые вязы.

– И свои пятнадцать марок назад потребую, – внезапно выпаливает Пиннеберг.

Овечка не отвечает. Она энергично ставит ногу на всю ступню и внимательно смотрит под ноги: теперь все по-другому…

– А куда мы, собственно, идем? – вдруг спрашивает он.

– Мне надо домой, – говорит Овечка. – Я не предупреждала мать, что задержусь.

– Ну вот еще! – восклицает он.

– Не ругайся, милый, – просит она. – Как я могла предупредить, если ты только сегодня утром позвонил мне на работу. Я посмотрю, может, смогу еще раз выбраться к тебе в половине девятого. Каким поездом ты хочешь уехать?

– В полдесятого.

– Ну вот, провожу тебя на вокзал.

– И больше ничего, – добавляет он. – Опять ничего. Ну и жизнь…

Лютьенштрассе – настоящая рабочая улица, здесь всегда полно детей, толком не попрощаешься.

– Не переживай так, милый, – говорит она, протягивая ему руку. – Я справлюсь.

– Да-да, – пытается улыбнуться он. – Ты у меня козырной туз, Овечка, и побьешь любую карту.

– И в полдевятого я приду. Обещаю.

– А сейчас? Даже не поцелуешь?

– Нет-нет, не могу, сразу сплетни пойдут. Выше нос, выше нос!

Она смотрит на него.

– Ну хорошо, Овечка, – соглашается он. – Ты тоже не переживай. Как-нибудь все устроится…

– Конечно, – отвечает она. – Я и не собираюсь отчаиваться. Ну, до встречи.

Она стремительно взбегает по темной лестнице, ее сумочка стучит о перила: тук-тук-тук…

Пиннеберг смотрит на ее чудесные ножки. Уже триста восемьдесят семь раз – а может, шесть тысяч пятьсот тридцать два раза – Овечка убегала от него по этой треклятой лестнице.

– Овечка! – кричит он. – Овечка!

– Да? – спрашивает она сверху, перегибаясь через перила.

– Погоди секунду! – кричит Пиннеберг. Несется по лестнице, останавливается перед ней, едва дыша, хватает за плечи. – Овечка! – произносит он, задыхаясь от бега и волнения. – Эмма Мёршель! А может, поженимся?

Мама Мёршель – герр Мёршель – Карл Мёршель. Пиннеберг в логове Мёршелей

Эмма Мёршель ничего не ответила. Высвободилась из его рук и присела на край ступеньки. Ноги вдруг перестали ее держать. Сидя на лестнице, она подняла взгляд на своего милого.

– О боже! – воскликнула она. – Ах, если бы, милый!

Глаза ее заблестели. Они у Овечки сине-зеленые, и теперь из них лился свет.

«Словно в ней зажглись свечи всех рождественских елок», – подумал Пиннеберг и до того растрогался, что сам смутился.

– Ну и хорошо, Овечка, – сказал он. – Давай поженимся. И по возможности скорее… а то как же… – Он бросает взгляд на ее живот.

– Милый, я тебе еще раз говорю: ты не обязан этого делать. Я и так справлюсь. Но ты, конечно, прав: гораздо лучше, чтобы у Малыша был отец.

– У Малыша, – повторил Йоханнес Пиннеберг. – Точно, Малыш…

На мгновение повисло молчание. В его душе шла борьба: сказать ли Овечке, что, делая ей предложение, он вовсе не беспокоился о каком-то Малыше, а только думал, что в такой летний вечер нет ничего хуже, чем три часа околачиваться на улице в ожидании своей девушки. Но все-таки он этого не сказал. Попросил:

– Ты лучше встань, Овечка. На лестнице такая грязь. А у тебя юбка белая…

– Да бог с ней, с юбкой, пропади она пропадом! Что нам до каких-то юбок! Я счастлива, Ханнес, милый мой! – Она вскочила и бросилась ему на шею.

И дом оказался к ним благосклонен: из двадцати жильцов, ходивших туда-сюда по этой лестнице, не показался ни один, хотя после пяти вечера наступает то самое время, когда кормильцы возвращаются домой, а их хозяюшки второпях бегут прикупить то, что забыли для ужина. Но сейчас на лестнице не было ни души.

Наконец Пиннеберг освободился из ее объятий и сказал:

– Обниматься мы теперь можем и наверху – как жених с невестой. Пойдем.

– Ты прямо сейчас хочешь пойти со мной? – засомневалась Овечка. – Может, лучше я подготовлю отца с матерью? Они ведь ничего о тебе не знают.

– Все равно это придется сделать, так что лучше не откладывать в долгий ящик, – возразил Пиннеберг – он не хотел оставаться один. – Да и потом, они же наверняка обрадуются.

– Ну как сказать, – задумчиво проговорила Овечка. – Мама-то да. А папа… Не принимай близко к сердцу. Папа любит ерничать, но при этом не пытается никого обидеть.

– Уверен, я все правильно пойму, – ответил Пиннеберг.

Овечка открыла дверь: маленькая темная прихожая, пропахшая луком. Из-за притворенной двери раздался голос:

– Эмма! Поди сюда!

– Сейчас, мама, – отозвалась Эмма Мёршель. – Только разуюсь…

Взяв Пиннеберга за руку, она на цыпочках провела его в маленькую комнатку с двумя кроватями, выходившую окнами во двор.

– Проходи, вещи оставь здесь. Да, это моя кровать, я тут сплю. На второй спит мама. Отец и Карл спят в соседней комнате. Ну, идем же. Постой – волосы! – Она быстро провела расческой по его лохматой голове. – К теще надо являться в приличном виде, милый!

Сердца у них колотились. Она взяла его за руку, они прошли через прихожую и толкнули дверь на кухню. У плиты сгорбившись стояла женщина и что-то жарила на сковороде. Пиннеберг увидел коричневое платье и большой синий фартук.

Женщина даже не взглянула на них.

– Сбегай в подвал, Эмма, принеси угля. Я Карла уже сто раз просила…

– Мама, – сказала Эмма, – это мой молодой человек – Йоханнес Пиннеберг из Духерова. Мы собираемся пожениться.

Женщина подняла голову от плиты. Лицо у нее было смуглое и морщинистое, с волевым, сурово сжатым ртом и очень светлыми, словно выцветшими глазами. Пожилая женщина из рабочего класса. Мгновение она разглядывала Пиннеберга – пристально и зло. Затем снова повернулась к своим картофельным оладьям.

– Ишь чего, – сказала она. – Будешь теперь своих кавалеров в дом водить? Иди принеси угля, жара совсем нет!

– Мама, – проговорила Овечка и попыталась засмеяться, – он правда хочет на мне жениться.

– Неси уголь, кому сказала! – рявкнула мать, взмахнув вилкой.

– Мама!

Женщина вскинула голову и медленно отчеканила:

– Ты еще тут?! Тумака ждешь?!

Овечка в смятении сжала руку Пиннеберга. Схватила корзину, крикнула с напускной веселостью: «Я сейчас!» – и дверь в прихожую захлопнулась.

Пиннеберг в растерянности стоял посреди кухни. Он с опаской покосился на фрау Мёршель, словно даже взгляд мог вывести ее из себя. Потом посмотрел в окно. В нем виднелись только синее небо да печные трубы.

Фрау Мёршель сдвинула сковородку, и конфорки загудели. Она поворочала в плите кочергой и пробурчала что-то себе под нос.

Пиннеберг вежливо переспросил:

– Что, простите?

Это были первые слова, которые он произнес у Мёршелей.

Лучше бы он молчал, потому что старуха накинулась на него, как коршун. В одной руке она держала кочергу, в другой – вилку, которой переворачивала оладьи. Она грозно размахивала ими, но страшно было не это, а ее лицо, которое дергалось и кривилось. А еще страшнее – свирепые, злобные глаза.

– Только посмейте опозорить мою девочку! – обрушилась она на него вне себя от ярости.

Пиннеберг попятился.

– Так я же хочу на ней жениться, фрау Мёршель! – робко пробормотал он.

– Думаете, я ничего не понимаю! – твердо сказала она. – А я уже две недели только и жду! Все думаю: когда она мне скажет, когда кавалера приведет? Только и жду! – Она перевела дыхание. – Моя Эмма девушка приличная, зарубите себе на носу, а не шваль какая-нибудь. Приветливая, слова грубого матери не скажет! А вы собрались ее опозорить?

– Нет, что вы… – испуганно шепчет Пиннеберг.

– Как же, как же! – орет фрау Мёршель. – Так я вам и поверила! Я уже две недели дожидаюсь, когда она отдаст свои марлечки в стирку, – и ничего! Как вы могли, как?

Пиннеберг не знает, что сказать. «Конечно, она сходит с ума от страха», – думает он, и – что странно – больше на нее не злится и не боится ее. Он понимает, что это мать Эммы, что с другой матерью Овечка не стала бы такой, какая она есть.

– Ну… дело молодое… – мягко произносит он.

– Эх вы, – говорит она по-прежнему сердито, – заморочили голову моей девочке! – И вдруг снова как заорет: – Свиньи вы, мужики, все вы свиньи, тьфу на вас!

– Мы как с формальностями разберемся, сразу поженимся, – обещает Пиннеберг.

Фрау Мёршель вновь становится к плите. Жир шипит, она спрашивает:

– Вы кто вообще?

– Бухгалтер. В зерноторговой фирме.

– Конторщик, стало быть?

– Да.

– Лучше бы на заводе работали. А то норовите залезть повыше, а самим жрать нечего. Сколько получаете?

– Сто восемьдесят марок.

– Это после вычетов?

– Нет, всего.

– Ну и ладно, – говорит фрау Мёршель, – оно и хорошо, что не густо. Моя Эмма – девушка скромная, пусть такой и остается. – И вдруг снова злится: – На приданое особо не рассчитывайте! Мы люди рабочие. Белье разве что, которое она сама себе покупала. Может, я тоже кое-какого бельишка наскребу, надо с мужем поговорить.

– Все это ни к чему, – отвечает Пиннеберг.

– Да у вас у самого ничего за душой! И на бережливого человека вы не похожи – с таким-то костюмом…

Пиннебергу не приходится признавать, что она попала в точку, потому что возвращается Овечка с углем. Она в отличном настроении.

– Ну что, тебя еще живьем не съели, бедный мой муж? – интересуется она. – Мама у нас вечно кипит, как чайник!

– Язык попридержи, – косится на нее старуха. – А то все-таки получишь тумака. Ступайте-ка в спальню и там лижитесь сколько влезет. А я пока с отцом переговорю с глазу на глаз.

– Да ну тебя, – говорит Овечка. – Ты хоть оладий моему молодому человеку предложила? У нас сегодня, между прочим, помолвка!

– А ну брысь отсюда! – рычит фрау Мёршель. – И не вздумайте запираться! Я к вам буду заглядывать, чтобы глупостями не занимались.

И вот они сидят на белых стульях за маленьким столиком, друг напротив друга.

– Мама – простая рабочая, – говорит Овечка. – В выражениях не стесняется, но без задней мысли.

– О, еще с какой задней мыслью! – с усмешкой отвечает Пиннеберг. – Только представь: твоя мать прекрасно знает, что сказал сегодня врач.

– Мама целыми днями дома, – объясняет Овечка. – Она всегда все знает. Отцу однажды повысили зарплату, а он не хотел говорить об этом матери, потому что она оставляет ему очень мало денег. Но не прошло и двух недель, как мама обо всем узнала.

– Кажется, она согласна, – осторожно говорит Пиннеберг.

– Конечно, согласна. Раз готова поговорить с отцом, значит, согласна. По-моему, ты ей понравился.

– Ты так думаешь? – сомневается Пиннеберг. – Что-то не похоже!

– Просто мама такой человек. Ей только дай побраниться. И чем больше она тебя любит, тем больше ругается. Я давно все это пропускаю мимо ушей.

На миг повисает молчание, оба благонравно сидят, положив руки на стол.

– Еще же кольца нужно купить, – задумчиво говорит Пиннеберг.

– О боже, точно! – восклицает Овечка. – Ну-ка скажи, тебе какие больше нравятся – блестящие или матовые?

– Матовые! – отвечает он.

– Мне тоже! Мне тоже! – радуется она. – Вот здорово! Но сколько они стоят?

– Не знаю. Марок тридцать?

– Так дорого?

– Ну, если золотые покупать.

– Само собой, золотые! Давай снимем мерки.

Он придвигается к ней. Они отматывают от катушки нитку. Снять мерку оказывается не так просто. Нитка то впивается в палец, то болтается на нем.

– Разглядывать руки – к ссоре, – говорит Овечка.

– А я и не разглядываю, – отвечает он. – Я расцеловываю! Расцеловываю твои ручки, Овечка…

В дверь с силой барабанят костяшками.

– Выходите! Отец пришел!

– Идем! – отвечает Овечка и вырывает руки. – Надо привести себя в порядок. Отец вечно отпускает шуточки.

– А какой он вообще, твой отец?

– Ох, ну вот сейчас сам увидишь. А впрочем, какая разница? Ты же на мне женишься – на мне, на мне, на мне, а не на отце и не на матери.

– На тебе с Малышом.

– На мне с Малышом, да. У него будут очень славные безалаберные родители. Даже четверть часа не могут прилично просидеть …

На кухонном столе – колбаса и пять белых фаянсовых тарелок с орнаментом в синюю шашечку по краю. Пять скверных жестяных приборов. Тарелка с двумя солеными огурцами. Три стакана и три бутылки пива.

За кухонным столом сидит худощавый мужчина в серых штанах, серой жилетке и белой тенниске – без куртки, без воротничка. На ногах у него тапочки. Желтое морщинистое лицо, маленькие острые глазки за съехавшим пенсне, седые усы, почти белая эспаньолка.

Он читает «Фолькштимме», но едва Пиннеберг с Эммой показываются на пороге, опускает газету и рассматривает молодого человека.

– Значит, это вы намерены жениться на моей дочери? Очень рад, пожалуйста, присаживайтесь. Вон там, да, чтобы лицо было на свету. Впрочем, подумайте хорошенько.

– Что? – бормочет Пиннеберг.

Овечка, повязав фартук, помогает матери. Фрау Мёршель бурчит:

– Где этот негодник шляется? Оладьи остынут!

– Сверхурочная, – лаконично отвечает герр Мёршель. И подмигивает Пиннебергу. – У вас, поди, тоже сверхурочная работа бывает?

– Да, – говорит Пиннеберг. – Частенько.

– Но, поди, не платят?

– Увы. Начальство говорит…

Что говорит начальство, герра Мёршеля не волнует.

– Вот видите, этим-то вы и отличаетесь от нас – пролетариев с развитым классовым сознанием: Карл сверхурочной работы даром делать не будет.

– Герр Кляйнхольц говорит… – опять начинает Пиннеберг.

– Что говорят начальники, молодой человек, – замечает герр Мёршель, – мы давно знаем. Нас это не интересует. Нас интересует, что они делают. У вас же, наверное, и договор есть?

– Да, но я верю… – начинает Пиннеберг.

– Вера – это к церкви. Договор наверняка есть. И в нем сказано, что сверхурочная работа должна оплачиваться. Так почему же вы ничего не получаете?

Пиннеберг пожимает плечами.

– Потому что вы, служащие, неорганизованные, – объясняет ему герр Мёршель. – Между вами нет товарищества, нет солидарности. Вот с вами и делают что хотят.

– Я организованный, – бурчит Пиннеберг. – Я состою в профсоюзе.

– Ой, Эмма, ой, мать! Да наш юноша, оказывается, член профсоюза! Кто бы мог подумать! Такой модник – и член профсоюза! – Мёршель склоняет голову на плечо и, прищурившись, смотрит на будущего зятя. – И как же называется ваш профсоюз, голубчик ты мой? Расскажи нам!

– Объединение германских профсоюзов служащих, – говорит Пиннеберг, злясь все больше.

Мёршель сгибается пополам от хохота.

– ОГПС! Мать, Эмма, держите меня, он называет это профсоюзом, цветочек наш! Желтую контору, которая пытается усидеть на двух стульях! Господи, дети, насмешили так насмешили…

– Но позвольте, – сердится Пиннеберг, – наш профсоюз вовсе не желтый! Наниматели нас не финансируют. Мы сами платим взносы.

– Вашему начальству вы их и платите! Желтым бонзам! Ну, Эмма, парня ты себе нашла что надо. Огэпээсника! А вы хотя бы знаете, молодой человек, с каким лозунгом ваш профсоюз выходил на последние выборы в рейхстаг?

– Ни с каким. Мы вне политики.

– У нас они сказали: голосуйте за демократов, а в десяти деревнях отсюда говорили: голосуйте за Бюргерский блок[1]. Вне политики… Хе-хе…

Пиннеберг бросает беспомощный взгляд на Овечку, но та отводит глаза. Она-то, поди, привыкла, но даже если так, ему от этого не легче.

Герр Мёршель не унимается:

– Ваша фамилия – Пиннеберг? Конечно, фамилией попрекать нельзя, ее не выбирают. Но все же – Эмма Пиннеберг… надо бы еще пораскинуть мозгами, Эмма…

– Мне нравится, отец.

– Блаженная ты! Так вот, герр Пиннеберг, я тридцать пять лет состою в партии…

– В какой партии?

– Партия у нас одна. СДПГ[2]. Остальные… ну, вроде вашего профсоюза. И благодаря партии я из рабочего стал тем, кем являетесь вы, – конторским служащим. Я работаю в партбюро. В конторе, стало быть. Именно благодаря партии я стал организованным, благодаря ей я уже давно не делаю сверхурочной работы даром, благодаря ей я был и остаюсь настоящим пролетарием.

– Понятно, – бормочет Пиннеберг.

– Служащие… Уши бы мои этого не слышали, – говорит Мёршель. – Думаете, вы лучше нас, рабочих!

– Я так вовсе не думаю.

– Думаете-думаете. А с чего вы это взяли? С того, что получки дожидаетесь не неделю, а целый месяц? С того, что вам не платят за переработки, срезают оклад ниже минимального тарифа, а вы даже бастовать не в состоянии, вы все штрейкбрехеры…

– Но дело ведь не только в деньгах, – возражает Пиннеберг. – Мы мыслим иначе, чем большинство рабочих, у нас другие запросы…

– Мыслят они иначе, – повторяет Мёршель, – иначе мыслят… Мысли-то у вас самые что ни на есть пролетарские…

– Не соглашусь, – отвечает Пиннеберг. – Вот, к примеру, я…

– Вот, к примеру, вы, – подхватывает Мёршель, сощурившись и глумливо ухмыляясь. – Аванс-то вы, к примеру, взять не забыли?

– Что? – растерянно бормочет Пиннеберг. – Аванс?

– Ну да, аванс. – Он ухмыляется еще шире. – У Эммы, у дочки моей, аванс-то взяли! Не очень-то красиво, молодой человек. Больно пролетарские замашки…

– Я… – начинает Пиннеберг, багровея.

Ему хочется хлопнуть дверью и рявкнуть: «Да ну вас всех!»

Но тут вмешивается фрау Мёршель:

– Да прекрати ты! Что сделано, то сделано. Тебя это не касается.

– А вот и Карл пришел! – кричит Овечка, услышав, как хлопнула входная дверь.

– Так подавай на стол, жена, – говорит Мёршель. – Но все-таки правда на моей стороне, зятек, спросите хоть у пастора, некрасиво это…

Входит молодой человек, хотя слово «молодой» применимо только к его возрасту: вид у него довольно потасканный, физиономия еще более желтая и желчная, чем у старика Мёршеля.

– Вечер добрый! – бурчит он и, не обращая на гостя ни малейшего внимания, снимает куртку и жилетку, а следом и рубашку.

Пиннеберг наблюдает за ним с растущим изумлением.

– Сверхурочная? – спрашивает старик.

Карл Мёршель снова что-то бурчит в ответ.

– Потом искупаешься, Карл, – говорит фрау Мёршель. – Иди есть.

Но Карл уже открыл кран и самозабвенно моется, голый до пояса, что смущает Пиннеберга – ведь тут Овечка. Впрочем, ее это ничуть не смущает – видимо, привыкла.

Зато Пиннеберга многое смущает. Убогие фаянсовые тарелки с потемневшими сколами, холодные картофельные оладьи с солеными огурцами – жалкое подобие обеда, успевшее нагреться бутылочное пиво, которое выставлено только для мужчин, да и вся эта кухонька, и моющийся Карл…

Пиннебергу все виделось иначе. После холостяцких обедов всухомятку он мечтал о белой скатерти, о чистой, приличной посуде, о нарядной хозяйке… Он смотрит на Овечку.

«У нас такого не будет», – думает он. Ему хочется, чтобы она хоть раз взглянула на него, но она вполголоса говорит с матерью, что-то про глажку и стирку.

Карл садится за стол, ворчит:

– Еще и пиво?

– Это жених Эммы, – поясняет фрау Мёршель. – Они собираются пожениться.

– А, – говорит Карл. Вопрос для него исчерпан. Он обращается к отцу: – Завтра меня не буди, скажу, что заболел.

– С чего это? – спрашивает старик. – Когда это ты разбогатеть успел? Мать уже две недели ждет денег на хозяйство.

– Пусть Эмма платит побольше, раз завела себе богатея-буржуя. А то твои социал-фашисты опять нас подставили на фабрике.

– Социал-фашисты… – повторяет старик. – Кто тут фашист, так это ты, советский прихвостень!

– Опять за свое, – говорит Карл, – а сами-то, крейсерные вояки…[3]

И начались споры.

Сцена в ночи о любви и деньгах

На свой поезд Пиннеберг торопиться не стал – уедет утренним, четырехчасовым. Все равно успеет на работу.

Они сидят вдвоем на темной кухоньке. В одной комнате спит отец семейства, в другой – фрау Мёршель. Карл ушел на собрание КПГ[4].

Сдвинув два кухонных стула, они сидят спиной к остывшей плите. Дверь на маленький балкон распахнута, ветер слегка колышет занавеску. За ней – раскаленный двор с горланящим радио, а над ним – ночное небо, темное, с бледными звездами.

– Я мечтаю, – говорит Пиннеберг, сжимая руку Овечки, – чтобы у нас дома было красиво. Ну, знаешь, – силится объяснить он, – светлые комнаты, белые шторы и везде ужас как чисто!

– Понимаю, – говорит Овечка. – Понимаю, что у нас тебе не нравится, ты к такому не привык.

– Да я же не об этом, Овечка.

– Нет-нет. Почему не сказать прямо – ведь и в самом деле все плохо. Плохо, что Карл с отцом постоянно цапаются. И что отец с матерью вечно на ножах – тоже плохо. И не прибрано, и мужчины стараются спрятать от матери деньги, а она кладет им порции поменьше… все это плохо.

– Но почему они так живут? У вас три человека зарабатывают, бедствовать вы не должны.

Овечка не отвечает на вопрос.

– Я здесь словно чужая, – признается она вместо этого. – Чувствую себя Золушкой. Отец и Карл приходят с работы и отдыхают. А мне еще и стирать, и гладить, и шить, и штопать. Да и ладно бы! – восклицает она. – Я же не против! Но все это как бы само собой разумеется, меня же за это и шпыняют, и ругают, хоть бы раз кто-нибудь похвалил. А Карл еще и ведет себя так, будто это он меня кормит, потому что больше зарабатывает… Я, конечно, получаю не так уж много, но сколько нынче платят продавщице?

– Скоро все это останется в прошлом, – обещает Пиннеберг. – Совсем скоро.

– Да ведь дело не в этом! – восклицает она в отчаянии. – Не в этом дело! Понимаешь, милый, они меня всю жизнь презирают, только и слышу, какая я дура. Конечно, я не такая уж умная. Многого не понимаю. Да и не красавица…

– Ты настоящая красавица!

– Ты первый, кто так говорит. Когда мы ходили на танцы, меня никто не приглашал. А когда мать сказала Карлу, пусть, мол, друзей попросит, он ей: «Да кому охота танцевать с такой мымрой?» Честное слово, ты первый…

Пиннебергом овладевает неприятное чувство. «Ей-богу, – думает он, – зачем она мне все это рассказывает? Я всегда считал ее красавицей, гордился, что она со мной. А может, она и впрямь некрасивая?»

Но Овечка не умолкает:

– Пойми, милый, я не жалуюсь. Просто хочу хоть разок высказать все как есть, чтобы ты знал: я тут чужая, мое место – рядом с тобой. Только с тобой! И я тебе страшно благодарна, не только за Малыша, но и за то, что вызволил Золушку…

– Ну что ты, – говорит он. – Ну что ты!

– Нет, погоди. Раз ты хочешь, чтобы у нас было светло и чисто, тебе придется немножко потерпеть, я и готовить-то толком не умею. А если что-то вдруг не так, говори мне об этом прямо, и я обещаю, что никогда-никогда не буду тебе врать…

– Конечно, Овечка, конечно. Все будет хорошо.

– И давай никогда-никогда не будем ссориться. О боже, милый, как же мы будем счастливы вдвоем! А потом и втроем – с нашим Малышом.

– С нашим? А если родится девочка?

– Наш Малыш – мальчик, я тебе точно говорю – маленький сладенький Малышок.

Немного погодя Пиннеберг и Эмма встают и выходят на балкон. Туда, где над крышами раскинулось небо с россыпью звезд. Некоторое время они молча стоят в обнимку.

А потом возвращаются на землю – туда, где тесный двор с россыпью светящихся оконных проемов и кваканьем джаза.

– Давай тоже купим радио? – внезапно предлагает он.

– Да, обязательно. И мне не будет так одиноко, пока ты на работе. Но только потом. Нам сейчас столько всего покупать придется!

– Да, – соглашается он.

Тишина.

– Милый, – мягко начинает Овечка. – Можно задать тебе вопрос?

– Какой? – нерешительно отзывается он.

– Только не сердись!

– Не буду, – обещает он.

– У тебя есть сбережения?

Пауза.

– Немного, – неуверенно признается он. – А у тебя?

– Тоже чуть-чуть. – И добавляет скороговоркой: – Но совсем-совсем чуть-чуть!

– Сколько? – уточняет он.

– Нет, ты первый скажи, – отвечает она.

– У меня… – начинает Пиннеберг и запинается.

– Ну, говори же! – упрашивает она.

– Совсем мало, правда. Наверное, даже меньше, чем у тебя.

– Нет-нет, этого быть не может.

– Может. Я уверен.

Пауза. Долгая пауза.

– Ну, спрашивай, – просит он.

– Хорошо, – говорит Овечка и набирает в грудь побольше воздуха. – У тебя больше, чем… – Она снова замолкает.

– Чем сколько? – подталкивает он.

– Ой, ладно! – смеется она. – Чего я стесняюсь? У меня на сберкнижке сто тридцать марок.

Он говорит гордо и с расстановкой:

– Четыреста семьдесят.

– Вот здорово! – радуется Овечка. – Выходит ровно шестьсот марок. Милый, да это же куча денег!

– Ну как сказать… – тянет Пиннеберг. – По-моему, не так уж много. Но холостяцкая жизнь ужасно дорогая.

– А я из своего жалованья в сто двадцать марок семьдесят отдаю родителям за квартиру и еду.

– Вряд ли у нас получится сразу найти квартиру в Духерове, – размышляет он.

– Так давай снимем комнату с мебелью.

– А сэкономленные деньги тогда отложим на новую обстановку.

– Только вот меблированные комнаты, боюсь, стоят очень дорого.

– А что делать, Овечка, иначе не получится.

– Но мне непременно нужна отдельная кухня! Две хозяйки на одной кухне – это вечные склоки.

– Давай все посчитаем, – предлагает он.

– Давай. Посмотрим, что у нас выйдет. Будем считать так, словно никаких сбережений у нас нет.

– Да, постараемся их не трогать, лучше будем копить. Итак, сто восемьдесят марок…

– После свадьбы тебе должны повысить зарплату.

– Вот в этом, знаешь, я не уверен… По договору может быть, и должны, но начальство у меня странное…

– А что нам до его странностей?

– Овечка, давай пока исходить из ста восьмидесяти. На эту сумму мы можем рассчитывать наверняка.

– Хорошо, – соглашается она. – Теперь всякие отчисления.

– Да, – говорит он. – С ними ничего не поделаешь… Налоги – шесть марок, страховка по безработице – две марки семьдесят пфеннигов. Страхование служащих – четыре марки. Потом медицинская страховка – пять марок сорок пфеннигов. И профсоюз – четыре пятьдесят…

– Ну, профсоюз – это уже лишнее…

Пиннеберг отвечает не без раздражения:

– Только ты не начинай! Хватит с меня и твоего отца.

– Хорошо, – уступает Овечка. – Итого вычитаем двадцать две марки шестьдесят пфеннигов. На проезд ты не тратишься?

– Слава богу, нет.

– Тогда остается сто пятьдесят семь марок. Во сколько нам обойдется жилье?

– Вот этого я пока не знаю. Комната и кухня с обстановкой. Сорок марок точно выйдет.

– Ну, пускай сорок пять, – решает Овечка. – Остается сто двенадцать марок сорок пфеннигов. Сколько, по-твоему, будет уходить на еду?

– Это скорее к тебе вопрос.

– Мать всегда говорит, что в день тратит по полторы марки на каждого.

– Итого девяносто марок в месяц, – говорит он.

– Остается еще двадцать две марки сорок пфеннигов, – заключает она.

Они смотрят друг на друга. Овечка торопливо добавляет:

– И это мы еще уголь не посчитали. И газ. И свет. И почтовые расходы. И одежду. И стирку.

Он подхватывает:

– А иногда ведь хочется и в кино сходить. И съездить куда-нибудь в воскресенье. И сигаретку я выкурить люблю.

– И еще что-то надо откладывать.

– Хотя бы двадцать марок в месяц.

– Тридцать.

– Но как?

– Давай посчитаем еще разок.

– Налоги меньше не станут.

– И комнату с кухней дешевле мы не снимем.

– Разве что марок на пять.

– Что ж, посмотрим. Но без газет ведь тоже нельзя.

– Верно. Может, из расходов на еду марок десять вычесть?

Они снова смотрят друг на друга.

– Даже так по двадцать марок откладывать не получится.

– Кстати, – говорит она, – ты всегда должен ходить в отутюженных вещах? Я не умею гладить рубашки.

– Да, начальство требует. Погладить рубашку стоит шестьдесят пфеннигов, воротничок – десять.

– Значит, еще пять марок в месяц, – подсчитывает она.

– И новые подметки.

– Еще и подметки, точно! Это тоже ужасно дорого.

Пауза.

– Давай еще раз посчитаем.

Через некоторое время опять:

– Итак, вычеркнем еще десять марок на еду. Но меньше семидесяти никак нельзя.

– А другие как же справляются?

– Не представляю. При этом многие получают гораздо меньше.

– Ничего не понимаю.

– Видимо, мы в чем-то ошиблись. Давай попробуем еще раз.

– Послушай, – вдруг говорит Овечка, – а ведь когда я выйду замуж, можно потребовать, чтобы мне выплатили рабочую страховку?

– Точно! – оживляется он. – Получится не меньше ста двадцати марок. А твои родители, думаешь, ничего не подарят?

– Может, белья немного. Да мне и не надо от них ничего…

– Конечно. – Он успел пожалеть о своем вопросе. – Конечно, не надо.

– А что насчет твоей матери? – спрашивает она. – Ты мне никогда о ней не рассказывал.

– Рассказывать нечего, – отрезает Пиннеберг. – Я ей не пишу.

– Вот как, – тянет она. – Понятно.

Снова тишина.

И снова они встают и выходят на балкон. Почти все огни во дворе погасли, город затих. Где-то вдалеке сигналит машина.

Он говорит в задумчивости:

– Еще на стрижку нужно восемьдесят пфеннигов.

– Ой, хватит! – отмахивается она. – Все как-то справляются, и мы справимся. Все образуется.

– Вот еще что, Овечка, – говорит он. – Давай я не буду выделять тебе деньги на хозяйство? Просто будем в начале месяца класть все деньги в вазу, и каждый будет брать оттуда сколько нужно.

– Давай! – подхватывает она. – И будем на всем экономить. Может, я даже сама научусь гладить рубашки…

– Сигареты за пять пфеннигов – тоже пустая трата денег, – заявляет он. – Есть и за три вполне приличные.

– А когда у нас будет своя квартира, купим красивый спальный гарнитур…

– Но только не в рассрочку, – поспешно уточняет Пиннеберг.

– Еще чего! Не хватало в долги влезать. От долгов одни печали.

– А нам печали ни к чему. Печали – это ужасно.

– Да, – соглашается Овечка. – Знаешь, когда месячные все не начинались, у меня, конечно, мелькала мысль, но я гнала ее от себя…

– И ведь мы соблюдали осторожность.

– Именно. Мне было так ужасно одиноко, так страшно…

– Все это в прошлом. Теперь мы никогда не будем одиноки…

Вдруг он разражается хохотом.

– Что такое? – спрашивает Овечка. – Милый, отчего ты смеешься? Скажи!

– Я знаю, на чем мы точно сможем сэкономить…

– На чем? Ну же, говори!

– На презервативах.

Но она не смеется, нет – она испускает вопль:

– О боже, милый, мы же совсем забыли про Малыша! Сколько денег на него уйдет!

Он рассуждает вслух:

– Разве такому маленькому ребенку много нужно? К тому же есть пособие по родам, по грудному вскармливанию… Думаю, в первые годы на него вообще ничего тратить не придется.

– Даже не знаю… – сомневается она.

В дверях появляется белый силуэт.

– Вы ложиться собираетесь? – осведомляется фрау Мёршель. – Спать осталось всего три часа.

– Сейчас, мама, – говорит Овечка.

– Теперь уже все равно, – продолжает старуха. – Я с отцом лягу. Так что веди его к себе, этого твоего…

Дверь захлопывается, так что какого «твоего», остается непонятным.

– Но мне что-то не хочется. – Пиннеберг немного задет. – Честно говоря, у твоих родителей и правда не очень уютно…

– Боже, милый! – смеется Овечка. – Радоваться надо! Карл, пожалуй, прав: ты буржуй…

– Вовсе нет! – протестует он. – Если твои родители не возражают… – И он снова колеблется: – И если доктор Сезам не ошибся.

– Ну так давай сидеть на этих стульях до утра, – говорит она. – У меня уже все болит!

– Ну что ты, Овечка! – тут же раскаивается Пиннеберг.

– Да нет, если ты не хочешь…

– Я баран, Овечка! Я такой баран!

– И хорошо, – говорит она. – Значит, мы подходим друг другу.

– Вот и посмотрим, – говорит он.

Часть I

В городке

Супружество начинается, как положено, со свадебного путешествия, но как насчет сотейника?

Поезд, отходящий в эту августовскую субботу, в два часа десять минут, из Плаца в Духеров, в купе для некурящих третьего класса увозит герра и фрау Пиннеберг, а в багажном вагоне – «немаленькую» корзину с Эмминым добром, мешок с Эмминым постельным бельем – только с ее, «себе пускай сам покупает, мы-то при чем» – и ящик из-под маргарина, в котором едет Эммин фарфоровый сервиз.

Поезд торопится покинуть город Плац, на вокзале никого, последние пригородные домики остаются позади, и начинаются поля; некоторое время состав бежит вдоль берега сверкающей Штрелы, где мальчишки купаются в чем мать родила – ну, что с мальчишек взять… А потом – леса, березки по обеим сторонам железной дороги, и Пиннеберг объясняет супруге, что зеленые насаждения защищают местность от искр, летящих из паровозных труб.

В одном купе с ними едет угрюмый мужчина, который никак не может решить, чем заняться: то ли почитать газету, то ли посмотреть в окно, то ли понаблюдать за молодыми. Он с удивительной скоростью бросает одно занятие и переходит к другому, и стоит молодоженам подумать, что на них никто не смотрит, как он в очередной раз застигает их врасплох.

Пиннеберг демонстративно кладет правую руку на колено. На пальце весело поблескивает кольцо. В конце концов, ничего постыдного они не совершают, так что пусть этот смурной тип глазеет сколько угодно. Но тот смотрит не на кольцо, а на пейзаж за окном.

– Хорошо все-таки смотрится колечко, – говорит Пиннеберг. – И не догадаешься, что просто позолоченное.

– А я, знаешь, странно себя с ним чувствую. Все время ощущаю его на пальце. Кажется, так бы на него и смотрела.

– Ты просто пока не привыкла. Кто давно женат, те вообще о нем забывают. Могут потерять и не заметить.

– Это не про меня! – негодует Овечка. – Я его замечать не перестану, никогда-никогда.

– Я тоже, – заявляет Пиннеберг. – Ведь оно напоминает мне о тебе!

– А мне – о тебе!

Они склоняются друг к другу, все ближе и ближе. И снова отодвигаются – мрачный сосед смотрит прямо на них без тени смущения.

– Он не из Духерова, – шепчет Пиннеберг. – Я бы его знал.

– Ты там всех знаешь, что ли?

– Спрашиваешь! Я же раньше работал у Бергмана в магазине мужского и женского платья. Еще бы всех не знать.

– А почему ты оттуда ушел? Ведь эта профессия как раз по тебе.

– Не поладил с начальством, – коротко отвечает Пиннеберг.

Овечке хочется расспросить его, она чувствует, что у этой истории есть второе дно, но сдерживается. Придет время – и она все узнает. Теперь-то они в официальном браке.

Он, по-видимому, думает о том же.

– Твоя мать, наверное, давно уже дома, – замечает он.

– Да, – откликается Овечка. – Рассердилась на нас, потому и не пошла провожать на вокзал. Мол, бог знает что, а не свадьба – она так и сказала, когда мы вышли из загса.

– Ей же деньги сэкономили. По-моему, это омерзительно – все эти застолья, где гости грязные шуточки отпускают.

– Конечно, – говорит Овечка. – Просто маме это было бы приятно.

– Мы не для того поженились, чтобы сделать приятное твоей матери, – резко отвечает он.

– Конечно, не для того… Но, знаешь, насчет грязных шуточек, тут бы мать никому спуску не дала, она таких вещей не терпит. Особенно в мой адрес…

– Почему именно в твой?

– Ну как почему… ты же сам понимаешь, милый.

– Да по тебе еще и не видно ничего.

– Пока еще не видно, да. Но сегодня вечером сам убедишься – оно уже начинает проявляться. Мне кажется, я как-то раздалась…

– Хм, – отзывается он.

Это известие его не очень радует. В конце концов, в Духерове всего двадцать две тысячи жителей, и его многие знают.

– Но почему над тобой кто-то должен подшучивать, – снова начинает он, – если еще ничего не видно?

– Господи, милый, слухи-то уже поползли. Мы ведь так поспешно объявили о свадьбе. В магазине Бурмейстерша тоже мне сказала: «Все недотрогу корчили, а на деле, оказывается, совсем не такая!»

– Вот мерзавка, – возмущается Пиннеберг.

– Еще какая, – продолжает Овечка. – Мне эта Бурмейстерша в страшных снах является. Знал бы ты, сколько она меня шпыняла, гнобила, всю душу вымотала… И зло на мне срывала, и обходилась несправедливо – все ради того, чтобы выслужиться перед начальством…

– Как мне это знакомо! – с уверенностью восклицает Пиннеберг. – В большинстве случаев хуже хозяев только сами работники – им только дай насолить товарищу!

– Именно! – горячо соглашается Овечка. – Сколько я от этой Бурмейстерши натерпелась…

– Но теперь всему этому конец, – напоминает он. – Все позади, Овечка!

– О боже, милый, да! Мне до сих пор не верится, что никто больше не будет придираться и ругаться… Полная свобода. Боже правый…

– Теперь я твой начальник, фрау Эмма Пиннеберг, – строго произносит он.

– Да! Ты мой начальник. Ты…

Они приникают друг к другу. Старик ворчит. Они снова отодвигаются.

– До чего мерзкий тип, – говорит Овечка, даже не понижая голоса. – Сидел бы себе, старикашка, читал свою газету, а нас оставил в покое.

– Потише, Овечка.

– А что? Как есть, так и говорю.

– Прошу тебя!

Пауза.

– Знаешь, – снова заговаривает Овечка, – мне не терпится увидеть нашу квартиру!

– Надеюсь, она тебе понравится. Выбор в Духерове невелик.

– Ханнес, опиши мне ее еще раз.

– Хорошо, – соглашается он и принимается рассказывать то, что уже не раз рассказывал: – Как я уже говорил, дом на отшибе. Вокруг много зелени…

– Как здорово!

– Но само здание – это, конечно, просто доходный дом. Застройщик Мотес разместил его на окраине, думал, что со временем там вырастет целый район. Но никто больше не стал там строиться.

– Почему?

– Не знаю. Далеко, наверное: до города добираться двадцать минут. Мощеной дороги нет.

– Давай все-таки про квартиру, – напоминает она.

– Внизу магазин: колониальные товары, хлеб, мыло, все что душе угодно. Все под рукой; когда тебе понадобится что-то купить, не придется бегать в город.

– Это я еще посмотрю, – отзывается она. – Надо будет сравнить цены с городскими. В таких лавочках цены накручивают без зазрения совести.

– Ну, тут уж сама разберешься. Не думаю, что там дороже, чем в других местах. На первом этаже живет агент Нуссбаум. Чем занимается, в точности не знаю. Ездит по деревням, я так понимаю: оценка, продажа…

– Словом, человек не нашего круга.

– Жена у него славная – на вид, по крайней мере. Конечно, для нас они слишком важные люди, вряд ли станут водить дружбу с мелким служащим. На втором этаже живет редактор Калибе, из «Духеровского вестника».

– Тоже женат?

– Да.

– Дети есть?

– Не знаю. Хотя, кажется, у них там стояла коляска.

– Что они за люди?

– Не могу сказать. Он вечно пропадает в городе и, по-моему, пьет не просыхая.

– Фу! Ну а теперь про нас.

– Погоди. Сперва про нашего квартирного хозяина, точнее, хозяйку – вдову Шарренхёфер.

– Какая она?

– Ну что тут скажешь… На первый взгляд, вполне приличная женщина, знавала лучшие времена, но вмешалась инфляция… Ох и плакалась же она мне!

– Только не это!

– Ну не вечно же она будет жаловаться на жизнь. И вообще, разве мы с тобой не решили, что жить будем сами по себе? Зачем нам чужие люди? Нам и друг друга хватит.

– Конечно! Но если она будет навязываться?

– Навряд ли. Это очень приличная старушка, убеленная сединой. Ужасно переживает за свои вещи – они, по ее словам, все хорошие, достались ей от покойной матери. Поэтому на диван садиться следует осторожно, старые добрые пружины могут не пережить нагрузки.

– Но разве можно всегда держать это в голове? – размышляет Овечка. – Если я на радостях или, наоборот, в расстроенных чувствах, в слезах, захочу броситься на диван, вряд ли я вспомню о старых добрых пружинах!

– Придется, – строго говорит Пиннеберг. – Деваться некуда. Еще там на шкафчике стоят часы под стеклянным колпаком – заводить их нельзя ни тебе, ни мне, это может делать только она.

– Значит, пусть забирает свою рухлядь! Мне не нужны часы, которые не разрешается заводить.

– Ну, это мы как-нибудь решим. В конце концов, можем сказать, что бой часов нам мешает, и попросим их забрать.

– Вот сегодня вечером и скажем! Я же не знаю, что там за капризные часы такие – может, их ночью надо подводить… Ладно, расскажи мне вот что: поднимаешься по лестнице, и вот она, дверь. А за ней…

– За ней прихожая, она у нас общая. Сразу налево первая дверь – там наша кухня. То есть это не совсем настоящая кухня, изначально это, наверное, было просто мансардное помещение, крыша там скошена, но газовая плитка имеется…

– С двумя горелками, – грустно добавляет Овечка. – Я пока смутно себе представляю, как буду управляться. На двух горелках обед не приготовишь. У матери их четыре.

– И с двумя люди живут.

– Но, послушай, милый…

– Будем готовить совсем по-простому, двух горелок хватит за глаза.

– Да, конечно. Но суп варить надо – уже одна кастрюля. Потом мясо – вторая. И овощи – третья. А еще картошка – четвертая. Пока две кастрюли стоят на огне, две другие успеют остыть. Вот тебе и пожалуйста!

– Да, – задумывается он. – Даже не знаю…

И внезапно в ужасе восклицает:

– Выходит, тебе понадобятся четыре кастрюли?

– Понадобятся, – горделиво подтверждает она. – И не только. Еще нужен сотейник.

– О боже, а я купил всего одну!

Овечка неумолима:

– Значит, придется купить еще четыре.

– Но зарплаты на это не хватит, придется опять брать из сбережений!

– Что поделаешь, милый, сам посуди. Что нужно, то нужно. Без кастрюль никак не обойтись.

– А я-то думал! – с горечью говорит он. – Думал, мы будем откладывать на будущее – а мы с самого начала принимаемся сорить деньгами…

– Но как же без кастрюль!

– Сотейник – это уже излишество, – раздраженно заявляет он. – Я тушеное вообще не ем. Совсем! Никогда! И ради того, чтобы изредка что-нибудь потушить, покупать целую кастрюлю… Ну уж нет!

– А рулеты? – спрашивает Овечка. – А жаркое?

– Кстати, вода в кухню не подведена, – уныло признается он. – За водой тебе придется ходить на кухню фрау Шарренхёфер.

– О боже! – в очередной раз восклицает она.

Дорога от Плаца до Духерова занимает три с половиной часа, но будь она даже в два раза дольше, молодожены бы и не заметили. В какой-то момент они поднимают глаза и обнаруживают, что остались в купе одни. Хмурый сосед куда-то делся. Пиннеберги смутно припоминают, что еще какие-то люди входили и выходили, но когда им было присматриваться?

На первый взгляд супружество выглядит проще некуда: двое женятся, заводят детей. Живут вместе, стараются относиться друг к другу как можно лучше и идут по жизни рука об руку. Поддержка, любовь, дружба, еда, сон, работа, хозяйство, прогулки по воскресеньям, кино по вечерам. Просто как дважды два.

Но стоит приглядеться внимательнее, и история под названием «супружество» распадается на тысячи мелких затруднений. Сам брак отходит на второй план, превращается в данность, условие, – а вот с сотейником, к примеру, что делать? И говорить ли сегодня вечером фрау Шарренхёфер, чтобы забрала из комнаты часы? Вот в чем загвоздка.

Они оба об этом догадываются. Но оба страшно рады, что в купе, кроме них, наконец-то никого нет. Сотейник и часы забыты, супруги приникают друг к другу, поезд грохочет. Время от времени они переводят дух и снова сливаются в поцелуе. Наконец поезд начинает замедляться, намекая: Духеров.

– О боже, уже приехали! – хором восклицают они.

Пиннеберг напускает таинственности, Овечка теряется в догадках, зато для Малыша находится золотой петушок

– Я заказал машину, – торопливо сообщает Пиннеберг. – Дорога неблизкая, тебе будет тяжело так далеко идти.

– Ой, ну зачем? Пустая трата денег! В Плаце в прошлое воскресенье мы гуляли целых два часа!

– Но еще же вещи…

– Наняли бы носильщика. Или кого-нибудь из твоего магазина. У вас же есть грузчики…

– Нет-нет, я этого не люблю. Это как-то…

– Ну хорошо, – сдается Овечка. – Как скажешь.

– И еще кое-что, – поспешно добавляет он, когда поезд уже тормозит. – Мы не должны вести себя как супруги. Сделаем вид, что мы мало знакомы.

– С какой это стати? – удивляется Овечка. – Мы же официально женаты!

– Ну, знаешь, – смущенно бормочет он, – люди не поймут… На свадьбу мы никого не звали, объявлений в газету не давали. И если сейчас нас увидят, то могут обидеться, понимаешь?

– Не понимаю, – озадаченно отвечает Овечка. – Объясни еще разок. Почему люди должны обидеться на нас за то, что мы поженились?

– Я тебе потом расскажу. Не сейчас. Сейчас нам пора… Понесешь сама свой чемоданчик? И пожалуйста, делай вид, что мы посторонние люди.

Овечка больше ничего не отвечает, только смотрит на своего милого искоса, с сомнением. Тот – сама любезность, помогает спутнице выйти из вагона, говорит с застенчивой улыбкой:

– Вот и главный вокзал Духерова. Еще у нас есть узкоколейка до Максфельде. Прошу сюда.

Обогнав ее, он сбегает с платформы по лестнице – чересчур прытко для заботливого мужа, который даже машину заказал, чтобы жена не устала идти пешком. Он все время держится на два-три шага впереди и направляется к боковому выходу – там ждет машина с закрытым верхом.

Шофер говорит:

– Добрый день, герр Пиннеберг. Добрый день, фрейлейн.

Овечка смотрит на шофера, смотрит на мужа и вновь ничего не отвечает.

Пиннеберг торопливо бормочет:

– Минуточку, пожалуйста. Может, в машину? А я пока с багажом разберусь.

И исчезает.

Овечка стоит и смотрит на привокзальную площадь, застроенную маленькими двухэтажными домиками. Прямо напротив – гостиница, а рядом – редакция «Духеровского вестника». Вот, значит, где работает их сосед снизу, герр Калибе.

– Контора Кляйнхольца здесь находится? – спрашивает она у шофера.

– В которой герр Пиннеберг работает? Нет, фрейлейн, но мы будем ее проезжать. Она прямо на Рыночной площади, рядом с ратушей.

– Послушайте, – говорит Овечка, – а мы не можем опустить крышу машины? Сегодня ведь чудесный день!

– Простите, фрейлейн, – отвечает шофер. – При заказе герр Пиннеберг особо оговорил, чтобы машина была с закрытым верхом. Иначе я бы и не стал поднимать крышу, в такой-то денек.

– Что ж, хорошо, – говорит Овечка. – Если герр Пиннеберг особо оговорил… – И садится в машину.

Она видит, как он возвращается с носильщиком – тот толкает перед собой тележку, на которой громоздятся чемодан, мешок с постельным бельем и ящик. И поскольку теперь Овечка смотрит на мужа другими глазами, она вдруг замечает, что он держит правую руку в кармане брюк. Это на него не похоже, обычно он так не делает. А сейчас вообще не вынимает правую руку из кармана.

Машина трогается.

– Итак, – говорит он и смущенно посмеивается, – по дороге ты увидишь весь Духеров. Весь Духеров – это, по сути, одна длинная улица.

– Да, – кивает она. – А еще ты хотел мне объяснить, почему люди могут на нас обидеться.

– Потом, – отвечает Пиннеберг. – Сейчас говорить неудобно. Мостовые у нас никуда не годятся.

– Хорошо, потом, – произносит Овечка и тоже замолкает.

И опять ей кое-что бросается в глаза – то, как он забился в самый угол и втянул голову в плечи: если кто-то заглянет в машину, то рассмотреть его не сможет.

– А вот и твоя контора, – замечает она. – Эмиль Кляйнхольц. Зерно, корма и удобрения. Картофель оптом и в розницу… Значит, я могу покупать картошку у тебя!

– Нет-нет, – поспешно возражает он. – Это старая вывеска. В розницу мы картофель больше не продаем.

– Жалко, – говорит Овечка. – А я-то уже размечталась, как прихожу к тебе на работу и покупаю десять фунтов картошки. Я даже готова сделать вид, что я тебе не жена.

– Жалко, конечно, – соглашается он. – И впрямь было бы здорово.

Она энергично топает мыском по полу. Машина едет, а они сидят в полной тишине.

Духеров и правда, похоже, состоит из одной-единственной длинной улицы: всякий раз, бросив взгляд в какой-нибудь проулок, Овечка видит за ним зелень, деревья, поле. «В этом городке кругом природа», – думает она.

Затем спрашивает:

– А вода у нас там есть?

– Зачем? – настораживается супруг.

– Для мытья! Как это «зачем»? – нетерпеливо поясняет Овечка.

– Да, помыться есть где, – отвечает он.

Они едут дальше. С главной улицы, видимо, уже свернули. «Полевая улица», – читает Овечка. Вдоль дороги разбросаны домики, у каждого имеется садик.

– Ой, как тут мило, – радуется она. – А сколько подсолнухов!

Машина буквально скачет по кочкам.

– Вот и мы в Зеленом тупике, – объявляет Пиннеберг.

– В Зеленом тупике?

– Да, наша улица называется Зеленый тупик.

– Это улица?! А я-то думала, водитель заблудился.

Слева – огороженный колючей проволокой выгон, где пасутся несколько коров и лошадь. Справа – поле клевера, тот уже вовсю цветет.

– Хотя бы открой окно! – просит она.

– Мы уже приехали.

Там, где кончается выгон, заканчивается и сельский пейзаж. Здесь город разместил свой последний обелиск – да еще какой! Узкий и высокий, четырехэтажный доходный дом стоит в чистом поле. Он покрыт желто-коричневой штукатуркой, но только с фасада: боковые стены – неоштукатуренный кирпич.

– Красивым его назвать сложно. – Овечка смотрит на дом, задрав голову.

– Но внутри довольно уютно, – подбадривает ее муж.

– Тогда пойдем внутрь, – говорит она. – Зато Малышу тут, конечно, будет хорошо – на свежем воздухе…

Пиннеберг и шофер подхватывают корзину, Овечка берет ящик, шофер говорит:

– Перину я следом принесу.

Внизу, на первом этаже, возле магазина, пахнет сыром и картошкой, у Нуссбаумов преобладает запах сыра, у Калибе он царствует единовластно, а под самой крышей вдруг опять прорезается картофельный дух – парной, сырой.

– Скажи на милость, как этому запаху удалось победить сырный?

Но Пиннеберг уже открывает дверь.

– Мы же прямиком к себе, верно?

Они минуют маленькую прихожую – она действительно крошечная, справа – шкаф, слева – сундук. Мужчины с корзиной с трудом протискиваются в узкий проход.

– Сюда, – говорит Пиннеберг и толкает дверь…

Овечка замирает на пороге.

– О боже… – в замешательстве бормочет она. – Что же… как же…

И вдруг роняет все, что держала в руках, на перетянутый новым велюром диван – пружины взвизгивают под ящиком из-под маргарина. Овечка бросается к окну – в продолговатой комнате четыре больших окна, из которых льется яркий свет. Она распахивает створки и выглядывает наружу.

Внизу, под окнами, улица – разбитая дорога с песчаными колеями, поросшая травой, лебедой и осотом. А дальше – целое поле клевера. Она наконец вдыхает этот аромат, самый лучший на свете – аромат цветущего клевера, целый день млеющего на солнце.

За полем клевера – другие поля, желтые и зеленые, ржаная нива уже кое-где сжата. Потом густо-зеленая полоса – луга, а среди лугов, среди зарослей ольхи и тополя течет Штрела, в здешних краях совсем узкая – мелкая речушка, не более того.

«Она бежит в Плац, – думает Овечка. – В мой Плац, где я надрывалась на работе, сносила издевки и всегда была одна-одинешенька, ютилась в клетушке с окнами во двор. В каменном мешке… А здесь – бескрайний простор».

Простор действительно бескрайний. Штрела здесь течет по равнине, которая, словно чаша, плавно поднимается к горизонту, а в чаше – перелески и искрящиеся пруды, поля, луга и причудливо петляющие пустые дороги, на которых ни одной машины. Слева все темное: там лес, сплошь лес и ничего, кроме леса, а справа, если высунуться подальше из окна, видно город, городишко, местечко: серую полоску домов да шиферную крышу церкви с золотым петухом.

– Петушок, – говорит молодая женщина. – Петушок, станет говорить Малыш, глядя, как шпиль блестит на солнце. Петушок…

Сверкающий петушок прочно связывается с крошечным растущим зародышем в ее утробе, и она прислушивается к себе, словно он должен был понять то, что она сказала, и как-то откликнуться. Но все тихо.

И тут она замечает в соседнем окне лицо своего милого, который как раз расплатился с шофером, принесшим перину, и улыбается ей так блаженно и упоенно, что последняя тень недовольства улетучивается. Она восклицает:

– Только посмотри, какая красота! Как же славно будет здесь жить!

Овечка протягивает ему из своего окна правую руку, которую он сжимает своей левой.

– Лето-то какое! – радуется она и описывает полукруг свободной рукой.

– Видишь, там состав ползет? Это узкоколейка в Максфельде, – говорит Пиннеберг.

Внизу появляется шофер. Он, видимо, успел зайти в лавку, так как салютует им бутылкой пива. Пробка отлетает со щелчком, который слышно даже на последнем этаже. Тщательно обтерев ладонью горлышко бутылки, шофер запрокидывает голову, объявляет: «Будьте здоровы!» – и выпивает.

– Будем! – кричит в ответ Пиннеберг, мгновенно выпустив Овечкину руку.

– Ну ладно, – говорит Овечка. – Теперь давай осмотрим эту комнату страха.

Это, конечно, удовольствие ниже среднего: после светлого сельского пейзажа, созданного самой природой, повернуться к жилищу, в котором… Что ж, Овечка непривередлива. Гладкую мебель с прямыми углами она видела от силы раз в жизни – сквозь витрину на Главной улице в Плаце. Но здесь…

– Пожалуйста, милый, – просит она, – возьми меня за руку и веди. Я боюсь, что опрокину что-нибудь или где-нибудь застряну и не смогу сдвинуться ни вперед, ни назад.

– Ладно тебе, не настолько все плохо, – несколько обиженно произносит он. – По-моему, местами даже вполне уютно…

– Да уж, местами, – откликается супруга. – Бога ради, что это такое? Нет, ни слова! Пойдем, я хочу все рассмотреть вблизи.

Они отправляются в путь, и хотя идти им по большей части приходится друг за другом, Овечка не отпускает Ханнеса.

Итак: комната представляет собой ущелье, не то чтобы очень узкое, зато бесконечно длинное – как конный манеж. Четыре пятых этого манежа забиты мягкой мебелью, столиками орехового дерева, шкафчиками, трюмо, жардиньерками, этажерками, огромной клеткой для попугая (без попугая), а в оставшуюся одну пятую втиснуты две кровати и умывальник…

Однако внимание Овечки привлекает стык этой одной пятой с соседней, загроможденной частью комнаты. Спальня отделена от остального помещения, но не стенкой, не занавеской, не ширмой, а… решеткой из реек, наподобие шпалеры для винограда, от пола до потолка и с аркой для прохода. Причем не из каких-нибудь простеньких струганых реек, а из красиво травленных коричневой морилкой, орехового дерева, с пятью параллельными выемками на каждой. Чтобы шпалера не выглядела слишком голой, ее увили бумажными цветами – розами, нарциссами, фиалками. А еще – длинными зелеными бумажными гирляндами, какие развешивают на пивных фестивалях.

– О боже! – произносит Овечка и садится.

Садится там же, где стояла, – опасности сесть на пол нет ни малейшей: везде что-нибудь да есть, всегда что-нибудь да попадется, – она опускается на плетеное сиденье фортепианного табурета (черного дерева), стоящего здесь при отсутствии пианино.

Пиннеберг молча стоит рядом. Он не знает, что сказать. Когда он снимал жилье, ему показалось, что все вполне прилично.

Внезапно в глазах Овечки загорается огонь, ноги снова обретают силу; она вскакивает, она подходит к увитой цветами шпалере, она проводит пальцем по одной из реек. Рейки, как уже сказано, имеют выемки, вернее сказать, желобки. Овечка смотрит на палец.

– Вот! – говорит она и показывает его Пиннебергу. Палец весь серый.

– Пыльно немного… – осторожно говорит тот.

– Немного… – Овечка смотрит на него, ее глаза мечут молнии. – Ты наймешь мне прислугу, да? Не меньше чем на пять часов в день!

– О чем ты, зачем?

– А кому все это вытирать, скажи на милость? Ладно бы только девяносто три вещи, с резьбой и шишечками, столбиками и завитушками… С этим я бы еще справилась. Хотя и они – безбожная трата времени! Но решетка – в одиночку я буду возиться с ней по три часа каждый день. Да еще эти цветы…

Она хлопает по бумажной розе. Роза падает на пол, а в солнечном свете пускаются в пляс мириады серых пылинок.

– Так что, нанимаем прислугу? – осведомляется Эмма, которая сейчас мало похожа на овечку.

– Может, будешь делать генеральную уборку раз в неделю?

– Глупости! А как Малышу тут расти? Сколько синяков он успеет набить обо все эти колонки и ящики? А?

– До тех пор мы, возможно, обзаведемся отдельной квартирой…

– До тех пор! А зимой как топить? Под самой крышей! Две стены – наружные! Четыре окна! Каждый день – по полцентнера угольных брикетов, и все равно будем стучать зубами от холода!

– Ну, знаешь ли, – говорит он, – съемное жилье с хозяйской мебелью – это, конечно, не свое.

– Это я прекрасно понимаю! Но сам скажи, тебе-то тут как? Нравится? Хочется здесь жить? Просто представь: ты приходишь домой, протискиваешься между всеми этими набалдашниками, путаешься в покрывалах… Ай! Так я и думала – держатся на булавках.

– Ничего лучше мы все равно не найдем.

– Я найду. Будь спокоен. Когда мы можем расторгнуть договор?

– Первого сентября. Но…

– А съехать?

– К тридцатому сентября. Но…

– Шесть недель! – стонет она. – Ладно, как-нибудь вытерплю. Мне только жаль нашего бедного Малыша – что ему здесь тоже жить придется. Я-то думала, мы с ним будем гулять на природе, готовить, натирать мебель!

– Но не можем же мы вот так сразу взять и съехать!

– Еще как можем. А лучше бы – сейчас, сегодня, сию же минуту!

Она стоит перед ним, всем своим видом выражая негодование: щеки разрумянились, глаза сверкают, голова высоко поднята. Она вся на взводе.

Пиннеберг медленно произносит:

– Знаешь, Овечка, ты мне казалась совсем другой. Куда нежнее…

Она со смехом виснет у него на шее, треплет по волосам.

– Понимаю. Разумеется, я совершенно не такая, какой ты меня представлял. Но сам посуди, разве будешь лапушкой, когда приходится работать со школы, да еще при таком братце, таком отце, такой матери, такой Бурмейстерше, с такими сослуживцами!

– Ну, знаешь ли… – задумчиво говорит он.

Часы, те самые часы под стеклянным колпаком, стоящие на каминной полке между амуром с молотком и стеклянной иволгой, торопятся отбить семь раз.

– Шагом марш, милый! Нам еще нужно спуститься в магазин, купить что-нибудь на ужин. Мне уже не терпится увидеть нашу так называемую кухню!

Пиннеберги наносят визит вежливости, льются слезы, а помолвочные часы бьют без остановки

Ужин позади – он куплен и приготовлен, он сдобрен разговорами и приправлен планами совершенно переменившейся Овечки. Ужин – это бутерброды с колбасой и чай. Пиннеберг предпочел бы пиво, однако Овечка заявила:

– Во-первых, чай дешевле. А во-вторых, Малышу пиво неполезно. До самых родов мы спиртное пить не будем – ни капельки! Да и вообще…

«Мы», – огорченно подумал Пиннеберг, но спросил только:

– Что – «вообще»?

– И вообще мы только сегодня вечером так роскошествуем. Не реже двух раз в неделю будем есть только жареную картошку и хлеб с маргарином. Масло? Да, может, по воскресеньям. В маргарине тоже есть витамины.

– Но это совсем разные вещи…

– Ну да, но мы либо затягиваем пояса ради будущего, либо постепенно проедаем все сбережения.

– Нет-нет, – поспешно говорит он.

– То-то же. Давай-ка уберем посуду. Помою ее завтра утром. А сейчас соберу первую партию барахла, и пойдем к фрау Шарренхёфер. Так положено.

– Неужели ты хочешь в первый же вечер…

– Хочу. Сразу ей все скажем. Между прочим, она давно могла бы сама зайти поздороваться.

На кухне, которая на деле оказывается обыкновенным чердаком с газовой плитой, Овечка повторяет:

– В конце концов, шесть недель – это не так уж и долго.

Вернувшись в комнату, она разворачивает бурную деятельность. Снимает все дорожки, скатерти и салфеточки, складывает их аккуратной стопкой.

– Скорее, милый, принеси из кухни блюдце. Не хочу, чтобы она подумала, будто мы позарились на ее булавки.

И наконец:

– Готово!

Она перекидывает подготовленную стопку через руку и деловито озирается.

– А ты, милый, возьми часы.

– Может, не надо?

– Возьми часы. Я пойду первой и буду открывать двери.

Она и вправду идет – без малейшего страха, – сначала через тесную прихожую, потом через похожее на чулан помещение с метлами и прочим хламом, куда свет попадает только через слуховое окно, потом через кухню…

– Посмотри, милый, вот это настоящая кухня! А мне здесь только воду брать разрешается…

…Потом через спальню – длинную и узкую, как кишка, две кровати и больше ничего…

– Неужели она оставила кровать своего благоверного? Ну что ж, хотя бы нам в ней спать не предлагает.

…И в маленькую комнатку, где царит почти полная тьма – единственное окно занавешено толстыми плюшевыми шторами.

Фрау Пиннеберг останавливается на пороге. Затем нерешительно говорит в темноту:

– Добрый вечер. Мы зашли просто поздороваться…

– Минуточку, – отзывается плаксивый голос. – Одну минуточку. Сейчас включу свет.

За спиной у Овечки, около столика, завозился Пиннеберг. Тихо звякнули драгоценные часы. Похоже, он поспешил от них избавиться.

«Все мужчины – трусы», – констатирует Овечка.

– Сейчас включу свет. – Жалобный голос доносится все из того же угла. – Вы и есть молодые жильцы? Погодите, я только вытру слезы, у меня по вечерам всегда глаза на мокром месте…

– Вот как? – говорит Овечка. – Что ж, если мы мешаем… Мы всего лишь хотели…

– Нет-нет, идите сюда, я сейчас включу свет. Не уходите, молодые люди. Я вам расскажу, отчего плачу. Только вот свет включу…

И тут действительно загорается свет – свет, как его понимает фрау Шарренхёфер: тусклая лампочка под самым потолком. Среди бархата и плюша клубится полумрак, блеклый, мертвенно-серый. Посреди этого полумрака стоит высокая костлявая женщина с неестественно бледным лицом, длинным покрасневшим носом, слезящимися глазами и тонкими седыми волосами, одетая в серое платье из шерсти альпака.

– Молодые люди, – говорит она и протягивает Овечке влажную костлявую руку. – Пришли меня навестить! Молодые люди!

Овечка сильнее прижимает к себе стопку скатерок, надеясь, что старуха не увидит их своими тусклыми потухшими глазами. Хорошо, что милый уже избавился от часов, – может, потом удастся незаметно унести их обратно.

– Мы не хотели вас беспокоить, – говорит Овечка.

– Как вы можете побеспокоить? Ко мне ни одна живая душа не приходит. То ли дело, когда мой муженек был жив. Но, слава богу, его больше нет!

– Он тяжело болел? – спрашивает Овечка и сама ужасается неуклюжести своего вопроса.

Впрочем, старуха его даже не расслышала.

– Сами посудите, молодые люди, – говорит она. – До войны у нас было ни много ни мало пятьдесят тысяч марок. До войны мы жили на проценты с них. А теперь все деньги кончились. Куда они делись? – В ее голосе звучит страх. – Не могла же одна пожилая женщина столько потратить?

– Инфляция, – деликатно говорит Пиннеберг.

– Не могли же они все куда-то деться? – повторяет старуха. – Я тут сижу, считаю. Всегда все записывала… И теперь сижу, считаю. Вот тут написано: фунт масла – три тысячи марок… Разве может фунт масла стоить три тысячи марок?

– Во время инфляции… – начинает Овечка.

– Нет-нет, я вам вот что скажу. Я все поняла: эти деньги у меня украли. Кто-то из предыдущих жильцов – взял и украл. А чтобы я не сразу заметила, подделал мою расходную книгу. Три марки переправил на три тысячи, а мне и невдомек.

Овечка бросает на Пиннеберга отчаянный взгляд. Пиннеберг не поднимает глаз.

– Пятьдесят тысяч… Куда могли подеваться целых пятьдесят тысяч? Я сидела-сидела, считала-считала… Что я за этот год вообще покупала? Чулки да пару сорочек – у меня все записано. Честное слово, там и на пять тысяч не наберется…

– Но деньги обесценились… – совершает еще одну попытку Овечка.

– Обокрали меня, – плаксиво говорит старуха, и из мутных глаз сами собой начинают течь прозрачные слезы. – Давайте я покажу вам свои учетные книги! Я только сейчас заметила, как цифры изменились – сплошные нули…

Поднявшись, она направляется к секретеру красного дерева.

– Право, в этом нет необходимости… – бормочут Пиннеберг и Овечка.

В этот миг происходит ужасное: часы, которые Пиннеберг оставил в старухиной спальне, проворно и звонко, словно серебряные колокольчики, отбивают девять ударов.

Старуха замирает на полпути. Подняв голову, вглядывается в темноту, прислушивается: рот полуоткрыт, губы трясутся.

– Не может быть… – испуганно произносит она.

Овечка вцепляется в руку Пиннеберга.

– Это же часы, которые муж подарил мне на помолвку. Но они стояли в другой комнате…

Часы меж тем затихают.

– Мы хотели вас попросить, фрау Шарренхёфер… – начинает Овечка.

Но старуха не слышит, похоже, она вообще не слушает того, что говорят другие. Она распахивает притворенную дверь: вон они, часы, даже при плохом освещении их хорошо видно.

– Молодые люди принесли мне мои часы, – шепчет старуха. – Подарок мужа на помолвку… Молодым людям у меня не нравится. Они тоже у меня не задержатся. Никто не задерживается…

Едва она заканчивает, как часы снова принимаются бить – еще проворнее, еще звонче: удар за ударом, десять, пятнадцать, двадцать, тридцать…

– Это из-за того, что мы их переставили. Их переставлять нельзя, – шепчет Пиннеберг.

– О господи, пойдем скорей отсюда! – выдыхает Овечка.

Но в дверях, загородив проход, стоит старуха – стоит и не сводит глаз с часов.

– Бьют, – шепчет она. – Бьют без остановки. А когда перестанут, никогда больше бить не будут. Я слышу их в последний раз. Всё от меня уходит. Как много людей бывало здесь раньше! А теперь молодые люди тоже хотят уйти. И деньги ушли. Когда часы били, я всегда думала: их еще мой муж слышал…

Бой затихает.

– Ради бога, фрау Шарренхёфер, не сердитесь… Не надо было мне трогать эти часы, простите, пожалуйста…

– Это я виновата, – всхлипывает Овечка. – Все из-за меня…

– Идите, молодые люди, идите. Значит, так суждено. Спокойной ночи, молодые люди.

Они протискиваются мимо нее, оробевшие, пристыженные, как дети.

А старуха неожиданно четко и ясно кричит им вслед:

– Не забудьте в понедельник оформить в полиции регистрацию! А не то у меня будут неприятности!

Овечка стоит перед выбором,

завеса тайны приоткрывается, Бергман и Кляйнхольц,

и почему Пиннеберг не может жениться

Они сами толком не знают, как добрались обратно через все эти темные захламленные помещения, держась за руки, словно испуганные дети.

Тем не менее сейчас они стоят в своей комнате, тоже какой-то неживой, – стоят рядом в темноте. Как будто бы не желают включать свет, словно боятся, что он окажется таким же тусклым, как мутная старухина лампочка.

– Кошмар какой, – говорит Овечка, глубоко дыша.

– Да уж, – соглашается Пиннеберг. И после паузы повторяет: – Да уж. Овечка, она же совсем сошла с ума, эта женщина, горюя по своим деньгам!

– Так и есть. А мне… – Они по-прежнему стоят во тьме, взявшись за руки. – А мне придется целыми днями сидеть дома одной, и она в любой момент может ко мне заявиться. Ну уж нет! Нет!

– Успокойся, Овечка. Когда я с ней разговаривал, она вела себя совсем иначе. Может, это только один раз…

– Молодые люди… – вспоминает Овечка. – Она говорит это так мерзко, как будто мы чего-то не знаем. Милый, любимый мой, я ни за что не хочу стать такой, как она! Правда же, я такой не стану? Мне страшно.

– Но ты же Овечка, – говорит он, обнимая ее. Она такая беспомощная, такая взрослая и беспомощная, и так льнет к нему в поисках защиты. – Ты Овечка и Овечкой останешься. Разве ты можешь превратиться в старуху Шарренхёфершу?

– Надеюсь, что нет! А вдруг нашему Малышу навредит то, что я буду здесь жить? Ему нельзя пугаться, его мама должна быть веселой, чтобы он тоже рос веселым.

– Да-да, – отвечает Ханнес и гладит ее. – Все будет хорошо…

– Вот ты так говоришь, но почему-то не обещаешь, что мы отсюда съедем. Причем немедленно!

– Но как мы можем съехать? Разве у нас есть деньги, чтобы полтора месяца оплачивать две квартиры?

– Ох уж эти деньги! – негодует она. – Значит, я должна тут сидеть нервничать, а Малыш пусть родится страшилищем – и все из-за каких-то денег!

– Да, ох уж эти деньги, – говорит он. – Деньги – и зло, и благо…

Пиннеберг баюкает жену в объятиях. В этот миг он вдруг почувствовал себя мудрым и опытным; вещи, которые прежде были для него важны, больше не имеют значения. Можно быть честным.

– Никаких особенных дарований у меня нет, Овечка, – говорит он. – Высоко мне не взлететь. Так что деньги нам всегда придется считать.

– Ох, милый, – нараспев тянет Овечка. – Ох, милый!

Ветер колышет белые занавески на окнах. Комнату заливает мягкий свет. Словно влекомые волшебной силой, они рука об руку подходят к открытому окну и выглядывают наружу.

Луна озаряет землю. Справа мерцает и танцует одинокий огонек – последний газовый фонарь на Фельдштрассе. Перед ними прекрасная картина: прогалины уютного света чередуются с глубокими, мягкими тенями там, где растут деревья. Тишь такая, что даже здесь, под самой крышей, слышно, как журчит по камням Штрела. Ночной ветер ласково овевает их лбы.

– Какая красота, – говорит она. – Какой покой!

– Да, – соглашается он. – Хорошо тут. Вдохни поглубже – воздух здесь совсем не такой, как у вас в Плаце!

– У нас в Плаце… Плац – это больше не «у меня», я там не живу. Мой дом – в Зеленом тупике у вдовы Шарренхёфер.

– И больше нигде?

– И больше нигде!

– Ну что, сходим вниз?

– Не сейчас, милый, давай пока приляжем. Мне нужно тебя кое о чем спросить.

«Сейчас начнется», – пронеслось у него в голове.

Однако она ни о чем не спрашивает. Просто лежит, и ветер треплет светлые волосы на ее лбу, сдувает их то так, то этак. Он не может отвести от них глаз.

– Так спокойно… – говорит Овечка.

– Да, – соглашается он.

– Слышишь? – восклицает она.

Где-то далеко звучит музыка – оркестровая, понимают они, но что именно играют, непонятно: ни тот ни другая в музыке не разбираются.

– Тут где-то неподалеку есть ресторан? – спрашивает Овечка.

– Нет, нигде нет, – отвечает ей супруг. – Откуда же она доносится, эта музыка?

Они снова прислушиваются. Потом он высвобождается из ее объятий и растворяется в комнате. А она все вглядывается в ночь, где стремительно восходит луна – словно на глазах карабкается в небо, ступенька за ступенькой.

Милый возвращается:

– Пойдем, Овечка, послушаешь!

Он проводит ее под шпалерой в спальню и делает знак не шуметь. Музыка здесь звучит отчетливее, хотя все еще очень тихо.

– Калибе, – поясняет Пиннеберг, – редактор! Радио! Я сегодня вечером обратил внимание, что на крыше торчит антенна.

– Что же так тихо? Неужели не может включить погромче, чтобы и мы послушали?

– Он, похоже, в музыке хорошо разбирается. В газете частенько выходят его музыкальные заметки. Но я их, по правде говоря, не читаю… Ложись-ка спать, Овечка.

– Давай еще немножко посидим у окна! Завтра утром можно будет выспаться, воскресенье ведь. И потом, я же так и не спросила…

– Ну, так спрашивай!

Пиннеберг немного раздражен. Он достает сигарету, осторожно закуривает, делает глубокую затяжку и говорит опять, но уже заметно мягче:

– Спрашивай, Овечка.

– А сам сказать не хочешь?

– Но я ведь даже не знаю, о чем ты хочешь спросить.

– Ты знаешь! – возражает она.

– Вовсе нет, Овечка…

– Ты знаешь!

– Раз я говорю тебе, что…

– Ты знаешь!

– Овечка, пожалуйста, хватит глупостей. Спрашивай!

– Ты знаешь.

– Ну нет так нет! – обижается он.

– Милый, – говорит она, – милый, помнишь, как мы тогда в Плаце сидели на кухне? В день нашей помолвки. Было совсем темно и столько звезд на небе, и мы время от времени выходили на балкон.

– Да, – бурчит он. – Прекрасно помню… И что?

– А не помнишь, что мы тогда обсуждали?

– Ну, послушай, мы же столько всего тогда наболтали! Как все упомнить?

– Но мы тогда кое о чем договорились. Даже пообещали друг другу…

– Не понимаю, о чем ты, – роняет он.

Перед фрау Эммой Пиннеберг, урожденной Мёршель, простирается озаренный лунным светом пейзаж. Справа мигает газовый фонарь. А прямо напротив, еще на этом берегу Штрелы, виднеется купа деревьев – пять или шесть древних лип, насколько Овечка смогла разглядеть днем; она уже твердо решила, не откладывая, наведаться туда в воскресенье. Штрела журчит, ночной ветерок приятно овевает лицо.

И все вообще до того приятно, и до того неохота портить такой приятный вечер. Но у Овечки внутри что-то зудит, не дает покоя, будто некий голос твердит ей: мол, за всей этой приятностью кроется какое-то надувательство, обман. Стоит только в него поверить – и угодишь в грязь по самые уши.

Овечка резко поворачивается к пейзажу спиной и произносит:

– Как же так – мы ведь обещали! Поклялись, что всегда будем друг с другом честны, что у нас не будет друг от друга никаких тайн!

– Позволь-ка, дело было не совсем так. Это ты мне обещала…

– А ты, значит, честным быть не хочешь?

– Конечно, хочу. Но есть вещи, которые женщинам знать необязательно.

– Вот как! – говорит Овечка, сраженная наповал. Но, быстро оправившись, выпаливает: – А что ты шоферу дал пять марок, хотя стоит такая поездка две сорок, – это тоже такая вещь, которую женщине знать необязательно?

– Он ведь нам чемодан на самый верх притащил и все твое постельное белье!

– За две шестьдесят? А руку в карман ты почему сунул – так, чтобы кольца не было видно? Почему машину заказал закрытую? Почему в магазин со мной спускаться не стал? Почему люди могут обидеться на нас за то, что мы поженились? И почему…

– Овечка, – говорит он, – Овечка, мне бы не хотелось…

– Это бред какой-то, милый! – перебивает она. – У тебя не должно быть от меня тайн. Где начинаются тайны, там возникает ложь, и будет у нас всё так же, как у всех! Мы же хотим быть настоящими товарищами, милый, а товарищи поддерживают друг друга и в горе и в радости.

– Да, Овечка, ты права, однако же…

– Ты что угодно можешь мне сказать, милый, что угодно! Сколько ты меня Овечкой ни называй, но я же не овечка, я вижу! Обещаю, ты меня не смутишь, не ужаснешь, я ни в чем тебя не упрекну. Я же…

– Да-да, Овечка, понимаешь, все не так просто. Я давно хотел, но… это такая глупость, звучит ну просто очень…

– Это из-за другой девушки? – решительно спрашивает она.

– Нет. Нет! Или да, но не в том смысле, в каком ты думаешь…

– А в каком? Объясни, милый. Я же места себе не нахожу! Как будто мы не муж с женой! Рассказывай скорей…

– Как скажешь, Овечка… – Но он снова медлит. – А может, лучше недельки через четыре?

Она делает нетерпеливый жест.

– Или хотя бы через неделю…

– Сию же секунду! На этом самом месте! Думаешь, я засну? Я же всю ночь буду голову ломать! Из-за девушки, но не из-за девушки… Что это за игры!

– Ладно, тогда слушай. Начать придется с Бергмана – ты же знаешь, когда я приехал в Духеров, то сначала служил у Бергмана…

– Текстиль, да. Текстиль, по-моему, гораздо приятнее, чем картошка и удобрения. Удобрения – вы и навоз продаете?

– Нет, Овечка, либо ты слушаешь…

– Я слушаю, слушаю!

Усевшись на подоконник, она посматривает то на милого, то на озаренный луной пейзаж. Наконец-то можно снова на него смотреть. Тихонько поет радио.

– Так вот, у Бергмана я был старшим продавцом, получал сто семьдесят марок…

– Ну знаешь ли, старший продавец – и сто семьдесят марок!

– Да угомонись же ты! Тогда мне регулярно приходилось обслуживать герра Эмиля Кляйнхольца. Он часто приходил, покупал костюмы. Ему постоянно нужны были новые. Он ведь пьет – а куда деваться, если по работе имеешь дело с крестьянами и крупными землевладельцами? При этом выпивку он переносит плохо. Валяется потом на улице – костюм, естественно, вконец испорчен.

– Ох! А как он выглядит?

– Так ты дослушай. Его всегда обслуживал я – ни начальнику, ни начальнице никогда не удавалось ему угодить. Если я не выходил, они оставались без прибыли, а я всегда обеспечивал им продажи. И при этом Кляйнхольц постоянно мне твердил: мол, не хочу ли я сменить работу, не надоело ли мне торговать у евреев, вот у него магазин чисто арийский, и свободно место бухгалтера, да и зарплата повыше… и заводил эту песню каждые четыре недели, если не чаще. А я думаю: «Ну-ну, трепли языком!» Лучше синица в руках, и Бергман вовсе не так плох, скуповат, конечно, зато никогда не торгует из-под прилавка, со служащими всегда уважителен, а когда продажи хорошие, обязательно похвалит: «Какой же вы молодец, Пиннеберг! Если вы откроете в Духерове свою торговлю, я уйду. В тот же самый день, когда откроетесь, я закроюсь и уйду на покой, – вот какой вы молодец, Пиннеберг!»

– Такие разговоры он вел, чтобы экономить на твоей зарплате.

Пиннеберг сердится:

– Нет, он от чистого сердца! К тому же я и правда хороший продавец.

– Тогда почему же ты ушел от него к Кляйнхольцу?

– Да из-за ерунды. Понимаешь, Овечка, у нас в Духерове так заведено, что рабочую почту мы по утрам забираем сами. Обычно посылаем учеников. Так же делают и наши конкуренты: и Штерн, и Нойвирт, и Мозес Минден. Ученикам строго-настрого запрещено показывать посылки друг другу. Они должны сразу же вымарать имя отправителя на пакете, чтобы конкуренты не прознали, где мы закупаемся. Но ученики все знакомы по ремесленному училищу, часто забывают вычеркнуть имя, а некоторых специально подсылают вынюхивать – особенно этим отличается Мозес Минден.

– Как же у вас все мелко! – поражается Овечка.

– Да у больших не лучше. Просто методы другие. Так вот: однажды «Рейхсбаннер»[5] решил закупить двести ветровок и разослал по нашим четырем магазинам готового платья запросы касательно ассортимента. А у нас был отличный поставщик: и ткань хорошая, и фурнитура… Но мы ведь знали, что они вынюхивают, хотят выяснить, откуда у нас такие модели, – и Штерн, и Минден, и Нойвирт. А поскольку на учеников положиться нельзя, я сказал Бергману: «Я сам пойду, сам буду забирать почту в эти дни».

– И? Что? Конкуренты обо всем прознали? – не терпится Овечке.

– Нет! – Он даже обиделся. – Разумеется, нет. Стоило какому-нибудь ученику хотя бы с десяти метров скосить глаз на мои посылки, как он получал от меня подзатыльник. Заказ отдали нам!

– Ах, милый, ну рассказывай скорее! Ведь не поэтому же ты ушел от Бергмана.

– Да я ведь уже сказал, – смущается он, – там ерунда вышла! Две недели я сам забирал почту. И начальнице это очень понравилось: все равно с восьми до девяти в магазине мне делать нечего, а ученики в это время могли прибираться на складе. И она заявила: «Пусть герр Пиннеберг теперь ходит на почту всегда». А я ответил: «Нет. С какой стати? Я старший продавец, я не буду изо дня в день бегать с посылками по городу». А она сказала: «Будете!» – а я ответил: «Нет!» В конце концов мы страшно поругались, и я сказал ей: «Вы не имеете права мне приказывать. Мой наниматель – ваш муж!»

– И что же сказал начальник?

– А что он скажет? Не пойдет же он против жены! Он долго меня уговаривал, но я стоял на своем, и в итоге он сказал так смущенно: «Что ж, в таком случае нам придется расстаться, герр Пиннеберг!» А я ответил: «Хорошо, доработаю до конца месяца, и до свидания!» Он сказал: «Вы еще передумаете, герр Пиннеберг». И я бы передумал, но, как назло, именно в этот день в магазин заходит Кляйнхольц, замечает, что я не в духе, вытягивает из меня всю эту историю и вечером зовет к себе. Там коньяк, пиво, слово за слово – и домой я вернулся старшим бухгалтером с окладом в сто восемьдесят марок. Хотя в бухучете почти ничего не смыслил!

– Ох, милый! А тот твой начальник, Бергман? Он что сказал?

– Расстроился, конечно. Принялся уговаривать, все твердил: «Одумайтесь, герр Пиннеберг. Вы же осознаете, что идете на верную погибель? Неужели хотите жениться на шиксе, видя, как ее папаша из-за ее мамаши спивается? А эта шикса еще похлеще мамаши!»

– Вот прямо так и сказал?

– Видишь ли, здесь еще остались настоящие, правоверные евреи. Люди они приличные, тут я ручаться готов, совершенно приличные люди! Гордятся своим еврейством. У Бергмана даже присказка была: «Не будь негодяем, ты же еврей!»

– Я евреев не очень люблю, – говорит Овечка. – Так что там с дочкой?

– Да вот, представляешь, в ней-то и загвоздка. Я четыре года прожил в Духерове и не знал, что Кляйнхольцу неймется выдать дочку замуж. Там и мать не подарок, целыми днями бранится и разгуливает в вязаных кофтах, а уж дочка, Мари, – настоящая стерва…

– И тебя хотели на ней женить, мой бедняжечка?

– И до сих пор хотят, Овечка! Кляйнхольц нанимает только неженатых, сейчас нас трое, и я первый кандидат. На меня они буквально объявили охоту.

– А сколько ей лет, этой Мари?

– Не знаю, – бросает он. – А впрочем, подожди. Тридцать два. Или тридцать три. Какая разница! Все равно я на ней не женюсь.

– О боже, бедненький мой мальчик, – жалеет его Овечка. – Как такое вообще возможно? Двадцать три и тридцать три?

– Конечно, возможно, – ворчит он. – Еще как возможно!

– Может, она выгодная партия?

– Да знаешь, не очень-то, – говорит Пиннеберг. – Дело у них не такое и прибыльное. Старик Кляйнхольц слишком много пьет, слишком дорого покупает и слишком дешево продает. Например, этой весной он проторговался на картошке – вот так вот! Да и потом, фирма все равно достанется его сыну, которому еще только десять. Мари же получит разве что пару-тройку тысяч марок, а то и меньше – потому желающих особо и нет.

– Вот, значит, как, – говорит Овечка. – И ты это от меня скрывал? Поэтому надо было жениться тайно, ехать в машине с опущенной крышей и прятать руку с обручальным кольцом в кармане?

– Поэтому, да. Господи, Овечка, если они узнают, что я женился, эти бабы меня за неделю выживут! И что тогда?

– Вернешься к Бергману!

– Ни за что! Сама посуди… – Сглотнув, он продолжает: – Бергман же предупреждал меня насчет Кляйнхольца – что ничего хорошего из этого не выйдет. Он тогда сказал: «Пиннеберг, вы ко мне еще вернетесь! Куда вам в Духерове податься, как не к Бергману? Не к Штерну же, где вы будете торговать ширпотребом под видом индпошива. Не к Нойвирту же, где каждому, кто купит больше чем на пять марок, выдают будильник в подарок. Таки разве вы часовщик? Вам охота каждый день ругаться с людьми из-за того, что часы не идут, а штаны расходятся? И к Миндену вы не пойдете – он уже пережил два банкротства и на всех парах идет к третьему. Нет, – говорил он тогда. – Вы вернетесь ко мне, Пиннеберг, и я, конечно, приму вас обратно. Но сперва заставлю вас меня упрашивать, вы как минимум месяц проторчите на бирже труда и будете упрашивать меня вас взять. Вы должны быть примерно наказаны за свое безрассудство!» Вот что заявил мне Бергман, так что к нему мне путь заказан. Не пойду к нему, и точка.

– Но если он прав? Ты же сам теперь видишь, что он прав!

– Овечка, – с мольбой говорит Пиннеберг, – пожалуйста, дорогая моя Овечка, не проси меня об этом. Разумеется, он прав, а я повел себя как осел и не развалился бы, если бы поносил эти посылки. Если ты будешь меня уговаривать, я в конце концов к нему пойду и он меня возьмет. Но тогда и хозяйка, и весь персонал, и другой продавец, этот дурак Мамлок, они же мне проходу не дадут, будут смеяться! И я тебе этого не прощу!

– Нет-нет, я ни о чем просить не буду, как есть, так и есть. Но ты не боишься, что правда выплывет наружу, даже если мы будем очень осторожны?

– Этого нельзя допустить! Этого нельзя допустить! Я все продумал, все устроил: будем жить здесь, на отшибе, в городе вместе появляться не будем, а если вдруг столкнемся на улице, даже здороваться не станем.

Овечка долго молчит, прежде чем ответить:

– Жить мы здесь не останемся, милый. Ты же это понимаешь?

– Ты хотя бы попытайся, Овечка! – просит он. – Хотя бы ближайшие четырнадцать дней, до первого числа. Раньше мы все равно не сможем разорвать договор.

Задумавшись, она вглядывается в их конный манеж, но в нем уже ничего не видно – слишком темно. Она вздыхает:

– Так и быть, милый, попытаюсь. Но ты же сам чувствуешь, что это ненадолго, что, пока мы здесь, нам не стать по-настоящему счастливыми?

– Спасибо тебе! – говорит он. – Спасибо. А там что-нибудь найдется – я обязательно что-нибудь найду. Только бы работу не потерять!

– Только бы не это, – соглашается она.

Они бросают последний взгляд за окно, на тихий, озаренный лунным светом пейзаж, и идут в постель. Занавески можно не задергивать: заглядывать в окно некому. Засыпая, они слышат музыку, доносящуюся снизу.

Среди ночи Пиннеберг просыпается: что-то не в порядке. Проморгавшись спросонок, он видит, что над Овечкиной постелью высится белый призрак. Это и есть Овечка. Она пытается руками стереть белые пятнышки лунного света с одеяла и что-то испуганно бормочет себе под нос.

– Что ты делаешь, Овечка? – в ужасе спрашивает он.

– Все масло вытекло, – чуть не плачет она. – Когда Бурмейстерша увидит, я опять буду виновата! А оно не оттирается, не оттирается!

Пиннеберг невольно смеется:

– Что ты, Овечка, здесь нет ни масла, ни Бурмейстерши. Ты со мной, со своим милым!

Она не слушает его, трет и трет, причитает и причитает.

В конце концов он встает и укладывает ее в постель; Овечка, толком и не проснувшись, тут же снова засыпает. А он еще долго лежит, не смыкая глаз, и с ненавистью думает об этой Бурмейстерше, которую никогда не видел, обо всех сотрудниках, которые издеваются и запугивают хуже начальства, которые вконец извели такое нежное, славное создание, как Овечка. Пиннеберг решает никогда больше не раздавать подзатыльников ученикам, не бранить младших продавцов и вообще стать к окружающим намного, намного добрее.

Супружеская жизнь предоставит ему массу возможностей воплотить это намерение в жизнь: еще не одну ночь Овечку будут преследовать в кошмарах и Бурмейстерша, и неотесанный братец Карл, и глумливый папаша.

Что нам есть? И с кем нам танцевать? И не пора ли нам пожениться?

Будильник звенит в шесть утра. Пиннеберг мигом просыпается и сует ноги в подштанники. Из кровати Овечки протягивается полная белая рука с теплой ладошкой, и сонный, но такой счастливый голос бормочет: «Доброе утро, милый», и это великолепно, такого у него в жизни еще не бывало.

Но, к сожалению, Пиннеберг вынужден строго сказать:

– Давай, Овечка, пора вставать. Я совершенно не хочу потом пить кофе на бегу.

И она поднимается – слегка растерянное, розовое со сна нечто в белой сорочке, еще нетвердо переступающее крепкими белыми ножками, – и произносит:

– Тебе же только к восьми на работу!

– Какая разница, – заявляет он. – В будние дни у нас подъем в шесть.

Овечка принимается за утренние процедуры. Для нее это серьезный ритуал, и Пиннеберг, сидя на краю кровати, только дивится, как прилежно она намыливается, расчесывается, растирается. Он всегда считал себя человеком чистоплотным, но Овечка еще вчера успела объяснить ему, что он – как и все другие мужчины, между прочим, – не имеет ни малейшего понятия о чистоте. «Правда, вам это и не так необходимо, как нам, женщинам», – утешила она его под конец, но более внятно объяснять отказалась.

Впрочем, не поэтому он сидит, свесив ноги с кровати, и внимательно за ней наблюдает. Он ждет того, что уже произошло вчера и, как объяснила Овечка, происходит каждое утро. И точно: она как раз чистит зубы, – сложная последовательность из собственно чистки, полоскания и промывания носа, – как вдруг начинается: ей становится дурно, она желтеет, зеленеет, припадает к умывальнику, сглатывает, давится, хватает ртом воздух…

– Ведь можно обойтись и без этого дурацкого промывания носа! – восклицает он отчасти сочувственно, отчасти раздраженно.

– Это же не из-за промывания, – спокойно возражает она между рвотными позывами. – Это из-за Малыша. Пока что он дает о себе знать только так.

– Зря он так, – сердито говорит Ханнес, чем, по-видимому, исчерпывается то, что супруг в состоянии сказать по этому поводу.

Наконец они садятся пить кофе. Овечка снова разрумянилась, глаза у нее буквально сверкают.

– Наконец-то этот день настал! Сегодня все начнется по-настоящему!

Она бросает взгляд на комнату страха:

– Наконец-то я разберусь с этим старым барахлом!

И еще один взгляд – в чашку:

– Как тебе кофе? Двадцать пять процентов настоящих зерен!

– Ну, раз уж ты сама спросила, знаешь…

– Знаю, милый, но мы ведь решили экономить!

Пиннеберг растолковывает ей, что прежде по утрам не отказывал себе в «настоящем» зерновом кофе. А она отвечает, что на двоих это выйдет дороже, чем на одного. На что он возражает, что много раз слышал, будто в браке жить дешевле, ведь домашний обед на двоих стоит меньше, чем гостиничный на одного.

Дискуссия затягивается, и в итоге он восклицает:

– Проклятье, мне пора! Время, время!

Прощание в дверях. С середины лестницы она вдруг окликает его:

– Милый, милый, постой! А что мы сегодня будем есть?

– Все равно! – кричит он в ответ.

– Нет, ты реши! Реши и скажи мне, пожалуйста! Я же не знаю…

– Я тоже не знаю!

Внизу хлопает дверь.

Она бросается к окну. Он уже на улице, машет ей рукой, потом платком, и она не отходит от окна до тех пор, пока он, миновав газовый фонарь, не скрывается за желтоватой стеной дома. Впервые за свои двадцать два года Овечка сама распоряжается своим утром, сама хозяйничает у себя дома, сама должна составить меню. Она принимается за дело.

Пиннеберг тоже выбит из привычной колеи. Этой дорогой на работу он идет впервые. На углу Главной улицы он сталкивается с секретарем городского совета Кранцем и учтиво его приветствует. И тут же спохватывается: он протянул Кранцу правую руку, а ведь на правой кольцо. Хорошо бы Кранц его не заметил. Пиннеберг снимает кольцо и аккуратно прячет в «потайной» кармашек портмоне. Жилетный карман не годится – в романах им в этих целях пользуются только непорядочные люди, – и все равно на душе тревожно, хоть он и объяснил все Овечке. Но делать нечего.

Тем временем встают и домочадцы его хозяина, Эмиля Кляйнхольца. Радостным утро в этом доме не бывает, потому что из постели все выползают в отвратительном настроении, готовые резать друг другу правду-матку. Особенно тяжко по утрам в понедельник, поскольку воскресными вечерами папаша склонен к выходкам, за которые на следующий день его обстоятельно отчитывают.

Эмилию Кляйнхольц и правда мягкой не назовешь: своего Эмиля она сумела взять в оборот настолько, насколько в принципе возможно взять в оборот мужчину. Последние несколько воскресений даже прошли без эксцессов. Воскресным вечером Эмилия просто запирала входную дверь на замок, подавала мужу к ужину кувшин пива, а далее при помощи коньяка не позволяла ему сбиться с курса. Таким образом, выглядело все вполне по-семейному: мальчишка дулся и хныкал в углу (парень тот еще паршивец), женщины сидели у стола с рукоделием (шили приданое), а отец читал газету и время от времени просил: «Мать, подлей-ка мне еще», – на что фрау Кляйнхольц неизменно отвечала: «Отец, подумай о ребенке!» – а потом подливала ему из бутылки или нет, смотря по расположению духа супруга.

Так прошло и минувшее воскресенье, и семейство разошлось спать – взрослые в десять, а мальчишка, само собой, часом раньше.

В одиннадцать фрау Кляйнхольц просыпается, в комнате темно, она прислушивается. Рядом посвистывает носом Мари – дочка во сне всегда дышит с присвистом; мальчишка тянет свою партию в изножье родительской постели, – в семейном хоре недостает только басовитого отцовского храпа.

Фрау Кляйнхольц шарит под подушкой: ключ от входной двери на месте. Фрау Кляйнхольц зажигает свет: мужа нет. Фрау Кляйнхольц встает, фрау Кляйнхольц обходит комнаты, фрау Кляйнхольц идет в погреб, фрау Кляйнхольц выходит во двор (туалет во дворе) – ни следа. Наконец выясняется, что окно кабинета только притворено, хотя она лично его закрывала – такие вещи она не забывает.

Фрау Кляйнхольц кипит и бурлит от бешенства: четверть бутылки коньяка, кувшин пива, и все зря! Впопыхах накинув лиловый стеганый халат, она отправляется на поиски мужа. Наверняка он в трактире у Бруна на углу, сидит и пьет.

Это в фельетонах смешно, когда жена вытаскивает мужа из кабака. А в маленьком городке это тяжело. Любая жена знает, что назавтра весь город будет судачить: «Он, конечно, старый выпивоха, но она-то хороша – примчаться за ним в трактир, мол, как он смел от нее удрать и напиться!»

Это знает любая жена, и фрау Кляйнхольц не исключение.

Зерновая торговля Кляйнхольцев на Рыночной площади – старая добрая семейная фирма, и Эмиль владеет ею уже в третьем поколении. Честная, солидная фирма, уважаемая клиентами: пятью сотнями крестьян и землевладельцев. Если Эмиль Кляйнхольц сказал: «Франц, хлопковая мука нынче хороша», то никто уже не спрашивал про ее состав, а сразу покупал – и мука впрямь оказывалась хороша.

Однако есть в такой торговле один подвох: сделку положено обмыть. Не выпьешь – не купишь и не продашь. Каждую телегу картофеля, каждую накладную, каждый финансовый отчет надо обмыть: пивом, шнапсом, коньяком. При доброй жене, когда дома порядок, лад и уют, еще полбеды.

– Господи, опять накачали тебя, бедный ты мой муженек? Ужас какой, все им неймется…

То ли дело:

– Ах ты старый забулдыга, опять пьяный приперся! Ну погоди, я из тебя дурь-то выбью! С очередными бабами в вокзальном буфете куролесил?

Фрау Эмилия Кляйнхольц всю жизнь исполняла как раз вторую партию. Знала, что ведет себя неправильно, но ревность обуздать не могла: в свое время она вышла замуж за красивого, состоятельного мужчину, сама бедняжка-бесприданница, однако ж отбила его у других. С тех пор она не спускает с него глаз и после тридцати четырех лет брака стережет его как в первый день.

В халате и тапках она шаркает к пивной на углу. У Бруна мужа нет. Она могла бы вежливо поинтересоваться, не заходил ли он, но вместо этого осыпает трактирщика обвинениями: пьяницам наливают, подлецы! Она в полицию пожалуется – спаивают народ! И сводничают!

Брун, старик с окладистой бородой, лично выпроваживает ее на улицу, она в бешенстве бьется и визжит, но у великана крепкая хватка.

– Так-то, барышня, – говорит он.

И вот она стоит снаружи. Вокруг – провинциальная базарная площадь с неровной мостовой, двухэтажные дома, щипцовые фронтоны, фасады, все окна зашторены, всюду темно. Только мигают и покачиваются газовые фонари.

Вернуться домой? Еще чего! Чтобы Эмиль выставил ее дурой и потом целый день над ней насмехался: пошла его искать и не нашла? Нет, она его обязательно отыщет, вытащит с самой веселой попойки, из самой буйной компании, из самой гущи удовольствий…

Из гущи удовольствий!

Ее внезапно озаряет: в «Тиволи» сегодня танцы – вот где Эмиль! Вот где он! Вот где он!

И она как есть – в тапках и халате – тащится через полгорода, заходит в «Тиволи», кассир из общества «Гармония» пытается взять с нее марку за вход, она же задает единственный вопрос:

– А по роже не хочешь?

И кассир больше ничего от нее не хочет.

Вот она уже в танцзале: сперва стесняется, прячется за колонной, высматривает – и разом превращается в фурию. Потому что ее Эмиль, мужчина с по-прежнему роскошной светлой окладистой бородой, танцует – если только можно назвать танцем эти пьяные коленца – с какой-то маленькой чернявой паршивкой, которую фрау Кляйнхольц даже не знает.

– Мадам! – окликает ее распорядитель. – Прошу вас, мадам!

Но ему тотчас становится ясно, что это стихия, торнадо, извержение вулкана – человек тут бессилен…

И он убирается с дороги. В толпе танцующих образуется коридор, и между двумя людскими стенами фрау Кляйнхольц направляется к беззаботной парочке, которая, не замечая опасности, по-прежнему притопывает и прихлопывает под музыку.

Эмиль с ходу получает пощечину.

– Лапулечка моя! – восклицает он, еще ничего не понимая. А потом понимает…

– Вы прошмандовка, вы… вы решили увести у меня мужа! – орет она.

Потом спохватывается: сейчас не время для сцен. Музыка стихла, танцующие замерли; и в зале, и на галерее, и за столиками люди вытягивают шеи: фрау Кляйнхольц пришла за мужем.

Она осознает: нужно уходить – с достоинством и высоко поднятой головой. Она протягивает ему руку:

– Пора, Эмиль, пойдем.

И он идет. Жена за руку унизительно выволакивает его из зала, а он плетется следом, униженный, точно большая побитая собака; напоследок еще раз оглядывается на свою славную, ласковую смугляночку, работницу багетной фабрики Штёсселя, которая в жизни знала так мало счастья и так горячо радовалась бойкому платежеспособному кавалеру. Он уходит, она уходит. На улице внезапно обнаруживается автомобиль: руководству «Гармонии» хватает ума в таких случаях вызвать машину, и как можно быстрее.

Эмиль Кляйнхольц засыпает в машине, не просыпается, когда жена с шофером заносят его в дом и укладывают в постель – в ненавистную супружескую постель, из которой он каких-то два часа назад улизнул, проявив недюжинную изобретательность. Он спит.

А жена выключает свет и некоторое время лежит в темноте, потом снова зажигает свет и смотрит на мужа, на своего беспутного русого красавца. И за бледной отекшей физиономией видит былые черты – лицо парня, который за ней ухаживал: вечно то ущипнет, то погладит, всегда веселый, чертовски наглый, правда, никогда не пытался схватить ее за грудь – не горел желанием схлопотать в ответ оплеуху.

И, насколько ее куриные мозги вообще способны думать, она обдумывает свой путь от тех дней до нынешнего момента. Двое детей, дочь-уродина, невзрачный нытик-сын, полуразоренная фирма, опустившийся муж – а она? А она-то?

Да, тут только и остается, что плакать, а это можно и в темноте, хоть на освещении сэкономить, а то кругом сплошные траты. Тут она прикидывает, сколько денег он спустил сегодня за два часа, снова зажигает свет, лезет в его бумажник, считает и пересчитывает. И в очередной раз в темноте дает себе слово, что отныне будет с ним ласкова, стонет и причитает:

– Да ведь не поможет уже! Только держать на коротком поводке!

И снова плачет, а потом наконец засыпает – человек всегда в конце концов засыпает: и после зубной боли, и после родов, и после крупного выигрыша, и после желанной победы в битве за чье-то сердце.

В первый раз фрау Кляйнхольц просыпается в пять утра, быстро отдает кормильщику ключ от ларя с овсом, а во второй раз – в шесть, когда стучится служанка и забирает ключ от кладовки. Еще час сна! Час сна! И вот уже третье, окончательное пробуждение, без четверти семь; мальчишке пора в школу, а муж все спит. В четверть восьмого она заглядывает в спальню и видит, что его рвет.

– Поделом тебе, пьяница! – заявляет Эмилия и уходит.

К утреннему кофе он выходит молча, весь какой-то почерневший и опустошенный.

– Селедку, Мари, – вот и все, что он говорит.

– Постыдился бы так распутствовать, папа, – язвит Мари, подавая селедку.

– Да чтоб меня! – ревет он. Дочери уже и след простыл. – Когда уже сбуду ее с рук! – рычит он.

– Верно, отец, – подхватывает жена. – К чему попусту трех дармоедов кормить?

– Пиннеберг из них самый подходящий, – отвечает он. – Пиннеберга надо в оборот брать.

– Вот именно. Закрути там гайки!

– За мной не заржавеет, – говорит муж.

И он отправляется в контору – начальник Йоханнеса Пиннеберга, владыка средств, обеспечивающих существование милого, Овечки и еще не рожденного Малыша.

Мучения начинаются.

Нацист Лаутербах, бабник Шульц и тайный супруг попадают в беду

Лаутербах приходит на работу раньше всех: без пяти восемь он уже на месте. Но движет им не служебное рвение, а просто всплеск скуки. Этот маленький бочонок с волосами пшеничного цвета и огромными красными руками когда-то служил сельским чиновником. Но деревня не пришлась ему по вкусу: чем там по вечерам заняться? А ночью, а в воскресенье?

Лаутербах перебрался в город, Лаутербах перебрался в Духеров к Эмилю Кляйнхольцу. Здесь он стал своего рода экспертом по посевному материалу и удобрениям. Крестьяне не очень радовались, видя его около телеги, когда привозили на продажу картофель. Лаутербах тут же подмечал пересортицу, когда среди «Индустрии» с желтой мякотью попадалась «Силезия» с белой.

С другой стороны, были у Лаутербаха и достоинства. Подпоить его было невозможно – шнапса он в рот не брал, считая себя обязанным беречь арийскую расу от ведущей к вырождению отравы, – по этой причине он не только не пил, но и не курил. Он хлопал крестьянина по плечу, так что кости хрустели, гремел: «Ах ты, старый мошенник!» – и сбивал цену на десять, пятнадцать, а то и двадцать процентов, однако – и многих это с ним примиряло – носил свастику на лацкане, травил уморительные еврейские анекдоты, предостерегая слушателей от общения с представителями этой нации, рассказывал про последний агитмарш штурмовых отрядов в Бурков и Лензан, – словом, был немцем до мозга костей: человеком надежным, противником евреев, налоговиков, иностранцев, репараций, социалистов и КПГ. За это ему многое прощалось.

К нацистам Лаутербах подался тоже от скуки. Духеров для веселья оказался приспособлен так же мало, как и деревня. Девушки его не особо интересовали, а поскольку кино начинается только в восемь вечера, а воскресная служба заканчивается уже в половине одиннадцатого утра, оставался огромный промежуток ничем не занятого времени. Нет, вообще-то сначала он собрался прибиться к «Молодым христианским штурмовикам», но: «Сами посудите, Пиннеберг, что мне с ними делать? Они ведут пустые разговоры, у них еще скучнее, чем у меня в конуре. Я столько на месте не высижу!»

Зато у нацистов скучать не пришлось. Он сразу вступил в штурмовой отряд и в драках показал себя крайне предусмотрительным молодым человеком: он умел пустить в ход кулаки (и то, что в них было зажато), с поистине художественным чутьем предугадывая результат. Если доходило до суда, то перед судьей он держался с видом главного поборника истины – ни один каверзный вопрос не мог сбить его с толку: на него напали, подло, со спины. «Набросились на нас, как бешеные кабаны, господин председатель», – уверял этот белобрысый коротышка с поросячьей физиономией и поросячьими бегающими глазками.

Контора стала Лаутербаху родным домом, на работу в понедельник он являлся ни свет ни заря: тут были сослуживцы, хозяин, хозяйка, рабочие, крестьяне, землевладельцы, и перед всеми ними можно было разглагольствовать о том, как оно было и как должно было быть, перед всеми, праведными и грешными, произносил он свои вязкие, тягучие, словно каша, речи, оживляя их раскатистым смехом, когда расписывал, как вломил этим советским прихвостням.

Сегодня ему нечего рассказать о своих приключениях, зато вышел новый «штурмуказ» для всех «груфов»[6], и Пиннебергу, явившемуся ровно в восемь, было незамедлительно доложено: у штурмовиков теперь новые знаки различия!

– По-моему, это просто гениально! Раньше у штурмовых отрядов были только номера. Понимаешь, Пиннеберг, арабские цифры, вышитые на правой петлице. А теперь будет еще и двухцветный шнуровой кант по воротнику! Это гениально – теперь даже со спины будет видно, кто из какого отряда. Представь только, как это удобно – что шнур виден со спины!

– Замечательно, – поддакивает Пиннеберг, разбирая воскресные накладные. – «Мюнхен 387536» – это сборный заказ?

– Вагон пшеницы? Пятьдесят центнеров – Бону и Меринеру, сто пятьдесят центнеров – в поместье Шонгс, Кайзер-Лензан – еще сто центнеров… И только подумай, у нашего груфа теперь на левой петлице звезда!

– А груф – это что? – спрашивает Пиннеберг.

Приходит Шульц, третий дармоед, приходит в восемь часов десять минут – приходит, и нацистские знаки различия и вагоны пшеницы мигом забыты. Приходит Шульц, этот злой дух, безалаберный гений, Шульц, который хоть и может сосчитать в уме, сколько стоит 285,6 центнера по 3,85 марки, быстрее, чем Пиннеберг распишет все это на бумаге, но – бабник, бесстыжий распутник, волокита, единственный, кто ухитрился поцеловать Марихен Кляйнхольц, просто так, мимоходом, от широты душевной, и не угодить в ту же секунду под венец.

Приходит Шульц – с напомаженными черными кудрями над желтым морщинистым лицом, с большими черными туповатыми глазами, Шульц – главный духеровский модник, в брюках со стрелками и черной фетровой шляпе (шестидесяти сантиметров в диаметре), Шульц – с толстыми кольцами на желтых от табака пальцах, Шульц – властитель сердец всех служанок, идол продавщиц, которые по вечерам дожидаются его перед конторой и ссорятся из-за него на танцах.

Приходит Шульц.

Шульц говорит:

– Здрасте.

Вешает пальто – аккуратно, на плечики, – смотрит на сослуживцев испытующе, потом сочувственно, потом презрительно – и заявляет:

– Да вы же, как всегда, ничего не знаете!

– Ну, с какой красоткой ты вчера разводил шуры-муры? – спрашивает Пиннеберг.

– Ничего не знаете, абсолютно ничего! Живете, как сычи, – хотя тебя, Пиннеберг, между прочим, вчера с девчонкой видели!

– Быть такого не может.

– Видели-видели! Голубоглазая блондинка – и даже на машине! Ах ты, старый прохвост, а ну как Марихен расскажу?

– Делай что хочешь. Кто тебе это наплел?

– Что знаю, то и говорю. Ну, это мы еще проясним, все разузнаем! Но, дети мои, вы тут сидите, копаетесь в накладных, подбиваете счета, а тем временем!..

– И что же тем временем?

– Эмиль… Эмиль и Эмилия… вчера вечером в «Тиволи»…

– Он привел ее с собой на танцы? Быть не может!

Шульц садится.

– Пора бы образцы клевера отправить. Кто этим займется, ты или Лаутербах?

– Ты!

– По клеверу я не спец, клевер – это к нашему дорогому знатоку сельского хозяйства. Хозяин вчера в двух шагах от меня отплясывал с малышкой Фридой, брюнеточкой с багетной фабрики – и тут старуха как налетит! Эмилия в халате, под халатом – хорошо, если ночная рубашка…

– В «Тиволи»?!

– Брешешь, Шульц!

– Да чтоб мне на этом самом месте провалиться! «Гармония» устраивала в «Тиволи» вечер семейных танцев. С военным оркестром – все чинно-благородно! И тут вдруг наша Эмилия как кинется на Эмиля, как влепит ему затрещину: «Ах ты, старый пьянчуга, ах ты, мерзкая свинья…»

Какие накладные? Какая работа? В конторе Кляйнхольца теперь только и разговоров что о сенсации. Да и не только в конторе Кляйнхольца – сенсационная новость обсуждается, по самым скромным прикидкам, за восемью сотнями кофейных столиков, и сотни мужчин и женщин уже готовятся доставить ее в самые глухие городские углы и донести до каждого позабытого-позаброшенного бедолаги. Редактор Калибе в «Духеровском вестнике» размышляет, не написать ли на эту тему фельетончик, пастор Мертенс планирует в ближайшей проповеди сделать толстый намек на инцидент в «Тиволи», коммерсант Циберт, торгующий фуражом и углем, конкурент Кляйнхольца, решает непременно заглянуть сегодня к нескольким самым важным клиентам, потому что теперь-то Эмилю точно конец. Первый председатель Экономической партии созванивается с членами президиума: не попросить ли Кляйнхольца положить партбилет на стол? Мозес Минден пакует полдюжины дамских халатов и отправляется к фрау Кляйнхольц: халатик-то у нее уже поизносился! Начальник третьего (лакировочного) цеха багетной фабрики вызывает к себе Фриду и, пристально ее разглядывая, строго выговаривает за то, что она недостаточно промазывает пазы.

Весь городишко приходит в движение: слава богу, произошло хоть что-то новенькое, есть о чем поговорить! Неудивительно, что три человека в конторе Кляйнхольца сбились в кучку и обсуждают сплетню, перебивая друг друга.

Лаутербах умоляет:

– Ну-ка, Шульц, давай еще раз! Значит, фрау Кляйнхольц входит в зал… В какой момент ты ее заметил?

Шульц польщен:

– Да что тут еще скажешь? Ты уже все слышал! Входит она, вся красная – ну знаешь, какая она становится, синюшно-лилово-багровая? Входит она и…

И тут входит Эмиль Кляйнхольц – но не в зал «Тиволи», конечно, а в контору. Трое мужчин кидаются врассыпную: садятся на стулья, шелестят бумагами. Кляйнхольц обозревает эту картину и, остановившись перед сотрудниками, буравит взглядом их опущенные головы.

– Заняться нечем? – скрипит он. – Нечем заняться? Так давайте уволим одного! Кого?

Никто из троицы не поднимает глаз.

– Оптимизация. Там, где трое ленятся, двое могут усердно работать. Как насчет вас, Пиннеберг? Вы моложе всех.

Пиннеберг не отвечает.

– Ну да, конечно, теперь-то вы все молчите. А минуту назад – какого там цвета моя старуха, старый вы болван, синюшно-лилово-багровая? А может, мне вас вышвырнуть?! Может, вышвырнуть вас сию же секунду, а?!

«Подслушивал, собака, – думают все трое в бессильном ужасе. – О господи, господи, что я-то успел наговорить?»

– Мы вовсе не вас обсуждали, герр Кляйнхольц, – возражает Шульц, но очень тихо, себе под нос.

– А как насчет вас? Ну-ка! – Кляйнхольц поворачивается к Лаутербаху.

Однако Лаутербах не из пугливых, Лаутербах принадлежит к тем немногочисленным сотрудникам, которым плевать, выгонят их с работы или нет. «Меня? – спросит он в таком случае. – Это меня тут пугают? С такими-то кулаками? Я все делаю, я тут и за конюха, и за грузчика! Служащий? Одно название! Для отвода глаз!»

Лаутербах без тени страха смотрит начальнику в лицо:

– Да, герр Кляйнхольц?

Кляйнхольц так ударяет по перегородке, что та гудит.

– Одного из вас, братцы, я точно выставлю! Вот увидите… Да и остальные еще не факт, что надолго задержатся! Много вас таких бегает! Вы, Лаутербах, ступайте в амбар, на пару с Крузе расфасуете по мешкам сто центнеров арахисовой муки. Из Рюфиска! Хотя нет, погодите, пусть Шульц идет: он сегодня опять выглядит скверно, как на собственных похоронах, ему полезно мешки потягать.

Шульц исчезает без единого слова, радуясь, что ускользнул.

– Вы отправляйтесь на вокзал, Пиннеберг, – рысью, рысью! Проверьте, прибыли ли два вагона соломы. Завтра на шесть утра закажите четыре закрытых двадцатитонника – будем отгружать пшеницу для мельницы. Вперед!

– Будет исполнено, герр Кляйнхольц, – говорит Пиннеберг и рысью ретируется.

На душе у него неспокойно, хотя он надеется, что Эмиль просто с похмелья так рычит. Но ведь кто знает…

Вспомнив Овечку, он заворачивает в подворотню, вынимает из потайного кармана портмоне кольцо и рассматривает его. «Овечка 16.VIII.1930» – выгравировано внутри. Он медленно подносит кольцо к губам и, еще немного полюбовавшись, снова прячет его в карман.

Возвращаясь с товарной станции, он замечает на другой стороне улицы, ведущей к Рыночной площади, фигуру, человека, девушку, свою жену…

И не спеша переходит на ее сторону.

Овечка приближается, в руках у нее сетка, он видит – там картошка, овощи для супа, пачка маргарина. Она его не замечает. У мясной лавки Брехта останавливается, разглядывает мясо в витрине. Пиннеберг подходит вплотную, на всякий случай окидывает взглядом улицу, дома – опасности вроде нет.

– Что сегодня в меню, барышня? – шепчет он ей на ухо и тут же уходит на десять шагов вперед, потом оборачивается и видит ее просиявшее лицо.

Ох, а вдруг фрау Брехт их заметила из лавки, она же его знает, он всегда покупал у нее колбасу… Опять легкомыслие – ну а что поделаешь, если у тебя такая жена? Другие живут легкомысленно, а потом женятся абы на ком. Вон Шульц с его пошлыми интрижками… остается только пожалеть его. Парень понятия не имеет о настоящей жизни… Кстати, кастрюли она, по всей видимости, не купила; надо считать каждый грош…

В конторе сидит хозяин. Один. Лаутербаха нет. Шульца нет. «Плохо дело, – думает Пиннеберг, – очень плохо». Но хозяин не обращает на него внимания: одной рукой он подпирает лоб, а другая медленно, словно выводя что-то прописью, ползет по рядам цифр в приходно-расходной книге.

Пиннеберг оценивает положение. «Пишущая машинка, – думает он, – это, пожалуй, самое разумное. Когда человек печатает, к нему меньше пристают с разговорами».

Однако расчет оказался неверным. Едва он успел написать: «Предлагаем вниманию Вашего высокородия образец красного клевера, урожая сего года, гарантированно без примеси повилики, всхожесть девяносто пять процентов, чистота девяносто девять процентов…», ему на плечо вдруг опускается рука, и хозяин произносит:

– Послушайте, Пиннеберг, отвлеку на минутку…

– Да, герр Кляйнхольц? – спрашивает Пиннеберг и снимает руки с клавиш.

– Вы насчет клевера пишете? Пусть Лаутербах этим займется…

– Ох…

– С вагонами все в порядке?

– Да, все в порядке, герр Кляйнхольц.

– Сегодня после обеда нам всем надо дружно взяться и рассыпать пшеницу по мешкам. Даже мои женщины подключатся, будут мешки завязывать.

– Да, герр Кляйнхольц.

– Мари очень умело с этим управляется, правда? Она у меня вообще девочка умелая. Не красавица, зато умелая.

– Несомненно, герр Кляйнхольц.

Они сидят друг напротив друга. Повисает пауза. Герр Кляйнхольц ждет, чтобы его слова подействовали как некий проявитель: сейчас станет ясно, что за изображение запечатлено на фотопластине.

Пиннеберг затравленно, тревожно смотрит на хозяина, который сидит перед ним в зеленом костюме из лодена и высоких сапогах. У герра Кляйнхольца вечно хоть одна пуговица на штанах да расстегнута – это раздражает. Поскольку смотреть на лицо с немигающими запавшими глазами у него нет никакого желания, Пиннеберг не сводит глаз с этой пуговицы. «Приличное бельишко», – думает он.

– Кстати говоря, Пиннеберг. – Хозяин заговаривает снова, и в его голосе прорезается сентиментальная нотка. – Вы над моим вопросом поразмыслили? Что надумали?

Пиннеберг в панике соображает. «О Овечка!» – кричит его душа. Но выхода он не видит.

– Насчет чего, герр Кляйнхольц? – глупо спрашивает он.

– Насчет увольнения, – после долгой паузы говорит начальник, – насчет увольнения! Кого бы вы на моем месте уволили?

Пиннеберга обдает жаром. «Вот стервятник, – думает он. – Вот свинья! Еще и издевается!»

– Не могу знать, герр Кляйнхольц, – беспокойно бормочет он. – Не могу выступать против своих коллег.

Герр Кляйнхольц в восторге от своей ловушки.

– Значит, себя бы вы на моем месте увольнять не стали? – продолжает он.

– Но я же не могу… на вашем…

– Ладно, – говорит Эмиль Кляйнхольц и встает. – Не сомневаюсь, что вы хорошенько все обдумаете. Я обязан предупредить вас об увольнении за месяц. Скажем, первого сентября. Проработаете по первое октября, идет?

Кляйнхольц покидает контору, чтобы рассказать жене, как закрутил гайки. Может, она позволит ему за это опрокинуть рюмочку. Было бы очень кстати.

Пиннеберг чувствует, что дальше писать коммерческое предложение насчет семян клевера он не в состоянии. Теперь уже он сидит, подперев ладонью лоб. Боязно тебе, сынок, за Овечку и этого уже существующего Малыша? Самую малость боязно.

Гороховый суп сварен, письмо написано,

но вода, к сожалению, слишком жидкая

Утром Овечка первым делом отправилась в магазин: быстро выложила подушки и одеяла проветриваться на подоконник и побежала. Почему он не сказал, чего хочет на обед? Ей-то откуда знать? Нужно что-то вкусное и не слишком дорогое, но ведь она понятия не имеет, что он любит. И поваренной книги у нее нет. Надо составить список покупок: определиться с продуктами, шаг за шагом, не превышая бюджет.

Все-таки ей нужна поваренная книга.

Выбор сужается, и наконец ищущий ум Овечки останавливается на гороховом супе. Дешево и просто, и хватит на два дня.

«Боже, как же повезло девчонкам, которых учили готовить! А меня мать всегда гнала от плиты. Мол, иди отсюда, неумеха».

Что ей понадобится? Вода есть. Кастрюля достаточно большая. Горох – сколько? Полфунта на двоих наверняка будет достаточно. Соль, овощи, немного жира? Допустим, на всякий случай. Сколько мяса? И какое брать? Говядину, конечно говядину! Полфунта должно хватить, горох очень питателен, а есть много мяса вредно для здоровья. И картошка, само собой.

Овечка отправляется за покупками. Какое счастье – будним утром, в девять часов, когда все сидят на работе, бродить по улицам! Воздух еще свежий, хотя солнце уже ярко светит. По Рыночной площади с гудением ползет большая желтая почтовая машина. Там, за окнами, сидит, наверное, ее милый. Но нет, не сидит – десять минут спустя он шепчет ей на ухо: «Что сегодня в меню?» Жена мясника наверняка что-то заметила, уж очень странно она держится и за суповой набор требует тридцать пфеннигов за фунт, хотя такое даром отдавать надо – голые, ободранные кости, ни клочка мяса. Надо будет написать матери, спросить, справедливо ли это. Хотя нет, лучше не надо, она во всем разберется сама.

А вот его матери написать необходимо. По пути домой Овечка начинает сочинять письмо. Пусть совсем простое, но без него никак; нужно написать, хоть и неохота, о таком событии родную мать не известить нельзя, что бы там милый ни говорил.

Шарренхёферша, похоже, призрак: когда Овечка приходит за водой, на кухне нет ни намека на то, что здесь кто-то готовил или собирается готовить, – пусто, холодно, и из задней комнаты не доносится ни звука. Овечка ставит горох на плиту – солить сразу? Пожалуй, лучше подождать до конца, так надежнее.

А теперь уборка. Это трудно, гораздо труднее, чем думала Овечка, – ох уж эти дрянные бумажные розы, эти гирлянды… местами выцветшие, местами ядовито-зеленые. Ох уж эта линялая обивка, эти уголки, закутки, набалдашники, балюстрады! Надо управиться до половины двенадцатого, чтобы успеть написать письмо. У милого обеденный перерыв с двенадцати до двух, вряд ли он придет раньше чем без пятнадцати час, ему же еще нужно в ратушу, зарегистрировать их.

Без четверти двенадцать она сидит за письменным столиком орехового дерева, перед ней – желтая почтовая бумага, оставшаяся со времен ее девичества, а в душе созрели два решения. Первое: «Завтра утром никуда не пойду, весь день посвящу уборке, надо ведь навести тут порядок». Второе: «Добьюсь от милого согласия на поиск другого жилья. Шесть недель – еще ладно, но когда появится Малыш, я не смогу тратить столько времени на уборку».

Итак, желтая почтовая бумага. Три или четыре года назад коллега подарила Овечке эту бумагу на Рождество – двадцать пять листов и двадцать пять конвертов в картонной упаковке, разукрашенной гербами. И бумаги, и конвертов с тех пор ушло совсем немного.

Сперва адрес: «Фрау Мари Пиннеберг, Берлин, Северо-Запад, 40, Шпенерштрассе, 92II».

Матери написать надо, матери обязательно надо сообщить, что сын женился, тем более единственный сын, единственное дитя. Даже если этот самый сын не хочет с ней мириться, даже если он с ней не общается, потому что не одобряет ее образ жизни.

– У матери ни стыда ни совести, – как-то заявил Пиннеберг.

– Но, милый, она уже двадцать лет как овдовела.

– Все равно! Если бы это хотя бы был один мужчина!

– Ханнес, но у тебя ведь тоже были девушки, кроме меня.

– Это другое.

– А если однажды Малыш подсчитает, когда он родился и когда мы поженились, – что он нам скажет?

– Пока еще даже неизвестно, когда Малыш родится.

– Известно. В начале марта.

– Почему это? Откуда ты знаешь?

– Я посчитала.

– Как посчитала?

– Ну как-как, милый… Я просто знаю. И матери твоей я напишу. Иначе нехорошо.

– Делай как хочешь, но я об этом больше слышать не хочу.

Что ж, пора приниматься за письмо.

«Глубокоуважаемая госпожа» – ужасно глупо, разве нет? Так не пишут. «Дорогая фрау Пиннеберг» – но это же и я сама, кроме того, так тоже плохо звучит. Милый наверняка его прочтет…

«Ну и ладно, – думает Овечка. – Либо она такая, какой ее считает Ханнес, и тогда все равно, что я напишу, либо она окажется славной женщиной, и тогда можно писать, как мне нравится».

Примерно так:

«Дорогая мама!

Пишет вам ваша новоиспеченная невестка Эмма, по прозвищу Овечка. Мы с Ханнесом поженились позавчера, в воскресенье. Мы очень счастливы, но были бы еще счастливее, если бы вы за нас тоже порадовались. У нас все хорошо, только, к сожалению, Ханнесу пришлось уйти из магазина одежды и теперь он работает в конторе, торгующей удобрениями, от чего мы, понятное дело, не в восторге.

Всего самого доброго,

Ваши Овечка и…»

Она оставляет немного места. «А свое имя, милый, ты впишешь сам».

Снизу доносится еле слышная музыка. Овечка пытается разобрать мелодию, но дальше пары звуков дело не идет.

«Хорошо же некоторым, – думает Овечка. – Мы тоже однажды заведем радио». И поскольку у нее есть еще полчаса, она принимается читать книгу, свою единственную книгу. Она купила ее у Викеля четырнадцать дней назад – «Священное чудо материнства».

Овечка читает, наморщив лоб: «О да, с появлением деточки наступает счастливая, лучезарная пора! Это великая милость, которой божественная природа возмещает человеку все его несовершенства».

Она пытается вникнуть в смысл прочитанного, но это оказывается очень сложно, да и не совсем понятно, какое отношение все это имеет к их Малышу. Дальше в книге идет стихотворение, и она читает его медленно, несколько раз подряд:

В младенческих устах, в младенческих устах

Премудрости секрет незримо заключен.

Владеешь ты, дитя, наречьем диких птах,

Как прежде Соломон.

Эти стихи Овечка тоже не понимает. Но в них столько счастья! Она откидывается назад – в ее жизни стали появляться минуты, когда ощущаешь, какую полноту и богатство заключает в себе твое лоно. И она повторяет с закрытыми глазами: «Владеешь ты, дитя, наречьем диких птах, как прежде Соломон…»

Какое же это счастье, наверное, самое большое на свете! Он должен быть счастливым, этот Малыш! Владеет он наречьем диких птах…

– Обед! – кричит Пиннеберг из прихожей.

Должно быть, она задремала – стала очень уставать временами. «Мой обед», – думает Овечка и медленно поднимается.

– Ты еще не накрыла? – спрашивает он.

– Минуточку, милый, сейчас сядем за стол, – говорит его супруга и бежит на кухню. – Прямо в кастрюле нести? Или могу в супницу перелить.

– А что ты приготовила?

– Гороховый суп.

– Отлично. Неси прямо в кастрюле. А я пока накрою.

Овечка разливает суп. На ее лице появляется испуганное выражение.

– Боюсь, не жидковато ли… – озабоченно бормочет она.

– Все будет в порядке, – отвечает Пиннеберг, нарезая мясо на блюдце.

Она пробует.

– Господи, совсем жидко! – невольно вырывается у нее. И вдогонку: – Господи, соль!

Он тоже опускает ложку, и над столом, над тарелками, над огромной коричневой эмалированной кастрюлей встречаются их взгляды.

– Я так старалась, чтобы было вкусно! – огорчается Овечка. – Взяла все как полагается: полфунта гороха, полфунта мяса, целый фунт костей. Должен был получиться вкусный суп!

Поднявшись, он задумчиво помешивает суп большим эмалированным половником.

– Шелуха местами попадается. Сколько воды ты налила, Овечка?

– Это все из-за гороха! – сетует она. – Совсем не разбух!

– Воды-то сколько? – повторяет Ханнес.

– Ну, полную кастрюлю.

– Восемь литров – на полфунта гороха. Подозреваю, Овечка, – заговорщически сообщает он, – все дело в воде. Она оказалась слишком жидкой.

– Думаешь? – уныло отзывается она. – Неужели я налила слишком много? Восемь литров… Просто я хотела, чтобы хватило на два дня!

– Восемь литров – думаю, это и на два дня слишком много. – Он пробует еще раз. – Нет, Овечка, ты уж прости, но это просто пустой кипяток.

– Ах, бедный мой милый, ты, наверное, ужасно голоден? Что же делать? Давай я быстро куплю пару яиц, пожарю картошку с яичницей? Приготовить картошку с яичницей я точно сумею!

– Давай, – соглашается он, – я сам за яйцами сбегаю. – И уходит.

Когда Пиннеберг возвращается на кухню, глаза у нее на мокром месте – и явно не из-за лука, который она нарезала в картошку.

– Овечка, – говорит он, – это же не трагедия!

Она виснет у него на шее.

– Милый, какая же я никудышная хозяйка! Я так хотела сделать все как можно лучше! А если Малыш не будет питаться как следует, как же ему расти?

– Ты имеешь в виду сейчас или потом? – со смехом уточняет он. – Думаешь, ты никогда не научишься готовить?

– Вот видишь, ты еще и насмехаешься! Мне нужно завести поваренную книгу, где будет все написано, все-все.

– Наверняка она дорого стоит, – хмурится он.

– Но она окупится, Ханнес! Только подумай, прекрасный суп на мясе и костях пропал зря!

От разговора про поваренную книгу он уходит.

– Насчет супа – я тут подумал, пока по лестнице шел, – с ним же все в порядке, просто воды слишком много. Если ты опять поставишь его на плиту и проваришь как следует, чтобы вся лишняя вода выкипела, то получится прекрасный гороховый суп.

– Точно! – ликует она. – Это ты здорово придумал! Как уйдешь, я сразу этим займусь. Тогда на ужин у нас будет действительно хороший гороховый суп!

Они несут в комнату жареную картошку и глазунью из двух яиц.

– Вкусно? Вкус такой, как ты привык? Ты не опаздываешь еще? Может, приляжешь ненадолго? У тебя такой усталый вид, милый!

– Нет уж. Не потому, что опоздаю, нет, но спать мне сегодня нельзя. Этот Кляйнхольц…

И он рассказывает ей все. И про «Тиволи», и про нагоняй, и про попытку шантажа.

Пиннеберг долго раздумывал, стоит ли ей об этом говорить. Ему не давала покоя фраза из «Священного чуда материнства»: «Следует избегать перенапряжения и ударов, в особенности в первые месяцы беременности, иначе высок риск выкидыша».

Ему не совсем ясен смысл этого предложения. Про удары. Речь и о душевных ударах? Они только в первые месяцы опасны? Он-то всегда думал…

Но ведь той субботней ночью они условились, что у них не будет друг от друга тайн. Поэтому он все-таки рассказывает о произошедшем. Тем более что он уже не в силах держать это в себе – как с ней не поделиться?

– Что же мне теперь делать? – спрашивает он. – Если я ему не отвечу, первого числа он точно меня уволит.

– Ну и тип! Он, наверное, и утром был пьян?

– Да нет, протрезвел уже и мучился от похмелья. Может, просто сказать все как есть? Мол, так и так, я женат и меня нельзя просто так выкинуть на улицу?

Но Овечка – истинная дочь своего отца: наемному работнику на работодателя рассчитывать не стоит.

– Да ему плевать! – возмущенно говорит она. – Раньше, может, и попадались изредка приличные хозяева. Но сейчас… когда столько народу сидит без работы и еле сводит концы с концами, они сотрудников вообще ни в грош не ставят! Мол, пусть посмотрят, как другие на одном пособии перебиваются, будет им наука.

– Кляйнхольц, в сущности, не так уж плох, – говорит Пиннеберг. – Просто решения принимает сгоряча… Надо все ему объяснить. Что мы ждем Малыша и все такое…

Овечка негодует:

– Ты хочешь ему об этом рассказать? Человеку, который пытается тебя шантажировать? Ну уж нет, милый! Ни в коем случае этого не делай.

– Но какой тогда выход? Что-то придется ему ответить.

– Я бы, – задумчиво тянет Овечка, – для начала поговорила с сослуживцами. Может, он и им так же угрожал, как тебе. И если вы объединитесь, условитесь стоять друг за друга, всех троих он не уволит.

– Это может сработать, – отвечает Пиннеберг. – Если они, конечно, меня не подставят… Лаутербах не обманет, ума не хватит, а вот Шульц…

Овечка верит в солидарность трудящихся:

– Твой товарищ тебя не подведет! Вместо этого пьяницы Кляйнхольца я бы лучше поговорила с сослуживцами.

– Нет-нет, ни за что, они мне проходу не дадут со своими шуточками! Но я попробую с ними договориться, чтобы никто никого не сдавал, и заодно выясню, что им сказал Кляйнхольц.

– Ну вот, милый. Я ни секунды не сомневаюсь, что у нас все будет хорошо. А что? Работы мы не боимся, экономить умеем, люди мы неплохие, к тому же Малыша ждем, любим его – почему с нами должно случиться что-то плохое? Ведь это совершенно нелепо!

Кляйнхольц скандалит, Кубе скандалит, сослуживцы увиливают,

но все-таки договариваются, а с горохом так ничего и не выходит

Пшеница у Эмиля Кляйнхольца хранится в странном извилистом чердачном помещении, которое тянется от жилого дома через сенной сарай до самого фуражного склада. Не предназначенное для этой цели, оно было подогнано под нее кое-как, задним числом. Швы зашпаклевали на скорую руку, но даже нормальной выбойной установки не поставили. Мешки приходится взвешивать на старых десятичных весах, а потом через слуховое окно спускать по желобу в грузовик.

Ссыпать в мешки до вечера тысячу шестьсот центнеров – вполне в духе Кляйнхольца. Никакой организации труда, никакого плана. Пшеница лежит на складе уже неделю, а то и две, ссыпкой можно было заняться давным-давно, но нет – все нужно сделать за полдня!

На складе толкотня – все рабочие, которых Кляйнхольц смог привлечь, при деле. Женщины сгребают пшеницу в кучи, работают трое весов: на первых – Шульц, на вторых – Лаутербах, на третьих – Пиннеберг.

Эмиль носится туда-сюда, настроение у Эмиля еще хуже, чем с утра, потому что Эмилия так и не дала ему ни капли спиртного. По этой причине ни Мари, ни ее мать на склад не допустили. Ярость угнетенного мужа возобладала над отцовским стремлением пристроить дочку.

– Чтоб духу вашего здесь не было, мегеры!

– Вы знаете, сколько весит мешок, сам мешок, герр Лаутербах? Идиот! Мешок на два центнера весит три фунта, а не два. Поэтому на весах должно быть ровно два центнера и три фунта, господа! Чтобы нигде никакого перевеса! Задарма я ничего не раздаю. А за вами, красавчик Шульц, все сам перепроверю.

Двое мужчин волокут мешок к желобу – грузовик и прицеп должны быть загружены с вечера, чтобы завтра рано утром отправиться на вокзал. Мешок развязался, и на пол хлынула волна рыжей пшеницы.

– Кто завязывал? Шмидт, вы? Черт бы вас побрал, уж вы-то должны уметь обращаться с мешками, не девчонка все-таки! Нечего таращиться, Пиннеберг, у вас перевес. Ну что за идиот – разве я не сказал, что не должно быть никакого перевеса?!

Теперь Пиннеберг и правда вытаращился на хозяина, причем довольно сердито.

– Да что вы на меня вылупились?! Не смейте, я запрещаю, ясно? Если вас что не устраивает, проваливайте! Шульц, дубина, отстаньте от Мархайнеке! Будет он еще у меня на складе девок лапать!

Шульц что-то бубнит себе под нос.

– Придержите язык! Вы ущипнули Мархайнеке за задницу. Сколько у вас сейчас мешков?

– Двадцать три.

– В час по чайной ложке! Ей-богу! Но зарубите себе на носу: никто не выйдет со склада, пока вы не подготовите восемьсот мешков. Про перерыв забудьте! Хоть до одиннадцати ночи работать будете, вот и посмотрим…

Под черепицей, которую со всей силы нагревает августовское солнце, стоит изнуряющая жара. На мужчинах – только рубашки и штаны, да и на женщинах не больше. Пахнет сухой пылью, по́том, сеном, новеньким лоснящимся джутом, из которого сделаны мешки, но прежде всего – по́том, по́том и по́том. По складу расползаются густые телесные испарения, отвратительная плотская вонь. И среди нее непрерывно, словно гонг, гудит голос Кляйнхольца:

– Ледерер, возьмите лопату как следует, головой думайте! Разве ж ее так держат? И мешок держи как следует, жирный ты боров, горловиной кверху. Вот так это делается…

Пиннеберг возится с весами. Машинально опускает рычаг.

– Еще немножко, фрау Фрибе, еще чуть-чуть… Вот так. Эх, нет, опять слишком много получилось. Еще горсть выложите. Готово! Следующий! Пошевеливайтесь, Хинриксен, ваша очередь. А то до полуночи провозимся…

В голове – обрывки мыслей: «Хорошо сейчас Овечке! Белые занавески развеваются на свежем ветерке… Да заткнись ты уже, собака, сколько можно лаяться! А он еще цепляется за такую работу! На все готов, лишь бы ее не потерять! Вот уж спасибо… Как же разит от этих женщин!»

И снова гудит гонг:

– Так, а у вас тут что, Кубе? Сколько получилось по весу? Девяносто восемь центнеров? В этой куче была сотня! Это пшеница из Гельмансхофа. Сто центнеров. Куда вы дели два центнера, Шульц? Сейчас сам перевешу. А ну-ка мешок на весы!

– Да усохла она на жаре, пшеница-то, – отвечает старый кладовщик Кубе. – Вся сырая была, когда из Гельмансхофа привезли.

– Это я-то сырую пшеницу покупаю?! Придержи язык, ты! Разговорился тут! Домой утащил, мамаше своей, да? Усохла, ну конечно! Разворовали ее, тащат у меня здесь все, как мыши!

– Это уже лишнее, хозяин, – говорит Кубе. – Нечего меня воровством попрекать. Я в союз пожалуюсь, вот тогда посмотрим. Еще не хватало! – Кубе дерзко смотрит в хозяйскую физиономию поверх своих пышных седых усов.

«Боже, какой молодец, – ликует Пиннеберг. – Профсоюз… Вот бы и мы так могли! Да только не выйдет ничего…»

Кляйнхольц в долгу не остается, Кляйнхольц стреляный воробей. Он хорошо знает старика Кубе, который работал еще при его отце.

– А я разве говорю, что это ты украл? Ничего подобного! Это мыши растаскивают пшеницу, от мышей нам вечная потрава. Надо нам, Кубе, опять морской лук разбросать или дифтерию им привить.

– Вы сказали, герр Кляйнхольц, что это я украл пшеницу. Вон, полный склад свидетелей. Я пожалуюсь в профсоюз. Я на вас доложу, герр Кляйнхольц.

– Ничего я про вас не говорил – ни слова не сказал! Я говорил в целом о ситуации. Эй, герр Шульц, я разве сказал, что Кубе ворует?

– Не слыхал, герр Кляйнхольц.

– Вот видишь, Кубе. А вы, герр Пиннеберг, слышали что-нибудь?

– Нет. Не слышал, – неуверенно бормочет Пиннеберг, а в душе плачет кровавыми слезами.

– Ну вот видите, – заявляет Кляйнхольц. – Вечно ты скандалишь, Кубе. Небось в рабочий совет метишь?

– Полегче, герр Кляйнхольц, – предостерегает Кубе. – Опять вы за свое! Сами знаете, о чем я. Три раза судились со старым Кубе, и трижды моя взяла. Я и в четвертый раз в суд пойду. Со мной так нельзя.

– Хватит языком молоть! – взрывается Кляйнхольц. – Ты от старости совсем из ума выжил, Кубе, сам не знаешь, что несешь. Жалко тебя, да и только. А вы что уставились? Черт, да тут еще и провеивать надо! Боман, Гассельбрем, Мюллер – быстро за веялку, мигом покидали туда пшеницу, в ней столько шелухи осталось. Какой олух такое зерно принял!

Злой взгляд на работников.

– Это пшеница Фрица, – отвечает старик Кубе. – Хозяин сам ее покупал и принимал. При нем насыпали.

Но Кляйнхольц не слушает. Сил у него больше нет. Тут наверху такая жарища, он уже уморился бегать и орать. Пора спуститься пополдничать.

– Я отлучусь в контору, Пиннеберг. Следите здесь за работой. Никакого полдника, ясно? Вы передо мной отвечаете, Пиннеберг!

И он уходит вниз по лестнице. Тут же начинается оживленная беседа, тем более что тем для обсуждения предостаточно – Кляйнхольц об этом позаботился.

– Ясное дело, отчего он сегодня не в себе!

– Хлопнет рюмашку, сразу отойдет.

– Полдник, – рычит старик Кубе. – Полдник!

Кляйнхольц наверняка еще во дворе.

– Я вас прошу, Кубе, – говорит двадцатитрехлетний Пиннеберг шестидесятитрехлетнему Кубе, – я вас прошу, Кубе, не делайте глупостей, герр Кляйнхольц же ясно сказал, что нельзя!

– Есть договор. – Кубе шевелит моржовыми усами. – Полдник прописан в договоре. Мы, рабочие, не дадим лишить себя положенного отдыха!

– Но у меня будут неприятности!

– А мне какое дело? – фыркает Кубе. – Раз вы не слыхали, как он меня вором обзывал…

– Будь вы на моем месте, Кубе…

– Знаю-знаю. Если бы все так рассуждали, как вы, молодой человек, господа работодатели давно бы нас всех в кандалы заковали да за каждый кусок хлеба заставляли соловьем заливаться. Ну ничего, вы молодой, у вас вся жизнь впереди, еще увидите, до чего вас раболепство доведет. Полдник, и точка!

Все уже принялись за еду. Только трое конторских мнутся в сторонке.

– А вы можете и дальше наполнять мешки, господа хорошие, – говорит один из рабочих.

– Или наябедничать Эмилю, – присоединяется другой. – Может, он вас за это коньяком угостит.

– Нет, он отдаст им Мари!

– Всем троим?

Громовой хохот.

– Ее и на троих хватит.

Один запевает:

– Кобылка Марихен…

Остальные подхватывают. Мужчины время от времени отваживаются ущипнуть женщин, женщины визжат, и только трое конторских стоят печально и одиноко.

– Ничем хорошим это не кончится, – говорит Пиннеберг.

– Сил моих больше нет, – откликается Шульц. – Заделаю Мари ребенка, и поминай как звали. – Он усмехается мрачно и злорадно.

Здоровяк Лаутербах замечает:

– Надо его как-нибудь подстеречь ночью пьяного и в темноте отделать под орех. Это помогает!

– Да никто из нас этого не сделает, – отвечает Пиннеберг. – Духу не хватит.

– У тебя, может, и не хватит. А у меня еще как! – возражает Лаутербах.

– И у меня, – подхватывает Шульц. – У меня вообще вся эта лавочка сидит в печенках.

– Ну, так давайте что-нибудь предпримем, – предлагает Пиннеберг. – Он сегодня утром с вами никаких разговоров не заводил?

Все трое переглядываются – испытующе, недоверчиво, смущенно.

– Ну так я вам скажу, – заявляет Пиннеберг. – Терять все равно уже нечего… Сегодня с утра он сперва нахваливал мне свою Мари, какая она работящая, а потом сказал, что до первого числа я должен принять решение – о чем, сам не знаю, – а не то придется уволиться по собственному, ведь я моложе всех. Вот вам и Мари!

– Со мной точно так же было. Потому что я нацист, якобы у него из-за меня неприятности.

– И со мной – потому что я с девушками гуляю.

Пиннеберг набирает в грудь побольше воздуха:

– И?

– Что «и»?

– Что вы намереваетесь ему сказать до первого числа?

– А что тут скажешь?

– Ничего мы говорить не собираемся!

– Мари кому-нибудь из вас нужна?

– Еще чего!

– И речи быть не может!

– Уж лучше оказаться на улице!

– Вот и я о том же.

– О чем «о том же»?

– Давайте договоримся.

– Насчет чего?

– Например, дадим друг другу честное слово не соглашаться на Мари.

– Он не станет так прямо говорить, не настолько он глуп, наш Эмиль.

– Он не может уволить нас из-за Мари.

– Ну, тогда давайте условимся, что если он уволит одного из нас, то другие двое тоже уволятся. Дадим друг другу честное слово.

Шульц и Лаутербах задумываются, каждый взвешивает свои шансы – стоит ли давать честное слово.

– Всех троих он точно не выгонит, – настаивает Пиннеберг.

– Выгонит и глазом не моргнет!

– Нет, не посмеет, побоится, что пойдут разговоры. После вчерашнего новые сплетни ему не нужны.

– Тут Пиннеберг прав, – соглашается Лаутербах. – Сейчас он на это не решится. Я даю честное слово.

– Я тоже, – говорит Пиннеберг. – А ты, Шульц?

– Что ж, ладно, я с вами. Но только до первого числа!

– А через месяц начнем сначала?

– Ну знаете ли, надолго связывать себя такими устаревшими методами я не намерен.

– Но почему? Через месяц ведь ничего не изменится.

– Кончай полдник! – ревет Кубе. – Если господам конторщикам угодно немного потрудиться…

– Значит, на этот месяц условились?

– Честное слово!

– Честное слово!

«Вот Овечка обрадуется, – думает Пиннеберг. – Еще целый месяц спокойной жизни».

Они расходятся к весам.

Вечер тянется бесконечно, Пиннеберг уже мечтает, чтобы Кляйнхольц вернулся, потому что сам не справляется с рабочими и женщинами: они глумятся над конторщиками, этими пролетариями умственного труда, которые считают себя выше других, а сами вынуждены трусливо поджимать хвост. Потом начинаются шуточки над Шульцем и его подружками: то их застукали в туалете городского парка, то в темном трактире, а вчера в танцзале. Шутки становятся все грязнее, Пиннеберг с горечью думает: «А ведь это то же самое, что у нас с Овечкой… Нет, нет, не то же самое!» И он уносится мыслями в комнату с развевающимися белыми занавесками, видит перед собой радостное, красивое, сияющее лицо жены, думает о чистом и светлом… и продолжает машинально командовать:

– Еще лопату! Еще половину. Ну вот, опять перевес!.. Все, готово. Следующий.

К семи вечера тысяча триста центнеров рассыпано по мешкам. Рабочие обсуждают, продолжать ли работу. В конце концов старик Кубе отправляется вниз к Кляйнхольцу и возвращается с известием, что рабочим заплатят сверхурочные.

– Только рабочим, конторщикам ничего не даст!

Когда Пиннеберг возвращается домой, на часах уже одиннадцать. В уголке дивана, свернувшись калачиком, спит Овечка. У нее заплаканное детское личико, веки еще мокрые.

– Господи, это ты?! Я так за тебя боялась!

– К чему бояться? Что со мной может приключиться? Приходится задерживаться на работе, каждые три дня такое удовольствие.

– А я так переживала! Ты, наверное, ужасно проголодался!

– Еще как проголодался! Но слушай, как-то странно у нас пахнет…

– Как странно? – Эмма принюхивается. – Мой гороховый суп!

Оба кидаются на кухню. Им в лицо ударяет вонючий дым.

– Открывай окна! Скорее все окна нараспашку! Надо проветрить!

– Найди газовый кран! Сначала надо перекрыть газ!

Только когда воздух становится чище, они наконец заглядывают в большую кастрюлю.

– Мой прекрасный гороховый суп, – шепчет Овечка.

– Теперь он одним брикетом. Прямо как уголь.

– Сколько хорошего мяса!

Они смотрят в кастрюлю, дно и стенки которой покрыты липкой черной массой.

– Я поставила его на плиту в пять, – жалобно объясняет Овечка. – Думала, ты придешь к семи. Чтобы вся лишняя вода выпарилась… Но тебя все не было, и я так разволновалась, что напрочь позабыла про эту несчастную кастрюлю!

– Она тоже на выброс, – мрачно констатирует Пиннеберг.

– Может, я ее все-таки ототру, – задумчиво говорит Овечка. – Есть такие медные щетки…

– Они тоже денег стоят, – коротко напоминает Пиннеберг. – Я как подумаю, сколько денег мы за эти дни промотали… А теперь еще и кастрюли, и медные щетки, и обед. Я бы на такую сумму три недели мог питаться в столовой… Ну вот, ты плачешь!

Она рыдает:

– Ведь я же так стараюсь, милый! Но разве я могу думать о еде, когда так за тебя волнуюсь? Неужели ты не мог закончить хоть на полчаса пораньше?! Тогда ничего бы не случилось!

– Ладно, – говорит Пиннеберг и закрывает кастрюлю крышкой. – Это плата за жизненную науку. Я… – геройски признается он, – я тоже иногда совершаю глупости. Это не стоит твоих слез… А теперь накорми меня хоть чем-нибудь. Я голоден как волк!

Пиннеберг ничем не занят,

но отправляется на прогулку и попадается на глаза

Суббота, эта роковая суббота, тридцатое августа 1930 года, встает, сияя, из глубокой ночной синевы. За кофе Овечка в сотый раз говорит:

– Так что, завтра ты точно свободен? Завтра у тебя никаких дел нет? Значит, поедем по узкоколейке в Максфельде!

– Конюшни завтра обслуживает Лаутербах, – отвечает Пиннеберг, – так что едем! Обещаю!

– А там возьмем лодку, покатаемся по Максзее и вверх по Максе. – Она смеется. – Ох, милый, ну и названия! Мне до сих пор кажется, что ты меня разыгрываешь.

– Я бы с удовольствием, но пора на работу. Пока, женушка!

– Пока, муженек!

А на работе все началось с того, что Лаутербах подошел к Пиннебергу.

– Послушай, Пиннеберг, у нас завтра агитационный марш. Это очень важно, груф сказал, что мое участие обязательно. Будь человеком, подежурь за меня.

– Ты уж меня извини, Лаутербах, но завтра я никак не могу. В любой другой день – пожалуйста.

– Ну, сделай одолжение, дружище.

– Нет, правда не могу. Ты же знаешь, я всегда рад выручить, но в этот раз – исключено. Может, Шульц?

– Да нет, Шульц тоже не может. Ему нужно уладить дело с одной девчонкой, насчет алиментов. Ну, будь человеком!

– Я же говорю, не могу. В этот раз никак.

– Но ты же на выходных никогда ничем не занят!

– А в этот раз занят.

– Ну какой же ты… А ведь сам наверняка ничем не занят!

– Сейчас мне есть чем заняться.

– Я за тебя два воскресенья выйду, Пиннеберг.

– Да не нужны мне два воскресенья! Давай прекратим этот разговор.

– Ну хорошо, раз ты так со мной… Когда груф строго приказал мне прийти!

Лаутербах жутко обижен.

С этого все началось. И пошло-поехало.

Через два часа Пиннеберг входит со двора в контору. Там сидит Кляйнхольц. При появлении Пиннеберга Лаутербах поспешно вскакивает и исчезает. Через мгновение Шульц берет стопку накладных, говорит:

– Схожу на почту, проставлю печати, герр Кляйнхольц. – И тоже исчезает.

Кляйнхольц и Пиннеберг остаются одни. Мухи жужжат совсем по-летнему, у хозяина на щеках нежный румянец: похоже, сегодня он уже успел пропустить рюмашку-другую, отчего настроение у него приподнятое.

Он просит вполне дружелюбно:

– Выйдите завтра за Лаутербаха, Пиннеберг. Он попросил отгул.

Пиннеберг поднимает взгляд.

– Мне ужасно жаль, герр Кляйнхольц, но завтра не могу. Я Лаутербаху так и сказал.

– Ничего, отложите свои дела.

– Увы, в данном случае это невозможно, герр Кляйнхольц.

Начальник пристально смотрит на бухгалтера.

– Слушайте, Пиннеберг, не морочьте мне голову! Я уже дал Лаутербаху отгул, не могу же я теперь сказать ему, что передумал.

Пиннеберг не отвечает.

– Поймите, Пиннеберг. – Эмиль Кляйнхольц хочет все уладить по-человечески. – Лаутербах, конечно, дуб дубом. Но он нацист, а его группенунтерфюрер – мельник Ротшпрак. Я не хочу портить с ним отношения – он всегда идет навстречу, когда надо что-нибудь смолоть по-быстрому.

– Но я правда не могу, герр Кляйнхольц! – стоит на своем Пиннеберг.

– Шульц мог бы подежурить, – рассуждает Эмиль. – Но у него тоже воскресенье занято. Он должен быть на похоронах у родственника, ему светит какое-то наследство.

«Вот мерзавец, – думает Пиннеберг. – Эти его шашни с девками…»

– Герр Кляйнхольц, просто … – начинает он.

Но Кляйнхольца уже не остановить – ему нравится раскладывать все по полочкам.

– Что касается меня, герр Пиннеберг, я бы и сам вышел на дежурство, я не из таких, вы же знаете…

Пиннеберг подтверждает:

– Вы не из таких, герр Кляйнхольц.

– Но дело вот в чем, герр Пиннеберг: у меня тоже дела. Я долго откладывал, но завтра еду в деревню – убедиться, что мы получим заказы на клевер. Мы в этом году еще ничего не продали. Так что пора наведаться к потенциальным заказчикам.

Пиннеберг кивает.

– А ваша жена? – спрашивает он.

– Жена, жена! У меня нет от вас тайн, герр Пиннеберг, вы и сами прекрасно знаете: две недели назад произошел этот скандал в «Тиволи», и я обещал своей старухе взять ее с собой. Я же не могу нарушить данное слово, герр Пиннеберг.

Конечно, ни в коем случае.

– А фрейлейн Мари?

– Ах, Мари! Ей-то в первую очередь надо быть со мной, хоть что-нибудь увидит в такой поездке. Не исключено ведь, герр Пиннеберг, что какой-нибудь здоровяк, помещичий сынок… Моя Мари – хорошая партия, герр Пиннеберг.

Пиннеберг поспешно уводит разговор в сторону:

– А может, старик Кубе покормит лошадей, герр Кляйнхольц?

Кляйнхольц приходит в ужас:

– Старик Кубе? Чтобы я ему дал ключи от склада? Кубе еще при отце тут работал, но складских ключей ему отродясь не доверяли. Нет-нет, герр Пиннеберг, сами видите – без вас никак! Завтра выйдете на дежурство.

– Но я не могу, герр Кляйнхольц!

Кляйнхольц спускается с небес на землю.

– Но я же вам все подробно объяснил, герр Пиннеберг: все заняты, кроме вас.

– Но я тоже занят, герр Кляйнхольц!

– Герр Пиннеберг, вы не можете требовать, чтобы завтра я дежурил за вас только потому, что вам шлея под хвост попала. Герр Пиннеберг, я не могу пустить побоку клеверную сделку только потому, что вам чего-то там не хочется. Одумайтесь, герр Пиннеберг.

– Я не капризничаю, герр Кляйнхольц. У меня есть планы, которые я не могу отменить.

Эмиль Кляйнхольц не слушает:

– Герр Пиннеберг, я вам помог, когда Бергман выставил вас на улицу: дал вам работу, положил хороший оклад. Я лишний раз об этом не напоминаю, я не из тех, кто шумит о подобных вещах. Но все-таки вам стоило бы пойти мне навстречу, герр Пиннеберг.

– Но я правда не могу, герр Кляйнхольц.

– Вы всегда были за мной как за каменной стеной, я всегда к вам хорошо относился, герр Пиннеберг, а теперь вы хотите, чтобы я потерял несколько тысяч на клевере только потому, что вам неохота три часа поработать на отпуске фуража в воскресенье? Я вас просто не понимаю, герр Пиннеберг! – с пьяной назойливостью упорствует Кляйнхольц.

На один краткий миг Пиннеберг колеблется: может, и вправду подежурить? В конце концов, в Максфельде можно съездить и в следующее воскресенье. Но-о-о… какая будет вода? И вообще, Овечка ждет не дождется этой поездки, они оба ждут, она уже погладила белое платье и начистила туфельки, и еду они приготовили, и… Нет, нет, нет – почему вечно он? Это низость со стороны сослуживцев, спрятаться за хозяина и…

– Нет, герр Кляйнхольц, не могу.

Герр Кляйнхольц встает и пятится к двери, не спуская с бухгалтера скорбного взгляда.

– Я в вас очень ошибся, герр Пиннеберг, – говорит он. – Очень ошибся.

И захлопывает дверь.

Овечка, разумеется, полностью на стороне своего милого.

– Ну уж нет, с какой стати?! И вообще, по-моему, это подло со стороны твоих товарищей – сделать тебя крайним. На твоем месте я бы сказала начальнику, что Шульц наврал насчет похорон.

– Но разве так поступают с коллегами, Овечка…

Ей стыдно.

– Нет, конечно, не поступают, ты прав. Но самому Шульцу я бы прямо высказала, не стесняясь…

– Выскажу, Овечка, обязательно выскажу.

И вот они сидят вдвоем в поезде, который бежит по узкоколейке в Максфельде. Поезд набит битком, хотя из Духерова он отошел в шесть утра. Максфельде с озером Максзее и рекой Максой оказываются полным разочарованием. Шумно, многолюдно, пыльно. Из Плаца приехали толпы народу, побережье забито сотнями автомобилей и палаток, а все отдыхающие сразу кинулись в воду. О лодке и думать нечего – те немногие, что были, уже разобраны.

Пиннеберг и Эмма – молодожены, их сердца жаждут тишины и уединения, вся эта толчея для них невыносима.

– Пойдем куда глаза глядят, – предлагает Пиннеберг. – Здесь всюду лес, вода, горы…

– Но куда? Вот так, без карты?

– Все равно куда. Лишь бы подальше отсюда. Что-нибудь да найдем.

Находят они ужасно пыльную грунтовую дорогу: «До Марцдорфа 9 км».

– Не хочу девять километров тащиться в пыли от машин! У меня и так уже туфли ни на что не похожи.

– Наверняка есть дорога через лес.

Дорогу через лес они тоже находят. Поначалу она довольно широкая и народу на ней много; потом Овечка заявляет, что вон там под буками пахнет грибами, и сманивает Йоханнеса на боковую тропинку. Они движутся все глубже и глубже в чащу и внезапно выходят на луг между двумя лесистыми склонами. Взявшись за руки, карабкаются в гору, а там обнаруживается безлюдная просека, которая вьется дальше по лесу, с холма на холм, то вниз, то вверх. Не разнимая рук, супруги ступают на этот путь, и Овечка предлагает:

– Давай что-нибудь споем.

Они поют «Смерть из Базеля», потом «Бурляля» и «О долы широкие» (последняя из-за трудной мелодии получается плохо) и шагают все дальше и дальше, и кругом становится все глуше и глуше.

Над головой медленно, неспешно встает солнце. Иногда морской ветер, прилетевший издалека, с самого балтийского побережья, так славно шумит в буковых кронах. Тот же самый ветер дул и в Плаце, где раньше жила Овечка, но сейчас кажется, что это было очень, очень давно. Она стала рассказывать мужу о единственном путешествии в своей жизни: девяти летних днях, которые они с подружками вчетвером провели в Верхней Баварии.

Он тоже разговорился: пожаловался, что всегда был одинок и на дух не переносил собственную мать, которая толком о нем не заботилась – сын только мешал ей крутить романы. И работа у нее ужасная: она… да, не сразу он решился произнести это слово – барменша.

Тут Овечка снова впала в задумчивость и почти пожалела о том, что все-таки написала письмо, потому что барменша – это что-то из другого мира. Впрочем, чем именно занимаются эти дамы, Овечка понимала смутно, потому как сама ни разу в баре не была; к тому же ее представления о подобных женщинах как-то не вязались с возрастом, в котором находилась мать ее мужа. В общем, обращение «Уважаемая госпожа», похоже, было бы уместнее. Но не обсуждать же это сейчас с Пиннебергом.

Некоторое время они шли молча, рука в руке. Но как раз когда в молчании появилось что-то неловкое и они, казалось, начали отдаляться друг от друга, Овечка воскликнула:

– Милый мой! – И потянулась к нему губами.

И вот они снова поют, идут, тесно обнявшись, и болтают обо всем, что только приходит в голову: как они устроят свою жизнь, как назовут сына – а что, если будет дочка? Да нет же, дочки быть не может!

Лес вдруг расступился, они вышли на яркое солнце и очутились на громадной вырубке. Прямо напротив высился песчаный холм. На его вершине кучка людей возилась с каким-то странным техническим устройством. Внезапно устройство поднялось над землей и поплыло по воздуху.

– Планер! – крикнул Пиннеберг. – Смотри, Овечка, планер!

Взбудораженный, он попытался объяснить ей, как эта штука, не имея мотора, поднимается все выше и выше. Однако, поскольку ему и самому это было не вполне ясно, Овечка тоже мало что поняла, но покорно вставляла время от времени «да» и «конечно».

Усевшись на опушке, они сытно позавтракали и выпили весь чай из термоса. Большая белая птица кружила в небе то выше, то ниже и, наконец, опустилась на землю далеко-далеко от того места, где взлетела. Люди с вершины холма бросились к ней, расстояние было изрядное, и к тому времени, когда влюбленные доели завтрак и Пиннеберг закурил, они только-только подобрали свой летательный аппарат.

– Сейчас будут затаскивать обратно на гору, – пояснил Пиннеберг.

– Но это же такая морока! А почему оно само не едет?

– У него ведь нет мотора, Овечка. Это же планер.

– А у них что, нет денег купить мотор? Неужели мотор так дорого стоит? Какая морока, уму непостижимо!

– Но, Овечка…

Он хотел снова пуститься в объяснения, но она вдруг крепко прижалась к нему и воскликнула:

– Нет, ну как же здорово, что мы друг у друга есть! Правда, милый?

И в этот миг произошло ужасное.

По песчаной дороге, вьющейся вдоль опушки, тихо и беззвучно, словно по войлоку, подкатил автомобиль. Когда они его заметили и, смутившись, отпрянули друг от друга, машина уже почти поравнялась с ними. И хотя сидящих в салоне людей они должны были увидеть только в профиль, все лица оказались повернуты к ним анфас. Это были лица герра Эмиля Кляйнхольца, фрау Эмилии Кляйнхольц, фрейлейн Кляйнхольц и мальчишки Кляйнхольца.

Овечка ничего не поняла, подумала только, что эти люди так глупо и нагло пялятся, как будто никогда не видели целующуюся парочку. И тем более она не поняла, почему милый, бормоча что-то нечленораздельное, вскочил и отвесил глубокий поклон в сторону автомобиля.

Но тут все четыре головы, будто по какому-то условному сигналу, разом отвернулись, и галантный пиннеберговский поклон остался незамеченным. Лишь клаксон пронзительно взвизгнул, и машина рванула вперед, нырнула в заросли кустов и деревьев, еще раз сверкнула красным лакированным бортом – и исчезла. Исчезла.

Пиннеберг так и остался стоять, мертвенно-бледный, потом сунул руки в карманы и пробормотал:

– Мы пропали, Овечка. Завтра он вышвырнет меня на улицу.

– Кто? О ком ты?

– Да о Кляйнхольце. Господи, ты же ничего не поняла. Это были Кляйнхольцы.

– О боже! – вскрикнула Овечка и тяжело вздохнула. – Вот это я называю «невезение»…

Обняв своего взрослого мальчика, она утешала его как могла.

Пиннеберг борется с ангелом и с Марихен Кляйнхольц,

но все равно уже слишком поздно

За каждым воскресеньем по пятам идет понедельник, хотя воскресным утром, часов в одиннадцать, твердо верится, что до него еще целая вечность.

Тем не менее он наступает, наступает неотвратимо, первого сентября встает солнце, а ты лежишь в предутренних серых сумерках, чудовищно одинокий, словно никакой жены у тебя нет и в помине.

Наконец Пиннеберг решает, что уже более-менее рассвело, и спрашивает чуть слышно:

– Ты тоже не спишь, Овечка?

И она отвечает таким же тихим шепотом, как будто они боятся кого-то разбудить:

– Да, я давно уже лежу и думаю.

Ее рука скользит к нему, и они долго лежат неподвижно и смотрят перед собой – на шпалерную решетку, увитую бумажными розами и гирляндами.

Солнце стремительно восходит все выше, за окном становится все светлее, и вот уже совсем светло, воробьи бодро чирикают, а им обоим жизнь почему-то кажется темной, непонятной и смутной, жизнь, приведшая их на это съемное супружеское ложе, где они лежат, вынужденные гадать три часа, четыре, а Овечка и вовсе до самого обеда, уволит ли его хозяин, Эмиль Кляйнхольц, – его, ее и того, кто еще не родился, – ждать на границе между какой-никакой приличной жизнью и нищетой.

– А я все-таки думаю, не уволит, – говорит Овечка, позабыв свои речи о том, какие негодяи эти работодатели. – Если ты ему все объяснишь… не может человек поступить настолько непорядочно.

– Как же, надейся! – отвечает Пиннеберг. – А у меня одно крутится в голове: если бы мы не увидели планер, то не сели бы там завтракать, а если бы мы не сели завтракать у дороги, он бы нас не увидел. А если бы он нас не увидел, не пришлось бы сейчас бояться увольнения.

– До следующего месяца, – напоминает Овечка.

– Ну, целый месяц уверенности – это по нынешним временам уже немало, – задумчиво произносит Пиннеберг.

– В любом случае сегодня утром скажи Шарренхёферше, что первого октября мы съезжаем. В этой квартире мы так и так остаться не сможем.

– Да, надо сказать, – откликается он, и они погружаются каждый в свои мысли.

Внезапно, после долгого молчания, Овечка громко и страстно заявляет:

– А если и останемся без работы, то сотни тысяч людей тоже сейчас сидят без работы, значит, и мы не пропадем.

Он ничего не отвечает.

Наконец пора вставать.

Накипятив побольше воды, Пиннеберг дважды проходится бритвой по лицу до идеального вида. Немного поколебавшись, надевает воскресный костюм и хорошую синюю рубашку. Ему кажется, что можно как-то умилостивить судьбу, если встретить ее торжественно.

Потом он отсчитывает пятьдесят марок – арендную плату за октябрь, почти треть своего заработка, – и отправляется в комнату Шарренхёферши. Но наступление проваливается – все подходы заблокированы, и сколько он ни стучит, старуха не отзывается.

– Придется тебе передать ей деньги, – говорит он Овечке.

– Ладно, – отвечает та.

– И предупредить, что через месяц мы съедем.

– Да, деваться некуда. Ох… Плохо я умею все это делать, милый, но ведь выбора нет?

Да, выбора нет, нужно это признать. Или все-таки остаться в этой квартире? Сейчас, когда его с большой вероятностью уволят…

Увы, выбора действительно нет.

Они прощаются – сначала в комнате, потом в прихожей, а потом и на лестнице, и когда он проходит мимо двери Нуссбаумов, она вдруг выкрикивает:

– Милый, погоди!

Догоняет его, обнимает крепко-крепко, целует в щеки, и в нос, и в лоб, куда придется, и выпаливает, едва переведя дух:

– Если этот старый мерзавец Кляйнхольц и впрямь тебя уволит – не расстраивайся. Мы же еще молодые!

– Овечка! – говорит он. – Овечка моя!

И хотя они встали ни свет ни заря, ему уже пора бежать.

На углу Марктплац, где он всегда встречает секретаря городского совета Кранца, Пиннеберг озирается. Смотрите-ка, вон и Кранц на подходе. Поравнявшись, мужчины касаются шляп и приветствуют друг друга.

После того как они с Кранцем расходятся в разные стороны, Пиннеберг вытягивает перед собой правую руку: золотое обручальное кольцо сверкает на солнце. Он медленно снимает кольцо с пальца, медленно достает портмоне – а потом, закусив губу, поспешно надевает кольцо обратно на палец. Бросает взгляд на контору Кляйнхольца, словно оттуда его могли видеть – но нет, слишком далеко, – и продолжает путь. Но теперь – с прямой спиной, с обручальным кольцом на пальце, навстречу судьбе.

Однако судьба ему навстречу не торопится. В этот понедельник даже пунктуального Лаутербаха еще нет на рабочем месте, и из Кляйнхольцев никого не видно.

«Наверное, они на складах», – предполагает Пиннеберг и выходит во двор. Там как раз моют красную машину. «Ну что тебе стоило сломаться вчера в десять утра!» – думает он, а вслух спрашивает:

– Хозяин еще не встал?

– Все еще спят, герр Пиннеберг.

– Кто же вчера в итоге выдавал корм?

– Старик Кубе, герр Пиннеберг. Кубе выдавал.

– Вот как, – говорит Пиннеберг и возвращается в контору.

Тут как раз появляется Шульц – на часах уже восемь пятнадцать. Лицо у него желто-зеленое, лоб в испарине, настроение отвратительное.

– А Лаутербах где? – зло осведомляется он. – Неужели этот боров решил прогулять, когда у нас работы невпроворот?

– Похоже на то, – отвечает Пиннеберг. – Лаутербах никогда не опаздывает. Как провел воскресенье, Шульц?

– О, кошмарно! – взрывается Шульц. – Кошмарно! Кошмарно! – Он впадает в задумчивость. И вдруг снова вскипает: – Помнишь, Пиннеберг, я тебе как-то рассказывал – ну ты, наверное, не помнишь уже, – словом, месяцев восемь или девять назад я ездил в Хелльдорф на танцы. Обычные сельские танцульки с толпой деревенщин, уж и не помню, с чего меня туда потянуло. И вот теперь она утверждает, что ребенок от меня, и давай, мол, раскошеливайся. Не на того напала! Я докажу, что это клевета!

– Как же ты это докажешь?

– Я вчера весь день проторчал в Хелльдорфе, выяснял, с кем еще она… Эти деревенские – они все друг друга покрывают. Но троих я там знаю, они дадут показания в мою пользу, если, конечно, не струсят.

– И что будет, если не струсят?

– Я растолкую судье все как есть! Ну, сам посуди, Пиннеберг, ты в это веришь – я потанцевал с ней два раза, потом сказал: «Фрейлейн, здесь так накурено, может, выйдем на свежий воздух?» Ну, мы пропустили каких-то два танца – сам понимаешь, – а теперь я единственный отец?! Что за глупости!

– А если ты ничего не докажешь?

– Я докажу, что это клевета! Судья тоже должен понять: ну куда мне, Пиннеберг? Сам знаешь, сколько мы получаем!

– Сегодня, кстати, день увольнения, – спокойно, словно мимоходом роняет Пиннеберг.

Но Шульц даже не слушает.

– Сколько я вчера денег просадил! Весь день пил с этими навозниками. Иначе из них вообще ничего не вытянешь… А с городским человеком выпить – это они всегда рады. Вот только я спиртного не переношу!

На часах восемь двадцать. Входит Лаутербах.

О, Лаутербах! О, Эрнст! О, Эрнст ты мой Лаутербах!

Синяк под глазом – еще куда ни шло. Левая рука на перевязи – ладно, бывает. Все лицо в порезах – пускай. Черная шелковая повязка на затылке и запах хлороформа – ну, что поделать… Но нос – опухший, весь в крови! А нижняя губа – рассечена пополам, толстая, как у негра! Короче говоря, в минувшее воскресенье Эрнст Лаутербах агитировал сельских жителей за национал-социалистические идеи с особенным рвением и пылом.

Оба сослуживца взволнованно пританцовывают вокруг него.

– Ох, парень! Ох, приятель! Вот это тебя обработали!

– О Лаутербах, о Лаутербах, гляжу, тебе неведом страх!

Лаутербах садится, очень прямо и осторожно.

– Это еще что… Вы спину мою не видели!

– Да как же такое возможно?

– Вот такой я человек! Мог бы сегодня весь день отлеживаться дома, но подумал, как же вы тут – дел по горло…

– И день увольнения… – вставляет Пиннеберг.

– А кого нет на рабочем месте, тот под раздачу и попадет!

– Слушай, я таких слов не потерплю, мы же дали честное слово…

Входит Эмиль Кляйнхольц.

Кляйнхольц этим утром, к сожалению, трезв, и трезв настолько, что с порога чует водочно-пивной дух, исходящий от Шульца. И то, что в себе самом его совершенно не возмущает, в подчиненных возмущает до крайности. Он кидает первый шар, он делает первый заход, он говорит:

– Что, господа, опять заняться нечем? Очень кстати, что сегодня день увольнения – одного из вас пора выгнать.

Хозяин обводит сотрудников торжествующим взглядом. Те понуро расходятся по своим местам. Кляйнхольц входит в раж:

– Не-ет, мой дорогой Шульц, я не дам вам отоспаться в конторе за мои драгоценные денежки. Погуляли на похоронах на славу, да? Знаете что? – Он задумывается. И его озаряет: – Знаете что, садитесь-ка в прицеп грузовика да поезжайте на мельницу. Оттуда надо забрать сто пятьдесят центнеров пшеничной муки. Дорога то в горку, то под горку – вот вы и посидите на тормозах. Я предупрежу шофера, чтобы на вас поглядывал и всыпал как следует, если забудете про тормоз.

Кляйнхольц смеется – он доволен своей шуткой, стало быть, это не всерьез, хотя и сказано серьезным тоном. Шульц направляется к двери.

– Куда вы собрались без документов? Пиннеберг, подготовьте для Шульца накладные, он сам сегодня вряд ли сможет писать, руки трясутся.

Пиннеберг принимается строчить, радуясь, что ему поручено хоть что-то. Нет больше сил видеть это лицо, до того он ненавидит его, этого вульгарного подлеца, имеющего над ним полную власть – бог знает почему, Пиннеберг и сам не понимает. Ведь не ради убогого жалованья и вечных переработок он терпит все эти издевательства?

Он протягивает документы Шульцу:

– Держи.

– Еще минутку, герр Шульц, – говорит Эмиль. – Вряд ли вы вернетесь к двенадцати, а по договору я могу уволить вас только до двенадцати. Но, видите ли, я пока не решил, кого из вас троих сократить, надо еще посмотреть… Поэтому я на всякий случай увольняю вас сейчас. Вы это переварите по дороге, а если тормозить будете исправно, я, так и быть, почти поверю, что вы протрезвели.

Шульц стоит, беззвучно шевеля губами. Лицо у него, как уже сказано, желтое и морщинистое, и если с утра он выглядел нездорово, то сейчас и вовсе приобрел жалкий вид, а цвет лица у него стал пепельным.

– Ну все, вперед! – говорит Кляйнхольц. – Когда вернетесь, зайдите ко мне, я вам скажу, отменяю увольнение или нет.

Стало быть, вперед, Шульц. Дверь закрывается, и медленно, дрожащей рукой, на которой поблескивает обручальное кольцо, Пиннеберг отодвигает пресс-папье. «Кто теперь на очереди? Я или Лаутербах?»

С первого же слова становится ясно – Лаутербах. Пиннеберг просто по интонации понимает: Лаутербах. С Лаутербахом Кляйнхольц говорит совершенно иначе: Лаутербах глуп, но силен, если вывести его из себя, он сразу полезет в драку. Над Лаутербахом не поизмываешься, к Лаутербаху нужен другой подход. Но Эмиль в этом деле мастер.

– Вид у вас, герр Лаутербах, – смотреть больно. Глаз подбит, нос в лепешку, как вы этими губами говорите, уму непостижимо, а уж рука… Но работать придется в полную силу, если, конечно, хотите получать полный оклад, так что вы уж постарайтесь…

– У меня с работой все в порядке, – отвечает Лаутербах.

– Полегче, герр Лаутербах, полегче. Политика, знаете ли, дело хорошее, а национал-социализм, может статься, и вовсе отличная штука – это мы после выборов поглядим, – но что все это за мой счет…

– Я работаю, – отвечает Лаутербах.

– Ну что ж, – мягко говорит Эмиль, – вот и поглядим. Почему-то я сомневаюсь, что вы справитесь с делом, которое я сегодня собирался вам поручить… На вас ведь места живого нет…

– Я с работой справлюсь… с любой, – заверяет Лаутербах.

– Как скажете, герр Лаутербах, просто… сомневаюсь я. Дело вот в чем: Бромменша меня подвела, озимый ячмень надо еще раз прогнать через веялку, и я рассчитывал, что вы-то ее и покрутите…

Даже для Эмиля это вершина подлости. Потому что, во-первых, крутить веялку вообще не входит в обязанности конторского служащего, во-вторых, для этого нужны две совершенно здоровых и очень крепких руки, а в-третьих, особая подлость заключалась в том, что женщины наводили на силача Лаутербаха ужас, он их по-настоящему боялся. Несколько часов крутить веялку в полутемном семенохранилище с двумя женщинами – да они же его изведут, эти бабы! Сделают то, на что сам Эмиль не решается.

– Вот видите, – печально говорит начальник, – я так и думал: вы нынче никуда не годитесь. Отправляйтесь-ка домой, герр Лаутербах, – но, разумеется, за эти дни я с вас вычту. То, что с вами случилось, никакая не болезнь.

– Я буду работать, – упрямо и свирепо заявляет Лаутербах. – На веялку меня хватит, не беспокойтесь, герр Кляйнхольц.

– Что ж, хорошо. Тогда до полудня я к вам загляну, Лаутербах, и скажу, что решил насчет увольнения.

Пробурчав что-то себе под нос, Лаутербах уходит.

И вот они остаются вдвоем. «Сейчас и я свое получу», – думает Пиннеберг.

Но, к его удивлению, Кляйнхольц дружелюбно произносит:

– Ну и люди ваши сослуживцы… Один дрянь, другой пакость, два сапога пара, не отличишь.

Пиннеберг молчит.

– Я смотрю, вы сегодня при параде, наверное, грязной работой вас грузить не стоит? Сделайте-ка мне выписку со счета для управляющего поместьем Хёнов за тридцать первое августа и особое внимание уделите партии соломы. Они нам вместо ржаной соломы прислали овсяную, на вагон подана рекламация.

– Я в курсе, герр Кляйнхольц, – говорит Пиннеберг. – Тот самый вагон, который ушел в конюшни ипподрома Карлсхорст.

– Молодец, – говорит Эмиль. – Именно так, герр Пиннеберг. Если бы все работали, как вы! Ну, приступайте. Хорошего дня.

И он уходит.

«О Овечка! – ликует Пиннеберг. – О Овечка моя! Мы спасены, нам не надо больше переживать из-за работы и из-за Малыша!»

Он кладет перед собой лист бумаги, берет папку со счетами, папку с отгрузочными ордерами, контокоррентную книгу и журнал привоза-вывоза. Еще папку с железнодорожными накладными. И папку с корреспонденцией на букву К: Карлсхорст, конюшни.

Усаживаясь за стол, размышляет: «В сущности, Эмиль еще ничего. Конечно, та еще свинья, но при том, что у него творится дома, его можно понять. А Шульц и Лаутербах и впрямь работают не сказать чтобы…»

Он поднимается и достает папку с актами экспертизы, потому что на тот самый вагон было выписано экспертное заключение.

Какое там сальдо было на тридцать первое марта? Дебет. Три тысячи семьсот пятьдесят шесть рейхсмарок, пятьдесят пять пфеннигов. Итак…

Он вздрагивает, как от удара грома: «Да ведь я же, осел, дал честное слово, что мы все уволимся, если уволят кого-то одного! Я сам все это затеял, идиот, кретин! Нет, об этом и речи быть не может… Кляйнхольц просто вышвырнет всех троих, и дело с концом…»

Он вскакивает и принимается расхаживать туда-сюда.

Наступает час Пиннеберга – особый час, когда он борется со своим ангелом.

Он думает о том, что в Духерове места ему больше не найти, да что там в Духерове – в целом свете не найти, при нынешних-то обстоятельствах. О том, что три месяца просидел без работы прежде, чем его взял Бергман, и за это время чего только не натерпелся – и ведь тогда он был один, а теперь их двое, и на подходе третий! О сослуживцах, которых, говоря по совести, терпеть не может и для которых увольнение станет куда меньшим ударом, чем для него. О том, что нет никаких гарантий, что они сдержали бы слово, если бы уволили его. О том, что, если он уволится и Кляйнхольц его отпустит, поначалу он не сможет претендовать даже на пособие по безработице – штрафная мера за самоличный отказ от работы. Он думает об Овечке, о старом еврее Бергмане, торговце готовым платьем («Приличный человек!»), о Мари Кляйнхольц и – неожиданно для себя самого – даже о ее матери. А потом ему на ум приходит картинка из «Чуда материнства»: эмбрион на третьем месяце, такой же сейчас Малыш, похож на голого крота, вообразить противно. Об этой картинке он размышляет довольно долго.

Пиннеберг мечется из стороны в сторону, его бросает в жар.

«Что же делать? Я же не могу… Другие никогда бы на такое не пошли! А я? Но ведь я не хочу оказаться подлецом, не хочу, чтобы мне было стыдно перед самим собой! Вот бы Овечка была сейчас рядом! Я бы с ней посоветовался, Овечка такая прямодушная, она всегда точно знает, как поступить по совести…»

Он кидается к окну, оглядывает Рыночную площадь. Ну что ей стоит пройти мимо! «Дорогая Овечка, добрая Овечка, пожалуйста, приди!»

Решение так и не принято, его спор с самим собой прерывают.

Открывается дверь, и входит Мари Кляйнхольц.

Для женщин из семейства Кляйнхольц действует давняя привилегия: утром по понедельникам (когда посетителей все равно нет) они раскладывают белье на большом конторском столе. Та же привилегия позволяет этим дамам требовать от сотрудников, чтобы на столе к их приходу ничего не лежало. Однако из-за сегодняшних волнений об этом все забыли.

– Стол! – резко бросает Мари Кляйнхольц.

Пиннеберг вздрагивает:

– Одну минуточку! Прошу прощения, сейчас все сделаю.

Он бросает образцы зерна в ящики стола, складывает скоросшиватели стопкой на подоконнике и мешкает, не зная, куда деть пурку[7].

– Да хватит уже копаться, – злобно цедит Мари. – Сколько я могу стоять с бельем и ждать?!

– Еще секундочку, – с максимальной вежливостью просит Пиннеберг.

– Секундочку… секундочку… – ворчит она. – Могли бы давно это сделать. Но вы, конечно, сидели и в окошко на девок глазели!

Пиннеберг молчит. Мари с размаху швыряет стопку белья на освободившийся угол стола.

– Там грязь! Совсем недавно делали уборку, и уже снова повсюду грязно. Где у вас тряпка?

– Не знаю, – раздраженно отвечает Пиннеберг.

– А должны бы знать! Будьте добры найти!

Он делает вид, что ищет.

– Каждое воскресенье вечером я вешаю свежую тряпку, а в понедельник утром ее нет. Видно, кто-то повадился тряпки воровать.

– Позвольте… – сердито начинает Пиннеберг.

– Что позвольте? Ничего себе не позволяйте, вы… Вы! Я разве сказала, что это вы тряпки воруете? Я сказала «кто-то». Не думаю, что такие девицы вообще прикасаются к тряпкам, такие считают себя выше примитивного труда.

– Послушайте, фрейлейн Кляйнхольц! – начинает Пиннеберг, но спохватывается. – Да что там… – говорит он и возвращается на свое рабочее место.

– И правильно, молчите. Рассесться у самой дороги и обжиматься с такой…

Она ждет, пока стрела поразит цель, и продолжает:

– Как вы обжимались, я сама видела, а уж чем вы там еще занимались… Но я говорю только о том, что видела своими глазами…

Она снова замолкает. Пиннеберг судорожно твердит себе: «Спокойно! Не так уж много у нее белья. Скоро отцепится…»

Мари гнет свое:

– И ведь такая вульгарная особа – а вырядилась как!

Пауза.

– Ну, некоторые мужчины любят вульгарность, отец говорит, это их особенно привлекает.

Снова пауза.

– Отец говорит, что видел ее в «Пальмовом гроте». Она там кельнерша.

Еще пауза.

– Мне вас жаль, герр Пиннеберг.

– Мне вас тоже, – отвечает Пиннеберг.

Очень долгая пауза. Мари, кажется, слегка ошарашена. И вот наконец:

– Если вы будете мне дерзить, герр Пиннеберг, я пожалуюсь отцу. Он вас мигом вышвырнет!

– Где же тут дерзость? – отвечает Пиннеберг. – Я всего-навсего повторил то, что сказали вы.

И тут воцаряется тишина. Похоже, что окончательная. Только время от времени гремит опрыскиватель для белья, когда Мари Кляйнхольц его встряхивает, или стальная линейка постукивает о чернильницу.

И вдруг Мари испускает вопль. Торжествующе тычет пальцем в окно:

– Да вот же она идет, вот она, бесстыжая! Бог мой, а как размалевалась! Тошнит просто!

Пиннеберг встает, выглядывает в окно. Действительно, по улице с сумкой шагает Эмма Пиннеберг, его Овечка – самое дорогое, что есть у него на этом свете, а про «размалевалась» – ему прекрасно известно, что это вранье.

Он не сводит с Овечки глаз, пока она не сворачивает за угол, на Банхофштрассе. Затем Пиннеберг разворачивается и направляется к фрейлейн Кляйнхольц. Выражение его лица не предвещает ничего хорошего: он очень бледен, лоб весь изрезан складками, глаза буквально сверкают.

– Послушайте, фрейлейн Кляйнхольц, – говорит он и на всякий случай засовывает руки поглубже в карманы. Сглотнув, пробует снова: – Послушайте, фрейлейн Кляйнхольц, если вы еще раз позволите себе выражаться в подобном тоне, то получите по морде.

Она хочет что-то ответить, тонкие губы подрагивают, маленькая птичья головка дергается в его сторону.

– Закройте пасть, – грубит Пиннеберг. – Это моя жена, понятно? – Он вынимает руку из кармана и сует ей под нос блестящее обручальное кольцо. – И вам очень повезет, если однажды вы станете хотя бы вполовину такой достойной женщиной, как она.

С этими словами Пиннеберг отворачивается – он высказал все, что хотел, просто камень с души… Последствия? Будь что будет! Гори все огнем! Пиннеберг отворачивается и возвращается на свое место. Он ждет, что фрейлейн Мари Кляйнхольц сейчас разразится криками, а то и что похуже. А может, бросится со всех ног к отцу и потребует, чтобы тот выгнал Пиннеберга.

Однако происходит нечто иное. Она долго молчит, он украдкой косится на нее, но Мари на него не смотрит, она поворачивает к окну жалкую маленькую голову, покрытую жидкими пепельными волосами, – но соперница исчезла. Больше ее не видно.

И тут Мари падает на стул, роняет голову на стол и плачет – совершенно душераздирающе, тихонько поскуливая, как побитая собачонка.

– Боже мой, – бормочет Пиннеберг, слегка стыдясь собственной грубости (но совсем слегка). – Я не хотел вас обидеть, фрейлейн Кляйнхольц…

Но она плачет и плачет, похоже, ей от этого легче, и сквозь рыдания, заикаясь, с трудом выговаривает, что он ей всегда нравился, что она всегда считала его приличным молодым человеком, совсем не таким, как его сослуживцы, и неужели он правда совсем-совсем женат, и отцу она ничего не скажет, бояться не надо, и местная ли она, «эта ваша», по виду скорее нет, а вообще очень хорошенькая, и она ему все это наговорила, только чтобы позлить.

Так продолжается довольно долго. Пиннебергу тяжко ее выслушивать, да и от выписки отвлекает, но сцена наверняка продолжалась бы еще дольше, если бы снаружи не раздался зычный голос фрау Кляйнхольц:

– Ты где с бельем пропала, Мари? Пора его катать!

С испуганным «о боже» Мари Кляйнхольц отскочила от стола и стула, сгребла в охапку белье и бросилась прочь. А Пиннеберг остался, весьма довольный собой. Насвистывая себе под нос, он погрузился в расчеты и иногда косился в окно – вдруг Овечка снова пройдет мимо. Но она, наверное, уже отправилась домой.

И вот уже одиннадцать, и вот половина двенадцатого, и вот без пятнадцати двенадцать, и Пиннеберг уже напевал свое «Осанна, благословенна моя Овечка, еще месяц можно жить спокойно», и все бы хорошо – но без двенадцати минут двенадцать в контору ввалился папаша Кляйнхольц, смерил взглядом своего бухгалтера, подошел к окну и, глядя на улицу, проговорил почти задушевно:

– Прямо не знаю, на что решиться, Пиннеберг. Но вы в воскресенье попытались спихнуть на меня выдачу фуража, а сами поехали развлекаться с девками… Такого я вам простить не могу и потому хочу уволить.

– Герр Кляйнхольц… – храбро и по-мужски начал Пиннеберг, твердо решив заговаривать начальнику зубы до двенадцати часов, когда увольнять его будет уже поздно. – Герр Кляйнхольц, я…

Вдруг он запнулся. Поскольку в этот миг с Банхофштрассе повернула Овечка со своей сеткой. Она быстро шла к дому, но пару раз на окна конторы все-таки покосилась. Только вот увидел ее не только Пиннеберг, ее увидел и Эмиль Кляйнхольц. Еще как увидел.

И разъяренный Эмиль Кляйнхольц зарычал:

– Черт побери, опять эта девка! Вы уволены с первого октября, герр Пиннеберг!

И не успел Йоханнес Пиннеберг вставить хоть слово, как Эмиль шагнул за порог и исчез. Пиннеберг смотрел жене вслед, пока она не свернула с Рыночной площади, а потом тяжело вздохнул и бросил взгляд на часы: без трех минут двенадцать.

Без двух минут двенадцать Пиннеберг, словно сумасшедший, промчался через двор в зернохранилище. Кинулся к Лаутербаху и выпалил, едва переведя дух:

– Лаутербах, бегом к Кляйнхольцу увольняться! Ты дал честное слово! Он только что меня уволил.

Эрнст Лаутербах не спеша снял руку с рычага веялки, удивленно посмотрел на Пиннеберга и сказал:

– Во-первых, до двенадцати одна минута, и я уже не успею уволиться до полудня. А во-вторых, мне бы сперва с Шульцем переговорить, а его здесь нет. И в-третьих, неужели он именно так тебе и…

Башенные часы под золотым петушком медленно, удар за ударом, пробили двенадцать раз. Поздно.

Герр Фридрихс, лосось и герр Бергман, но все напрасно:

Пиннебергу ничего не могут предложить

Три недели спустя – пасмурным, дождливым, холодным сентябрьским днем, очень ветреным, одним из тех дней, которые проникнуты предчувствием бесконечной темной зимы и тяжестью ложатся на сердце, – три недели спустя Пиннеберг медленно закрывает входную дверь духеровского подразделения своего профсоюза. На миг замирает на верхней площадке лестницы, бездумно разглядывая плакат, призывающий наемных работников к солидарности. Тяжело вздыхает и плетется вниз по лестнице.

В канцелярии полный господин с превосходными золотыми зубами только что доходчиво объяснил ему, что помочь не в силах и придется – ничего не поделаешь – Пиннебергу становиться безработным.

– Вы же сами знаете, герр Пиннеберг, как у нас в Духерове обстоят дела в текстильной отрасли. Вакансий нет. – Пауза, и с нажимом: – Нет и не будет.

– Но ведь у профсоюза много подразделений, – робко возражает Пиннеберг. – Может быть, вы могли бы с ними связаться? Может быть, где-нибудь. – Пиннеберг жалобно взмахивает рукой. – Может быть, где-нибудь сумеют помочь…

– Исключено, – решительно заявляет герр Фридрихс. – Если бы где-то и открылась вакансия – а откуда ей взяться, если все держатся за свои рабочие места руками и ногами, – то там ее уже дожидаются члены местного профсоюза… Согласитесь, герр Пиннеберг, было бы несправедливо, если бы мы отказывали местным в пользу человека со стороны.

У Пиннеберга нет желания рассуждать о справедливости.

– А если по другим специальностям? – упрямо спрашивает он.

– Да и по другим… – Герр Фридрихс пожимает плечами. – Тоже ничего. У вас же нет бухгалтерского образования, герр Пиннеберг, пусть у Кляйнхольца вы немного и поднаторели. Ох уж этот Кляйнхольц… Это правда, что он каждый вечер напивается в хлам и водит девок в дом?

– Не знаю, – отрезает Пиннеберг. – Я по вечерам не работаю.

– Словом, нет, герр Пиннеберг, – говорит герр Фридрихс с легким раздражением. – Да и наш союз такие вещи не приветствует – когда неквалифицированные кадры скачут из одной профессии в другую. Профсоюз этого не поощряет, так как это вредит положению служащих.

– Господи, – только и выдыхает Пиннеберг. И снова начинает гнуть свое: – Но вы должны хоть что-нибудь мне подыскать до первого числа, герр Фридрихс. Я ведь женат!

– До первого числа! Осталось восемь дней. Исключено, герр Пиннеберг! Как, по-вашему, я это сделаю? Пойду к Бергману и скажу: «А ну-ка выгоните кого-нибудь, Пиннебергу нужна работа»? – Фридрихс от души смеется. – Ну вы же сами все понимаете, герр Пиннеберг, вы же разумный человек!

Пиннебергу не до смеха, да и собственная разумность ему сейчас не помощник.

– Мы ждем ребенка, герр Фридрихс, – тихо произносит он.

Фридрихс бросает косой взгляд на просителя и тут же снова отводит глаза:

– Что ж, как говорится, дети – наше благословение. Вам дадут пособие по безработице плюс хорошие деньги от нашего союза…

– Сорок две марки в месяц. На протяжении трех месяцев.

– Вот видите! А сколько людей вынуждены обходиться меньшим! Вы справитесь, не сомневайтесь. Справитесь непременно.

– Но мне ведь нужно…

Видя, что отделаться от Пиннеберга не так просто, герр Фридрихс решает зайти с другой стороны:

– Послушайте, Пиннеберг, я понимаю, положение у вас незавидное. Сейчас – вот, смотрите – я запишу ваше имя себе в блокнот: Пиннеберг, Йоханнес, двадцать три года, продавец, место жительства… Где вы живете?

– Зеленый тупик.

– Так. И номер вашего членского билета. Отлично. – Герр Фридрихс задумчиво глядит на листок. – Я положу его вот тут, рядом с чернильницей – видите, он все время будет у меня перед глазами, – и, если что-то появится, я первым делом вспомню о вас.

Пиннеберг пытается что-то сказать.

– Сами видите, какое предпочтение я вам оказываю, герр Пиннеберг. Хотя это не очень честно по отношению к другим членам союза, но я на это иду. Беру на себя такую ответственность. Потому что вы оказались в ужасной ситуации.

Прищурившись, герр Фридрихс смотрит на листок, потом берет красный карандаш и рисует на оборотной стороне жирный восклицательный знак.

– Ну вот, – удовлетворенно говорит он и кладет листок рядом с чернильницей.

– И когда мне к вам зайти, герр Фридрихс? – уточняет Пиннеберг.

– Зайти? В этом нет никакой необходимости! У меня же есть ваш адрес! Для того я и записал ваш адрес, герр Пиннеберг. Я сам вам напишу. А если будет что-то спешное, пошлю человека. Нет-нет, заходить ни к чему.

Вздохнув, Пиннеберг делает шаг к двери.

– Вы правда обо мне не забудете, герр Фридрихс?

– Вот он, листочек! Вот он! Всего доброго, герр Пиннеберг.

Пиннеберг в нерешительности стоит посреди улицы. По-хорошему, надо возвращаться в контору Кляйнхольца, на поиски работы ему дали всего пару часов. Но ему тошно туда идти, тошно в первую очередь из-за любезных сослуживцев, которые не уволились и не думают увольняться, зато участливо спрашивают: «Ну как, Пиннеберг, ничего не нашлось? Не вешай нос, молодожен!»

– В рыло бы им… – в сердцах выпаливает он и направляется к городскому парку.

В принципе, можно забежать к Овечке и выговориться. Но не хочется. В квартире наверняка все вверх дном, уборка в разгаре, а может, она вообще отправилась на поиски жилья, ведь у них на примете до сих пор ничего нет – все чересчур дорого. Нет уж, лучше в парк.

Сама Овечка в утешении не нуждается. Она полна оптимизма, который ее мужа временами откровенно раздражает.

– Все наладится, милый, не отчаивайся! Другие справляются – справимся и мы.

И так далее и так далее.

Не справятся они с тем, с чем справляются другие, – они и на зарплату-то прожить не могут. То ли Овечка слишком дорого покупает, то ли дело в чем-то другом, но двадцать первого числа деньги кончились. Теперь они тратят свои сбережения. А уж как они будут жить на одно пособие по безработице… а потом и с ребенком… и новое пальто Овечке нужно…

Ее старое синее пальто слишком износилось, карманы растянуты. На душе у Пиннеберга теплеет, когда он думает об Овечке, о своей жене, и вот такая прекрасная женщина – в этом нищенском пальтишке…

Другие поступили бы умнее. Он, в конце концов, довольно хорош собой, мог бы найти партию получше – пусть не богачку, но, по крайней мере, что-то более денежное. А не жениться на девушке совсем без приданого, с единственным матрасом и чашками в ящике из-под маргарина, да к тому же беременной…

А теперь он еще и без работы.

Дурак он. Он и сам признает – дурак. Эта проклятая прогулка – только он мог сделать такую глупость. Подежурил бы на кормах в воскресенье – неужели так трудно? Но ведь он обещал Овечке…

Какая в парке пустота, какой холод и ветер! Эти опустевшие клумбы! А эти лужи! Дует так, что даже сигарету не выкуришь. Ну, оно и к лучшему, с курением все равно скоро придется завязывать. Ну форменный дурак! Никому не приходится бросать курить всего через шесть недель после свадьбы – только ему! Ей-то хорошо, сидит себе дома, только ему приходится…

Ох уж этот ветер… На краю парка, где начинаются поля, он буквально набрасывается на прохожих. Сбивает с ног, рвет пальто; шляпу, если не прижать, унесет. И поля уже совсем осенние: сырые, слякотные, заброшенные, тоскливые. А дома… В этой местности бытует дурацкое выражение: «Хорошо, что в доме пусто, хоть есть где притулиться».

Стало быть, Зеленый тупик. Когда с Зеленым тупиком все зайдет в тупик, будет что-то другое, подешевле, но все равно – четыре стены, крыша над головой, теплая кухня. И жена – конечно, жена. Какое счастье лежать ночью в кровати, когда кто-то сопит рядом. Какое счастье читать газету, когда кто-то сидит в углу дивана, шьет и штопает. Какое счастье прийти домой, а кто-то говорит: «Привет, милый! Как сегодня день прошел? Все хорошо?» Какое счастье, когда есть человек, ради которого ты работаешь и которого обеспечиваешь, хотя теперь придется это делать, не имея работы. Какое счастье, когда есть тот, кого можешь утешить.

Тут Пиннеберга разбирает смех. Дело в том лососе, вернее, четверти лосося! Бедная Овечка – как она расстроилась! Как ее пришлось утешать!

Однажды вечером, когда они собрались ужинать, Овечка вдруг объявила, что есть не будет, кусок в горло не лезет. Но сегодня в гастрономическом магазине она видела копченого лосося – такого сочного и розового, вот его она съела бы!

– Что ж не купила?

– Так он сколько стоит!

Они рассуждают: конечно, это безрассудно, для них это слишком дорого. Но раз Овечка ничего другого есть не может… Секунда – и ужин откладывается на полчаса, секунда – и милый уже готов лететь в город.

Нет-нет, ни в коем случае! Овечка сходит сама. Выдумал тоже! Ей полезно ходить пешком, и вообще, неужели он хочет, чтобы она сидела и боялась, что он купит не ту рыбу?! Она должна своими глазами увидеть, как продавщица нарезает лосось – ломтик за ломтиком. Она пойдет сама, и точка.

– Что ж, ладно.

– Сколько взять?

– Восьмушку… нет, давай четвертинку. Гулять так гулять.

Она уходит: походка у нее красивая, бодрая, размашистая, и платье кофейного цвета очень ей идет. Высунувшись из окна, супруг смотрит ей вслед, а когда она скрывается из виду, принимается шагать из угла в угол. Загадывает: «Когда сделаю пятьдесят кругов по комнате, она вернется».

Но он быстро сбивается со счета. Снова – как и все эти дни – он мысленно ищет работу, которой больше нет, представляет, как рассказывает о себе, демонстрирует профессиональные знания, подтверждает наличие опыта в области торговли, и работодатель говорит: «Прекрасно, герр Пиннеберг, мы с удовольствием вас примем. Когда можете приступить?» Он бежит к Овечке с новостями, и ему назначают двести двадцать шесть марок жалованья! Теперь-то они заживут: и на то хватит, и на это, да еще отложить останется.

Воображение разыгрывается, он прокручивает в голове все новые и новые сценки: вот приходит покупатель, он непременно хочет синий макинтош, которых на складе уже не осталось. Но Пиннеберг находит выход… «Я сделаю вот что…»

Он подбегает к окну. Точно, должно быть, это своего рода предчувствие: Овечка как раз возвращается домой, идет, не поднимая головы… Значит, через две-три минуты будет здесь. Он торопливо зажигает сигарету – успеет выкурить еще одну перед ужином. Он ждет и ждет. Вот вроде бы хлопнула входная дверь, сигарета уже дотлевает – но Овечка так и не появляется.

Бога ради, что с ней стряслось? Он ведь видел, как она зашла в дом, он не мог ошибиться, не мог ни с кем ее спутать, это точно была Овечка – но тогда почему она не идет? Сколько можно…

Пиннеберг распахивает дверь в прихожую и видит Овечку. Она стоит, привалившись к стене, вся в слезах, с испуганным выражением лица, и протягивает ему блестящую от жира пергаментную обертку, в которой ничего нет.

– Господи, Овечка, что случилось? Ты выронила лосося по пути?

– Съела, – рыдает она. – Я все съела!

– Прямо так, из бумаги? Без хлеба? Всю четвертинку? Овечка!

– Съела, да, – всхлипывает она. – Все сама съела!

– Иди сюда, Овечка, объясни толком. Не стой на пороге. И не надо так убиваться. Расскажи все по порядку. Итак, ты купила лосося…

– Да, и у меня прямо слюнки потекли! Я вся извелась, пока его нарезали и взвешивали. И как только вышла, тут же юркнула в ближайшую подворотню и съела кусочек.

– А остальное, Овечка?

– Тоже, милый! – ревет она. – По дороге в каждую подворотню забегала, ничего не могла с собой поделать. Сначала я честно хотела тебе оставить, поделила все поровну, ровно пополам – но потом подумала, что ты не обидишься, если я съем еще кусочек… И так потихонечку подъедала твою порцию, но один кусочек все-таки оставила, я его принесла, и вот здесь, в прихожей, под самой дверью…

– Ты его тоже съела, Овечка?

– Да, съела, и это ужасно, тебе вообще лосося не досталось, милый! Но ты не думай, что это я такая плохая. – Она снова давится всхлипами. – Это из-за моего положения. Я никогда жадиной не была. И ужасно расстроюсь, если Малыш теперь станет жадным, как я сейчас. А давай… давай я сбегаю быстренько в город и куплю тебе еще лосося? Я его не трону, честно, обещаю, я его обязательно донесу!

Он качает ее в объятиях.

– Ах ты, большой маленький ребенок… Большая маленькая девочка. Раз ничего больше не случилось, не беда…

Он утешает ее, успокаивает, утирает ей слезы, потихоньку утешения переходят в поцелуи, и приходит вечер, и наступает ночь.

Пиннеберг давно покинул ветреный парк, Пиннеберг идет по духеровским улицам, его ведет ясная цель. Он не стал поворачивать на Фельдштрассе, и в контору Кляйнхольца тоже не пошел. Пиннеберг шагает стремительно, Пиннеберг принял серьезное решение, Пиннеберг понял, что гордыня нелепа, Пиннеберг наконец осознал, что ему на все плевать, лишь бы Овечка не страдала и сын был счастлив. Какое значение имеет сам Пиннеберг? Пиннеберг уже не так важен, Пиннеберг может и унизиться, если это во благо его любимым.

Так, никуда не сворачивая, Пиннеберг твердой походкой входит в магазин Бергмана и на ходу бросает расплывающейся в улыбке фрейлейн Зольтер:

– Хозяин у себя?

И Мамлоку, который перемеряет рулон мельтона:

– Хозяин у себя, Мамлок?

И ученику продавца:

– Что, Фриц? У себя хозяин?

И вот он уже в задней части магазина, в маленькой темной клетушке, отгороженной от торгового зала, и там действительно сидит хозяин, он вытаскивает письмо из-под копировального пресса. У Бергмана все по старинке.

– Неужели, Пиннеберг! – говорит Бергман. – Как поживаете?

– Герр Бергман, – выдыхает Пиннеберг. – Я был полным идиотом, когда ушел от вас. Я прошу у вас прощения, герр Бергман, и готов каждый день ходить на почту. Кляйнхольц меня уволил. Но и если бы не уволил, лучше бы я с самого начала вернулся к вам…

– Прекратите! – перебивает герр Бергман. – Не мелите чепухи, Пиннеберг. Я не слышал того, что вы сказали, герр Пиннеберг. Не стоит просить у меня прощения – все равно я вас обратно не возьму.

– Герр Бергман!

– Не уговаривайте. Не упрашивайте. Потом вам только стыдно будет, что вы унижались зря. Я вас не возьму.

– Герр Бергман, вы мне, помнится, сказали, что заставите меня умолять вас пару месяцев, прежде чем снова нанять…

– Да, было такое, герр Пиннеберг, вы правы, но я сожалею о своих словах. Они были произнесены со злости, потому что вы порядочный человек, аккуратный, всегда идете навстречу, – если речь не о почте, конечно, – и ушли к этому пьянице и бабнику. Я сказал это со злости. Потому что мне было вас жаль.

– Герр Бергман, – заново начинает Пиннеберг, – я женился, мы ждем ребенка. Что мне делать? Вы же знаете, как обстоят дела в Духерове. Работы нет. И вот я перед вами. Возьмите меня, вы ведь так и не нашли мне замену! И торговля пойдет в гору. Вы же знаете, я свои деньги честно отрабатываю, герр Бергман.

– Все так, все так, – кивает тот.

– Возьмите меня обратно, герр Бергман. Прошу вас!

Тщедушный еврей неприятной наружности, которого Господь наш творил не в самом милостивом настроении, склоняет голову.

– Не возьму я вас, герр Пиннеберг. А почему? Да потому, что не могу вас взять!

– Ох, герр Бергман!

– Я мог бы всякого вам наговорить, герр Пиннеберг, мог бы сказать, что вы меня подвели и я вас подведу. Но я не буду так поступать. Вы теперь женатый человек, я буду с вами откровенен. Супружество – дело непростое, и начали вы его рановато. Жена хоть добрая у вас?

– Герр Бергман!..

– Да-да, понимаю. Понимаю. Дай вам бог, чтобы с годами эта доброта не улетучилась… Так вот, герр Пиннеберг, я скажу вам чистейшую правду. Лично я бы вас взял, но не могу: жена против. Она тогда здорово разозлилась на вас за слова. «Вы не имеете права мне приказывать». Она вам этого не простит. Я не могу взять вас обратно, Пиннеберг. Мне очень жаль, но увы.

Пауза, долгая пауза. Маленький Бергман проворачивает копировальный пресс, достает письмо и смотрит на него.

– Вот так, герр Пиннеберг… – бормочет он.

– А если я схожу к вашей жене? – шепчет Пиннеберг. – Давайте я схожу к ней, герр Бергман…

– Разве от этого будет прок? Нет, проку не будет. Имейте в виду, Пиннеберг, моя жена заставит вас ее упрашивать, снова и снова, зайдите, дескать, в другой раз, может, она передумает. Но на работу вас все равно не примет – и под конец мне все равно придется сказать, что мы ничего не можем вам предложить. Таковы женщины, герр Пиннеберг. Вы еще молоды, давно женаты?

– Уже четыре недели.

– Уже четыре недели. Ах вот оно что… счет пока на недели. Ну, вы будете хорошим мужем, это видно. Не корите себя, нет ничего постыдного в том, что один человек о чем-то просит другого. Если при этом они говорят как добрые друзья. А жену не обижайте. Помните, что она только женщина, разума им не хватает. Мне очень жаль, герр Пиннеберг…

Пиннеберг медленным шагом возвращается домой.

Приходит письмо,

и Овечка в фартуке бежит через весь город, чтобы порыдать у Кляйнхольца

Наступило двадцать шестое сентября, пятница.

Квартиру Пиннеберги до сих пор не нашли – так и не смогли ни на что решиться. Все, что их хоть немного устраивает, слишком дорого, а что недорого, то их не устраивает: какая-нибудь каморка под крышей, где только кровать, стол да два стула.

– Пусть сами там живут, – говорит Пиннеберг.

– Может, им в самый раз, – отзывается Овечка.

Разговаривают они не то чтобы много. Ходят рука об руку, косятся друг на друга украдкой и думают: «Бедняжка, как переживает! Я-то ладно! Я потерплю, даже если дело дрянь…»

Но вслух они этого не произносят.

Пиннеберг поведал Овечке о своем разговоре с Бергманом. Это было целый час тому назад, и она умело его утешила:

– Ничего страшного! Даже хорошо, милый, что ты это сделал. Иначе ты бы так и корил себя за то, что даже не зашел к нему.

Он слабо улыбается:

– Я вовсе не такой хороший, как ты думаешь, Овечка.

– Гораздо, гораздо лучше!

А в душе она так радуется, так ликует: «Вот до чего он меня любит! Даже на такое готов ради меня!»

Она старается изо всех сил, стремится его подбодрить, тихонько напевает себе под нос, чтобы он видел, что она в хорошем настроении, они вместе смеются над конторскими дурачками. У нее это отлично получается, она отменно пародирует других людей, и иной раз под настроение они разыгрывают на двоих целую сценку.

– Ну, есть что новенькое на рынке труда, Пиннеберг?

– Ничего.

– Ну, не вешай нос, молодожен. С такой-то аппетитной женушкой!

На «аппетитной» Овечка вдохновенно ухмыляется.

– Да ты ведь ее ни разу не видел, Лаутербах.

– Еще как видел, Пиннеберг. Шик-блеск! Чистопородная арийка.

Дальше, разумеется, дело не идет, кроме чистопородной арийки она ничего выдумать не может.

Но такие светлые моменты редкость – потому что если сейчас им и ста восьмидесяти марок не хватает, то как прожить на девяносто шесть или сколько там выйдет? Так, чтобы и Малыш хорошо себя чувствовал. Ведь Малыш, несмотря ни на что, должен хорошо себя чувствовать. Вот только как это устроить?

А сейчас, в пятницу, двадцать шестого сентября, Пиннеберг, как обычно, еще на работе. Овечка прибирается на скорую руку, они ведь уже почти не живут в этих комнатах, а считай, наполовину съехали.

Пока она наводит порядок, раздается стук в дверь.

Она говорит:

– Войдите.

Входит почтальон и говорит:

– Здесь живет фрау Пиннеберг?

– Да, это я.

– Вам письмо. Вы бы хоть табличку на дверь повесили! Не по запаху же мне вас искать.

С этим наследник Стефана[8] исчезает.

Овечка стоит с письмом в руках – оно запечатано в большой конверт лилового цвета, исписанный торопливым, размашистым, кривоватым почерком. Это первое письмо, которое Овечка получает как замужняя женщина, – плацевские ей еще не писали.

Но это письмо не из Плаца – оно из Берлина. И когда Овечка переворачивает конверт, выясняется, что там обозначен и отправитель, а точнее – отправительница: «Фрау Мия Пиннеберг. Берлин, Северо-Запад, 40. Шпенерштрассе, 92II».

«Мать Ханнеса», – думает Овечка. Однако с ответом она особо не спешила.

Письмо Овечка не вскрывает, а кладет на стол и, продолжая уборку, время от времени на него поглядывает. Пускай лежит, вечером они вместе его прочитают. Так будет лучше.

Но пока Овечка смахивает пыль и протирает желобки на рейках, в ней поселяется уверенность, что внутри лилового конверта находится нечто очень важное, а не только привет новоявленной невестке…

Может, деньги?

Нет, не деньги – деньги она бы отправила заказным. Да и потом, милый всегда говорил, что мать у него скупая, вряд ли она решила бы прислать запоздалый свадебный подарок, тем более когда ее никто не заставлял.

Овечка продолжает стирать пыль.

Но вдруг откладывает тряпку. Предчувствие, что настал грандиозный момент, усилилось настолько, что у нее больше нет сомнений. Она бежит на кухню Шарренхёферши и моет руки под краном. Шарренхёферша что-то говорит ей, Овечка машинально отвечает «да», хотя решительно ничего не слышит: она уже у зеркала, поправляет волосы, приводит себя в порядок.

Наконец она в нарушение правил плюхается на диван (пружины жалобно взвизгивают), потом берет письмо, потом вскрывает.

Потом читает.

Доходит до нее не сразу. Правда ли?

Овечка перечитывает.

А затем вскакивает на ноги, они слегка трясутся, но это ничего, надо бежать к Кляйнхольцу, надо немедленно рассказать все милому.

Господи, да нельзя же так бурно радоваться, это вредно для Малыша! «Необходимо избегать сильных душевных потрясений» – сказано в «Чуде материнства». «Но, боже правый, как же я могу их избежать? Да и хочу ли?»

Фельдштрассе: «Друг мой фонарь, прости-прощай, скоро, совсем скоро мы свидимся в последний раз».

Рыночная площадь: «Могу же я зайти в контору Кляйнхольца, пусть там и не торгуют картошкой…»

Настроение в конторе у Кляйнхольца какое-то сонное: три бухгалтера сидят без дела, и Эмиль тоже. Работы сегодня толком нет. Но пока счетоводы притворяются, что трудятся не покладая рук, Эмиль просто сидит и раздумывает, нальет ему Эмилия еще или нет. Сегодня ему уже дважды повезло.

Внезапно распахивается дверь, и в контору врывается молодая женщина: волосы развеваются, глаза блестят, на щеках румянец, только вот одета она… словом, на ней фартук, обычный домашний фартук! Она кричит:

– Милый, мне срочно надо с тобой поговорить! Выйди на секундочку.

Потом вдруг берет себя в руки и говорит сдержанно:

– Прошу прощения, герр Кляйнхольц, моя фамилия Пиннеберг, мне нужно срочно переговорить с мужем.

После этого девушка неожиданно всхлипывает и восклицает:

– Милый, милый, скорее! Я…

Эмиль бурчит что-то себе под нос, Лаутербах громко присвистывает, Шульц нагло ухмыляется, а Пиннеберг, сделав виноватый жест, направляется к двери.

В подворотне перед конторой, в широкой подворотне, через которую подъезжают грузовики, груженные мешками с зерном и картошкой, Овечка, все еще всхлипывая, бросается мужу на шею.

– Милый, милый, я сейчас с ума сойду от радости! У нас есть работа. У тебя есть работа. Вот же, читай!

И сует ему в руку лиловое письмо.

Ошарашенный Пиннеберг никак не может взять в толк, что происходит. Он читает:

«Дорогая моя невестка по прозвищу Овечка, мой мальчик, конечно, все такой же глупыш, и ты с ним еще натерпишься. Что за безумие – я дала ему прекрасное образование, а он торгует какими-то удобрениями! Пусть немедленно приезжает и с первого октября приступает к работе в универмаге Манделя. Я обо всем договорилась. На первых порах поживете у меня.

С приветом, ваша мама.

Приписка. Я все собиралась вам написать, да руки не доходили. Телеграфируйте, когда вас ждать!»

– О милый, милый, как я счастлива!

– Да, девочка моя. Да, моя хорошая. Я тоже… хотя мама с ее образованием – это, конечно… ладно, промолчу. Ступай и скорей пошли ей телеграмму.

Однако расстаться сразу они не могут.

В конце концов Пиннеберг идет обратно в контору. Даже Эмиль сгорает от любопытства в ожидании его возвращения. Пиннеберг молча садится на свое место: спина прямая, вид замкнутый и важный.

– Что нового на рынке труда? – спрашивает Лаутербах.

Пиннеберг равнодушно отвечает:

– Получил место старшего продавца в универмаге Манделя в Берлине. Триста пятьдесят марок жалованье.

– Мандель? – переспрашивает Лаутербах. – Еврей, разумеется!

– Мандель? – переспрашивает Эмиль Кляйнхольц. – Смотрите, чтоб это была приличная фирма, а то еще разорится через месяц…

– У меня тоже одна такая была, – задумчиво говорит Шульц. – Чуть что, в слезы. Твоя жена тоже истеричка, Пиннеберг?

Конец первой части

Часть II

Берлин

Фрау Мия Пиннеберг устраивает дорожный затор возле Штеттинского вокзала.

Она нравится Овечке, не нравится собственному сыну и рассказывает, кто такой Яхман

Такси катит по Инвалиденштрассе, медленно, с гудением проталкивается сквозь гущу пешеходов и трамваев, ближе к вокзальной площади наконец вырывается на свободу и, радостно сигналя, подлетает к Штеттинскому вокзалу. Останавливается.

Из такси выходит дама.

– Сколько? – спрашивает она у шофера.

– Две шестьдесят, госпожа, – отвечает шофер.

Дама, успевшая запустить руку в сумочку, тут же выдергивает ее.

– Две шестьдесят за десятиминутную поездку? Ну уж нет, милейший, я не миллионерша, пускай платит мой сын. Дождитесь его.

– Так не пойдет, госпожа, – отвечает шофер.

– Что значит «не пойдет»? Я платить не буду, вам придется подождать, пока подойдет мой сын. Поезд из Штеттина прибывает в четыре десять.

– Нельзя, – говорит шофер. – Запрещено нам стоять тут на проезде.

– Так отъедьте и подождите в сторонке, любезный. Мы к вам сами подойдем, на вашей же машине и уедем. Еще и простой оплатим.

Шофер, склонив голову на плечо, прищуривается.

– Да уж подойдете вы, госпожа, как же, – говорит он. – Подойдете… Скорее уж всем зарплату повысят! Знаете что, пусть вам дорогой сын возместит расходы, так получится гораздо проще.

– Что у вас случилось? – подходит полицейский. – Проезжаем, не задерживаемся!

– Дама желает, чтобы я ее подождал, господин гауптвахмистр.

– Проезжайте, шофер!

– Но она не хочет платить, эта…

– Оплатите проезд, госпожа. Не положено, вы тут не одна, всех задерживаете.

– С какой стати я должна платить, если скоро вернусь?

– Проезжайте!

– Но мои деньги!

– Послушайте, госпожа…

– Подождите вон там, в стороне, ладно?

– Отдавай деньги, старуха размалеванная!

– Проезжайте, черт бы вас всех побрал!

– Я на вас заявление напишу!

– Слушай, да проезжай уже, Макс, а то я сейчас как газану на своем «бугатти»…

– Вы будете платить или как?

– Я из такой дали чемоданы не дотащу, герр гауптвахмистр…

– Проходите, уважаемая, прошу… Сами видите…

Полицейский, щелкнув каблуками, в отчаянии отвешивает что-то вроде бального поклона.

Дама сияет.

– Разумеется, я заплачу. Само собой! Если он не может меня ждать, я-то чем виновата? Такой скандал устроили! Ох, господин полицейский, вот мы, женщины, никогда бы такого не допустили… У нас бы все работало как часы…

Вокзальный вестибюль. Лестница. Автомат по продаже перронных билетов.

«Брать или не брать? Еще двадцать пфеннигов. Но там несколько выходов, как бы нам не разминуться. Потом заставлю его мне возместить. На обратном пути еще надо купить сливочного масла. Сардин. Помидоров. Вино пришлет Яхман. Цветы для невестки? Нет, пожалуй, не стоит, пустая трата денег, одно баловство. С другой стороны, лапушка порадуется. Почем гвоздики? Марка за дюжину? Ну и цены у вас! А вон те?.. Георгины, да? Симпатичные! Шесть марок пятьдесят пфеннигов? Ладно, давайте, ради бога. Все-таки не каждый день родня из Духерова приезжает».

Фрау Мия Пиннеберг расхаживает по перрону. У нее мягкое полноватое лицо со странными водянисто-голубыми глазами, словно чуть выцветшими, а еще прелестный девичий носик, немножко любопытный, немножко дерзкий, и очень выразительный подбородок. Волосы светлые, очень светлые, подведенные темные брови, а подкрасилась она совсем чуть-чуть, только ради поездки на вокзал, ведь еще совсем день. Обычно она в такое время из дома не выходит.

«Господи, славный мой мальчик, – растроганно думает она, поскольку знает, что надо хоть немного растрогаться, иначе встреча будет только в тягость, – неужели он все такой же глупыш? Да, наверняка – ну кто женится на девушке из Духерова? А ведь из него мог бы выйти толк, я нашла бы ему хорошее применение… Что ж, поглядим. Пусть сперва поторгует костюмами, посмотрит, по душе ли ему это дело. А его жена… в конце концов, сможет мне помогать, раз она совсем простушка. Это даже к лучшему, если простушка. Яхман все время твердит, что я живу не по средствам. Может, прогоню Мёллершу… Поглядим. Слава богу, вот и поезд…»

– Здравствуй, Ханс, – сияя, говорит она. – Великолепно выглядишь, мальчик мой. Торговать углем, видно, полезно для здоровья. Как, ты разве не углем торговал? А я думала, углем. Ну, давай поцелуемся, не волнуйся, помада не смажется. И с тобой тоже, Овечка. Да, цветы тебе. Георгины. Красивые, правда? Я тебя совсем иначе представляла…

Она отстраняется, разглядывает Овечку на расстоянии вытянутой руки.

– Какой же, мама? – с улыбкой интересуется Овечка. – Какой я тебе казалась?

– Ах, ну знаешь, такой деревенской девушкой, пастушкой на лугу, да еще это имя – Эмма, а он тебя вообще Овечкой называет… Вы в Померании, наверное, до сих пор фланелевое белье носите. Нет, Ханс, ну ты и выдумал: такая девушка – и вдруг Овечка! Это же настоящая валькирия – высокая грудь, гордый взор… О боже, да не красней, не то я опять вспомню, что ты из Духерова…

– А я и не краснею, – смеется Овечка. – Конечно, и грудь у меня высокая, и взор гордый. Сегодня как никогда! Берлин! Мандель! И такая свекровь! Вот только фланель – фланели у меня нет.

– Кстати о фланели – как насчет ваших вещей? Лучше всего заказать доставку на дом. Или у вас еще мебель?

– Мебели пока нет, мама. Не успели обзавестись.

– И не торопитесь, у вас в комнате княжеская обстановка. Очень уютно, вот увидите. Деньги лучше мебели. Надеюсь, денег у вас достаточно?

– Откуда? – бурчит Пиннеберг, пихая Овечку. – Откуда им у нас взяться? Бедный служащий, который только что женился. Ни гроша в кармане. Сколько, кстати, платят у Манделя?

– У кого? У Манделя?

– Да, в универмаге Манделя, где я буду работать.

– Я написала «у Манделя»? Ой, а я и не помню! Сегодня вечером поговоришь с Яхманом. Он в курсе.

– С Яхманом?..

– Давайте возьмем машину. У меня сегодня вечером собирается небольшая компания, без машины мы приедем слишком поздно. Нам же нужно еще выпить кофе, а Мёллерша меня сегодня бросила на произвол судьбы. Сбегай-ка, Ханс, вон к тому окошку, там можно оформить доставку. И пусть приезжают не раньше одиннадцати, терпеть не могу, когда в дверь звонят раньше одиннадцати.

Женщины ненадолго остаются вдвоем.

– Любишь долго поспать, мама? – спрашивает Овечка, чтобы не молчать.

– Разумеется! А ты разве нет? Любой здравомыслящий человек любит поспать. Надеюсь, ты не начнешь в восемь утра слоняться по квартире.

– Конечно, я тоже люблю поспать. Но милому ведь с утра на работу.

– Милому? Какому еще милому? Ах, этому милому! Ты зовешь его милым? Я – Хансом. Хотя вообще-то его зовут Йоханнес, старику Пиннебергу так захотелось. Он вообще был с причудами… Так вот, вставать рано утром по таким причинам совершенно не обязательно! Это какой-то мужской предрассудок. Они сами в состоянии сварить себе кофе и намазать бутерброды. Только скажи ему, чтобы не шумел. Раньше он был ужасно бесцеремонным.

– Со мной нет, – решительно отвечает Овечка. – Со мной он ведет себя как самый деликатный мужчина в мире!

– А вы давно женаты? И говорить не о чем, Овечка. Между прочим, я должна придумать, как буду тебя называть. Брунгильда – нет, слишком напыщенно, надо подумать… Готово, сынок? На самом деле даже неловко, что у меня такой взрослый сын… Что ж, за два года ты стал порасторопней. И раздобрел слегка. А вот и машина.

– Шпенерштрассе, девяносто два, – говорит Пиннеберг шоферу. И уже в салоне: – Говоришь, у тебя сегодня гости, мама? Надеюсь, это не… – Он запинается.

– Ну, говори, – подбадривает мама. – Стесняешься? Не в вашу честь, ты хотел спросить? Нет, сынок. Во-первых, у меня нет денег на такие вещи, во-вторых, это не доставило бы никому удовольствия, а в-третьих, это не столько прием, сколько деловая встреча. Даже нет, сугубо деловая.

– А по вечерам ты больше не ходишь?.. – Пиннеберг опять колеблется.

– О боже, Овечка! – в отчаянии восклицает мать. – Ну что мне делать с этим мальчишкой?! Опять стесняется. Хочет спросить, работаю ли я еще в баре. Нет, сынок, уже много лет как не работаю! Он наверняка тебе рассказывал, что я стою за барной стойкой. Неужели не рассказывал? Скажи как есть.

– Да, что-то в этом роде он… – неуверенно отвечает Овечка.

– Я так и знала! – торжествующе говорит мамаша Пиннеберг. – Понимаешь, мой сын Ханс чуть ли не всю жизнь упивается распутством своей матери. Он прямо-таки гордится своим несчастьем. Наверное, еще счастливее он был бы, только если бы родился вне брака. Но тебе не повезло, сынок, ты родился в браке, и Пиннебергу я была верна, дура такая…

– Мама, позволь! – протестует Пиннеберг.

«О боже, это же прекрасно! – думает Овечка. – Гораздо лучше, чем я ожидала. И вовсе она не плохая!» А вслух произносит:

– Мама, ты не будешь возражать, если я поцелую милого? Я та-а-ак счастлива…

– Всегда пожалуйста, – разрешает фрау Пиннеберг.

– Вообще-то, мне есть что добавить, – заявляет Пиннеберг.

– Не надо ничего добавлять, милый, не надо. Я та-а-ак рада! Твоя мать совершенно, совершенно не такая…

– Так вот, послушай, Овечка! Ох, пора все же подобрать тебе человеческое имя! С баром все обстояло иначе. Во-первых, это было десять лет назад, если не больше. Бар был большой: четыре или пять официанток и бармен. А поскольку они вечно мухлевали со шнапсом и записями, так что поутру число бутылок не сходилось, я согласилась – можно сказать, по доброте душевной – помочь хозяину. Присматривала и была, так сказать, лицом заведения…

– Милый, ну откуда же ты тогда…

– А я тебе скажу откуда. Он подглядывал за мной у входа в щелку между занавесками.

– Ничего я не подглядывал!

– Еще как подглядывал, Ханс, не ври. И, конечно, иной раз со знакомыми гостями я выпивала по бокальчику шампанского…

– Шнапса, – мрачно комментирует Пиннеберг.

– Иногда я пью ликер. Твоя жена тоже не отказалась бы.

– Моя жена вообще не пьет спиртное!

– Что, серьезно? Умница, Овечка, кожа дольше не будет дряблой. И для желудка полезней. А от ликера я еще и толстею… Кошмар!

– Так что за деловая встреча у тебя вечером? – спрашивает Пиннеберг.

– Ты только посмотри на него, Овечка. Каков дознаватель! Он и в пятнадцать таким был. «С каким типом ты сегодня пила кофе? В пепельнице остался окурок». Как будто не сын, а…

– Но ты же сама хотела рассказать нам о своих гостях, мама.

– Вот как? Хотела? А теперь расхотела. Когда я вижу твое недовольное выражение лица, у меня всякое желание пропадает. Вы там присутствовать совершенно не обязаны.

– Что случилось? – Овечка ошеломлена. – Ведь мы все только что так радовались!

– Вечно эти его гадкие россказни про бар, – резко произносит фрау Пиннеберг-старшая. – Это продолжается годами!

– Прошу прощения! Это не я завел разговор. Ты сама начала, – сердито отвечает Пиннеберг.

Овечка, хлопая глазами, переводит взгляд с мужа на свекровь.

– Ты на нас таращишься, Овечка, – печально говорит фрау Пиннеберг. – Вот такие бывают семьи, вот для чего мы рожаем сыновей. Ни за что не рожай детей, впрочем, у тебя самой ума хватит. Это я была полная дура.

– А кто такой Яхман? – неприязненно интересуется Пиннеберг, равнодушный ко всем этим излияниям.

– Милый, ну пожалуйста! – восклицает Овечка.

– Яхман? – переспрашивает Мия Пиннеберг, и в ее блеклых глазах появляется опасный огонек. – Яхман – мой нынешний любовник, я с ним сплю. Поскольку в данный момент он замещает твоего отца, сын мой Ханс, относись к нему с почтением! – Она фыркает. – О боже, это же мой любимый гастроном! Остановите, шофер, подождите. – И она выскакивает из машины.

– Теперь ты сама видишь, Овечка, – говорит Йоханнес Пиннеберг. – Вот такая у меня мать. Уж какая есть.

– Да как ты можешь, милый! – укоряет Овечка, в первый раз рассердившись на него по-настоящему.

Княжеское ложе из самой Франции, но втридорога.

Пиннеберги моют посуду, Яхман не знает ни о какой вакансии,

и Овечке приходится просить

Первым сюрпризом для молодых стала табличка с именем на входной двери квартиры, расположенной по адресу Шпенерштрассе, 92, на втором этаже. Это была латунная табличка с черными буквами: имя начиналось с «Х», а фамилия – с «Я». Словом, проживал здесь Хольгер Яхман, по-видимому, вместе с фрау Мией Пиннеберг, поскольку, во-первых, она отперла дверь своим ключом, а во-вторых, под кнопкой звонка торчала визитная карточка с ее именем.

Овечка избегала смотреть на своего милого, а милый – на нее.

Овечка думала: «Нет, ей все-таки следовало написать, что своей квартиры у нее нет, тогда мы бы подыскали отдельное жилье…»

А у Пиннеберга другие мысли: «Значит, она живет у любовника. А мы будем жить у любовницы любовника… Овечке мать так понравилась! Скоро она убедится…»

Фрау Пиннеберг меж тем распахнула одну из дверей и торжественно объявила:

– Теперь это ваша комната!

Она щелкнула выключателем, и рыжеватый свет люстры смешался с меркнущим светом сентябрьского дня. Выражение «княжеская обстановка» было действительно уместным. Она и правда княжеская!

На возвышении стояла кровать – широкая, позолоченное дерево, ангелочки и амурчики. Стеганые одеяла красного шелка, какой-то белый мех на приступке. Сверху балдахин. Парадное, роскошное ложе…

– О господи! – вырвалось у Овечки, как и при первом знакомстве с прежним жилищем. Но здесь за окнами не оказалось цветущих полей, на которые можно было бы полюбоваться. И она мягко проговорила: – Но для нас это слишком роскошно. Мы люди маленькие…

– Настоящая, – с гордостью сказала фрау Пиннеберг. – Луи какой-то или рококо, уже не помню, потом сами у Яхмана спросите, это он мне подарил…

«Подарил, – думают оба, – значит, квартира все-таки ее… Но табличка?..»

– До сих пор я всегда сдавала эту комнату, – продолжает фрау Мия Пиннеберг. – Великолепная, пусть и не самая удобная. Сдавала в основном иностранцам – они мне платили двести марок в месяц за эту спальню и маленькую смежную комнату. Но кто теперь столько заплатит? Вам сдадим за сто. Смежной тоже можете пользоваться, только не по вечерам – по вечерам она нужна мне самой.

– Сто марок я платить не смогу, мама, – заявляет Пиннеберг.

– Отчего же? Сто марок – не так уж много за такую комнату. Телефоном тоже можете пользоваться…

– Мне не нужен телефон, и такие хоромы не нужны, – сердится Пиннеберг. – Я еще даже не знаю, какая у меня будет зарплата, а ты уже хочешь с меня сто марок за комнату.

– Давайте выпьем кофе, – предлагает фрау Пиннеберг и выключает свет. – Раз ты не знаешь, сколько будешь зарабатывать, может, и сотню марок потянешь. Ваши вещи можно сложить сюда. Умывальником лучше не пользоваться. В ванной теплая вода, это гораздо удобнее. С ним что-то не так, с этим умывальником, в точности не знаю, то ли он упал, то ли еще что.

– Он просто прислонен к стене, – мрачно объявляет Пиннеберг после беглого осмотра. – У него нет задних ножек.

– А, ну вот, – говорит фрау Пиннеберг. – Я же знала, его лучше не трогать. Кофе пейте на кухне, тогда не придется таскать посуду туда-сюда. Лишняя работа. И послушай-ка, Овечка. Моя прислуга, Мёллерша, сегодня ужасно меня подвела. Поможешь мне немного? Тебя не затруднит?

– С удовольствием, мама, – соглашается Овечка. – Мне только в радость! Надеюсь, я все правильно сделаю, хозяйка из меня не очень …

Спустя некоторое время сцена на кухне выглядит следующим образом: в местами поломанном плетеном кресле восседает фрау Пиннеберг-старшая и выкуривает одну сигарету за другой. А молодые супруги Пиннеберг стоят у кухонной мойки и занимаются посудой. Овечка полощет, он вытирает. Кажется, что это никогда не закончится: всюду громоздятся кастрюли с остатками еды, батальоны блюдец, батареи бокалов, кофейных чашек, приборы, приборы, приборы… Посуду не мыли, наверное, недели две.

Фрау Мия Пиннеберг развлекает их обоих:

– Видите, какая эта Мёллерша. Я же на кухню вообще не захожу, а она такое здесь творит! За что я вообще ей плачу? Завтра же ее прогоню. Ханс, сынок, ты только смотри, чтобы ворсинки с полотенца не налипли на бокалы, Яхман страшный педант, просто швырнет бокал в стену, и все. А когда домоем посуду, займемся ужином, сообразим что-нибудь нехитрое, скажем бутерброды, и еще где-то должен быть большой кусок телятины… А вот и Яхман, слава богу! Пусть тоже поможет…

Дверь открывается, и входит герр Хольгер Яхман.

– Кто это тут у нас? – озадаченно спрашивает он, уставившись на двух посудомойщиков.

Яхман – великан, Яхман совсем-совсем не такой, каким Пиннеберги его себе представляли. Рослый широкоплечий блондин с голубыми глазами, волевым, веселым, открытым лицом и даже сейчас, на пороге зимы, без пиджака и жилета.

– Кто это тут у нас? – озадаченно спрашивает он, останавливаясь в дверях. – Неужели старая нахалка Мёллерша наконец упилась нашим шнапсом и околела?

– Ты просто очарователен, Яхман, – говорит фрау Пиннеберг, не вставая с кресла. – Стоишь и пялишься. Я скоро начну записывать, сколько раз на дню ты стоишь и пялишься. Хотя я тебе говорила, что жду сына с невесткой.

– Ни слова ты мне не говорила, Пиннеберг, ни слова, – уверяет великан. – Впервые слышу, что у тебя есть сын. Да еще и невестка! Госпожа… – Овечке впервые в жизни целуют руку – мокрую, прямо у мойки. – Госпожа, я очарован. Вы теперь всегда будете мыть у нас посуду? Позвольте! – Он отбирает у нее кастрюлю. – О, это тяжелый случай, тут Пиннеберг, похоже, варила подметки. Если мне не изменяет память и если околевшая Мёллерша не унесла чистящий порошок с собой в могилу, в кухонном шкафу внизу должна стоять «Ата». Благодарю вас, молодой человек, чуть позже обмоем наше знакомство.

– Тебе бы только языком молоть, Яхман, – раздается на заднем плане голос фрау Пиннеберг. – Все шуточки шутишь. Еще и утверждаешь, что я тебе не рассказывала о сыне. Притом что этого самого сына ты пристроил к Манделю – сам, лично, с первого октября, а оно уже завтра. Вечно ты так, Яхман!

– Я? Исключено! – ухмыляется Яхман. – Я такими делами не занимаюсь – пристраивать людей, в нынешние-то времена. От этого одни неприятности, Пиннеберг. Тем более к Манделю в еврейскую лавочку! Что-то ты путаешь, это сделал кто-то другой. Может, Штофусс?

– О боже, ну что за человек! – восклицает фрау Пиннеберг. – Восемь недель назад ты мне сказал, что все в порядке и я могу вызывать сына, а теперь, когда молодые приехали, ты и знать ничего не знаешь!

– Ты что-то путаешь, Пиннеберг! Может, я когда-то и говорил, мол, вдруг чем смогу помочь – что-то такое мне смутно припоминается, – но про сына ты даже не заикалась. Кажется, речь шла о каком-то кузене. Ты мне вообще не говорила, что у тебя такой взрослый сын.

– Ах так! – возмущается фрау Пиннеберг.

– И что все в порядке, я никак не мог сказать, в делах я предельно точен, я вообще самый обязательный человек на свете, чистый педант, так что это исключено. Я только позавчера виделся с Леманом, он заведует персоналом у Манделя, он бы мне точно хоть слово об этом сказал. Не-ет, Пиннеберг, не-ет, это ты опять понастроила воздушных замков!

Молодые Пиннеберги давно разобрались с посудой, они стоят и смотрят то на мать, к которой великан запросто обращается «Пиннеберг» и которая, похоже, и впрямь малость встревожена, то на исполина Яхмана, который с лихорадочной поспешностью все отрицает, не давая никому вставить ни слова. И теперь, кажется, уверен, что тема закрыта, закрыта раз и навсегда.

Но тут вступает милый – Йоханнес Пиннеберг. На Яхмана ему плевать, его он в упор не видит и уже терпеть не может. «Несет околесицу», – думает он. Белый как мел, Пиннеберг делает три шага к матери и говорит запинаясь, но очень отчетливо:

– Мама, выходит, ты вызвала нас из Духерова, заставила потратиться на дорогу – а сама все выдумала? Только потому, что хотела сдать свою княжескую кровать за сотню марок?

– Милый! – вскрикивает Овечка.

Но милый продолжает, его голос крепнет:

– И потому, что тебе нужна посудомойка? Мы с Овечкой бедные люди, здесь мне, скорее всего, даже пособие по безработице платить не будут – и что… что… – Он сбивается, давится. – И что, бога ради, нам теперь делать?

Он обводит взглядом кухню.

– Ну-ну-ну, – отвечает мама. – Только не плачь. От голода вы у меня не помрете, и работа какая-нибудь найдется. Вы ведь сами слышали – и ты, Овечка, тоже, – что я тут совершенно ни при чем, что вот этот вот господин, Яхман, опять напортачил. Его послушать, так у него все всегда в порядке и обязательнее, чем он, в целом свете человека не найдешь, а на самом деле… Вот смотрю я на него и готова об заклад биться: он забыл, что сегодня Штофуссы приведут трех голландцев и он должен был позвать Мюллензифена, Клэр и Нину. И новую колоду для экарте ты обещал принести…

– Слыхали? – торжествует великан. – В этом вся Пиннеберг! Про трех голландцев она говорила и о том, что для них надо пригласить девушек. Но ни слова про Мюллензифена! На что нам вообще Мюллензифен? Я умею все то же самое и даже лучше!

– Ну а как насчет карт, золотце? – вкрадчиво спрашивает фрау Пиннеберг.

– Принес! Принес! В пальто лежат! По крайней мере, мне помнится, что они там были, когда я его надевал… Сейчас сбегаю в прихожую, гляну…

– Герр Яхман, – внезапно говорит Овечка, заступая ему дорогу, – постойте, пожалуйста, одну секундочку. Видите ли, для вас это, конечно, ерунда, что у нас нет работы, вы-то наверняка от жалованья не зависите, вы гораздо умнее нас… – Овечка переводит дыхание.

– Слышишь, Пиннеберг! – восклицает Яхман, страшно довольный.

– Но мы люди простые и совсем недавно поженились, и если мой муж будет сидеть без работы, то мы просто пропадем. Поэтому я прошу вас, если это в ваших силах, помогите нам, пожалуйста, устройте его хоть куда-нибудь. И желательно поскорее, потому что дольше месяца мы так не продержимся.

– Дорогая девушка, – прочувствованно произносит великан, – обещаю вам, я все сделаю. Устрою вашего мужа. Какая работа ему нужна? Сколько он должен зарабатывать, чтобы вам хватало на жизнь?

– Да ты же сам прекрасно знаешь! – подает голос фрау Пиннеберг. – Продавцом у Манделя. В отделе мужского платья.

– У Манделя? Вы точно этого хотите? – щурится Яхман. – Публика в модных кругах далеко не лучшая. И вряд ли он там будет получать больше пятисот марок в месяц.

– Да ты с ума сошел, – говорит фрау Пиннеберг. – Пятьсот марок на должности продавца! Двести. Максимум двести пятьдесят.

Пиннеберг согласно кивает.

– Но вы не сможете на это жить! Не-ет, знаете что, поговорю-ка я с Манассе, откроем вам маленький симпатичный магазинчик на старом добром западе Берлина, что-нибудь такое оригинальное, что никому раньше в голову не приходило. Стартовый капитал обеспечу, барышня, еще какой!

– Да ну тебя! – сердится фрау Пиннеберг. – Я твоими обеспечениями по горло сыта.

А Овечка говорит:

– Нам бы только работу, герр Яхман, работу за зарплату.

– Что ж, если вас это устроит! Такие дела я сто раз улаживал. У Манделя так у Манделя, схожу к Леману, старый дурак только рад будет оказать мне услугу.

– Главное, не забудьте, герр Яхман. Дело крайне срочное.

– Завтра я с ним поговорю, послезавтра ваш муж приступит к работе. Даю слово. А чтобы ничего не упустить, завтра в первой половине дня из дома не уходите. Я позвоню. Можете на меня положиться.

– Как мы вам благодарны, герр Яхман! Безмерно благодарны!

– Ну что вы, барышня. Рад помочь. А теперь пойду-ка я за этими проклятыми картами… Клянусь, что где-то вешал пальто, а вот где я его оставил, бог знает… Как осень, так сплошное мучение: никак не могу к нему привыкнуть, вечно где-то оставляю. А весной надеваю чужие…

Яхман исчезает в прихожей.

– И этот человек уверяет, будто ничего не забывает, – обнадеживает молодых фрау Пиннеберг.

Яхман лжет, фрейлейн Земмлер лжет, герр Леман лжет,

и Пиннеберг тоже лжет, но зато обретает работу и отца в придачу

Яхман поджидает Пиннеберга у витрины Манделя, под вывеской «Одежда для мальчиков и юношей».

– А вот и вы! Только не смотрите так тревожно. Все отлично. Я этому Леману про вас все уши прожужжал, теперь он вас ждет не дождется. Рекомендации при вас? Покажите-ка.

– Вот, пожалуйста, – говорит Пиннеберг.

Яхман читает, но Пиннеберг находит, что он читает не так вдумчиво и внимательно, как того заслуживают столь замечательные рекомендации.

– И желаем вам успехов в будущем. Ну конечно. Пожелания на хлеб не намажешь. Знаете, Пиннеберг, я никогда не понимал, зачем люди идут в служащие или вот в продавцы, если в жизни есть не меньше трех тысяч других способов заработать деньги… Мы вам сегодня ночью сильно мешали?

– Немного, – нерешительно отвечает Пиннеберг. – Мы просто пока не привыкли… Возможно, это просто с дороги… Не пора ли к герру Леману?

– Ничего, подождет этот дурень. Пусть радуется, что вы к нему придете. Я, конечно, наврал с три короба, а иначе кто кого сейчас на работу возьмет? Так что, если начнет расспрашивать – лучше молчите. Вы же ничего не знаете.

– Хотелось бы все-таки знать… Может, вы мне расскажете, что ему наговорили? Я же должен быть в курсе.

– Ну вот еще! Зачем вам быть в курсе? Врать вы не умеете совершенно, это сразу видно. Не-ет, лучше вам ничего не знать. Давайте пока зайдем в кафе…

– Нет, я бы предпочел… – упирается Пиннеберг. – Мне хочется определенности. Для нас с женой это важно…

– Важное дело – двести марок жалованья! Я столько в месяц трачу на такси и сигары! Ладно-ладно, не смотрите на меня так, я не хотел вас обидеть. Послушайте, Пиннеберг, – великан Яхман ласково хлопает Пиннеберга по плечу, – я же не просто так тут стою и мелю чепуху. Пиннеберг, – Яхман пристально вглядывается в его лицо, – вас не беспокоит моя дружба с вашей матерью?

– Н-н-нет… – мнется Пиннеберг. Ему хочется провалиться сквозь землю.

– Видите ли, – говорит Яхман, и тон у него в высшей степени дружелюбный, – видите ли, Пиннеберг, такой уж я человек – ничего не могу держать в себе. Другие, может, солидно молчали бы и думали: «Какое мне дело до этих юнцов!» Но я же вижу, что вам неприятно. Только беспокоиться не стоит, Пиннеберг, и жене передайте… Впрочем, не нужно, жена ваша не такая, как вы, я это сразу понял… И когда мы с Пиннеберг ссоримся – а ссоримся мы каждый день, – вы не переживайте, у нас так повелось, без этого скучно… Что она требует с вас сто марок за свой клоповник – это, конечно, бред, просто не давайте ей денег, она все равно выкинет их на ветер. Знали бы вы, какие суммы я спускаю на эту женщину! Никогда за нее не платите, да и за меня тоже, там все очень сложно, если впутаетесь в наши денежные дела, потом вовек не выпутаетесь… Наши вечерние сборища тоже не берите в голову, дураков всегда хватало… И вот еще что, Пиннеберг… – Тут тон болтливого великана становится таким нежным, что Пиннеберг, несмотря на все отвращение, поневоле проникается и очаровывается им. – Пиннеберг, не спешите рассказывать матери, что вы ждете ребенка, ну то есть что ваша жена ждет – для вашей мамы это хуже крыс и клопов. Молчите. Все отрицайте. Время терпит. Я уж сам ей как-нибудь аккуратно сообщу… Мыло из ванной он пока что не таскает?

– Что-что? Мыло? – Пиннеберг растерян.

– Ну да. – Яхман ухмыляется. – Если сын, когда мать купается, высовывается и утаскивает мыло, значит, уже скоро… Такси! Эй, такси! – вдруг ревет великан. – Я уже полчаса как должен быть на Алекс, а то ребятки скрутят меня в бараний рог. – Уже из машины он добавляет: – В общем, второй двор направо, спросить Лемана. Ничего не говорите. Ни пуха ни пера, жене целуйте ручку…

Через пятьдесят метров такси поглощает уличный водоворот, а Пиннеберг, растерянный, смущенный, взволнованный, думает: «Неужели он сейчас станет так же трепаться с шофером, этот Яхман? Кажется, в нем столько энергии, что руки чешутся разодрать мир на куски и тут же склеить обратно каким-нибудь другим манером. А потом опять разодрать и склеить».

Второй двор направо. Все здесь – владения Манделя. Это вам не какая-нибудь задрипанная лавчонка, боже правый, это огромный универмаг: фирма, в которой Пиннеберг работал до сих пор, не составила бы и десятой его части, а может, не дотянула бы и до сотой! Пересекая дворы, забитые грузовиками, он дает себе слово вкалывать до седьмого пота, все сносить, ни на что не жаловаться. «О Овечка, о Малыш!»

Второй двор направо. На первом этаже сразу: «Отдел кадров, Мандель». И огромный плакат: «Вакансий нет». И третья табличка: «Входить без стука».

Пиннеберг так и поступает – входит без стука.

Перегородка. За ней – пять пишущих машинок. За машинками пять девушек – кто помоложе, кто постарше. Все пять разом поднимают голову, и все пять тут же снова опускают взгляд на свои машинки и дальше стучат по клавишам. До вошедшего никому нет дела.

Пиннеберг некоторое время стоит и ждет. Потом обращается к зеленой блузке, которая сидит ближе всего:

– Не будете ли так добры, фрейлейн…

И сам злится на себя за слишком просительный тон.

– Чего вам? – откликается зеленая блузка и смотрит на него с таким негодованием, словно он потребовал, чтобы она с ним немедленно, не сходя с этого места…

– Я хотел бы поговорить с герром Леманом.

– Объявление на двери!

– Что?

– Объявление на двери!

– Не понимаю.

Зеленая блузка вскипает:

– Прочитайте объявление на двери! Вакансий нет!

– Я читал. Но у меня назначена встреча с герром Леманом. Он меня ждет.

Девушка – на первый взгляд и симпатичная, и воспитанная, интересно, с начальством она так же разговаривает, как с другими сотрудниками, своими сослуживцами? Девушка злобно смотрит на него.

– Бланк! – говорит она. И раздраженно добавляет: – Бланк заполните.

Пиннеберг следит за ее взглядом. На стойке в углу лежит стопка бумажек, рядом – карандаш на цепочке. «Герр, фрау, фрейлейн… желает видеть герра, фрау, фрейлейн… Цель визита (сформулировать четко)…»

Пиннеберг достает из кармана собственный карандаш, так как тот, что лежит здесь, совсем затупился. «Если бы пришлось у этой девушки еще и ножик перочинный попросить… Тогда, наверное, лучше сразу идти домой заниматься своими делами».

Но карандаш у него при себе, так что он пишет: «Пиннеберг», потом: «Лемана», над целью визита, которую надо четко сформулировать, призадумывается, колеблясь между «частная встреча» и «по поводу работы». Но и то и другое строгая девушка наверняка не пропустит, поэтому он пишет «Яхман».

– Прошу, фрейлейн.

– Положите вон туда.

Листок лежит на перегородке, пишущие машинки грохочут, Пиннеберг ждет.

Спустя некоторое время он говорит:

– Фрейлейн, я думаю, герр Леман меня ждет.

Нет ответа.

– Фрейлейн, будьте добры!

Девушка издает какой-то звук – нечто неопределенное, вроде «Шшш!». У Пиннеберга мелькает мысль, что так шипят змеи.

«А если тут все сотрудники такие…» – мрачно думает Пиннеберг. И ждет дальше.

Еще через некоторое время из конторы выходит порученец в серой форме.

– Бланк, – говорит девушка.

Посыльный берет бланк, читает, окидывает Пиннеберга взглядом и исчезает.

Нет, на этот раз Пиннебергу не приходится долго дожидаться; порученец появляется снова и очень любезно произносит:

– Герр Леман просит вас зайти.

После ведет его мимо шкафов и по коридору в кабинет. Но это еще не кабинет Лемана – это только приемная перед его кабинетом.

В приемной сидит пожилая дама с желтым лицом – секретарша Лемана, догадывается Пиннеберг. Она обращается к нему с печальной, страдальческой миной:

– Присядьте, пожалуйста. Герр Леман пока занят. Пальто можете повесить вон там.

Пиннеберг садится. Приемная заставлена канцелярскими шкафами, внутри стопки скоросшивателей – синих, желтых, зеленых, красных. Из каждого скоросшивателя торчит хвостик с фамилией, и Пиннеберг читает: Фильхнер, Фихте, Фишер.

«Имена сотрудников, – доходит до него. – Личные дела». Судьбы. Одни совсем тоненькие, другие средней толщины, а толстых судеб нет вовсе. «Интересно, и на герра Лемана есть папка? – думает Пиннеберг. – И на герра Манделя? Что за чушь, какое у Манделя личное дело, его нет и быть не может. А возможно, и за ним все записывают – например, все его… опоздания? И просчеты».

Пожилая желтолицая фрейлейн расхаживает туда-сюда. Берет копию, пробивает дыроколом, берет папку, вставляет копию в папку. Интересно, что там? Увольнение или повышение зарплаты? А может, там написано, что фрейлейн Бир должна быть приветливее с посетителями?

«Может быть, – мечтает Пиннеберг, – уже завтра или даже сегодня вечером эта пожилая желтолицая барышня заведет новое личное дело: “Йоханнес Пиннеберг”. Как же хочется в это верить!»

Трещит телефон. Пожилая барышня берет скоросшиватель, вкладывает туда письмо (телефон трещит), прижимает планкой, убирает папку в ящик (телефон трещит), барышня снимает трубку и говорит страдальческим голосом с прожелтью:

– Отдел кадров слушает. Да, герр Леман у себя. Кто желает с ним говорить? Господин директор Куссник? Хорошо, будьте добры позвать к аппарату господина директора Куссника! Тогда я соединю с герром Леманом.

Небольшая пауза. Наклонившись вперед, барышня слушает, что ей говорят, кажется, она прямо-таки видит аппарат на другом конце провода; нежный румянец покрывает ее бледные щеки. Голос у нее по-прежнему страдальческий, но в нем появляется некоторая жесткость, когда она произносит:

– Глубоко сожалею, фрейлейн, но я смогу соединить с герром Леманом, только когда вызывающая сторона будет у аппарата.

Пауза, барышня слушает. И еще чуточку жестче:

– Вы сможете соединить с господином директором Куссником, только когда герр Леман будет у аппарата? – Пауза. И горделиво: – Я смогу соединить с герром Леманом, только когда у аппарата будет господин директор Куссник.

Обстановка накаляется, тон все резче. Разговор продолжается под девизом «Кто кого перезлит!». Барышня очень злится:

– Фрейлейн, прошу вас, это же вы позвонили!

– Нет, фрейлейн, у меня есть инструкции.

– Фрейлейн, прошу вас, у меня нет на это времени.

– Нет, фрейлейн, сперва соедините с герром Куссником!

– Фрейлейн, прошу вас, иначе я повешу трубку.

– Нет, фрейлейн, так уже много раз бывало: потом окажется, что ваш начальник разговаривает по другой линии. Герр Леман не может ждать.

Мягче:

– Да, фрейлейн, я же говорю: герр Леман на месте, я сразу же соединю.

Пауза. И вдруг совершенно другим тоном, теплым и страдальческим:

– Господин директор Куссник? Соединяю с герром Леманом. – Поднимает трубку, нараспев произносит: – Герр Леман, на связи господин директор Куссник… Что, простите? – Она вслушивается всем своим существом. Упавшим голосом: – Да, так и передам, герр Леман. – Кладет трубку, и очень ласково: – Господин директор Куссник? Буквально только что выяснилось, что герр Леман ушел на совещание. Нет, я не могу его позвать. Его нет на месте… Нет, господин директор, я не говорила, что герр Леман на месте, ваша секретарша, должно быть, что-то путает. Нет, не знаю, когда герр Леман вернется. Нет, простите, я такого не говорила, ваша секретарша что-то путает. Хорошего утра.

Она кладет трубку. На ее страдальческом желтом лице легкий румянец. Она снова принимается раскладывать листки по личным делам, но работает явно веселее.

«Видимо, подобные стычки ее бодрят, – думает Пиннеберг. – Она радуется, что коллеге влетит от Куссника. Главное, что себя она обезопасила. Все они такие. Впрочем, нет, не все, но…»

Телефон трещит дважды, резко. Папка летит на пол, фрейлейн снимает трубку:

– Слушаю, герр Леман. Как прикажете. Сию секунду. – И Пиннебергу: – Герр Леман вас ждет.

Она распахивает перед ним дверь с коричневой обивкой. «Хорошо, что я стал свидетелем этой сцены», – решает Пиннеберг, входя в просторный кабинет. Держаться как можно подобострастнее. Говорить как можно меньше. Так точно, герр Леман. Как прикажете, герр Леман…

Кабинет огромный, очень светлый, с окном во всю стену. У этого окна стоит гигантский стол, на столе – только телефон. И желтый карандаш гигантских размеров. Ни листка бумаги, ничего. По одну сторону стола – не занятое кресло. По другую – плетеный стульчик, на котором, судя по всему, разместился сам герр Леман – долговязый тип с желтым морщинистым лицом, черной бородкой и бурой лысиной. Очень темные, круглые, жалящие глаза.

Пиннеберг на ходу отмечает, что это огромное помещение фактически пустует: стол, два места для сидения, а больше ничего.

Пиннеберг останавливается перед столом. Его переполняют эмоции: вот он, решающий момент! Внутренне он застыл по стойке смирно, втянув голову в плечи, чтобы не дай бог не показаться слишком высоким: ведь герр Леман сидит на простом плетеном стульчике, хотя по иерархии ему бы подобала верхняя ступенька стремянки.

– Доброе утро, – кротко и вежливо произносит герр Пиннеберг и кланяется.

Герр Леман молча берет гигантский карандаш и ставит его вертикально.

Пиннеберг ждет.

– Чего вы от меня хотите? – брюзгливо осведомляется герр Леман.

Для Пиннеберга это удар под дых, в солнечное сплетение.

– Я… то есть как бы… герр Яхман…

И всё – воздух кончился.

– Герр Яхман меня не интересует. Я желаю знать, чего хотите лично вы.

«Вот он, решающий момент!» – кричит все в душе Пиннеберга.

– Я хочу, – он старается говорить медленнее, чтобы воздух опять ненароком не кончился, – работать у вас продавцом.

Герр Леман кладет карандаш на стол.

– Мы никого не берем, – отрезает он.

«Надо что-то делать. Какой же пустозвон этот Яхман! Упасть на колени? Умолять? Глупости! Но что-то же надо делать», – лихорадочно соображает Пиннеберг.

Герр Леман – человек в высшей степени терпеливый. Он ждет. И наконец говорит (снова ставя карандаш вертикально):

– Что-то еще?

– Может быть, в будущем?.. – запинаясь, бормочет Пиннеберг.

– При нынешней-то ситуации! – свысока бросает герр Леман.

Тишина.

«Кажется, надо уходить. Опять ни с чем. Бедная Овечка», – думает Пиннеберг. Он уже хочет попрощаться, когда герр Леман говорит:

– Покажите ваши рекомендации.

Пиннеберг протягивает рекомендательные письма, его рука заметно дрожит, и ему заметно страшно. Про герра Лемана ему ничего не известно, но у Манделя под тысячу сотрудников, а герр Леман – начальник отдела кадров у Манделя; поэтому Пиннеберг дрожащей рукой передает ему свои документы: аттестат, рекомендательные письма от Вендхайма, от Бергмана, от Кляйнхольца.

Все рекомендации очень хорошие. Леман читает их очень медленно, с совершенно непроницаемым лицом, потом поднимает глаза и, кажется, раздумывает – а может, а вдруг…

Герр Леман произносит:

– Удобрениями мы не торгуем.

Так-то. Разумеется, Пиннеберг, как полный дурак, только и в состоянии пролепетать:

– Я понимаю… я там только помощником…

Леман упивается. Растягивает удовольствие, повторяет:

– Нет, удобрениями мы не торгуем. – И добавляет: – И картофелем тоже.

Он мог бы еще сказать и про зерновые, и про семена, потому что все это перечислено на кляйнхольцевском бланке, но фраза про картофель уже не доставляет ему особого удовольствия, поэтому он ворчливо спрашивает:

– А где ваша карточка страхования служащего?

«Да что происходит? – недоумевает Пиннеберг. – На что она ему? Хочет меня помучить?» Он выкладывает на стол зеленую карточку. Герр Леман долго ее изучает, кивает, разглядывает наклеенные марки.

– И налоговую карточку.

Пиннеберг протягивает и ее, и она тоже подвергается тщательнейшему осмотру. Снова повисает пауза: Пиннеберг успевает почувствовать надежду, и отчаяние, и снова надежду.

– Ну что ж, – изрекает герр Леман и кладет руку на документы, – новых людей мы не нанимаем. Не можем себе этого позволить. Потому что сокращаем штат.

Кончено. Вот и все. Вопрос закрыт. Но одна рука герра Лемана по-прежнему лежит на бумагах, а другой он кладет сверху гигантский желтый карандаш.

– Однако, – продолжает герр Леман, – мы имеем право переводить сотрудников из наших региональных филиалов – разумеется, самых достойных. Вы же достойный сотрудник?

Пиннеберг что-то шепчет в ответ, он не возражает. Герр Леман вполне удовлетворен.

– Вас, герр Пиннеберг, мы переведем из филиала в Бреслау. Вы же из Бреслау, верно?

Опять шепот, герр Леман опять доволен.

– Как-то так получилось, что в отделе мужской одежды, где вы будете работать, из Бреслау никого нет. Ясно?

Пиннеберг бормочет.

– Хорошо. Приступите завтра с утра. В восемь тридцать подойдете к фрейлейн Земмлер. Распишетесь в договоре и в уставе, фрейлейн Земмлер вам все объяснит. Всего доброго.

– Всего доброго, – отзывается Пиннеберг, отвешивая поклон.

Он пятится к двери. И уже нащупывает ручку, когда герр Леман снова говорит – громким, на всю комнату, шепотом:

– Передавайте привет своему отцу. Скажите ему, что я вас взял. И пусть Хольгер имеет в виду, что в среду вечером я свободен. Всего доброго, герр Пиннеберг.

Если бы не это напутствие, Пиннеберг бы так и не узнал, что герр Леман умеет улыбаться – пусть язвительно, но все же.

Пиннеберг идет домой через Малый Тиргартен, мечтает стать Робинзоном и боится,

хотя получил работу и должен радоваться

Пиннеберг снова стоит на улице. Обгоняя друг друга, мчатся машины, покачиваясь, проталкиваются через толчею автобусы, звенят трамваи, а перед витринами Манделя собираются люди. Пиннеберг тоже мог бы поглазеть на витрины, теперь ему это должно быть тем более интересно, да ему и в самом деле интересно, ведь в двух, да нет, по меньшей мере в четырех витринах выставлена мужская одежда. Присмотреться, составить примерное представление, чем предстоит торговать с завтрашнего дня. Но нет, не сейчас – сейчас его тянет домой, к Овечке. Пиннеберг устал, так устал, словно весь день работал на износ, словно побывал в смертельной опасности, словно упал в воду и едва спасся, словно пережил шок, и нервы, что кричали и дергались, теперь обвисли и им стало все равно.

Пиннеберг медленно бредет домой. По пути нужно зайти за сигаретами, а еще позвонить Овечке, сказать, что с работой все разрешилось благополучно, – впрочем, Овечка после звонка Яхмана ничего другого и не ждала. По правде сказать, он даже как-то сердит на Овечку за то, что она не тряслась вместе с ним все это время.

Осень уже вступила в свои права, в Духерове сейчас дует ветер, упорный, всегда с одной и той же стороны. А тут, в Берлине, ветер закручивается на углах, налетает то отсюда, то оттуда, торопливо бегут низкие облака и то и дело выглядывает солнце. Мостовая то мокрая, то сухая: не успеет толком просохнуть, как снова намокает.

Итак, отныне у Пиннеберга есть отец – настоящий, живой, прямо скажем, живчик. Можно так сказать про отца? Неизвестно. А поскольку фамилия у отца Яхман, а у сына – Пиннеберг, сын, очевидно, внебрачный. В случае с герром Леманом ему это явно сыграло на руку: Пиннеберг живо представляет себе, что Яхман наплел ему про грешки юности. Леман и сам по виду мышиный жеребчик. В среду вечером он свободен, стало быть, они с Яхманом уйдут в загул. Все это ужасная мерзость, но ему от этой мерзости вышла польза – теперь он из филиала в Бреслау и официально трудоустроен. Нет проку ни от каких рекомендаций, и от усердия проку нет, и от приличной наружности, и от скромности, а вот от людей вроде Яхмана прок есть!

А, собственно, кто он такой? Что вчера вечером происходило в квартире? Хохот и вопли, гости явно напились, а Овечка и ее милый затаились в своей княжеской постели, где можно было улечься хоть вдоль, хоть поперек, без разницы, и делали вид, будто ничего не слышат, по крайней мере, не обсуждали то, что слышали, как-никак это его мать, – но нечисто в этой лавочке, ох нечисто! А уж платить за такое сто марок – тут Яхман опять прав… хватит, пожалуй, тридцати. Или двадцати пяти.

Он и без слов понял, что Овечке происходящее тоже не по душе. Дело в том, что туалет находится в другой части квартиры и идти туда надо через длинную проходную комнату. Почему Овечка туда не пошла? Почему сказала: «Нет-нет, ни за что!»? Что такого, ну жильцы и жильцы, про родственные связи говорить совершенно не обязательно – и тем не менее нет, в туалет она не пошла.

В отличие от Пиннеберга, который пошел. В проходной комнате оказалось очень уютно: горела только настольная лампа-гриб, а вся компания разместилась на двух больших диванах. Девушки – Клэр и Нина, как их тут называли, совсем еще юные, как ему показалось, очень развязные, очень элегантные, страшно изысканные – тип, которого Пиннеберг всегда опасался из-за его надменности, аристократизма и светского шика. И само собой – голландцы; вообще-то голландцам положено быть толстыми блондинами, но эти были черноволосые и сухопарые. Все они потягивали ликер и курили. А Хольгер Яхман расхаживал по комнате, разумеется без пиджака, и говорил: «Нина, ну что вы ломаетесь! Тошнит от вашего жеманства!» Причем отнюдь не с тем веселым добродушием, с каким говорил обычно.

Может, Яхман и сам совсем другой, может, тон, которым он общается с Пиннебергом, употребим только в узком кругу, предназначен для своих, а для деловых отношений у него припасен другой, куда более дерзкий. Может, эти вечерние сборища носят сугубо деловой характер – ведь нечто подобное и мама говорила. Но тогда что же это за странные дела? На Нину увещевания Яхмана, похоже, подействовали, ломаться она в итоге перестала, а уж как хохотала!

И среди всей этой компании – фрау Мия Пиннеберг. Она, слава богу, держалась более или менее в рамках приличий: искусно накрасилась и выглядела только самую, самую малость старше девиц. Она смеялась вместе с гостями, в этом не было никакого сомнения – но чем же они занимались до четырех часов утра? Да, иной раз все затихало на целый час, доносилось только далекое бормотание – и вдруг снова пятнадцать минут бурного веселья. Да, экарте, они играли в карты, но что это за дело такое – играть в карты с двумя размалеванными девчонками, Клэр и Ниной, и тремя голландцами, для которых вроде как собирались привезти Мюллензифена, но, кажется, хватило и умений Яхмана? Ясно, Пиннеберг. Наверняка так оно и есть, хотя, возможно, все обстоит совершенно не так…

Впрочем, с какой стати? Уж собственную мамашу Пиннеберг знает. Не зря она так вскипает, стоит только заикнуться о ее баре. А в баре все было как раз так, он не только из-за занавески подглядывал, он порой и за столиком там сидел, а в трех столах от него – фрау Мия Пиннеберг, вот только она его не видела, она была уже далеко. За порядком следила, скажите пожалуйста! Да за ней самой впору было следить, и если поначалу она выдумывала какие-то отговорки, уверяла, что просто праздновала чей-то день рождения, то потом и про эти празднования забыла, отреклась от них: он подсматривал из-за занавески, а мать стояла за стойкой серьезная и деловая и следила за порядком. Так было тогда – чего же ждать сейчас? Все ясно, Пиннеберг!

И среди всего этого – Овечка! Впрочем, Овечка не такой человек, это Пиннеберг давно понял. Овечка скажет: «Оставь ее в покое! Нам от этого никакого вреда, так пусть делает что хочет!» У Овечки большое сердце, но хорошо ли это для самой Овечки? Он не так уж много о ней знает, в конце концов, она вышла за него замуж в двадцать два года, и тему девственности они никогда не затрагивали. Пиннеберг, может, и не прочь бы выяснить точно – ну или хоть приблизительно, – были ли у нее кавалеры, но до свадьбы он не имел ни малейшего права на расспросы, а теперь – теперь-то что? Справедливости ради, редкая женщина так безраздельно принадлежала мужу, как Овечка – своему Пиннебергу. Ни опекунов, ни друзей – она пришла к нему, ничем не связанная, да и у него за душой, слава богу, ничего не было. Ей не приходило никаких писем, ни от подруг, ни от друзей. Даже из ее воспоминаний ничего такого не следовало.

Она была только его – о чем тут спрашивать? Да и прилично ли задавать такие вопросы? В общем и целом ему действительно все равно, пусть даже это затрагивает определенного рода узы, но тут ведь случай нерядовой – а вдруг Овечка в опасности? Какой тип мужчин может представлять для нее угрозу? Яхман с ней сразу взял особый тон, хоть и весьма почтительный, и что она в положении, умудрился пронюхать. Может, конечно, это и впрямь почтительность, своего рода отеческое отношение к дочке-скромнице. Но если это уловка…

Ох, как же все сложно! И вдвоем-то жить непросто, но все вконец запутывается, когда появляются другие люди: родные, близкие, друзья. Лучше всего им было в Духерове, в Зеленом тупике, и в Берлине тоже можно так устроиться, но для этого надо съехать от фрау Мии. Последует скандал, мать тут же заговорит по-другому, вмешается Яхман, и кто знает, чем еще это обернется, – да и согласится ли Овечка?

Но сделать это нужно, в Берлине тоже сдаются комнаты, в Берлине тоже можно жить на острове. На Шпенерштрассе сплошные неясности, причем как в личных отношениях, так и в денежных. Пиннеберг – человек маленький, рассуждает по-простому. Если кто-то к нему прицепился как репей, значит, чего-то от него ждет. Нет, ноги делать надо, не сразу, конечно, скорее к началу следующего месяца – и Овечку надо потихоньку к этому готовить, очень аккуратно. И мать тоже. Яхман вызвался, и будет очень кстати, если ему и впрямь удастся намекнуть матери про Малыша как-то так, чтобы она решила, будто догадалась сама. Что тут начнется! Вдруг у нее гости, а Малыш заорет? Пиннеберг не сомневался: если что-то будет противоречить интересам этого полумифического Малыша, Овечка на все пойдет, лишь бы ему было хорошо. Вот на это и нужно делать ставку. И они снова останутся одни, с хорошей работой у Манделя, устроятся как на острове и будут налаживать свою жизнь.

Вот и опять он, Малый Тиргартен, Пиннеберг помнит его с детства. Особой красотой этот парк никогда не отличался – не сравнить со старшим братом по ту сторону Шпрее: зелень жидкая, даже когда деревья все в листве, все видно насквозь, от Альт-Моабит до Турмштрассе. Но в этот день, первого октября, не то сырой, не то сухой, не то пасмурный, не то солнечный, парк, продуваемый всеми ветрами и заваленный корявыми желто-бурыми листьями, выглядит безрадостно как никогда. Он не пуст, нет, далеко не пуст. В нем полно людей – одежда серая, кожа землистая. Безработные, которые рассчитывают сами не знают на что – ведь кто нынче рассчитывает найти работу? И множество колясок с бледными, желтоносыми, смирными детьми. Много молодых девушек, много пожилых мужчин. Они пришли сюда безо всякой цели: в квартирах, где они живут, та же тоска, так почему бы не побыть на улице? Домой идти смысла нет, вот люди и тянутся в это пристанище с утра пораньше.

Пиннебергу пора домой, нужно поторапливаться, Овечка наверняка его ждет не дождется. Но он торчит среди безработных, делает пару шагов и снова останавливается. Внешне Пиннеберг на них не похож: он прилично одет, на нем теплое коричневое пальто, которое Бергман уступил ему за тридцать восемь марок. И жесткая черная шляпа, тоже от Бергмана: «Фасон, правда, уже не модный, поля широковаты, скажем, три двадцать, Пиннеберг». Только вот ботинки поизносились, с обувью у продавцов одежды вечные проблемы.

Так что внешне Пиннеберг не походит на всех этих серых, потрепанных безработных. Но внутри…

Он только что от Лемана, начальника отдела кадров при универмаге Манделя, он ходил на собеседование и получил работу – незатейливая деловая операция. Но почему-то Пиннеберг чувствует, что в итоге этой операции, хотя теперь ему гарантирован заработок, он стал гораздо ближе к этим людям, у которых за душой ни гроша, чем к тем, кто получает большие деньги. Он один из них, в любой день может так случиться, что он будет околачиваться здесь, как они, и предотвратить это не в его силах. Защиты нет, надеяться не на что. Солидарность служащих, воззвания к немецкому народу, к народному единству – да какое уж единство, это единство микробов, подыхай, кому ты нужен, таких, как ты, миллионы.

Думает ли Пиннеберг обо всем этом? Нет, ничего такого он не думает, но что-то в этом роде чувствует. Замерзая в Малом Тиргартене и радуясь совсем не так, как стоило бы человеку, который вопреки ситуации на рынке труда нашел работу, он, Йоханнес Пиннеберг, думает о Робинзоне. Это примерно то же самое.

О Робинзоне он узнал в детстве – а храбрости ему не хватало и тогда. История понятная: человек попал на необитаемый остров, оказался совсем один и построил свою жизнь с нуля. И это ему удалось, ведь рядом не было никого, кто мог бы этому помешать, ограничить, как-то повлиять. Он был хозяином собственной жизни, и если ему приходилось голодать, то лишь потому, что он сам недоглядел: не вовремя посеял зерно или что-нибудь в этом роде. С того момента, как герой обнаружил след босой ноги и появились дикари, появился Пятница, Пиннебергу стало неинтересно, этого он как раз не хотел. Другие – других полно и в Германии, для этого не обязательно терпеть крушение возле необитаемого острова; когда появляются другие, все теряет смысл.

С тех пор Робинзон шел с Пиннебергом рука об руку. Иногда отходил на задний план, утрачивал свою роль; это были времена, когда Пиннеберг жил беззаботно, не нуждался в деньгах и имел уютную конуру.

Но когда денег недоставало или люди норовили сделать какую-нибудь гадость, по вечерам он выключал свет и подолгу лежал в темноте, превратившись в Робинзона: какое блаженство – представлять себе, что́ ты успел перевезти с корабля на остров, прежде чем обломки судна ушли на дно. Он перевозил почти все и прекрасно обустраивался в домике со множеством полочек – ему всего хватало.

Но если тревоги совсем одолевали – а такие времена периодически наступали, – Пиннеберг начинал ощущать, что и в домике небезопасно. Остров – дело хорошее, но даже на самом уединенном островке может высадиться кто-то еще. Хорошо бы окружить его рифами, через которые не проберется ни один корабль, ни одна лодка, – но остается еще путь по воздуху. Над островом мог пролететь самолет, обнаружить его и отправить координаты в большой мир, где слишком много людей и все от него чего-то хотят.

Поэтому он выдумывал расселину-ложбину, окруженную скалами, куда можно попасть только через лаз между утесами. Лаз можно завалить камнями, а в ложбине не приземлится ни один самолет.

Все равно ненадежно, Пиннеберг. Самолет может сбросить бомбу.

Оставалось последнее средство: удалиться от мира, выкопать шахту, подземный ход, а в конце хода – пещеру вроде хомячьей норы. Там можно устроиться со всем удобством, там никакое нападение не страшно, никто его не найдет, ни один человек.

Когда наваливались заботы, когда не хватало денег, когда грозило увольнение, а люди вели себя как свиньи, тут находилось надежное прибежище, тут не надо было бояться жизни. Тоннель под землей и комната-пещера.

Пиннеберг – нормальный взрослый человек: в меру спокойный, в меру тревожный. Но долгие годы безденежья и страха увольнения, хамского обращения и пресыщенности сильных мира сего не прошли для него даром: в своих заветных мечтах он уползает под землю, в нору, в матку, в материнское лоно, где ему никто не причинит зла, где никого и ничего не надо бояться.

Увы, он один из миллионов, к нему обращают свои речи министры, его уговаривают затянуть пояс, принести жертву, ощутить себя немцем, положить деньги в сберкассу и проголосовать за правящую партию.

Иногда он поддается на уговоры, иногда нет, но в любом случае не верит им ни на грош. Не верит, и все. В глубине души сидит неизбывное: все чего-то хотят от меня, но ничего не хотят для меня; загнусь я или нет, им безразлично; могу я сходить в кино или нет, им плевать; может ли Овечка полноценно питаться и не слишком ли ей приходится волноваться, будет ли Малыш расти в радости или в нужде – кого это заботит?

И все, кто толчется сейчас в Малом Тиргартене, в этом поистине маленьком зоопарке, безобидные, изголодавшиеся, лишенные всякой надежды звери семейства пролетариев, – они мало чем отличаются от него самого. Три месяца без работы – и прощай, терракотовое пальто! Прощайте, планы на будущее! Вот поссорятся Яхман и Леман, и тут же выяснится, что я никуда не гожусь. И привет!

А вот с ними, здешними, мне всегда по пути, хоть они меня и недолюбливают, обзывают зазнайкой и пролетарием с крахмальным воротничком – но это пройдет. Я-то отлично знаю цену всему. Сегодня, только сегодня я еще что-то зарабатываю, а завтра, уже завтра живу на пособие…

Изменить это мне не под силу. Человек недалекий примыкает к нацистам и верит, что что-то изменится, если забивать евреев до смерти… в то время как человек доверчивый и более стойкий, готовый в любой миг дать условному Леману отпор, вместо того чтобы мечтать о подземной пещере, вступает в КПГ и пытается идти другим путем. Это тоже ничего не гарантирует, но люди хотя бы пытаются защищаться. Ты и сам это понимаешь и сам мог бы стать таким же, но стоит герру Леману посмотреть на тебя свысока, и ты начинаешь заикаться.

Может, дело в том, что он еще не привык до конца к отношениям с Овечкой, но, стоя здесь и глядя на окружающих, о ней он почти не думает. Рассказывать ей о подобных вещах ни к чему. Все равно не поймет. Овечка хоть и нежная, но гораздо более решительная, чем он, она в пещеру забиваться не станет, она состояла в СДПГ и в Афа-бунде[9] – вступила туда вслед за отцом; вот уж кому прямая дорога в КПГ. У нее есть несколько простых представлений: люди плохи, как правило, потому, что плохими их сделала жизнь; никого не надо судить, потому что не знаешь, как поступил бы сам; сильные мира сего всегда почему-то считают, что маленькому человеку сносить лишения легче. Причем все эти представления сидят в ней, не придуманные, а присущие ей изначально, так что у коммунистов ей самое место. Про остров она не поймет и его страх перед жизнью не разделит.

Поэтому Овечке он ничего рассказывать не будет. Придет к ней и скажет, что получил работу. Надо радоваться! И он правда рад. Но под радостью уже поселился страх: надолго ли все это?

Нет, конечно, ненадолго. Но на сколько?

Что за человек Кесслер.

Пиннеберг не ударил в грязь лицом и спас положение

На дворе тридцать первое октября, половина десятого утра. Пиннеберг – в универмаге Манделя, в отделе мужского платья; он развешивает серые в полоску брюки. «Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Шестнадцать пятьдесят… Восемнадцать девяносто… Черт побери, а где брюки по семнадцать семьдесят пять? У нас же еще оставались брюки по семнадцать семьдесят пять! Опять их этот растяпа Кесслер куда-то задевал. Где брюки?»

В глубине зала ученики продавца, Беербаум и Майвальд, чистят пальто. Майвальд работает фантастически и, желая поразить Беербаума, идет на очередной рекорд. Майвальд – спортсмен, и даже работа учеником в магазине готового платья для него – сплошное соревнование. Последний рекорд Майвальда – сто девять пальто за час; вычистил он их безукоризненно, но с таким рвением, что сломалась пуговица из искусственного рога, так что Йенеке – заместитель заведующего отделом – устроил Майвальду нагоняй.

Заведующий Крёпелин ругаться бы не стал, Крёпелин понимает, что случается всякое. Но его заместитель Йенеке сможет стать заведующим, только когда Крёпелин освободит это место, и поэтому беспощаден, рьян и непрестанно радеет о благе фирмы. При нем ничего случиться не может. И когда-нибудь слух об усердии Йенеке дойдет до начальника отдела кадров, герра Лемана.

Ученики считают вслух:

– Восемьдесят семь, восемьдесят восемь, восемьдесят девять, девяносто…

Значит, Йенеке на горизонте нет. Крёпелин пока тоже не показывался, им нужно посовещаться с закупщиком насчет зимних пальто. Ассортимент в настоящий момент скудноват. Новые товары нужны позарез, синих плащей, например, на складе вообще не осталось…

Пиннеберг ищет брюки по семнадцать семьдесят пять. Он мог бы спросить у Кесслера, Кесслер возится в десяти метрах от него, но Кесслера он терпеть не может. Кесслер единственный, кто при появлении Пиннеберга во всеуслышание переспросил: «Бреслау? Знаем мы эти переводы! Наверняка очередной протеже Лемана!»

Разумеется, примерно так оно и есть, не то чтобы Кесслер совсем не прав, но у Пиннеберга он вызывал неприязнь: вел себя не по-товарищески, отбивал покупателей у других продавцов, нарушая очередность. Нет, у Кесслера Пиннеберг спрашивать не будет: пропали брюки и пропали, найдутся, никуда не денутся.

Он сортирует товар дальше. Для пятницы сегодня очень тихо. Только один покупатель заходил, купил рабочий комбинезон; Кесслер, конечно, и тут влез, хотя была очередь Хайльбутта, старшего продавца. Но Хайльбутт – джентльмен, Хайльбутт на такое закрывает глаза, Хайльбутт и так продает достаточно, и, кроме того, Хайльбутт знает, что, если случай непростой, Кесслер сам прибежит к нему за помощью. Хайльбутта это устраивает, Пиннеберга бы не устроило, но Пиннеберг и не Хайльбутт. Пиннеберг может показать зубы, а Хайльбутт слишком хорошо воспитан.

Хайльбутт стоит в глубине зала за конторкой и что-то подсчитывает. Пиннеберг посматривает в его сторону, раздумывая, не спросить ли у него, где могут быть пропавшие брюки. Это хороший повод завязать с Хайльбуттом разговор, но Пиннеберг решает: нет, не стоит. Он уже пару раз пробовал вступить с Хайльбуттом в беседу, тот всегда держался безукоризненно вежливо, но беседа как-то стопорилась.

Пиннеберг не хочет навязываться: именно потому, что Хайльбуттом искренне восхищается. Не надо торопить события, все сложится само собой. И ему приходит в голову фантастическая мысль – как можно скорее, да вот хоть сегодня, позвать Хайльбутта к себе домой на Шпенерштрассе. Показать Хайльбутта своей Овечке, а главное – Овечку Хайльбутту. Чтобы знал: он не какой-нибудь заурядный бесцветный продавец – у него есть Овечка. Кто еще может похвастаться таким сокровищем?

В отдел вальяжной походкой входит господин, останавливается у входа перед манекенами во фраках и долго их разглядывает. Пиннеберг наблюдает за ним краем глаза. Этот явно ничего покупать не собирается, просто глазеет на все подряд, может, спросит цену и уберется. Но надо дать ему осмотреться, не атаковать с ходу – вдруг ему что-то да приглянется…

Господин покидает зону Пиннеберга и оказывается в радиусе действия коллеги Кесслера. «Ну-ну», – думает Пиннеберг. Тот не церемонится – стоило господину засмотреться на пиджак, как тут же раздается елейный голос:

– Могу я быть вам полезен, господин?

Господин быстро оборачивается, неловко дергает плечом и, что-то пробормотав, поспешно направляется мимо Пиннеберга к выходу. Пиннеберг косится на Хайльбутта, Хайльбутт тоже смотрит господину вслед, брови у него приподняты, на лбу – недовольная морщинка. «Значит, Хайльбутт тоже понимает, какой Кесслер идиот, – думает Пиннеберг. – Вот я бы никогда так не спугнул покупателя».

Постепенно магазин оживает. Только что они бродили по залу, изнывая от скуки, хотя формально и при деле, и вот уже пошла торговля: Вендт работает, Лаш продает, Хайльбутт продает. Кесслер тоже не отстает – подрезал Пиннеберга, не дожидаясь своей очереди. Но вот и у Пиннеберга появляется покупатель – молодой человек, студент, но Пиннебергу не везет: студент со шрамами на лице коротко и ясно требует синий плащ.

У Пиннеберга в голове проносится: «Нет на складе». Этому мозги не запудришь. Кесслер не упустит случая позубоскалить, если покупатель уйдет с пустыми руками! Надо как-то выкручиваться…

И он ведет студента к вешалке возле зеркала.

– Синий плащ? Конечно. Минутку, пожалуйста. Не соблаговолите ли для начала примерить вот этот темный ольстер?

– Мне не нужен ольстер, – заявляет студент.

– Разумеется, я понимаю. Просто чтобы размер прикинуть. Если вас не затруднит… Посмотрите-ка – великолепно, не правда ли?

– Ну да, – говорит студент, – неплохо. А теперь покажите, пожалуйста, синий плащ.

– Шестьдесят девять пятьдесят, – мимоходом бросает Пиннеберг, прощупывая почву. – У нас на них сейчас скидка. Прошлой зимой этот ольстер стоил все девяносто. На подкладке. Чистая шерсть…

– Хорошо, – говорит студент. – Примерно столько я и собирался потратить. Но мне нужен плащ. Покажите, пожалуйста.

Пиннеберг медленно, нерешительно снимает красивый ольстер цвета маренго.

– Вряд ли что-то будет смотреться на вас лучше, чем это пальто. Синие плащи совсем вышли из моды, их никто уже не берет.

– Да покажите, наконец! – напирает студент. И мягче: – Или вы не хотите продать мне плащ?

– Что вы, что вы. Как пожелаете. – Пиннеберг улыбается – точно так же, как улыбнулся сам студент, задавая вопрос. – Только… – Он лихорадочно соображает. Нет, врать нельзя. Надо попытаться. – Только вот с синим плащом я вам, увы, помочь не смогу. У нас их нет на складе.

– Почему же вы сразу не сказали? – то ли удивлен, то ли раздражен студент.

– Хотел, чтобы вы сами убедились, как вам идет ольстер. Словно на вас шит. Знаете, – Пиннеберг понижает голос, на лице извиняющаяся улыбка, – я, конечно, понимал, что пальто вы брать не станете. Вам зубы не заговоришь. Просто хотел вам показать, насколько оно лучше синего плаща. Мода на них прошла, мы их больше не заказываем. То ли дело этот ольстер…

Пиннеберг любуется им, гладит по рукаву, снова пристраивает на плечики и хочет повесить на место.

– Погодите, – говорит студент. – Дайте-ка я еще разок… Так-то оно недурно выглядит.

– Недурно, это точно, – говорит Пиннеберг и снова помогает покупателю облачиться в пальто. – Очень достойно смотрится. Может, показать вам и другие пальто? Или светлый плащ?

Он видит, что мышь уже почти угодила в мышеловку, что она почуяла сало и у нее потекли слюнки – теперь можно и рискнуть.

– Так значит, светлые плащи у вас есть! – рычит студент. – Только синих нет?

– Да, кое-что осталось… – говорит Пиннеберг и подходит к другой вешалке.

На этой вешалке висит зеленовато-желтый плащ. Его дважды уценивали, его собратья от того же поставщика, такого же цвета, такого же кроя, давно нашли своих владельцев, а у этого словно злой рок – никак не желает покидать Манделя… Бывает такое. Любой в нем смотрится как-то чудно, кособоко, не то одетым неуместно, не то и вовсе полуодетым.

– Кое-что осталось… – говорит Пиннеберг. И, перекинув плащ через руку, возвращается к покупателю. – Вот, прошу. Светлый плащ. Тридцать пять марок.

Студент влезает в рукава.

– Тридцать пять? – удивленно переспрашивает он.

– Да, – отвечает Пиннеберг. – Такие плащи стоят недорого.

Студент смотрится в зеркало. И снова волшебная сила плаща явила себя: симпатичный молодой человек сразу выглядит в нем так, будто примерил дядюшкино пальтишко.

– Скорей снимите это с меня! – кричит студент. – Это просто ужас!

– Это плащ, – серьезно произносит Пиннеберг.

Дальше события развиваются стремительно. Нет, мерить другие пальто нет смысла, этот ольстер полностью его устраивает. Хотя, конечно…

Пиннеберг выписывает чек на шестьдесят девять марок пятьдесят пфеннигов, вручает его покупателю и кланяется:

– Благодарю вас!

– Нет-нет, это я вас благодарю, – смеется студент: наверняка вспоминает желтый плащ.

«Слава богу, справился», – думает Пиннеберг. Он быстро оглядывает зал. Остальные либо заняты прежними покупателями, либо уже обслуживают новых. Свободны только Кесслер да он. Значит, теперь очередь Кесслера. Пиннеберг оттеснять его не станет. Но как раз когда он смотрит на Кесслера, происходит нечто странное: шаг за шагом Кесслер отступает вглубь торгового зала. Очень похоже, что он пытается спрятаться. Переведя взгляд на вход, Пиннеберг видит причину этого позорного бегства: в магазин входит дама, за ней еще одна – обе лет тридцати с небольшим, – потом третья дама, постарше, мать или свекровь, и, наконец, господин – усики, водянисто-голубые глаза, голова как яйцо. «Ах ты, гнида трусливая, – возмущенно думает Пиннеберг. – Удрать решил. Ну, погоди!» И он произносит, отвешивая глубокий поклон:

– Чем могу служить, дамы и господа?

И на равный промежуток времени задерживает приветливый взор на каждом из четырех лиц – чтобы никто не почувствовал себя обделенным.

Одна из дам, с выдающимся молочным хозяйством, раздраженно говорит:

– Мужу нужен вечерний костюм. Франц, пожалуйста, сам скажи продавцу, чего ты хочешь!

– Я хочу… – начинает господин.

– Да у вас, похоже, ничего приличного нет, – заявляет вторая молодая дама.

– Я же вам говорила, не ходите к Манделю, – вмешивается пожилая. – За такими вещами надо к Обермайеру!

– …вечерний костюм, – заканчивает господин с круглыми водянисто-голубыми глазами.

– Смокинг? – осторожно спрашивает Пиннеберг.

Он пытается распределить этот вопрос поровну между всеми тремя дамами и не обойти вниманием мужчину, ведь даже такая тряпка может испортить дело.

– Смокинг! – возмущенно восклицают дамы.

Молочнохозяйственная дама говорит:

– Смокинг у мужа есть. Нам нужен вечерний костюм!

– С темным пиджаком, – вставляет господин.

– И полосатыми брюками, – добавляет блондинка, по всей видимости золовка; как сестра она, похоже, имеет преимущественные права на брата перед его женой.

– Извольте, – говорит Пиннеберг. – Прошу вас, пройдемте вон туда.

– У Обермайера нам бы уже подобрали что-нибудь подходящее, – ворчит пожилая дама.

– Нет, ну не такое же, – комментирует жена, когда Пиннеберг берет в руки пиджак.

– Ужасная банальщина, тебе не кажется?

– Ничего другого вам здесь и не предложат.

– Ну посмотреть-то можно. За это денег не берут. Просто покажите, что у вас есть, молодой человек.

– А примерь-ка вот этот, Франц.

– Ой, Эльза, я тебя умоляю! Такой пиджак…

– А ты что думаешь, мама?

– Я молчу, вы меня даже не спрашивайте, я молчу. После того, как я уже нашла костюм…

– Не соблаговолит ли господин немного приподнять плечи?

– Не надо, Франц, не расправляй плечи. Муж всегда ходит ссутулившись. Это тоже надо учитывать.

– А как сзади…

– Да, повернись-ка, Франц.

– Нет, ну это совершенно невозможно…

– Покажите нам что-нибудь другое, молодой человек!

– Пожалуйста, Франц, подвигайся, что ты стоишь как памятник.

– Какой-то слишком короткий.

– Этот, пожалуй, получше.

– И охота вам у Манделя мучиться…

– Скажите, муж должен вечно стоять в этом пиджаке? Если нас здесь обслужить не могут…

– Может быть, господин изволит примерить вот этот пиджак…

– А сколько он стоит?

– Франц, прошу тебя…

– Нет, этот пиджак не хочу, не нравится.

– Почему не нравится, Франц, по-моему, вполне пристойно смотрится!

– Пятьдесят пять марок.

– Слишком дорого.

– Мне он не нравится, слишком много ваты в плечах.

– А как без ваты, если у тебя плечи вечно опущены?

– У Залигеров потрясающий вечерний костюм продается за сорок марок. С брюками! А тут за один пиджак…

– Поймите, молодой человек, костюм должен смотреться. За сто марок можно и на заказ сшить.

– Похоже, этот вашему достопочтенному супругу по размеру не подходит.

– Так дайте нужный размер…

– Вот этот пиджак нужного размера…

– Мы же его только что мерили!

– Это у которого плечи висят!

– Да принесут нам уже хоть что-нибудь дельное?

– Как вам вот этот, госпожа?

– Ну-у, ткань, по-моему, слишком легкая…

– Госпожа все подмечает! Кажется, действительно легковата. А это?

– Вот это уже ближе. Натуральная шерсть.

– Стопроцентная шерсть, госпожа. И подкладка стеганая, извольте видеть.

– Мне нравится…

– Уж не знаю, Эльза, как тебе может это нравиться. Скажи сам, Франц…

– Вы же видите, пустая трата времени. Никто у Манделя не покупает.

– Примерь-ка вот этот, Франц.

– Нет уж, ничего я больше мерить не буду, вы меня замучили!

– Это как понимать, Франц? Вечерний костюм тебе нужен или мне?

– Тебе. Для меня.

– Нет, это тебе он нужен.

– Ты говоришь, у Залигера есть подходящий. А ты вечно выставляешь себя на посмешище в своем смокинге…

– Не желает ли госпожа взглянуть вот на этот пиджак? Очень изысканная вещь. Очень респектабельная. – Пиннеберг делает ставку на Эльзу с ее молочным хозяйством. Интересно, сможет ли его лошадь прийти первой, обскакав остальных.

– А вот этот и правда… Почем?

– Шестьдесят марок, что поделаешь… Зато вещь исключительная. Не массовый пошив.

– Очень дорого.

– Эльза, да ты за все подряд цепляешься! Он нам его уже показывал.

– Дитя мое… ты такая умница. Франц, прошу тебя, примерь…

– Нет, – злобно говорит яйцеголовый. – Никакого костюма мне не надо. Это ты решила, что он мне нужен…

– Ну пожалуйста, Франц…

– За это время мы у Обермайера десять костюмов купили бы.

– Давай, Франц, надевай пиджак!

– Да ведь он его уже мерил!

– Не этот!

– Этот.

– В общем, я пошла. Если вы решили поругаться…

– Я тоже пойду. Эльза во что бы то ни стало хочет настоять на своем.

– Мне не нужен костюм!

– Мне он, что ли, нужен? Вот это да! Это вместо благодарности? Ладно, Франц, пойдем. Поглажу твой смокинг…

Все собираются уходить. Но, обмениваясь едкими замечаниями, продолжают щупать и теребить пиджаки.

– У Обермайера.

– Мама, я тебя прошу!

– Идем к Обермайеру.

– Только не говорите, что это я вас туда затащила!

– А кто же еще?

– Нет, я…

Пиннеберг тщетно пытается вставить хоть слово. Он обреченно озирается, видит Хайльбутта, цепляется за него взглядом… Это безмолвный крик о помощи.

И тогда Пиннеберг идет на отчаянный шаг. Он говорит яйцеголовому:

– Прошу, господин, ваш пиджак!

И подает ему злосчастный пиджак за шестьдесят марок. Едва надев, вскрикивает:

– Прошу прощения, ошибся… – Затем добавляет вдохновенно: – Как же вам к лицу!

– Хм, Эльза, если ты про этот пиджак…

– Да я все время говорила про этот пиджак! Ну, скажи сам, Франц.

– А на спине не идет складками?

– Сколько этот пиджак стоит?

– Шестьдесят марок, госпожа.

– Ну, за шестьдесят марок, дети мои, это сущее безумие. В наше-то время – шестьдесят марок! Если уж вообще покупать у Манделя…

Мягкий, но уверенный голос рядом с Пиннебергом произносит:

– Господа определились? Наш самый элегантный вечерний пиджак. Модель скроена по лекалам пиджака принца Уэльского…

Тишина.

Дамы смотрят на герра Хайльбутта. Герр Хайльбутт стоит перед ними – высокий, темноволосый, бледный, изящный.

– Вещь очень достойная, – говорит герр Хайльбутт после паузы.

И, поклонившись, идет дальше, исчезает за вешалкой. Может, это сам господин Мандель прошел мимо?

– Ну, за шестьдесят-то марок уж можно ждать определенного качества, – раздается недовольный голос старухи, но недовольства на лице у нее не видно.

– Тебе же тоже нравится, Франц? – спрашивает Эльза с молочной фермой. – В конечном итоге тебе решать.

– А на спине-то складками не идет? – снова осведомляется Франц.

– Безупречно. Сидит как влитой, – заверяет Пиннеберг и поспешно разглаживает складки, разбегающиеся от сутулых плеч. – Сами взгляните…

– Хм, – говорит Франц.

– Нам бы еще подходящие брюки… – вступает золовка.

Но с брюками уже никакой драмы. Откуда ни возьмись снова появляется герр Хайльбутт. Он стоит метрах в десяти, чуть наклонившись вперед, он не смотрит на покупателей, он со всей серьезностью изучает паркет, но кто знает – вдруг он все слышит? И вдруг это и впрямь сам герр Мандель, а у герра Манделя миллионов не счесть… Согласия удается достичь быстро, брюки выбраны дорогие, даже очень дорогие. Чек в общей сложности на девяносто пять марок, пожилая дама снова заводит:

– А я вам говорю: у Обермайера…

Но никто ее не слушает.

Пиннеберг лично провожает покупателей к кассе и отвешивает еще один поклон – особый. А потом возвращается к своей вешалке. Он горд, как полководец после выигранной битвы, и устал, как солдат. Хайльбутт все еще стоит возле брюк и смотрит на Пиннеберга.

– Спасибо, – говорит Пиннеберг, его переполняет благодарность. – Вы спасли положение, Хайльбутт.

– Это не я спас, Пиннеберг! – отвечает Хайльбутт. – Это вы не ударили в грязь лицом. Все это ваша заслуга. Вы прирожденный продавец, Пиннеберг!

О трех типах продавцов, и какой тип предпочитает герр заместитель Йенеке.

Приглашение на бутерброд

Сердце Пиннеберга разрывалось от счастья.

– Вы правда так считаете, Хайльбутт? – тихо спросил он. – Вы правда считаете, что я прирожденный продавец?

Тот ответил:

– Да вы и без меня это знаете, Пиннеберг. Вам доставляет удовольствие процесс продажи.

– Скорее сами люди, – поясняет Пиннеберг. – Я всегда пытаюсь понять, что они из себя представляют, с какой стороны к ним подступиться и как взять в оборот, чтобы они совершили покупку. – Он набирает в грудь воздуха. – Я редко промахиваюсь, Хайльбутт.

– Я заметил, Пиннеберг, – говорит Хайльбутт.

– Да… Хотя есть, конечно, и зеваки, которые вообще ничего покупать не собираются, просто хотят прогуляться по магазинам, поглядеть на витрины.

– Ну, таким никто ничего не продаст, – произносит Хайльбутт.

– Кроме вас, – возражает Пиннеберг, – кроме вас.

– Может быть. Да нет. Ну, может, в редких случаях, потому что люди меня пугаются.

– В том-то и дело, – продолжает Пиннеберг. – Вы производите на людей сильное впечатление, Хайльбутт. При вас они, так сказать, стесняются вести себя как привыкли. – Он смеется. – Жаль, меня они совсем не стесняются! Мне вечно приходится влезать к ним в душу, чтобы понять, чего они хотят. Я отлично знаю, что вот это семейство, например, потом будет злиться, что они купили этот дорогущий костюм. Переругаются все, и никто толком не сможет сказать, почему они его, собственно, купили.

– Да, кстати, а почему они его купили? Как думаете, Пиннеберг? – спрашивает Хайльбутт.

Пиннеберг растерян, он боится осрамиться перед объектом своего восхищения.

– Да я и сам не знаю… Они все друг друга перебивали и запутались…

Хайльбутт улыбается.

– Ага, вы смеетесь, Хайльбутт, смеетесь надо мной. Но я понял, понял – это потому, что вы сказали про принца Уэльского.

– Ерунда, – говорит Хайльбутт. – Полнейшая ерунда, Пиннеберг. Это не причина, вы сами прекрасно понимаете, что из-за одного только принца Уэльского никто ничего не купит. Он разве что чуть-чуть ускорил процесс…

– Еще как ускорил, Хайльбутт, очень и очень!

– Нет, главное – что вы перед ними не спасовали. И ни на что не обижались. Все время стояли с товаром наготове, мол, вот, пожалуйста, выбирайте… Есть у нас сотрудники, – говорит Хайльбутт и, обведя темными глазами зал, останавливает на ком-то взгляд, – которые вечно оскорбляются. Скажут покупателю: «Смотрите, какой изысканный узор», а если тот им «А мне не нравится», так либо цедят свысока: «О вкусах не спорят», либо молча губы поджимают. Вы не такой, Пиннеберг…

– Что, господа, – говорит Йенеке, ретивый заместитель. – Болтаете? Наторговали до седьмого пота? Без седьмого пота сейчас никуда, времена тяжелые, и, чтобы зарплата росла, продавать надо много.

– Мы как раз обсуждали, герр Йенеке, – говорит Хайльбутт и незаметно касается локтем Пиннеберга, потому что тот уже готов бежать работать, – разные типы продавцов. Насчитали три: те, которые вызывают у людей уважение. Те, кто интуитивно угадывает, чего хотят покупатели. И третьи – те, кому лишь случайно удается что-то продать. Что скажете, герр Йенеке?

– Прелюбопытная теория, господа, – говорит герр Йенеке, неловко улыбаясь. – Но я – я знаю только один тип продавцов: те, за кем к вечеру записана кругленькая сумма. Нет, конечно, бывают такие, у кого циферки маленькие, но я очень стараюсь, чтобы их было как можно меньше. По крайней мере, в этом магазине.

С этими словами герр Йенеке отчаливает, спеша нагнать страха на других сотрудников, может, на кого-нибудь из учеников или на Лаша, которого легко запугать настолько, что он потом от ужаса вообще ничего продать не сможет. Само собой, герр Йенеке должен позаботиться о том, чтобы тот боялся еще сильнее.

Итак, герр Йенеке устремляется к новым свершениям, а Хайльбутт смотрит ему вслед и говорит, даже не сильно понижая голос:

– Вот свинья!

Пиннеберг в восторге: вот так вот выдать «свинью», не думая о последствиях… хотя, конечно, определенный риск тут есть. Отсвет этой непочтительности упадет и на него, на Пиннеберга, а он никак не может себе позволить репутацию бунтовщика.

Он мешкает мгновение – но отбрасывает эти мысли. (Я не такой!) Хайльбутт уже собирается уходить, бросает, кивая:

– Ну что ж, Пиннеберг…

И тут Пиннеберг говорит:

– У меня к вам большая просьба, герр Хайльбутт…

Хайльбутт, похоже, удивлен:

– Да? Я к вашим услугам, Пиннеберг.

А Пиннеберг:

– Могу я пригласить вас в гости, Хайльбутт?

Хайльбутт решительно удивлен.

– Я столько рассказывал о вас жене, она была бы так рада с вами познакомиться… Может быть, у вас найдется время? Посидим совсем просто, поедим бутерброды…

Хайльбутт снова улыбается – одними уголками глаз, но очень тепло.

– Ну разумеется, Пиннеберг. Вот уж не думал, что могу доставить вам такое удовольствие! Как-нибудь непременно к вам загляну.

Пиннеберг бросает вдогонку:

– Может быть… к примеру, сегодня вечером?

– Уже сегодня? – Хайльбутт задумывается. – Сейчас посмотрю… – Он достает из кармана кожаную записную книжку. – Так, завтра в три у меня лекция по готике и барокко. Ну вы знаете…

Пиннеберг кивает.

– Послезавтра вечер в Обществе культуры свободного тела – я, знаете ли, в нем состою… А следующий вечер я уже обещал подруге… Хм, насколько могу судить, Пиннеберг, сегодня вечером я свободен.

– Прекрасно, – бормочет Пиннеберг, дыхание у него перехватывает от радости. – Как все замечательно складывается! Запишете адрес? Шпенерштрассе, девяносто два, второй этаж.

– Герр и фрау Пиннеберг, – записывает Хайльбутт. – Шпенерштрассе, девяносто два, два. Это до вокзала Бельвю лучше всего ехать?

– Да, верно. И, пожалуйста, пометьте: «У Яхмана». Мы снимаем комнату. Подходящей квартиры пока не нашли.

– Да-да, понимаю. Значит, у Яхмана. А во сколько?

– В восемь вам удобно? Я сегодня заканчиваю пораньше. После четырех свободен. Успею все приготовить…

– Хорошо, в восемь, Пиннеберг. Я приду на пару минут раньше, чтобы подъезд не заперли.

Пиннеберг получает зарплату, расстраивается, мечтает и преисполняется решимости,

а потом хамит продавцу и становится обладателем туалетного столика

Пиннеберг снова стоит под дверью отдела кадров. Читает таблички: «Входить без стука», и тут же: «Вакансий нет».

Беспомощно дернув плечом, он опускает руку в карман пальто. Его рука сжимает, но пока не достает пачку денег. Это первая получка у Манделя – за октябрь.

– Что ж, – говорит он сам себе, – я примерно так и предполагал. А вот Овечка не обрадуется! Она-то надеется на двести пятьдесят на руки после всех налогов.

Пиннеберг уже целый месяц работает у Манделя, но за весь этот месяц так и не выяснил, какая у него зарплата. Когда устраивался на работу и говорил с герром Леманом, он был слишком рад, что его вообще взяли, и про оклад не спросил.

У сослуживцев он тоже ничего не спрашивал.

– Я же должен еще по Бреслау знать, сколько Мандель платит, – ответил он, когда Овечка однажды насела на него с вопросами.

– Так сходи в профсоюз.

– Еще не хватало, к ним я точно не пойду! Они любезничают, только когда рассчитывают содрать с тебя денег.

– Но нам же надо знать, милый!

– Вот тридцать первого и узнаем, Овечка. Ниже минимального тарифа все равно не заплатят. А берлинский тариф сам по себе уже неплох.

И вот он получил свой берлинский тариф, который сам по себе уже неплох. Сто семьдесят марок после всех вычетов! На восемьдесят меньше, чем ожидала Овечка, на семьдесят меньше, чем он рассчитывал получить при самом неблагоприятном раскладе.

Грабители! Конечно, не им же голову ломать, как прожить на эти деньги. У них на все один аргумент: люди и меньшим обходятся. А ты за эти гроши еще ползай на брюхе!

Он с горечью смотрит на одну из цифр, которая фигурирует среди вычетов: «3 марки за опоздание 17.10». Ему вспоминается тогдашний разговор с Земмлершей:

– За что вы меня штрафуете? Городской поезд задержали!

– Меня это не касается. Вы опоздали на десять минут.

– Я же сразу сказал вахтеру!

– Вахтер не сделал никаких пометок о том, что у вас уважительная причина. Вы должны были предоставить документальное подтверждение ваших слов. А то так всякий может сказать, что поезд задержался.

– Кто же мне такое подтверждение выдаст? Начальник станции говорит, у них и так дел по горло.

– Вот видите, а мы-то тут при чем? Все претензии к железной дороге.

И все. Вопрос закрыт. «Все претензии к железной дороге». Три марки вычтены в пользу Благотворительного союза служащих. Вряд ли он их когда-нибудь увидит. Зато Йенеке наверняка прикупит жене мыльце. Эти ребята своего не упустят. И когда они приходят в половине десятого, вряд ли у них вычитают хоть пфенниг…

Сто семьдесят марок на руки. Задачка, особенно в Берлине. Мать наверняка рассчитывает получить хоть какую-то сумму за комнату. Сто марок – это она, конечно, перегнула, тут Яхман, безусловно, прав. На что обставляться, загадка. Сбережения на исходе. Да, Овечке пришли сто девяносто марок из пенсионного фонда – она отказалась от пенсии по старости, – но что такое сто девяносто марок? Эту сумму они тоже мгновенно проедят. А она так надеялась, что теперь они начнут откладывать! Да и матери что-то дать придется, иначе она их живьем съест.

Сто семьдесят марок – а какой у него был замечательный план! Он хотел сделать Овечке сюрприз.

Началось с того, что однажды вечером Овечка, кивнув на пустой угол княжеской спальни, воскликнула:

– Вот бы сюда туалетный столик!

– А он нам нужен? – изумился Пиннеберг.

Его мечты никогда не шли дальше кроватей, мягкого кожаного кресла и дубового книжного шкафа.

– Господи, ну как он может быть нужен? Но было бы красиво. Я бы перед ним причесывалась! Ну, не смотри так, милый, помечтать-то можно?

С этого все и началось. Овечке в ее положении нужно гулять. А глазеть на витрины, когда нет определенной цели и вообще ничего не можешь позволить себе купить, – занятие бессмысленное, во всяком случае с мужской точки зрения.

Но теперь у них появилась цель – они стали разглядывать туалетные столики. Спальные гарнитуры, в которые обычно входили туалетные столики, были для них лишь досадным внешним обстоятельством, о спальном гарнитуре пока и речи быть не могло. Но туалетный столик… По-настоящему о нем речи тоже не шло. Но в глубине души Пиннеберг делал маленькую оговорку…

Они пускались в далекие экспедиции по Берлину. Добирались до районов, где в некоторых переулках буквально гнездились столярные и мебельные мастерские – там они останавливались и обсуждали:

– Смотри какой!

– По-моему, узор дерева какой-то тревожный.

– Думаешь?

Иногда они гуляли по три часа, доходили аж до окрестностей Силезского вокзала, а в другую сторону – до площади Шпиттельмаркт; на запад они не совались. Во-первых, на западе все втридорога, а во-вторых, вкусы у них с западными не совпадали. Все там какое-то угловатое, будто топором рубленное…

В конце концов у них завелись свои любимцы, а самый главный стоял в магазине некоего Райски на Франкфуртер-аллее. Спальни были основным профилем фирмы «Райски», и она особо это подчеркивала, на вывеске значилось: «Спите по-Райски! Современные спальни – наша специальность».

В их витрине уже несколько недель стоял один спальный гарнитур по вполне сходной цене, семьсот девяносто пять марок, с матрасами и настоящим мрамором, но, следуя веяниям времени, поощряющего ночные прогулки по холодку, – без ночных шкафчиков. И в этом гарнитуре из кавказского ореха был туалетный столик…

Они подолгу стояли перед витриной и любовались на него. Идти было добрых полтора часа туда и потом полтора часа обратно. Овечка долго смотрела, пока наконец не выдерживала:

– Боже, милый, вот бы нам такой! Я бы, наверное, разревелась от радости.

– Его в состоянии купить те, – отвечал после паузы Пиннеберг, – кто от радости не разревется. Но, конечно, было бы здорово.

– Очень здорово, – соглашалась Овечка. – Просто чудесно!

И они молча пускались в обратный путь. Они всегда прогуливались под руку – так, что локоть Пиннеберга был продет под локоть Овечки. Так он чувствовал ее грудь, которая наливалась все больше, это было так приятно, как будто он у себя дома на всех этих глухих улочках, кишащих чужими людьми. Они сплетали пальцы, а в ненастную погоду так сплетенными и засовывали их в карман его пальто.

Именно во время этих долгих возвращений домой Пиннебергу пришла мысль сделать Овечке сюрприз. С чего-то же нужно начинать, а когда один предмет мебели куплен, и другие не заставят себя ждать. Потому он сегодня и отпросился в четыре, ведь на дворе тридцать первое октября – зарплатный день. Овечке не обмолвился ни словом, хотел просто явиться домой с приобретением. Выйдет, например, Овечка в магазин, а когда вернется – туалетный столик уже ее ждет, спрятан за шкафом…

И вот – всего сто семьдесят марок! Теперь о столике и думать нечего. Надо выбросить его из головы, окончательно и бесповоротно.

Но расстаться с мечтой не так-то просто.

Надо сказать, жилось Овечке в последнее время невесело и однообразно; днем в княжеской спальне серо и сумрачно, сюда никогда не заглядывает солнце. К тому же она по-прежнему замещала исчезнувшую Мёллершу и каждые три-четыре дня убирала все то, что оставалось от таинственных ночных сборищ. Нет, ее нужно немного подбодрить. Туалетный столик пришелся бы очень кстати. Но теперь…

Теперь это исключено, на еду бы хватило. Но все-таки как жалко…

Пиннеберг не может сразу пойти домой всего со ста семьюдесятью марками. Нужно хоть чуточку взбодриться перед возвращением, ведь Овечка рассчитывала на двести пятьдесят. Он отправляется на Франкфуртер-аллее. Попрощаться. Чтобы больше к этой витрине не подходить – что толку. Туалетные столики не для таких, как они, может, когда-нибудь им хватит денег на пару железных кроватей…

Вот она, витрина со спальным гарнитуром, и сбоку пристроился туалетный столик. Прямоугольное зеркало, коричневатая рама, отдающая нежной зеленцой. Столик под зеркалом – тоже прямоугольный, с двумя выступающими полочками, справа и слева. Загадка, как можно по уши влюбиться в такую вещь, на свете тысячи подобных или таких же, но ей нравится этот, этот, вот этот!

Пиннеберг долго его разглядывает. Отступает, снова подходит вплотную: откуда ни взгляни, красота. И зеркало хорошее: утром сядет Овечка перед ним в своем красно-белом махровом халате – ну чудо же… просто чудо!

Пиннеберг горестно вздыхает и отворачивается. «Нет. Нет, и точка. Это не для тебя и тебе подобных. Другим это как-то удается, как – загадка, но не тебе. Иди домой, маленький человек, проедай свои гроши, делай с ними, что хочешь, что можешь, на что хватит фантазии – но на это не зарься!» На углу Пиннеберг еще раз оглядывается, витрины «Спите по-Райски» сияют волшебным светом. Туалетный столик отсюда еще различим…

Пиннеберг разворачивается. Без колебаний, больше не удостоив столик ни единым взглядом, он идет мимо, прямиком к дверям магазина…

В душе у него буря. Ну и пусть – он звонит. «Ведь надо же когда-то начинать! Неужели мы обречены вечно ничего не иметь?» Его переполняет решимость: «Я так хочу, и я это сделаю, хоть раз в жизни – будь что будет! Не хочу, чтобы у меня всегда все отнимали, вы еще увидите, братцы…»

Подумаешь, он станет еще немного беднее! В таком состоянии люди крадут, грабят, убивают, устраивают революции. Пиннеберг ничем не лучше – он идет покупать туалетный столик.

– Чего изволите, господин? – спрашивает продавец – пожилой, мрачноватый, с жидким зачесом через белую лысину.

– У вас в витрине выставлена спальня, – говорит Пиннеберг. Он почему-то очень зол, и тон у него свирепый. – Кавказский орех…

– Да-да, – подтверждает продавец. – Семьсот девяносто пять марок. Выгодная покупка. Последняя из партии. По такой цене их уже не будет, производство подорожало. Если сейчас изготавливать такую же, стоить она будет уже минимум тысячу сто.

– Почему же? – презрительно осведомляется Пиннеберг. – Зарплаты-то только падают!

– А налоги, господин! А таможенные сборы! Знали бы вы, какие на кавказский орех пошлины! Выросли втрое только за последний квартал!

– Надо же, так дешево, а в витрине стоит так давно, – выпаливает Пиннеберг и тотчас себя ругает.

Ведь таким образом он проговорился, что давно положил на спальню глаз.

Но продавец не спешит воспользоваться шансом.

– Деньги, – разводит руками он. – У кого нынче деньги-то есть, господин! – Мужчина печально смеется. – У меня, например, нет.

– И у меня нет, – грубо говорит Пиннеберг. – Но я и не собираюсь покупать целую спальню. Столько денег мне за всю жизнь не накопить. Я хочу купить только туалетный столик.

– Туалетный столик? Не соблаговолите ли подняться на второй этаж? Штучный товар у нас на втором этаже.

– Этот! – кричит Пиннеберг, он кипит, тычет пальцем. – Вот этот столик я хочу купить!

– Из гарнитура? Из целой спальни? – переспрашивает продавец. Все-таки очень туго до него доходит. – Ох, мне очень жаль, господин, но мы не можем продавать гарнитур по частям. Иначе как мы реализуем всю спальню? Но на втором этаже у нас чудесные туалетные столики.

Пиннеберг делает нетерпеливое движение.

Продавец тараторит:

– Почти такие же. Желаете взглянуть? Только взглянуть?

– Ха! – презрительно откликается Пиннеберг и озирается. – Я-то думал, у вас тут мебельная мастерская!

– Так и есть… – лепечет продавец.

– Тогда за чем же дело стало? – говорит Пиннеберг. – Если у вас есть один такой столик, что вам мешает изготовить еще один такой же? Поймите уже, мне нужен именно этот столик! Спальный гарнитур у меня есть, а туалетного столика нет, а вы себе сделаете новый. Впрочем, я могу его и не покупать, мне-то что. Есть множество магазинов, где покупателям рады больше…

Пиннеберг произносит эту тираду, все больше горячась, при этом чувствуя себя свиньей, понимая, что ведет себя так же отвратительно, как самые омерзительные из его клиентов. Безобразно хамит пожилому, встревоженному, оторопевшему от его напора человеку. Но по-другому он не может: он зол на весь мир, на всех них, на всех… Был бы сейчас перед ним кто-нибудь из верхушки, какая-нибудь правительственная морда, тридцать тысяч марок зарплата – как вам? – вот он бы ему показал! Но, к сожалению, перед ним лишь пожилой продавец.

– Минутку, пожалуйста, – бормочет тот. – Я только… с начальством…

Он исчезает, Пиннеберг смотрит ему вслед с горечью и презрением. «Почему я так себя веду? – думает он. – Надо было взять с собой Овечку, – думает он. – Овечка такого себе никогда не позволяет, – думает он. – А почему? – спрашивает он себя. – Ведь у нее тоже жизнь не сахар».

Продавец возвращается.

– Вы можете приобрести столик отдельно, – коротко сообщает он. Его тон сильно переменился. – Стоимость – сто двадцать пять марок.

«Сто двадцать пять – да это безумие, проносится в голове у Пиннеберга. – Издеваются они надо мной, что ли? Весь гарнитур стоит семьсот девяносто пять».

– Слишком дорого, – заявляет он.

– Совсем не дорого, – отвечает продавец. – Одно зеркало первосортного хрустального стекла стоит пятьдесят марок.

– А сколько будет, если, скажем, в рассрочку…

Штурм позади, речь пошла о деньгах, и теперь Пиннеберг съежился, а продавец возрос.

– Рассрочку в этом случае мы предоставить не можем, – задумчиво тянет старик и меряет Пиннеберга взглядом. – Мы и так идем вам навстречу. Мы также рассчитываем, что впоследствии вы у нас…

«И назад не сдашь, – в отчаянии думает Пиннеберг. – Я же устроил тут целую сцену. Если бы не она, можно было бы пойти на попятную. Но это же сумасшествие! Что скажет Овечка?»

А сам говорит:

– Хорошо. Я беру этот столик. Но его сегодня же должны доставить на квартиру.

– Сегодня? Это невозможно. У грузчиков через пятнадцать минут закончится рабочий день.

«Вот он, путь к отступлению, – мелькает в голове у Пиннеберга. – На этом месте можно было бы сдать назад, если бы не скандал, который я закатил!»

– Непременно сегодня, – настаивает он вслух. – Это подарок. Иначе и смысла нет.

А про себя думает: сегодня придет Хайльбутт, пусть увидит, какой подарок он преподнес жене.

– Минутку, – просит продавец и снова исчезает.

«Вот бы он сейчас пришел и сказал, что сегодня никак, – думает Пиннеберг. – Тогда я бы ответил, что мне очень жаль, но тогда смысла в покупке нет. И бежать со всех ног из этой лавочки». Он отодвигается к двери.

– Начальство говорит, что даст вам тележку и мальчишку, ученика мастера. Мальцу дайте на чай, все-таки рабочий день уже кончается.

– Да… – нерешительно говорит Пиннеберг.

– Тележка не тяжелая, – утешает продавец. – Вам только немного подталкивать придется, а так наш мальчишка справится. И аккуратней с зеркалом. Мы его, конечно, завернем в одеяло…

– Стало быть, договорились, – произносит Пиннеберг. – Сто двадцать пять марок.

Овечка витает в материнских грезах, принимает гостей,

становится мадам и смотрится в зеркало.

Весь вечер о деньгах ни слова

Овечка сидит дома, в своих княжеских покоях, и штопает носки. Само по себе штопанье – одно из самых удручающих занятий на свете, ничто с такой наглядностью не демонстрирует женщине мертвецкое безумие того, чем она занимается, как штопка чулок и носков. Потому что раз тот пошел рваться, то чинить бесполезно, придется штопать снова и снова, от стирки к стирке. Большинство женщин это вгоняет в уныние.

Но Овечка не унывает. Овечка не думает о том, что делает, – она считает. Он принесет двести пятьдесят марок, пятьдесят они отдадут матери, и то много, учитывая, что Овечка каждый божий день работает на нее по пять-шесть часов, на все прочее хватит ста сорока, остается еще шестьдесят…

На мгновение Овечка распрямляется, дает отдохнуть пояснице. Поясница теперь то и дело напоминает о себе. В универмаге KaDeWe она видела приданое для новорожденных: за шестьдесят марок, за восемьдесят, за сто – ну это, конечно, сумасшествие. Кое-какие вещички она, конечно, купит, а остальное сошьет сама, жалко, тут швейной машинки нет, но фрау Мия Пиннеберг и швейная машинка – вещи, кажется, несовместимые.

Впрочем, главное – кроватка. Она сама закажет ее у столяра: две опоры, три дощечки и обтянуть тканью – настоящая колыбелька, а не эти дурацкие лодки под розово-голубыми балдахинами. Лучше с самого начала ни в чем Малышу не врать. Сегодня же вечером она поговорит об этом с Пиннебергом и завтра займется приданым. Овечка успокоится, только когда дома все будет готово. Она прекрасно понимает, что у него свои планы, он тоже хочет что-то купить, наверняка помнит о ее потрепанном синем зимнем пальто, – но нет, это подождет, все подождет, перво-наперво ребенок.

Фрау Эмма Пиннеберг опускает шерстяной носок мужа и прислушивается. А потом тихонечко кладет руку на живот. Прикладывает палец то туда, то сюда. Вот он! Вот здесь он только что толкнулся, ее Малыш, – уже пятый раз за день он толкается.

Овечка бросает презрительный взгляд на стол, где лежит книга «Священное чудо материнства».

– Чушь, – отчетливо произносит она.

И она правда так считает. На ум приходит один отрывок – смесь учености и сентиментальности: «В середине беременности можно почувствовать первые шевеления ребенка в утробе. С радостным умилением и неустанным удивлением прислушивается будущая мать к первым толчкам своего драгоценного дитяти, свидетельствующим о том, что оно превращается в самостоятельное существо, обособляется от матери, которая от этих нежных пиночков…»

«Чушь, – снова думает Овечка. – Нежные пиночки. Поначалу я вообще думала, что это газы никак не выходят. И только потому, что всегда в одном и том же месте… Нежные пиночки… Скорее на газы похоже».

Она улыбается своим мыслям. В сущности, ведь совершенно все равно, что на что похоже. Раздражает сюсюканье. А вообще это прекрасно, великолепно, что Малыш становится все более настоящим, и пора обзаводиться приданым. Пусть чувствует, что его ждут, и ждут с радостью, что для него все готово…

Овечка снова принимается за штопку.

Дверь приоткрывается, в щелку просовывается очень растрепанная голова фрау Мии Пиннеберг.

– Ханнес еще не пришел? – спрашивает она то ли в пятый, то ли в шестой раз за день.

– Нет, пока нет, – сердито отвечает Овечка.

– Но уже почти восемь. Не может же он?..

– Не может чего? – спрашивает Овечка, хотя намек прекрасно поняла.

Но старуха тоже не так проста.

– Да уж боюсь говорить, драгоценная невестушка, – смеется она. – У тебя, конечно, образцовый муж, с ним такого не бывает, чтобы в день зарплаты уйти в загул и напиться…

– Милый никогда не напивается, – отвечает Овечка.

– Разумеется. Я и говорю, с твоим мужем такого не бывает.

– Не бывает.

– Конечно, не бывает.

– Конечно.

Голова фрау Мии Пиннеберг исчезает, Овечка снова остается одна.

«Коза старая, – сердито думает она. – Ей бы только гадости говорить да раздор сеять. А сама только за арендную плату переживает. Ну, если она рассчитывает стрясти с нас сотню…»

Овечка продолжает штопать.

Раздается звонок в дверь. «Милый, – догадывается Овечка. – Неужели ключ забыл? А впрочем, это наверняка кто-то к маме, вот пусть сама и открывает».

Но мама к двери не спешит. Со вздохом Овечка поднимается и выходит в коридор. В дверях проходной комнаты мелькает лик свекрови, уже наполовину в боевой раскраске:

– Если это ко мне, пригласи в маленькую гостиную. Я скоро буду.

– Да к кому же еще, мама, – говорит Овечка.

Голова исчезает, и одновременно с третьим звонком Овечка открывает дверь.

Перед ней стоит темноволосый господин в светло-сером пальто, на вид – настоящий аристократ, держит шляпу в руке и улыбается.

– Фрау Пиннеберг? – спрашивает он.

– Она сейчас подойдет, – сообщает Овечка. – Не хотите ли пока снять верхнюю одежду? Проходите, пожалуйста, вот в эту комнату.

Господин несколько озадачен, как будто не вполне понимает происходящее. В руках у него цветы.

– Герра Пиннеберга нет дома? – интересуется он, проходя в маленькую гостиную.

– Герр Пиннеберг давно уже… – «почил», хочет сказать Овечка. Но тут ее осеняет. – Ах, так вы к герру Пиннебергу! Он еще не пришел. Но должен появиться с минуты на минуту.

– Странно, – говорит господин, но не обиженно, а скорее весело. – От Манделя он ушел еще в четыре. Предварительно пригласив меня вечером в гости… Кстати, не представился: Хайльбутт.

– Боже, так вы и есть герр Хайльбутт! – восклицает Овечка и замолкает, словно громом пораженная. «Ужин, – думает она. – Ушел в четыре. Где он пропадает? Чем угощать гостя? Сейчас еще свекровь примчится…»

– Да, я Хайльбутт, – отвечает господин и принимает скучающий вид.

– О господи, герр Хайльбутт, – говорит Овечка. – Что вы обо мне подумаете? Впрочем, какой смысл мне вам сказки рассказывать… Во-первых, я решила, что вы к моей свекрови, у нее ведь тоже фамилия Пиннеберг…

– Верно, – говорит Хайльбутт и весело улыбается.

– Во-вторых, муж меня даже не предупредил, что собирается вас пригласить. Потому я и растерялась…

– Не так уж сильно, – успокаивает ее герр Хайльбутт. – К тому же вам это к лицу.

– Ой, да что вы! В-третьих, мы сейчас в гостиной моей свекрови, а у нас в комнате не прибрано…

– Так давайте вместе приберемся, как раз управимся к приходу Пиннеберга.

– Ни в коем случае. Это уже мое дело. И в-четвертых, я не могу понять, как так получается: ушел в четыре – почему так рано? – и до сих пор не вернулся домой!

– Он хотел еще что-то купить.

– Бог мой, он, наверное, за зимним пальто для меня пошел!

Мгновение Хайльбутт испытующе смотрит на молодую женщину.

– Не думаю, – наконец говорит он. – Пальто он купил бы у нас, сотрудникам положены скидки.

– Но тогда в чем же?

Распахивается дверь, и входит фрау Мия Пиннеберг. С приветливой улыбкой направляется к герру Хайльбутту:

– Полагаю, вы герр Зибольд, вы сегодня звонили по объявлению… Эмма, будь так любезна…

Но Эмма не двигается с места.

– Это герр Хайльбутт, мама, сослуживец Ханса, и он пришел в гости ко мне.

Фрау Мия Пиннеберг ослепительно улыбается:

– О, разумеется, простите. Очень приятно, герр Хайльбутт. Вы тоже занимаетесь готовым платьем?

– Я продавец, – честно отвечает Хайльбутт.

Овечка слышит, как поворачивается ключ в замке.

– А вот и Йоханесс!

Все выходят в прихожую. Это действительно Пиннеберг: он придерживает туалетный столик, в который с другой стороны вцепился ученик из «Спите по-Райски». На лице – ни тени смущения или огорчения.

– Добрый вечер, мама. Добрый вечер, Хайльбутт, как хорошо, что вы уже пришли! Привет, Овечка. Ну что ты смотришь – это наш туалетный столик! На Александерплац мы чуть под автобус не попали! Ох, скажу я вам, с меня семь потов сошло, пока мы сюда добрались. Откроешь дверь в нашу комнату?

Общее напряжение разрядилось, Овечка лишь восклицает:

– Но, милый!

А Хайльбутт:

– Неужели вы сами дотащили эту штуковину, Пиннеберг?

– Собственной персоной, – сияет Пиннеберг. – I myself with this – who do you call him?[10] Ученик?

– Туалетный столик, – радостно подсказывает фрау Пиннеберг. – Ну, детки, балуете вы себя! Кому теперь нужны туалетные столики, когда все носят короткие стрижки? Могли бы и мой позаимствовать! Я бы недорого отдала.

Но Пиннеберг не слушает. Он проволок и протолкал эту штуковину сквозь суету берлинских улиц, можно сказать, взял ее с боем, и никакие финансовые соображения не могут омрачить этот момент.

– Вон в тот угол, мастер, – говорит он сопляку. – Чуть-чуть выдвини… Так свет лучше падает… Надо будет повесить сверху лампу. Так, мастер, а теперь идем вниз, за зеркалом. Вы меня извините, я на минутку… Это моя жена, Хайльбутт. – Он сияет. – Как она вам? Нравится?

– Зеркало-то я и сам дотащу, хозяин, – вставляет ученик.

– Замечательная! – отвечает Хайльбутт.

– Да ну тебя, милый! – смеется Овечка.

– Он сегодня совсем с ума сошел. – Это фрау Мия Пиннеберг.

– Ну уж нет, еще завалишься на лестнице, а вещь дорогая! – И таинственным шепотом: – Настоящий хрусталь, шлифованный, одно зеркало – пятьдесят марок.

Он исчезает вместе с мальчишкой. Оставшиеся переглядываются.

– Ну что ж, не буду вам мешать, – говорит фрау Пиннеберг. – Попозже загляну. – Это брошено суровым, властным тоном. – Ужин на тебе, Эмма. Моя помощь понадобится?

– О боже, ужин… – в отчаянии бормочет Овечка.

– Если что, – говорит свекровь уже с порога, – я тебе помогу.

– Ни о чем не переживайте, мадам, – говорит Хайльбутт, кладя ладонь Овечке на руку. – Я же пришел не ради еды. Кстати, чтобы не забыть – эти цветы вам… – Он протягивает ей букетик.

Овечка слегка вздрагивает: впервые в жизни ее называют «мадам» и впервые за время брака ей дарят цветы. Но она не была бы Овечкой, если бы не ответила:

– Да какая же я мадам, я просто фрау Пиннеберг. А что до цветов… Если мы хотим подружиться, не надо тратить деньги на такую ерунду. – Потом, помолчав: – Какие красивые! – И зарывается в гвоздики лицом. – И цвет изумительный, лососевый.

– Вот видите… – начинает Хайльбутт.

Дверь снова распахивается, на пороге опять Пиннеберг с мальчишкой.

– Внимание-внимание, сейчас туалетный столик наконец покажет себя во всей красе! Вот так, приподними чуток, малой. Так, тут у нас винты, погодите… – Он завинчивает, обливается по́том и при этом без умолку тараторит: – Зажги еще лампу, Овечка. Чтобы света побольше! Нет, пожалуйста, Хайльбутт, будьте добры, пока не подходите. Первой из нас всех в зеркале должна отразиться Овечка. Я тоже еще не смотрелся, так в одеяле и нес… Вот, малой, держи денежку, хватит тебе? Ну, свободен, подъезд наверняка еще открыт. Бывай. Овечка, пожалуйста! Ну, давай же, не надо Хайльбутта стесняться, что он тебе?

– Я и не думала! Я из-за…

– Накинь халат. Да просто сверху накинь! Пожалуйста. Ну пожалуйста! Я все время представлял себе в нем твое отражение в этом халате – это первое, что я хочу увидеть в новом зеркале… Прошу тебя, Овечка…

– Милый, милый, – выдыхает Овечка, но она, конечно же, тронута его горячностью. – Сами видите, герр Хайльбутт, ничего другого не остается… – И она достает из шкафа халат.

– Пожалуйста-пожалуйста, – говорит Хайльбутт. – Я с удовольствием на вас полюбуюсь. К тому же ваш муж совершенно прав: каждое зеркало первым делом должно отразить нечто особенно прекрасное.

– Ой, будет вам, – отмахивается Овечка. – Знаете, что моя мать сказала моему мужу на свадьбе? «Может, Эмма и не красавица, но сердце у нее золотое». Насчет сердца – об этом мы умолчим, а вот насчет красоты, герр Хайльбутт, матери всегда знают правду, и ни один мужчина меня не переубедит.

– Я вас уверяю…

– Овечка, – говорит Пиннеберг и смотрит то на жену, то на ее отражение. – Овечка, как я об этом мечтал! И представляешь – сбылось! Хайльбутт! Пусть с нами по-свински обращаются и платят гроши, понятно, что для всех этих бонз мы просто грязь под ногами…

– Так и есть, – подтверждает Хайльбутт. – Им до нас дела нет. Мы для них просто скот, с которого они жиреют.

– Вот именно, – соглашается Пиннеберг. – Я тоже всегда так считал! Но все-таки кое-что они у нас отнять не могут. Пошли они все со своим словоблудием! Вот я смотрю в зеркало и вижу свою жену в халате – этого они у меня не отнимут.

– Может, хватит мне уже сидеть при полном параде? – спрашивает Овечка.

– Как тебе зеркало – хорошее? Отражение нравится? – Он поясняет Хайльбутту: – Знаете, бывают зеркала, в которых люди точно утопленники, такие же зеленые – хотя я на своем веку утопленников ни разу не видел… Некоторые растягивают, некоторые, наоборот, сужают. Но это зеркало хорошее, правда, Овечка?

– По-моему, просто великолепное, – говорит Хайльбутт.

– А где эта твоя маленькая хрустальная вазочка, Овечка? Давай поставим ее вон там, справа. Будешь в нее что-нибудь класть. А слева можно…

Раздается стук в дверь, она приоткрывается, в щель просовывается голова фрау Пиннеберг.

– Можно тебя на два слова, Йоханнес?

– Сию минуту, мама.

– Только, пожалуйста, действительно сию минуту. Мне срочно нужно с тобой поговорить.

Дверь захлопывается.

– Наверняка потребует денег за комнату, – поясняет Овечка.

Пиннеберг резко мрачнеет.

– Перебьется! – говорит он.

– Но, милый!

– Пусть перестанет так себя вести, – злится он. – Получит она свои деньги!

– Ну, мама наверняка думает, что у нас их куры не клюют, раз мы купили такой столик… У Манделя ведь и впрямь хорошо платят, правда, герр Хайльбутт?

– Хорошо? – нерешительно повторяет Хайльбутт. – Ну, у всех свои представления о том, что такое хорошо. Полагаю, этот столик обошелся вам не меньше чем в шестьдесят марок…

– Шестьдесят… Да вы с ума сошли, Хайльбутт! – раздраженно отвечает Пиннеберг. Затем добавляет спокойнее, заметив, что Овечка пристально на него смотрит: – Простите, Хайльбутт, просто вы не в курсе цен. – И очень громко: – Важное объявление! Сегодня вечером мы не будем говорить о деньгах, а пойдем все втроем на кухню и посмотрим, что можно сообразить на ужин. Лично я ужасно голоден.

– Хорошо, милый, – отвечает Овечка, не сводя с него пристального взгляда. – Как скажешь.

И они отправляются на кухню.

Ночь у Пиннебергов. Супружеские привычки.

Мать и сын. Яхман опять приходит на выручку

Уже ночь, около половины двенадцатого, Пиннеберги собираются ложиться спать, гость ушел. Пиннеберг раздевается медленно и задумчиво, время от времени косясь на Овечку, которая с одеждой управляется в два счета. Наконец, глубоко вздохнув, Пиннеберг спрашивает поразительно бодро:

– Ну как тебе Хайльбутт?

– О, очень славный, – отвечает Овечка, однако по этому «очень славному» Пиннеберг понимает, что она не расположена говорить о Хайльбутте.

Он снова тяжело вздыхает.

Овечка уже надела ночную рубашку и, присев на край кровати, снимает чулки. А сняв, кладет их на край туалетного столика. Пиннеберг мрачно отмечает про себя, что ей совершенно все равно, куда положить чулки.

Но ложиться Овечка не спешит.

– Что ты сказал маме насчет денег? – неожиданно спрашивает она.

Пиннеберг смущается.

– Насчет денег?.. Да ничего. Сказал, что денег нет.

Пауза.

Овечка вздыхает. Падает на кровать, укрывается одеялом и говорит:

– Ты хочешь ей совсем ничего не давать?

Он – нетерпеливо:

– Не знаю. Да нет, дам, конечно! Но не сейчас.

Овечка молчит.

А Пиннеберг стоит в пижаме. Поскольку выключатель у двери и с кровати до него не дотянуться, в обязанности Пиннеберга как супруга входит выключать свет, прежде чем лечь в постель. С другой стороны, Овечка желает, чтобы он целовал ее на ночь еще при свете, она хочет в этот миг видеть своего милого. Поэтому Пиннебергу надо обойти широкое княжеское ложе, приблизиться к изголовью, поцеловать жену на ночь, потом вернуться к двери, выключить свет и только тогда улечься.

Сам поцелуй состоит из двух частей: его и ее. Его часть всегда одинакова: он трижды целует ее в губы. Ее – сильно разнится: иногда она обеими руками обхватывает его голову и расцеловывает все лицо, иногда кладет руку ему на шею, притягивает к себе и, крепко держа, дарит один долгий поцелуй. А иногда кладет его голову себе на грудь и гладит по волосам.

Обычно Пиннеберг мужественно старается скрыть, что все эти долгие нежности ему в тягость, но до конца не уверен в том, что она не видит его насквозь и не замечает его холодности.

Сегодня он предпочел бы пропустить все эти ритуалы и даже размышляет, не «забыть» ли о них. Но это еще больше усложнит дело. Поэтому, напустив на себя равнодушный вид, он обходит кровать, от души зевает и говорит:

– Жутко устал, старушка. А завтра опять вкалывать на работе. Спокойной ночи. – И вот уже три поцелуя позади.

– Спокойной ночи, милый, – говорит Овечка и целует его один раз, но крепко. – Сладких снов.

Губы у нее сегодня такие мягкие, полные и при этом прохладные, что Пиннеберг уже не прочь продолжить целоваться. Никогда не знаешь, чего от себя ждать. Пиннеберг и не догадывался, какое действие способен произвести на него такой поцелуй.

Впрочем, в жизни и так хватает сложностей, поэтому он берет себя в руки, отходит, щелкает выключателем и быстро опускается на кровать.

– Спокойной ночи, Овечка, – повторяет он.

– Спокойной ночи, – отзывается она.

Как всегда, поначалу в комнате темным-темно, но постепенно проступают серые очертания двух окон, а звуки становятся гораздо отчетливее. Слышен городской поезд, на который целый день не обращаешь внимания, фырканье локомотива, потом – как автобус едет по Паульштрассе. Внезапно совсем рядом – оба вздрагивают – раздается бурный хохот, а за ним – хихиканье, крики, вопли.

– Яхман сегодня в ударе, – не удерживается от комментария Пиннеберг.

– Они заказали целую корзину вина у Кемпински. Пятьдесят бутылок, – сообщает Овечка.

– Это ж надо столько пить! – ужасается Пиннеберг. – А денег сколько…

Он тотчас жалеет об этой реплике – вдруг Овечка прицепится… Но супруга этого не делает, лежит молча.

Проходит довольно много времени, прежде чем она тихо окликает его:

– Милый…

– Да?

– Ты не знаешь, что за объявление мама дала в газету?

– Объявление? Не-а. Первый раз слышу.

– Когда пришел Хайльбутт, она подумала, что он к ней. Что это господин, который звонил ей по объявлению.

– Не понимаю. Какое еще объявление? О чем?

– Я тоже не знаю. Вдруг она хочет сдать нашу комнату?

– Ни слова нам не сказав? Да нет, это вряд ли. Она рада, что мы тут.

– Даже если мы ей не платим?

– Овечка, будет тебе! Мы же заплатим.

– Но что же это за объявление?

– Посмотрим завтра в утренней газете.

– А может, оно как-то связано с этими полуночными сборищами? Мужчины там все время меняются.

– С какой стати? О домашних посиделках не дают объявлений в газетах! Не говори ерунды, Овечка.

– Да я сама ничего не понимаю.

– И я не понимаю. Так что спокойной ночи, Овечка.

– Спокойной ночи, милый.

Тишина. Пиннеберг смотрит на дверь, Овечка – на окно. Но теперь сна у Пиннеберга ни в одном глазу. Во-первых, поцелуй его взбудоражил, он думает о лежащей рядом женщине, слушает ее тихое, частое дыхание. Но есть и другая причина – туалетный столик. Все-таки лучше не оставлять недосказанности. Завтра утром времени не будет, а вечером после работы он обычно настолько не в духе, что ничего хорошего из разговора точно не выйдет. Он разозлится безо всякой надобности, а когда Овечка расплачется – теперь ее намного легче довести до слез, – будет чувствовать себя ужасно виноватым. Так что Пиннеберг начинает в подробностях объяснять Овечке, как так вышло: ведь они же хотели потихоньку обзаводиться собственной обстановкой и пока что больше ничего лишнего точно покупать не будут…

– Ох, милый, – говорит Овечка очень тихо и нежно.

– Да? – удрученно откликается он.

– Можно я с тобой немножко полежу?

Пауза. Тишина. Удивление.

Милый говорит:

– Ну конечно, Овечка. Само собой. – И отодвигается в сторону.

Такой вопрос за время их супружества Овечка задает в четвертый или пятый раз. И нельзя сказать, что он непременно содержит скрытое приглашение к близости. В том, что близость за ним, как правило, следует, виновата лишь по-мужски прямолинейная логика Пиннеберга, понимающего этот вопрос только так и не иначе.

А для Овечки это продолжение поцелуя на ночь, потребность прильнуть, жажда нежности, Овечка ни к чему его не подталкивает, она готова ждать. При том что в ответ на его желание в ней оно странным образом тоже всегда пробуждается. Но вообще-то Овечке просто хочется обнять своего любимого. Кругом безумный мир, бурный, враждебный, добра не ведающий и не приемлющий, – и разве не хорошо слиться в объятиях, чувствуя себя на маленьком теплом островке, вокруг которого бушуют стужа и ненастье…

Так они и лежат, рука в руке, щека к щеке, – единственный островок света на тысячу километров тьмы. Нужно только обняться покрепче, чтобы этого нынче модного стеганого одеяла метр сорок шириной хватило на двоих и под него не задувало со всех краев и углов… Сначала каждый из них ощущает тепло другого как нечто чуждое, но потом это чувство проходит, они становятся единым целым. И вот уже любимый прижимается к ней все крепче и крепче. Ах, до чего же роскошно женское тело: эта прекрасная, вольно раскинувшаяся, налитая грудь, и крепкие ляжки, и живот, еще плоский, но уже самую чуточку округлившийся… Просто прижаться к нему…

– Милый, – бормочет Овечка, – мой любимый… Мой единственный…

– Овечка, – выдыхает он, – о Овечка…

И целует ее, и теперь это не поцелуй по обязанности, ах, какое наслаждение – целовать этот рот, который словно бы расцветает под его губами, становится мягче, и полнее, и спелее…

Вдруг Пиннеберг прерывает поцелуй и даже отодвигается от нее – теперь они соприкасаются лишь плечами, поскольку все еще держат друг друга в объятиях.

– Ох, Овечка, – восклицает Пиннеберг, – какой же я идиот!

– Да? – спрашивает она и задумывается. А потом добавляет: – Сколько же стоил этот столик? Впрочем, если не хочешь, не говори. Все хорошо. Ты ведь хотел меня порадовать.

– О, любимая! – говорит он.

И они снова приникают друг к другу. Но потом он решается – снова отодвигается – и признается: – Он стоил сто двадцать пять марок.

Пауза. Овечка не произносит ни слова.

Он продолжает извиняющимся тоном:

– Дороговато, конечно, но сама посуди: одно зеркало не меньше пятидесяти марок…

– Да, понимаю, – говорит Овечка. – Зеркало и вправду прекрасное. Это, конечно, немножко превосходит наши финансовые возможности, в ближайшие лет пять-десять мы бы и без туалетного столика обошлись, но я сама вбила тебе это в голову… И все-таки здорово, что он теперь у нас есть! Ты мой славный, добрый муженек… И не ругайся теперь, что я буду ходить зимой в синем пальто, потому что сначала мы должны купить все для Малыша…

– Какая же ты у меня хорошая, – говорит он, и они снова сливаются в поцелуе, и прижимаются друг к другу крепко-крепко, и, возможно, на этом споры на сегодняшний вечер закончились бы… но тут за стеной, в проходной комнате, поднимается целый ураган звуков: смех, вой, визг, торопливый мужской говор, а надо всем – брань Мии Пиннеберг, которая, судя по голосу, сильно не в духе.

– Опять накачались, – раздраженно говорит Пиннеберг.

– Мама в плохом настроении, – вздыхает Овечка.

– Мама, когда выпьет, всегда с пол-оборота заводится, – отзывается он.

– Может, ты ей все-таки дашь денег за комнату? Ну хоть сколько-нибудь, – просит Овечка.

– У меня осталось, – решившись, говорит Пиннеберг, – сорок две марки.

– Что?!! – спрашивает Овечка и садится в постели. Отпускает своего милого, ей не нужны больше ни тепло, ни страстные поцелуи, ни близость – она сидит прямая как стрела. – Что? Сколько-сколько у тебя осталось от зарплаты?

– Сорок две марки, – робко повторяет Пиннеберг. – Овечка, послушай!

Но слушать Овечка не желает. Она даже не слышит голоса мужа – слишком велик ее ужас.

– Сорок две марки, – шепчет она и считает. – Сто двадцать пять… У тебя зарплата сто шестьдесят семь марок? Не может быть!

– Сто семьдесят. Три марки я отдал мальчишке.

Овечка цепляется за эти три марки.

– Какому мальчишке? За что?

– Ну, ученику продавца.

– А! Так значит, сто семьдесят. И ты идешь и покупаешь… о боже, что же теперь будет? На что нам жить?

– Овечка, – умоляет Пиннеберг, – я сам все понимаю! Я сглупил. Но больше такого не повторится, никогда. И к тому же у нас еще есть деньги от пенсионного фонда.

– Их тоже скоро не будет, если так тратить. А Малыш? Ему нужно купить приданое! Я готова ходить в рванье и спать на соломе! Пусть нам будет паршиво, потерпим. Но Малыш ни в чем нуждаться не должен, хотя бы первые пять-шесть лет, я ради этого что угодно сделаю. А ты что творишь?!

Пиннеберг тоже садится. Ее тон ужасающим образом изменился, она говорит так, словно это не он, не любимый муж, а незнамо кто, первый встречный. И хотя он, конечно, всего лишь мелкий продавец, которому очень рано дали понять, что он никто, зверек, которого могут подкормить, а могут и бросить околевать – кому какое дело, – хотя он, даже при своей глубочайшей любви к Овечке, тоже нечто преходящее, недолговечное, невзрачное, – он все-таки человек, и он чувствует: под угрозой то единственное, что придает его жизни смысл и ценность, и он должен это удержать, должен бороться, он не даст жирным боровам с лоснящимися лысинами, заправляющим его жизнью, отнять и это. И он отвечает:

– Овечка, девочка моя! Я же сам признаю: повел себя как осел, наломал дров, да. Дурак! Но не надо из-за этого так со мной говорить. Я ведь всегда такой был, так что не отдаляйся от меня, говори со мной как со своим милым, а не с кем-то, с кем хочешь поссориться…

– Милый, ты, я же…

Но он говорит и говорит, настал его час, он шел к этому с самого начала и теперь не отступит:

– Овечка, ты должна меня простить, от всей души простить! Пообещай твердо-твердо, что ты перестанешь из-за этого переживать и, глядя на туалетный столик, будешь просто посмеиваться над своим глупым мужем…

– Милый, ты мой милый…

– Нет, – говорит он и спрыгивает с кровати. – Надо включить свет. Я хочу видеть твое лицо, какое на нем выражение, когда ты меня по-настоящему прощаешь, чтобы впредь всегда знать…

Зажигается свет, он бежит обратно, но в кровать не забирается, а склоняется над Овечкой, вглядывается пристально… Два лица, разгоряченные, раскрасневшиеся, глаза расширены от страха. Их волосы перепутываются, губы соприкасаются, в вырезе ее рубашки вздымается белая грудь, такая прекрасная, крепкая, в голубых прожилках…

«Какой же я счастливчик, – чувствует он. – Как же мне повезло…»

«Мой милый, – думает она. – Мой мальчишка. Мой большой, глупый, самый любимый на свете мальчик, ты внутри, в моем лоне…»

И вдруг ее лицо озаряется светом; он разгорается все ярче и ярче, Пиннеберг видит, как тот растет и ширится, как рассвет над землей.

– Овечка! – Он окликает ее, зовет, потому что видит, как она отдаляется от него, погружаясь в блаженную отрешенность. – Овечка!

Она берет его руку и кладет себе на живот.

– Потрогай, он шевелится… наш Малыш толкается… Чувствуешь? Вот опять…

Подчиняясь счастливой матери, он наклоняется над ней, хотя ничего не чувствует. Нежно прижимается щекой к ее животу – он такой налитой, плотный, и в то же время такой мягкий… Словно самая прекрасная подушка на свете – да нет, что за ерунда, не подушка, а волна; живот поднимается и опадает, и Пиннеберга захлестывает безбрежное море счастья… Как будто бы лето, и колосится рожь, и вот он, веселый белокурый ребенок с растрепанными волосами и голубыми глазами – совсем как у матери. Как прекрасно пахнет в поле – землей, материнством и любовью, сладчайшей, неувядающей любовью… И усики колосьев чуть колют щеку, и он смотрит на прекрасную линию ее сомкнутых бедер, на тенистую рощицу…

И вот, будто поднятый ею на руки, он лежит головой на ее материнской груди, видит ее взгляд, распахнутый и сияющий… О вы все, ютящиеся в тесных лачугах, – этого у вас не отнять никому…

– Все хорошо, – шепчет Овечка. – Все хорошо, мой милый.

– Да, – говорит он, пристраивается рядом и склоняется к ней. – Да, – повторяет он. – Я счастлив, как никогда в жизни. Ты волшебница, Овечка, ты…

Жесткая костяшка ударяет в дверь. А между тем ночь, время за двенадцать.

– Можно к вам? – спрашивают из-за двери.

– Входи, мама, – горделиво говорит Пиннеберг, – ты нас не побеспокоишь. – И, крепко взявшись за Овечкино плечо, не дает ей стыдливо отодвинуться на свою половину кровати.

Фрау Мия Пиннеберг неторопливо входит и окидывает взглядом представившуюся ей картину.

– Надеюсь, не помешала? Я увидела, что у вас еще горит свет. Но, разумеется, не думала, что вы уже в постели. Я точно не мешаю?

И она садится, хотя вид у нее действительно несколько сконфуженный.

– Ну что ты, мама, ничуть не мешаешь, – отвечает Пиннеберг. – Все в порядке. Мы, в конце концов, в законном браке.

Фрау Мия Пиннеберг часто дышит. Даже под слоями косметики видно, какая она красная. Похоже, малость перебрала. Овечкина рубашка до ужаса нараспашку.

– Боже, – бормочет фрау Пиннеберг, – какая грудь у твоей жены! Днем это так в глаза не бросается. Ты не в положении, Эмма?

– Ты что! – встревает Пиннеберг и взглядом знатока смотрит в разрез рубашки. – Она у Овечки всегда такая. С детства.

– Милый! – одергивает его Овечка.

– Видишь, Эмма, – возмущается фрау Пиннеберг со слезами в голосе, – твой муж тоже надо мной издевается. И те издеваются. Вот я уже пять минут как ушла, а я как-никак хозяйка дома. И что вы думаете – хоть кто-нибудь хватился? Лишь бы эти две дуры были, Клэр и Нина. И Хольгер в последнее время совершенно переменился. Никому я не нужна…

Фрау Пиннеберг тихонько всхлипывает.

– О, мама! – смущенно и сочувственно восклицает Овечка и уже готова выскочить из постели и бежать утешать, но милый ее удерживает.

– Не стоит, Овечка, – безо всякого сострадания говорит он. – Знаем мы эти фокусы. Тебе бы, мама, пить поменьше. Каждый раз одно и то же. Ничего не меняется. – Он безжалостно объясняет: – Когда напьется, она сначала плачет, потом затевает скандал, а потом снова в слезы. И так, пока не протрезвеет. А потом еще лежит страдает, ее все должны пожалеть, у нее мигрень. Я все это еще со школьных лет помню…

– Милый, пожалуйста, ну не надо так, – шепчет Овечка. – Нехорошо…

А фрау Пиннеберг – очень зло:

– Поговори мне про школьные годы! Может, и я тогда расскажу твоей жене, как к нам полиция приходила, потому что ты такую срамоту устроил с девочками в песочнице…

– Давай! – отмахивается Пиннеберг. – Моя жена все это знает. Я и сам тогда был несовершеннолетний… Вот видишь, Овечка, она ищет, с кем бы поругаться. Сейчас начнется.

– Не желаю больше слушать, – заявляет Овечка, щеки у нее пылают. – Все мы дрянные, я это, увы, хорошо знаю, меня тоже никто не оберегал. Но чтобы сын собственной матери…

– Не волнуйся, – говорит Пиннеберг. – Я в это дерьмо не полезу. Просто мама, видимо, из родственных чувств, любит поворошить грязное белье. Никто себе такого не позволяет, кроме родного человека…

– А за комнату заплатить не хочешь? – ни с того ни с сего гневно осведомляется фрау Пиннеберг. Кажется, за этим она и пришла. – Сегодня тридцать первое, любой арендодатель уже взял бы с вас деньги, а я до сих пор ни пфеннига не увидела…

– Получишь ты свои деньги, получишь, – говорит Пиннеберг. – Не сегодня, не завтра. Но получишь обязательно. Когда-нибудь…

– Мне они нужны сегодня! Я должна заплатить за вино. Никто ведь не интересуется, откуда я беру средства…

– Не мели чушь, мама. Среди ночи никто с тебя денег за вино не стребует. Ты сочиняешь на ходу.

– Я хочу свои деньги! Заняли за просто так лучшую комнату, а мне там на железной койке…

– Свои деньги ты получишь, – повторяет Пиннеберг. – Только вот насчет ста марок и думать забудь. Сорок мы тебе дадим, но сорок – это красная цена…

– За такую комнату – сорок марок! А может, лучше вам тогда…

– Полегче, мама, полегче, ты совершенно забываешь, что Овечка делает много работы по дому, гораздо больше, чем прислуга, а прислуге ты наверняка марок шестьдесят, а то и семьдесят платила….

– Я хочу получить свои деньги, – утомленно повторяет фрау Пиннеберг. – Раз уж Овечке в тягость оказать мне даже такую маленькую любезность… Я вам тоже сегодня, между прочим, чай заварила, – может, за это тоже с вас деньги брать?

– Да ты рехнулась, мама, – отвечает Пиннеберг. – Овечка каждый день драит квартиру, которая после ваших пьянок бог знает как загажена! Чай она, понимаешь ли, заварила!

– Все равно, – не сдается фрау Пиннеберг-старшая. – Любезность, она и есть любезность. – Мать очень бледна, поднимается, пошатываясь. – Я сейчас вернусь, – шепчет она и, спотыкаясь, выходит.

– Быстро выключаем свет! – командует Пиннеберг. – Вот черт, дверь не запирается, все в этом свинарнике не по-людски… – Он снова забирается в постель к Овечке. – Ох, Овечка, зачем только старуха приперлась, у нас так все хорошо было…

– Это невыносимо, – шепчет Овечка, и он чувствует, что она дрожит всем телом. – Невыносимо слышать, как ты разговариваешь с мамой. Ведь она тебе родная мать, милый!

– Увы, – невозмутимо отзывается Пиннеберг. – Увы! Именно поэтому я лучше всех знаю, какое она на самом деле чудовище. Ты, Овечка, покупаешься на то, что днем, на трезвую голову, она такая умница, веселая, с юмором, и посмеяться с ней можно. Но это сплошной обман. На самом деле она никого не любит, а за сто марок – ну хорошо, пусть за пятьсот, – продаст тебя любому похотливому козлу. И с Яхманом, по-твоему, у нее надолго? Он тоже не дурак и видит, что она его попросту использует. А для постели она уже скоро станет старовата…

– Милый, – настаивает Овечка очень серьезно, – я не хочу больше слушать, как ты в таком тоне говоришь о родной матери. Вполне возможно, ты прав, а я, вполне возможно, сентиментальная дурочка, но слушать этого я больше не хочу. Я всякий раз думаю, вдруг Малыш так однажды скажет про меня?

– Про тебя? – изумляется Пиннеберг. Его тон говорит сам за себя. – С чего бы ему так про тебя говорить? Ты – ты же Овечка! Ты же… о господи, проклятье, она снова под дверью. Мы уже легли спать, мама!

– Дорогие дети, – раздается, к их удивлению, голос Яхмана, и по нему слышно, что его обладатель в подпитии. – Дорогие дети, вы уж меня извините, я на минуточку…

– Извиняем, – говорит Пиннеберг. – Выметайтесь, герр Яхман.

– Минуточку, барышня. Сейчас выметусь. Вы муж с женой, мы тоже муж с женой, пусть и неофициально, но у нас все серьезно, вон как бранимся… Так почему бы нам не помочь друг другу?

– Вон! – рявкает Пиннеберг.

– Вы обворожительная женщина, – говорит Яхман и тяжело садится на кровать.

– Сожалею, но тут только я, – сообщает Пиннеберг.

– Все равно, – отвечает Яхман и встает. – Я найду дорогу, тут просто кровать обойти…

– Идите-ка лучше вон! – с отчаянием в голосе говорит Пиннеберг.

– Непременно, – говорит Яхман, пытаясь выбраться из тесноты между умывальником и шкафом. – Я только по поводу платы за комнату…

– О боже! – дружно вздыхают супруги Пиннеберг.

– Я вас слышу, барышня! – рокочет Яхман. – Так, где это было… Да включите уже свет! Ну-ка скажите еще разок: «О боже!» – Он пробирается дальше, к той стороне кровати, что ближе к окну, на каждом шагу натыкаясь на всевозможные препятствия. – Тут такое дело: эта женщина, ваша мама, ругается на чем свет стоит, потому что до сих пор не получила от вас денег. Весь вечер нам испоганила. Теперь сидит рыдает. Ну, я и подумал: «Яхман, в последние дни тебе удалось подзаработать деньжат, Яхман, ты же все равно отдашь их этой женщине – так отдай лучше детям! А они отдадут ей. Итог один. Зато мир и покой…»

– Ну нет, герр Яхман, – начинает Пиннеберг, – это с вашей стороны, конечно, очень любезно…

– Любезно – черт побери, что вы тут понаставили? Да это же новая мебель! Зеркало? Нет уж, я хочу покоя. Идите-ка сюда, барышня, возьмите деньги…

– Очень сожалею, герр Яхман, – весело говорит Пиннеберг, – но всю эту длинную дорогу вы проделали напрасно. В кровати никого нет.

– Проклятье, – шепчет великан, потому что за дверью раздается плаксивый голос:

– Хольгер, ты куда подевался, Хольгер?

– Прячьтесь! Скорее! Она идет сюда, – шепчет Пиннеберг.

Грохот, дверь распахивается.

– Тут, случайно, нет герра Яхмана?

Фрау Пиннеберг включает свет, три пары глаз с опаской озираются, но Яхмана нигде не видно – похоже, спрятался за кроватью со стороны окна.

– Да где же он? Он ведь иной раз и на улицу удирает. Ему, видите ли, слишком жарко. Боже! Это же!..

Пиннеберг и Овечка несколько озадаченно смотрят туда, куда устремлен мамин взгляд. Однако та таращится не на Хольгера – тот спрятался надежно, – а на несколько купюр, которые лежат у всех на виду, на Овечкином желтом шелковом одеяле.

– Да, мама, – говорит Овечка, которая первой пришла в себя. – Мы тут как раз обсудили… Это вам за комнату, на первое время. Берите!

Фрау Мия Пиннеберг хватает деньги.

– Триста марок, – говорит она, задыхаясь. – Ну, хорошо, что вы одумались! Это тогда за октябрь и ноябрь. Остается всего мелочь добавить, за газ и за свет. В другой раз посчитаем. Что ж, хорошо… спасибо… Спокойной ночи…

Не переставая бормотать, она выходит из комнаты, боязливо прижимая к себе добытое сокровище.

Из-за кровати Овечки появляется сияющее лицо Яхмана.

– Что за женщина! – восклицает он. – Ну что за женщина! Триста марок, так и быть, за октябрь и ноябрь она зачтет! А сейчас извините меня, дети, пойду-ка я к ней. Во-первых, интересно, скажет ли она мне хоть что-нибудь о деньгах. А во-вторых, настроение у нее теперь точно на высоте – так что спокойной ночи.

И он уходит. Наконец-то одни.

Кесслер выступает с разоблачением и получает затрещину,

но Пиннебергам все равно придется съехать

Утро, мрачное, серое ноябрьское утро, у Манделя пока тихо. Пиннеберг только что пришел, первым из всего отдела, ну или почти первым – в глубине зала, похоже, занимается своими делами кто-то еще.

Но болтать с сослуживцами Пиннебергу неохота, настроение у него скверное, подавленное, видно от погоды. Он берет отрез мельтона и начинает отмерять ткань. Врум-м, врум-м, врум-м.

Сотрудник, чем-то занятый в темном дальнем углу зала – полное освещение еще не включено, – шуршит теперь все ближе, он останавливается то тут, то там, вместо того чтобы, как Хайльбутт, подойти к Пиннебергу напрямик. Значит, наверняка Кесслер и наверняка ему что-то нужно. Кесслер проходу Пиннебергу не дает: постоянные булавочные уколы, трусливые мелочные издевки. А Пиннеберг, к сожалению, вечно злится, как в первый раз, прямо сатанеет, у него руки чешутся начистить Кесслеру физиономию – это желание гложет его с самой первой их стычки.

– Доброе утро, – говорит Кесслер.

– Доброе утро, – отвечает Пиннеберг, не поднимая головы.

– Темновато сегодня, – говорит Кесслер.

– Правда? – отзывается Пиннеберг.

– Ну да, ноябрь все-таки…

Пиннеберг не отвечает. Врум-м, врум-м – вертится бобина с тканью.

– Вы прямо из кожи лезете, – смущенно улыбаясь, говорит Кесслер.

– Это не кожа, это шерсть, – отвечает Пиннеберг, и снова повисает пауза.

Кесслер, кажется, хочет сказать что-то еще, но не решается или не знает, как подступиться. Пиннеберг нервничает: тому явно что-то надо. И вряд ли что-то хорошее!

Проходящий мимо ученик Майвальд спрашивает:

– Доброе утро. «Цвёльф ур блатт»[11] читали?

– Доброе утро, – говорит Пиннеберг.

– Нет, – откликается Кесслер. – А что там?

Майвальд:

– Да насчет Шпанберга… – И уходит с Кесслером.

«Убирайся, – думает Пиннеберг. – Скатертью дорога».

Но через час Кесслер возвращается.

– Вы же на Шпенерштрассе живете, Пиннеберг?

– А вы откуда знаете?

– Да слышал как-то…

– От кого же? – рычит Пиннеберг.

– А я живу на Максштрассе. Даже странно, что мы с вами никогда в вагоне не встречались. Вы же от Бельвю добираетесь?

– Да, от Бельвю… Действительно странно. Да уж, Берлин – город маленький!

– Еще чего, – с натугой смеется Кесслер. – Ну вы и выдумщик, Пиннеберг!

«Ну, точно чего-то хочет, зараза, – думает Пиннеберг. – Давай, не тяни! Гад».

– Вы ведь женаты, – продолжает Кесслер. – Нелегко поди по нынешним временам семью содержать! А дети у вас есть?

– Не знаю, – сердито бросает Пиннеберг. – Вы бы делом занялись, вместо того чтобы торчать тут без толку.

– Не знаете – вот это да! – говорит Кесслер. И, внезапно обнаглев, вцепляется мертвой хваткой: – А впрочем, может, так оно и есть? «Не знаю» – это просто прекрасный ответ от отца семейства…

– Послушайте, герр Кесслер! – рявкает Пиннеберг и слегка приподнимает метр.

– А что такого? – хлопает глазами Кесслер. – Вы же сами сказали. Разве не так? Главное, чтобы фрау Мия знала…

– Что? – ревет Пиннеберг. Окружающие таращатся на них. – Что? – Он невольно понижает голос: – Что вам нужно? Чего вы от меня хотите? Давно по роже не получали, вы, недоумок? Вечно ко мне цепляетесь…

– Это так-то в приличном обществе люди беседуют? – насмешливо осведомляется Кесслер. – Да что вы надулись, как индюк! Вот интересно, что скажет герр Йенеке, если я покажу ему это объявление. Кто у нас позволяет собственной жене давать такие объявления в газету, такую гнусность…

Пиннеберг не спортсмен, через прилавок ему не перемахнуть. Его приходится обежать, чтобы добраться до этого типа…

– Позор для всей профессии! И не смейте тут руки рас…

Но Пиннеберг уже налетел на него. Да, он не спортсмен, он влепляет противнику затрещину, тот дает сдачи, они сцепляются и молотят друг друга без разбора.

– Сволочь! Гад! – пыхтит Пиннеберг.

Из-за других прилавков выбегают сотрудники, окружают их, переглядываются.

– Что за безобразие!

– Да пусть развлекаются, как им нравится.

– Если Йенеке увидит, оба вылетят…

– Не хватало еще, чтобы сейчас зашел покупатель!

Внезапно Пиннеберг чувствует, что его хватают сзади и оттаскивают от противника.

– Пустите! – орет он. – Я ему сейчас…

Но это Хайльбутт – и Хайльбутт говорит совершенно хладнокровно:

– Не дурите, Пиннеберг. Я все равно сильнее. И я вас не отпущу…

Его противник Кесслер уже поправляет галстук и разглаживает волосы. Кажется, драка не произвела на него особого впечатления. Когда ты прирожденный склочник, привыкаешь получать затрещины.

– Кто-нибудь, объясните мне, – обращается он к стоящим вокруг, – с чего он так взбеленился? Ведь сам своей бабе разрешает в открытую предлагаться в газете!

– Хайльбутт! – молит Пиннеберг, силясь вырваться.

Но Хайльбутт и не думает его отпускать.

– Погоди, парень, погоди, – бормочет он. И громко: – Ну-ка, давайте начистоту! Что еще за история с газетой? Покажите!

– А вы мне не командуйте, – заявляет Кесслер. – Я не хуже вас, хоть и не зовусь старшим продавцом!

Тут поднимается всеобщий ропот.

– Ну уж нет, Кесслер, так не пойдет!

– Давай-ка выкладывай, старик!

– На попятную захотел, нет уж!

Хайльбутт говорит:

– Итак, Кесслер: либо вы рассказываете, о каком объявлении речь, либо мы все втроем идем к герру Леману.

– Извольте. Думаете, я боюсь? Но если коллегам такие забавы по вкусу, я прочту объявление вслух. Вы не возражаете, герр Пиннеберг? – И он ухмыляется.

Пиннеберг что-то бурчит, но что, не разобрать. Во всяком случае, Хайльбутту больше не надо его держать, ясно, что у Кесслера и впрямь что-то на него есть, и лучше уж все узнать, чем терпеть шушуканье за спиной.

– Ну что ж, я зачитаю, – говорит Кесслер и разворачивает газету. – Хотя мне было бы стыдно. – Он снова медлит, нагнетая интригу.

– Да давай уже, сколько можно!

– Лишь бы склоку затеять…

– Плюньте, Пиннеберг! В другой раз мы еще подумаем, когда он попросит помощи в продаже.

Кесслер начинает:

– Вот здесь, мелким шрифтом. Сами знаете, что это за газетенка, я все поражаюсь, почему полиция их никак не прикроет. Ну, недолго осталось…

– Читайте сейчас же, не то…

Кесслер читает. Читает с выражением – наверняка с утра репетировал.

«Не везет в любви? Введу Вас в обворожительный, свободный от предрассудков круг очаровательных дам. Останетесь довольны.

Фрау Мия Пиннеберг, Шпенерштрассе, 92II, Моабит 7777».

Кесслер упивается:

– Останетесь довольны… Ну, что вы на это скажете? – И поясняет: – Он сам подтвердил, что живет на Шпенерштрассе. Иначе… – Кесслер теперь сама благожелательность. – Иначе я ни слова не сказал бы, разумеется.

– Мало ли что имеется в виду!

– Хорошо устроился…

– Останетесь довольны… ну да, надо думать. – Вендт хохочет, зычно и плотоядно.

– Я… – лепечет Пиннеберг, побелев как снег. – Я даже не…

– Дайте сюда газету, – внезапно требует Хайльбутт, злой настолько, насколько вообще способен злиться. – Где это? Вот… Фрау Мия Пиннеберг… Пиннеберг, твою жену ведь не Мия зовут, твою жену зовут?..

– Эмма, – мертвым голосом отвечает Пиннеберг.

– За это вам надо еще раз съездить по физиономии, Кесслер, – говорит Хайльбутт. – Речь тут вообще не о жене Пиннеберга. И с вашей стороны недостойно…

– Позвольте-ка! – протестует Кесслер. – Нельзя ли без нотаций!

– И потом, – продолжает Хайльбутт, – вероятно, всем присутствующим очевидно, что наш коллега Пиннеберг об этой истории в первый раз слышит. Это та родственница, у которой ты живешь? – мимоходом спрашивает он.

– Да, – шепчет Пиннеберг.

– Ну вот, – говорит Хайльбутт. – Я тоже за всех своих родственников отвечать не могу. А кто может? Ну, теперь, когда ты в курсе, Пиннеберг…

– Я съеду сегодня же, – бормочет Пиннеберг. – Сегодня же. Куда угодно. Господи, чтобы я там хоть на день остался…

– В таком случае, – снова влезает Кесслер, которому слегка неуютно от всеобщего неодобрения, – вы должны сказать мне спасибо за то, что я рассказал вам об этом притоне. Хотя вообще-то странно, что вы сами ничего не заметили…

– Ну все, хватит! – обрывает Хайльбутт, и собравшиеся одобрительно гудят. – Пора бы, господа, и делом заняться. Герр Йенеке может появиться в любую секунду. И если мы люди порядочные, то, пожалуй, больше об этой истории вспоминать не будем – не очень это по-товарищески, верно?

Все кивают и расходятся. При этом бросают смущенные взгляды на Пиннеберга, который по-прежнему стоит не шевелясь. Что-то такое ощущается в воздухе, он словно бы отделен от остальных завесой, м-да, бедный парень, надо с ним как-то поделикатнее …

– А вы, герр Кесслер, послушайте… – говорит Хайльбутт и берет его за плечо.

Оба исчезают за стойкой с зимними пальто. Беседуют довольно долго, все больше шепотом, пару раз Кесслер живо протестует, но в конце концов унимается и затихает.

– Ну что ж, с этим разобрались, – говорит Хайльбутт, возвращаясь к Пиннебергу. – Он к тебе… к вам больше вязаться не будет. Извини, я к тебе на «ты» обратился… Может, перейдем на «ты», не возражаешь?

– Конечно, если вы… если ты не против.

– Вот и славно… Вообще-то называть друг друга на «ты» – мещанская привычка. Но почему бы и нет? Так вот, Кесслер не будет больше тебя задирать, я его приструнил.

– Надеюсь… – говорит Пиннеберг. – Спасибо тебе, Хайльбутт. Я пока все в себя не приду, как обухом по голове…

– Это твоя мать? – спрашивает Хайльбутт.

– Да, – отвечает Пиннеберг. – И знаешь, я всегда о ней был невысокого мнения. Но чтобы такое… нет…

– А я бы не делал из этого драму, – рассуждает Хайльбутт. – По-моему, ничего ужасного не произошло. Это часть жизни. И мы всегда знали, что эта часть жизни существует.

– Я в любом случае съезжаю.

– Я бы тоже съехал, конечно, и как можно скорее. В первую очередь не из-за себя, а из-за других. Раз уж теперь все об этом знают, нельзя исключать, что кто-нибудь из любопытства возьмет и заявится по объявлению…

Пиннеберг вздрагивает.

– Только не это! Съеду, и пусть делают что хотят. Они там еще и в карты играют, я всегда думал, что с картами что-то нечисто, иногда прямо всерьез опасался… А теперь пусть Овечка как можно скорее ищет нам новое жилье.

Овечка в поиске.

Дети никому не нужны, она падает в обморок, но не напрасно

Овечка ищет квартиру, Овечка без конца поднимается и спускается по лестницам. Ей уже не так легко, как полгода назад, когда любая лестница казалась пустяком: взлететь наверх, и шагом, и бегом, и пританцовывая: раз, два, три, вот и все ступеньки! А теперь она останавливается на площадках, лоб в испарине; пот еще можно утереть, но вот поясница… Впрочем, что ей эта боль. Только бы Малышу не повредило, а она уж как-нибудь потерпит!

Она приходит и поднимается, спрашивает и уходит. С квартирой надо быстро что-то решать, ни она, ни ее муж уже видеть не могут свое жилище. Он белеет и трясется, стоит фрау Мии Пиннеберг войти в комнату. Губы его превращаются в тонкую линию. Овечка взяла с него честное слово, что он ни словом не обмолвится матери о произошедшем, они съедут потихоньку, однажды утром исчезнут, и все – но как же тяжело ему приходится! Его так и тянет устроить скандал, заорать, разбить что-нибудь, а то и ударить мать. Овечка не очень понимает почему, но состояние своего мужа чувствует очень хорошо…

Любой другой уже почуял бы неладное, но фрау Пиннеберг-старшая трогательно безмятежна. Она на всех парусах влетает в комнату, где сидят молодые, бодро выкрикивает:

– Ну, чего нахохлились, как мокрые курицы? Что за молодежь пошла! Да я в ваши годы…

– Да, мама, – говорит Овечка.

– Выше нос! Веселей! Жизнь и так паршивая штука, нечего сидеть киснуть! Я что хотела спросить: может, поможешь мне помыть посуду, Эмма? У меня там опять целая гора скопилась…

– Прости, мама, но я занята, шью, – отвечает Овечка.

Она прекрасно знает, что муж взбесится, если она согласится помочь.

– Ну ладно, пусть еще денек постоит. Может, завтра у тебя руки дойдут. Кстати, что ты все время шьешь? Смотри глаза себе не испорти! Нынче никто уже не шьет, гораздо проще и дешевле купить готовое.

– Да, мама, – смиренно отвечает Овечка, и фрау Пиннеберг отчаливает: расшевелила немножко эту молодежь!

Но на следующий день Овечка опять не помогает помыть посуду: ее полдня нет дома, она ищет жилье, ищет не первый день, квартира нужна позарез, милый и так уже будто на раскаленной сковородке. Иногда ей вспоминается Духеров – как, кажется, давно это было! «Уж я-то найду квартиру», – гордо, помнится, сказала она. Ну вот, теперь ищи!

Задача не из простых – еще бы, ведь это преступление: они так рано поженились и уже ждут ребенка. Государству до них дела нет… а жилищные конторы… боже правый, они не для этого существуют. Сами разбирайтесь, как вам выживать с вашим честно сохраненным по 218-й статье ребенком – нам-то что за дело!

А квартирные хозяйки! Есть такая порода женщин: приходит Овечка узнать насчет меблированной комнаты с обстановкой и с возможностью пользоваться кухней, а эти сразу – зырк на живот:

– Ну не-ет… Беременная, что ли? Вот уж спасибо, не надо. Если нам захочется послушать, как орет младенец, лучше своего заделаем. Все поприятнее.

Бах! Дверь захлопывается.

А бывает, что и квартира устраивает, и вроде бы все складывается, и Овечка думает: «Ну вот, завтра утром милый наконец-то проснется с легким сердцем…» И она тихо говорит (еще не хватало, чтобы их выставили через две-три недели):

– Мы, правда, ребенка ждем…

И тут лицо хозяйки вытягивается, и она заявляет:

– Ой, нет, дорогая, вы уж на меня не обижайтесь. Я к вам со всей душой, но вот муж…

Вперед! Вперед, Овечка, мир велик, Берлин – большой город, должны в нем быть и добрые люди, ведь детей все любят, это дар божий, наш век – век детей…

– Мы, правда, ребенка ждем.

– О, ничего страшного! Детей тоже рожать нужно, верно? Только вот квартиру они приводят в негодность: вечная стирка, кипячение, пар… А мебель у нас така-ая хорошая! Дети ведь любят царапать мебель. Ну это все ладно… только вместо пятидесяти марок придется с вас взять не меньше девяноста. Ну хорошо, восьмидесяти…

– Нет, спасибо, – говорит Овечка и ищет дальше.

От многого сразу приходится отказываться из-за цены. Да, ей попадаются прекрасные квартиры, светлые, солнечные, прилично обставленные комнаты, на окнах – симпатичные пестренькие занавески, обои свежие и светлые… «Ах, маленький мой…», – думает она.

И вот стоит в такой квартире пожилая дама, весьма дружелюбная, и дружелюбно смотрит на молодую женщину, которая что-то там бормочет про будущего ребеночка – для любого человека, имеющего глаза, смотреть на эту молодую женщину одна радость… Но пожилая дама говорит молодой, задумчиво разглядывая поношенное синее пальто:

– Да, любезная, но сто двадцать марок, не меньше. Сами посудите: восемьдесят уходит домовладельцу, а у меня только пенсия, мне тоже жить нужно…

«Ну почему, – думает Овечка, – ну почему у нас нет хоть немного больше денег! Чтобы не считать каждый пфенниг – ведь это так ужасно! Все стало бы настолько проще, вся жизнь пошла бы по-другому, и можно было бы просто жить и радостно ждать встречи с Малышом…»

Ну почему?! А мимо проносятся дорогие машины, двери гастрономов распахнуты настежь, и где-то существуют люди, которые зарабатывают столько, что не знают, куда девать деньги… Нет, это выше ее понимания… Однако Овечка принимает одно твердое решение и намерена непременно обсудить это с мужем: на следующих выборах надо голосовать за КПГ, все остальные – чепуха, им до нас дела нет…

По вечерам милый теперь часто сидит в комнате, дожидаясь ее.

– Ничего? – спрашивает он.

– Пока ничего, – отвечает она. – Но не отчаивайся! У меня предчувствие, что завтра я найду то, что надо… О боже, как же у меня замерзли ноги!

Она говорит это, только чтобы отвлечь его и занять, хотя, впрочем, ноги у нее и правда замерзли, да еще и промокли… неудивительно, по такой погоде нужны галоши, но откуда их взять? Нет, она говорит это, только чтобы он не расстраивался из-за неудачных поисков жилья – ведь он тут же бросается ее разувать, снимает чулки, растирает ноги платком и греет их в своих ладонях…

– Ну вот, – удовлетворенно говорит он. – Согрелись! Надевай скорее тапочки.

– Как хорошо! – говорит она. – А завтра я уж точно что-нибудь да найду.

– Никакой спешки нет, – говорит он. – В один день такие дела не делаются. И отчаиваться никто не собирается!

– Да-да, – говорит она, – конечно, милый!

Но сама она уже готова отчаяться. Носится-носится целый день по городу – а что толку? Все, что ей нравится, им попросту не по карману.

Нет, что-то, конечно, за такие деньги есть. Она забредает все дальше на восток и север, где начинаются сплошные доходные дома-казармы, страшные, перенаселенные, вонючие, орущие, где женщины-рабочие, открывая ей, говорят:

– Посмотреть-то можно, отчего нет. Да только сами-то снимать не станете. Вам надо поприличнее.

И ведут ее в комнату с заляпанными стенами.

– Да, клопы у нас были, но мы их вытравили синильной кислотой. Они не вернутся…

Шаткая железная кровать…

– Можно паласик положить, если хотите.

Деревянный стол, два стула, пара крючков на стене – и все.

– Ребенок? Да сколько угодно, мне все равно, одним крикуном больше, одним меньше. У меня у самой пять штук этого добра…

– Ох, не знаю, – нерешительно бормочет Овечка. – Я, наверное, попозже к вам еще зайду…

– Да не зайдете вы, голубушка, – отвечает работница. – Представляю, каково вам, у меня раньше тоже жилье было получше. Решиться не так-то просто…

Да, решиться не так-то просто. Ниже падать некуда, это дно, полный отказ от собственной жизни, от минимального комфорта… засаленный деревянный стол, там он, тут она, в кровати орет младенец.

– Никогда! – восклицает Овечка.

А устав, измотавшись, когда уже все болит, добавляет тихонечко:

– Пока нет…

Да уж, решиться не так-то просто, права эта женщина. И хорошо, что решиться не так-то просто, потому что в итоге все складывается иначе.

Однажды днем Овечка заходит в москательную лавочку на Шпенерштрассе – купить упаковку «Персила», полфунта жидкого мыла, упаковку содового отбеливателя…

И вдруг ей становится дурно, в глазах темнеет, и она цепляется за гладильный каток, пытаясь удержаться на ногах…

– Эмиль, сюда! – кричит хозяйка.

Овечке приносят стул, чашку горячего кофе, в глазах у нее проясняется, она шепчет, извиняясь:

– Устала бегать…

– Нельзя вам так выматываться. Немного прогуляться в вашем положении полезно, но в меру…

– Приходится, – с отчаянием в голосе жалуется Овечка. – Мне нужно найти жилье…

Обычно она довольно немногословна, но тут ее вдруг прорывает, она во всех подробностях рассказывает супругам-лавочникам о своих бесплодных поисках. Иногда нужно выговориться, а с Йоханнесом ей приходится крепиться. Хоть здесь излить душу…

Хозяйка магазина – сухопарая женщина с желтым морщинистым лицом и темными волосами, суровая на вид. Хозяин – краснолицый толстяк без пиджака и с закатанными рукавами, мнется в сторонке, истекая салом.

– Да уж, – говорит он. – Да уж, голубушка, – птичек они зимой небось, подкармливают, чтобы не околели, а нашего брата…

– Ладно тебе, – обрывает его жена. – Чем языком молоть, лучше мозгами пошевели. Может, где что знаешь?

– А чего мне знать? – не понимает он. – Ох уж этот профсоюз служащих… Лучше сказать – не служащих, а тужащих.

– Уймись, – ворчит жена. – До этой мысли девушка и сама уже наверняка дошла, без твоих грубостей. Ты лучше подумай. Ничего нигде не слышал?

– Да что я слышать-то должен? Говори уж прямо. Ты о чем?

– Сам знаешь, Эмиль! Путтбреезе!

Крайнее изумление.

– А, так ты о жилье?! О жилье для дамы предлагаешь подумать? Так бы прямо и сказала!

– Так что там у Путтбреезе? Еще свободно?

– У Путтбреезе? Он разве собирался что-то сдавать? А где?

– Там, где у него мебельный склад был. Ты же сам знаешь!

– В первый раз слышу! А если он сдает ту дыру, то не будет же она туда карабкаться по пожарной лестнице? В ее-то положении!

– Чушь, – обрывает его жена. – Послушайте, голубушка, вы ведь живете тут поблизости? Я вас не раз на улице встречала. Вы сейчас прилягте, передохните пару часов, а где-нибудь в четыре зайдите ко мне. Сходим к Путтбреезе вместе.

– Спасибо вам, огромное спасибо! – восклицает Овечка.

– Нет, вы раньше времени не радуйтесь, может, квартиру уже сдали или она вам не приглянется. Получится, опять проходите впустую… С другой стороны, какая разница…

– Если эта девушка, – вставляет Эмиль, – поселится в том скворечнике, я съем швабру. Вот эту самую, из пиассавы, за марку восемьдесят пять.

– Чушь, – снова одергивает его лавочница.

Овечка уходит домой и ложится. «Путтбреезе, – мысленно твердит она. – Путтбреезе. Как только я услышала эту фамилию, сразу поняла: вот оно».

И она засыпает, вполне довольная своим легким обмороком.

Квартира каких мало.

Герр Путтбреезе тащит, а герр Яхман помогает.

Обходится без фрау Пиннеберг

Когда вечером Пиннеберг входит в темную комнату, его вдруг ослепляет свет электрического фонарика, и раздается крик:

– Стоять! Руки вверх!

– В чем дело? – хмуро спрашивает он: в последние дни настроение у него не самое лучшее. – Откуда у тебя фонарик?

– Он нам пригодится, – радостно объявляет Овечка. – Света на лестнице в наших новых хоромах нет.

– Ты нашла жилье? – У него перехватывает дыхание. Дурного настроения как не бывало. – Овечка, ты правда нашла?

– Нашла! – ликует она. – Настоящую квартиру, как у настоящих супругов. Там будем жить мы – и больше никто! – Она делает паузу. – Ну то есть, если ты захочешь, окончательно я еще ни о чем не договорилась…

– О боже, – ошеломленно бормочет он. – А если ее за это время сдадут кому-нибудь еще?

– Не сдадут, – успокаивает она. – До вечера обещали придержать. Мы туда скоро пойдем. Только ешь скорее.

За ужином он пытается узнать подробности, но она отмалчивается.

– Нет. Сам все увидишь, я ничего рассказывать не буду. О боже, милый, только бы ты согласился…

– Так пойдем, – говорит он и, еще дожевывая, поднимается.

– Что, уже? Ты же почти ничего не съел.

– Да мне кусок в горло не лезет! – отмахивается он. – Аппетита нет. Пошли!

Они идут по Шпенерштрассе, крепко прижавшись друг к другу, потом сворачивают на Альт-Моабит.

– Квартира, – бормочет он, – целая квартира для нас одних!

– Ну, она вообще-то не совсем квартира… – жалобно оправдывается Овечка. – Только не пугайся!

– Умеешь ты помучить!

Дойдя до кинотеатра, они сворачивают в подворотню и попадают во двор. Дворы бывают двух типов, и этот как раз второго – скорее фабричный, складской. Тусклый газовый фонарь горит, освещая большие ворота, двустворчатые, как в гараже. «Мебельный склад Карла Путтбреезе» – значится на них.

Овечка указывает куда-то в темноту.

– Вон там туалет, – говорит она.

– Где? – бормочет он. – Где?

– Вон там, – отвечает она и снова показывает пальцем. – Во-он, маленькая дверка. Если тебе нужно, сходи сейчас, а то потом возвращаться будет далековато и тяжеловато.

– По-моему, ты меня разыгрываешь.

– А здесь – вход, – говорит Овечка и распахивает гаражную дверь с табличкой «Путтбреезе».

– Да неужели, – отвечает Пиннеберг. – Я уже заинтригован.

Они входят в большое складское помещение с высоким потолком, забитое старой мебелью. Жалкий луч фонарика теряется в лабиринте стропил, опутанных паутиной.

– Надеюсь, – говорит Пиннеберг, переводя дух, – что это не наша гостиная.

– Это склад герра Путтбреезе. Герр Путтбреезе – столяр, занимается старой мебелью, – объясняет Овечка. – Смотри, сейчас я все тебе покажу. Вон видишь – там, сзади, как будто такой огромный тоннель встроен. Это кинозал. Ты же заметил кинотеатр?

– Заметил, – весьма сдержанно отвечает Пиннеберг.

– Ну, мальчик мой маленький, не дуйся, сейчас все увидишь. Так вот, там кинозал, а нам надо на его крышу.

Они подходят ближе, фонарик освещает узенькую деревянную лесенку, крутую, как трап, которая ведет наверх, на крышу тоннеля. Да, пожалуй, это действительно больше трап, чем лестница.

– Это что, наверх лезть? – с сомнением спрашивает Пиннеберг. – В твоем-то положении?

– Во мне не сомневайся, – говорит она. И карабкается наверх. Держаться надо очень крепко. – Ну вот, уже почти пришли!

Потолок нависает над самой головой. Они идут по крыше тоннеля, где-то внизу, по левую руку, громоздится в сумерках столярная рухлядь.

– Иди за мной, не отставай, еще не хватало, чтобы ты свалился.

Овечка открывает еще одну дверь – да, здесь, на такой высоте, есть самая настоящая дверь! Включает свет – самый настоящий, электрический. И говорит:

– Мы пришли!

Да, они пришли. И Пиннеберг, оглядевшись, говорит:

– Так вот оно как! Тогда конечно!

– Вот видишь! – говорит Овечка.

Две комнаты – точнее, одна, так как дверь между ними отсутствует. Низкий беленый потолок с толстыми балками. Помещение, в котором они находятся, похоже на спальню: две кровати, шкаф, стул, умывальник. И все. Окон нет.

Зато в соседней комнате – там стоит красивый круглый стол, и гигантский черный клеенчатый диван с белыми заклепками, и секретер, и столик для шитья. Вся мебель старинная, красного дерева, на полу ковер. Обстановка замечательно уютная. На окнах – прелестные белые занавески, окон три, все маленькие и поделены переплетом на четыре части.

– Выгляни на улицу, милый.

– Там же все равно темно, – возражает он, но выглядывает.

За окном, похоже, большой парк: хоть и темно, но различимы очертания деревьев.

– Летом будем любоваться зеленью, – мечтает Овечка.

– А кухня где? – спрашивает он.

– Вот она, – говорит Овечка, хлопнув по железной плите с двумя горелками.

– А водопровод?

– Все тут, милый.

И вправду: между секретером и плитой обнаруживается раковина с краном.

– А туалетный столик мы куда поставим? – внезапно спрашивает он.

Овечка окидывает взглядом комнату.

– Ну-у… – тянет она. – Ну, я скажу герру Путтбреезе, чтобы вынес шкаф. У нас все равно столько вещей нет.

– И сколько это стоит? – Пиннеберг по-прежнему в сомнениях.

– Сорок марок, – отвечает Овечка. – То есть нисколько.

– С чего это?

– Ну как с чего, – говорит она. – Ты не сообразил, почему здесь такой безумный трап и две такие странные комнатушки?

– Не-а, – говорит он, – никаких догадок. Архитектор, наверное, чокнутый строил. С ними бывает.

– Вовсе не чокнутый! – горячо возражает она. – Когда-то здесь была настоящая квартира – с кухней, туалетом и прихожей. И над ней была еще одна квартира, и вела сюда нормальная лестница!

– Куда же все это подевалось?

– А туда, что сделали кинотеатр, глупенький! Зал кинотеатра тянется до самой двери спальни. Ты не заметил, что к двери надо спуститься на пару ступенек?

– Как же, заметил.

– Ну вот. Все остальное занял кинотеатр, а две комнаты остались, и никто не знал, что с ними делать. Про них и думать забыли, пока Путтбреезе их не обнаружил. Он и соорудил эту лесенку из своего склада, а поскольку ему тоже нужны деньги, готов эти комнаты сдавать.

– Так почему все-таки нисколько, но при этом сорок марок?

– Да потому что сдавать эти комнаты, само собой, нельзя. Жилищная инспекция никогда не даст разрешение из соображений пожарной безопасности, да и руки-ноги тут переломать немудрено. А то и шею.

– А как ты собираешься залезать сюда еще через месяц-другой?

– Это уж моя забота. Главное, чтобы тебе тут нравилось…

– Ну да, квартирка очень даже ничего…

– Ах ты балда! Ну какой же балда! Да, балда! Очень даже ничего… Мы здесь будем совершенно одни. Никто к нам и носа не сунет. Разве не прелесть?

– Что ж, девочка моя, – говорит он, – решено: берем. Наконец-то ты устроишься как хотела, я только рад, если тебе все нравится.

– Я тоже рада, – говорит она. – Иди ко мне…

И, перегнувшись через стол, они дарят друг другу поцелуй – первый в новом жилье.

– Молодой человек, – говорит мастер Путтбреезе, окидывая Пиннеберга долгим взглядом. Глазки у него маленькие, красные. – Молодой человек, разумеется, денег за эту хибару я с вас не возьму. Сами понимаете.

– Да, – говорит Пиннеберг.

– Сами понимаете, – повторяет мастер Путтбреезе, повышая голос.

– Да-да? – Пиннеберг весь внимание.

– О боже, – вмешивается Овечка. – Выкладывай скорее двадцать марок!

– Верно, – благодарит мастер. – Ваша хозяюшка все схватывает на лету. Половина ноября, прекрасно. И не переживайте зря, хозяюшка, с вашим-то животиком, – когда он еще округлится и на этот насест вам карабкаться будет уже тяжело, привесим на стропила блочный подъемник и стульчик на нем поставим. Будете потихонечку заплывать наверх. Я с удовольствием все это устрою.

– Вот и славно, – смеется Овечка. – Одной головной болью меньше!

– Итак, когда въезжать будем? – спрашивает мастер.

Супруги переглядываются.

– Сегодня, – говорит Пиннеберг.

– Сегодня, – говорит Овечка.

– Но как?

– Скажите, – Овечка поворачивается к мастеру, – вы не одолжите нам тележку? И, может быть, согласитесь немножко нам помочь? У нас всего два кофра, да еще туалетный столик…

– Туалетный столик – штука хорошая, – рассуждает мастер. – Хотя я бы начал с детской коляски. Ну, дело хозяйское, тут кому что. Так ведь?

– Конечно! – соглашается Овечка.

– Вот и ладно, сделаем, все сделаем, – отвечает мастер. – С вас кружечка светлого и стопочка крепкого… Отчаливаем?

И они отчаливают, прихватив тележку.

В пивной они пытаются объяснить мастеру Путтбреезе, что переезд должен произойти в обстановке строжайшей секретности, но тот соображает туго. Хотя Пиннеберги надеются, что не застанут фрау Пиннеберг-старшую дома, строжайшая секретность все-таки не помешает.

– Ах вот оно что, – наконец доходит до мастера, – хотите слинять потихоньку? Чтобы никто ни сном ни духом? Ну, мне-то что! Но я вас предупреждаю: у меня строго, деньжата вперед, первого числа чтобы как штык, молодой человек. Впрочем, если не заплатите, ничего страшного – я вам опять подсоблю с переездом, совершенно бесплатно, прямо на улицу!

Мастер Путтбреезе разражается громовым хохотом, его маленькие красные глазки сверкают.

Но все проходит как по маслу. Овечка собирает вещи с проворством феи, Пиннеберг стоит у порога и на всякий случай придерживает дверную ручку. В столовой опять гулянка; «обворожительный, свободный от предрассудков круг», вспоминается Пиннебергу. Мастер Путтбреезе сидит на княжеской кровати и дивится:

– Золоченая кровать, ну надо же! Вот расскажу своей старухе! На такой оно, поди, позадорнее будет, все равно что с девкой молодой…

Потом мужчины выносят туалетный столик – Путтбреезе поддерживает его одной рукой, а в другой несет зеркало. Когда они снова поднимаются в квартиру, кофры уже уложены, шкаф зияет пустотой, ящики выдвинуты…

– Только пару строчек черкну, – бормочет Овечка – она оставила лист почтовой бумаги и карандаш.

– Ни слова, – отрезает Пиннеберг, и так злобно, что Овечка не решается спорить.

Пиннеберг командует:

– Ну, вперед!

Путтбреезе подхватывает оба кофра с одной стороны, а Овечка и Пиннеберг – с другой. Сверху на них лежат чемодан, Овечкин саквояж и ящик из-под маргарина с сервизом – Овечка загодя позаботилась о том, чтобы все перенести в комнату…

– Шагом марш! – командует Путтбреезе.

Овечка еще раз оглядывается – как-никак она здесь жила, это первое ее берлинское пристанище, покидать его грустно. Ох ты господи, свет забыли!

– Минуточку! – восклицает Овечка. – Свет! – И выпускает ручку кофра.

Первым в движение приходит саквояж, с легким стуком он ударяется о пол, чемодан производит уже больше шума. А уж ящик из-под маргарина…

– Ну, хозяюшка, – басит Путтбреезе, – если там за стенкой ничего не услышали, то таких не грех и обобрать…

Супруги Пиннеберг застыли, словно уличенные грешники, уставившись на дверь проходной комнаты. И точно: она распахивается, на пороге появляется раскрасневшийся, хохочущий Хольгер Яхман. Пиннеберги смотрят на него. Лицо Яхмана меняется, он тихонько прикрывает за собой дверь и делает шаг к честной компании…

– Ого, – говорит он.

– Герр Яхман, – чуть слышно умоляет Овечка, – герр Яхман! Мы съезжаем! Я вас прошу… вы же понимаете!

Но Яхман уже не хохочет, он задумчиво смотрит на молодую женщину, его лоб пересекает вертикальная складка, рот приоткрывается.

Он делает еще один шаг вперед. И очень тихо говорит:

– Не дело вам, фрау Пиннеберг, в вашем положении кофры таскать.

Он берется одной рукой за кофр, другой – за чемодан.

– Пойдемте.

– Герр Яхман… – снова бормочет Овечка.

Но Яхман не произносит больше ни слова. Он молча сносит кофр вниз, молча грузит на тележку, молча жмет Пиннебергам руки. И смотрит им вслед. Они удаляются по серой, затянутой дымкой улице, – тележка с пожитками, беременная женщина в потрепанном пальто, с дешевым шиком разодетое недоразумение и толстое пьяное чудище в синей рубахе…

Выпятив нижнюю губу, герр Яхман стоит и напряженно размышляет. В смокинге, такой элегантный, такой ухоженный, наверняка успел понежиться в ванне в свое удовольствие. Потом, тяжело вздохнув, медленно, ступенька за ступенькой, поднимается обратно. Закрывает дверь, которая так и стояла нараспашку, бросает быстрый взгляд на опустевшее княжеское жилище, кивает, выключает свет и входит в проходную комнату.

– Ты где опять пропадал? – Фрау Пиннеберг восседает в кругу гостей. – Опять к нашим молодым таскался? Приревновала бы тебя, если бы умела.

– Плесни коньяку, – говорит Яхман. И пьет до дна. – Кстати о наших молодых – тебе от них привет. Они только что съехали.

– Съехали? – переспрашивает фрау Пиннеберг.

И разражается очень стремительной, очень возмущенной, очень пространной тирадой.

Бюджет расписан, но и у других тоже все учтено.

Пиннебергу не хватает мяса и кажется, что Овечка чудит

Дело к вечеру, уже стемнело, и Овечка сидит за столом в своей квартире, разложив перед собой тетрадку, листки бумаги, ручку, карандаш, линейку. Она пишет и складывает, что-то вычеркивает, а потом снова что-то приписывает. Временами вздыхает, качает головой, опять вздыхает, думает: «Нет, это просто невозможно», – и продолжает подсчеты.

Комнатка очень уютная: низкий, с открытыми балками потолок, мебель теплого, красно-коричневого оттенка. И пусть тут не слишком современно, зато висящая на стене вышивка черным и белым бисером «Верность до гроба» смотрится совершенно к месту. И Овечка тут тоже совершенно к месту – и ее свободное голубое платье с воротничком из машинного кружева, и нежное лицо, и прямой носик. В комнате царит приятное тепло, сырой декабрьский ветер время от времени стучит в окна, но белые занавески не шелохнутся – сквозняка нет.

Наконец Овечка откладывает ручку и перечитывает то, что вышло. Вот как выглядит то, что она написала большими и маленькими буквами:

«БЮДЖЕТ

Йоханнеса и Эммы Пиннеберг

на месяц.

Ни в коем случае не превышать!!!

А. Доходы

Месячная зарплата 200

B. Расходы

а. Продукты:

Масло и маргарин 10

Яйца 5

Овощи 8

Мясо 12

Колбаса и сыр 5

Хлеб 9

Бакалея 5

Рыба 3

Фрукты 5

Итого расходы на питание: 62

б. Прочее

Страховки и налоги 3,75

Профсоюзный взнос 5,10

Арендная плата 40

Проезд 9

Эл-во 3

Отопление 5

Одежда и белье 12

Обувь 4

Стирка, раскатка, глажка 3

Моющие средства 5

Сигареты 5

Досуг 3

Цветы 1,15

Обновки 10

Непредвиденные нужды 5

Итого прочие расходы: 134

Всего расходов: 196

Остается про запас: 4

Нижеподписавшиеся обязуются ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не брать из кассы деньги на иные цели, кроме вышеозначенных, и не выходить за пределы бюджета.

Берлин, 30 ноября 1930»

Мгновение Овечка колеблется, думает: «Представляю, как у милого глаза округлятся!» Затем берет ручку и выводит внизу свое имя, все аккуратно складывает и убирает в ящик секретера. Потом вынимает из среднего ящика красивую пузатую синюю вазочку и вытряхивает ее содержимое на стол. Пара купюр, немного серебра и несколько медяков. Она пересчитывает: сколько было, столько и есть – сто марок. Тихонько вздохнув, перекладывает деньги в другой ящик и возвращает пустую вазочку на прежнее место.

Овечка хлопочет у плиты, передвигает туда-сюда кастрюльки, смотрит на часы – да, пора ставить картошку на огонь, милый будет через полчаса. Надо бы еще угольных брикетов в плиту подбросить. На четвертом брикете она на миг задумывается – и кладет его обратно в корзину с углем. Идет к двери, выключает свет и опять удобно устраивается в большом плетеном кресле у окна, сложив руки на животе и широко расставив ноги.

На улице настоящая буря. Деревья шумят и скребут голыми ветками по стене, мигает газовый фонарь. Через слюдяное окошко плиты на одеяло падает красноватый отсвет: он тихонько танцует, внезапно замирает, а потом долго дрожит, прежде чем опять расплясаться. Как хорошо сидеть дома одной, в темноте, дожидаться мужа и прислушиваться, не шевельнулся ли ребенок в утробе. Чувствуешь себя такой огромной и просторной, будто бы переливаешься через край и заполняешь все вокруг, поистине ты – часть мира и делаешься все больше… Ей вспоминается море: как оно поднималось и опадало, катило и катило свои волны, неведомо зачем, но как же было хорошо…

Овечка давно уже дремлет, дремлет с полуоткрытым ртом, уронив голову на плечо, – ее баюкает легкий, быстрый, радостный сон.

И она мигом просыпается, бодрая и оживленная, едва милый включает свет и весело говорит:

– Ну, как дела? Что в темноте сидишь, Овечка? Малыш не давал о себе знать?

– Нет-нет, сегодня еще нет. Добрый вечер, муж.

– Добрый вечер, жена.

Они целуются.

– Ой, какой ты холодный, милый!

– Так холодина-то какая! Сырость и холод.

– Ноги у тебя сухие? Теплые? Есть будем прямо сейчас?

– Все шик-блеск. Да, давай прямо сейчас. Вечер – лучшее время, все дела позади.

– Хорошо, накроешь?

– Конечно.

И он накрывает на стол, а она подает ужин. И несколько неуверенно говорит:

– Сегодня пикша в горчичном соусе. Совсем дешево продавалась.

– Отлично, – говорит он. – Иногда так хочется рыбы.

– Ты в хорошем настроении, – радуется она. – На работе все в порядке? Как продажи перед Рождеством?

– Ну, покупатель еще не раскачался, ажиотажа нет.

– Много сегодня продал?

– Да, сегодня мне подфартило. Наторговал больше чем на пять сотен марок.

– Ты, наверное, у них там самый лучший продавец.

– Не-ет, Овечка, до Хайльбутта мне далеко. Да и Вендт не отстает. И Йенеке, если захочет, работает очень лихо.

– Но на пятьсот марок они никогда не продадут!

– Это только сегодня, не всегда же мне будет так везти.

– Но ты же не думаешь, что тебя сократят?

– Нет, вряд ли. Пока точно нет. Посмотрим, что будет после Рождества. До первого апреля, я думаю, можно не беспокоиться.

– Уже неплохо.

– Только вот есть новости.

– Какие? Видимо, ничего хорошего.

– Мандель нанял оптимизатора. Он должен реорганизовать торговлю: экономия и все такое…

– Что ж, на ваших зарплатах больше сэкономить уже не удастся.

– Как знать, что у них на уме… Этот тип что-нибудь да придумает. Лаш слышал, ему положили три тысячи марок в месяц.

– Сколько? – изумляется Овечка. – Быть того не может! Три тысячи марок – и это Мандель называет экономией?

– Да, но все это должно окупиться в десятикратном, в двадцатикратном размере – уж он придумает как.

– Ну, вас это коснуться не должно. Может, в других отделах…

– В других отделах ведь то же самое, что и у нас… Ходят слухи, что у нас введут такую же систему, как в больших универмагах: каждому продавцу назначается норма, сколько он должен продать, и если норму не выполняешь – до свидания.

– Какая подлость! А если покупатели не идут, или у них денег нет, или цены чересчур высокие?

– Все это никого не волнует, девочка моя. Какое им дело? Установить норму в двадцать или в двадцать пять раз больше нашего заработка – вот что они сейчас обсуждают, как уверяет Хайльбутт.

– Это же тебе придется каждый день продавать на сумму, равную твоему жалованью, – прикидывает Овечка.

– Примерно так, да. Сейчас, перед Рождеством, еще ничего, но потом, когда наступит затишье… попробуй продать за день на двести марок, если никому не нужен ни костюм, ни пальто.

– Какая подлость, – повторяет Овечка. – Все равно что стоять с кнутом над душой. Такое просто недопустимо!

– Допустимо, и еще как, – откликается Пиннеберг. – Все точно помешались. Считается, что это очень удобно и рационально: мол, сразу видно, кто чего стоит. Хотя это вздор: взять хоть Лаша, он парень застенчивый и робкий, но в удачные дни, когда не тушуется, продает за троих. Он сразу сказал: если его выручку будут все время подсчитывать и ему придется постоянно бояться, получится ли выполнить план, он со страху вообще ничего не продаст.

– Какая разница, – горячится Овечка, – пусть он и правда продает не так уж много, пускай он звезд с неба не хватает, но что это за люди, которые готовы из-за этого лишить человека и денег, и работы, и последней радости? Что, слабым и жить нельзя? Надо обязательно затоптать их в грязь? Оценивать человека по тому, сколько брюк он способен продать! Поглядим, далеко ли они уедут с людьми, которые только и умеют, что много продавать.

– Ого, – говорит Пиннеберг, – что-то ты разошлась, Овечка.

– Еще бы не разойтись! Такое безобразие, я просто в бешенстве!

– А им плевать: сотрудникам платят не за то, что они хорошие люди, а за то, сколько брюк они продали.

– Но это неправда! – говорит Овечка. – Это неправда, милый! Они хотят, чтобы у них работали порядочные люди, которые не только о себе думают, но хоть чуточку замечают и других. Нет, конечно, справедливость и порядочность – это все ерунда, никому они не сдались. Но то, что они вытворяют, – с рабочими уже давно, а теперь и до нас добрались, они же взращивают настоящих хищников, – это им аукнется, милый, я тебе точно говорю!

– Конечно, добром это для них не кончится, – соглашается Пиннеберг. – Рано или поздно всему этому придет конец. Ну, сама знаешь – революция и все такое… Но боже мой, Овечка, ведь у власти опять окажутся не те, кто надо! А люди, которые все это выдумывают за три тысячи марок в месяц, – они никогда не пропадут!

– Ну, не знаю, – сердито отвечает Овечка. – Но говорю тебе: если я еще раз услышу от правительства про солидарность, самопожертвование и народное единство… Это же курам на смех! Они о нас вспоминают, только когда надо идти на жертвы…

– У нас в магазине народ давно твердит, – отзывается Пиннеберг. – Мол, кто бы ни правил, мы всегда будем в дерьме.

– Ну а на выборах, – живо интересуется Овечка, – за кого твои сослуживцы намерены голосовать?

– Не знаю, – отвечает Пиннеберг. – Скорее всего, за демократов, ну, может, за социалистов, а многие наверняка и за нацистов.

– Нет уж, спасибо! – говорит Овечка. – Я для себя решила, за кого голосовать!

– И за кого же? За коммунистов?

– Конечно.

– Мы об этом подумаем, – обещает Пиннеберг. – Я тоже всегда собирался, но так ни разу за них и не проголосовал. Они знать нас не хотят, обзывают не буржуями, так белыми воротничками…

– Ну и пусть обзывают, – говорит Овечка. – Я буду голосовать за КПГ. Если прозвищ бояться, ничего в этом мире никогда не изменится.

Устав от этой темы, супруги встают из-за стола с пикшей и принимаются за посуду: Овечка ловко моет, милый вытирает.

– Ты к Путтбреезе заходил? – внезапно спрашивает Овечка. – По поводу денег?

– Все сделано, – отвечает он. – Все оплачено.

– А он что?

– Спросил, не пора ли уже сооружать подъемник.

– Вот дурень! Нашел из-за чего волноваться. Ну, пускай каждый развлекается как может. Больше ты ни на что не потратился?

– Нет, ни на что.

– Тогда скорее отложи оставшиеся деньги.

– Хорошо, – не спорит он. Открывает секретер, достает голубую вазочку, сует руку в карман, вынимает кошелек, заглядывает в вазочку и ошеломленно спрашивает: – Там что, больше ничего нет?

– Нет, – твердо говорит Овечка, глядя мужу в глаза.

– Как так? – изумляется он. – Хоть что-то должно было остаться! Не могли же у нас кончиться все деньги.

– Могли, – говорит Овечка. – И кончились. И сбережения кончились, и то, что мы получили от пенсионного фонда, тоже кончилось. Мы все потратили. Теперь будем жить только на твою зарплату.

Его недоумение растет. Не может такого быть, чтобы Овечка – Овечка! – его обманывала!

– Но еще вчера или позавчера я видел в вазе деньги! Совершенно точно там лежала купюра в пятьдесят марок и несколько купюр помельче.

– И сколько, по-твоему, там было? – интересуется она.

– Двести марок наверняка.

– Сто там было, – отвечает Овечка.

На свой просчет он внимания не обращает. Его интересует другое:

– Куда же они делись?

– Кончились, – отвечает она.

– Но… – Пиннеберг вдруг начинает злиться. – Черт побери, на что ты их потратила? Скажи уже!

– Ни на что, – отвечает она. И, поскольку он готов рвать и метать, объясняет: – Да неужели ты не понимаешь, милый: я просто убрала их подальше, на хранение. Они для нас больше не существуют. Будем жить только на твою зарплату.

– С какой стати ты их убрала? Не очень-то это красиво! Если мы условимся, что не будем их тратить, мы и так сдержим слово.

– Вот и нет, это нам как раз не по силам.

– Если мы твердо решим…

– Не сможем. Не удержимся.

– Зря ты так!

– Послушай, милый, мы ведь всегда хотели не выходить за рамки зарплаты и даже что-то откладывать, правда? Ну и где наши сбережения? Все прожили, даже те средства, на которые изначально не рассчитывали.

– Но как же так? – Супруг озадачен. – И ведь вроде бы не на широкую ногу жили.

– Как-как, – говорит она. – Перед свадьбой мы все время катались туда-сюда, в кино ходили, еще куда-то…

– И эта скотина, этот Сезам, с его пятнадцатью марками – я ему этого не забуду!

– И свадьба, – продолжает Овечка. – Тоже денег стоила.

– И первые хозяйственные приобретения. Кастрюли, приборы, метла, белье, моя постель.

– И на выходных мы часто куда-то ездили.

– И переезд в Берлин.

– Да, а потом… – Она запинается.

Но он мужественно заканчивает предложение:

– Туалетный столик. Говори как есть.

– И приданое для Малыша. И у нас еще осталось сто марок, – сияя, говорит она.

– Что ж, – говорит он, тоже удовлетворенный, – зато обустроились мы на славу! Жаловаться не на что.

– Ну, это как посмотреть, – возражает она, и тон ее меняется. – Мы, конечно, все купили, но, честно говоря, для этого необязательно было потрошить сбережения. С этого дня будем обходиться без них. Сто марок пусть лежат на черный день.

– Ничего особенного нам уже не понадобится.

– Мы и прежде каждый раз так думали. Но надежды надеждами, а жизнь сейчас нелегкая.

– Ай, да как-нибудь проживем, – отмахивается он. – Другие справляются, и мы справимся.

– Пока что не справлялись, – не сдается Овечка.

– Ох, девочка моя. – Он мрачнеет. – Неужели тебе хочется, чтобы я лишний раз злился? У меня было такое хорошее настроение, но сначала этот дурацкий разговор о нормах, которые хотят с нас требовать, а теперь и ты начинаешь…

– Милый мой. – Жена садится рядом и гладит его. – Нам нужно все это обсудить, иначе я буду переживать. Хозяева мы не слишком рачительные, денег на ветер выбросили немало…

Он нетерпеливо дергает плечом.

Но она умеет петь как сирена и знает своего мужа.

– Видишь ли, милый, очень великодушно с твоей стороны, что ты не выдавал мне определенную сумму на хозяйство, а разрешил распоряжаться всеми деньгами и, если надо, добавлять из голубой вазочки. Но в итоге я стала слишком легкомысленной и иногда залезала в сбережения без необходимости: в прошлом месяце телячьи шницели и бутылка мозельского по случаю переезда – без этого точно можно было обойтись…

– Мозельское стоило всего одну марку. Что же нам теперь, последних радостей себя лишить? – ворчит он.

– Надо искать бесплатные радости.

– Таких не бывает, – отвечает он. – Все, что приносит удовольствие, стоит денег. Хочешь выехать на природу – плати деньги! Хочешь послушать музыку – раскошеливайся. Все стоит денег, без денег ничего не бывает!

– А я вот думала про музеи, – поспешно перебивает она. – Конечно, я понимаю, нельзя только по музеям ходить, да и что мы в этом понимаем… Но все-таки с расходами надо поаккуратнее, и я вот тут даже расписала, сколько чего нам нужно в месяц. Хочешь посмотреть?

– Давай, показывай.

– И ты не будешь сердиться?

– Да как же я могу на тебя сердиться? Ясно же, что ты права. Я не умею обращаться с деньгами.

– Я тоже, – говорит она. – Придется нам обоим учиться…

И она показывает ему свой список. Его лицо проясняется, когда он начинает читать:

– Бюджет – это отлично звучит, Овечка. С бюджетом шутки плохи, придется соблюдать. Клянусь…

– Не торопись клясться, – предостерегает она.

Поначалу он читает быстро.

– Ну, что касается продуктов, – говорит он, – тут и сказать нечего. Ты на практике-то проверяла?

– Да, – отвечает она. – Все последнее время вела учет.

– Мясо, – говорит он. – Двенадцать марок. По-моему, ужасно много.

– Милый, – говорит она, – в день на нас двоих это всего-то сорок пфеннигов. И это гораздо меньше, чем ты ешь сейчас. Теперь по крайней мере два раза в неделю придется обходиться без мяса.

– Что же мы будем есть? – пугается он.

– Когда что. Чечевицу. Макароны. Перловку с черносливом.

– Боже мой, – вырывается у него.

Она делает нетерпеливый жест.

– Да все я понимаю, Овечка! Я не жалуюсь. Только прошу тебя, не говори мне заранее, когда решишь устроить день без мяса, а то я буду идти домой безо всякой радости.

Она огорченно надувает губы, но тут же спохватывается.

– Хорошо, – говорит Овечка. – Я тоже хочу делать это как можно реже. Постараюсь почаще тебя чем-нибудь радовать. Только вот… если вдруг получится не слишком вкусно, ты уж, пожалуйста, не обижайся. Я всегда кисну, когда ты киснешь, а что это за жизнь, если я скисла и ты скис?

– Кис-кис! – восклицает он. – Иди сюда, киса моя! Кисонька любимая, кисонька-красавица, иди сюда, помурлычь…

Она подныривает под его руку, довольная. Но вскоре отодвигается.

– Читай дальше, – велит супруга. – Нет, не сейчас, милый… Я хочу, чтобы ты все посмотрел. Иначе я буду переживать. И вообще…

– Что вообще? – удивляется Пиннеберг.

– Да нет, это так, вырвалось. Потом поговорим. Это не к спеху.

Но эта мысль его теперь не отпускает. Он озабочен.

– Что ты хотела сказать? Ты больше не хочешь? Слишком часто? Ты просто скажи…

– Милый, – говорит она, – милый… Не говори чепухи. Слишком часто… вот выдумал!

– Но ведь ты что-то подобное хотела сказать, – настаивает он.

– Я хотела сказать совершенно другое, – защищается она. – В книге, – она бросает взгляд на секретер, – написано, что на поздних сроках лучше не надо. Мол, и неудобно, и женщине уже не нравится, и ребенку неполезно… Но… – Она смеется. – Наверное, это время еще не настало. Пока что… – Она делает паузу. – Мне нравится.

Но его это не утешает: опять ему мерещится какая-то угроза, расшатывающая счастливую основу его существования.

– И сколько времени нельзя? – спрашивает он.

– Ой, не помню. То ли шесть недель, то ли восемь…

Он бросает на нее уничтожающий взгляд. Во всем его ограничивают, всего лишают! И мяса не дают, и вообще. Он хватает книгу и принимается листать.

– Ай, оставь это! – негодует она. – Еще не скоро!

Но он уже нашел нужное место.

– Три месяца минимум, – говорит он, совершенно раздавленный.

– Ну и ладно, – отвечает она. – У меня, видимо, это наступит позже, чем у других, – по крайней мере, пока я ничего такого не чувствую. Да закрой ты уже эту дурацкую книжку!

Но он читает дальше, его брови ползут и ползут вверх, пока весь лоб не сминается от изумления.

– Ого, а потом опять воздерживаться, – ошарашенно говорит он. – Еще восемь недель. То есть, скажем, десять недель и восемь – восемнадцать недель… Ты мне скажи, зачем мы вообще поженились?

Она с улыбкой смотрит на него и молчит. И он тоже начинает улыбаться.

– Господи боже, – говорит он, – как меняется мир! Кто бы мог подумать! И все из-за Малыша, все ради него. Наверное, это такая подготовка к отцовству. – Он ухмыляется. – Дитя мое! За что же ты так со мной? Придется изворачиваться. Куда деваться, я отец!

– Вот именно! – смеется она. – А сколько тебе еще предстоит узнать!

– Хорошо, что теперь я в курсе. – Он с улыбкой смотрит на нее. – С сегодняшнего дня, Эмма Пиннеберг, начинаем работать над созданием собственного страхового фонда.

– Я-то всегда за, – говорит она. – Но дочитай до конца проект бюджета! Иначе ни до какого фонда дело не дойдет.

Но он уже не может говорить о насущном. Он ругается на налоги, а между делом целует жену.

– Из профсоюза я, пожалуй, выйду, – заявляет он.

– Не торопись, – говорит она. – Пусть сначала выплатят пособие по беременности, родам и кормлению – у них эти суммы побольше, чем в больничной кассе.

– Точно, – говорит он. – А это что? Моющие средства?

– Ну, мыло, зубная паста, всякое для стирки. И стрижка тоже сюда.

– Стрижка – да уж, куда без нее, девочка моя. А вот это что такое – три марки в месяц на досуг? Это что же за досуг ты такой запланировала, аж на три марки в месяц?

– Пока что никакого, – отвечает она. – Ах, милый, я просто подумала… Так хочется раз в жизни погулять по-настоящему, как богачи! Чтобы вообще о деньгах не думать!

– Это на три-то марки?

– Мы каждый месяц будем их откладывать. И когда накопится приличная сумма – все равно из-за Малыша я никуда пока пойти не смогу, – ну, марок двадцать или тридцать… Тут-то мы и устроим себе праздник!

Он смотрит на нее испытующе, вид у него несколько опечаленный.

– Раз в год? – спрашивает он.

Но на этот раз она ничего не замечает.

– Да, я думаю, через годик. Чем больше денег накопится, тем лучше. И мы как пойдем ими сорить! Закатим такую гулянку!

– И что же это будет за гулянка? – любопытствует Йоханнес.

– Ну, сперва пойдем в театр. Я никогда не была в опере, очень хочется хоть разок оперу послушать. Потом поедим где-нибудь, вкусно и дорого – ведь после театра люди всегда идут в ресторан, правда же? А потом пойдем в варьете, а после варьете в бар – боже, милый мой, я уже предвкушаю, как все будет, я каждый месяц буду радоваться, откладывая эти три марки!

– Удивительно, – говорит он. – Никогда не думал, что ты грезишь о таких радостях.

– Что же тут удивительного? – пожимает плечами Овечка. – Естественно, мне хочется попробовать. Я же отродясь в таких местах не бывала. Ты-то в холостяцкие годы наверняка нагулялся.

– Конечно, ты права… – медленно говорит Пиннеберг и замолкает. И вдруг в ярости ударяет кулаком по столу. – Господи, вот проклятье! – кричит он.

– Что с тобой? – пугается она. – Что такое, милый?

– Да ничего, – бурчит он. – Как все устроено в этом мире – зла не хватает!

– А, ты про других? Не думай о них. Все равно это бесполезно. А теперь распишись, милый, что обязуешься придерживаться бюджета.

Он берет ручку и расписывается.

Надушенная елка и мать двоих детей. Хайльбутт говорит: «Вы смелые ребята». Но такие ли уж мы смелые?

Рождество пришло и ушло. Отпраздновали они тихо, скромно, с елочкой в горшке; Пиннебергу достались галстук, рубашка и гамаши, Овечке – бандаж для беременных и флакон одеколона.

– Я не хочу, чтобы у тебя отвис живот, – сказал муж. – Хочу, чтобы вся красота моей жены осталась при ней.

– В следующем году Малыш будет любоваться елочкой вместе с нами, – произнесла Овечка.

А еще была вонь, и флакончик одеколона закончился в тот же вечер.

Бедность усложняет все. Овечка ловко придумала насчет елки в горшке: она намеревалась ее подрастить и весной пересадить, чтобы в следующем году эта елочка радовала Малыша. Она будет расти с ним наперегонки, становиться все выше и роскошнее, сопровождать их от одного Рождества до другого – их первая и единственная елка. Так предполагалось.

Для Пиннеберга елка должна была стать сюрпризом, и Овечка спрятала ее на крыше кинозала в самом темном углу. Бог знает, как до нее добралась кошка – Овечка знать не знала, что тут вообще водятся кошки. Но кошки, очевидно, водились: Овечка нашла кошачий привет в горшке, когда хотела украсить деревце, и привет этот отчаянно вонял. Овечка убрала все, что могла, и почистила, и попрыскала, и все равно, после того как завершилась официальная часть с поцелуем, обменом взглядами и любованием подарками, – все равно после этого милый заметил:

– Слушай, тут как-то странно пахнет.

Овечка объяснила, в чем дело, милый заулыбался и сказал:

– Не беда.

Затем открыл одеколон и прыснул немного на горшок.

Ах, сколько еще раз он прыскал в тот вечер, и кошачью вонь вроде бы удавалось заглушить, но потом она победоносно возвращалась; и вот уже флакончик опустел, а кошкой все равно воняло. В конце концов они еще в сочельник выставили деревце за дверь. Запах не брало ничто.

В первый день Рождества, рано утром, Пиннеберг украл из Малого Тиргартена горсть садовой земли. Елочку они пересадили, но, во-первых, от нее все равно воняло, а во-вторых, тут-то и выяснилось, что это не выращенное в горшке деревце, а калека, которой садовник обкромсал все корни, чтобы впихнуть в горшок. Дольше пары недель не продержится.

– Такие, как мы, – сказал Пиннеберг, настрой у него был обреченный, – всегда попадают впросак.

– Ну, не всегда, – с улыбкой возразила Овечка.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, с тобой я не промахнулась.

Рождество прошло. Иногда Овечка удивлялась, что фрау Мия Пиннеберг так и не дала о себе знать. Все-таки родной сын. А выяснить новый адрес нетрудно – достаточно зайти в полицейский участок. Пиннеберги зарегистрировались как положено, официально они проживают в квартире столяра Путтбреезе. Но нет, ни слуху ни духу. Овечка поняла бы, если бы в один прекрасный день мама явилась к ним и все высказала. Ведь у нее наверняка было что сказать. Но мама так и не пришла. И Овечка постепенно свыклась с мыслью, что больше ей не доведется перемолвиться словечком с фрау Мией Пиннеберг. Хотя живут они в двух шагах друг от друга и в любой день могут случайно столкнуться в лавке мясника. Впрочем, Овечка подозревала, что даже тогда фрау Пиннеберг не удостоит ее разговором – слишком уж обидели ее неблагодарные дети. Да и, по совести говоря, Овечка считала, что она права: во-первых, именно благодаря ей милый получил работу, а во-вторых, жили-то они у нее бесплатно, пусть она об этом и не знала.

В остальном декабрь был хорошим месяцем: несмотря на рождественские торжества, Пиннеберги не вышли за пределы бюджета. Они радовались как дети.

– Значит, мы можем! Вот видишь! Несмотря на Рождество!

И строили планы, как в следующие месяцы распорядятся сэкономленными деньгами.

Но январь выдался мрачный, темный, гнетущий. В декабре герр Шпаннфусс, нанятый Манделем «оптимизатор», только присматривался к вверенному ему предприятию, а в январе развернул бурную деятельность. Норма продаж для каждого продавца в отделе мужской одежды была установлена в двадцатисемикратном размере относительно месячной зарплаты, по какому случаю герр Шпаннфусс даже произнес впечатляющую речь. Мол, все это в интересах самих сотрудников, ведь теперь каждый увидит математическое доказательство того, что его оценивают по заслугам…

– Довольно подлизываться и подмазываться, конец аморальному заискиванию перед начальством! – гремел герр Шпаннфусс. – Покажите мне вашу чековую книжку, и я скажу, кто вы такой!

Сотрудники слушали с хмурыми лицами. Может, те из них, кто дружил поближе, и пошептались насчет этого спича, но громко никто высказываться не стал.

Однако когда Кесслер в конце января переписал на себя две продажи Лаша, начался ропот. Лаш уже двадцать пятого выполнил свою норму, а Кесслеру даже двадцать девятого не хватало трехсот марок. И когда Лаш тридцатого один за другим продал два костюма, Кесслер предложил ему по пять марок за каждую продажу, если тот запишет их на него. Лаш согласился.

Все это всплыло не сразу; первым, разумеется, о сделке узнал герр Шпаннфусс – каким образом, так и осталось неясным. Герру Лашу ясно дали понять, что лучше бы ему уволиться по собственному, а герру Кесслеру вынесли предупреждение, и он на каждом углу рассказывал, какую головомойку ему устроили.

Что касается Пиннеберга, в январе он легко выполнил свою норму.

– Пусть подавятся! – самоуверенно заявил он.

Все ждали, что февральскую норму снизят, ведь в феврале двадцать четыре рабочих дня, тогда как в январе двадцать семь. К тому же в январе была распродажа. Самые смелые даже заговорили об этом с герром Шпаннфуссом, на что герр Шпаннфусс ответил доброжелательно и обстоятельно.

– Поймите же, господа, – сказал он, – любое, даже такое мелкое, изменение собьет сотрудников с толку. Если я изменю норму в вашем отделе, придется менять ее и в других. И дело не в том, что перерасчеты – лишняя работа, к слову сказать, в данном случае совершенно непродуктивная, дело в том, что я не хочу сеять смуту. Да, господа, осознаете вы это или нет, но все ваше существо, ваш организм, ваша работоспособность, ваша энергия уже нацелены на двадцатисемикратную норму. Любое снижение нормы – это снижение вашей производительности труда, и вы сами об этом пожалеете. Я твердо верю, что каждый из вас норму выполнит и даже перевыполнит. Несомненно, вы и в мертвый сезон успешно справитесь с поставленными задачами. Вот так, господа!

Он обвел собравшихся пронизывающим, многозначительным взглядом и удалился.

Однако моральные последствия предложенных им мер оказались вовсе не такими, как полагал Шпаннфусс: под девизом «Спасайся кто может» продавцы дружно ринулись в атаку на покупателей, и посетители универмага Манделя, забредя ненароком в отдел готового мужского платья, к изумлению своему, оказывались в кольце бледных, перекошенных любезными гримасами физиономий.

– Прошу вас, господин, не угодно ли…

Все это напоминало квартал красных фонарей, и каждый продавец злорадствовал, когда удавалось увести клиента из-под носа у коллег.

Пиннеберг не мог оставаться в стороне, Пиннеберг участвовал в атаках.

За этот февраль Овечка научилась улыбаться так, чтобы улыбка не бросалась в глаза, иначе он злился, если приходил домой не в духе. Она научилась молча ждать, пока он заговорит, потому что случайное слово могло вывести его из себя и он начинал на чем свет стоит клясть этих кровопийц, которые людей превращают в животных, – засунуть бы им бомбу в задницы!

Числу к двадцатому он совсем пал духом, заразившись унынием от сослуживцев, утратил веру в себя, два раза упустил покупателя и больше ничего продать не мог.

Как-то они лежали в постели, она обнимала его, прижимала к себе, он неудержимо рыдал, а она сжимала его в объятиях и твердила:

– Милый, даже если ты потеряешь работу, не теряй мужества, не давай им себя растоптать! Я жаловаться не буду, никогда-никогда, клянусь!

На следующий день он был спокоен, хотя и подавлен. А через несколько дней сообщил, что Хайльбутт подкинул на его счет четыреста марок – Хайльбутт, единственный, кто не поддался всеобщему психозу, кто не кидался на покупателей, а жил и работал, словно ничего не изменилось, и даже Шпаннфусса однажды осадил. Рассказывая об этом случае, Пиннеберг весь лучился торжеством.

– Послушайте, герр Хайльбутт, – с улыбкой сказал тогда герр Шпаннфусс. – Мне известно, что вы слывете человеком большого ума. Посему беру на себя смелость полюбопытствовать: может быть, у вас имеются какие-либо соображения по поводу дополнительных мер экономии?

– Разумеется, – ответил Хайльбутт, устремив на тирана взгляд темных миндалевидных глаз. – Конечно, я тоже об этом задумывался.

– И к каким выводам пришли?

– Я предлагаю уволить всех сотрудников, которые получают больше четырехсот марок.

И герр Шпаннфусс, к вящей радости Пиннеберга, спешно удалился.

Ах, Овечка все прекрасно понимала. Дело было не только в страхе, охватившем магазин. Возможно, милый так легко бы ему не поддался, если бы не лишился доступа к ней. Именно это его больше всего угнетало. Она отяжелела, раздобрела; укладываясь в постель, она отдельно укладывала свой живот, его приходилось пристраивать очень тщательно, не то будет мешать и заснуть не удастся.

Милый к ней привык. Она всегда замечала, когда он расстроен, и теперь, когда он вынужден был обходиться без нее, беспокойство охватывало его гораздо чаще. Овечка помогала ему чем могла, но все это было не то, а по-другому она не умела, это было противно ее природе. Если бы она могла захотеть! Как часто она готова была сказать: «Поищи себе кого-нибудь на стороне», и если так этого и не сказала, то не из ханжества и не из ревности, а из-за денег. Только из-за денег.

Впрочем, это вряд ли помогло бы. Потому что ее чувствами владел теперь не только тот милый, ради которого она жила, но и этот, другой, еще не рожденный, но уже предъявляющий на нее права. И когда милый рассказывал о своих тревогах, она слушала, и утешала, и сопереживала, но, если совсем начистоту, близко к сердцу не принимала. Малыша волновать не следует. Малыша волновать нельзя. Он там, внутри, такой сильный и полный жизни, нет, не сейчас, а что ей остается? Двое мужчин… Ерунда, все ерунда! И вот уже милый где-то далеко, а она витает в иных краях. И поддакивает, и гладит его («О боже, ну нельзя же быть такой черствой!»), и снова уносится прочь.

Итак, она идет в постель, свет еще не погашен, милый еще ворочается. А ей бы уже прилечь, поясница болит ужасно. Наконец улегшись, Овечка задирает рубашку и лежит почти голая и смотрит на живот.

И вскоре – долго ждать обычно не приходится – видит, как живот шевелится и вздрагивает, и дыхание у нее перехватывает.

– Ох, милый! – восклицает она. – Малыш меня сейчас так пнул! Совсем парень распоясался!

Да, он живет внутри ее, он, похоже, бойкий, резвый мальчишка, он толкается и пинается, с кишечными газами это уже никак не спутаешь.

– Да посмотри же, милый! – призывает она. – Вот же, прямо видно!

– Да? – бормочет он и нерешительно придвигается поближе.

Затаившись, они ждут, и вдруг она восклицает:

– Вот, смотри, вот! – И замечает, что он вообще не смотрит на живот, а смотрит на ее грудь, полную, налитую, отяжелевшую.

– Ох, какая я гадкая, милый, – бормочет она и опускает рубашку.

– Да ну что ты! – возражает он. – Это я осел! – И опять принимается возиться в полумраке.

Так они и живут, и, хотя потом ей стыдно, она ничего не может с собой поделать, ей нужно видеть его, своего Малыша, как он тычется и ворочается, видеть и думать: вот уже скоро. Скоро. Она бы и рада в такие минуты остаться одна, но у них две комнаты со снятой дверью, поэтому от настроений одного другому не скрыться, и ничего тут не поделаешь.

Однажды, один-единственный раз, к ним заглядывает Хайльбутт. Уже невооруженным глазом видно, что они ждут ребенка, и внезапно выясняется, что милый до сих пор об этом ни словом не обмолвился. Овечка удивлена. Но Хайльбутт не смущается: он подшучивает, с интересом расспрашивает, как оно все, ведь сам он холостяк и его заботы в этой сфере всегда ограничивались тем, чтобы подружка вовремя извлекала свои марлечки. И пока, слава богу, проблем не возникало. Так что Хайльбутт находит все это весьма занятным, он принимает живое участие в их заботах и, возможно, вспоминает о четырехстах марках и своих чеках, которыми помог Пиннебергу. Подняв чашку с чаем, он провозглашает:

– За Малыша!

И, ставя чашку обратно, добавляет:

– А вы смелые ребята.

Вечером, когда супруги ложатся спать и свет уже потушен, Пиннеберг вспоминает об этом:

– Обратила внимание, как Хайльбутт сказал: «Вы смелые ребята»?

– Да, – отвечает Овечка.

И оба погружаются в молчание.

Но Овечка еще долго об этом думает: такие ли они смелые? А может, если бы не близящаяся встреча с Малышом, им жилось бы куда тоскливее? Надо будет как-нибудь поговорить об этом с милым, спросить, что он по этому поводу думает… но не сейчас.

Милому нужно пообедать, а Лизе – поучиться. А вдруг я больше никогда ее не увижу?

Пиннеберг идет домой из универмага Манделя, сейчас разгар субботы, с часу дня он свободен. Он медленно шагает по Шпреебрюкке в сторону вокзала и, поднявшись на мост, бросает взгляд на парк и дворец Бельвю.

Весна в этом году ранняя: хотя на дворе только середина марта, кусты уже зазеленели, теплый воздух нежен. «Поскорее бы Овечка разродилась, – думает Пиннеберг, – тогда можно будет выходить гулять. Ожидание выматывает. Давай уже, поторопись, мы заждались тебя, герр… Малыш!»

Утки на Шпрее тоже радуются, носятся кильватерным строем туда-сюда незнамо зачем – похоже, купание доставляет им удовольствие. И громко крякают.

– Ну конечно, – говорит Пиннеберг, – в тепле-то всем сразу веселей. Если бы еще в магазине было не так кисло…

Он медленно идет по Кальвинштрассе, пальто у него нараспашку, дует легкий ветерок. По хорошей погоде жить легче. Уж поскорее бы!

Он пересекает Альт-Моабит, делает еще пару шагов, торговец предлагает ему букет ландышей, но нет, как бы ни хотелось, выходить за рамки бюджета нельзя. И вот двор, гаражная дверь, она открыта. Мастер Путтбреезе таскает мебель.

– А, молодой человек! – говорит он и щурит красные глазки, глядя из темноты на солнечный свет. – Уже отец?

– Пока нет, – говорит Пиннеберг. – Но скоро.

– Вечно тянут кота за хвост, бабы эти, – говорит Путтбреезе. От него разит коньяком. – До чего оно все подло устроено, как погляжу! Прямо-таки дерьмово! Вы представьте себе, молодой человек, ведь это же ничего, так, одна секунда. Да даже не секунда – фьюить, и готово… И что? И вот вы уже в кандалах и колодках на всю оставшуюся жизнь. Сперва девять месяцев ждете ребенка, потом ждете, когда он заговорит, потом – когда в школу пойдет, – дальше одно сплошное ожидание, а ваша жизнь кончена, и все из-за одного какого-то фьюить…

– Да уж, – говорит Пиннеберг. – Обедать пора, мастер, я ужасно проголодался.

– Но ведь хорошо же было, а, молодой человек? – продолжает герр Путтбреезе. – И поди не один раз вы этот фьюить делали… Конечно, не один, так уж мы устроены!

И он бьет себя в грудь. Пиннеберг ускользает в темноту, к лестнице.

Овечка встречает его улыбкой. Каждый день он приходит домой с чувством, что за это время что-то наверняка произошло, но оно все никак не происходит. Хотя куда уж дальше – живот у Овечки грандиозный, тугой как барабан, некогда прекрасная белая кожа вся испещрена густой сеткой синих и красных сосудов.

– Здравствуй, жена, – говорит Пиннеберг, целуя ее.

– Здравствуй, муж, – говорит она. – Курить не начинай. Сразу сядем обедать.

– Боже мой, – тянет он, – а так хочется сигаретку! Минутка у меня хоть есть?

– Конечно, – говорит она и садится на стул. – Ну, как дела?

– Да как обычно. А у тебя?

– Тоже как обычно.

Пиннеберг вздыхает:

– А он не торопится…

– Ничего, милый, по сравнению с тем, сколько мы уже ждем…

– Глупо, конечно, – говорит он после паузы, – никого-то мы не знаем! Даже спросить не у кого. Вот как ты поймешь, что схватки начались? Решишь еще, чего доброго, что у тебя просто несварение.

– Да нет, я думаю, это ни с чем не спутаешь.

– А вдруг ты поймешь слишком поздно и мы уже не сможем тебя отсюда спустить?

– Я сама спущусь, не сомневайся. Еще как спущусь, милый!

Сигарета выкурена, они садятся за стол.

– Ничего себе, – говорит Пиннеберг. – Котлеты… это же воскресная еда.

– Свинина нынче дешевая, – словно оправдываясь, отвечает она. – И я заодно нажарила на завтра, чтобы мы побольше времени могли провести вместе.

– Я тут подумал, – говорит он, – может, прогуляемся потихонечку к Шлосспарку? Там сейчас такая красота!

– Завтра утром, милый, завтра утром.

Они начинают мыть посуду. И едва Овечка берет тарелку, как вдруг широко раскрывает рот и издает стон; ее лицо белеет, потом сереет, а потом становится ярко-красным.

– Что с тобой, Овечка? – в ужасе спрашивает он, усаживая ее в плетеное кресло.

– Схватки, – только и может прошептать она в ответ, и больше уже не обращает на него внимания: сидит, нагнувшись вперед, по-прежнему с тарелкой в руке.

Он стоит перед ней, совершенно растерянный, косится то на окно, то на дверь, ему хочется убежать куда подальше. Гладит ее по плечу – может, врача? Аккуратно забирает тарелку.

Тут Овечка выпрямляется, краски возвращаются, она утирает лицо.

– Овечка, – шепчет он. – Овечка моя…

– Да, – говорит она и улыбается. – Видимо, пора нам выдвигаться. В прошлый раз между схватками прошел целый час. А в этот только сорок минут. Я думала, мы еще успеем помыть посуду.

– И ты мне ни слова не сказала!

– Еще полно времени. Когда до дела дойдет, схватки будут каждую минуту. Возьми вон там мой чемоданчик. Я уже все собрала.

– Ты должна была мне сказать! – упорствует он.

– Ты бы тогда ни куска не проглотил. На тебе и так лица нет, когда ты с работы приходишь.

– Пошли скорей!

– Да, – говорит она и еще раз окидывает взглядом комнату. На лице у нее странная, светлая, задумчивая улыбка. – Да уж, посуду тебе придется помыть самому. И правда же, ты будешь содержать наше гнездышко в чистоте? Конечно, хлопотно, зато я буду спокойна…

– Овечка, – только и может выговорить он. – Овечка!

Они идут в темноте по крыше кинозала, Овечка еще раз бросает взгляд назад, на окошко в двери, на котором висит белая занавеска.

– Ну, вперед, – говорит она. – Давай-ка ты лучше первый спускайся. Надеюсь, меня не прихватит прямо на лестнице.

– Но ты же сама сказала, – с упреком начинает он, – что только через сорок минут…

– Да разве тут угадаешь? – откликается она. – Вдруг он сейчас ускорится. Хотя лучше пусть погодит немножко: в воскресенье родишься – счастье на всю жизнь!

И они сползают вниз.

Все складывается удачно, даже герра Путтбреезе, по счастью, нигде не видно.

– Слава богу, – говорит милый. – Только его пьяного трепа мне не хватало!

И вот они уже на Альт-Моабит: звенят трамваи, катят автобусы.

– Может, давай лучше на трамвае? Или такси возьмем?

– Еще чего, тут два шага идти, у меня сейчас ничего не болит. Да и незачем деньгами сорить, теперь все и впрямь серьезно.

Она улыбается, произнося эти слова, и гладит его по руке, но он чувствует: теперь все и впрямь серьезно.

Очень медленно, но целеустремленно идут они в лучах чудесного мартовского солнца. Некоторые мужчины бросают на Овечку сальные взгляды, другие как будто пугаются, а третьи словно прячут ухмылку. Женщины все как одна смотрят иначе: серьезно и участливо, словно разделяют ее боль.

Пиннеберг мучительно раздумывает, борется с собой и наконец собирается с духом.

– Решено! – заявляет он.

– Ты о чем, милый?

– Я тебе потом скажу. В самом конце. Я кое-что решил.

– Хорошо, – говорит она. – Но вообще-то ничего решать не надо. Я тебя люблю таким, какой ты есть.

Вот и Малый Тиргартен – его они проходят насквозь, и вот уже виднеются больничные ворота, но до них не дотянуть, приходится свернуть к скамейке. Там уже сидят пять или шесть женщин, они тут же сдвигаются, тут же все понимают.

Овечка сидит, закрыв глаза и скрючившись, но и при таких обстоятельствах не теряет достоинства. Пиннеберг стоит над ней, смущенный, беспомощный, с чемоданом в руке.

Расплывшаяся толстуха говорит низким голосом:

– Держитесь, голубушка, если совсем никак, вас на носилках дотащат.

Вклинивается молодая:

– С ее-то телосложением так и будет! Ей бы еще малость растолстеть…

Все смотрят на нее осуждающе.

– По нынешним временам за счастье почитать надо, когда удается кой-какой жирок на ребрах нарастить. Нечего завидовать.

– Я и не думала! – защищается молодая.

Но на нее больше никто не обращает внимания.

Брюнетка с острым носом меланхолично говорит:

– Вот она, жизнь. Мужикам бы только свое удовольствие получить, а мы потом страдай…

А другая, постарше, с желтым лицом, подзывает дочку – пухлую девчушку лет тринадцати:

– Вот, посмотри, так и с тобой будет, если начнешь с мужиками путаться. Гляди, Лиза, и запоминай, тебе не повредит. Хоть знать будешь, за что тебя отец из дому выгонит.

Схватка тем временем проходит. Овечка, словно очнувшись, обводит взглядом женские лица и пытается выдавить улыбку.

– Скоро опять прихватит, – говорит она. – Пойдем скорее, милый. Что, плохо дело?

– Боже мой, – только и отвечает он.

– Да, вы уж поторопитесь в больницу, – говорит толстуха. – Роды первые?

Овечка кивает.

– Ну, с первыми все не так быстро. Вот потом – там уж никогда не знаешь, как пойдет. Я, помнится, ждала…

Пиннеберги уже двигаются дальше, шажок за шажком, но женщины едва замечают их уход – им теперь есть о чем поговорить.

– Послушай, Овечка… – робко говорит Йоханнес.

– Что такое? Не стесняйся, спрашивай.

– Ты же не думаешь так, как эта тетка сказала, – что все это только ради моего удовольствия?

– Глупости, – отвечает Овечка, коротко, но с таким пылом, что он полностью удовлетворен.

Совершенно сбитый с толку, он впервые в жизни не знает, что сделать, что сказать и чем помочь. Ему страшно: предстоит переходить дорогу на Турмштрассе! Но все обходится благополучно, Овечка потихоньку ковыляет вперед. Вот уже и арка ворот, и толстый вахтер:

– Рожаете? Прием слева.

– А можно нам сразу… – озабоченно и серьезно говорит Пиннеберг. – Схватки уже вовсю. Может быть, какую-то койку…

– Господи, – говорит вахтер, – да это же не одной минуты дело! – Они медленно взбираются по ступенькам, ведущим к приемному покою. – Была у нас тут одна недавно, боялась, что прямо у меня в проходной родит, а потом еще четырнадцать дней у нас лежала, и снова домой выписалась, и еще две недели дома сидела. Люди совсем считать не умеют!

Дверь в приемный покой открывается, там сидит акушерка. Ах, никому и дела нет, что пришли Пиннеберги с намерением положить начало настоящей семье, – а ведь сегодня, в конце концов, это случается не так часто, как в былые времена.

Но здесь оно обычное.

– Рожаем? – спрашивает медсестра. – Не знаю, по-моему, у нас свободных коек не осталось. Придется нам отправить вас еще куда-нибудь. Идти можете?

– Но послушайте… – Пиннеберг закипает.

Однако сестра уже звонит куда-то по телефону. А повесив трубку, говорит:

– Койка освободится завтра утром. Пока что можете остаться. Какие промежутки между схватками?

– Но позвольте, – возмущается Пиннеберг, – у жены схватки каждые пятнадцать минут! Она не может до утра ждать койку.

Акушерка смеется – да, в прямом смысле слова поднимает его на смех.

– Первые роды, да? – спрашивает она у Овечки, и та кивает. – Сначала мы вас, само собой, в родовую положим, а потом, – сострадательно объясняет она Пиннебергу, – а потом, когда родит, там, глядишь, и койка найдется. – И другим тоном: – Поживее, молодой человек, вам еще бумаги заполнять. Когда заполните, снова приводите жену сюда.

Слава богу, оформление много времени не занимает.

– Нет, платить ничего не нужно. Распишитесь вот здесь, что за покрытием расходов обращаться в больничную кассу. Они перечислят средства напрямую. Отлично. Готово.

У Овечки тем временем снова схватки.

– Ну, потихоньку начинается, – сообщает медсестра. – Но раньше десяти-одиннадцати вечера вряд ли…

– Так долго? – спрашивает Овечка, отрешенно глядя на акушерку.

Взгляд у нее стал совсем другой, думает Пиннеберг: словно она совсем одна, вдали от других людей, даже от него, и сосредоточена только на себе. – Так долго? – повторяет она.

– Ну, – говорит акушерка, – может, и быстрее управитесь. Вы крепкая. Некоторые за пару часов разрешаются, а некоторым суток не хватает.

– Сутки, – повторяет Овечка совсем потерянно. – Ну, пора идти, милый…

Они встают и бредут дальше. Оказывается, родильное отделение – это самый дальний из больничных корпусов, до него еще тащиться и тащиться. Пиннеберг и рад бы развлечь Овечку разговорами: уж больно она притихла, замкнулась, на лбу – задумчивая складка; похоже, все ее мысли занимают упомянутые акушеркой сутки.

Сейчас четыре часа дня, а койка освободится только к утру, значит, врачи рассчитывают, что все это время она проведет в родовой палате. С другой стороны, акушерка сказала про десять-одиннадцать часов вечера, получается еще шесть-семь часов.

– Послушай, Овечка… – начинает он, страстно желая объяснить ей, какое это подлое скотство, что живому человеку приходится так мучиться! Но этого он не говорит, а признается только: – Мне так хочется тебя хоть немножко отвлечь. Но ничего в голову не идет. Все время об одном думаю.

– Не надо ничего говорить, милый, – отвечает она. – И беспокоиться тоже не надо. В этот раз я точно могу сказать: другие как-то справляются, и я справлюсь.

– Ну да, – бормочет он. – Конечно… Но все-таки…

И вот они уже в родильном отделении.

Крупная белокурая акушерка как раз идет мимо, оборачивается, увидев новоприбывших, и ей, видимо, сразу нравится Овечка (Овечка нравится всем хорошим людям), потому что она хватает ее за плечо и радостно говорит:

– Ага, милочка, да вы никак к нам? Вот и славно! – И снова вопрос, который здесь задают постоянно: – Роды первые?

Она поворачивается к Пиннебергу:

– Ну что ж, жену я у вас забираю. Да не смотрите так испуганно, конечно, можете попрощаться. И заберите все ее вещи, ничего не забудьте. Принесете через восемь дней, на выписку.

И она уводит Овечку под руку, Овечка еще раз кивает ему на прощание через плечо и наконец исчезает в этом цеху, где производством детей на свет занимаются профессионалы. А Пиннеберг остается.

Он снова диктует их личные данные пожилой старшей сестре, очень строгой на вид, и думает: «Только бы Овечка попала не к ней, эта седая наверняка на нее наорет, если Овечка что-то сделает не так». И он лебезит, пытаясь завоевать ее расположение, и ужасно стыдится, что не помнит, когда у Овечки день рождения.

– Вечная история, – говорит сестра. – Ни один мужчина не знает.

Это прозвучало бы даже утешительно, если бы не «вечная история».

– Что ж, а теперь можете попрощаться с женой.

И он входит в длинное узкое помещение, заставленное всевозможными аппаратами, о предназначении которых можно только догадываться. Там сидит Овечка в длинной белой рубахе и улыбается ему. Она похожа на маленькую девочку: разрумянившаяся, с распущенными светлыми волосами и как будто немного стесняется.

– Ну, прощайтесь, – говорит старшая сестра и топчется у двери.

И он наклоняется к Овечке, и перво-наперво ему бросается в глаза, какие симпатичные синие вено́чки у нее на рубашке, так весело смотрятся. Но когда она обнимает его за шею и притягивает к себе, он вдруг видит, что никакие это не веночки, а идущая по кругу надпись: «Гор. больницы Берлина».

А вторая его мысль была о том, что пахнет здесь, честно говоря, не очень… Овечка произносит:

– Ну вот, мой милый, значит, уже сегодня вечером, ну а уж к утру наверняка. Жду не дождусь, когда увижу Малыша.

Но она говорит это, наверное, лишь для того, чтобы его отвлечь.

И он чего только ей не нашептывает, пока акушерка наконец не выдерживает:

– Будет вам, герр Пиннеберг!

А Овечку спрашивает:

– Ну как, подействовала клизма?

Овечка становится красная как рак и кивает, и только тут до него доходит, что Овечка все то время, что они прощались, сидела на унитазе, и он тоже краснеет, хотя сам понимает, что это глупо.

– Звоните в любое время, герр Пиннеберг, хоть ночью, – говорит старшая сестра. – И вот вам вещи жены.

Пиннеберг бредет прочь, чувствуя себя несчастным, наверное, потому, что впервые за время супружества он оставил Овечку на чужих людей и теперь ей надо пережить то, чего он с ней вместе пережить не может. Может, лучше было акушерку на дом позвать? Тогда он мог бы быть рядом…

Малый Тиргартен. Нет, тех женщин на скамейке уже и след простыл, а он бы охотно с ними поболтал. И Путтбреезе не видать, с ним тоже не поговоришь – придется сидеть в одиночестве в своей комнатушке.

И вот он стоит, засучив рукава и в Овечкином фартуке, и моет посуду, которую они не домыли, и вдруг произносит очень медленно:

– А вдруг я ее больше никогда не увижу? Ведь иногда такое бывает. И не так уж редко…

Немытой посуды слишком мало!

Сотворение Малыша.

Овечка тоже будет кричать

Непросто стоять в опустевшей квартире над недомытой посудой и думать: «А вдруг я ее больше никогда не увижу?» Для Пиннеберга, по крайней мере, это было совсем непросто. Сначала хоть посуда отвлекала, он за нее держался, мыл медленно и тщательно, каждую кастрюльку до блеска полировал «Атой», тер соломенной мочалкой, трудился на совесть. А мысли двигались по кругу: рубашка в синих венка́х из букв, ее нежное детское личико, а теперь всё?

Нет.

Он вспоминает, что давно хотел обить войлоком дверь, для тепла, чтобы не тянуло в щели, но руки все не доходили, войлок так и лежит с начала зимы, и гвозди тоже, – и принимается за работу. Хорошенько прилаживает войлочную ленту, временно ее закрепляет и проверяет, закрывается ли дверь. Дверь закрывается. Тогда он прибивает ленту как следует, гвоздь за гвоздем, времени у него полно, раньше семи звонить не имеет смысла. Да и звонить он не будет – лучше сходит. И сэкономит свои гроши, и узнает, вполне возможно, больше. Может, даже увидеть ее удастся.

А вдруг он никогда больше ее не увидит?

Остается только перевесить ее платья, они так приятно пахнут Овечкой, он всегда любил ее запах. Конечно, он был с ней недостаточно ласков, и часто на нее срывался, и его мало заботило то, что волновало ее. И все в таком духе. Разумеется, любой мужчина не может не думать о случаях, когда вдруг оказывается слишком поздно, – вечная история, как сказала старшая сестра. Действительно – вечная. Бессмысленные угрызения.

Пять пятнадцать. Из больницы он ушел всего час назад, а все дела уже переделаны. На миг даже мелькает мысль пойти в пивную и заказать пару кружек, но нет, денег у них на это нет. И потом, это трусость.

Он бросается на большой клеенчатый диван и долго лежит, спрятав лицо в ладонях, лежит не шевелясь. Да, он маленькое, жалкое существо, ничтожество, он кричал, и скандалил, и пихался локтями, пытаясь защитить свое место в жизни, но заслужил ли он это место? Ведь он полное ничтожество. И из-за него она теперь мучается. Если бы он не… будь он не такой… если бы он всегда…

Он лежит и… не сказать что думает, оно само в нем думается, он никак этому не способствует.

Даже если лежишь в своей комнатке на Северо-Западе Берлина, на клеенчатом диване под окном, выходящим в сад, шум города до тебя все равно доберется, но тысячи звуков тогда сплавляются в один общий шум, который накатывает и опадает, грохочет и затихает, словно развеянный ветром.

Пиннеберг лежит, шум подбегает и поднимает его, а потом медленно опускает – он чувствует, как прохладная клеенка касается лица. Будто ветер, свежий морской ветер, который налетает и стихает, поднимает и опускает, но ни на секунду не разжимает объятий. Будто зыбь на море. Она тоже бежит без цели и без остановки, а куда, зачем?

Лензан – так называлась община, и по выходным туда ходили поезда из Духерова. Пиннеберг отправился туда субботним двухчасовым, лето еще только-только начиналось: то ли май, то ли июнь. Нет, наверное, все-таки июнь. Бергман его отпустил. «Поезжайте, – сказал он. – Молодой человек должен что-нибудь повидать в этом мире. Хоть что-то получить от жизни».

Лензан от Плаца не очень далеко. Поэтому там было полно народу, из всех ресторанных двориков гремело радио, а на пляже и вовсе царило столпотворение.

Но песчаный берег тем и хорош, что манит, уводит все дальше и дальше. Поначалу еще попадаются купальщики, но шагается так легко. Сняв обувь и носки, Пиннеберг уходил все дальше. Он понятия не имел, куда двигался, была ли там еще какая-нибудь деревушка – не все ли равно? Небо было ясное, а поспать можно и среди дюн.

Он шел и шел. Волны то и дело перекатывались через его ноги, словно хотели подтолкнуть к нему рыбу. Пиннеберг шагал уже пару часов, людей больше не попадалось, он сел на песок и закурил.

Потом встал и пошагал дальше. Ах, это побережье, с бухтами и мысами – иногда кажется, будто идешь прямиком в море, будто за следующей дюной ничего нет, а там снова берег, беспрестанно омываемый ласковой волной, большая бухта, синяя вода в барашках и снова песчаный гребень, далеко-далеко впереди.

Доходишь туда – а дальше и правда ничего нет.

Но что-то все-таки было, кроме очередной бухты: ему навстречу двигался человек. Сперва он нахмурился, когда заметил вдали черную точку, – ну их, этих людей, что они тут забыли? Сидели бы себе в Лензане.

Но когда точка приблизилась, он разглядел, что это девушка: широкоплечая, голенастая, она шла босиком ему навстречу, в шелковой розовой блузке и белой плиссированной юбке.

День клонился к вечеру, небо понемногу краснело.

– Добрый вечер, – поздоровался Пиннеберг и остановился, глядя на нее.

– Добрый вечер, – ответила Эмма Мёршель и тоже остановилась, глядя на него.

– Не ходите туда, – сказал он, показывая себе за спину. – Там всюду джаз, девицы, все орут, и половина – пьяные.

– Неужели? – отозвалась она. – Туда тоже не ходите. – Она показала себе за спину. – В Вике все то же самое.

– Что же будем делать? – спросил он и засмеялся.

– Да, что же делать? – повторила она.

– Давайте поужинаем прямо здесь, – предложил он.

– Я только за, – ответила она.

– Вот и отлично!

Они забрались в дюны, устроились во впадине, как в большой ласковой руке, ветер гладил верхушки дюн и их макушки. Оба выложили вареные яйца и бутерброды с колбасой, у него был кофе в термосе, у нее – какао.

Они немного болтали, смеялись, но по большей части ели – основательно и долго. Оказалось, что они полностью сходятся в неприязни к людям.

– О боже, как же не хочется в Лензан, – сказала она.

– А мне – в Вик, – отозвался он.

– Что же делать?

– Может, останемся здесь?

– А не замерзнем?

– Замерзнем? Ну что вы! Давайте лучше искупаемся.

Солнце спустилось уже совсем низко, но было еще светло. Они вбежали в мягкий прибой, брызгались и смеялись. Как у всех добропорядочных граждан, у каждого имелись купальный костюм и полотенце. (Свое Пиннеберг, впрочем, стянул у квартирной хозяйки.)

– Отвернитесь на секунду, – сказала Овечка.

Он отвернулся.

А когда снова повернулся, она уже надела блузку. Но и так была хороша – эти густые, аппетитные тени под мышками.

Они уселись, не зная, что делать дальше.

– Наверное, пора идти? – предложила она.

– Да, похоже, и вправду холодает.

Но они так и не тронулись с места – сидели и молчали.

– Двинемся в Вик или в Лензан? – спросила она после долгой паузы.

– Мне все равно, – отозвался он.

– Мне тоже, – сказала она.

И снова долгая тишина. В этой тишине рокочет море, оно тоже вступает в разговор, шумит все громче.

– Что ж, пора идти, – повторила она.

Он очень осторожно и почти невесомо положил руку ей на плечи. И его, и ее сотрясала дрожь. Рядом грохотал прибой.

Пиннеберг склонился над ней, ее глаза были как две темные пещеры, в которых мерцал свет.

Он прижался губами к ее рту, ее губы с готовностью открылись, разделились, потянулись к нему.

– О! – воскликнул он и глубоко вздохнул.

Его рука незаметно соскользнула с ее плеча, поползла ниже, под мягким шелком он почувствовал ее грудь, тугую и полную.

Она чуть дернулась.

– Пожалуйста… – тихо проговорил он.

И грудь снова оказалась в его ладони.

А она вдруг выпалила:

– Да. Да. Да!

Словно торжествующий клич, вырвавшийся из самой глубины ее широкой груди! Она обвила руками его шею, прижалась к нему. Он чувствовал, как она вся раскрывается ему навстречу.

О, это троекратное да!

Они даже имен друг друга не знали. Встретились в первый раз в жизни.

Рядом шумело море, а небо – Овечка хорошо его видела – становилось все темнее, и на нем высыпали звезды, одна за другой.

Нет, они ничего не знали друг о друге, они только чувствовали, как они молоды и как приятно любить друг друга. О Малыше они не думали.

А теперь он вот-вот появится на свет…

Город бурлит вокруг. Да, вот так лежишь мартовским вечером на черном клеенчатом диване, а рядом – морской прибой и еще незнакомая в ту пору возлюбленная…

Тогда все было прекрасно, и потом тоже было прекрасно, случается же такая удача – что девушка, которую встретил в дюнах, оказывается лучшей женщиной в мире. Только вот он не оказался лучшим мужчиной.

Пиннеберг медленно поднимается. Включает свет, смотрит на часы. Семь. Она там, в трех улицах от него. Там сейчас все вершится. А может, уже и свершилось.

Он надевает пальто и выскакивает на улицу. Мчится по ней, через Малый Тиргартен, и вахтер спрашивает:

– Эй, вы куда?

– В родильное отделение. Я…

Объяснения были излишни.

– Прямо до конца. Последний корпус.

– Спасибо, – говорит Пиннеберг.

Он идет между корпусами, во всех окнах горят лампы, и под каждой такой лампой – четыре, шесть, восемь коек. Там лежат люди – сотни, тысячи, умирают кто медленно, кто стремительно, выздоравливают, чтобы умереть чуть позже… Грустная штука эта жизнь!

Коридор родильного отделения освещен очень скудно. В комнате старшей сестры ни души. Он в нерешительности переминается с ноги на ногу, здание пусто и мертво, но как будто настороже…

Что делать? Вот она, дверь в маленькую комнатку, где она сидела на унитазе.

Появляется акушерка, опять какая-то другая.

– Что вам?

Он объясняет, что его фамилия Пиннеберг, он хотел бы узнать…

– Пиннеберг? – повторяет акушерка. – Минутку.

Она уходит за дверь с мягкой обивкой. Сразу за этой дверью еще одна, и тоже обитая. Эту дверь она закрывает.

Пиннеберг стоит и ждет.

Наконец из-за двери торопливо выходит медсестра, опять новая – темноволосая, приземистая, очень энергичная.

– Герр Пиннеберг? Все идет хорошо. Нет, пока еще рано. Позвоните, скажем, часов в двенадцать. Нет-нет, все в порядке…

В этот миг из-за двери с мягкой обивкой доносится вой – нет, не вой, а вопль, стон, бешеная очередь из криков боли… Нечеловеческий, человек так кричать не может… Все стихает.

Пиннеберг бел как мел. Акушерка испытующе смотрит на него.

– Это, – запинаясь, бормочет он, – это моя жена?

– Нет, – отвечает женщина. – Это не ваша жена. Ваша жена до этого еще не дошла.

– А она… – спрашивает Пиннеберг, и губы у него трясутся, – а она тоже будет так кричать?

Акушерка снова смотрит на него. Наверное, думает: «Пусть знает, ему полезно, мужчины нынче не больно-то внимательны к своим женам».

– Да, – подтверждает она. – Первые роды обычно тяжелые.

Пиннеберг стоит и прислушивается. Но здание молчит.

– Итак, в двенадцать, – говорит акушерка уже с порога.

– Спасибо большое, – откликается он и опять прислушивается.

Хочется с кем-то поговорить,

но говорит только Хайльбутт,

а Пиннеберга искушают наготой

Пора идти, крик не повторяется или просто не доходит через две обитые двери. В любом случае теперь ясно: Овечка тоже будет так кричать. Собственно, глупо было надеяться на что-то другое, за все приходится платить, так с чего бы они здесь проскочили зайцами? Получили радость друг от друга – платите, иначе не бывает.

«Хорошо богатым», – думает Пиннеберг. Он ничего не может с собой поделать, все время сравнивает. Они вообще детей не рожают, им это легко устроить, перед ними не стоит доктор Сезам и не говорит: «Не так уж мало вы зарабатываете!» А если все-таки решают родить ребенка, на подмогу спешат врачи с обезболивающими.

Но мы – всего лишь пациенты больничной кассы, думает Пиннеберг и, моргая, смотрит на дорогу. Фонари уже загораются, вдали празднично светится кинотеатр «УФА», все как всегда и будет как всегда, с Овечкой и без, с Пиннебергами и без. Не так-то просто с этим смириться – да что там, почти невозможно.

Можно ли с такими мыслями идти домой? Нет, исключено. В эту пустую квартиру, ужасающе пустую, потому что все в ней напоминает о Овечке, которая еще сегодня готовила там обед, а теперь… Там стоят их кровати, перед сном они держались за руки через проход, и было так хорошо. А сегодня этого не будет. И, может статься, не будет больше никогда…

Но куда податься?

Напиться – нет, нельзя. Сплошной расход, к тому же в одиннадцать или в двенадцать надо еще позвонить, непорядочно звонить пьяным. Непорядочно, если он напьется, пока Овечка мучится, нет, он увиливать не будет – пока Овечка кричит, он будет хотя бы думать о ее криках.

Но куда податься? Четыре часа слоняться по улицам? Так не пойдет.

Была бы у него мать, к которой можно пойти, посидеть, послушать о том, как он сам появился на свет. Он же ничего не знает. Овечка знает все, ей мать часто рассказывала… А его мать…

Качая головой, он идет по улице. Минует кинотеатр, над которым ютится их квартира, потом поворот на Шпенерштрассе, где живет его мать. Нет, об этом и речи быть не может. На миг ему приходит в голову, что двадцать три года назад, наверное, так же бродил и боялся за него и за мать его отец. Впрочем, Пиннеберг тут же сам себя одергивает: «Да что мать! Она меня и не хотела никогда. Мы вот Малыша ждали. И Овечка, и я. Это совсем другое дело».

Он медленно шагает дальше. Вон уголовный суд, вон тюрьма. За темными зарешеченными окошками сидят люди и наверняка тоже страдают, надо держать это в голове, если иногда об этом вспоминать, то и жить будет полегче, но ты не вспоминаешь. И вот бредешь не зная куда, ты ужасно одинок, и в такой вечер, как сегодня, пойти тебе некуда.

Тут его осенило. Однажды у Манделя он слышал адрес, тот запал ему в память, только вот дом какой, четырнадцать или шестнадцать? Все равно, он туда поедет, да, он смотрит на часы: пора ехать, иначе подъезды запрут раньше, чем он явится.

Йоханнес немного проезжает на одном трамвае, потом делает пересадку и еще немного проезжает на другом. Он радуется предстоящей встрече, и с каждым километром, отделяющим его от больницы на Турмштрассе, Овечка с рождающимся Малышом отдаляется, расплывается, будто ненастоящая.

Нет, он не герой, ни с какой стороны, – ни в атаке, ни в самоедстве, а вполне посредственный молодой человек. Он исполняет свой долг, напиваться считает непорядочным. Это само собой, но в то же время человек имеет право пойти в гости к другу и, может, даже этому порадоваться – тут ничего непорядочного нет.

Ему везет. Дом четырнадцать, сразу в точку. На третьем этаже висит карточка, и ему опять везет.

– Да, герр Хайльбутт дома. Проходите, первая дверь направо.

Хайльбутт ужинает, и, конечно, он бы не был Хайльбуттом, если бы хоть сколько-нибудь удивился неожиданному визиту.

– Пиннеберг? Очень рад, заходи. Уже ужинал? Да нет, наверняка нет, еще и восьми нет. Проходи, поешь со мной.

Он звонит и говорит хозяйке:

– Быстро чашку, приборы и тарелку.

С хозяйкой он разговаривает таким же бесстрастно веселым тоном, как и со всеми другими людьми.

Пиннеберга коллега ни о чем не спрашивает. Даже обидно, но увы – ни одного вопроса.

– Ты умно сделал, что зашел. Я давно хотел тебя в гости позвать. Осматривайся, не стесняйся, такая же конура, как у всех, довольно отвратная, в сущности, ну и ладно. Меня это не трогает.

Он делает паузу.

– Бери хлеб. Сахар к чаю нужен? Рома, к сожалению, предложить не могу, я алкоголь не употребляю.

– Я тоже ничего к чаю не буду.

– Снимки разглядываешь? Да, у меня изрядная коллекция обнаженной натуры. Это особая история. – Хайльбутт делает паузу, потом поясняет: – Поначалу все хозяйки приходят в ужас, когда, заселившись, я развешиваю фотографии. Некоторые даже требуют, чтобы я немедленно съехал.

Он снова делает паузу. Обводит комнату взглядом. Пиннебергу многое непонятно, например, как получилось, что на кровати у такого элегантного, сдержанного человека лежит пошлое покрывало в красную шашечку. Что ковер такой истоптанный. Что это самая обычная комнатушка, за двадцать пять, максимум за тридцать, марок в месяц. Он думал, у Хайльбутта своя обстановка: письменный стол темного дуба, книжный шкаф… Но нет, ничего подобного. Только десятки фотографий голых мужчин и женщин – преимущественно женщин.

– Да, сначала всегда скандал, – говорит Хайльбутт. – Квартирные хозяйки в большинстве своем поразительные ханжи. Но обычно мне удается их переубедить. Объяснить, что на самом деле нет ничего целомудреннее наготы. И на это им нечего возразить. – Снова пауза. – Моя нынешняя хозяйка, например, – ты ее видел, толстуха Витт, – как она ругалась! «Уберите в комод, – требовала, – возбуждайтесь сколько угодно, но чтобы я их не видела…»

Хайльбутт серьезно смотрит на Пиннеберга.

– Но я и ее переубедил. Понимаешь, Пиннеберг, я с рождения не могу без свежего воздуха. Говорю такой вот Виттихе: «Хорошо, переспите с этой мыслью, если завтра утром вы все еще будете настаивать, чтобы я их снял, я сниму. Кофе в семь, будьте добры». И вот стучится она в семь, я ей: «Входите», она входит с подносом, а я стою в чем мать родила и делаю зарядку. Говорю ей: «Фрау Витт, посмотрите на меня, да повнимательнее. Вас это волнует? Возбуждает? Естественная нагота не знает стыда, вот и вы не стесняйтесь». Так я ее переубедил. Больше она не возражает против снимков, она согласна, что ничего такого в этом нет.

Хайльбутт глядит прямо перед собой.

– Если бы все люди это понимали, Пиннеберг, но им некому объяснить! Помнишь, ты мне как-то признался, что перед некоторыми покупателями робеешь? А я не робею ни перед кем. Просто думаю: поставь нас голыми друг рядом с другом – я человек, он человек. С чего мне робеть? То-то и оно. Присоединяйся к нам, Пиннеберг, и жену приводи. Вам это будет полезно.

– Моя жена… – начинает было Пиннеберг.

Но Хайльбутта не остановить – сумрачный, сдержанный Хайльбутт, аристократ Хайльбутт, гляньте-ка, превращается в пророка, едва оседлает своего конька, он говорит и говорит, гремит, стремясь впечатлить, снова и снова, без умолку, слова так и сыплются:

– Вот смотри – обнаженная натура. Такого собрания ты нигде в Берлине больше не найдешь. Есть фирмочки, которые торгуют подобными открытками по почте, – он кривит губы, – они их рассылают десятками, это все мусор, модели с некрасивыми телами, снимающиеся за деньги, – словом, полная ерунда. Все, что ты видишь здесь (а это меньше десятой части моей коллекции) – это частные снимки. Среди них – дамы из высшего общества: дочери министерских советников, супруги директоров банков – они тоже исповедуют наше учение. – Он повышает голос: – Мы свободные люди, Пиннеберг!

– Да, – бормочет тот, несколько ошарашенный. – Ты вот упомянул мою жену…

– Мы свободные люди. – Его друг неудержим. – Нам ни к чему ложный стыд, ни к чему чувство собственной неполноценности, мы все в равной степени ценны. Ты в гимназии учился, Пиннеберг?

– Нет. Я…

– Значит, латыни у тебя не было. Жаль, у меня тоже. Но есть такое латинское выражение, оно звучит так: «Mens sana in corpore sano». – Он торжественно переводит: – В здоровом теле – здоровый дух. Понимаешь? Потому и завели моду на физические упражнения и спорт. Но все это чушь, Пиннеберг, то, чем они занимаются, – полная ерунда. К чему они напяливают все эти спортивные костюмы, трико, переднички и рубашечки?

Пиннеберг не знает зачем.

– Потому что стыдятся, Пиннеберг! А чего они стыдятся?

Пиннебергу опять нечего ответить.

– А того, что тела у них на самом деле безобразные. Любой боксер, любой чемпион – это просто мускулистая туша. Какая уж тут красота! Они совершили огромную ошибку: развивали мышцы, позабыв про дух.

– То есть ты хочешь сказать… – начинает Пиннеберг.

– Я хочу сказать, что все должно быть в меру, а мера формируется только под взглядами посторонних. Ты бы видел меня три года назад, до того, как я вступил в Общество культуры свободного тела. Это было чудовищно. Я был точно такой же, как ты, как почти все другие люди, – сплошные комплексы, забитый, застенчивый. А потом провел несколько вечеров в компании новых друзей. Да, поначалу это казалось ужасным – расхаживая голышом, вести беседы, и все такое. На тебя же смотрят – конечно, на тебя смотрят, и пусть смотрят, как раз в этом и заключается помощь.

Он замолкает, задумавшись.

– Я бы, наверное, сгорел со стыда, – говорит Пиннеберг.

– Я тоже чуть не сгорел. Но ты не думай, ты не обязан быть таким же, как люди на фотографиях, которые я развесил, – для снимков я, конечно, выбирал красивые тела. Среди наших приверженцев есть люди с очень некрасивыми телами, пожилые женщины и мужчины, сам понимаешь. И когда я их видел, то говорил себе: «Тебе нечего стыдиться, до такого тебе еще далеко».

– Я бы тоже так думал, – говорит Пиннеберг.

– Конечно… Всех посещают подобные мысли. Само собой, это неправильно, но поначалу все средства хороши. А потом, поверь мне, происходит чудо – постепенно ты перестаешь думать о своем теле, и под чужими взглядами оно естественным образом перестраивается, становится красивым. У нас есть пожилые женщины – на что они были похожи, когда приходили впервые, грудь обвисла, пузо в складку, – и я клянусь тебе, Пиннеберг, со временем они стали по-настоящему прекрасны. В том смысле, что ничто из этого, конечно, не исчезает – то, что появилось из-за детей, и тяжелой работы, и неправильного питания, – но само тело становится красивым, оно прямо-таки сияет, понимаешь?

– Да… – неуверенно откликается Пиннеберг.

Ему не по себе рядом с этим переменившимся, вдохновенным Хайльбуттом.

– А все потому, что теперь у них в теле здоровый дух, – объясняет Хайльбутт. – Здоровый дух сияет в уродливом теле и делает его прекрасным. И придет время, когда наше учение примут не только старики, но и молодежь, и уродливых тел попросту не станет. Вот тогда будет красота!

– Да, надо полагать, – говорит Пиннеберг.

– Думаешь, – шепчет Хайльбутт, наклоняясь совсем близко к Пиннебергу, – как бы я все это выносил: нескончаемую торговлю, дураков-сослуживцев, гадов-начальников, – он кивает за окно, – и все прочее дерьмо, расползающееся по Германии, – если бы не эта отдушина? Я бы просто отчаялся. А так у меня есть уверенность: однажды все переменится. Это правда помогает, Пиннеберг. Еще как помогает. Ты тоже попробуй, и ты, и жена твоя.

Ответа он не ждет – встает и кричит за дверь:

– Фрау Витт, можете все убрать!

А вернувшись, говорит:

– Книги, и картины, и театр, и религия – да что ни возьми! – все это только анестезия, отвлекающий маневр, все это ненастоящее. А на самом деле…

– Но… – начинает Пиннеберг и запинается, так как входит фрау Витт с подносом и он не знает, можно ли говорить при ней.

Зато Хайльбутт знает точно.

– Тут такое дело, фрау Витт, – говорит он. – Это мой друг Пиннеберг, работает со мной в отделе мужского платья у Манделя. Вот пытаюсь его уговорить, чтобы сходил сегодня со мной на вечер, который устраивает наше общество.

Фрау Витт – невысокая полная старушка с круглыми темными глазами.

– Правильно, герр Хайльбутт, – говорит она. – Молодому человеку понравится. Вы не бойтесь, – успокаивает она Пиннеберга, – вас никто не заставит раздеваться, если вы не захотите. Я вот, например, не раздевалась в тот раз, когда герр Хайльбутт брал меня с собой…

– И зря, очень зря, – говорит Хайльбутт. – Поэтому вы и не прониклись. Но, разумеется, если не хочешь, раздеваться не надо, Пиннеберг. У нас никто никого не принуждает…

– Я… – начинает Пиннеберг.

– Чудно́, – делится фрау Витт. – Все расхаживают голышом и беседуют, пожилые господа с бородой, в очках, а ты среди них в одежде. Неловко как-то.

– Вот видите, – говорит Хайльбутт, – а мы неловкости не испытываем.

– Надо думать, – откликается кругленькая старушка, – молодым мужчинам это одно удовольствие. Вот зачем это девушкам, я не очень понимаю, а что до молодых людей – им там раздолье. Никаких котов в мешке.

– Это ваша точка зрения, фрау Витт, – сухо отвечает Хайльбутт, и видно, что он сердится. – Уберите посуду, будьте добры.

– Вам не по душе, герр Хайльбутт, когда я это говорю. – Она собирает со стола тарелки и приборы. – Но это чистая правда, так оно и есть. Иные бесстыжие прямо в кабинках и закрываются…

– Вы не понимаете, фрау Витт, – говорит Хайльбутт. – Доброй ночи, фрау Витт.

– И вам доброй ночи, господа, – отвечает фрау Витт и уходит со своим подносом, но на пороге останавливается. – Да, я этого не понимаю. Но так-то прекрасно. И дешевле, чем в кафе сходить.

С этими словами она уходит. Хайльбутт буравит злым взглядом дверь, покрытую коричневым лаком.

– Что толку, – говорит он, – обижаться на эту женщину, – и явно страшно обижается. – Ей это недоступно. Живет в своей бюргерской идеологии, потому и фантазия у нее грязная. Нет, конечно, Пиннеберг, – оговаривается он, – разумеется, у нас там порой завязываются отношения, но они завязываются всюду, где собирается молодежь, с сутью нашего движения это никак не связано. Наши собрания этому не способствуют, скорее наоборот. Когда люди видят друг друга обнаженными… – Он сам себя перебивает: – Впрочем, ты сам все увидишь! Ты же сегодня свободен? Пойдешь со мной?

– Честно говоря, не знаю, – отзывается Пиннеберг, смущаясь, и сам сердится на себя за то, что смущается. – Мне еще позвонить надо. Жена в больнице…

– О, – сочувственно тянет Хайльбутт. И тут до него доходит. – Что, началось?

– Да, – отвечает Пиннеберг. – Отвел ее туда сегодня после обеда. Сегодня ночью, наверное, все случится. И знаешь, Хайльбутт… – Он хочет рассказать о своих страхах, о своих переживаниях, но не может подобрать слов.

– Позвонить ты можешь и из бани, – говорит Хайльбутт. – Вряд ли твоя жена стала бы возражать, правда? Она всегда производила самое лучшее впечатление.

– Нет-нет, это маловероятно… Но все-таки как-то странно, Хайльбутт: она в больнице, в родильном отделении, так у них называется палата, где рожают, и, кажется, это совсем не легкое дело, я слышал, как одна кричала… Ужас.

– Ну да, само собой, это больно, – соглашается Хайльбутт с беззаботностью человека, которого все это не касается, – но все ведь как-то рожают. Радоваться надо, что все это наконец закончится. Поболит и пройдет. А жена твоя за последние месяцы наверняка намучилась с животом.

– Да, – откликается Пиннеберг, – мы, конечно, понимали, что этот час настанет. Только со стороны все это совсем иначе себе представляешь. И чтобы именно в этот вечер я к вам пошел… даже не знаю… – Пиннеберг мучительно размышляет. – Странно как-то. Не уверен, что это будет правильно.

– Пойми, – говорит Хайльбутт, – если тебе что и мешает, то только твое собственное воображение – ты не можешь его обуздать, представляешь себе бог знает что… На самом деле только от тебя зависит, как к этому относиться. Я вот, например, ничего предосудительного не вижу, меня это все не трогает…

– Ну да, – неуверенно бормочет Пиннеберг. – Я тоже…

– Вот и славно, – решает Хайльбутт, – идем. Говорю же: раздеваться вовсе не обязательно!

Что Пиннеберг думает о культуре свободного тела

и что по этому поводу имеет сказать фрау Нотнагель

Для неискушенного человека вроде Пиннеберга приглашение такого рода таит в себе ряд опасностей. Ханжой он никогда не был, в сексуальных отношениях застенчивостью не отличался, скорее наоборот. Он вырос в Берлине, и не зря фрау Пиннеберг напоминала ему недавно об играх со школьницами в песочницах, которые вызвали такую бурю возмущения, что его чуть не поставили на учет в органах опеки. Брачные игры, наблюдаемые детьми, которые спят в набитых людьми комнатушках, но в самый неподходящий момент как раз не спят, – эти игры взрослые восприняли серьезнее, чем следовало бы. Для одиннадцати-двенадцатилетних ребят это была всего лишь игра – и, конечно, в игре они подражали жизни. Когда они играли в машину, тот, кто изображал выхлопную трубу, тоже не стеснялся.

Нет, от робости он никогда не страдал, а когда поднаберешься опыта в магазине готового платья, где, помимо одежды, хватает и шуточек, и свободных от предрассудков манекенщиц, от романтического флера мало что остается. Девушки – это девушки, а мужчины – это мужчины, но, как бы они ни различались, потребности у них схожие. А если кто-то делает вид, что потребностей такого рода не испытывает, значит, на то есть причины, не имеющие к таким потребностям отношения: одни хотят выйти замуж, другие боятся, что начальство или еще кто косо посмотрит, ну а у третьих, возможно, в голове какая-то идейная ерунда.

Нет, с этой стороны никакая опасность ему не грозит, опасность скорее в том, что знаешь все слишком хорошо и не питаешь иллюзий. Хайльбутт может сколько угодно уверять, что человек ни о чем таком не думает; Пиннеберг-то знает, и знает наверняка: еще как думает. Только об этом и думает. К слову сказать, не так и важно, кто что думает и должен ли так думать – человек над собой не властен. Пиннебергу достаточно вообразить на миг, что вокруг расхаживают молодые девушки и женщины, плещутся, плавают, прыгают с мостика, – и он знает, что будет дальше. Все остальное – пустые слова, и непонятно одно – почему Хайльбутт упрямится, правда ли он так уверен или только делает вид. Так или иначе, Пиннеберг в этом участвовать не хочет, он точно знает, что добром оно не кончится, к тому же он уже больше двух месяцев живет по-монашески, а это для женатого человека, который от подобных лишений уже отвык, испытание!

Конечно, Хайльбутт заверил, что гостю раздеваться не обязательно, и Пиннеберг твердо намерен этим разрешением воспользоваться, но это, в сущности, только усложнит дело. Потому что, шагая по темным улицам вместе с Хайльбуттом, краем уха слушая его речи и наставления и время от времени вставляя наобум «да» или «нет», он совершает открытие, которое связано с Овечкой. Пиннеберг силится его осмыслить; уразуметь такое непросто, и получается у него приблизительно вот что.

Если раздеться, как все, – чего ему определенно не хочется, – то, пожалуй, и обойдется: будет так страшно опозориться, что, может, ничего и не случится, и он правда ничего не заметит и не почувствует. А в одежде ты защищен от позора, тогда можно и смотреть, и чувствовать что угодно, и никто ничего не заметит. Скорее всего, так все и будет. Бороться с собой бесполезно, да и, честно говоря, не хочется, когда ты молодой мужчина, уже два месяца живущий в воздержании.

Однако – в этом и заключается совершенное Пиннебергом грандиозное открытие – его туда не тянет! Испытывать чувства, не связанные с Овечкой, ему не хочется. Что ж, вот и осталось позади отрочество с развеянными романтическими иллюзиями, разгаданными загадками и парой дюжин подружек, не считая случайных эпизодов. Потом он познакомился с Овечкой, и там, в дюнах между Виком и Лензаном, в сущности, все было как обычно – легкое наслаждение, делающее жизнь проще. И если бы Малыш не дал о себе знать, до исторического решения на лестнице на Лютьенштрассе дело бы не дошло, а Овечку постепенно вытеснила бы очередная Ева или Труде.

А потом они поженились и часто предавались тому, чем так удобно и просто заниматься в браке, и всякий раз это приносило радость, удовольствие и раскрепощение, совсем как раньше – но все-таки чуть иначе. Что-то изменилось, их соединило нечто новое, благодаря ли тому, что Овечка такая чудесная женщина, или в силу супружеской привычки, но – загадки вернулись, романтические иллюзии воскресли. Отрочество, прямолинейное и здравомыслящее: вот ты, а вот я, все как у всех, чему удивляться… И юность, которая берет то, чего жаждет, то, чего точно так же жаждет другая сторона, покуда еще нет никаких обязательств…

А вот теперь они есть!

Перед свадьбой и в первое время супружества они, бывало, очень здраво рассуждали о том, что влюбленность не может длиться вечно, что есть и другие люди, их тоже бывает приятно видеть и приятно познать – ну и хорошо, ничего трагического в этом нет. В конце концов, так уж человек устроен, и телесно, и духовно, что чем длиннее поводок, тем меньше шансов возненавидеть друг друга, а кое-что общее у них всегда будет – Малыш…

Такие беседы они вели только поначалу, а потом перестали. Не то чтобы опасались об этом говорить, просто тема как-то утратила актуальность. «Вот тогда-то оно и началось, – думает Пиннеберг, – нас соединило нечто иное…»

Да, именно тогда и именно это. Идя в баню с другом Хайльбуттом, прежде таким необыкновенным, а теперь почему-то немного смешным, он ясно понимает, что не хочет ничего испытывать ни к кому, кроме Овечки. И дело не в том, что она сейчас лежит в родовой и мучится. Ему не дает покоя мысль, что предан он не телу… Нет, он принадлежит Овечке, а она – ему, он не хочет испытывать вожделения, источник и предмет которого не она. Просто не хочет, и все.

У него вертится на языке: «Слушай, Хайльбутт, пойду-ка я лучше в больницу наведаюсь, что-то мне неспокойно».

Отговорка, чтобы не было так неловко.

Но пока он дожидается паузы между тирадами друга, в голове все смешивается: его одинокое жилище, где нечего делать, родовая палата, баня с голыми женщинами, фотографии ню – какие у некоторых девушек странно маленькие, остренькие груди, раньше и ему это нравилось, а теперь, когда он познал широкую, нежную, полную Овечкину грудь… «Вот опять, опять то же самое, все хорошее – только у нее. Нет, сейчас я скажу Хайльбутту…»

– Вот мы и пришли, – объявляет тот.

Задрав голову, Пиннеберг окидывает здание взглядом и говорит:

– Так вы собираетесь в общественной бане? А я думал…

– Думал, у нас своя отдельная баня? Нет, мы пока что не настолько богаты.

И снова Пиннеберг хочет отвертеться, но Хайльбутт уже открывает дверь и говорит:

– Разумеется, для своих вечеров мы снимаем помещение, сегодня тут только наши.

Пиннеберг заходит вслед за ним, сердце у него колотится, ему по-настоящему страшно. Но пока пугаться нечего – за кассой сидит седое существо женского пола и говорит:

– Добрый вечер, Йоахим, у тебя номер тридцать семь. – И дает ему ключик с номером.

– Спасибо, – отвечает Хайльбутт, и Пиннеберг изумляется, что Хайльбутта, оказывается, зовут Йоахим.

– А этот господин? – спрашивает старуха, кивая на Пиннеберга.

– Гость, – говорит Хайльбутт. – Так что, купаться не будешь?

– Нет, – отвечает Пиннеберг, смущаясь под оценивающим взглядом старухи. – Сегодня, пожалуй, нет.

– Воля твоя, – с улыбкой говорит Хайльбутт. – Осмотришься, а там, может, тоже возьмешь ключик у Эммы Томсен… Это Эмма Томсен, если что.

Они идут по коридору за кабинками, и от бассейна, которого они пока не видят, несется самый обыкновенный смех, и плеск, и крики, и пахнет по-банному, теплом и сыростью, и вообще все как обычно, и Пиннеберг почти успокаивается – как вдруг приоткрывается дверь одной из кабинок, и он видит в щелку что-то розовое и тотчас отводит глаза. Дверь распахивается настежь, и молодая женщина, стоящая на пороге в чем мать родила, говорит:

– Ну наконец-то, Ахим, я уж думала, ты снова не придешь!

– Как же, как же! – откликается Хайльбутт. – Позволь представить тебе моего друга. Герр Пиннеберг – фрейлейн Эмма Кутюро.

Фрейлейн Эмма Кутюро слегка кланяется и с княжеской чопорностью протягивает Пиннебергу руку. При этом становится виден рыжеватый пушок у нее под мышкой. Она и сама почти рыжая, у нее поросячьего цвета щечки, очень много розовой плоти и лобок размером со спортивную площадку; она так и пышет чувственностью.

– Очень приятно, – говорит фрейлейн Кутюро, так и стоя перед ним голая. – Надеюсь, вы убедитесь, что мы на правильном пути…

Тут Пиннеберг находит спасение – он увидел телефонную будку.

– Я на минуточку, только позвонить. Прошу прощения, – бормочет он и срывается с места.

– Мы будем в тридцать седьмой кабинке! – кричит Хайльбутт ему вслед.

Но дверь за Пиннебергом уже закрылась. Звонить он не торопится. Вообще-то еще рано, только девять часов, но что делать. Для Пиннеберга это тяжелый удар – все оказалось иначе, чем он себе представлял, ожидаемых ощущений он не испытал. А испытал только отвращение, глядя на эту бесстыжую женщину с жирной розовой грудью.

– Так последний аппетит потеряешь, – задумчиво произносит он. – Может, и вправду надо самому быть голым?

Затем, достав мелочь, вызывает Моабит.

О боже, как же все это долго, сердце у него снова начинает колотиться, зачем он только сюда притащился? «А вдруг я никогда ее больше не увижу?»

Акушерка говорит:

– Минутку. Сейчас узнаю. Как фамилия? Палленберг?

– Нет, Пиннеберг, сестра, Пиннеберг.

– Палленберг, я и говорю. Минутку подождите.

– Сестра, Пинне…

Но она уже ушла. А вдруг в роддоме лежит и фрау Палленберг, и ему передадут неверные сведения, и он будет думать, что все благополучно закончилось, а на самом деле…

– Вы тут, герр Пиннеберг? – Слава богу, подошла другая акушерка, может быть, та самая, которая занимается Овечкой. – Нет, пока еще рано. Может, еще три-четыре часа. Позвоните еще раз в полночь?

– Но все ведь хорошо… все в порядке?

– Все абсолютно нормально. Ваша жена молодец… Словом, перезвоните в полночь, герр Пиннеберг.

Он вешает трубку. Овечка молодец… и нужно перезвонить в полночь, хотя у них там, наверное, работы невпроворот. Нет, в самом деле, среди тех, кто имеет над нами власть, есть и приличные люди, они могли бы такое вытворять, но не вытворяют. Очень приличные люди. Его сердце переполняет глубокая благодарность.

Однако… пора на выход, Хайльбутт ждет в тридцать седьмой кабинке. Зачем было соглашаться на эту безумную идею – пойти сюда? Было бы хоть настроение, но сегодня настроения точно никакого. А Хайльбутт сказал: «Мы тебя ждем». Значит, эта толстуха сидит там вместе с ним, выставив напоказ свой рыжий жирный пах, пока Овечка… молодец. И все нормально, а ты давай иди.

Пиннеберг стучится в тридцать седьмую кабинку, Хайльбутт кричит:

– Войдите!

Они сидят рядом на скамеечке, похоже, и правда только разговаривают. Может, действительно все дело в нем, может, он как фрау Витт – слишком испорченный для таких вещей.

– Что ж, идем, – говорит голый Хайльбутт и потягивается. – Тесновато тут. Ох и распарила же ты меня, Эмма!

– А ты меня! – смеется фрейлейн Кутюро, и смех у нее дурацкий.

«Почему ее зовут именно Эммой? Теперь я постоянно буду сравнивать ее с Овечкой». Пиннеберг плетется за ними, разглядывая ее крепкую здоровую задницу и снова убеждаясь, что она не в его вкусе.

– Кстати, как жена? – бросает Хайльбутт через плечо. И поясняет спутнице: – Фрау Пиннеберг в больнице. Должна сегодня родить.

– А, – откликается фрейлейн Кутюро и окидывает Пиннеберга изучающим взглядом с головы до ног, словно хочет убедиться, что ему можно доверять.

– Пока рано, – говорит Пиннеберг. – Еще часа три-четыре.

– Да, – подтверждает дама, – иногда это надолго затягивается.

– В таком случае, – удовлетворенно констатирует Хайльбутт, – у тебя полно времени, чтобы осмотреться.

А еще у Пиннеберга полно времени, чтобы позлиться на Хайльбутта.

Они заходят в бассейн. Сначала ему кажется, что народу не так уж много, но потом Пиннеберг видит: людей полно. У трамплинов вообще столпотворение, и все, умопомрачительно голые, по очереди выходят на краешек доски и прыгают в воду.

– Это упражнение, – поясняет Хайльбутт, – чтобы быть храбрее. Каждый должен прыгнуть трижды. Храбрость нам нужна – ведь отношение к нам крайне враждебное…

– Да, конечно, – отзывается Пиннеберг, задумчиво глядя на сухопарую, голенастую женщину, на ее тело омерзительного пепельного цвета, как она медленно идет к концу трамплина, поднимает руки и с резким криком отталкивается. – Да, конечно, без храбрости тут никак.

– Я думаю, – говорит Хайльбутт, – тебе лучше побыть здесь. Представить я тебя не смогу, мы не называем имена гостям, а то бывали неприятные ситуации. – Он косится на спутницу. – Фрейлейн Кутюро – исключение, ей-то все равно, верно?

– Мне? – Она смотрит на Пиннеберга. – Мне плевать. Если я кому не нравлюсь, пусть что хочет рассказывает. Какая разница!

– Ну вот, – поспешно говорит Хайльбутт. – Ты побудь здесь. Тебя никто не побеспокоит. Если будут какие-то вопросы, просто помаши мне.

Хайльбутт со спутницей уходят, а Пиннеберг остается в своем углу – в тишине и безопасности. Он наблюдает за происходящим на трамплине: Хайльбутт, похоже, тут заметная фигура, все с ним здороваются, улыбаются, радуются, даже до Пиннеберга доносятся веселые возгласы: «Йоахим!»

Вдруг раздается дружный хохот, через головы в воду летит мяч – большой разноцветный надувной мяч, все бросаются за ним, смех, визг, вопли, люди прыгают с трамплинов и через перила, сигают с лесенок. В воде, куда ни глянь, – белые и розовые тела, желтоватые плечи, груди.

Конечно, среди купающихся есть хорошо сложенные молодые мужчины и очаровательные девушки – юные создания с крепкими, подтянутыми фигурами. Но они в меньшинстве, основной контингент – почтенные пожилые господа и дородные дамы; Пиннебергу легко представить их попивающими кофе под звуки военного оркестра, а здесь они смотрятся неправдоподобно.

– Прошу прощения, господин, – очень вежливо шепчут сзади. – Вы тоже гость?

Вздрогнув, Пиннеберг оборачивается. За ним стоит полноватая приземистая женщина, на крючковатом носу – роговые очки, волосы седые; она источает ласковое, решительное, неукротимое дружелюбие, свойственное продавцам, нахваливающим товар, который никто не хочет покупать.

– Да, я тоже гость, – отвечает он.

– И я, – говорит дама и представляется: – Моя фамилия Нотнагель.

– Пиннеберг, – отзывается он.

– Очень интересно тут, правда? – говорит она. – Так необычно.

– Да, очень интересно, – соглашается Пиннеберг.

– Вас привела… – Она запинается и выражается ужасно деликатно: – Подруга?

– Нет, друг.

– Ах, друг! Меня тоже друг привел.

Пиннеберг с трудом представляет себе, какой такой друг может быть у этого стареющего создания с отчетливыми темными усиками, но твердо говорит:

– Понятно.

– Точнее, деловой партнер, – уточняет дама, словно угадав его мысли. – Разрешите поинтересоваться: вы как, решились?

– На что?

– Ну, вступать… Присоединяться планируете?

– Нет, пока не решился.

– Представьте себе, я тоже! Я тут сегодня уже в третий раз, но никак не соберусь с духом. В моем возрасте это не так просто.

Она бросает на него настороженный, вопросительный взгляд.

Пиннеберг говорит:

– Это в любом возрасте непросто!

Она с облегчением вторит:

– Вот-вот, я то же самое Максу твержу! Макс – это мой друг. Вон там… ах нет, вам, наверное, не видно…

Но Пиннебергу видно: Макс – мужчина лет сорока, импозантный, загорелый, плотный, темноволосый – типичный бизнесмен.

– Я все время говорю Максу: это не так просто, как ты думаешь, это ни для кого не просто, а тем более для женщины, чьи лучшие годы – что уж тут скрывать – позади.

Она добродушно смотрит на Пиннеберга, и ему ничего не остается, как подтвердить:

– Да, это ужасно тяжело.

– Вот именно! Макс мне твердит: «Подумай о деле, членство в таком обществе – сплошная выгода». Он, конечно, прав, ему от здешних знакомств много пользы.

– Неужели? – вежливо спрашивает Пиннеберг. Ему становится любопытно.

– Тут никаких тайн, я могу спокойно об этом рассказать. Макс – торговый представитель фирмы, продающей ковры и шторы. Дела шли все хуже, и он вступил в это общество. Максу стоит узнать, что где-то есть крупная общественная организация, как он сразу в нее вступает и ищет клиентов среди новых знакомых. Конечно, дает им хорошую скидку, но ему и так хватает, магазины, по его словам, взвинчивают наценки до небес. Но Максу проще: он красавец мужчина, и анекдотов столько знает, и переговоры умеет вести. Мне гораздо труднее.

Она тяжело вздыхает.

– Вы тоже что-то продаете? – интересуется Пиннеберг, разглядывая эту несчастную седую дурочку.

– Да, – говорит она и доверчиво смотрит на него снизу вверх глазами печального кролика, – пытаюсь, но мне не везет. Я вообще-то в разводе, бывший муж не платит ни гроша, весь в долгах как в шелках, вечно без работы. И отец на последние деньги купил мне шоколадную лавку – это был очень хороший магазин, в бойком месте, но у меня, видно, способностей не хватает. Вечно мне не везет. Однажды я захотела навести там красоту, наняла молодого человека, декоратора, двадцать пять марок заплатила, и он мне украсил витрину, где лежал товар на семьсот марок. И я так радовалась, так предвкушала, что вот сейчас покупатели набегут, что на радостях забыла опустить навес, а солнце светило как раз на витрину, и когда я опомнилась, господин, все уже растаяло и расплавилось. Весь товар на выброс. Распродавала потом детям на развес, по десять пфеннигов за фунт – самые дорогие пралине, представляете, за фунт десять пфеннигов! Ужасный убыток!

Она грустно смотрит на Пиннеберга, и ему тоже становится грустно, грустно и смешно; про банные развлечения он уже и думать забыл.

– Неужели некому было вам помочь? – спрашивает он.

– Некому! Макс появился позже. Лавку пришлось продать, и Макс помог мне устроиться торговым агентом – продавать бандажи, пояса для чулок и бюстгальтеры. Дело вроде бы хорошее, но у меня не идет. Почти ничего не продается.

– Да, нынче это трудно, – говорит Пиннеберг.

– Правда же? – благодарно подхватывает она. – Трудно. Я с утра до вечера бегаю вверх-вниз по лестницам, а в иной день и десяти марок не зарабатываю. Впрочем, – она пытается улыбнуться, – что тут поделаешь, у людей ведь и правда денег нет. Если бы только некоторые не вели себя так гадко… Видите ли, – робко продолжает она, – я ведь еврейка, вы заметили?

– Нет… не очень, – смущенно отвечает Пиннеберг.

– Вот видите, – продолжает она, – это заметно, я всегда говорю Максу: этого не скроешь. Мне кажется, этим людям, которые антисемиты, стоит вешать на дверь табличку, чтобы их лишний раз не беспокоили. А то как гром среди ясного неба. «А ну, убирайся со своими бесстыжими тряпками, старая еврейская свинья», – заявил мне вчера один из них.

– Вот мерзавец! – возмущается Пиннеберг.

– Ну, такие уж у него убеждения. – Она словно оправдывает хама. – Наверняка он не со зла… Но лучше бы табличку повесил. Все-таки обидно.

– Конечно, обидно, – соглашается Пиннеберг. – По морде бы ему съездить.

– Я иногда подумываю, не выйти ли мне из иудейской веры, я уже не религиозна, и свинину ем, и все такое. Но разве можно так поступить сейчас, когда все ополчились на евреев? Я же буду выглядеть трусихой.

– Вот это правильно, – одобряет Пиннеберг. – Не стоит так делать.

– Да, а теперь вот Макс убеждает меня вступить в это общество, мол, дела бы у меня сразу пошли в гору. И он прав, сами посудите, большинству здешних женщин – уж про молодых девушек я не говорю – точно нужны пояса для чулок или лифчик, например… – Она осекается. Потом спрашивает: – Вы ведь женаты, господин? Я вроде бы видела кольцо.

– Да, женат, – отвечает Пиннеберг.

– Всем была бы польза, я ведь уже ко всем женщинам здесь присмотрелась, знаю, что кому подошло бы, как-никак третий вечер тут стою. Каждой подобрала бы то, что нужно. И Макс твердит: «Решайся скорее, Эльза», – меня Эльзой зовут, – «расчет, мол, верный». А я все никак не соберусь с духом. Вы понимаете меня, господин?

– О да, прекрасно понимаю. Я бы тоже не решился.

– Вот-вот. И вроде бы ничего плохого, и люди тут ко всему привычные, но меня не тянет. – Она пытается объяснить ему свои чувства, но стесняется, а поделиться хочется. – Мне сорок два года, но тело у меня всегда было такое – и в девичестве, и позже. Что и говорить, выгляжу я не очень, сильно раздобрела… и вот так взять и выставить себя на всеобщее обозрение, чтобы все пялились и думали бог знает что… В конце концов, это мое тело и оно всегда мне служило верой и правдой…

– Это, видимо, как с иудейской верой? – предполагает Пиннеберг.

Она задумывается. Задумывается основательно.

– Вы в том смысле, что это тоже предательство? Да, пожалуй… Еще ладно молодые, у них все красивое, но для людей постарше, у которых тело уже не очень, – это, по-моему, перебор.

– Ваша правда, – говорит Пиннеберг, – все так. И не только для людей постарше. – По-настоящему злой, он ищет взглядом блондинку поросячьего цвета.

– Так значит, вы считаете, лучше мне этого не делать, даже из делового интереса?

– Ну, тут трудно давать советы, – говорит Пиннеберг и задумчиво смотрит на собеседницу. – Но вам нужно ответить самой себе: точно ли без этого нельзя обойтись и точно ли вы получите то, чего ждете.

– Макс думает, что да, и наверняка рассердится, если я откажусь. Он в последнее время вообще со мной резковат, я боюсь…

Но Пиннеберг вдруг пугается, что сейчас его посвятят и в этот аспект ее жизни. Она, конечно, такая жалкая, забитая, невзрачная, но, слушая ее рассказы, он думает: «Почему я до сих пор не умер, когда Овечка там мучится?», а потому не может в полной мере проникнуться проблемами фрау Нотнагель. Нет, у него и так в этот вечер достаточно огорчений, и он рубит сплеча, очень неделикатно перебив ее:

– Мне надо позвонить. Прошу прощения!

Она отвечает любезно, вновь обретая солидность:

– Разумеется, не смею вас задерживать.

И Пиннеберг уходит.

Пиннебергу наливают за счет заведения,

он крадет тюльпаны, а под конец врет Овечке

Звонить он не решается, времени еще только десять часов. Он бы и рад уточнить, вдруг все уже позади, но нельзя же докучать людям, которые с ним столь любезны. У них своей работы полно.

Он уходит, не попрощавшись с Хайльбуттом, пусть тот обижается на здоровье. Нет больше сил слушать эти сбивчивые, муторные речи, поскольку они напоминают ему о Овечке и о нем самом: «Мы ведь такие же. Мы тоже превратимся в беззащитных, забитых, жалких зверьков, стоит нам оказаться на обочине. Только бы не потерять работу!»

И он пускается в путь, а путь неблизкий – с самого востока на северо-запад, до Альт-Моабит. Почему бы и не пройтись, времени до двенадцати полно, заодно и деньги сэкономит. Он рассеянно думает то о Овечке, то о Нотнагельше, то даже о Йенеке, который наверняка скоро возглавит отдел, так как герр Крёпелин не сработался с герром Шпаннфуссом, но большую часть времени – ни о чем. Идет и глазеет на витрины, и мимо катят автобусы, и светится нарядная реклама, и иногда мелькает в голове: «Как там Бергман говорил? “Помните, что она только женщина, разума им не хватает”». Да что этот Бергман понимает! Знал бы он Овечку!

И вот, наконец, Александерплац, там еще суматошнее. Административное здание посреди площади почти достроено.

Пиннеберг идет дальше, и когда добирается до Альт-Моабита, на часах половина двенадцатого. Он ищет, откуда можно позвонить подешевле, заходит в ближайшую пивнушку и, заказав кружку, решает не торопясь ее выпить и выкурить две сигареты. И звонить только после этого. Так полчаса до полуночи пройдут сами собой.

Но еще до того, как ему успевают принести кружку, он вскакивает и бежит в телефонную будку. В руке у него мелочь – ну надо же, мелочь уже в руке! – и он требует:

– Моабит!

Сперва отвечает мужской голос, и Пиннеберг просит соединить с родильным отделением. Проходит вечность, наконец раздается женский голос:

– Алло, это герр Пиннеберг?

– Да, сестра, скажите…

– Двадцать минут назад. Все прошло благополучно. Ребенок здоров, мать здорова. Поздравляю, герр Пиннеберг.

– Какое счастье, сестра! Спасибо вам большое, сестра, большое вам спасибо! – Неожиданно Пиннеберга охватывает блаженство: кошмар закончился, он счастлив! – Какое счастье, сестра! А кто родился, скажите, пожалуйста? Мальчик или девочка?

– Прошу прощения, – извиняется акушерка на том конце провода, – прошу прощения, герр Пиннеберг, но этого я вам сказать не могу – не положено.

Пиннеберг возвращается с неба на землю.

– Но почему, сестра? Я же отец, мне-то вы можете сказать!

– Не имею права, герр Пиннеберг, мать должна сама сказать отцу.

– Ах вот оно что, – говорит Пиннеберг, совершенно уничтоженный такой заботой. – А можно прийти прямо сейчас?

– Да бог с вами, о чем вы? Еще и послед не вышел. Вашей женой занимается врач. Завтра в восемь утра.

На этом сестра вешает трубку, лишь торопливо добавляет напоследок: «Спокойной ночи, герр Пиннеберг».

Йоханнес Пиннеберг выходит из будки как во сне, не понимая, где он, и через прокуренную, гомонящую пивнушку направляется прямиком на улицу. Он так бы и ушел, не схвати официант его за руку:

– Эй, молодой человек, вы кружку заказали, а не заплатили.

Тут Пиннеберг спохватывается и отвечает самым вежливым тоном:

– Ох, прошу прощения!

Садится обратно за стол, делает глоток и, поскольку официант все еще сверлит его злым взглядом, произносит:

– Простите меня. Я немножко не в себе. Только что узнал, что стал отцом.

– А, понятно, – говорит официант. – Тут с перепугу и впрямь все забудешь. Мальчик или девочка?

– Мальчик, – решительно заявляет Пиннеберг – не сознаваться же в своем неведении!

– Ну да, – говорит официант, – вечно что подороже. Иначе и не бывает. – Он бросает взгляд на погруженного в себя Пиннеберга и, поняв все по-своему, говорит: – Пусть эта кружка будет за счет заведения, деньги вам еще понадобятся.

Тут Пиннеберг пробуждается и восклицает:

– Ну что вы! Ну что вы! – Кладет на стол одну марку и добавляет: – Вот так, отлично! – И убегает.

Официант смотрит ему вслед и, наконец оценив ситуацию, выдает:

– Вот дурак. Еще, дурак, и радуется! Ну-ну… подожди, пока придется затянуть пояса!

До дома меньше трех минут ходьбы. Но Пиннеберг, погрузившись в размышления, шагает дальше: мимо кинотеатра, мимо своего жилища. Размышляет он о весьма непростой задаче. Проблема вот в чем: завтра в восемь утра непременно нужно принести Овечке цветы, но все магазины уже закрыты и утром открыться не успеют. Он прикидывает, не устроить ли скандал у какого-нибудь цветочного магазина, но что толку, хозяева все равно не проснутся, зато велика вероятность, что прибежит полицейский и потащит его в кутузку за пьяные выходки. И тогда он точно вовремя не попадет в роддом.

Правда, другому плану, который он решает претворить в жизнь, тоже может помешать полиция, но Пиннеберг в своем упоении этого не замечает. Что делать человеку, когда купить цветы он не может, а ни собственного сада, ни луга, где их можно было бы нарвать, рядом нет? Как ему быть? Пойти и украсть! А где? Разумеется, для этой цели как нельзя лучше подходят берлинские парки, особенно если ты сам берлинец, а значит, они в некоторой степени и твои тоже!

И Пиннеберг пускается в бесконечное ночное странствие: он выныривает то у Большой Звезды, то на Лютцовплац, то на Ноллендорфплац, то на площади Виктории-Луизы, то на Прагерплац. Всюду он останавливается и в глубокой задумчивости обозревает клумбы: на дворе середина марта, а они еще не все засажены – полное безобразие!

А там, где цветы уже высажены, Пиннеберг никак не может выбрать: это же для Овечки, что попало не сорвешь, нужны самые красивые. Может, в другом месте удастся найти получше? Он продолжает путь, добирается до Никольбургерплац и движется дальше, к Гинденбург-парку. Добирается до Фербеллинерплац, до Оливерплац и до Савиньиплац. И, наконец, приходит к выводу: на Прагерплац цветы были самые красивые. Пиннеберг разворачивается и шагает обратно. Ноги болят ужасно, но о ногах он не думает, он думает: «Я отец. Ах, пусть у этого Малыша все в жизни будет хорошо. А я все сделаю, обязательно стану хорошим отцом. И руки не подниму…» Местоимений он на всякий случай избегает, хотя это трудно, потому что ребенок представляется ему уже немного подросшим – то как мальчишка в штанишках, то как девочка в юбочке, со светлыми косичками, очень похожая на Овечку.

И вот он уже снова на Прагерплац. Да, это то, что надо – или все-таки тюльпаны на Кайзерплац были красивее? Но колебания его длятся недолго. Он даже не дает себе труда оглянуться по сторонам, убедиться, что никто его не видит, и, выйдя из глубокой задумчивости, шагает через ограду, пересекает газон и медленно, придирчиво отбирает семь желто-красных тюльпанов. (По каким-то причинам магического свойства их должно быть именно семь.) И спокойно выбирается обратно, через газон и ограду, и весь долгий путь назад проделывает, открыто неся перед собой ничем не обернутые тюльпаны.

Должно быть, блаженных ведет счастливая звезда, так как он благополучно добирается до Альт-Моабит, миновав десятки полицейских, и карабкается по лестнице в свою маленькую квартирку. Поставив тюльпаны в кувшин с водой, он со вздохом облегчения кидается на кровать и в тот же миг засыпает.

И хотя завести будильник он, конечно же, забывает, ровно в семь часов Пиннеберг просыпается сам, зажигает плиту и варит кофе, а заодно греет воду для бритья. Он надевает свежее белье и вообще наряжается во все самое чистое и нарядное и, вдохновенно насвистывая («У меня деньжонок куча, благо есть кого навьючить»), без десяти восемь берет свои семь тюльпанов и отправляется в путь.

Несмотря на все упоение, он немного опасается, что вахтер не пустит его в больницу в такую рань, но, как выясняется, напрасно. Он просто говорит:

– В родильное.

И вахтер машинально отвечает:

– Прямо до конца, последний корпус.

Пиннеберг улыбается, и вахтер тоже улыбается, только улыбка вахтера другого рода, но Пиннеберг этого не замечает.

Сжимая в руке семь желто-красных тюльпанов, он, не чуя под собой ног, мчится по асфальтированной дорожке между больничными корпусами, и ни до одного из лежащих в них больных и умирающих ему дела нет. Медсестра опять сменилась; она спрашивает, что ему нужно, но, едва услышав фамилию Пиннеберг, говорит:

– Минутку, проверю, можно ли уже.

Он расхаживает туда-сюда, туда-сюда. Затем акушерка возвращается и говорит:

– Проходите.

Пиннеберг идет через белую дверь в длинное помещение, и на мгновение ему кажется, что к нему обращены десятки женских лиц. Но в следующий миг он уже не видит ничего вокруг, потому что прямо перед ним появляется Овечка, не в кровати, а на каталке, и на губах у нее играет широкая, мягкая, растекающаяся улыбка, и она говорит тихо, словно издалека:

– О, мой милый!

Он очень бережно наклоняется над ней, пристраивает украденные тюльпаны на одеяло в синюю клеточку и шепчет тихо-тихо:

– Овечка! Ты снова со мной! Как я рад, что ты со мной!

Она слабо шевелит руками, рубашка в причудливых синих вено́чках из букв задирается, и показываются белые предплечья, совершенно бескровные и бессильные. И все же Овечка умудряется обвить этими руками его шею и шепнуть:

– Вот и Малыш, милый. Теперь он по-настоящему с нами.

Тут он вдруг замечает, что плачет, дрожа и всхлипывая, и сквозь слезы злобно цедит:

– Почему эти тетки так и не дали тебе койку? Я сейчас пойду и закачу скандал!

– Свободных коек еще нет, – шепчет Овечка, – часа через два-три освободятся. – И тоже начинает плакать. – Ох, милый, ты рад? Не надо плакать, все позади.

– Это очень больно? – спрашивает он. – Очень больно было? Ты… ты кричала?

– Все позади, – шепчет она. – Я уже почти все забыла. Но со следующим торопиться не будем. Не будем торопиться, ладно?

Стоящая в дверях акушерка говорит:

– Герр Пиннеберг, если хотите увидеть сына, пойдем со мной.

Он сжимает Овечкину руку и заверяет ее:

– Я только туда и обратно.

А она улыбается и отвечает:

– Иди, поздоровайся с нашим Малышом.

Вслед за акушеркой он попадает в тесное помещение, где толкутся другие акушерки, и все они смотрят на Пиннеберга, однако он не смущается того, что расплакался при встрече с женой и до сих пор немного всхлипывает.

Толстая акушерка говорит басом:

– Ну что, молодой папаша, как оно?

А другая – та самая блондинка, которая вчера так заботливо приняла Овечку, – отвечает:

– Да что его спрашивать? Он же ничего пока не знает… Даже сына еще не видел.

Пиннеберг кивает и смеется.

Но тут открывается дверь в соседнее помещение, и акушерка, которая привела его, возникает на пороге с белым свертком на руках. Из свертка выглядывает старческое грязно-белое личико в уродливых морщинах, голова грушей, и эта груша издает противный, звенящий, пронзительный и жалобный писк.

Пиннеберг вмиг приходит в себя, и ему разом припоминаются все его грехи, начиная с самой ранней юности: и онанизм, и маленькие девочки, и подхваченный как-то триппер, а еще раза четыре или пять он напивался до беспамятства…

Пока медсестры улыбаются гномику со старческим морщинистым лицом, в Пиннеберге поднимается ужас. Овечка наверняка его толком не разглядела. Наконец, не в силах больше сдерживаться, он со страхом спрашивает:

– Сестра, скажите, пожалуйста, а что у него с лицом? Так все новорожденные выглядят?

– Вот это да! – восклицает темноволосая акушерка. – Теперь ему вдруг сын не угодил. Слишком ты красивый, маленький, для такого папаши!

А блондинка добавляет:

– Он же такой лапочка! Сейчас мы его причешем… – И она приглаживает волосики ребенка расческой.

Но Пиннеберга не отпускает страх.

– Ради бога, скажите, сегодня ночью еще какой-нибудь младенец родился? Да? Пожалуйста, покажите мне его… я должен убедиться, что они все такие.

– Нет, ну куда это годится, – возмущается блондинка. – У него самый славный парень во всем родильном отделении, а ему не нравится! Ну, идите сюда, молодой человек, посмотрите.

Она открывает дверь в соседнюю палату, Пиннеберг шагает за ней. Там стоит кроваток шестьдесят или восемьдесят, а в них – карлики и гномы, старые и нелепые, кто бледный, кто красный, как сырое мясо. Пиннеберг окидывает их тревожным взглядом. Увиденное его успокаивает, но лишь отчасти.

– А макушка у моего какая-то заостренная, – нерешительно говорит он. – Скажите, прошу вас, это же не водянка?

– Водянка! – повторяет женщина и хохочет. – Ох, да что же вы все за отцы такие! Мальчонка весит восемь с половиной фунтов, первые роды. Слава богу, что череп у них сжимается, а то порвалась бы ваша жена еще больше. Врач аккуратненько ее подлатал, и жена ваша держалась молодцом… Все-все, идите к ней, но долго не сидите, лучше в три зайдите еще раз.

Бросив напоследок еще один взгляд на сына, Пиннеберг возвращается к Овечке. Та сразу улыбается ему, шепчет:

– Ну правда же, он такой лапочка, наш Малыш? Правда, он красавчик?

– Да, – шепчет в ответ он. – Правда лапочка!

Сынам Адама выдают детей.

Овечка обнимает Путтбреезе,

а Пиннеберг отправляется курить на крышу кинозала

На дворе конец марта, среда. Пиннеберг медленно, шаг за шагом, бредет с чемоданом по Альт-Моабит и сворачивает в Малый Тиргартен. Вообще-то он должен был сейчас идти в универмаг Манделя, но взял отгул: сегодня выписывают Овечку. Она провела в родильном отделении одиннадцать дней, и за эти одиннадцать дней он видел ее всего четыре раза. С ней он каждый раз сидел по полчаса, а вот Малыша видел минуты по две, не больше, – больше ни разу не дали.

Чудно́ у них там все устроено: в часы посещения внезапно раздается крик: «К детям!» – и родители толпой устремляются по коридору и называют медсестре, стоящей в дверях, свою фамилию. Сестра исчезает и вскоре выносит белый сверток, из которого выглядывает маленькое сморщенное личико, дает на руки на минуту-две – и все, хватит.

Пиннеберг стоит и смотрит на сына. Другие приходят с группой поддержки, некоторые являются целыми семьями, со всеми родными и пятиюродными, мужчины отпускают шуточки, женщины умиляются: «Нет, ну какая лапочка!» – и все обсуждают, на кого похож младенец. Пиннеберг стоит один и, нахмурившись, разглядывает сына. Нет, теперь он знает, что они все такие – крошечные морщинистые зверушки, очень бледные, в желтизну; только глаза красивые, когда ребенок их открывает, – у их сына глаза Овечки, синие-синие.

– Все, герр Пиннеберг? – спрашивает медсестра.

Она его помнит. Или помнит его сына. Сцену в тесном тамбуре, когда он переживал, нормальный ли у него ребенок, наверняка не забыли.

– Да, все, – отвечает Пиннеберг и возвращается к Овечке.

– Ну как он? – озабоченно спрашивает Овечка. – Очень бледненький?

– Да нет, не очень, – неуверенно отвечает Пиннеберг.

– Всё теряет вес, – шепчет Овечка и испуганно озирается: не услышали бы.

– Но ты же сама говорила, после рождения они все теряют вес.

– Но не так же много! Он уже больше чем полфунта сбросил.

– Ну, может, и правда чуть-чуть бледноват, – признает Пиннеберг.

– Вот видишь, ты тоже заметил, – говорит Овечка, и ее щеки от волнения заливает румянец. – И ничего не поделаешь! Он мог бы есть до отвала, у меня полно молока! Даже сцеживаться приходится, а медсестра говорит, мол, нечего ему объедаться. Понимаешь? А он вес теряет!

– Но им, наверное, виднее, – говорит Пиннеберг. – Они вроде все такие прекрасные…

– Да, прекрасные. Но этого я хоть убей не понимаю! Почему он теряет вес? Мне приносят Малыша на десять минут и забирают, а вон та с каштановыми волосами по часу кормит!

– Все это нужно знать, – задумчиво говорит Пиннеберг. – А мы ничего не знаем…

– Да, ничему нас не научили, ничему из того, что на самом деле нужно. Вот вернемся домой, я его откормлю!

И вот Пиннеберг идет в больницу забирать свою Овечку. Уже одиннадцатый день, пора выписываться, освобождать место другим. Да она и сама уже рвется домой. Бежать без оглядки! Получить наконец ребенка в свое полное распоряжение! Наконец-то она останется с ним один на один. Почему ей не дают с ним толком пообщаться?

Пиннеберг несет чемодан – нелепый чемодан, собранный молодым, ничего не умеющим мужем. Овечка сказала: «Принеси мне одежду. И мальчику тоже – я тебе все написала, а то ты сам не разберешься».

Да, она все написала, но что такое «конверт»? Почтовый конверт Пиннеберг, конечно, видел, но речь явно о другом. Поэтому из всего отложенного приданого он берет по вещичке. Такие забавные – распашонки невообразимо крошечные, наверняка окажутся малы, он на всякий случай захватывает парочку побольше.

А одежда для самой Овечки? Вот уже много приятных дней, недель и даже месяцев он женат, но тут крепко задумывается: а во что Овечка, собственно, одевается? Блузка, комбинация, трусы – это ясно, но вот, скажем, подвязки, для чего они? Пиннеберг набил чемодан до отказа, чего там только нет, Овечка наверняка поднимет его на смех. Ну и пусть. Главное – забрать ее поскорее, не хватало еще бегать туда-сюда за вещами.

В Малом Тиргартене он останавливается передохнуть, ставит чемодан, время до восьми еще есть. Он с половины пятого на ногах, комната сияет чистотой, он даже пол вымыл и натер и постели перестелил. Хорошо, когда дома светло и чисто. Начинается новая жизнь, отныне все пойдет по-другому, ведь теперь у них есть ребенок, Малыш. Да будет свет!

Эх, хорошо сейчас в Малом Тиргартене, деревья все в зелени, кусты распустились – весна в этом году ранняя. Но когда Овечка станет гулять здесь с Малышом, лучше ей приходить попозже. Ранним утром здесь уныло, снова появились безработные. А Овечка все принимает близко к сердцу.

Поднять чемодан, и вперед! Вот уже и ворота, и толстый вахтер, который на пароль «Родильное отделение» механически отзывается: «Последний корпус, прямо до конца». Мимо проезжают такси, в них сидят мужчины, наверное, тоже новоиспеченные отцы, но более состоятельные, они могут позволить себе отвезти жену домой на машине. Такая зависть иной раз берет! Вот, например, сейчас деньги очень пригодились бы, но увы, у него они на исходе – ну как тут не позавидовать? Но скоро больничная касса должна выплатить пособия. Тогда у них снова появятся деньги, и тут уж все пойдет как по маслу, тут уж они устроятся как следует, не хуже прочих.

Родильное отделение. Точно, именно сюда такси и ехали. Может, и ему взять машину? Он стоит со своим чемоданом, колеблется, идти вроде и недалеко, но вдруг так надо, вдруг акушерки придут в ужас от того, что он явился пешком? Пиннеберг стоит и смотрит, как очередное такси степенно вкатывается на маленькую площадь и какой-то господин кричит шоферу:

– Придется немного подождать!

«Нет, – говорит себе Пиннеберг, – нет, какая еще машина». Но жалко, очень жалко и горько.

Он ставит чемодан на землю и ждет. Господин на машине и тот, предыдущий, тоже на машине – потому что теперь перед подъездом два такси, – исчезли, наверняка уже встретили жен. А Пиннеберг стоит и ждет. Пытается обратиться к медсестре, но та скороговоркой бормочет:

– Минутку, сейчас! – И убегает.

Пиннеберга захлестывает обида, он знает, что несправедлив, что медсестрам не важно, кто приехал на машине, а кто нет… но вдруг все-таки важно? Почему его не впускают? Все, хватит терпеть. Что он, хуже других? Вечно они крайние, бедняки, у которых меньше всего сил, всякий готов их затоптать. Разве его Овечка хуже других? О боже, да ну к черту, что за идиотизм, о чем он думает, конечно же, все это полная чушь, никаких исключений никто ни для кого не делает, – но его разъедают недоверие и раздражение.

Вся его радость испарилась, он стоит и мрачно смотрит перед собой. Вот оно, и дальше тоже так будет – наивно думать, что может начаться какая-то более светлая, солнечная жизнь, все пойдет как прежде. Они-то с Овечкой уже привыкли, но неужели и Малыша ждет такая же участь? Не набирает вес, с чего бы это? Эх, тут нужна не эта трусливая, мелочная злоба, а настоящая, могучая ярость – чтобы взять и разгромить все вдребезги…

– Сестра, пожалуйста!

– Сейчас. Сию секунду. Я только…

Уходит. Ушла. Ну и пусть, уже все равно, у него отгул на весь день, он так хотел провести его с Овечкой, он может торчать тут хоть до десяти, хоть до одиннадцати, и пусть все богатенькие проходят вперед него, ему все равно.

– Герр Пиннеберг! Вы же герр Пиннеберг? Давайте чемодан. Где ключ? Прекрасно. Вы пока идите в регистратуру, вон в том корпусе, заберите все документы. А ваша жена тем временем оденется.

– Хорошо, – говорит Пиннеберг, берет листочек и отправляется в регистратуру.

«Там сейчас тоже начнется тягомотина», – сердито думает он. Но нет: оформление происходит быстро, он получает все справки, где-то расписывается, и его даже ждет сюрприз: сберкасса города Берлина наделила его сына сберкнижкой с тремя марками на счете. Плетясь к роддому, он читает: «Сберегательный счет на имя Хорста Пиннеберга». Хорст Пиннеберг, надо же, что-то новенькое, это Овечка без него придумала.

Он немного веселеет. Три марки – это только начало. Если каждый месяц откладывать по три марки, через пятнадцать лет на счете скопится круглая сумма. Надо будет сегодня же обсудить это с Овечкой.

И вот он снова в коридоре. Машины тоже до сих пор ждут. И вдруг он видит Овечку – полуодетая, она бежит из одной двери в другую, на бегу машет ему рукой и, сияя, кричит:

– Милый, здравствуй!

И пропадает. «Милый, здравствуй!» – ну хотя бы Овечка всегда остается прежней, какие бы козни ни строила жизнь, она сияет и машет ему: «Милый, здравствуй!» Хотя сама явно чувствует себя не лучшим образом – еще четыре дня назад, встав с кровати, упала в обморок.

Он стоит и ждет. Вокруг толпятся другие мужчины, все ждут, ничего такого в этом нет, никто его не обделяет, ну и дураки те, кого дожидаются машины, ему их даже жалко, такая трата денег, можно ведь поймать такси, уже когда все готово.

– Да, теперь-то хорошо, что с нами теща живет. Поможет жене по возможности, – говорит один господин.

– А мы прислугу наняли. Женщине трудно одной управляться, когда маленький ребенок на руках, да еще и после родов.

– Позвольте, – горячится полный господин в очках, – здоровой женщине роды не в тягость, а только на пользу. Я жене сказал: «Конечно, я мог бы нанять тебе помощницу, но это тебя только расхолаживать будет. Чем больше будешь хлопотать по дому, тем скорее поправишься».

– Ну не знаю… – с сомнением тянет собеседник.

– Да точно, это совершенно точно так, – настаивает очкастый. – Я слышал, в селе рожают и на следующий день на сенокос. Все остальное – от лишней изнеженности… Я вообще против этих роддомов. Жена девять дней пролежала, так врач еще и выписывать ее не хотел. «Позвольте, господин доктор, – сказал я, – это моя жена, мне и решать. Как, по-вашему, мои предки-германцы обращались со своими женщинами?» Он аж побагровел – его-то предки, видать, точно не германцы…

– Моя жена – домработница, – говорит рабочий, глядя не на окружающих, а на стену. Но говорит при этом громко и отчетливо. – И я, конечно, буду рад, если она придет в себя как можно быстрее – не то лишится места, а я и сам безработный. Но если вот этот господин пришлет свою жену ее подменить, я возражать не буду: все-таки по дому помогать – это не сено косить.

Очкастый не слышит.

– У вашей жены были тяжелые роды? – спрашивает другой мужчина кого-то, с кем, видимо, успел познакомиться во время визитов в роддом.

– Тяжелые? Не то слово, голубчик, врачи пять часов от жены не отходили, а в два ночи еще и главврача вызвали!

– Моя жена та-а-ак порвалась, скажу я вам. Ужас, что ей пришлось вынести! Семнадцать швов, представляете. Семнадцать швов!

– У моей жены там узковато, понимаете. У нас это уже третий, а все равно узко. Ну, в этом свои плюсы есть, конечно. Но врачи сказали: «В этот раз, госпожа, обошлось, но в следующий…»

– А у меня жена, ну я вам скажу – просто ходячая несуразица! Сколько я ей твердил: «Детка, срок подходит, ты со дня на день родишь». А она мне: «Ты мужчина, ты ничего не понимаешь». Не лезь, мол, не в свое дело. «Ну как знаешь, – говорю, – но за последствия не отвечаю, потом виноватым быть не хочу. Тебе рожать вот-вот». Она смеется: «Ничего подобного». А наутро булочник подставил нас, не явился, и она решила быстро сбегать за булочками через дорогу, мне-то на работу, вот она и побежала, я еще сказал ей, мол, не надо, в твоем-то положении. Нет, пошла. Я сижу, кофе стынет, яйца стынут, ее нет и нет. Спускаюсь по лестнице – а мы на третьем этаже живем – и что вижу: лежит на ступенях, кровищи – море, скажу я вам. Рожает прямо на лестнице. Никакого у этих баб соображения. Ну, я ей сразу сказал: «Так тебе и надо, сама виновата».

– Неужели правда сама за булочками сорвалась? Может, кто-то ее послал? – вставляет рабочий.

Его не слышат.

– А вам тоже прислали кучу рекламных проспектов? – спрашивает кто-то.

– Да, ужас, пачками приходят. Бесконечная реклама колясок – как будто кто-то еще не купил коляску! Детское питание, солодовое пиво.

– Да, мне тоже пришло – талон на три бутылки солодового пива!

– Это жене надо, молока больше будет.

– Еще не хватало жене пиво давать – это же вредно. Спиртное же!

– Почему спиртное? Разве солодовое пиво – спиртное?

– Конечно!

– Простите, а вы читали в проспекте медицинское заключение? Врачи рекомендуют.

– Да на что мне их рекомендации, кого нынче этим убедишь! Никакого пива я жене не дам.

– Ну а я заберу свои три бутылки; если жена не будет, выпью сам. Сэкономлю на кружке.

Выходят женщины.

Распахивается одна дверь, распахивается другая, они выходят с продолговатыми белыми свертками на руках – три женщины, пять женщин, семь, у всех одинаковые свертки и одинаковая, словно тающая мягкая улыбка на бледном лице.

Мужчины замолкают.

Они смотрят на жен. Самоуверенные выражения на их лицах вдруг сменяются робостью, они делают шажок и останавливаются. Недавние собеседники мгновенно становятся друг другу чужими. Смотрят только на жен, на продолговатые свертки у них на руках, которые поселятся теперь в их доме, изменят всю их жизнь, будут ее определять. Мужчины крайне смущены.

И внезапно очень громко и шумно начинают проявлять заботу о женах.

– Ну здравствуй, нет, дай отцу подержать. Думаешь, не донесу? Ну, смотри. Как знаешь. Хоть чемодан отдай! А где чемодан? Почему такой легкий? А, ну да, вы же все это надели. Ну как, идти можешь? Трудновато? Ничего, я машину нанял, ждет у дверей. Доедем. Вот малой удивится, когда в машине поедет – в первый раз такое! Думаешь, не заметит ничего? Ну не скажи! Сейчас много говорят про вытесненные младенческие воспоминания – может, ему понравится…

И среди них стоит Пиннеберг перед своей Овечкой и твердит:

– Ну вот, ты снова со мной! Снова вместе!

– Милый мой, – говорит она, – ты рад? Трудно было эти одиннадцать дней? Ну, теперь все позади, мы выдержали. Ох, как же хочется домой!

– Я все приготовил, навел порядок, – сияя, сообщает ей супруг. – Вот увидишь. Пешком пойдем? Или лучше машину…

– Еще чего! К чему нам машина? Я с удовольствием прогуляюсь по свежему воздуху. И время у нас есть, ты же взял отгул, да?

– Да, сегодня у меня отгул.

– Ну вот, пойдем потихоньку. Ты меня поддерживай чуть-чуть.

Пиннеберг ее поддерживает, и они выходят на маленькую площадь перед роддомом, где уже рокочут двигатели машин. Тут их догоняет славная светловолосая акушерка и говорит:

– Фрау Пиннеберг, я же с вами не попрощалась! Вы уж выбирайтесь иногда с Малышом в Малый Тиргартен, мы с ним повидаемся!

– Конечно-конечно! – смеется Овечка. – Обязательно придем к вам с Малышом!

Медленно, очень медленно они проделывают путь до входных ворот, мимо проносятся машины, а они ползут шажок за шажком. «Ну и пусть, – думает Пиннеберг, – послушал я их разговоры, теперь знаю – то, что у нас нет денег, далеко не самое важное».

Они минуют вахтера, и вахтеру даже некогда пожелать им счастливого пути, потому что перед ним стоят двое – молодой человек и девушка. По ее животу понятно, зачем они пришли. И они слышат, как вахтер говорит:

– Прямо до конца, последний корпус.

– У них все только начинается, – мечтательно тянет Пиннеберг. – А мы уже отстрелялись!

Ему странно, что здесь все идет своим чередом, что сюда по-прежнему прибегают отцы, и ждут, и звонят, и навещают, и встречают жен – каждый день, каждый час. Очень, очень странно. Покосившись на Овечку, он отмечает:

– Ты тоненькая стала, как березка.

– И слава богу, – говорит Овечка. – И слава богу. Ты себе представить не можешь, какое счастье – когда наконец исчез этот живот!

– Ну, представить-то могу… – серьезно отзывается он.

Они выходят с больничной территории на мартовское солнце, на мартовский ветер. На мгновение Овечка замирает, смотрит на небо, на белые ватные облачка, торопливо бегущие по нему, смотрит на зеленеющий Малый Тиргартен, смотрит на машины, едущие по улице. Она мешкает.

– Что такое, Овечка? – тревожится Пиннеберг.

– Понимаешь… – начинает она. И осекается. – Да нет, ничего.

Но он настаивает:

– Говори прямо! Что-то же у тебя есть на уме.

– Ай, да глупость такая… Это потому что мы выписались, понимаешь. Там, в роддоме, ни о чем не надо беспокоиться. А теперь снова все зависит только от нас. – Поколебавшись, она добавляет: – Мы ведь еще так молоды. И у нас никого нет.

– Мы есть друг у друга. А еще у нас есть маленький, – говорит он.

– Да, конечно. Но ты же понимаешь?

– Да-да. Понимаю, разумеется. И тоже беспокоюсь. У Манделя все тоже стало непросто. Но у нас все получится.

– Конечно, получится.

Под руку они переходят проезжую часть и медленно, шаг за шагом, продвигаются через Малый Тиргартен. Пиннеберг косится по сторонам. Он идет с женщиной, которая несет завернутого в шаль младенца, – конверт оказался просто шалью. Выглядит это не очень празднично. «Плодят нищету», – подумал бы он прежде. Ну да, на него посматривают. Кое-кто посматривает. Но посматривают они не поэтому. Посматривают те, кто знает, что это означает, – здесь, в непосредственной близости от больницы. «Ну, теперь у вас начнется, – говорят взгляды встречных. – Теперь держись. Ты думаешь, все так просто. Нет, совсем не просто. И трудности поджидают совсем не в том, в чем ты думаешь». Вот что говорят эти взгляды – так, по крайней мере, кажется Пиннебергу.

И он просит:

– Дашь мне немного пронести маленького?

– Нет-нет, мне удобно, все в порядке. С чего это вдруг?

– Но мне совсем не трудно! Давай теперь я.

– Нет-нет, если хочешь, давай ненадолго присядем на лавочку.

И они садятся, а потом медленно идут дальше.

– Что-то он не шевелится, – говорит Пиннеберг.

– Спит. Наелся как раз перед уходом.

– А когда его опять кормить?

– Каждые четыре часа.

И вот они уже на мебельном складе Путтбреезе, и тот, как водится, именно тогда, когда нужен меньше всего, возится там и глазеет на новоиспеченную семью из трех человек.

– Ну как, хозяйка, все благополучно? – подмигивает он. – Как оно? Аист-то больно щиплется?

– Спасибо, мастер, все хорошо, – смеется Овечка.

– И как же мы теперь будем управляться? – спрашивает мастер, кивая на трап. – Как подниматься будем с мальцом? Это ведь мальчик?

– Само собой, мастер.

– Так как наверх-то попадать будем? И спускаться, когда принц будет выезжать на прогулку?

– Ах, ну как-нибудь управимся, – вздыхает Овечка, несколько нерешительно глядя на лестницу. – Я быстро приду в форму.

– Знаете что, хозяйка, – говорит мастер, окинув ступеньки-перекладины задумчивым взглядом. – Я вам так скажу: карабкаться с мальцом – это не дело. А муж не всегда будет рядом. Предлагаю приделать к потолку крепкий крюк, через него мы пропустим веревку, а на веревку подвесим короб – у меня остались ящики из-под бутылок с морилкой. В этом коробе вы будете спускать принца вниз и поднимать наверх. И все будет в лучшем виде.

– Думаете? – спрашивает Овечка и с сомнением глядит на лестницу. – Наверное, так правда будет лучше. Я еще не очень твердо держусь на ногах.

– Конечно. Все по высшему разряду сделаем, не сомневайтесь. На том и порешим. Будет у вас квартира с лифтом, и, между прочим, никаких наценок! А теперь, хозяйка, знаете что, – пока лифт еще не введен в эксплуатацию, обнимите-ка меня за шею, я вас на закорках подниму. А сына отдайте мужу, он его занесет наверх в целости и сохранности.

– Нет, это совершенно невозможно… – начинает Пиннеберг.

– Что значит невозможно? – перебивает мастер. – Вы про квартиру? Может, у вас на примете есть что получше? И деньги это «что получше» оплачивать? Пожалуйста, молодой человек, воля ваша, хоть сей момент съезжайте.

– Я вовсе не это имел в виду, – смущается Пиннеберг. – Но вы, наверное, не станете спорить, что несколько тяжеловато…

– Если вы хотите сказать, что тяжеловато тащить вашу жену на закорках – да, тяжеловато. Тут вы правы. Но если вы заглянете в задние дворы у Силезского вокзала – как там живут люди, которые платят не меньше вашего, – то про тяжеловато вы больше не заикнетесь, это я вам говорю.

– Пойдемте же, мастер, – решает Овечка. – Вперед!

Не успевает Пиннеберг оглянуться, как в руки ему суют тугой продолговатый сверток, а Овечка обнимает за шею старого пьяницу Путтбреезе, и тот, мягко подхватив ее под бедра, говорит:

– Если слишком сожму, девушка, только скажите, мигом отпущу.

– Ну да, прямо посреди лестницы! – смеется Овечка.

Судорожно цепляясь за перила одной рукой и держа сверток в другой, Пиннеберг карабкается вслед за ними, перекладина за перекладиной.

И вот они одни в своей комнате. Путтбреезе ушел, они слышат, как он стучит внизу молотком, но здесь они одни, дверь закрыта.

Пиннеберг стоит с маленьким свертком на руках, с маленьким теплым, неподвижным свертком. В комнате светло, на натертом полу – солнечные пятна.

Овечка поспешно скидывает пальто, бросает его на кровать. Легкими, тихими шажками проходится по комнате – Пиннеберг смотрит на нее.

На ходу она быстрым и точным движением поправляет рамку на стене. Похлопывает по креслу. Проводит ладонью по кровати. Подходит к двум примулам на окне, на миг склоняется над ними, очень легко и любовно. И вот она уже около шкафа, открывает дверцу, заглядывает внутрь, закрывает дверцу. Подойдя к раковине, открывает кран, пускает воду, всего несколько капель, и снова закручивает вентиль.

А потом внезапно обвивает руками шею Пиннеберга.

– Как я рада! – шепчет она. – Как же я рада!

– Я тоже рад, – шепчет он в ответ.

Какое-то время они стоят не шелохнувшись – он держит на руках ребенка, она обнимает его за шею. Их взгляды устремлены за окно, там – тень уже зазеленевших крон.

– Как хорошо, – произносит Овечка.

И он эхом:

– Как хорошо!

– Так с ним и стоишь? – спохватывается она. – Положи на мою постель. Сейчас подготовлю его кроватку.

Она быстро сдергивает маленькое шерстяное одеяльце и стелет простыню.

А потом осторожно разворачивает сверток.

– Спит, – шепчет она.

Он тоже склоняется над свертком. Вот он лежит, их сын, их Малыш – лицо красноватое, на нем озабоченное выражение, волосики на головке будто бы слегка посветлели.

– Спит, – повторяет он и испытывает странное чувство – неужели они совсем одни с ребенком, как же им его доверили, разве можно на них положиться…

Она в нерешительности.

– Не знаю, наверное, надо его сначала перепеленать, прежде чем класть в кроватку, он наверняка весь мокрый.

– А можно его будить?

– Уж лучше так, чем ему там преть. Нет, перепеленаю. Погоди… сестра мне показывала…

Она складывает пару пеленок треугольником и начинает потихоньку разворачивать сверток, медленно, слой за слоем. Боже, какие же крошечные ручки-ножки, такие слабые и хилые, и при этом огромная голова! Пиннебергу больно смотреть, он бы и рад отвести взгляд, но знает, что нельзя, нельзя с этого начинать – в конце концов, это его сын!

Овечка суетится, бормоча себе под нос:

– Как же это делалось? Так, что ли? Ой, ну какая же я неумеха…

Крохотное существо открывает глазки – мутноватые, грязно-голубые, – а следом рот, и начинает кричать – нет, скорее квакать… Какое-то беспомощное, жалкое хныканье, пронзительное, скулящее.

– Ну вот, проснулся! – волнуется Пиннеберг. – Наверное, ему холодно!

– Сейчас, сейчас, – бормочет она и пытается закрепить пеленки.

– Давай скорей, – торопит он.

– Нет, что-то не так, не должно быть складок, иначе они тут же натрут. Как же это… – У нее ничего не выходит.

Он хмурится, глядя на жену. До чего неловкая! Ясно же: уголок завернуть, а потом с другой стороны…

– Дай мне, – нетерпеливо говорит он. – Ты так никогда не управишься.

– Давай! – с облегчением соглашается она. – Если ты сможешь.

Он хватает пеленку. Кажется, что это очень просто, маленькие ручки и ножки почти не двигаются – вот так положить, потом взяться за уголки, завернуть…

– Все равно сплошные складки, – заключает Овечка.

– Да подожди ты, – огрызается он. И суетится еще больше.

Курам на смех – не может запихнуть младенцу под попу треугольную тряпку!

Малыш кричит. Маленькая светлая комнатка дребезжит от его плача, он верещит громко и пронзительно, откуда только голос берется. Весь побагровел, ему бы перевести дыхание, думает Пиннеберг, поглядывая на него, а дело все не движется.

– Давай я еще раз попробую? – мягко предлагает Овечка.

– Ну, давай, – говорит он. – Если ты думаешь, что на этот раз у тебя выйдет лучше…

И у нее выходит. Все вдруг получается легко и просто, секунда – и готово.

– Мы просто слишком нервничаем, – делает вывод она. – Скоро научимся.

Малыш в своей постельке не умолкает – лежит, смотрит в потолок и кричит.

– И что теперь делать? – шепчет Пиннеберг.

– Ничего, – отвечает Овечка. – Дать прокричаться. Через два часа ему есть, тогда он сам замолчит.

– Но нельзя же, чтобы он два часа кричал?

– Наоборот, пускай, ему только на пользу.

«А нам?» – вертится на языке у Пиннеберга. Но вопрос он не задает. Подходит к окну, смотрит на улицу. За спиной кричит его сын. И опять все не совсем так, как представлялось Пиннебергу. Он рассчитывал уютно позавтракать вместе с Овечкой, даже вкусненького купил, превысив бюджет, но когда Малыш так орет… Вся комната звенит. Он прислоняется лбом к стеклу.

Овечка становится рядом.

– Может, взять его на руки и покачать? – предлагает Пиннеберг. – По-моему, я что-то такое слышал. Так делают, когда дети плачут.

На самом деле он точно знает, что так делают, видел в книжках Вильгельма Буша, но, возможно, это не лучшая идея – ссылаться на юмористические стишки с картинками.

– Ты что, стоит только начать! – возмущается Овечка. – Тогда мы вообще ничем другим не сможем заниматься, только и будем бегать с ним по дому и укачивать.

– Может, хоть сегодня, один раз, ведь он первый день с нами, – упрашивает Пиннеберг.

– Я тебе так скажу, – возмущается Овечка, – даже пробовать не будем! Сестра сказала, лучше всего дать ему проораться, первые ночи он будет орать без умолку. Наверное… – оговаривается она, покосившись на мужа. – Может, и не будет… Но его ни в коем случае нельзя брать на руки. Крик ему не повредит. Зато он поймет, что криком ничего не добьется.

– Ну как знаешь, – откликается Пиннеберг. – Но, по-моему, это очень сурово.

– Милый, это ведь только первые две или три ночи, зато потом он привыкнет спать до утра и всем от этого будет только лучше. Медсестра сказала, из ста семей от силы трем удается с самого начала так воспитать. Вот я и хочу, чтобы у нас получилось!

– Может, ты и права. Ночью – давай попробуем, тут есть резон. Но сейчас, днем – мне же совсем нетрудно минутку его покачать!

– Ни в коем случае, – заявляет Овечка. – Даже не думай. Он вообще пока понятия не имеет, когда день, а когда ночь.

– Не обязательно так кричать, наверняка это тоже его пугает.

– А он пока и не слышит ничего! – торжествующе возражает Овечка. – В первые недели можем кричать сколько влезет. А потом – знаешь, что мы потом сделаем?

– Что же? – спрашивает он.

– Устроим его за дверью. Все равно ночью Путтбреезе на свой склад не приходит.

– Ну, знаешь! – Пиннеберг в ужасе от своей Овечки.

Однако она в очередной раз оказывается права: через некоторое время Малыш перестает кричать и лежит тихо. Они мирно завтракают, именно так, как он мечтал; милый получает выговор за растрату и все же видит, как Овечке приятно. Периодически он встает, подходит к кроватке и смотрит на младенца, который лежит с открытыми глазками. Пиннеберг подкрадывается на цыпочках; сколько бы Овечка ни уверяла, что в этом нет необходимости, что такой маленький еще ничего не замечает, он все равно подкрадывается на цыпочках. А потом садится и говорит жене:

– Знаешь, если вдуматься, это так здорово: теперь у нас каждый день будет повод для радости.

– Конечно, – отвечает Овечка.

– Как он будет расти, – продолжает Пиннеберг. – Когда научится говорить… Кстати, а когда дети начинают говорить?

– Некоторые всего через год.

– Всего? Ты, наверное, хочешь сказать, через целый год… Мне прямо не терпится что-нибудь ему рассказать! А когда он начнет ходить?

– Ах, милый, это все не так быстро. Сначала научится держать головку. Там, глядишь, и сидеть. Потом ползать. И только потом ходить.

– Ладно, – отвечает он. – Я и говорю: постоянно что-то новое. Как же я рад!

– Думаешь, я не рада?

Время идет, и вот уже Малыш лежит с закрытыми глазками, похоже, спит тихим, сладким сном. А взрослые сидят рядом и обсуждают, как его воспитывать. Конечно, Овечка права, надо с самого начала приучать его к режиму, и даже если он всю ночь будет орать, на руки они его не возьмут, пусть учится спать всю ночь. И никакого рукоприкладства, ни в коем случае, никаких шлепков, все это дикость, они и так смогут воспитать его правильно. Главное – личный пример.

– Придется нам все время за собой следить, – говорит Пиннеберг и с тревогой думает о своей неряшливости в быту, с которой Овечка до сих пор боролась, но безуспешно. Перед сыном позориться нельзя, плохо, если он переймет дурные привычки.

– Само собой, – подтверждает Овечка. – Теперь мы станем жить совсем иначе…

Не прерывая беседы, Пиннеберг лезет в карман за сигаретами и запихивает одну из них в рот, достает коробок и чиркает спичкой. Но не успевает он закурить, как Овечка задувает огонек – спичка тухнет.

– Ты чего? – изумляется Пиннеберг.

Такого Овечка себе прежде не позволяла.

– Милый, – произносит она, – нельзя курить в помещении, где находится ребенок! Ему это вредно.

Лицо Пиннеберга вытягивается.

– Да как же это? Что мне, и не покурить теперь дома? По субботам я обещал, в субботу ладно. Но в остальные дни?

– Милый, – говорит она, – будь у нас побольше комнат, курил бы себе на здоровье. А так нельзя. Может, покуришь за дверью?

Супруг смотрит на нее – долго, испытующе, очень задумчиво, – а потом тихо уточняет:

– Неужели ему это правда так вредно?

– Правда, – отвечает Овечка.

– Ну, раз так… – обреченно говорит он и убирает сигареты. – По-моему, пока мы воспитываем друг друга, а не его.

Овечка, посмотрев на часы, встает.

– Все, пора.

– Боже мой, – вырывается у Пиннеберга, – он ведь только заснул, да так сладко! Может, лучше подождать?

– Нет-нет, нужно сразу устанавливать режим, иначе никак. – Она гладит его. – Потерпи немножко, милый, неужели ты боишься плача? Как только до еды доберется, он сразу перестанет.

Она раскладывает пеленальные принадлежности. Еще флакончик масла и ватку:

– Это мне медсестры с собой дали. Вместо присыпки.

– Спасибо им, – говорит он, неотрывно следя за ее действиями.

Видно, что ей тоже трудно будить младенца, но она делает это очень нежно, затем разворачивает его и бросает пеленки на пол за спиной. Пиннеберг отводит глаза, зрелище не очень приятное. Он снова смотрит на жену и сына, когда она обтирает Малыша влажной ваткой, и надо же – ребенок не орет, вот чудо! Он не орет, моргает глазками, и Пиннебергу кажется, что он озирается.

– Ты у Пиннебергов, Малыш. У Пиннебергов, – шепчет он.

Овечка тем временем снимает платье, освобождает грудь, моет и ее тоже, а потом дает Малышу, и тот сам раскрывает ротик и начинает сосать: торопливо, большими глотками. В маленькой комнатке наступает полный покой: солнце лежит на половицах, Малыш ест, Овечка склоняется над ним, а Пиннеберг сидит и умиротворенно на все это смотрит.

Через некоторое время он встает, выходит в темный, пыльный переход над кинозалом и выкуривает сигарету. Когда он возвращается, Малыш по-прежнему сосет, а Овечка улыбается мужу. И все хорошо.

Коляска и враждебные братья. Когда уже выплатят пособие?

Прошло три дня, настала суббота.

Пиннеберг только что вернулся домой, немного постоял над кроваткой, посмотрел на спящего Малыша. Теперь он сидит с Овечкой за столом и ужинает.

– Ты совсем мало тратил, пока меня не было, – говорит Овечка.

– Да? – радуется он. – Ты занялась нашей приходно-расходной книгой?

– Да, – отвечает она. – Теперь я снова буду заведовать бюджетом. Жизнь входит в привычную колею.

– Может, сходим завтра погулять? – спрашивает ее муж. – Погода чудесная.

Овечка задумчиво смотрит на него:

– А маленького что, здесь оставим? Одного?

– Но ты же не можешь безвылазно сидеть дома до тех пор, пока он не научится ходить. И так вон какая бледная стала.

– Ну да… – неуверенно бормочет она. – Надо купить коляску.

– Конечно, давай купим, – соглашается Пиннеберг. И осторожно уточняет: – Сколько она может стоить?

Овечка передергивает плечами.

– Да ведь не только коляска нужна. Еще и матрасик в нее. И простынки-одеяльца.

– На это все деньги уйдут, – произносит он со страхом.

– Ужас, да, – соглашается она. И вдруг ее осеняет: – Больничная касса ведь должна выплатить пособия!

– Как я мог забыть! – восклицает он. – Конечно! – И задумывается: – Только вот когда к ним сходить? Не отгул же снова брать. А обеденного перерыва не хватит.

– А ты им напиши.

– Точно. Напишу прямо сейчас. А потом сбегаю на почту и брошу письмо в ящик. – Пиннеберг принимается считать: – В понедельник они получат письмо. Может, уже во вторник выплатят деньги. Самое позднее в среду. И тогда мы сразу купим коляску.

– Вот и замечательно, – одобряет она.

– Давай сделаем так, – говорит он в поисках бумаги и ручки, которыми почти не пользовался. – Завтра я куплю утреннюю газету, и мы посмотрим, не продает ли кто подержанную коляску. Что скажешь, Овечка? Наверняка есть такие объявления.

– Подержанную? Для Малыша? – Она вздыхает. – Посмотреть, конечно, можно… Наверное, ты прав…

– Нам ведь надо сильно экономить! – напоминает он.

– Но я хочу своими глазами посмотреть на ребенка, который лежал в этой коляске, – заявляет она. – Не класть же Малыша после кого попало!

– Посмотришь, почему нет, – говорит он.

Он садится и пишет письмо в больничную кассу: членский билет номер такой-то, справки из больницы о рождении ребенка и о кормлении прилагаются; будьте так любезны безотлагательно выплатить пособие по беременности и родам, а также по кормлению, за вычетом расходов на лечение.

Поколебавшись, он подчеркивает слово «безотлагательно». А потом еще раз. «С глубочайшим уважением, Йоханнес Пиннеберг».

В воскресенье они покупают утреннюю газету, там и правда есть пара объявлений о продаже колясок. Пиннеберг отправляется в путь и неподалеку от их дома сразу находит прекрасную коляску. Затем докладывает Овечке:

– Насколько я понял, он кондуктор трамвая. Мальчик уже ходит.

Овечка интересуется:

– А что за коляска?

– Отличная! Совсем как новая.

– Я имею в виду, высокая или низкая?

– Ну… – неуверенно бормочет он. И добавляет: – Да обычная детская коляска.

Она делает еще одну попытку:

– Колеса у нее большие или маленькие?

Но Пиннеберг настороже:

– По-моему, средние.

– А какого цвета? – допытывается Овечка.

– Я не очень приглядывался, – оправдывается он. А когда Овечка начинает смеяться, защищается: – У них на кухне такая темнота! – Неожиданно его озаряет: – На капюшоне было белое кружево!

– О боже, – вздыхает она. – Интересно, что ты вообще там разглядел?

– Нет, позволь, это очень хорошая коляска. За двадцать пять марок.

– Придется самой идти смотреть. Сейчас в моде низкие коляски. Их еще называют гондолами. С маленькими колесиками.

Муж спешит подстраховаться:

– По-моему, Малышу безразлично, в какой коляске лежать – в низкой или в высокой!

– У Малыша должна быть пристойная коляска! – настаивает Овечка.

Малыш наелся и мирно спит в постельке, а они собираются. На пороге Овечка медлит, возвращается, смотрит на спящего ребенка и снова направляется к двери.

– Вот так оставить его совсем одного, – говорит она, когда они выходят за дверь. – Некоторые люди даже не подозревают, как хорошо им живется!

– Мы же вернемся через полтора часа, – утешает он. – Он все это время будет крепко спать. Да и куда ему отсюда деться.

– Все равно! – упорствует она. – Это нелегко…

И конечно же, коляска оказывается несовременной, высокой – очень опрятной, но старомодной.

– Я сам следил за ее чистотой, – заверяет кондуктор. – И оси регулярно смазывал. Только взгляните на оси, господин, – как новенькие!

Рядом вертится светловолосый мальчонка, смотрит на коляску.

– Это его коляска, – поясняет мать.

– Двадцать пять марок – дороговато за такую устаревшую модель, – заявляет Овечка.

– Могу еще подушечки к ней отдать, – предлагает женщина. – И матрасик из конского волоса. Восемь марок стоил.

– Хм… – колеблется Овечка.

– Двадцать четыре марки, – говорит кондуктор, покосившись на жену.

– Она ведь правда как новая, – уверяет та. – К тому же низкие коляски неудобные.

– Что думаешь? – неуверенно спрашивает Овечка.

– Что ж, – отзывается Пиннеберг. – Все равно искать особенно некогда…

– Это да… – говорит Овечка. – Ну хорошо.

И они покупают коляску за деньги, полученные в счет Овечкиной пенсии, и сразу забирают. Мальчонка плачет навзрыд из-за того, что увозят его коляску, и это немного примиряет Овечку с устаревшей моделью – ведь кто-то ее так любит.

Они выходят с коляской на улицу. Снаружи не видно, что в ней только пара подушек, там вполне мог бы быть и ребенок.

Пиннеберг иногда кладет руку на бортик.

– Теперь мы настоящая супружеская пара, – говорит он.

– Да, – откликается она. – Коляску придется держать внизу, на складе Путтбреезе. Не очень хорошо, конечно…

– Увы, – говорит он.

Когда в понедельник вечером Пиннеберг приходит домой из универмага Манделя, он первым делом интересуется:

– Ну что, из больничной кассы деньги прислали?

– Нет еще, – отвечает Овечка. – Наверное, завтра пришлют.

– Да, должны, – говорит он. – И в самом деле, письмо не могло так быстро дойти.

Но во вторник пособия тоже не приходят, а скоро уже первое число. Зарплата кончилась, из отложенной сотни осталась только купюра в пятьдесят марок.

– Ее ни в коем случае нельзя разменивать, – говорит Овечка. – Это наши последние деньги.

– Нельзя, – соглашается Пиннеберг. – Какой-то запас надо иметь. Завтра в обед я к ним схожу и устрою скандал.

– Подожди до вечера, – советует Овечка.

– Нет, пойду в обед.

Он идет в больничную кассу, времени в обрез, в столовую он уже никак не успеет, да еще отдает сорок пфеннигов за проезд, но так уж устроен мир, что заплатить деньги люди не так спешат, как получить их. Пиннеберг хочет не скандалить, а только ускорить процесс.

И вот он входит в здание Управления больничной кассы. В поистине выдающееся здание – со швейцаром, гигантским вестибюлем и изысканно украшенными кассовыми залами.

Вот сюда-то и явился маленький человек Пиннеберг, он хочет выбить свои сто марок, а то и все сто двадцать, он понятия не имеет, сколько останется после вычета расходов на лечение. Он явился в этот прекрасный, светлый, громадный дворец и стоит, крошечный и жалкий, посреди исполинского зала. Пиннеберг, голубчик, сто марок, говоришь? Здесь крутятся миллионы! Неужели тебе так важна эта сотня? Для нас тут это капля в море, нам нет до нее дела. То есть кое-какое дело все-таки есть, и ты скоро в этом убедишься. И хотя этот дворец построен на твои взносы и на взносы других таких же маленьких людей, ты об этом даже думать не смей. Твои взносы мы расходуем в строгом соответствии с законом.

Одно утешение – что за загородкой сидят точно такие же служащие, как он, можно даже сказать, его коллеги. А то бы он совсем стушевался среди этой благородной древесины и камня.

Пиннеберг обводит помещение внимательным взглядом: вон он, нужный стол, буква «П».

Молодой человек за столом обнадеживающе доступен: от посетителей его отделяет только загородка.

– Пиннеберг, – представляется Пиннеберг. – Йоханнес. Членский билет номер 606867. Моя жена родила ребенка, и я писал по поводу пособий…

Молодой человек занят – перебирает картотеку, – встать ему некогда. Он протягивает руку и говорит:

– Членский билет.

– Вот, – отвечает Пиннеберг. – Я вам писал…

– Свидетельство о рождении, – перебивает молодой человек и снова протягивает руку.

Пиннеберг мягко говорит:

– Я вам писал, уважаемый коллега, и с письмом отослал все бумаги, которые получил из роддома.

Молодой человек поднимает голову. Окидывает Пиннеберга взглядом:

– Так чего же вы тогда еще хотите?

– Хочу узнать, обработан ли мой запрос. Отправлены ли деньги. Они нам очень нужны.

– Они нам всем очень нужны.

Пиннеберг спрашивает еще мягче:

– Деньги отправлены?

– Не знаю, – отвечает молодой человек. – Если вы обращались письменно, ответ тоже получите в письменном виде.

– Но не могли бы вы узнать, обработан ли запрос?

– У нас все запросы обрабатываются быстро.

– Но деньги должны были прийти еще вчера.

– Почему вчера? С чего вы взяли?

– Посчитал. Если у вас запросы обрабатываются быстро…

– Что вы можете посчитать?! Откуда вам знать, как здесь все устроено? У нас много инстанций.

– Но вы же сами говорите, что запросы обрабатываются быстро…

– Все будет сделано, можете не сомневаться. Вам вовсе не обязательно являться лично.

Пиннеберг говорит вежливо, но твердо:

– Может быть, вы все-таки узнаете, обработан мой запрос или нет?

Молодой человек смотрит на Пиннеберга, Пиннеберг смотрит на молодого человека. Оба прилично одеты (Пиннебергу по работе положено), оба чисто умыты и выбриты, у обоих чистые ногти, и оба – служащие. Но они враги, смертельные враги, так как один сидит за загородкой, а другой стоит перед ней. Один добивается того, на что, как он уверен, имеет полное право, а другого его требовательность лишь раздражает.

– Только лишняя суета, – ворчит молодой человек. Но под взглядом Пиннеберга встает и удаляется в заднюю часть помещения.

Там виднеется дверь, за ней молодой человек и скрывается, а Пиннеберг смотрит ему вслед. На двери висит табличка, Пиннеберг не может издалека разглядеть надпись, но чем дольше он всматривается, тем больше убеждается, что на табличке написано «Туалет».

Его захлестывает ярость. В метре от него сидит другой молодой человек, он заведует буквой «Р», Пиннеберг, конечно, спросил бы его насчет туалетов, но что толку? «Р» будет ничем не лучше «П», иначе не бывает в таких залах со столами и картотеками, иначе не бывает там, где есть загородка.

Спустя довольно длительное время – пожалуй, даже чересчур длительное – молодой человек появляется из-за двери, на которой, по мнению Пиннеберга, написано «Туалет».

Пиннеберг в нетерпении смотрит на него, однако тот даже взглядом его не удостаивает. Усаживается, берет членский билет Пиннеберга, кладет на загородку и говорит:

– Запрос обработан.

Пиннеберг радуется:

– Деньги выслали? Вчера или сегодня?

– Ответ отправлен в письменной форме, я ведь вам уже объяснял.

– Но когда?!

– Вчера.

Пиннеберг вглядывается в молодого человека. Что-то здесь нечисто, ведь он, как-никак, уходил в туалет.

– Если дома денег не окажется, я этого просто так не оставлю! – угрожающе говорит он.

Но для молодого человека тема уже закрыта. Он жалуется своему соседу, тому, что на букву «Р», на «этих диких людей».

Пиннеберг еще раз смотрит на своих коллег, ничего нового для него во всем этом нет, но каждый раз злишься, как в первый. Он смотрит на часы: если ему крупно повезет с трамваями, он еще успеет на работу вовремя…

Но с трамваями не повезло. И разумеется, его не только отмечают на входе как опоздавшего, так еще и непосредственно на рабочем месте, куда он прибегает, тяжело дыша, его отлавливает герр Йенеке и интересуется:

– В чем дело, герр Пиннеберг? Работать расхотелось?

– Прошу прощения, – хрипит Пиннеберг. – Ездил в больничную кассу. У меня ведь жена родила…

– Пиннеберг, голубчик, – жестко говорит Йенеке, – вы уже четыре недели рассказываете мне про рожающую жену. Это, конечно, большое свершение, но в следующий раз дайте себе труд придумать другую отговорку.

И прежде чем Пиннеберг успевает ответить, герр Йенеке удаляется, а Пиннебергу только и остается, что растерянно смотреть ему вслед.

Ближе к вечеру Пиннебергу удается подстеречь Хайльбутта за большой вешалкой для пальто и немного поболтать. Они давно не разговаривали, что-то между ними изменилось. С тех пор как Пиннеберг увидел Хайльбутта голым в бане и ни словом не обмолвился о том вечере, не говоря уже о том, чтобы присоединиться к их обществу, между ними словно выросла стена. Разумеется, Хайльбутт был слишком хорошо воспитан, чтобы показывать обиду, но прежней легкости не осталось.

Пиннеберг изливает ему душу. Сначала рассказывает про герра Йенеке, но Хайльбутт лишь пожимает плечами:

– Йенеке. Боже мой, не хватало еще принимать его хамство близко к сердцу! Он только и делает, что выслуживается перед начальством!

Ладно, его Пиннеберг постарается не принимать близко к сердцу, но эти типы в больничной кассе…

– Прекрасные люди, – говорит Хайльбутт. – Просто прекрасные. Там только таких и держат. Но давай сразу по существу: может, тебя выручить деньгами? Марок пятьдесят хватит?

Пиннеберг тронут.

– Нет-нет, Хайльбутт. Ни в коем случае. Мы как-нибудь выкрутимся. Но дело ведь в том, что мы имеем право на эти деньги. Сам посуди, жена уже почти три недели как родила…

– На то, что ты рассказал, – задумчиво произносит Хайльбутт, – я не стал бы обращать внимания. У таких всегда найдутся отговорки. Но если сегодня деньги не придут, я бы подал жалобу.

– Да ведь это тоже не поможет, – уныло отвечает Пиннеберг. – Они будут мучить нас, сколько захотят.

– Жаловаться надо не им – в этом, разумеется, никакого смысла нет. Но есть страховая инспекция, которой они подчиняются. Погоди, я посмотрю адрес в телефонной книге.

– Неужели такое и впрямь существует… – У Пиннеберга появляется надежда.

– Вот увидишь, деньги придут мигом!

Едва вернувшись домой, Пиннеберг бросается к Овечке:

– Деньги?

Та пожимает плечами:

– Ничего. Но какое-то письмо от них пришло.

Пиннеберг вскрывает конверт, и в ушах у него звучит наглый голос типа за загородкой: «Ответ отправлен». Только попадись он ему, этот коллега, ух, он бы его…

Итак, вот оно, письмо плюс две солидные анкеты. Нет, денег нет, деньги придется ждать. Пособие кормящей матери, призванное обеспечить ей улучшенное питание, придет, видимо, когда кормить ребенка она уже не сможет…

Бумаги. Одно письмо. Две анкеты. Что же, просто сесть и заполнить? О нет, голубчик, не просто, даже не надейся. Для начала изволь оформить свидетельство о рождении государственного образца для «административных целей», потому что справки из больницы о рождении ребенка нам, разумеется, недостаточно. Потом подпиши анкету и аккуратно заполни каждую графу; и пусть там спрашивается о вещах, которые в нашей картотеке и так значатся: сколько ты зарабатываешь, когда родился, где живешь, зато анкета – загляденье.

А теперь, дружок, главное: мы все оформим за один день, только предоставь справки о том, в каких больничных кассах вы с женой обслуживались за последние два года. Мы, конечно, в курсе, что врачи придерживаются мнения, будто женщина вынашивает ребенка всего девять месяцев, но кто знает, на всякий случай пусть будут сведения за последние два года. Вдруг удастся спихнуть выплаты на другую кассу.

И соблаговолите, герр Пиннеберг, подождать решения вашего вопроса до поступления необходимых документов.

Да уж… Пиннеберг смотрит на Овечку, а Овечка – на Пиннеберга.

– Только не расстраивайся так, – говорит она. – Иначе и быть не могло.

– Господи, – стонет Пиннеберг, – какие же свиньи! Попадись мне этот тип…

– Перестань, – говорит Овечка. – Сейчас же напишем в больничные кассы. Сразу приложим конверты для ответа…

– На это ведь опять уйдут деньги!

– И дня через три-четыре у нас будет полный пакет документов.

В конце концов Пиннеберг садится и пишет письма. У него случай простой: в Духерове он состоял лишь в одной больничной кассе – филиале той же самой берлинской кассы. И хотя перевод в Берлин был осуществлен внутри одной организации в полном соответствии с установленной процедурой, – берлинские, разумеется, сами этого выяснить не могут.

Овечка в последние месяцы, само собой, числилась в той же кассе, что и он, но прежде, в Плаце, к сожалению, успела побывать в двух разных больничных кассах. Ну, ничего, когда-нибудь ответят и эти братцы…

– …проявить терпение и дождаться поступления необходимых документов…

Когда письма написаны, Овечка мирно сидит в своем красно-белом халате, а на руках у нее Малыш, который сосет, сосет, сосет. Пиннеберг снова окунает перо в чернильницу и самым красивым почерком пишет жалобу в страховую инспекцию.

Впрочем, нет, какая жалоба, так высоко он не заносится, просто запрос: имеет ли больничная касса законные основания для того, чтобы ставить выплату пособий по беременности, родам и кормлению в зависимость от предоставления вышеназванных документов? «Действительно ли я обязан собрать данные за последние два года…»

И в конце просьба: «Нельзя ли ускорить выплату денег, поскольку я весьма в них нуждаюсь?»

Овечка не обольщается:

– Так они сразу и взялись ради нас за работу!

– Ну, никогда не знаешь наверняка, – говорит Пиннеберг, внезапно преисполнившийся оптимизма.

И верно – никогда не знаешь: уже через три дня Пиннеберг получает почтовую карточку, где сказано, что по его заявлению начата проверка, о результатах которой ему сообщат дополнительно.

– Вот видишь! – торжествующе говорит он Овечке.

– Да на что нам их проверка? – недоумевает та. – Ведь все и так ясно!

– Вот увидишь, – предвкушает он.

Наступает затишье. Пятьдесят марок, конечно, приходится разменять, но сразу после этого Пиннеберг получает зарплату и снова откладывает купюру такого же достоинства. Пособий они ждут со дня на день.

Но денег все нет, да и проверка, по-видимому, не дала никаких результатов – справки из больничных касс Духерова и Плаца приходят быстрее. Пиннеберг складывает все вместе: справки, анкеты и свидетельство о рождении государственного образца, которое Овечка уже давно оформила. Все это он относит на почту.

– Что ж, интересно, чем дело кончится, – говорит он.

Но на самом деле ему уже давно неинтересно: столько злости, столько нервов, а все впустую. Мы ничего не можем изменить, бьемся о стену. Все как было, так и будет.

Тут-то деньги и приходят – и впрямь очень быстро, их отправляют сразу по получении документов.

– Вот видишь, – говорит он опять.

Овечка видит, но предпочитает промолчать, а то он опять начнет злиться.

– И все-таки мне интересно, что за проверку проводит страховая инспекция. Ох и получит эта больничная касса по шапке!

– Не думаю, что они еще напишут, – отвечает Овечка.

– Почему это? Раз обещали…

– Деньги-то мы получили.

И Овечка, судя по всему, права. Проходит неделя. И еще неделя. И третья. Начинается четвертая…

Иногда Пиннеберг говорит:

– Нет, я этих людей не понимаю. Я же прямым текстом написал, что деньги нужны срочно. А они тянут кота за хвост. Что за бессмыслица?

– Да не напишут они больше, – вновь отмахивается Овечка.

Но тут Овечка ошиблась. На четвертой неделе приходит ответ. Ответ краткий и учтивый: вопрос урегулирован, так как деньги из больничной кассы герру Пиннебергу выплачены.

И что, это все? Пиннеберг ведь осведомлялся, вправе ли касса требовать предоставления дополнительных документов, получить которые довольно затруднительно. Пиннеберг хотел, чтобы другие не сталкивались с подобным обращением. Неужели это все?

Да, для страховой инспекции это все, отвечать Пиннебергу по существу нет необходимости, так как деньги ему выплачены.

Впрочем, нет – не все. Есть ведь еще важные господа, заседающие в великолепном здании больничной кассы; один из самых ничтожных представителей их касты, молодой человек за загородкой, уже один раз весьма любезно обработал герра Пиннеберга. Теперь важные господа обработают его лично. Они написали ответ по делу Пиннеберга в страховую инспекцию, и страховая инспекция пересылает герру Пиннебергу копию этого письма.

Письмо довольно длинное и очень складное, в нем ни одного дурного слова о герре Пиннеберге, но запашок от этого герра Пиннеберга, конечно, скверный, кляузник он, этот герр Пиннеберг.

Что же они пишут? Что его жалоба безосновательна. Ну, это понятно, что им еще написать? Но почему же его жалоба безосновательна?

Да потому что герр Пиннеберг – лентяй. Посмотрите, он оформил свидетельство о рождении ребенка такого-то числа, а в кассу отправил только через неделю! Почему не послал его сразу же? Потому что он склочник и лентяй, ему бы только кляузничать, считает касса. «На основании этого документа легко установить, по чьей вине произошла задержка» – так она пишет.

– Эти братцы ни слова не написали о том, что они затребовали еще кучу документов за последние два года, – стонет Пиннеберг. – Все мыслимые и немыслимые бумажки! Справки просто не могли прийти раньше!

– Теперь ты сам убедился, – говорит Овечка.

– Да, убедился, – яростно подтверждает Пиннеберг. – Свиньи! Врут, изворачиваются, а нас выставляют кляузниками. Но теперь-то я… – Он замолкает, погрузившись в раздумья.

– Что теперь? – спрашивает Овечка.

– Теперь, – торжественно объявляет он, – я еще раз напишу в страховую инспекцию! Объясню, что их ответ меня не удовлетворил, что меня волнуют не только деньги – меня возмущает подтасовка фактов. Этому безобразию нужно положить конец! Пусть обращаются с нами уважительно, как-никак мы тоже люди…

– Какой в этом смысл? – тихо спрашивает Овечка.

– Ну а что же, все им спускать? – кипит он. – Понастроили дворцов, расселись в теплых креслах и командуют нами! Издеваются и нас же выставляют кляузниками! Нет, я этого так не оставлю. Я буду защищаться. Я до конца пойду…

– Да без толку все! – стоит на своем Овечка. – Ты ничего не добьешься. Посмотри, как ты в очередной раз разволновался. Ты целыми днями вкалываешь. А они ходят на работу как на отдых, у них полно времени, чтобы созвониться с шишками из страховой инспекции, и, конечно, они будут горой стоять друг за друга, а не за тебя. Ты себе все нервы истреплешь, а в итоге они только над тобой посмеются.

– Но что-то же надо делать! – в отчаянии восклицает он. – Нет сил это дальше терпеть! Что же, пусть нас пинают все кому не лень?

– Тех, кого мы можем пнуть, мы пинать не хотим, – говорит Овечка и достает Малыша из кроватки на вечернее кормление. – Мне еще отец это говорил. В одиночку человек против них бессилен, они только позабавятся, глядя, как он трепыхается. Для них это развлечение.

– Но я хочу… – упирается Пиннеберг.

– Нет, – говорит Овечка. – Нет. Хватит.

Вид у нее такой злой, что даже разъяренный Пиннеберг смотрит на нее изумленно: такой он ее еще не видел.

Потом он подходит к окну, смотрит на улицу и вполголоса говорит:

– На следующих выборах голосую за коммунистов!

Овечка не отвечает. Ребенок у груди блаженно причмокивает.

Апрель наводит страху, но Хайльбутт приходит на выручку.

Где же Хайльбутт? Поминай как звали

Наступил апрель с апрельской погодой – то с солнцем, то с тучами, то с градом, – на зеленеющих газонах распустились маргаритки, кроны загустели, кусты разрослись. Герр Шпаннфусс у Манделя тоже разрастается и распускается, каждый день продавцы в отделе мужской одежды обсуждают, где что опять оптимизировали. Оптимизация, как правило, приводит к тому, что вместо двух продавцов остается один, а когда он не справляется, берут очередного ученика.

Хайльбутт время от времени спрашивает Пиннеберга:

– Ну как у тебя? Сколько?

Пиннеберг отводит глаза, и когда Хайльбутт снова спрашивает: «Ну скажи, сколько? У меня много», наконец смущенно признается:

– Шестьдесят.

А как-то даже:

– Сто десять, но я справлюсь, наверстаю.

А затем они устраивают так, что, когда Хайльбутт продает костюм или пальто, Пиннеберг трется рядом, а потом записывает продажу на себя.

При этом надо соблюдать крайнюю осторожность, Йенеке всюду сует нос, а доносчик Кесслер тем более. Но они осмотрительны, они выжидают момент, когда Кесслер на обеде, а если тот некстати появляется, убеждают его, что покупка – заслуга Пиннеберга, после чего Хайльбутт хладнокровно осведомляется у герра Кесслера, не желает ли тот получить по морде.

Ах, где те времена, когда Пиннеберг считал себя ловким продавцом? Все изменилось, все стало совсем иначе!

Еще бы, никогда раньше с людьми не было так трудно. Например, приходит толстяк с женой, ищет ольстер.

– Не дороже двадцати пяти марок, молодой человек, понятно? Один мой партнер по скату купил ольстер за двадцать, настоящий английский, шерстяной, на подкладке, понятно?

Пиннеберг глупо улыбается.

– Возможно, господин несколько преувеличивает… Чтобы так дешево, за двадцать марок, и настоящий английский ольстер…

– Послушайте, молодой человек, не надо мне рассказывать, что партнер по скату меня одурачил. Он человек, которому можно верить, понятно? – волнуется толстяк. – Я не затем сюда пришел, знаете ли, чтобы вы оговаривали моего партнера по скату …

– Ради бога, простите, – бормочет Пиннеберг.

Кесслер таращится на него, герр Йенеке стоит чуть правее за вешалкой. Никто не спешит на помощь. Это провал…

– Зачем вы раздражаете покупателей? – вкрадчиво интересуется герр Йенеке. – Прежде вы вели себя иначе, герр Пиннеберг.

Да, Пиннеберг и сам прекрасно знает, что прежде вел себя иначе. Но рано или поздно человек срывается…

И дело не в покупателях – дело в самом магазине. Как только ввели это проклятое нормирование, оно всем подрезало крылья. В начале месяца еще куда ни шло, пока у людей есть деньги и они хоть что-то покупают, а Пиннеберг выполняет план и полон энтузиазма:

– Уж в этом месяце мне не придется побираться у Хайльбутта!

Но наступает день, а за ним другой, когда в магазин никто не заходит. «Завтра надо продать на триста марок», – думает Пиннеберг, возвращаясь вечером от Манделя.

«Завтра надо продать на триста марок» – вот последняя за день мысль Пиннеберга, когда он, поцеловав Овечку, лежит в темноте. Эта мысль не дает ему заснуть, за ней тянется вереница других…

«Сегодня надо продать на триста марок» – при пробуждении, за утренним кофе, по дороге, на входе в отдел, постоянно у него в голове эти триста марок.

И наконец приходит покупатель, о да, ему нужно пальто, восемьдесят марок, четверть нормы, давай же, решайся! Пиннеберг бегает вокруг, помогает мерить, расхваливает все модели подряд, и чем больше он суетится (решайся же! решайся!), тем холоднее становится покупатель. Пиннеберг задействует все ресурсы, лебезит: «У господина прекрасный вкус, господину все идет…» Он чувствует, что раздражает господина, что тому противно, но остановиться не может. В итоге покупатель уходит: «Надо еще подумать».

А Пиннеберг остается стоять, но внутри у него все рушится, он знает, что вел себя неправильно, но это от страха, им движет страх: у него семья, и так еле концы с концами сводим, то того не хватает, то этого, а если вдруг…

На его счастье, появляется Хайльбутт, Хайльбутт – воплощенная деликатность, он подходит сам, он спрашивает:

– Пиннеберг, сколько?

Никогда не поучает, не советует взять себя в руки, не читает глупых нотаций, как Йенеке и этот герр Шпаннфусс; он понимает, Пиннеберг все может, только сейчас не может ничего. Пиннеберг не каменный, Пиннеберг податлив, и когда на него давят, он сминается, разваливается, превращается в ничто, в кашу.

О нет, он не теряет мужества, он собирается с силами, и у него бывают удачные дни, когда он снова на высоте, когда ни один клиент не уходит без покупки. Ему начинает казаться, что он наконец преодолел страх.

Но потом появляется начальство, бросает походя:

– Да, герр Пиннеберг, торговля могла бы идти и поживее!

Или:

– А почему вы не продали ни одного темно-синего костюма? Хотите, чтоб они и дальше лежали на складе?

И идет дальше, и уже ушло, говорит другому продавцу что-то еще или то же самое… Хайльбутт совершенно прав, на это не стоит обращать внимания, они понукают как умеют, считают, что это их святая обязанность, не хуже коммунистов, хотя нет, хуже, гораздо хуже, ведь для них маленький человек – пустое место, его можно выжать и выбросить: в клетку всегда набьются новые.

Да, их разглагольствования не следует принимать близко к сердцу – но как? Если Пиннеберг продал за день на двести пятьдесят марок, а тут является господин оптимизатор и говорит:

– Усталый у вас вид, господин! Берите пример с ваших коллег из Штатов – они вечером так же бодры, как и утром. Keep smiling. Знаете, что это значит? Всегда улыбайтесь! Никакой усталости, покупатель не станет слушать продавца, у которого усталый вид…

Он шествует дальше, а Пиннеберг только и думает: «По морде! По морде бы тебе съездить, скотина!» А сам расшаркивается, изображая американскую улыбку, и уверенности снова как не бывало.

И это он еще на неплохом счету. Кое-кого из продавцов уже вызывали в отдел кадров – одних предупредили, других взбодрили, кого как.

– Ну все, первую клизму вставили, – говорили про таких. – Скоро отмучается.

Потому что страх после этого становится еще сильнее, продавец знает, что осталось еще два предупреждения, а потом все: безработица, безденежье, пособие. Конец.

Пиннеберга на ковер пока не вызывали, но без Хайльбутта он бы уже давно там оказался, Хайльбутт – это крепость, Хайльбутта ничем не проймешь, Хайльбутт, не стесняясь, говорит герру Йенеке:

– Может, на собственном примере покажете мне, как надо продавать?

Герр Йенеке отвечает:

– Попрошу выбирать тон, герр Хайльбутт, – и удаляется.

Он вообще почти ничего не продает, это ниже его достоинства с тех пор, как он подружился с герром Шпаннфуссом.

И вот однажды Хайльбутт пропадает. То есть с утра он приходит, даже успевает что-то продать, но в середине прекрасного апрельского дня, солнечного и теплого, внезапно исчезает, и никто не знает куда.

Правда, Йенеке, похоже, знает, так как не ищет Хайльбутта и никого о нем не спрашивает. И Кесслер, видимо, тоже знает, так как спрашивает у всех по десять раз и так навязчиво, так агрессивно, что всякий поймет: случилось что-то важное.

– А вы тоже не знаете, куда запропастился ваш приятель Хайльбутт? – интересуется он у Пиннеберга.

– Заболел, – бурчит Пиннеберг.

– Вот так так! Не хотелось бы мне подцепить такую болезнь! – ликует Кесслер.

– Почему? Что вам известно? – спрашивает Пиннеберг.

– Мне? Совершенно ничего. Что мне может быть известно?

– Ну как же, вы сами говорите…

Кесслер оскорблен до глубины души.

– Ничего я не знаю! Слышал только, что его вызывали в отдел кадров… Получил расчет, понимаете ли!

– Чушь, – говорит Пиннеберг и довольно отчетливо бубнит ему вслед: – Идиот!

Какой еще расчет, зачем увольнять лучшего продавца? Ерунда какая-то. Кого угодно, но не Хайльбутта.

На следующий день от Хайльбутта по-прежнему ни слуху ни духу.

– Если завтра он не появится, вечером после работы я пойду к нему, – сообщает Пиннеберг Овечке.

– Да, так будет правильно, – говорит она.

А наутро он узнает подробности. Сам герр Йенеке снисходит до объяснений.

– Вы же были дружны с этим… Хайльбуттом?

– И сейчас дружен, – с вызовом отвечает Пиннеберг.

– Вот как. А о его специфических увлечениях вам известно?

– Специфических?

– Ну, нудизм и все такое?

– Да, – помешкав, отвечает Пиннеберг, – он мне как-то об этом рассказывал. Общество культуры свободного тела или что-то в этом роде…

– Вы тоже в нем состоите?

– Я? Нет.

– Ну да, вам ни к чему, вы человек женатый. – Герр Йенеке делает паузу. – Да, словом, нам пришлось его уволить, вашего друга Хайльбутта. Он замешан в безобразной истории.

– Что? – горячится Пиннеберг. – Быть того не может!

Герр Йенеке только улыбается.

– Эх, Пиннеберг, плохо вы разбираетесь в людях. Это видно и по вашему общению с покупателями. – И наконец поясняет: – Безобразная история… Герр Хайльбутт допустил, чтобы его фотографии в голом виде продавались на каждом углу.

– Но как? – недоумевает Пиннеберг.

Быть того не может! В конце концов, он коренной берлинец, но в жизни не видел, чтобы на улице торговали фотографиями обнаженных мужчин.

– А вот так, – говорит герр Йенеке. – Тот факт, что вы защищаете друга, делает вам честь. Хотя ваше знание человеческой натуры оставляет желать лучшего.

– Я все равно не понимаю, – упорствует Пиннеберг. – Фотографии в голом виде? На каждом углу?

– Разумеется, мы не можем держать в штате продавца, чьи снимки в обнаженном виде могли попасть в руки нашим покупателям, а возможно, даже покупательницам. Ни в коем случае! С его-то запоминающимся лицом!

И герр Йенеке удаляется, напоследок дружелюбно улыбнувшись Пиннебергу – он как бы даже подбадривает его, насколько это позволяет разделяющая их дистанция.

– Ну что, получили разъяснения про вашего Хайльбутта? Изрядная скотина, я-то его на дух не выносил, пустозвона…

– А мне он всегда нравился, – чеканит Пиннеберг. – И если вы еще раз посмеете в моем присутствии…

Нет, Кесслер не имеет возможности сунуть Пиннебергу под нос злополучную фотографию, хотя дорого бы дал, чтобы полюбоваться, как тот изменится в лице. Пиннеберг увидит ее позже, ближе к полудню. Новость о Хайльбутте потрясла не только отдел мужского платья – она выплеснулась за его пределы, продавщицы шелковых чулок справа и галантереи слева только об этом и судачат, и снимок ходит по рукам.

Попадает он и к Пиннебергу, который все утро ломал голову над тем, почему Хайльбутт разрешил торговать собственными снимками на каждом углу. Оказывается, дело обстоит не совсем так, как он понял. Герр Йенеке сказал правду, но не всю: речь о журнале, одном из тех, которые то ли пропагандируют естественность, то ли потакают любителям клубнички.

На обложке журнала, в овальной рамке, красуется прекрасно узнаваемый Хайльбутт – он стоит у дерева, протянув руки к цветущей ветке. Превосходный любительский снимок, и запечатленный на нем человек, позирующий в чем мать родила, без сомнения, сложен превосходно.

Конечно, для молоденьких продавщиц это очень пикантно, некоторые из них были тайно влюблены в Хайльбутта, а теперь – вот он, безо всяких покровов, любуйся не хочу. Несомненно, он никого не разочаровал. Но подобный поворот…

– Да кто вообще покупает такие журналы? – спрашивает Пиннеберг Лаша. – И почему за это нужно увольнять?

– Наверняка снова гад Кесслер разнюхал, – отвечает Лаш. – Журнал, во всяком случае, он притащил. И первым обо всем узнал.

– Похоже на него, – говорит Пиннеберг. – Всех приличных людей выгоняют, а этот клоп, при том что ничего не умеет, сидит себе как ни в чем не бывало…

– Ну, Хайльбутт, конечно, свалял дурака. Не ожидал от него такого. Но вы эти мои слова не передавайте, когда к нему пойдете. Скажите, что я очень ему сочувствую. Вы же к нему пойдете?

Да, Пиннеберг пойдет, но не сегодня вечером. Сначала надо обсудить это с Овечкой. Пиннеберг слегка обескуражен, дружба дружбой, но история, как ни крути, щекотливая, поэтому он покупает номер журнала и приносит Овечке для наглядности.

– Конечно, ты должен к нему сходить, – говорит она. – И никому не позволяй сквернословить о нем в твоем присутствии, слышишь?

– Как он тебе? Что скажешь? – напряженно спрашивает Пиннеберг.

Да, он немного завидует этому безупречному телу.

– Сложен хорошо, – отвечает фрау Пиннеберг. – У тебя вот уже пузико наметилось. И руки, и ноги у тебя не такие точеные, как у него.

Пиннеберг в полной растерянности.

– Что ты имеешь в виду? По-моему, он выглядит просто потрясающе. Ты могла бы в него влюбиться?

Овечка бросает взгляд на фотографию.

– Вряд ли. Смугловат для меня. Да и потом… – Она с улыбкой виснет у милого на шее. – Я все еще влюблена в тебя!

– Все еще? – переспрашивает он. – Точно?

– Все еще, – отвечает ему жена. – Совершенно точно.

Следующим вечером Пиннеберг все-таки идет к Хайльбутту. Тот нимало не смущается.

– Ты уже все знаешь, Пиннеберг? Они, конечно, сами себе подложили свинью, уволив меня одним днем. Я уже направил жалобу в трудовую инспекцию.

– Думаешь, там встанут на твою сторону?

– Сто процентов. Правда была бы на моей стороне, даже если бы я дал разрешение на публикацию фото. Но я могу доказать, что оно опубликовано без моего согласия, а значит, с меня и взятки гладки.

– Ну хорошо, а дальше что? Выплатят тебе зарплату за три месяца, и ты останешься безработным.

– Дорогой мой Пиннеберг, уж что-нибудь я найду, а если не найду, то открою свое дело. Я не пропаду. На бирже околачиваться не собираюсь.

– В этом я не сомневаюсь! Возьмешь меня к себе, если у тебя будет большой магазин?

– Разумеется, Пиннеберг. Само собой. Тебя первого.

– Только без норм!

– Конечно, никаких норм! М-да, а ты-то как дальше будешь? Тебе тяжело придется. Справишься один?

– А куда я денусь. Придется, – говорит Пиннеберг с уверенностью, которую не очень-то ощущает. – Все как-нибудь устроится. В последние дни торговля хорошо идет, я опережаю норму на сто тридцать марок.

– Вот и славно, – говорит Хайльбутт. – Может, для тебя даже лучше, что меня рядом не будет.

– Нет, с тобой все-таки лучше, чем без тебя. А у нас новости, Хайльбутт: мы вчера получили партию демисезонных плащей, по идее непромокаемых, по восемьдесят марок девяносто пфеннигов. И скажу тебе: дерьмо полное, чистый хлопок. Вот как нам это продавать?!

– А что Йенеке говорит?

– А что Йенеке? Талдычит свое: что покупатели гонятся за дешевизной! Ох, хотел бы я взглянуть на этот плащ после первого дождя. Ведь люди скандалить придут!

– Старайся их не продавать.

– Да там не увернешься, придется. Их еще и рекламировать собираются. Сплошные расстройства…

Но проходит не так много времени, а он уже собирается домой, Пиннеберг, Йоханнес. Странное дело: темы для разговора с Хайльбуттом довольно быстро иссякают. Нет, они успели обсудить производственные вопросы. И у кого как дела. И что жена. И ребенок. И Хайльбутт обещал всенепременно в ближайшее время заглянуть к ним в гости. А дальше либо Хайльбутт опять седлает своего конька, и слушать его тяжело и скучно, так как Пиннеберг не во всем с ним согласен и на уговоры не поддается, либо повисает молчание.

Пиннеберг всей душой расположен к Хайльбутту, это человек исключительной порядочности, но настоящими друзьями они так и не стали. Хайльбутт всегда держит дистанцию. Теплые отношения с ним невозможны. Поэтому Пиннеберг не спешит навещать его снова и спохватывается, только когда по универмагу разлетается слух: Хайльбутт выиграл дело против Манделя. А Йенеке получил выволочку от Шпаннфусса, потому что именно Йенеке раздул эту малозначительную историю и настоял на незамедлительном увольнении.

Но когда Пиннеберг приходит к Хайльбутту, выясняется, что тот съехал.

– Не знаю куда, господин, кажется, в Даллдорф, или теперь это Виттенау, – в общем, совсем рехнулся. И представляете, меня, пожилую женщину, опять пытался втянуть в свои безобразия…

Пропал Хайльбутт, поминай как звали.

Пиннеберга задерживают,

а Яхману везде мерещатся опасности.

Ром без чая

Теперь Пиннебергу не так тяжело проделывать дальний путь от универмага Манделя до дома пешком (на проезд зарплаты не хватает): вечера стали длинные и светлые, весна подходит к концу, на носу лето. В такие вечера шагается легко, кроны деревьев становятся все пышнее, гуще и зеленее, а улицы – наряднее от светлых платьев девушек и женщин.

Выходя из универмага, Пиннеберг прощается со знакомыми:

– Хорошего вечера! До завтра!

И в путь. А поскольку мысли его по-прежнему крутятся вокруг работы и сегодняшней выручки – кстати сказать, весьма неплохой, и вообще в последнее время дела идут лучше, чем он рассчитывал, – так вот, поскольку мыслями Пиннеберг все еще на работе, он сам себя упрекает: «Нет уж, буду думать о Малыше! Научился он за сегодня хоть немного держать головку? Узнает ли меня?»

Он каждый раз готовится к приходу домой, перестраивается, отстраняется от Манделя. Довольно долго он этого не делал и приходил домой в плохом настроении, и вечера тянулись, мрачные и тревожные, тревога передавалась Овечке, потом оба не могли выбраться из-под этой гнетущей тяжести.

Итак, он перестраивается. В голове происходит непродолжительная борьба, которая отнимает немало энергии, и сейчас все начинается заново: «В понедельник торговля наверняка будет паршивая… От силы купят теннисные брюки…»

«Нет, хватит! Сегодня мы с Овечкой должны все подготовить. И завтра между вторым и третьим кормлениями пойдем гулять с Малышом в Тиргартен».

«Симпатичные спортивные костюмы в той витрине, но кто сейчас такое купит? Летом выручка, наверное!..»

На этот раз ему помогают отвлечься. На плечо ложится крепкая рука.

– Пиннеберг, вы задержаны.

– Да что вы? – отвечает Пиннеберг, ни капли не испугавшись. – Это еще почему? Господи, это вы, герр Яхман, какая встреча! Целую вечность не виделись!

– Сразу видно – совесть у человека чиста, – меланхолично констатирует Яхман. – Даже не вздрогнул. Эх, молодость-молодость! Прямо зависть берет!

– Да ладно вам, герр Яхман, – говорит Пиннеберг. – Завидовать нечему! Вы бы со мной и на три дня не поменялись. У Манделя …

– Нет, я вовсе не прочь оказаться на вашем месте, – заявляет угрюмый Яхман и не спеша шагает рядом с Пиннебергом. – Такая кругом тоска… Жена-то как, а, молодожен?

– Все хорошо, – отвечает Пиннеберг. – У нас сын родился.

– Быть не может! Что, правда сын? – изумляется Яхман. – Вот это скорость! А денег-то у вас на него хватает? Зависть, зависть!

– Денег, конечно, не хватает, – признается Пиннеберг. – Но если бы все так рассуждали, люди вообще перестали бы рожать. Как-нибудь справимся.

– Правильно, – соглашается Яхман, хотя совершенно не слушает. – Так, Пиннеберг, а сейчас сосредоточьтесь. Мы с вами остановимся перед витриной книжного…

– Да? – Пиннеберг ждет продолжения.

– Очень поучительная книга, – громко произносит Яхман. – Я столько оттуда почерпнул! – И тихо: – Налево гляньте. Да незаметно же, незаметно!

– Да?.. – повторяет Пиннеберг. Происходящее кажется ему довольно загадочным, а сам великан Яхман – очень переменившимся. – И что я должен увидеть?

– Седого толстяка, в очках и с косматой бородой – заметили его?

– Да, конечно, – подтверждает Пиннеберг. – Прошел мимо.

– Прекрасно, – отвечает Яхман. – Не спускайте с него глаз. И продолжайте непринужденно со мной беседовать. Только имен не называйте, ни в коем случае не обращайтесь ко мне по имени! А теперь давайте, расскажите что-нибудь…

Пиннеберг никак не может взять в толк, что происходит. Чего хочет Яхман? И о матери ни слова не говорит.

Яхман не отстает:

– Ну же, не молчите! Рассказывайте что-нибудь, а то глупо выглядит, что мы вот так молча идем рядом. Это может привлечь внимание.

«Внимание?» – думает Пиннеберг. А вслух произносит:

– Погода нынче прекрасная, не правда ли, герр…

Он в последний миг прикусывает язык, чтобы не назвать Яхмана по фамилии.

– Осторожнее! – шипит Яхман. И добавляет громко: – Да, чу́дная погодка, совсем летняя.

– Правда, дождик не помешал бы, – задумчиво продолжает Пиннеберг, разглядывая спину седого господина, идущего в пяти шагах перед ними. – Очень уж сухо…

– Да, дождь не помешал бы, – живо соглашается Яхман. – Но только не в выходные!

– Само собой! – восклицает Пиннеберг. – Только не в выходные!

И все, как отрезало. Ничего не приходит в голову. Покосившись на Яхмана, Пиннеберг убеждается, что вид у него не такой цветущий, как прежде. А еще замечает, что тот не сводит пристального взгляда с серой спины.

– Господи, да скажите хоть что-нибудь, Пиннеберг! – нервничает Яхман. – Не может такого быть, чтобы вам нечего было рассказать! Мы же полгода не виделись, а то и больше!

– Теперь вы меня по имени назвали, – отмечает Пиннеберг. – А куда мы, собственно, идем?

– К вам, конечно! Куда же еще? Я вас провожаю.

– Тогда нам надо было вон там повернуть налево, – говорит Пиннеберг. – Я сейчас живу на Альт-Моабит.

Яхман сердится:

– Так что же вы не повернули?

– Мы же вроде идем за этим седым мужчиной?

– О боже, – вздыхает великан. – Вы так ничего и не поняли?

– Ниичего не понял, – признается Пиннеберг.

– Словом, идите тем маршрутом, которым обычно ходите домой. А я буду вам что-нибудь рассказывать. Только не молчите!

– Тогда надо все-таки повернуть налево, – говорит Пиннеберг.

– Прекрасно, вот и поворачивайте! – раздраженно говорит великан. – Как ваша жена?

– У нас родился сын, – в отчаянии говорит Пиннеберг. – С женой все хорошо… Может, все-таки объясните, в чем дело, герр Яхман? Я чувствую себя полным идиотом!

– Да черт вас побери, вы все-таки назвали меня по имени! – негодует герр Яхман. – Теперь он точно за нами увяжется! Боже мой, главное, хотя бы не оглядывайтесь!

Пиннеберг умолкает, Яхман после этой вспышки тоже умолкает. Так эти двое проходят целый квартал, сворачивают за угол, минуют еще один квартал, пересекают дорогу – и вот они снова на привычном Пиннебергу маршруте.

Светофор загорается красным, приходится остановиться и подождать.

– Вы его видите? – взволнованно спрашивает герр Яхман.

– Вы же запретили мне… Нет, не вижу. Он, по-моему, так дальше прямо и пошел.

– Ну слава богу, – говорит Яхман. В его голосе облегчение и удовлетворение. – Похоже, я ошибся. Иногда опасности мерещатся там, где их нет.

– Не могли бы все-таки пояснить, герр Яхман… – начинает Пиннеберг.

– Не мог бы. Потом. Потом обязательно. А пока пойдемте к вам. К вашей жене. Сын у вас, говорите? Или дочка? Замечательно. Превосходно. Все прошло благополучно? Ну разумеется. У такой-то женщины! Знаете, Пиннеберг, я никогда не понимал, как вашу матушку угораздило родить сына – это точно где-то на небесах недосмотрели, не только на фабрике резинотехнических изделий… Да вы не обижайтесь! Вы же меня знаете! Есть здесь где-нибудь цветочная лавка? Мы будем мимо проходить? Или ваша жена предпочитает конфеты?

– В этом нет никакой необходимости, герр Яхман…

– Знаю, молодой человек, но давайте я сам буду решать, в чем есть необходимость, а в чем нет! – расходится герр Яхман. – Цветы и шоколадные конфеты – ни одна женщина не устоит! Ну то есть с вашей матушкой этот номер не проходит, но не будем о грустном, там особый случай. Так, значит, цветы и конфеты. Подождите меня здесь, я мигом…

– Право же, не стоит…

Но Яхман исчезает в кондитерском магазине. Через две минуты снова появляется:

– А какие конфеты ваша жена больше всего любит? Как насчет пьяной вишни?

– Никакого алкоголя, герр Яхман, – с укором говорит Пиннеберг. – Она же кормит!

– Кормит, вот как! Ну конечно. Это в каком смысле кормит? Ах, ребенка кормит! Ну да, разумеется! И что, ей нельзя пьяную вишню? А я и не знал! Ну и сложная у вас жизнь, скажу я вам… – С этими словами он снова скрывается в магазине.

А когда появляется оттуда, в руке у него довольно объемный сверток.

– Герр Яхман, – обеспокоенно говорит Пиннеберг, – сколько вы всего набрали! Даже не знаю, как жена к этому отнесется…

– А что такого? Она же не обязана все в один присест съесть! Просто я не знаю ее вкусов. Сортов так много. Теперь смотрите в оба – надо не проскочить цветочную лавку…

– Да бросьте вы, герр Яхман. Это уже перебор.

– Перебор – и это я слышу от молодого мужчины! Вы вообще знаете, что такое перебор?

– Это когда в придачу к конфетам вы хотите принести моей жене еще и цветы, герр Яхман.

– Нет, перебор – это когда некоторые люди слишком переборчивые! Есть даже шутка на эту тему, а впрочем, нет, не буду рассказывать, все равно не оцените. А вот и цветочная лавка. – Яхман останавливается и крепко задумывается. – Знаете что, не понесу я вашей жене несчастных жертв гильотины, ну их, эти цветочные трупы, – лучше растение в горшке. Молодой женщине это больше под стать. Она все такая же светленькая?

– Герр Яхман, я вас прошу!

Но герр Яхман уже исчез. Проходит немало времени, прежде чем он появляется вновь.

– Вот бы такую цветочную лавку вашей жене, герр Пиннеберг! Надо будет устроить. Где-нибудь в хорошем районе, где местные болваны в состоянии оценить, что их обслуживает настоящая красавица.

Яхман пребывает в такой задумчивости и говорит, очевидно, настолько искренне, что Пиннеберг смущается:

– Ну уж, красавица, герр Яхман…

– Не говорите ерунды, Пиннеберг, рассуждайте лучше о вещах, в которых хоть что-то понимаете! Хотя не знаю, понимаете ли вы хоть в чем-то. Красота… Вы, наверное, представляете себе красоток с киноэкранов… Ухоженная плоть, а внутри – жадность и глупость. Ох уж эти молодые мужчины…

– Я сто лет в кино не был, – меланхолично откликается Пиннеберг.

– Это почему? В кино надо ходить постоянно, да хоть каждый вечер, пока не надоест. Сразу самооценка повышается, понимаешь, что тебе никто в подметки не годится, что все остальные в десять раз тупее… А может, в кино махнем? Вот прямо сегодня! Этим вечером! Что нынче идет? Погодите, вон там афишная тумба…

– Стойте-стойте, – ухмыляется Пиннеберг, – а как же цветочная лавка, которую вы собрались купить моей жене?

– Да, точно! Действительно, отличная идея. Это вложение уж точно окупится. Только вот… – Он тяжело вздыхает. В одной руке у него два горшка с цветами и сверток с конфетами, другой он берет под руку Пиннеберга. – Только вот это невозможно, юноша. Я сейчас в затруднительном положении…

Пиннеберг негодует:

– Тогда зачем же вы…

– Ой, не болтайте чепухи! Не в деньгах дело. Денег у меня как грязи. Пока что. Но положение и впрямь затруднительное. В другом смысле. Мы потом об этом поговорим. Расскажу все вам и вашей Овечке. Тут такое дело… – Он наклоняется к Пиннебергу и шепчет: – Ваша мать – ужасная дрянь…

– Это я всегда знал, – холодно отвечает Пиннеберг. – Наверное, это нехорошо, но я всегда ее на дух не переносил.

– Ай, вы опять ничего не понимаете! – говорит великан и выдергивает свою руку. – Дрянь, стерва, но женщина изумительная. Однако с цветочным магазином придется подождать…

– Из-за того типа с седыми волосами и косматой бородой? – пытается угадать Пиннеберг.

– Что? Какого еще седого? – Яхман смеется. – Ах, Пиннеберг, да я же вас просто разыграл! Неужели вы не поняли?

– Нет, – отвечает Пиннеберг. – И сейчас вам не верю.

– Ну и ладно, выбросьте из головы. Сами все увидите. А в кино сегодня вечером нам обязательно надо сходить! Хотя нет, сегодня вечером лучше не надо, сегодня вечером мы уютно посидим, сытно поужинаем… Что у вас, кстати, на ужин?

– Жареная картошка, – отвечает Пиннеберг. – И копченая селедка.

– А из напитков?

– Чай, – говорит Пиннеберг.

– С ромом?

– Моя жена спиртное не употребляет.

– Точно! Она же кормит. Вот тебе и брак. Жена не пьет, и я за компанию не пью. Бедняга Пиннеберг!

– Да я и сам чай с ромом не люблю.

– Это вам так кажется, потому что вы в браке; были бы холостяком, любили бы. У женатых свои иллюзии. Только не надо, не спорьте, я в этом разбираюсь, поэтому никогда и не женился! Когда я жил с женщиной и вдруг начинались такие явления, как ром без чая…

– Ром без чая, – серьезно повторяет Пиннеберг.

Его собеседник ничего не замечает:

– Да, вот именно такие, – я тут же рвал с ней отношения, рвал раз и навсегда, даже если мне это давалось нелегко. Так, говорите, жареная картошка, селедка…

– Копченая.

– Копченая селедка и чай… Знаете что, Пиннеберг, забегу-ка я по-быстрому в магазин. Это последний, обещаю…

И Яхман исчезает в продуктовом.

Когда он возвращается, Пиннеберг с нажимом говорит:

– Послушайте меня, герр Яхман…

– Да? – отзывается он. – Кстати, не стесняйтесь, можете спокойно донести один пакет…

– Давайте сюда… Так вот: Малышу три месяца. Он пока ничего не видит, не слышит, ни во что не играет…

– К чему вы мне это говорите?

– Если вам вдруг придет в голову забежать в магазин игрушек и купить моему сыну плюшевого медведя или железную дорогу, я вас под дверью дожидаться не стану.

– Магазин игрушек, – мечтательно тянет Яхман. – Медведь… Железная дорога… Что вы за отец, такое говорить! А по пути будет магазин игрушек?

Пиннеберг начинает хохотать.

– И нечего смеяться! Кстати, как насчет хороших сигар? У вас дома есть?

– Я сейчас от вас сбегу, герр Яхман, – говорит Пиннеберг.

– М-да, – тяжело вздыхает Яхман. – Все-таки вы и впрямь странный человек, Пиннеберг. Говорю вам как в некотором смысле ваш отец…

Незваный жилец.

Трогательные питательные вещи

Они здороваются, Овечка и Яхман, и Яхман считает своим долгом на миг склониться над кроваткой, после чего с некоторой беспомощностью в голосе говорит:

– Ребенок у вас, конечно, невыразимо красивый.

– Весь в мать, – произносит Овечка.

– Весь в мать, – соглашается Яхман.

Потом Яхман начинает разворачивать покупки, и теперь уже Овечка при виде всевозможных колбас считает своим долгом сказать:

– Не стоило, герр Яхман…

Они поели и выпили (только чаю, но ели не жареную картошку с селедкой), а потом Яхман откидывается на спинку стула и добродушно объявляет:

– Ну что ж, а теперь самое прекрасное – сигара!

На что Овечка с небывалой энергичностью возражает:

– Увы, никаких сигар, у нас из-за Малыша не курят.

– Серьезно? – изумляется Яхман.

– Абсолютно серьезно, – решительно отвечает Овечка. Но, когда Хольгер Яхман тяжело вздыхает, добавляет: – Можете сделать, как мой муж: выйдите за дверь, на крышу кинозала, и там дымите вволю. Я вам свечку вынесу.

– Так и сделаем, – тут же соглашается Яхман. И вот уже они вдвоем расхаживают туда-сюда по крыше кинозала – Пиннеберг с сигаретой и Яхман с сигарой. И оба молчат. На полу стоит маленькая свечка, и ее слабое мерцание не добирается до пыльных перекрытий потолка.

Туда-сюда. Туда-сюда. В полном молчании.

Поскольку сигарета догорает быстрее сигары, Пиннеберг успевает проскользнуть к Овечке и обсудить с ней это необычайное вторжение.

– Что он тебе сказал? – спрашивает Овечка.

– Вообще ничего. Просто увязался со мной.

– Вы случайно встретились?

– Не знаю. Похоже, он меня поджидал. Но точно не уверен.

– Сплошные загадки, – констатирует Овечка.

– Вот уж точно. Похоже, он убежден, что за ним следит какой-то тип с седыми волосами.

– Зачем следит?

– Полагаю, это полицейский. И с матерью он разругался. Возможно, одно с другим как-то связано. Эти их темные делишки…

– Да уж, – соглашается Овечка. – Больше он ничего не сказал?

– Сказал. Что завтра вечером хочет пойти с нами в кино.

– Завтра вечером? Он что, собирается остаться у нас? Ему же негде здесь спать! Лишней кровати у нас нет, а на диване он не поместится.

– Разумеется, негде. Но что, если он просто откажется уходить?

– Через полчаса, – решительно говорит Овечка, – мне кормить Малыша. И если ты ему этого не сказал, то скажу я!

– Вот и скажи. Он тогда уйдет.

– Было бы, конечно, правильнее, если бы сказал ты… И вообще, иди-ка ты уже к нему. Не очень красиво так долго отсутствовать.

– Что за напасть, – вздыхает Пиннеберг и снова идет к гостю, меряющему шагами крышу кинозала.

Через некоторое время, тщательно раздавив окурок, Хольгер Яхман с тяжелым вздохом произносит:

– Иногда хорошо поразмышлять в тишине. Обычно я, конечно, тараторю без умолку, но порой на четверть часа погрузиться в свои мысли – это прекрасно.

– Издеваетесь, да? – хмурится Пиннеберг.

– Вовсе нет, – отзывается его собеседник. – Вовсе нет. Я вот ходил и вспоминал, как был ребенком…

– И что? – любопытствует Пиннеберг.

– Да сам не пойму, – мнется Яхман. – Мне кажется, тогда я был совсем другим. – Он присвистывает. – Эх, наломал же я в жизни дров… Обычно я ужасно самоуверен, знаете, я ведь лакеем начинал, но иногда берут сомнения: а вдруг я жил неправильно?

Пиннеберг молчит.

Исполин вздыхает:

– Да что теперь говорить, толку-то, тут вы совершенно правы. Не пора ли нам вернуться к вашей юной супруге?

И они возвращаются, и Яхман в прекрасном настроении тут же снова заводит свою шарманку:

– Надо сказать, фрау Пиннеберг, это самая сумасшедшая квартира, какую я видел. А я-то уж чего только не повидал, где только не бывал – но чтобы так нелепо и так уютно… Уму непостижимо, как жилищная инспекция это разрешает.

– А она и не разрешает, – отвечает Пиннеберг. – Мы живем тут нелегально.

– Нелегально?

– Ну да, ведь по документам это никакая не квартира, а склад. И что мы здесь живем, знает только человек, который этот склад арендует. Официально мы живем у столяра дальше по улице.

– Так-так, – тянет Яхман. – И никто, даже полиция, не в курсе, что вы здесь живете?

– Никто, – твердо отвечает Пиннеберг.

– А как же почта?

– Мы отправляем письма через столяра, а если нам что-то приходит, он сам вызывает жену. Но нам и переписываться-то не с кем.

– Прекрасно, – бормочет Яхман. – Просто прекрасно! – И окидывает квартиру нежным взором.

– Герр Яхман, – говорит Овечка немного резко, – я сейчас буду укладывать ребенка, мне надо его покормить…

– Прекрасно, – ласково повторяет герр Яхман. – Я вам не помешаю… И давайте сразу после этого ляжем спать. Я устал. Пока притащу подушек и стульев, обустрою себе местечко на диване. Вы же не будете возражать?

Супруги Пиннеберг переглядываются. Губы у обоих подрагивают, потом Пиннеберг отворачивается, отходит к окну и барабанит по стеклу, подергивая плечами. А Овечка говорит:

– Даже не думайте! Я сама приготовлю вам постель.

– Вот и славно, барышня, – говорит Яхман. – Тогда полюбуюсь, как вы кормите. Всегда хотел узнать, как это выглядит, но в моей безалаберной жизни никогда не представлялось такой возможности.

Сердито и решительно Овечка достает сына из кроватки и начинает его распеленывать.

– Подойдите поближе, герр Яхман, – говорит она. – Тогда точно ничего не пропустите.

Малыш заливается плачем.

– Вот смотрите, это пеленки. Они плохо пахнут.

– Меня этим не напугать, – говорит Яхман. – Я был на фронте, и еще никому и ничем не удавалось отбить у меня аппетит.

Плечи у Овечки опускаются.

– Ничем вас не проймешь, герр Яхман, – говорит она. – Смотрите, сейчас мы намажем ему попку оливковым маслом – прекрасным, чистым оливковым маслом…

– Это еще зачем?

– Чтобы не было опрелостей. У моего сына еще никогда опрелостей не было.

– У моего сына никогда не было опрелостей, – мечтательно повторяет Яхман. – Боже, как чудесно это звучит! Мой сын никогда не лгал. Мой сын никогда меня не огорчал. Как ловко вы управляетесь с пеленками – просто чудо! Да, это либо дано, либо нет. Вы прирожденная мать…

Овечка смеется:

– Не болтайте ерунды. Спросите у мужа, как мы в первый день мучились. Вот так, а теперь на секунду отвернитесь.

Яхман послушно отходит к окну и смотрит на безмолвный ночной сад, где только ветви тихонько покачиваются. («Как будто деревья переговариваются между собой, правда, Пиннеберг?») Овечка снимает платье, спускает лямки комбинации с плеч. Накидывает халат, берет ребенка и прикладывает его к груди.

В тот же миг он прекращает кричать, с глубоким вздохом, еще наполовину всхлипом, хватает губами сосок и принимается за еду. Овечка смотрит на сына, и мужчины, заинтригованные глубокой тишиной, воцарившейся в комнате, оборачиваются и молча смотрят на мать с ребенком.

Но молчат они недолго – Яхман говорит:

– Конечно, я все сделал не так, Пиннеберг. Все эти трогательные простые вещи. Простые питательные вещи… – Он стучит пальцем по виску. – Старый осел! Старый осел!

А потом все четверо укладываются спать.

Яхман оказывается изобретателем, а маленький человек – королем. Зато мы вместе!

Утром Пиннебергу надо на работу. Они с Овечкой тихо встают, стараясь не разбудить Яхмана. Тот в самом деле продолжает спать, ну или делает вид, что спит, потому что, когда Пиннеберг вылетает за дверь – выходит он, конечно, впритык, – Яхман кричит ему вслед:

– Так значит, сегодня вечером ровно в восемь!

Пиннеберг в растрепанных чувствах стоит среди брюк, костюмов и пальто. Испытание для молодого мужа – приютить такого гостя, когда живешь в крохотной квартирке, состоящей, по сути, из одной комнаты. Он не может забыть, как Яхман вломился к ним посреди ночи в тот раз, когда принес деньги за квартиру, и все искал Овечкину кровать.

Ну допустим, тогда он напился, а вчера вечером вел себя совершенно иначе, был очень любезен, немного сентиментален (все-таки что-то у него стряслось), однако верить ему все равно нельзя, а доверять тем более. Вчера Пиннеберг в очередной раз убедился, что ни одно слово Яхмана не стоит принимать за чистую монету, он все время врет, просто потому, что вранье доставляет ему удовольствие, и возможно, с тем седым толстяком он его и впрямь просто разыграл.

Но тогда почему бы ему не съехать в гостиницу? Денег у него достаточно. Неужели прячется?

Повезло, что рядом с ним теперь Овечка. С Овечкой Яхман старается быть деликатнее, да она и сама себя в обиду не даст. Но вот то, что ей придется регулярно обнажать перед ним грудь, а он будет пялиться… Пиннеберг знает, как такое действует на мужчину, еще бы, на него самого оно тоже действует. А Овечка и не догадывается. Поскольку она сейчас ничего не чувствует, то думает, что и другие тоже, – но как ей объяснить?

Он места себе не находит и, переминаясь за прилавком, всем существом рвется домой. Но именно сегодня он освобождается на четверть часа позже, чем обычно.

Как только он приходит домой, все, разумеется, сразу налаживается. Овечка радуется ему, как обычно, они любуются ребенком, а гостя, который у окна роется в саквояже, Пиннеберг лишь окликает мимоходом:

– Добрый вечер, герр Яхман!

– Добрый вечер, юноша, – отвечает тот. – Сейчас, я на секунду…

И выскакивает за дверь. Слышно, как он топает по лестнице.

– Ну как он? – спрашивает Пиннеберг.

– О, он был очень любезен, – отвечает Овечка. – Я бы сказала, очень-очень. Утром ужасно нервничал, все о своих чемоданах говорил – мол, не заберешь ли ты их с вокзала Цоо…

– И что ты сказала?

– Ничего. Пусть сам у тебя спрашивает. Он поворчал и затих. Три раза за ними собирался, уже спускался вниз – и три раза возвращался. Потом полчаса бренчал над Малышом ключами от чемоданов и пел песенки, которые тут же на ходу и сочинял. А потом вдруг раз, и исчез.

– Поборол, значит, страх.

– А потом явился с чемоданами и с тех пор все копается в своих вещах и жжет бумаги. А, еще он совершил открытие.

– Да?

– Малыш пару раз незадолго до кормления принимался плакать. Яхман начинал сходить с ума, все твердил: «Несчастное дитя, мир уже против него ополчился, не могу этого слышать».

– А что за открытие?

– Да погоди ты. Я ему объяснила: «Не надо из этого делать трагедию, Малыш просто проголодался». Тогда он сказал, чтобы я покормила его немедленно. И отругал меня на чем свет стоит, когда я этого не сделала. Мол, мне-то какая разница, молока у меня много, я просто хочу, чтобы мой сын был как нищий студент, у которого в животе ветер свищет.

– Ерунда. Что он понимает! Малыш тебе потом покоя не даст. С груди не слезет.

– Именно. Но он и слушать не хочет. Мол, все это родительские бредни. Вбили себе в голову какие-то воспитательные теории. Потом заявил, что пойдет гулять с Малышом. Покатает его в коляске. Ты только представь: Яхман с коляской в Малом Тиргартене! И когда я не разрешила, а Малыш продолжал орать, тут он…

Овечка запинается, потому что Малыш, словно услышав их разговор, подает голос – яростно верещит в своей кроватке…

– А вот и Малыш. Сейчас я тебе покажу, что открыл Яхман.

Она придвигает к кроватке стул. На стуле лежит ее чемоданчик. Она идет в спальную половину комнаты, приносит будильник и ставит на чемодан.

Пиннеберг с интересом следит за ее действиями.

Будильник, самый обыкновенный кухонный будильник, тикает в тридцати сантиметрах от младенческого уха. Тикает очень громко, но, разумеется, когда Малыш орет, тиканья не слышно.

Сначала Малыш вопит как ни в чем не бывало, но и ему иногда надо сделать передышку, чтобы набрать воздуха. После чего он заходится криком с новой силой.

– Еще не заметил, – шепчет Овечка.

Но, кажется, что-то он все-таки заметил: следующая пауза наступает гораздо быстрее. И длится дольше. Как будто Малыш прислушивается: тик-так, тик-так.

Снова крик.

Но теперь не такой убедительный. Младенец лежит, красный от натуги, с белокурым хохолком на головке, и капризно кривит маленький ротик, напоминающий расплющенный цветочный лепесток. Он смотрит перед собой, хотя, может, и не видит ничего; маленькие пальчики лежат на одеяле. Иногда сгибается один пальчик, сам по себе, как будто он отдельное существо – само по себе.

Итак, Малыш лежит. Ему хочется закричать, он голоден, в животе у него урчит, а в таких случаях он всегда кричит. Но над ухом у него раздается: тик-так, тик-так, тик-так. Все время.

Нет, не все время. Когда он кричит, звук исчезает. А когда замолкает – возвращается. Он проверяет. Короткий вопль – да, тик-так исчезает. Молчание – да, тик-так возвращается. И тогда он замолкает и слушает: тик-так, тик-так, – это вытесняет из его сознания все остальное. Урчание затихает, уходит, в животике тишина.

– Похоже, и правда работает, – шепчет Пиннеберг. – Вот это Яхман, вот это молодец! Как ему это только в голову пришло!

– А знаешь, – тоже шепотом откликается Овечка, – иногда наш огромный герр Яхман тоже кажется мне ребенком. Большим хитрющим уличным мальчишкой. Но все же мальчишкой.

– Точно, – соглашается Пиннеберг, – ни одному слову верить нельзя.

– Испытываете мое изобретение? – спрашивает с порога Яхман. – Ну как, работает?

– Похоже на то, – отвечает Пиннеберг. – Вопрос, надолго ли…

Ребенок лежит на спине, пальчики перебирают край одеяла.

– Ну что, хозяюшка? Ознакомили хозяина с нашей программой? Он все одобрил?

– Он пока еще не в курсе… Милый, слушай. Мы сходим на девятичасовой сеанс в наш кинотеатр, потом быстро поднимемся сюда, я покормлю маленького, и мы сами тоже перекусим. А потом немножко развеемся. Герр Яхман хочет повеселиться с нами как следует: кабаре, бар, представляешь, все как у людей!

– Ого, – говорит Пиннеберг. – Сбылась твоя мечта! Однажды погулять по-настоящему было Овечкиным заветным желанием… Но как с маленьким?

– Все будет в порядке. Видишь, вот он, результат того, что первое время мы терпели его вопли. Зато теперь Малыш спит всю ночь…

Час спустя они сидят в ложе кинозала. Ах, как хорошо в этих просторных, удобных бархатных креслах – денежных проблем как будто вообще не существует! Когда кинохроника заканчивается, Пиннеберг говорит:

– С моим зрением я бы предпочел дешевое место у самого экрана…

– Но здесь так хорошо! – поспешно возражает Овечка.

– Конечно, гораздо уютнее, – соглашается Пиннеберг.

Свет гаснет, и… Спальня, две головы на подушках, безмятежно дышащее юное личико, мужчина постарше, в морщинах, вид у него озабоченный даже во сне.

На экране возникает циферблат, будильник тикает, он поставлен на половину седьмого. Мужчина ворочается, крутится, в полусне хватается за будильник: до половины седьмого еще пять минут, мужчина вздыхает с облегчением, ставит будильник на место, снова закрывает глаза.

– До последней минуты будет спать, – осуждающе комментирует Пиннеберг.

И тут зритель замечает в изножье большой кровати что-то белое, оно все четче проступает из темноты, очертания все резче – маленькая детская кроватка. В ней, подложив под голову руку, спит ребенок: ротик полуоткрыт, виднеются маленькие белые зубки.

– Прямо как у вас, – говорит Яхман.

– Он гораздо старше Малыша, – решительно возражает Овечка. – Вон сколько зубов!

Будильник звенит; видно, как молоточек, словно дьявол, дубасит по металлической чашечке. Мужчина подскакивает, спускает ноги с кровати. Тощие икры покрыты редкими черными волосами.

Зрители смеются – такому не стать хорошим бегуном!

– На себя бы посмотрели, – говорит Пиннеберг. – Их мужья наверняка не лучше!

– А у тебя красивые икры, – возражает Овечка.

– У настоящих киногероев, – разглагольствует Яхман, – вообще не должно быть волос на ногах! Это не фильм, это провал!

Может, картину спасет героиня? Она сказочная красавица; со звонком будильника она садится в постели. Одеяло соскальзывает, ночная рубашка слегка приоткрывается, и такое сочетание соскользнувшего одеяла и приоткрытой рубашки на миг создает у зрителя ощущение, будто он увидел грудь женщины, и ощущение это очень приятное. Но героиня снова заворачивается в одеяло и укладывается поудобнее.

– Та еще стерва, – заявляет Яхман. – Не прошло и пяти минут, а уже грудь оголила. Господи, как же у них все незатейливо!

– Но хорошенькая, – отмечает Пиннеберг, который вследствие своего многомесячного воздержания очень подвержен воздействию такого рода кадров.

Муж уже давно в штанах, ребенок сидит в кровати и кричит:

– Папа! Мишку!

Муж подает ребенку мишку, тот требует пупса, муж на кухне, ставит воду на огонь – до чего же тощий, кожа да кости… С ног, бедолага, сбивается! Ребенку сунуть пупса, накрыть стол к завтраку, намазать бутерброды, тут как раз вода вскипела, надо заварить чаю, побриться, жена все еще в кровати, безмятежно дышит…

– Нет, ну что за ерунда, – говорит Пиннеберг.

– Да погодите! – осаждает его Яхман. – Долго это не продлится. В кино вам правду не покажут…

Да, женщина наконец встает и целует мужа. Надо же, а она очень славная, а вовсе не стерва; вот она несет кастрюльку с теплой водой в ванную, закрывает дверь. Муж смотрит на часы, забавляет ребенка, разливает чай по чашкам, снова играет с Малышом, выглядывает, не привезли ли молоко. Нет, зато газета уже на месте.

Он бы, может, и не прочь почитать газету, но тут появляется жена, садится за стол, они снова берутся за руки и целуются. Каждый берет по газетному листу, по чашке и по бутерброду…

Ребенок снова кричит из спальни – пупс упал на пол, – мужчина бежит, подбирает…

– Действительно ерунда какая-то, – недовольно говорит Овечка.

– Да. Но уже интересно, что будет дальше. Не может же так продолжаться.

А Яхман произносит одно слово:

– Деньги!

И он прав. Видно, настоящий знаток таких кинолент: когда мужчина возвращается, она находит какое-то объявление в газете – ей нужно что-то купить. Начинается перебранка: где деньги, которые он выделяет ей на хозяйство? Где его карманные деньги? Он показывает ей свой кошелек, она ему – свой. А календарь на стене показывает семнадцатое число, и в дверь стучит молочница, требует денег, он извиняется: завтра! Завтра! Календарь перелистывается: восемнадцатое, девятнадцатое, двадцатое, двадцать первое – до самого тридцать первого! Мужчина роняет голову на руки, около выпотрошенных кошельков лежит пара монет, шелестит календарь…

А женщина так хороша, она становится только краше, говорит ласково, смотрит в глаза, гладит по волосам, поднимает его голову, тянется губами к его губам – как сияют ее глаза!

– Вот стерва, – говорит Пиннеберг. – Ну что он может сделать?

Ах, он тоже распаляется, обнимает ее, объявление мелькает и исчезает, календарь отсчитывает четырнадцать дней, рядом играет с мишкой ребенок, в руке у него пупс, несколько жалких грошей лежат на столе… Женщина сидит на коленях у мужчины…

Все исчезает, и из непроглядной тьмы проступает, становясь все светлее и светлее, ярко озаренный зал банка. Вот стол с проволочной решеткой, на нем пачки денег, решетка приоткрыта, вокруг ни души… Ах, эти пачки! Сколько в них купюр! Серебро и медяки высятся столбиками, пачка сотенных надорвана, и банкноты веером легли на стол…

– Деньги, – сухо комментирует Яхман. – Люди любят на них смотреть…

Слышит ли его Пиннеберг, слышит ли его Овечка?

Нет, Овечкина рука крепко сжимает плечо мужа, стискивает, сдавливает до боли.

– Рука, – шепчет она, – смотри, рука!

В зале ни души, только этот дурацкий столик на высоких ножках, огороженный полукруглой решеткой, и на нем лежат деньги – много денег. Решетка приоткрыта, никто не видел, как это произошло, но она уже приоткрыта, и что-то белое юркает под решетку – нежная, хрупкая рука. Она рыскает по столу, будто большая белая крыса, зрителям чудится шелест перебираемых купюр…

И снова женщина сидит на коленях у мужчины, пеньюар распахнут, на ней лишь ночная рубашка да комбинация, прекрасная, юная, упругая грудь лежит у него в руке. А волосы ему ерошит другая, непохожая рука – белая, нежная, хрупкая, она откидывает его голову назад, губы что-то нашептывают ему на ухо. Что?

Мужчина качает головой, а она все шепчет и шепчет, календарь шуршит, а семь грошей лежат на столе грудой мусора.

И снова столик с решеткой, мужчина стоит рядом и высматривает руку, но нет, там только деньги – невероятное количество денег. Однако зритель видит, как рука карабкается по ножке стола, изгибается, проскальзывает под край решетки, как вслепую шарят по столешнице нежно-розовые пальчики…

Рука отдергивается, но появляется вновь – теперь медленно, ее держит, удерживает другая рука, которую она тащит за собой. О, эту руку мы только что видели, это рука мужчины, лежавшая на юной груди, поднимавшей кружева ночной рубашки. Руки ползут вместе, перед решеткой мешкают – но вот они уже внутри. Ладони раскрываются, распахиваются, все пальцы распрямляются, почуяв деньги – много, много денег!

Дальше темнота… долгая темнота… непроницаемая темнота… Слышно только дыхание – глубокое, протяжное. Овечка слышит дыхание милого, а милый – дыхание Овечки.

– Мне страшно… – шепчет Овечка.

И Пиннеберг в знак согласия сжимает ее руку.

Экран светлеет – господи, если в жизни и есть что хорошее, то в кино его не покажут, – женщина успела привести себя в порядок, пеньюар запахнут, а мужчина надевает шляпу-котелок и целует на прощание ребенка.

Мы вроде упоминали, что с виду он тощий, можно сказать, хилый? Так казалось поначалу, однако теперь перед нами суровое, чисто выбритое лицо под черной шляпой, подбитые ватой плечи в ольстере выглядят шире… Нет-нет, пожалуй, мы ошиблись – перед нами энергичный делец, человек, который знает, чего хочет.

И поэтому, когда женщина в дверях обнимает его за шею и трется щекой о его щеку, этот хладнокровный бизнесмен лишь кивает сдержанно и серьезно: «Решено. Сделаем, как договорились».

– Поверить не могу, – говорит Овечка.

Начинается вторая часть, и она не отнимает своей руки у Пиннеберга, держит его крепко-крепко. Куда же идет этот мелкий банковский клерк?

Они оба боятся за него до дрожи, а он шагает по большому городу, запрыгивает в автобус. Люди идут, машины теснятся, обгоняя друг друга, и потоком устремляются дальше. Светофоры загораются и гаснут, и вокруг десятки тысяч домов, миллионы окон, людей не счесть, – а у него, у маленького человека, за душой ничего, кроме квартиры в две с половиной комнаты, жены и ребенка. Больше ничего…

И жена-то, может, взбалмошная, совсем не умеет считать деньги, но хоть эта малость у него есть… К тому же он ее взбалмошной не считает.

И снова перед ним неотступно маячит стол на четырех высоких, дурацких ножках – никуда ему от этого стола не деться, так уж суждено в этом непонятном бытии. Не убежать, не спрятаться. И этот кивок – сдержанный, серьезный. Он означал согласие – и она так поняла, и все так поняли.

Да уж, Овечка, лучше держи своего маленького человека покрепче и сама за него держись…

Яхман тем временем говорит:

– Непостижимая штука – жизнь…

Нет, конечно, он этого не делает. На миг его рука зависает над деньгами, словно распустивший когти ястреб над птичьим двором. Но нет – рука снова сжимается, это не когти, это пальцы. Он всего-навсего кассир в банке, а не хищная птица.

И тут настает следующий момент, ведь жизнь разнообразна, а Пиннеберги смотрят фильм, так что наступает следующий момент: клиент вносит деньги на счет; тщательно пересчитав купюры, он уходит, чек выдан, и он уходит. А когда кассир поднимает голову, перед ним лежит забытый портфель. Вот он, тот самый момент: острыми пальцами маленький человек приоткрывает портфель, заглядывает внутрь, ого, да там еще полно денег, и все крупными купюрами… И снова шелестит календарь, и женщина так прекрасна, когда чего-то хочет, и разве не мог клиент забыть портфель в другом месте? Кассир делает движение локтем, окидывая равнодушным взглядом зал, в котором толпятся люди, и портфель, блеснув пряжкой, падает за барьер, на пол, к его ногам…

Как они все вздрагивают! И в зале все глазеют по сторонам, неужели другие не обратили внимания…

– Никто не заметил, – говорит Пиннеберг.

Но проходит пара секунд, посетитель как раз минует вращающуюся дверь банка, и вот уже маленький кассир рядом с ним и с поклоном передает ему подобранный портфель.

– Бедный, но честный, – комментирует Яхман и издает йодль.

– Ну и лопух! – громко говорит кто-то из зрителей, и находится немало тех, кто смеется.

Да, но теперь на экране разыгрывается совсем другое кино, тут-то история начинается по-настоящему. Сюжет закручивается неожиданным образом, это не пропаганда горького от слез, зато честно заработанного куска хлеба. Это настоящее кино.

Потому что, смотрите-ка, несчастный кассир подружился со стажером, а стажер, разумеется, приходится сыном директору банка, и никто понятия не имеет, что он тоже видел ястребиные когти и упавший портфель. И теперь, во время завтрака, стажер отводит своего друга-кассира в сторону и говорит без обиняков: «Тебе нужны деньги». И как бы тот ни отнекивался, ни отказывался – календарь перелистывается к концу месяца… Кассир идет домой, и карманы у него полны денег.

– А вот это уже интересно, – говорит Яхман. – Фильм не такой уж и скверный!

Но теперь неинтересно Пиннебергам: люди, которые так легко могут раздобыть столько денег, для них чужие.

Он приходит домой, и карманы у него полны денег. Но теперь, когда он их вынимает, раскладывает на столе и ждет, что жена обрадуется, посмотрите – жене эти деньги совершенно безразличны, они ее не волнуют. Волнует ее только муж. Она тянет его к дивану, не давая даже поздороваться с ребенком, она кидается ему на шею: «Как тебе удалось? Ты сделал это ради меня? Рассказывай, рассказывай! О, никогда бы не подумала, что ты на это способен! Прости, прости!»

И он не решается признаться, как все было на самом деле, ах, он просто не может, ведь теперь она так его любит! Он кивает, и молчит, и многозначительно улыбается… она вне себя от восторга, она им гордится…

Какое живое лицо у этого мелкого актеришки – да нет, это большой артист! Пиннеберг видел это лицо утром на подушке, в супружеской постели, когда будильник показывал без пяти минут половину – усталое, мятое, небритое. И когда рука героя ложилась на женскую грудь, – жадное, откровенное, – и когда он сдержанно кивал, и когда заглядывал в нагрудный карман, и вот теперь, перед женщиной, которую он любит, которая впервые в жизни им восхищается… Как оно расцветает, это лицо, как сходит с него все ничтожное, как в нем проступает радость, ширится, распускается, словно невиданный солнечный цветок… О бедное, маленькое, униженное лицо, это твой шанс, ты никогда не отважишься признаться, никогда…

«Какой ты храбрый! Как я тебя люблю!»

Нет, он никогда не сумеет сказать ей правду.

«А тебя не поймают? Не смогут тебе ничего предъявить?»

И он улыбается – ах, как этот несчастный, ничтожный обманщик может так добродушно улыбаться? Он улыбается жене ласково, как малому ребенку, который пугается темноты: «Нет, не бойся. Мне ничего не грозит». – «Какой ты умный! Умнее всех на свете!»

Да, теперь он король, ее король. Проголодался? Не устал, а то ведь целый день на ногах? Как она бегает, как угождает, он ее герой, он сделал это ради нее. Ему не придется больше самому греть себе воду, первым вставать… Он – король.

Деньги, всеми забытые, лежат на столе.

– Смотри, как он лежит и улыбается, – шепчет Пиннеберг Овечке, затаив дыхание.

– Бедняга, – отзывается Овечка. – Добром это не кончится. Неужели он так счастлив, что ничего не боится?

– Да ты посмотри, он ведь улыбается, – откликается Пиннеберг.

– Талантливый актер этот Франц Шлютер! – вставляет Яхман.

Да уж, добром это точно не кончится. Деньги хоть и забыты, но лишь на время. Конечно, срок наступает не на первой большой покупке и не на второй. Как пьянит женщину возможность купить все, что хочется, все, что угодно! И как трепещет муж, который знает, откуда взялись деньги!

И вот они в третий раз идут по магазинам, и средств остается не так уж много, а тут она видит кольцо… Как так – нет денег? Перед ними сверкает целая россыпь колец, продавец все время отвлекается, обслуживает двух покупателей сразу… О, ее лицо, когда она пихает мужа: «Хватай вон то!»

Ах, она уверена, что он все для нее сделает, но он всего-навсего мелкая сошка, бедный, но честный кассир. Он не может решиться. Не может украсть.

И она понимает и говорит продавцу: «Мы придем в другой раз». И мужчина, съежившись, посерев, бредет домой, а перед глазами у него проносится вся жизнь – длинная, бесконечная жизнь, жизнь рядом с этой женщиной, которую он любит и которая такого от него требует…

И она молчит, она обижается, она дуется – неужели он не король?

И вдруг настроение у нее резко меняется, и вот они уже прогуливают последние деньги в кабаре, на столе вино, она пылает и горит: «Завтра, завтра ты это сделаешь…»

Несчастное, жалкое, посеревшее лицо. И сияющая женщина. Девушки то и дело на нее посматривают, мужчины ей подмигивают… Но она никого не видит, никого, никого, она видит только маленького человека рядом с собой, и он тает рядом с ней, тает от вина, тает от музыки…

И вроде бы уже решился сказать ей правду, но снова этот кивок – сдержанный, серьезный. Этот кивок означает: «Все будет сделано!»

Что же дальше? Стажер не может все время снабжать его деньгами, давать их без возврата, он говорит нет. И маленький кассир признается, почему ему позарез нужны деньги, что думает о нем жена, а стажер смеется, дает денег и говорит: «Хотел бы я познакомиться с твоей женой!»

Угроза нарастает, серо-черная туча нависает над жизнью героя, серо-черная туча на его несчастном лице – он уже давно понял, что это не любовь.

И стажер знакомится с его женой, и происходит то, что должно было произойти: он влюбляется в нее, а она никого не видит, кроме собственного мужа – этого отважного, отчаянного, прекрасного человека, который готов ради нее на все. В дело вступает ревность, и стажер рассказывает ей правду.

И вот маленький человек возвращается из туалета, а те двое сидят за столиком в ночном баре, и она смеется ему в лицо, смеется нагло и презрительно.

И по этому смеху он понимает все: и что друг его предал, и что жена ему неверна, и его лицо меняется, глаза расширяются, в них стоят слезы, губы дрожат.

Он стоит и смотрит на нее.

Смотрит и не может отвести взгляд.

Да, наверное, в этот миг он способен на что угодно, ведь его жизнь разбита. Но затем он разворачивается и на трясущихся ногах, сгорбившись, плетется к двери.

– О, Овечка, – говорит Пиннеберг, крепко обнимая Овечку. Свет в зале уже зажегся, и он стыдится слез, которые неудержимо бегут по его щекам. – О, Овечка, – шепчет он, – как это страшно! И ведь мы совсем одни!

Но Овечка, медленно кивнув, говорит тихо:

– Зато мы вместе – ты и я!

И торопливо добавляет в утешение:

– К тому же у него остался сын. Жене-то ребенок точно не нужен!

Кино и жизнь.

Оскорбленный сопляк и печальная девушка.

Яхман исчезает вместе с бледнолицей норвежкой

Они ужинают втроем у себя в клетушке, и настроение за столом невеселое. Яхман в задумчивости наблюдает за двумя взрослыми детьми, которых не радуют даже купленные им вчера деликатесы, а ведь они к ним явно не привыкли.

Но – небывалый случай – он молчит. Лишь когда Овечка убирает посуду и приносит Малыша, Хольгер Яхман не выдерживает:

– Ох, дети, дети, одно расстройство на вас смотреть! Нельзя же быть такими наивными и верить во всякие небылицы!

Пиннеберг отвечает:

– Мы прекрасно понимаем, что все это неправда, герр Яхман! Не бывает таких стажеров, да и людей таких, вроде этого кассира в котелке, тоже, вероятно, нет и быть не может. Меня просто впечатлила игра актера – как, вы сказали, его фамилия? Шлютер, верно?

Яхман, кивнув, гнет свое:

– И все-таки…

Но Овечка торопливо перебивает:

– Я понимаю, что Йоханнес имеет в виду. И вам нечего на это возразить. Даже если все это ерунда и просто кино, правда в том, что жизнь действительно полна невзгод и это чудо, если тебя не ощиплют догола. В любой момент может произойти беда, от которой никак не защититься, и еще одно чудо, если день прошел благополучно.

Яхман снова кивает и улыбается.

– Ну конечно, если сидеть, как вы двое, то есть трое, в этой комнатушке, ничего не видеть, ничего не слышать, ни с кем не знаться – тогда, понятное дело, потрясти может любая малость, даже такое паршивое кино, от которого у меня лично одно впечатление: что этот Шлютер со своими постоянными ужимками – всего лишь плохая пародия на Чарли Чаплина.

– Но, позвольте… – начинает Пиннеберг.

– Нет, все именно так: все невзгоды случаются постольку, поскольку мы позволяем им случаться, их просто нельзя до себя допускать, и будь я на месте этого кассира, я бы пошел домой и подал на развод. А потом женился снова, на какой-нибудь славной девушке… К чему такие страсти? Так, а сейчас, поскольку Малыш, кажется, наелся, давайте быстро собираться, а то времени уже двенадцатый час. Пора малость развеяться.

– Даже не знаю… – бормочет Пиннеберг и бросает на Овечку вопросительный взгляд: – А стоит ли нам вообще еще куда-то идти? У меня, честно говоря, как-то нет настроения.

Овечка тоже в нерешительности пожимает плечами.

Тут Яхман свирепеет:

– Еще чего не хватало! Сидеть дома и хандрить из-за ерунды! Вполне в вашем духе – будете теперь без конца об этом думать, грустить и жалеть себя? Нет уж, пошли кутить! Ну-ка, Пиннеберг, марш на улицу и поймайте нам такси, а жена ваша пока переоденется.

Пиннеберг смотрит с сомнением, но Овечка тоже говорит:

– Давай, милый, иди.

Пиннеберг плетется за дверь, и поистине любезно со стороны Яхмана – нагнать его и сунуть что-то в руку.

– Вот вам, держите! Кутить, когда в кармане ни шиша, – весьма неловкое ощущение. И кое-что серебром… Не забудьте с женой поделиться, женщинам всегда нужна мелочь. Да не говорите ничего, бегите лучше за такси!

С этими словами он вновь исчезает, а Пиннеберг медленно сползает по лестнице и думает: «Он, конечно, славный человек. Но все равно нужно быть настороже. Потому что вроде славный, а вроде и не очень…»

Пальцы крепко сжимают купюры. Они не дают ему покоя, и, уже подъезжая на машине к своему дому, он разжимает руку, смотрит на деньги, пересчитывает и произносит:

– Ну нет, это не дело, это же без малого моя месячная зарплата. Он совсем рехнулся! Это не дело. Я сейчас же ему скажу…

Но сейчас же это сделать не получается, так как Яхман и Овечка уже дожидаются его, и Овечке не терпится рассказать мужу, что Малыш мигом заснул и она совершенно за него не волнуется, ну разве что самую малость, но ведь не так уж долго их не будет… А куда они, собственно, едут?

– Послушайте, герр Яхман… – начинает Пиннеберг.

Но Яхман поспешно говорит:

– На запад я, детки, ни ногой. Во-первых, там меня слишком хорошо знают и повеселиться от души не удастся, а во-вторых, там давно уже ничего приличного не осталось. А во Фридрихштадте еще есть настоящие, как полагается, заведения для иностранцев, сами увидите. И вот еще какой вопрос: что барышня желает пить? Потому что без алкоголя, разумеется, никак нельзя.

Они долго спорят и наконец сходятся на том, что к каждой бутылке вина закажут по бутылке минеральной воды, и Овечке будет что пить, а когда ей надоест пить холодное, можно будет заказать маленький кофейник мокко, и мокко пугаться не надо, это обычный домашний кофе, просто название такое.

– А почему же тогда не обычный кофе? – осведомляется Овечка.

Яхман отвечает:

– Во-первых, обычный кофе в таких заведениях не подают, а во-вторых, это полная бурда – какая-то непонятная жижа, отвратительное пойло… кофе там только мимо протекал…

Машина останавливается на Фридрихштрассе.

Улица залита светом, кругом толпится народ, ресторан сияет огнями, и швейцар, кажется, говорит: «Добрый вечер, господа», прежде чем захлопнуть за ними дверцу автомобиля. Но Пиннеберг уже охвачен страхом: не тот ли это случай, на который Яхман дал ему денег? Может, нужно что-то дать швейцару, а если нужно, то сколько?

А Овечку – когда они входят в ресторан, и метрдотель отвешивает им поклон, и гардероб стоит одну марку, а сам вход свободный, – Овечку занимают другие мысли: «Какое право мы имеем, когда столько людей сидят без работы?»

Однако вскоре она об этом забывает, так как они садятся за стол, застеленный белой скатертью. Зал довольно большой, но освещен очень скудно, только в глаза это не бросается, потому что лампы разноцветные и отражаются в зеркалах.

Пока Яхман делает заказ, Овечка озирается и, встретившись взглядом со своим милым, улыбается ему глазами. Народу не то чтобы очень много, многие столики свободны, а присутствующие, в основном мужчины, сидят по одному, по двое, по трое, и вид у всех какой-то странно испуганный. Лишь за одним столиком расположилась целая семья: мать в шелках и дочка с мужем, и они не говорят ни слова, только зыркают по сторонам.

– Итак, перед вами настоящее берлинское злачное место, – говорит Яхман.

Овечка рассеянно поддакивает, а сама пытается уяснить, в чем же заключается злачность, потому что оркестр – господи, оркестр они и в кафе видели – такой же натужно-задорный, и дирижер точно так же подпевал, и подскакивал, и закатывал глаза, и свистел…

– Смотри, Овечка, начинается…

Сцену заливает яркий свет, и на ней появляется человечек в смокинге – язык не поворачивается назвать его настоящим мужчиной, так, помесь боксера с гимназистом.

– Этот сопляк – главный похабник из всех, кто имеет дело с женщинами, – сообщает Яхман.

– Вы его знаете? – удивляется Пиннеберг. Но тотчас все понимает сам.

Сопляк невыносимо дурацкой походочкой направляется к краю сцены и останавливается, сложив руки на животе, косится на потолок и жует губами. И внезапно, шустрыми пальчиками одернув свой пиджачишко и сунув руку в карман брюк, начинает вещать:

– Достопочтенные дамы и господа, как писал наш классик Гёте, лишь недоступность нас окрыляет! И он совершенно прав. Сейчас на этой сцене вы увидите сорок самых прекрасных женщин, а уж насколько они недоступны – в этом, господа, у вас будет шанс убедиться самостоятельно.

Сопляк в смокинге зажмуривается и растягивает губы в ухмылке.

– Я ничего не вижу!

И, открыв глаза, снова принимается тараторить:

– А вы глядите, не стесняйтесь, дамы и господа, наслаждайтесь нашей, так сказать, музыкальной комедией положений, – впрочем, нет, о том, кто и в каком положении, мы говорить не будем…

Благодарный хохот господина в зеленом лодене. Все оборачиваются к нему. Тот пугается, а потом пугается еще больше, когда на него набрасывается сопляк:

– Вот видите, человек знает толк в положениях! И в интересных, и в не очень. Дорогие дамы, мой вам совет, берегитесь…

– Хватит, – четко произносит Хольгер Яхман. И объясняет остолбеневшим от ужаса Пиннебергам: – Это уже хамство! Такое только берлинцы согласны терпеть. – И громко повторяет: – Хватит!

Сопляк немедля принимает оскорбленный вид.

– Господину угодно, чтобы я поскорее закончил. Вижу, ему не терпится насладиться вечно женственным. Судя по всему, господину сегодня никого подцепить не удалось. На все воля господина и Господа. Аминь!

С этими словами сопляк в смокинге ныряет за занавес, повисает короткая пауза, потом вступает музыка, занавес раздвигается, и на сцену маршем выходят девушки – их, наверное, действительно сорок, но кажется, что гораздо больше, так они вышагивают в своих кожаных трико, высоко поднимая голые ноги – блондинки, шатенки, брюнетки. Впрочем, это уже второстепенно, главное – ноги и грудь, которая тоже очень хорошо видна.

– А, Пиннеберг? – ехидствует Яхман.

– Что «а, Пиннеберг»? – отвечает Пиннеберг. – По-моему, это чересчур. Их столько, что видишь только мясо.

– Среди них есть очень хорошенькие. Посмотри, милый, вон та шатенка, крайняя слева.

Милый смотрит, а Яхман гудит:

– Вы погодите, мы еще вблизи на нее полюбуемся!

Девицы маршируют по сцене, словно на параде, или нет – их манера вскидывать ноги, и их купальники, и две девушки с японскими зонтиками… скорее это напоминает пляжный фестиваль.

– Почему такая чушь называется «Все о любви», интересно знать?

Вскоре становится понятно и это. Красотки выстраиваются на сцене, образуя проход, и одна из них неожиданно надевает на буйные кудри матросскую бескозырку с длинными лентами: она – мужчина, она идет по импровизированной улице. Другие девушки наклоняются вперед: руки игриво сложены на ягодицах, губки вытянуты, словно вот-вот засвистят. А «матрос» шагает себе по улице и бесстыдно разглядывает девушек в монокль, а потом выбирает одну, ту самую, ту самую! («Все о любви») – и пускается с ней в пляс: они снова машут ногами, ленточки бескозырки развеваются. Отвергнутые утешают друг друга, кладут друг другу руки на плечи и водят хоровод вокруг пары, все быстрее и быстрее. А когда быстрее уже некуда, занавес падает. Гремят аплодисменты.

– Ну как вам? – спрашивает Яхман у своих спутников.

– Очень даже ничего, – покорно отвечает Овечка.

А Пиннеберг заявляет:

– Это, конечно, не спорю, и наверняка все эти девицы обходятся хозяину в кругленькую сумму. Только вот не пойму: мне-то оно на что, какое отношение это все имеет ко мне?

– Ладно тебе, это было довольно интересно, – повторяет Овечка. – Такая красота, столько молодых девушек…

– Да уж, молодых, – бурчит Яхман. – Молодая девушка – это вы, барышня! – А когда Овечка хочет возразить, добавляет: – Поверьте мне, во всех отношениях. В общем, как я погляжу, особого впечатления на вас это шоу не произвело. Тогда пойдемте…

– Нет-нет, не надо! – в ужасе протестуют оба.

– …пойдемте в другое место. Посимпатичней. Пиво тут тоже посредственное, допивать не обязательно. Официант, счет!

Пока они дожидаются официанта, распахивается дверь под сценой и целый рой танцовщиц врывается в зал, в костюмах из лаковой кожи и с голой грудью, может, не таких накрашенных, как в предыдущем номере, но глаза подведены и задорно блестят. Девушки рассыпаются между столиками, кто тут, кто там, кто у бара – сидящие поодиночке мужчины украдкой косятся на красоток, когда они проходят мимо, а при их приближении втягивают голову в плечи.

– Вот и та шатенка, – говорит Овечка Пиннебергу.

И впрямь она, в полутьме очень хорошенькая, но, протискиваясь мимо их столика, девушка бросает свирепый взгляд на Яхмана. Причем свиреп у нее не только взгляд.

– Какой у нее недобрый вид, – шепчет Овечка. – Рот так злобно поджат…

– Видите, что это за танцовщицы, – комментирует Яхман, – и каковы издержки хозяина. Девочки пытаются заработать, чтобы хватило снять угол, не помереть с голоду и прикупить себе новое бельишко. Не думаю, что за само выступление они хоть что-то получают.

Пиннеберг сглатывает.

– А что за люди тут сидят, герр Яхман?

– Несколько иностранцев, может, и с десяток наберется. Добропорядочные бюргеры, их примерно столько же. А остальная публика, скорее всего, ваш брат. Кто-то служит, у кого-то собственное дело…

– По-моему, это неправильно, – говорит Пиннеберг. – Неправильно. Что мы делаем в этом заведении, где девушки, которым, возможно, приходится хуже нашего, показывают нам то, что нам не интересно?

– Но, возможно, не будь этого заведения, им жилось бы еще труднее? – предполагает Яхман. – Одним словом, настроение у нас неподходящее. Пойдемте еще куда-нибудь. А то сейчас опять вылезет этот сопляк…

Следующее заведение гораздо элегантнее, платить тут надо уже и за вход, и за гардероб. И у господ, которые сидят так же поодиночке, как в предыдущем месте, такой вид, будто они по меньшей мере директора банков и все на собственных машинах. Есть и еще одно отличие: в предыдущем кабаре девушки выступали в купальниках. А здесь…

– Ну, сейчас начнется то же самое, – говорит Пиннеберг и ерзает на стуле, потому что мимо опять марширует группа девушек, направляясь к сцене.

Все в стареньких пальто, убогих суконных пальтишках, правда, на двоих – с меховой отделкой.

– Подождем, – решает Яхман. – В предыдущем заведении было только пиво. А здесь еще и вино подают – значит, и шоу должно быть поинтересней.

И действительно, Хольгер Яхман знает, о чем говорит. Когда занавес поднимается – конферансье только что объявил знаменитую балладу «Часы» известного композитора Лёве, – так вот, когда занавес поднимается, их взглядам представляется…

Что ж, сейчас Пиннеберг разволновался по-настоящему. Сплошной чудесный бело-розовый цвет с темными точками сосков.

Да уж, это шоу и впрямь поинтересней! На здешних девушках – только крошечные белые фартучки и больше ничего. И по крайней мере у двух из семи, неподвижно позирующих вокруг большого картонного циферблата, прелестная юная крепкая грудь – у остальных она успела в той или иной степени обвиснуть.

Но Пиннеберг этого пока не заметил. Он пожирает взглядом голые руки, тела, груди и пупки, каждую девушку; все они красотки, розовые, здоровые, залитые ослепительным светом рампы.

Занавес закрывается, публика хлопает.

Занавес снова открывается и снова закрывается.

– Ну как? – коротко спрашивает Яхман.

И улыбается. Улыбка медленно расползается по всему его лицу, возможно, он вспоминает времена, когда ему было двадцать – а может, его и в восемнадцать такое уже не впечатляло?

Но Овечка спокойно говорит:

– Все это правда очень красиво. Мы еще чуть-чуть тут посидим, да? Меня одно удивляет – как все это разрешает полиция.

– А почему бы ей не разрешать? – откликается Яхман. – Полиция запрещает то, что опасно для государства. А это государству только на пользу. Ну что, Пиннеберг, еще по одной?

И они пьют еще по одной, а потом еще, и еще, и созерцают все новые и новые живые картины: «Девушка в лесу», «Сломанная игрушка», «Интересное чтение», но со временем восприятие притупляется. Пиннеберг уже запомнил всех девушек и теперь замечает, что одна из них постоянно поднимает руки, чтобы не было заметно, как обвисла у нее грудь, и ему приходит в голову, что грудь у его жены тоже начинает немного обвисать и, возможно, у этой, с поднятыми руками, тоже есть ребенок и она живет в страхе, что ее скоро выгонят.

В общем, выпивка никак не помогает Пиннебергу достичь правильного расположения духа, и Яхман в конце концов говорит хоть и со смехом, но несколько раздраженно:

– Ну, пойдемте дальше. А то, я смотрю, наш глава семейства все сердится и переживает за несчастных эксплуатируемых девушек. В большинстве своем они просто ленятся работать, Пиннеберг, и вообще существа порочные, жадные и глупые.

Но Пиннеберг отвечает совершенно спокойно:

– Да, Яхман, я не могу об этом не думать, и вы бы тоже об этом думали, если бы у вас было так же мало возможностей, если бы вы не представляли собой никакой ценности и если бы вами помыкали, как хотели. А вы ничего не могли бы с этим поделать, нравилось бы вам это или нет.

– Тут Йоханнес прав, – соглашается Овечка.

– Конечно, вы оба правы! – смеется Яхман. – Я всегда был конченым эгоистом, и мне нравится, что вы, Пиннеберг, все-таки немного думаете о других. Только вот мне кажется… – Он замолкает.

– Что вам кажется? Говорите.

– Мне всегда кажется, что вы, маленькие люди, сочувствуете друг другу, только пока дела ваши плохи и когда вам страшно. А едва…

Пиннебергу не терпится ответить, но Овечка сжимает его руку, и он бросает только:

– Пойдемте.

В машине, мчащейся по ночному Берлину, он говорит:

– Разумеется, вы правы, герр Яхман. Пока я был холостяком, мне было на все плевать. Но разве это свойственно одним только маленьким людям? Все люди такие – вспоминают о других, когда самим плохо.

– Верно, – говорит Яхман, – совершенно верно. Чем ценны подобные заведения, так это тем, что делают то, что делают. Их посещают только люди, у которых все хорошо.

– Как-то не верится, – отвечает Пиннеберг.

В следующем заведении развлечений еще больше, на этот раз Яхман угадал с выбором. В большом зале, который сияет тысячами ламп, и фонтанчиков, и зеркал, они сидят у самого танцпола. Два оркестра играют непрерывно, сменяя друг друга. Над их столиком, как и над всеми остальными, висит ящик с тремя разноцветными светящимися кружочками. На одном написано: «Требуются кавалеры». На другом – «Требуются дамы». А на третьем – «Не беспокоить». У каждого столика висит телефонный аппарат, каждому гостю выдают план зала с номерами столиков, чтобы можно было на каждый из них позвонить. А если звонить не хочется, можно написать письмо и отправить его пневмопочтой!

Это что-то новенькое, тут все как в сказке, – ах, они сроду не видели ничего подобного этому «Большому технозалу»: народу полно, телефоны трещат то там, то тут, и видно, как девушки снимают трубки, и говорят, и смеются, и резко бросают трубки, и снова поднимают и что-то кричат в динамик. Да, здесь царит настоящее веселье! В глубине души Пиннеберги даже жалеют, что Яхман выставил табличку «Не беспокоить» – вот бы и им кто-нибудь позвонил… Пиннеберг искоса смотрит на жену и думает: «А жена-то у меня красавица! Может, и ей письмо придет? Было бы здорово!»

Тут Яхман отвешивает Овечке поклон, и та в ужасе восклицает:

– Герр Яхман, я сто лет не танцевала! Я и танцев-то этих не знаю…

Но они уже ныряют в гущу танцующих, Пиннеберг смотрит, как они мелькают в толпе, и улыбается. Постепенно они удаляются, а он окидывает взглядом соседние столики и впервые замечает: веселятся тут не все. За некоторыми столиками сидят одни девушки, перед ними – по чашечке кофе, и вид у них оживленно внимательный; нетрудно догадаться, что они такие же, как те, из кабаре. Это оживленно внимательное выражение лиц – знак профессии.

Пиннеберг опять переводит взгляд на своих спутников, они танцуют без передышки, и снова косится на соседний столик. Он как раз женский. За ним сидят три равнодушные дамы, а рядом – совсем юное создание: опершись на парапет, она в сумрачной задумчивости смотрит на танцующих. Нет, у нее на лице еще нет профессиональной печати, оно отражает ее подлинные чувства – отсюда и мрачность, и задумчивость, и даже нижняя губка чуть оттопырена. «Хандра» – так обычно называет это Пиннеберг. На девушке – черное вечернее платье, но, несмотря на цвет, оно сошло бы за конфирмационное – такой юной она в нем выглядит, с худыми голыми руками, в которых еще не проглядывает ничего женского.

Пиннебергу ужасно ее жалко: сидит, грустит… Может, позвонить ей, сказать что-нибудь доброе? Но они слишком близко, ее соседки по столику наверняка заметят, что звонит именно он. Или он мог бы последовать за ней, когда она выйдет в дамскую комнату и дать ей двадцать марок – у него с собой столько денег, он ни пфеннига еще не потратил, и Яхман наверняка не обидится… Впрочем, это ее наверняка оскорбит, она на вид такая молоденькая, может, вообще не из этих, на своих соседок ни малейшего внимания не обращает, только смотрит хмуро перед собой.

Или, может… да нет, не надо. Он смотрит на нее, на ее юное личико – о, этот взгляд, устремленный на толпу танцующих и в то же время в никуда, – всегда так хочется помочь, и почти никогда это невозможно. Телефоны трещат, девушки одна за другой поднимают трубки – почему же ей никто не звонит? Пусть у тебя все будет хорошо, юная печальная девочка!

С танцпола возвращаются его спутники.

– Ох, я, наверное, года два столько не танцевала! Как вы танцуете, герр Яхман! Милый, надо нам тоже попробовать…

– Да-да, – откликается Пиннеберг, едва слушая ее. И выпаливает: – Послушайте, герр Яхман, сделаете мне одолжение? Видите, за вами – да нет, вы не оборачивайтесь, гляньте украдкой, а то вдруг она смутится… видите, совсем молоденькая девушка опирается на парапет? Да, вон та! Сделайте мне одолжение, пригласите ее за наш столик. – И поясняет Овечке: – У нее такой грустный вид…

– Мой юный друг, – говорит Яхман несколько удивленно, – что же вам мешает самому это сделать? Ваша жена наверняка возражать не будет. А я сегодня вечером не более чем ваш паж.

– Нет-нет, пожалуйста, лучше вы! Я… нет, нет. Вы в таких делах гораздо искуснее меня.

– Вот спасибо! – хохочет Яхман. – Премного благодарен! А вы что скажете, Эмма?

Но супруги Пиннеберг уже обо всем договорились одними взглядами.

– Если вы не против, герр Яхман, – говорит Овечка. – Она и впрямь, кажется, славная…

Яхман пристально смотрит на своих гостей, потом оборачивается, бросает взгляд на лицо девушки и наконец говорит:

– Ну, раз вы оба этого хотите… Но за последствия отвечаете вы, Пиннеберг.

– Хорошо, хорошо, пусть так, – с облегчением говорит Пиннеберг.

Он очень рад, что скоро она окажется за их столиком. (Тогда у нее не будет такого несчастного вида.)

Яхман уже звонит:

– Да-да, у вас за спиной, мужчина в годах, можно сказать, дедушка… Посидите с нами, выпейте бокальчик вина, если желаете. Ждем вас! Да, прямо у вас за спиной. За столиком.

Он вешает трубку.

– Сейчас подойдет.

Но на это как-то совсем не похоже. Пиннеберг и Овечка – они оба смотрели на нее, пока она говорила по телефону, но девушка даже не поморщилась, даже не оглянулась. А теперь, сказав что-то своим соседкам и получив ответ, берет сумочку, и встает, и идет… и проходит мимо, минует столик Яхмана, не бросив на них ни взгляда, ни даже намека на взгляд, и исчезает в толпе людей, возвращающихся с танцпола.

– Как же так! – волнуется Пиннеберг. – Может, она вас недопоняла, герр Яхман?

– Куда она пошла искать наш столик? – Овечка тоже удивлена.

– Может, оскорбилась, что мы к ней с такими предложениями… – переживает Пиннеберг.

И Овечка подхватывает:

– Наверняка ей неловко. Вид у нее был нерадостный.

– Ну конечно! – хохочет Яхман. – Ну вы и раскудахтались! Сейчас сходит кое-куда, освободит местечко для вина. Да припудрится по новой…

– На ней ни грамма пудры не было, – возражает Пиннеберг. – Она просто бледная.

– Ну, милый, в этом я бы не была так уверена…

– Погодите, скоро явится, – говорит Яхман. – Официант, еще один бокал! И еще одну бутылку того же самого!

– А я готов поспорить, что она не придет, – говорит Пиннеберг, лелея отчаянную надежду проиграть этот спор.

Надежда сбывается. Неожиданно девушка появляется вновь, Яхман встает и приветствует ее:

– Как славно, что вы согласились составить нам компанию! Видите ли, фрейлейн, у нас тут семейный выход. А в кругу семьи немудрено и заскучать. Это мой зять, а это моя дочь.

– Добрый вечер, госпожа. Добрый вечер, господин… – говорит девушка и подает руку по очереди обоим Пиннебергам. – Но вы ему не дочь, госпожа, судя по тому, как он с вами танцевал.

– Неужели? – смеется Овечка.

– Вот это да! – поражается Яхман. – Вы, стало быть, на нас смотрели?

– Конечно, – не отрицает гостья, – я на всех смотрю. Вы вообще не родственники. Вы же друг с другом на вы.

– Ничего себе, – говорит Яхман. – Однако! А я готов был поклясться, что за вашим столиком нас не слышно. Что ж, за вас!

– За госпожу, – чинно произносит девушка.

И все пьют. (Овечка, само собой, только минеральную воду.)

Пиннеберг до сих пор не сказал ни слова, только ни на секунду не отрывал взгляда от девушки. Нет, пожалуй, не так уж она и юна, как ему показалось. И на конфирмацию такое платье, конечно, не наденешь.

– Вы здесь каждый вечер? – спрашивает он.

– Нет, – отвечает она, окидывая Пиннеберга взглядом. – Сегодня первый раз. А вы так подумали, потому что я сижу за столиком с теми особами? Нет, я вообще не с ними. Я просто жду жениха, а даме в таком заведении не очень удобно сидеть одной. Все время пристают с разговорами.

Пауза. Долгая пауза. Пиннеберги судорожно соображают.

Зато Яхман как всегда на высоте:

– Так у тебя, значит, есть жених?

– Разумеется, – подтверждает печальная красавица. – Иначе я не пошла бы в такое заведение.

Теперь уже молчат все – молчат и глубокомысленно созерцают свои бокалы. Или танцующих. Или фонтанчики с разноцветной подсветкой.

– Вы же не из Берлина? – спрашивает Овечка. – У вас выговор не берлинский. Такой акцент…

– Надо же, вы услышали, – отзывается девушка. – Да, я из Норвегии. Я норвежка. – И, берясь за бокал, провозглашает: – Skål, как говорят у нас!

– Skål, – отвечают Овечка и Пиннеберг.

А Яхман говорит:

– Min skål, din skål, alla vackra flickors skål[12]… или это уже по-шведски?

– Не знаю, – равнодушно отвечает красотка, – по-шведски я не говорю. Может, потанцуем?

Она уходит танцевать с дедушкой Яхманом, и Пиннеберг с Овечкой тоже отправляются на танцпол. Но Пиннеберг мрачен, настроение у него испортилось, и, когда Овечка пытается сказать, что девушка хоть и хорошенькая, даже вблизи, но привирает на каждом шагу, он говорит лишь:

– Ну откуда нам знать. Может, все совсем иначе…

Дальше они танцуют молча, наслаждаясь тем, что впервые за столько времени снова танцуют друг с другом, вспоминают, как танцевали в последний раз, и смеются:

– Ах, мы тогда даже помолвлены не были!

Они танцуют и танцуют – она, такая красивая и статная, и он, такой славный и порядочный! И вдруг посреди глубокой задумчивости – после бурного, взахлеб, разговора они снова надолго замолкают – так вот, посреди глубокой задумчивости Пиннеберг вдруг говорит:

– Может, все и обойдется…

– Ты о чем? – испуганно переспрашивает Овечка. – Что тебе такое в голову взбрело? Что обойдется? Разве что-то стряслось?

Но он улыбается и отвечает:

– Да нет, ничего. Я просто подумал…

– О чем подумал? Говори же, милый…

И прямо на танцполе, продолжая двигаться под музыку, он рассказывает жене, что на работе стало совсем тяжело, среди сослуживцев царит уныние, и его тоже ничего, абсолютно ничего уже не радует, и все чаще и чаще становится страшно за Малыша, и, конечно, долго все это не продлится – а что же дальше?

Она отвечает печально:

– Ох, так вот чем ты себя терзаешь, милый? А мне ни слова! Но я ведь замечаю, я давно заметила, что ты не такой, как раньше…

– Увы, – отзывается он все с той же улыбкой, – иногда немного тревожно. Хотя на самом деле все наверняка не так плохо! Просто сейчас, когда мы здесь… Вот я гляжу на всех этих людей и гадаю: хоть для кого-то из них стоит вопрос, на что жить? Они задумываются о том, что им здесь вообще не место?

– Наверняка, даже не сомневайся! – страстно уверяет его Овечка. – Не нам одним туго приходится. Таких, как мы, много. Большинство. И нам еще не хуже всех… Подумай о тех, у кого вообще нет работы!

Они танцуют, танцуют. Когда один оркестр замолкает, вступает другой, можно хоть целую вечность танцевать и вести печальные беседы. И это прекрасно.

– Может, вернемся за столик? – спрашивает Овечка. – Нас ведь ждут.

– А ну их… – отмахивается Пиннеберг. И продолжает горячо: – Вот именно о безработных я и думаю. И иногда мелькает мысль: может, оно и к лучшему, если я тоже потеряю работу, ведь тогда мне не придется больше переживать – что тогда делать, как справляться. Невозможно существовать под постоянным гнетом.

– Да с чего ты взял, что потеряешь работу, милый? Ничего ты не потеряешь! Если так пойдет, Мандель просто закроется.

– Потеряю, обязательно потеряю, – упрямо отвечает он. – Я точно знаю, что останусь без работы. Меня не отпускает это чувство. И, в конце концов, пусть это уже случится – может, в некотором смысле станет легче.

– Даже в таком случае мы как-нибудь проживем, – говорит Овечка. – Живут же другие – и их очень много! Так что не бойся.

– А как же Малыш? – спрашивает он. – Я только из-за Малыша переживаю. Мы-то что…

– И его тоже вырастим, – смеется она. – Оглянуться не успеешь, а он уже будет большой! Подумай только, ему уже скоро полгода! А мне все кажется, что я еще вчера была в больнице.

– Да, будто целая вечность прошла! – подхватывает Пиннеберг. – Я и представить себе уже не могу, как мы без него жили. Вечером приходишь домой, заглядываешь в кроватку, а потом ты его кормишь, а он вопит… как будто так было всегда.

– Да, я тоже без него нашей жизни уже не представляю, – соглашается Овечка.

Тут их все-таки подзывает Яхман. Поднимает бокал.

– Идите сюда, дети, выпейте хотя бы по глоточку! Смочите горло!

Они возвращаются за столик, и миниатюрная красотка, которая уже вполне приободрилась, говорит:

– Я все думала: правда вы женаты или нет? Кольца носите и все такое… Но судя по тому, как вы танцевали: нет, наверное, все-таки не женаты.

Она испытующе смотрит на пару, нахмурив брови.

– Но отношения у вас очень близкие, – выносит вердикт девушка.

Пиннеберг поневоле начинает смеяться. Со смехом поднимает бокал и произносит:

– Skål, Норвегия! Да, настолько близкие, что у нас общий ребенок – самый лучший мальчишка на свете. И вообще мы самые счастливые на свете люди – так выпьем же, skål!

– Смотришь на вас, и зависть берет, – говорит прекрасная самочка, глядя на них. – Нас-то мужчины только используют, а потом и знать не хотят…

Тут бы Яхману и спросить про жениха, которого она якобы ждет, но Яхман не таков, он говорит:

– Ну, по крайней мере сегодня ты с нами, детка. Чего хочешь выпить? И чего бы тебе больше всего хотелось съесть?

Они пьют, и едят, и болтают, и снова пьют, и снова танцуют, и ночь проходит, час за часом, но завтра воскресенье, нет, воскресенье сегодня, и Пиннеберг сможет выспаться – а о тревогах они больше не говорят, даже не вспоминают о них.

И кажется, что они просидели вместе всего каких-нибудь полчаса и только-только появилась задушевность, как вдруг Овечка с внезапной решимостью объявляет, что Пиннебергам пора домой, пора уделить внимание Малышу. Да и вообще от такого количества минеральной воды и кофе у нее в животе урчит.

Яхман тут же вскакивает и объявляет:

– Тогда мы тоже пойдем.

И смотрите-ка, эта крошка с бледным личиком (давно уже без жениха, давно уже не из Норвегии, а из Бреслау, жизнь ее не балует, но сегодняшний дедушка очень даже ничего) – словом, крошка тоже встает, как будто и она член семьи, она действительно уже своего рода член семьи, и Пиннеберги совершенно не удивляются. Только самую малость в гардеробе, когда Яхман говорит швейцару:

– Два такси, будьте добры. Да-да, два…

Яхманы жмут руки Пиннебергам, а Пиннеберги – Яхманам, и старик Хольгер говорит:

– Ну что ж, дети мои, под конец и правда замечательно посидели. Сами понимаете, я должен проводить эту крошку…

– Разумеется, герр Яхман, – хором отвечают они.

– А завтра около полудня буду у вас!

В первое такси садятся Пиннеберги, им надо к Малышу. Они забираются в салон, стекло еще опущено, и Яхман кричит:

– Дети мои, завтра к обеду, до свидания!

– До свидания, Яхман, вечер был прекрасный! – кричат они.

Но когда шофер собирается трогаться, Яхман просовывает голову в салон и спрашивает у Пиннеберга мощным, очень таинственным шепотом, от которого стекла звенят:

– Пиннеберг, а деньги на такси у вас есть?

Тут Пиннеберг начинает хохотать и отвечает:

– Идите вы к черту, Яхман!

А Яхман бормочет:

– Ну, тогда порядок. А то я подумал…

Такси трогается, и Пиннеберг, все еще хохоча, рассказывает Овечке, как Яхман сунул ему в начале вечера не меньше сотни марок, которые по-прежнему нетронутые лежат в кармане.

– Завтра обязательно верни, – озабоченно говорит Овечка. – Ох и чудак он, этот Яхман!

– Разумеется, верну, – отвечает Пиннеберг.

Но такой возможности ему не представится. Пройдет еще много, очень много времени, и в жизни Пиннеберга все сильно переменится, прежде чем он снова увидится с герром Хольгером Яхманом, который обещался непременно быть к обеду.

Поиски Яхмана. Малыш болеет. В чем дело, молодой папаша?

В течение следующих недель Пиннеберги, глядя на оставшиеся чемоданы, время от времени вспоминали тот вечер и перебирали различные способы выйти на след загадочно исчезнувшего Хольгера Яхмана. Мысль обратиться в полицию, конечно, возникала, но они ее тут же отметали.

– Что-то здесь не то, Овечка. С чего он вообще решил у нас поселиться? По-моему, он что-то натворил. Но, странное дело, меня это совершенно не беспокоит – все равно Яхман славный человек.

– Я тоже так считаю.

– Тот седой толстяк… – задумчиво произнес Пиннеберг. – И чемоданы на вокзале Цоо. И в Западный район не хотел ехать, мол, там его все знают… Нет, в полицию лучше не ходить.

– И не пойдем, – согласилась Овечка.

Оставался вариант навестить мать Пиннеберга, фрау Пиннеберг-старшую, и справиться у нее.

– Может, лучше ты? – предложил Пиннеберг.

– Нет-нет, я не могу! – испуганно шарахнулась от него Овечка. – Только если ты!

– Нет, я тоже не могу, – ответил Пиннеберг. – Да и все равно она не скажет нам правды… Нет, маму, пожалуй, беспокоить не будем.

Но у них остались яхмановские деньги, и разве можно было найти им лучшее применение, чем пойти еще раз в тот ресторан и расспросить девицу из Норвегии?

Пиннеберг и пошел, пошел один («Честно говоря, мое желание повеселиться пока полностью удовлетворено», – заявила Овечка.) – и просидел пару вечеров за столиком, поставив табличку «Не беспокоить» и попивая мокко. Он глазел по сторонам, телефоны трещали, и девушки смеялись и что-то бормотали в трубки, и лампы поворачивались, меняя цвет, и вздымались разноцветные фонтанчики, танцоры танцевали, выпивохи выпивали, а похабники похабничали и пытались лапать девушек, отчего те сразу превращались в принцесс… Зрелище совершенно безотрадное. Зачем это все маленькому человеку? Какой ему от этого прок?

Увы, белолицей крошки он так и не встретил и после трех-четырех вечеров сдался.

Но чемоданы глядели укоризненно, и он предпринял еще одну попытку, и на этот раз девицу застал. С ней был господин весьма неприятного вида, вроде и не старый, а физиономия потрепанная, вся в морщинах, похожий на пожилого жокея (а может, простого конюха).

Пиннеберг, видимо, действовал слишком грубо и слишком навязчиво посылал девушке взгляды. Когда он поймал крошку на лестнице по дороге в туалет, она не успела сообразить, кто он такой; тут же подскочил жокей и очень запальчиво заявил, что так дела не делаются и Пиннеберг, видно, апперкот захотел. Это его дама, и нечего какому-то невесть откуда взявшемуся типу к ней клинья подбивать…

Но Пиннеберг не отступил и заверил, что тут, так сказать, дело семейное: он ищет приятного пожилого господина, с которым они пили мозельское и шампанское, а в два часа ночи заказали филе леща – неужели она не помнит, какой переполох это произвело на кухне? Он всего-навсего хочет спросить – вдруг она знает, – где этот господин ночевал, потому как с тех пор он пропал…

После того как Пиннеберг все это обстоятельно объяснил, с трудом продираясь через возражения и непонимание, жокей совершенно переменил тон и заявил, что его дама – грязная потаскуха и заслуживает хорошенького свинга правой, а уж что ждет ее дома, она сама знает…

Таким образом, Пиннеберг отвел опасность от своей головы, но лишился возможности получить от девушки нужные сведения, так как она предпочла сбежать в туалет от своего жокея, который кипятился все сильнее…

– Будет теперь там сидеть, пока я не напьюсь. Но погоди, – орал он у крашенной белым двери с надписью «Для дам», – погоди, завтра я протрезвею! Пойдем со мной, дружище, выпьем коньячку в баре. Расскажите мне, как все было!

Коньяк лился рекой, поскольку жокей – только работал он, похоже, с другими лошадками, – чувствовал себя крайне уязвленным в профессиональной сфере и хотел точно знать, давал ли этот родственник Элле денег, и сколько, и куда он поехал с Эллой на такси… «потому что ночевать она может только в одном месте – у меня!».

– А скажите, где ваш родственник живет? Не может же он вот так просто взять и пропасть? Ах, вы не можете сказать? Еще как можете! У него нет постоянного места жительства? Черт, да что вы плетете! Ай, убирайся к черту, достал! По-моему, ты просто идиот и у тебя какие-то шашни с Эллой. Но если ты…

И снова нарисовалась перспектива свингов и апперкотов, пока коньяк не приблизил следующую стадию, и Пиннеберг никак не мог отделаться от собеседника, а когда наконец отделался, уже сам не помнил, где он и что он, и в первый раз в их супружеской жизни Овечке пришлось укладывать в постель совершенно пьяного мужа…

На этом попытки найти Яхмана закончились. Овечка убрала оба чемодана на шкаф, и вскоре их там, в темноте, так и забыли – появились заботы посерьезнее…

Однажды Пиннебергов будит ночная серенада: Малыш не спит, Малыш кричит.

– Малыш кричит, – шепчет Овечка, хотя это и так ясно.

– Да, – шепчет Пиннеберг и смотрит на светящийся циферблат будильника. – Начало четвертого…

Они прислушиваются. Потом Овечка шепчет:

– Он же никогда не кричит среди ночи. Это не от голода.

– Ничего, покричит и затихнет, – говорит Пиннеберг. – Давай дальше спать.

Но это совершенно невозможно, и через некоторое время Овечка говорит в темноту:

– Я зажгу свет? Что-то с ним не то. Он так кричит, как будто у него что-то болит.

Однако Пиннеберг в том, что касается Малыша, теперь придерживается твердых принципов.

– Ни в коем случае! Слышишь? Даже не вздумай! Мы же договорились: по ночам ни на какие вопли не реагируем, он должен точно знать, что, когда темно, надо спать.

– Да, но… – начинает Овечка.

– Даже не вздумай! – строго повторяет Пиннеберг. – И тебе, и мне нужно спать. Стоит один раз поддаться – и мы каждую ночь будем вскакивать. Зачем мы тогда терпели первое время? Он же орал ночи напролет!

– Но сейчас он орет по-другому. Как будто у него что-то болит.

– Надо перетерпеть, Овечка, возьми себя в руки.

Они лежат в темноте и слушают крики младенца. А крики не смолкают, о сне и думать нечего, но должно же это прекратиться – вот-вот, вот сейчас…

Но нет. «Неужели правда болит что-то? – спрашивает себя Пиннеберг. – На сердитый рев не похоже, на голодный тоже, а вот боль…»

– Может, у него животик болит? – тихо спрашивает Овечка.

А Пиннеберг в ответ:

– От чего у него может болеть живот? И что мы можем с этим сделать? Ничего.

– Я могу заварить ему чай с фенхелем. Всегда помогало.

Пиннеберг молчит. Ах, как все это непросто! Распускать Малыша нельзя, надо воспитывать его в строгости, ведь они хотят вырастить хорошего парня, а баловство до добра не доводит. Пиннеберг судорожно соображает.

Малыш кричит.

– Ну, вставай, заваривай свой фенхель…

И сам вскакивает чуть ли не быстрее Овечки. Включает лампу, ребенок замолкает, увидев свет, но в следующий миг вопли возобновляются. Лицо у Малыша багровое.

– Маленький мой, – говорит Овечка и, склонившись над кроваткой, достает спеленутого младенца. – Малыш, у тебя что-то болит? Покажи маме, где болит…

У нее на руках, пригретый и укачанный, Малыш затихает, судорожно всхлипывает, затихает, снова всхлипывает…

Торжествуя, хотя торжествовать совершенно незачем – ведь он сам дал команду включать свет, – колдующий над спиртовкой Пиннеберг заявляет:

– Вот видишь! Он просто на ручки хотел, хитрец.

Но Овечка не отвечает, она качает Малыша, ходит туда-сюда и поет колыбельную, которую привезла из Плаца:

Баю-баю, баю-бай,

С мамой, Малыш, засыпай.

Нет, со мной он спать не хочет,

С папой ляжет этой ночью.

Баю-баю, баю-бай,

Мой Малыш, засыпай.

Ребенок лежит у нее на руках, смотрит в потолок светлыми голубыми глазками и не двигается.

– Так, вода вскипела, – сурово сообщает Пиннеберг. – Фенхель заваришь сама. Не хочу мешаться под ногами.

– Подержи ребенка, – просит Овечка и передает ему сына.

Милый расхаживает по комнате и напевает, пока жена заваривает и остужает чай. Малыш делает попытку схватить папу за лицо, а все остальное время лежит тихо.

– Сахар положила? Не слишком горячо? Дай я попробую… Ладно, можно давать.

Малыш пьет чай с ложечки, иногда по подбородку сбегает капелька, и отец с серьезным видом утирает ее рукавом рубашки.

– Ну, достаточно, – говорит он. – Вроде успокоился.

Малыша кладут обратно в кроватку, Пиннеберг бросает взгляд на часы.

– Почти четыре! Давай быстро ложиться, если хотим хоть немного выспаться…

Свет гаснет. Пиннеберги потихоньку засыпают…

И снова просыпаются: Малыш кричит.

– Ну что, добилась своего? – сердито говорит Пиннеберг, ведь это Овечка во всем виновата. – Не надо было брать его на руки! Он решил, что мы теперь всегда будем бежать по первому крику.

Овечка – это Овечка, она прекрасно понимает, что человек, который каждый день кровь из носа должен выполнять установленную норму продаж, раздражителен и сварлив. Овечка ничего не отвечает.

Малыш вопит.

– Очаровательно! – глумится Пиннеберг. – Просто очаровательно! Непонятно только, как мне завтра быть бодрым на работе!

И еще через некоторое время гневно:

– Я и так отстаю! Да когда же он заткнется!

Овечка молчит, а Малыш орет.

Пиннеберг ворочается с боку на бок. Прислушивается. И снова вынужден признать, что сын орет не от раздражения и не от голода, а, похоже, от боли. И, конечно, он сам знает, что наговорил ерунды, что Овечка тоже это понимает и не принимает близко к сердцу, но он все равно злится на собственную глупость. Ну что же она молчит, пусть уже что-нибудь скажет! Знает же, что ему тяжело начинать разговор первому!

– Милый, а тебе не показалось, что он слишком горячий?

– Не обратил внимания, – бурчит Пиннеберг.

– И щечки красные.

– Еще бы, так орать!

– Нет, на них явно красные пятна. А вдруг он заболел?

– Да чем ему болеть? – спрашивает Пиннеберг. Но это новый поворот, и он ворчит: – Да включи уже свет! Все равно лежишь как на иголках…

И они снова включают свет, и Малыш снова перебирается к маме на руки и в тот же миг затихает. Судорожно сглатывает еще раз и успокаивается.

– Ну, этого ты хотела? – злобно говорит Пиннеберг. – Не бывает такого: боль, которая прекращается, как только берут на руки!

– Потрогай его ручки, они такие горячие…

– Подумаешь, горячие! – произносит Пиннеберг безжалостно. – Это от крика. Если я так буду орать, тоже вспотею. Мокрый буду как мышь.

– Но все же ручки у него слишком горячие. Боюсь, Малыш заболел…

Пиннеберг ощупывает ручки, и настроение у него резко меняется:

– Да, действительно горят. Неужели у него температура?

– А у нас, как назло, даже градусника нет.

– Да ведь все хотели купить, но деньги…

– Да, точно, – выносит вердикт Овечка, – температура.

– Слушай, Овечка, – смиряется Пиннеберг, – давай я завтра куплю градусник на деньги Яхмана. Он дал их мне, чтобы тратить, и ему точно без разницы, куплю я на них бутылку вина или градусник.

– Завтра посмотрим, – говорит Овечка.

– Может, дать ему еще чаю? – предлагает Пиннеберг.

– Нет-нет, куда ему столько, животик-то маленький.

– И не поймешь, то ли правда что-то болит, то ли нет, – снова сомневается Пиннеберг. – А вдруг он просто притворяется, чтобы его носили на руках?

– Но, милый, мы же его никогда не носим.

– А давай проверим: положи его в кроватку, и он тут же заорет.

– Но…

– Овечка, положи! Пожалуйста, сделай как я говорю. Клади. И увидишь…

Овечка долго смотрит на мужа, потом кладет ребенка в кроватку. На этот раз даже свет тушить не приходится: Малыш тут же начинает вопить.

– Вот видишь! – злорадствует Пиннеберг.

Но Овечка все равно достает Малыша обратно и берет на руки. Пиннеберг ждет, что младенец снова успокоится, но тот продолжает кричать.

Пиннеберг застывает, глядя на него. И наконец говорит:

– Ну, знаете ли, теперь его и это не устраивает! Не угодили его светлости, поди ж ты!

– У него что-то болит, – мягко говорит Овечка. Она баюкает ребенка на руках и напевает. Он вроде бы затихает, но потом снова принимается плакать. – Милый, пожалуйста, ложись в постель; может, тебе все-таки удастся подремать…

– Ни за что!

– Пожалуйста, приляг! Ну милый, миленький, ну я тебя прошу. Мне будет гораздо спокойнее, если ты поспишь. А я днем прилягу на часок. Тебе надо выспаться…

Пиннеберг смотрит на нее. Потом похлопывает жену по спине.

– Ладно, Овечка, я лягу. Но если что, сразу буди…

Но поспать не получается. Они по очереди пытаются подремать, по очереди носят ребенка, поют, укачивают – без толку. Иногда крик превращается в тихое хныканье, но потом снова набирает обороты… Взгляды родителей встречаются над ребенком.

– Кошмар какой-то, – говорит Пиннеберг.

– Как он мучится!

– Это нечестно! Такой маленький, за что ему такие мучения?

– И помочь ничем не можешь…

Овечка вдруг пронзительно кричит, прижимая ребенка к себе:

– Малыш, крошечка мой, ну что мне сделать?

Малыш только плачет.

– Да что же с ним такое? – бормочет Пиннеберг.

– Господи, и ведь сказать не может! И показать не может, где болит! Маленький, ну покажи маме, где бо-бо? Где, солнышко?

– Какие мы дураки! – сердится Пиннеберг. – Ничего не знаем! Знали бы, может, сумели бы помочь!

– И спросить не у кого!

– Я пойду за врачом, – говорит Пиннеберг и начинает одеваться.

– У тебя же нет талона больничной кассы.

– Врач все равно обязан прийти.

– И взносы за прошлый месяц у нас до сих пор не уплачены.

– Это ему все равно, с кассой я сам разберусь.

– В пять утра никакой врач не придет. Любой скажет, что это терпит до утра, как только услышит про больничную кассу.

– Врач обязан прийти!

– Милый, если ты приведешь его в эту квартиру, по этому нашему трапу, мы неприятностей не оберемся. Чего доброго, еще заявит в полицию, что мы вот так вот живем. Да и не полезет он по этой лестнице, решит, что у тебя что-то недоброе на уме.

Пиннеберг садится на край кровати. Мрачно смотрит на Овечку.

– Да, ты права… – Он кивает. – Ну и влипли мы с вами, фрау Пиннеберг. Просто любо-дорого! Кто бы мог такое представить…

– Да что теперь, – говорит Овечка. – Не вешай нос, милый. Это сейчас все представляется в черном цвете. Не всегда же мы будем так жить.

– А все потому, – гнет свое Пиннеберг, – что мы – никто! Сидим тут совсем одни. И другие, такие же, как мы, тоже сидят поодиночке. И каждый что-то о себе воображает. Ах, были бы мы рабочими! Они называют друг друга товарищами и всегда поддерживают…

– Ну-ну, – говорит Овечка. – Я как вспомню отца – тоже всякое бывало…

– Да, конечно, – соглашается Пиннеберг. – Понимаю, у них свои недостатки. Но они хотя бы сидят в грязи и не трепыхаются. А мы, служащие? Взяли с чего-то, что мы чем-то лучше…

– Я тебе вот что скажу, – отвечает Овечка, качая ноющего Малыша на руках. – Баю-бай, баю-бай, ты мой Малыш, засыпай… Я тебе вот что скажу: я сама дочь рабочего, и мой отец – настоящий пролетарий, сколько бы сейчас ни строил из себя служащего…

– И что?

– А вот что. Тут есть разница. У рабочего мечты незатейливые – наесться от пуза, надеть приличный костюм, выпить кружку пива и в воскресенье выехать на природу. А вы – вы мечтаете о книгах, театрах и музеях. Ты в еде, кстати, совсем не такой привередливый, как отец.

– Ну да, – говорит Пиннеберг. – А в итоге и рабочие досыта не едят, и я никакого театра не вижу… Что там, что тут – одно и то же. Если других различий между нами нет, так их и вовсе нет: наши желания в любом случае не исполняются.

– Дальше будет лучше, – утешает Овечка.

– Дальше будет только хуже, – отвечает он.

И они замолкают, а Малыш все плачет, плачет и плачет, а они смотрят в окно, там встает солнце, светает, и они смотрят друг на друга и видят бледные, вялые, усталые лица.

– Ох, – говорит Овечка.

– Ох, – отвечает он, и они берутся за руки.

– Ну, не так все и плохо, – говорит Овечка.

– Да, пока мы есть друг у друга, – соглашается он.

И они вдвоем ходят туда-сюда по комнате.

– Вот не знаю, – говорит Овечка, – давать ему грудь или нет? А вдруг у него животик болит?

– Да, – в отчаянии говорит он. – Что делать? Время почти шесть.

– Я знаю, знаю! – вдруг громко вскрикивает Овечка. – В семь беги в грудничковую консультацию, от нас это десять минут, и проси, упрашивай, чтобы медсестра пошла с тобой.

– Точно, – говорит он. – Точно! Я тогда даже, может, на работу вовремя успею.

– А пока пусть поголодает. Хуже точно не будет…

Ровно в семь молодой человек с бледным лицом и криво завязанным галстуком вваливается в грудничковую консультацию. Везде таблички: прием со стольких-то до стольких-то. В такой ранний час приема, конечно, нет.

Он мнется в нерешительности – дома ждет Овечка, но он боится вызвать гнев медсестер. А вдруг они еще спят? Что же делать?

Какая-то дама проходит мимо, спускается по лестнице, мимолетно она напоминает ему Нотнагельшу из бани – тоже пожилая полная еврейка.

Вид у нее не очень приветливый. «Лучше к ней не лезть, – думает Пиннеберг. – Да она и не медсестра…»

Дама уже спустилась на один пролет, но внезапно разворачивается и поднимается обратно. Останавливается перед Пиннебергом и смотрит на него.

– Ну? – говорит она. – В чем дело, молодой папаша?

И при этом улыбается.

Молодой папаша и улыбка. Да ведь это же именно то, что нужно! Господи, до чего славная женщина! Он убеждается: все-таки есть люди, которые сразу понимают, кто он и каково ему. Пожилая еврейка из грудничковой консультации, например. Сколько таких папаш, наверное, топталось на этой лестнице! Ей все можно рассказать, и она все понимает, и кивает, и говорит:

– Да-да. – И открывает дверь, и кричит: – Элла! Марта! Ханна!

Сразу несколько голов просовываются в дверь.

– Кто-нибудь, сходите с молодым отцом. Они там очень переживают…

Кивнув ему, толстая еврейка прощается:

– Хорошего вам дня, скорее всего, ничего страшного. – И уходит вниз по лестнице.

Через некоторое время появляется медсестра, зовет:

– Ну, идемте.

И по пути он опять обо всем рассказывает, и эта медсестра тоже не находит в его рассказе ничего ужасного, кивает и заверяет:

– Скорее всего, ничего страшного. Сейчас посмотрим.

Как же хорошо, что он нашел человека, который во всем этом разбирается! И из-за лестницы они зря переживали. Медсестра лишь говорит:

– На самую мачту? После вас, молодой человек! – И карабкается с кожаной сумкой наперевес, как заправский матрос.

Овечка и медсестра тихо разговаривают и осматривают Малыша, который сейчас лежит совершенно спокойно. На миг отвлекшись, Овечка бросает:

– Милый, тебе не пора? На работу опоздаешь.

Он бурчит:

– Нет уж, подожду. Вдруг что-то купить понадобится…

Женщины распеленывают Малыша – он лежит молча, – меряют ему температуру, да, немного повышенная, но жара нет. Несут его к окну, открывают ему ротик – он по-прежнему лежит смирно, – и медсестра вдруг произносит какое-то слово, и Овечка, замерев, присматривается. А потом кричит громко, звонко:

– Милый, милый, иди сюда, скорей! У Малыша вылез первый зубик!

Пиннеберг бежит. Он видит нежный маленький ротик, бледно-розовые десны; Овечка показывает пальцем, и смотрите-ка, правда, маленькое покраснение, маленькая припухлость, и внутри что-то острое, стекловидное – словно рыбья косточка, кажется Пиннебергу. Словно рыбья косточка!

Но он этого не говорит, обе женщины смотрят на него в торжественном ожидании, и он восклицает:

– Так в этом все дело?! Значит, все в порядке? Первый зуб! Вот это здорово! – И, после паузы, задумчиво: – А сколько их всего должно вылезти?

– Двадцать, – сообщает медсестра.

– И каждый раз он будет так орать? – уточняет Пиннеберг.

– Нет, – отвечает медсестра. – Не каждый, только иногда.

– М-да, – говорит Пиннеберг. – Ну, теперь, когда мы понимаем, отчего…

И внезапно разражается хохотом: ему и весело, и плакать хочется, словно произошло что-то очень большое и важное.

– Спасибо, сестра! – благодарит он. – Спасибо! Такие, как мы… мы же не знаем ничего! Овечка, дай ему скорее грудь, он наверняка проголодался. А я на всех парах помчусь на работу. До свидания, спасибо огромное, сестра! До вечера, Овечка! Держись, Малыш!

И он убегает.

Невелика разница. Инквизиторы и фрейлейн Фишер. Казнь опять откладывается, Пиннеберг!

Теперь на всех парах на работу – только вот с парами незадача. Трамвай не приходит, и все тут. А когда наконец приходит, все светофоры горят красным, и все ночные тревоги Пиннеберга исчезают, и радость от того, что у Малыша прорезался первый зуб и ребенок ничем не болен, тоже развеивается, рассеивается – проклевывается другая тревога, она ширится и растет и вот уже царит надо всем: что по поводу опоздания скажет Йенеке…

– На двадцать семь минут опоздали, Пиннеберг, – помечает вахтер.

Он не кривится: каждый день кто-нибудь да опаздывает. Некоторые донимают его просьбами, но этот только бледнеет и смотрит на свои часы.

– По моим часам – на двадцать четыре, – возражает Пиннеберг.

– На двадцать семь, – отрезает вахтер. – Да и потом, двадцать семь или двадцать четыре – невелика разница.

И тут он прав.

Слава богу, Йенеке в отделе не видно. Слава богу, катастрофа случится не сразу.

Впрочем, нет, сразу. Появляется герр Кесслер, коллега Кесслер, человек очень занятой. Он подходит к Пиннебергу и сообщает:

– Будьте так любезны немедленно пройти в отдел кадров к герру Леману.

– Да, – говорит Пиннеберг. – Хорошо. – Ему очень хочется что-то сказать, показать этому Кесслеру, что он не боится, хотя на самом деле боится: – Опять будут песочить… А всего-то чуть-чуть задержался!

Кесслер разглядывает Пиннеберга с ухмылкой, не в открытую, конечно, но в глазах эта ухмылка отчетливо читается. Он не произносит ни слова, только смотрит на Пиннеберга, а потом разворачивается и уходит. При этом насвистывает веселый мотивчик, не шлягер, нет, какую-то народную песенку. Что же такое насвистывает себе под нос честный Кесслер? «Ворочусь, ворочусь в деревеньку я твою…»

А Пиннеберг идет вниз, спускается на первый этаж, пересекает двор. Нет, до чего хорошее зеркало на складе шелка, что на первом этаже, – перед ним он ненадолго останавливается. Проводит расческой по волосам, приглаживает вихры, чуть поправляет галстук: нужно выглядеть хорошо, тогда, может, и обойдется.

Мрачная пожилая фрейлейн Земмлер по-прежнему на своем месте. Дверь соседнего помещения, служащего кабинетом герру Леману, приоткрыта, оттуда доносятся голоса, и они Пиннебергу знакомы – например, вот этот, пронзительный, принадлежит герру Шпаннфуссу. Значит, там не только герр Леман, там еще и Шпаннфусс – ничего себе, да еще и герра Йенеке слышно! На миг повисает тишина, в этой тишине что-то говорит молодая девушка, очень тихо; кажется, она всхлипывает.

– Герр Пиннеберг? Проходите, – говорит фрейлейн Земмлер, едва удостоив его взглядом.

Пиннеберг мешкает, ведь там внутри уже девушка и трое важных господ, намеренных стереть эту девушку в порошок. Меж тем за дверью раздаются ее рыдания.

– Идите, идите! – нетерпеливо поторапливает фрейлейн Земмлер.

Пиннеберг входит в кабинет.

На него не обращают ни малейшего внимания, он останавливается у двери и аккуратно прикрывает ее за собой. По крайней мере, больше никто ничего не услышит.

За столом на месте герра Лемана восседает герр Шпаннфусс, оптимизатор фирмы «Мандель», мужчина с американскими манерами и здоровым, загорелым, энергичным лицом.

Чуть левее герра Йенеке стоит герр Леман, и рядом с Йенеке он кажется желтее, еще морщинистее, еще озабоченнее.

А сам герр Йенеке стоит перед столом, он, похоже, и дирижирует всем действом. Вид у него довольно элегантный – солидный пиджак, полосатые брюки, на серо-черном галстуке шикарная жемчужина. Волосы стрижены ежиком, нос розовый, мясистый, щеки тоже розовые и мягкие, под носом – усики, как у Гитлера. Он беседует с девушкой – с маленькой заплаканной продавщицей, Пиннеберг смутно припоминает, что видел ее где-то в универмаге. Кажется, в чулочном отделе? Точно он не помнит. Может, так-то она и хорошенькая, но сейчас вызывает только жалость: весь лоск исчез, лицо зареванное, опухшее.

Зато герр Йенеке в ударе, он оседлал своего конька, в каждом слове чувствуется, какое удовольствие он получает – тем большее оттого, что Пиннеберг, как будто никем не замеченный, мнется у двери и слушает.

Герр Йенеке говорит:

– Так значит, вы признаете, фрейлейн Фишер, что водите дружбу с герром Мацдорфом?

Фрейлейн Фишер всхлипывает.

– Отвечайте, фрейлейн Фишер, – мягко увещевает герр Йенеке. – Как герр Шпаннфусс может составить о вас мнение – возможно, положительное, – если вы упираетесь и не хотите признавать то, что всем и так известно? – Герр Йенеке делает паузу. Раздумывает. И добавляет: – Да и герру Леману это вряд ли понравится!

Фрейлейн Фишер всхлипывает.

– Итак, фрейлейн Фишер, – снова начинает герр Йенеке – терпение его поистине бесконечно, – правда ли, что вы водите дружбу с герром Мацдорфом?

Фрейлейн Фишер шепчет еле слышно:

– Да.

– Вот видите. Вот видите! – говорит герр Йенеке. – Так-то лучше. Мы, разумеется, все и так знаем, но поймите, когда человек открыто признает свои проступки, это всегда производит хорошее впечатление. – Короткая пауза. И герр Йенеке снова идет в атаку: – Скажите же нам, фрейлейн Фишер, о чем вы думали?

Фрейлейн Фишер всхлипывает.

– О чем-то же вы думали. Может, конечно, у меня неточные сведения. – Герр Йенеке через плечо посылает улыбку начальству, расположившемуся за столом. – Но, насколько мне известно, вас взяли на работу, чтобы торговать чулками. А вы, видимо, решили, что вас взяли сюда, чтобы вы крутили шашни с другими сотрудниками?

Фрейлейн Фишер ничего не отвечает.

– Вот здесь у меня, – продолжает герр Йенеке, – ваша статистика продаж. Да, надо признать, норму вы выполняете, но вы же знаете, что норма – это минимум, и, если бы не дружба с герром Мацдорфом, которая не дает вам в полной мере сосредоточиться на работе, вы продавали бы, вероятно, гораздо больше.

Фрейлейн Фишер отнимает от лица платок.

– Я никогда не общалась с ним на рабочем месте!

– Ну-ну, – с улыбкой отзывается герр Шпаннфусс.

– Никогда, ни разу… Ни единого! Герр Мацдорф работает на четвертом этаже, а я на первом. Нам и пересечься-то негде!

– А в обед? – визгливо осведомляется герр Леман. – В обед, в столовой?

– Тоже нет, – поспешно уверяет фрейлейн Фишер, – тоже нет! Никоим образом! У нас обед в разное время!

– Ага, – говорит герр Йенеке. – Ну, во всяком случае, очевидно, что вы этим вопросом интересовались и, несомненно, огорчались по этому поводу. А когда мысли не о том, страдают продажи. Да-да…

Герр Йенеке делает паузу и глядит на девушку, которая тем временем немного успокоилась: может, и пронесет. Пиннеберг тоже думает, что пронесет. Дружба между сотрудниками, которых в универмаге более восьмисот, все-таки не преступление.

Или преступление? Во всяком случае, герр Йенеке еще не закончил, он берет со стола лист бумаги – кажется, это письмо, – читает про себя, а потом озвучивает:

– К сожалению, в этом анонимном послании сказано еще кое-что. – Он прерывается. И добавляет – такое ощущение, что специально для Пиннеберга: – Анонимки, безусловно, штука отвратительная. Лучше, конечно, выбрасывать их, не читая. Но, увы, бывают случаи, когда автору можно только сказать спасибо за своевременный сигнал. Хотя узнай мы, кто это пишет, его бы, разумеется, сразу уволили. Гнусная это привычка – строчить анонимки…

Поучительная часть, похоже, окончена, герр Йенеке опускает руку с письмом и возвращается к его содержанию. Требует очень сухо:

– Так вот, фрейлейн, сейчас я вас убедительно прошу сказать правду – лгать не имеет никакого смысла: вы состоите в интимных отношениях с герром Мацдорфом?

Пиннеберг переводит глаза с одного начальственного лица на другое. Все трое буравят девушку взглядами: и Леман, раздраженный, морщинистый, и оптимизатор, серьезный, с безучастно-самоуверенным выражением лица, и герр Йенеке – аккуратный, серьезный, строгий, деловитый.

Девушка отступает, заслонившись рукой.

– Стоять! – велит Йенеке. – Думаете, это так просто? Убежать, и все? Когда совершаете такие поступки, будьте готовы за них отвечать, а не бегать. – Он переводит дух. – Так значит, вы имели с Мацдорфом половые сношения? Вы, вероятно, полагаете, что у нас тут публичный дом? И сотрудников мы нанимаем, чтобы вам было из кого выбрать, так?

Девушка молчит. Смотрит на троих мужчин, задрав маленькое побелевшее лицо. Сглатывает, но не говорит ни слова.

Повисает долгая пауза. Пиннебергу тоже больше всего хочется удрать.

– Фрейлейн Фишер, – вступает герр Шпаннфусс, и голос у него серьезный, но по-деловому спокойный, – универмаг Манделя вас кормит и одевает, универмаг Манделя обеспечивает основу вашего существования. Логично ожидать, что вы и словом и делом будете в первую очередь преданы универмагу Манделя. Даже не из благодарности – но ради вашего же блага. Потому что, когда вы причиняете вред универмагу Манделя, вы причиняете вред самой себе.

Долгая пауза. Он продолжает:

– Своим… поведением вы уже нанесли универмагу ущерб, а если бы мы продолжили вам попустительствовать, то могли бы его усугубить. Не знаю уж, где вы устраивали свои… свидания с герром Мацдорфом – скорее всего, в какой-нибудь гостинице. Что, если бы вас там увидели наши покупатели? И им неловко, и вам неловко, а универмагу – ущерб. А вдруг вы – назовем вещи своими именами – оказались бы в положении? Вы не смогли бы работать как раньше – опять ущерб. На продавце висят алименты, ему не хватает на жизнь, он требует повышения зарплаты, думает только о своих проблемах, хуже работает – снова ущерб. С какой стороны ни посмотри, – говорит герр Шпаннфусс, – вы саботировали интересы фирмы, поэтому мы…

Снова пауза, начальники переглядываются. Девушка бледная, она больше не плачет, глаза у нее огромные. Пиннеберг, тоже белый как мел, видит, как рука, которую она держит за спиной, сжимается и разжимается, сжимается и разжимается.

– Поскольку вы действовали в ущерб фирме, – верещит герр Леман, – согласно параграфу семь договора найма мы имеем право на увольнение без уведомления. И этим правом мы намерены воспользоваться. Вы уволены, фрейлейн Фишер.

Девушка стоит совершенно белая, глаза широко открыты, губы дрожат, рука за спиной все сжимается и разжимается.

– Зайдите в отдел кадров по соседству, получите свои документы и расчет.

Девушка делает шаг к двери.

– Минуточку! – кричит герр Йенеке. И скороговоркой сообщает: – Чтобы вы не думали, что мы к вам несправедливы: герр Мацдорф, разумеется, тоже будет немедленно уволен. Он придет позже, мы специально вызвали его на более позднее время. Можете идти.

Девушка уходит, дверь за ней закрывается – все. «Теперь моя очередь, – думает Пиннеберг. – Теперь моя очередь…» Сердце начинает гулко колотиться.

Но до него дело пока не доходит – начальство ведет себя так, словно Пиннеберга тут нет.

– На ее место кого-нибудь искать? – спрашивает герр Леман.

– Да, – отвечает герр Шпаннфусс, – целиком сократить ставку не удастся. Сколько она получала?

– Восемьдесят марок в месяц, – говорит герр Леман.

– Найдите кого-нибудь на пятьдесят. Больше не нужно. Желающих и так предостаточно.

– Будет сделано, – отвечает герр Леман.

Все трое поднимают глаза и смотрят на Пиннеберга. Тот делает два шага вперед.

– Слушайте, Пиннеберг, – говорит Шпаннфусс уже совсем другим тоном: без малейшей отеческой озабоченности, нет, просто грубо, – вы сегодня опять опоздали на полчаса. Я никак в толк не возьму: что вы хотите этим сказать? Демонстрируете нам, что на универмаг Манделя вам наплевать, наплевать и начхать? Так скажите прямо, молодой человек, прошу вас! – Он делает широкий жест рукой.

Пиннеберг решил было, что теперь уже все равно, что его выгонят в любом случае. Но теперь бормочет тихо и сдавленно:

– Я прошу прощения, герр Шпаннфусс, ночью ребенок заболел, пришлось бежать за медсестрой…

Он обводит начальников беспомощным взглядом.

– Ребенок, вот как, – говорит Шпаннфусс. – В этот раз заболел ребенок. Четыре недели назад – ну, может, шесть, – вы опоздали из-за жены. Через две недели у вас бабушка помрет, а через месяц тетка ногу сломает… – Он делает паузу. И с новыми силами продолжает: – Вы переоцениваете заинтересованность фирмы в вашей частной жизни. Ваша частная жизнь для универмага Манделя не представляет ни малейшего интереса. Устраивайте свои дела как-нибудь так, чтобы они не отнимали рабочее время. – Снова пауза. Затем: – Ведь фирма и обеспечивает вашу частную жизнь, молодой человек! Поэтому сначала фирма, потом еще раз фирма, на третьем месте тоже фирма – а уж потом делайте что хотите. Вы живете за наш счет, уважаемый, мы взяли на себя заботу о вашем пропитании, поймите наконец! За зарплатой-то вы всегда вовремя приходите. По крайней мере, герр Леман ни разу мне не докладывал, чтобы вы на полгода опоздали.

Он слегка улыбается, и оба его коллеги тоже улыбаются. Пиннеберг понимает, что хорошо бы и ему сейчас улыбнуться, но при всем желании не может.

Герр Шпаннфусс подытоживает:

– Одним словом, запомните: еще одно опоздание – и вылетите на улицу без уведомления. Посмотрим, как вам понравится околачиваться на бирже. У нас таких, как вы, целая очередь… Можете идти.

Пиннеберг медленно идет к двери. Они оставили его в живых – еще раз. И вроде бы надо радоваться, но он не рад, он чувствует, что это лишь отсрочка. Рано или поздно это случится, он ведь пустое место, так что когда-нибудь это все равно произойдет, и иногда почти хочется, чтобы этот момент наступил побыстрее и уже остался позади.

«Они выпивают из людей все соки, – мрачно думает он, – места живого не оставляют, и, если все свершится побыстрее, может, хоть что-то уцелеет». Внезапно ему вспоминается утро в Малом Тиргартене – утро, когда он получил это место. Да, все так. Все так. В памяти всплывают красивые слова, которыми иногда – да что там, часто – бросаются власти: готовность к самопожертвованию, дисциплина, истинный немец… «О боже, боже, и это они говорят нам – людям, с которыми так обходятся! Сначала уничтожат, а потом от того, что осталось, ждут мужества и самопожертвования… боже мой…»

– Стойте! – командует герр Шпаннфусс.

Пиннеберг успел передумать много мыслей, но за все это время сделал лишь пару шагов, только дошел до двери. Он оборачивается и смотрит на начальников.

У герра Шпаннфусса в руках карточка – розовая картотечная карточка с какими-то цифрами и расчетами. Эти цифры и расчеты в концентрированном виде отражают профессиональные достижения Йоханнеса Пиннеберга.

– Герр Йенеке жалуется, Пиннеберг, что у вас сильно упала выручка. Вы еле дотягиваете до нормы.

Пиннеберг смотрит на троих мужчин, слова вертятся на языке, но он ничего не говорит.

– Ваша выручка постоянно падает, Пиннеберг, – говорит Шпаннфусс. – По сравнению с весной обеспечиваемая вами среднемесячная прибыль упала почти на шестьдесят марок…

«Ого», – думает Пиннеберг.

– Я попрошу герра Йенеке, – говорит Шпаннфусс, – повнимательнее за вами присматривать, чтобы вернуть стимул к усердной работе. А частную жизнь вам придется несколько ограничить. – Пауза. И очень энергично: – Я позволю себе, герр Пиннеберг, выразить восхищение вашими прежними успехами – вы каждый месяц превышали норму на сто марок! Для такого виртуозного продавца, как вы, четыре марки в день, разумеется, не составят проблемы. – И очень решительно: – Но если вы опять с трудом дотянете до нормы, придется нам сделать вывод, что частная жизнь вас слишком затянула, и принять соответствующие меры. Мы поняли друг друга, герр Пиннеберг?

Пиннеберг молча смотрит на него.

Герр Шпаннфусс улыбается.

– Взгляд у вас, конечно, очень выразительный, герр Пиннеберг. Но хотелось бы услышать и устное подтверждение. Мы друг друга поняли?

– Да, – тихо говорит Пиннеберг.

– Прекрасно, можете идти.

И Пиннеберг уходит.

И снова фрау Мия. Это мои чемоданы! Придет ли полиция?

Овечка сидит в своей маленькой крепости и штопает носки, Малыш лежит в своей кроватке и спит. На душе у нее неспокойно. Пиннебергу в последнее время скверно: дерганый, подавленный, он то заводится с пол-оборота, то ходит пришибленный. На днях хотела сделать ему приятное, купила немного селедочного салата. Выставила на стол, а он раскричался: они что, миллионеры? Бутерброда с маргарином ей уже мало? У него забот полон рот, а она…

После того случая он с утра до вечера ходит притихший и понурый, разговаривает с ней очень ласково, все его существо молит о прощении. Приносить извинения незачем, в них нет никакой необходимости. Они – единое целое, их ничем не разделить, сказанное сгоряча слово может лишь задеть, но ничего не разрушит.

Овечка штопает носки. Штопать их вообще-то бессмысленно, особенно носки мужа – там дырка на дырке, и «не дыры, а пропасти», как она выражается. Она просила отдавать ей носки сразу, при первой же крохотной прорехе, пока ее легко зашить. Когда дела шли лучше, он за этим следил, но теперь на все махнул рукой, и вот результат – дырка на дырке. Овечка и это понимает: его гложет тревога, он ни о чем другом думать не может, одержим этой нормой продаж, все остальное побоку.

Раньше все было по-другому. Они были юны, влюблены, любовь наполняла их жизнь светом, сверкала серебряной жилой даже в самой темной породе. А теперь все разлетелось на куски – груды серого щебня и лишь изредка сверкающий осколок. И снова щебень. И снова осколок былого сияния. Они все еще юны, все еще любят друг друга так же, как раньше, а может, даже сильнее, они ведь так друг с другом срослись – но осталось ли в их жизни место смеху? Да и как смеяться – искренне смеяться – в этом мире оздоровителей экономики, которые наделали столько ошибок, и маленьких людей, униженных, растоптанных, которые трудились изо всех сил?

«Капелька справедливости не помешала бы», – думает Овечка.

И пока она так думает, снаружи доносится крик – это крик Путтбреезе, причем Путтбреезе ругается с женщиной. Что-то знакомое чудится Овечке в ее высоком пронзительном резком голосе, она прислушивается – нет, вроде бы речь о каком-то шкафе…

Но тут Путтбреезе зовет ее. Кричит:

– Эй, хозяюшка! – И во всю глотку: – Фрау Пиннеберг!

Овечка поднимается, идет к лестнице, бросает взгляд вниз. Да, все же это тот самый голос – внизу рядом с мастером Путтбреезе стоит ее свекровь, фрау Пиннеберг-старшая, и, похоже, они страшно недовольны друг другом.

– Старуха рвется к вам, – говорит мастер, тыча в нее своим корявым большим пальцем, и ретируется. Раз – и нет его, он даже дверь на улицу захлопывает, так что женщины остаются в кромешной тьме.

Но через некоторое время глаза привыкают, Овечка различает внизу коричневый костюм с модной круглой шляпкой, а под ней – очень белое жирное лицо.

– Добрый день, мама, ты к нам? Йоханнеса нет дома.

– Ты что, намерена так и беседовать со мной сверху? Может, объяснишь, как к вам попадают?

– По лестнице, мама, – говорит Овечка. – Она прямо перед тобой.

– А другого пути нет?

– Другого нет, мама.

– Вот это да! Что-то я совсем перестаю понимать, почему вы съехали от меня. Ну ладно, об этом мы еще поговорим.

Впрочем, ступеньки она одолевает без труда, фрау Пиннеберг-старшей они нипочем, просто она решила сразу высказать свою точку зрения. Взобравшись на крышу кинозала, она вглядывается в перекрестье пыльных стропил, где клубится тьма.

– Вы что, живете здесь?

– Нет, мама, вон там, за дверью. Хочешь взглянуть?

Она открывает, фрау Пиннеберг входит, озирается.

– Ну-ну. В конце концов, каждый сам решает, как жить. Мне Шпенерштрассе как-то больше по душе.

– Да, мама, – говорит Овечка. Если милого не задержат на работе, он будет дома через четверть часа. Ей очень хочется, чтобы он пришел поскорее. – Не хочешь раздеться, мама?

– Нет уж, спасибо. Я зашла всего на две минуты. В гости вы меня не звали… Да и вообще так со мной обошлись…

– Нам очень жаль… – неуверенно начинает Овечка.

– А мне нет! Мне – нет! – перебивает фрау Пиннеберг. – Я вообще не об этом пришла говорить. Хотя, конечно, это хамство – вот так бросить меня безо всякой помощи по хозяйству. Вы еще и ребенка завели?

– Да, сыну скоро полгода. Его зовут Хорст.

– Хорст! Предохраниться вы, конечно, не могли?

Овечка смотрит на свекровь твердым взглядом. Она лжет, но тем тверже ее взгляд:

– Мы вполне могли предохраниться.

– Вот как! Для начала было бы неплохо оценить свои финансовые возможности… Я, во всяком случае, считаю, что это безответственно – произвести ребенка на свет без гроша за душой. Но, конечно, если вам это в радость, то мне-то что, рожайте хоть дюжину.

Она подходит к кроватке и злобно смотрит на ребенка. Овечка уже поняла, что разговора не получится. Обычно свекровь вела себя с ней хоть мало-мальски прилично, но сегодня… Она явно настроена поскандалить. Может, даже лучше, если милый задержится.

Фрау Пиннеберг наконец закончила осмотр ребенка.

– Это кто? – спрашивает она. – Мальчик или девочка?

– Парнишка, – отвечает Овечка. – Хорст.

– Ах вот как, – ядовито говорит фрау Мари Пиннеберг. – Я так сразу и подумала. На вид такой же бестолковый, как папаша. Что ж, раз тебе нравится…

Овечка молчит.

– Мое дорогое дитя, – говорит фрау Пиннеберг и садится, – нет ни малейшего смысла на меня дуться. Я всегда говорю, что думаю. А вот и ваш роскошный туалетный столик… Похоже, другой мебелью вы так и не обзавелись… Иногда я думаю, что с моим мальчиком надо подобрее, он же не виноват, что родился ненормальным. Туалетный столик… – повторяет она язвительно, окидывая несчастный столик таким взглядом, что даже странно, как от него не вздыбился шпон.

Овечка молчит.

– Когда придет Яхман? – вдруг спрашивает фрау Пиннеберг – так резко, что Овечка вздрагивает. Фрау Пиннеберг довольна. – Вот видишь, от меня ничего не скроешь, я и нору вашу нашла, я все знаю. Так когда придет Яхман?

– Герр Яхман, – говорит Овечка, – переночевал здесь пару раз много недель назад. И с тех пор не появлялся.

– Так-так, – насмешливо говорит фрау Пиннеберг. – И где же он сейчас прячется?

– Понятия не имею, – отвечает Овечка.

– Значит, не имеешь понятия. – Фрау Пиннеберг сбавляет обороты, но ей становится жарко – она даже расстегивает жакет. – И сколько он тебе платит, чтобы ты держала рот на замке?

– Даже отвечать на такие вопросы не буду, – отрезает Овечка.

– А я на тебя полицию напущу, деточка! – заявляет фрау Пиннеберг. – Им-то ты живо все выложишь! Он в розыске, чтобы ты знала, – шулер, мошенник! Или он наплел, что его привела сюда любовь к тебе?

Эмма Пиннеберг стоит у окна и смотрит на улицу. Нет, пусть уж лучше муж приходит поскорее, в одиночку ей его мать не выпроводить. А он сможет.

– Вот увидите, вас он тоже обведет вокруг пальца! Он каждого норовит обмануть – каждого! Таких вероломных мужиков свет не видывал! – Ее тон заметно меняется.

– В последний раз я видела герра Яхмана больше двух месяцев назад, – произносит Овечка.

– Овечка, – просит фрау Пиннеберг, – Овечка, если ты знаешь, где он, пожалуйста, Овечка, скажи мне… – Она переводит дыхание. – Овечка, пожалуйста, скажи мне, где Хольгер?

Овечка оборачивается и смотрит на свекровь.

– Я не знаю. Я правда не знаю, мама!

Они сверлят друг друга взглядами.

– Ладно, – говорит фрау Пиннеберг, – я хочу тебе верить. Я верю тебе, Овечка. Он правда ночевал тут всего два раза?

– По-моему, даже один, – отвечает Овечка.

– А что он обо мне говорил? Скажи, пожалуйста, сильно меня ругал?

– Вообще не ругал, – говорит Овечка. – Даже не упоминал. Ни слова о тебе не сказал.

– Ни слова, – повторяет свекровь. – Ни слова. – Она смотрит перед собой невидящим взглядом. – Кстати, а мальчонка-то у вас славный получился, – ни с того ни с сего заявляет она. – Уже говорит?

– В полгода, мама?

– А что? Рано еще? Я уже все позабыла, да, наверное, и не знала никогда. Но погоди…

Повисает долгая пауза. Пауза тянется и тянется, в ней таится что-то опасное – угроза, злоба, страх.

– Да это же… – говорит фрау Пиннеберг, указывая на шкаф. – Это же чемоданы Яхмана! Я их узнала! Это его чемоданы… Ты лгунья! Белокурая, глазки голубые, а какая лгунья! А я-то тебе поверила! Где он? Когда явится? Для себя его приберегаешь, а дурачок Ханнес и рад? Лгунья! Лгунья!

– Мама… – ошеломленно произносит Овечка.

– Это мои чемоданы! Он мне задолжал, сотни, тысячи… Чемоданы мои! Он еще приползет, если чемоданы будут у меня…

Она тащит стул к шкафу.

– Мама… – Овечка в ужасе и пытается помешать ей.

– А ну, пусти! Немедленно пусти! Это мои чемоданы!!! – Она встает на стул, тащит за ручку первый чемодан, ей мешает бортик на верхней крышке шкафа.

– Он оставил свои чемоданы у нас! – кричит Овечка.

Но мама не слушает. Мама дергает чемодан. Бортик ломается, чемодан летит вниз, он тяжелый, она его роняет, он ударяется о кроватку, грохот, Малыш заходится криком.

– Немедленно прекрати! – кричит Овечка. Она бросается к ребенку, ее глаза сверкают. – Я тебя сейчас вышвырну…

– Это мои чемоданы! – кричит свекровь и стаскивает второй.

Овечка хватает плачущего ребенка на руки и пытается успокоиться; через полчаса ей кормить, нельзя так волноваться.

– Не трогай чемоданы, мама! – просит Овечка. – Они не твои! Они останутся здесь!

И напевает Малышу:

Баю-баю, баю-бай,

С мамой, Малыш, засыпай,

Нет, со мной он спать не хочет,

С папой ляжет этой ночью…

И опять просит:

– Не трогай чемоданы, мама!

– То-то он обрадуется, когда вечером к вам явится! – Второй чемодан тоже летит на пол. – Ага, а вот и он…

Дверь распахивается, фрау Пиннеберг поворачивается к ней.

Но на пороге не Яхман – на пороге Пиннеберг.

– Что тут происходит? – очень тихо спрашивает он.

– Мама, – отвечает Овечка, – хочет унести чемоданы герра Яхмана. Говорит, что чемоданы ее. Что герр Яхман задолжал ей денег.

– Это мама пусть с самим герром Яхманом выясняет, а чемоданы останутся здесь, – говорит Пиннеберг.

Овечка восхищается мужем и его выдержкой.

– Ну конечно! – говорит фрау Пиннеберг-старшая. – Я так и думала, что вы тут одна сатана. Пиннеберги все дураки! И не стыдно тебе быть сутенером собственной жены?!

– Милый! – умоляюще кричит Овечка.

Но в этом нет необходимости.

– Тебе пора, мама, – говорит Пиннеберг. – Нет, чемоданы оставь. Ты же не думаешь, что снесешь их с лестницы против моей воли? Так, еще шажок… С моей женой не желаешь попрощаться? Впрочем, это не обязательно…

– Да я на вас полицию напущу! Сейчас же!

– Пожалуйста, мама, осторожнее, не споткнись о порог.

Дверь захлопывается, Овечка слышит, как удаляются шаги, и напевает:

– Баю-баю, баю-бай…

А сама переживает: «Надеюсь, молоко у меня от этого не испортилось».

Она высвобождает грудь, Малыш улыбается, вытягивает губки.

И уже вовсю сосет, когда возвращается Пиннеберг.

– Все, ушла. Неужели правда полицию приведет – даже интересно… Что тут у вас произошло? Расскажи толком.

– Ты потрясающе держался, милый, – говорит Овечка. – Я такого от тебя не ожидала. Ни на миг самообладания не потерял!

Он смущается, хотя похвала заслуженная.

– Да будет тебе. Рассказывай, как все было.

Она рассказывает.

– Вполне возможно, что Яхман действительно в розыске. Но если так, то мать тоже в деле. Так что вряд ли она обратится в полицию. Кроме того, они бы уже явились…

Пиннеберги сидят и ждут. Когда ребенок наедается, его кладут в кроватку, он тормошит своего пупса. А потом засыпает. Пиннеберг снова закидывает чемоданы на шкаф, берет у мастера столярный клей и приклеивает бортик. Овечка готовит ужин. Полиция так и не появляется.

Артист Шлютер и молодой человек с Акерштрассе.

Всему конец

Двадцать девятого сентября Йоханнес Пиннеберг стоит за прилавком в универмаге Манделя. Сегодня двадцать девятое, завтра – тридцатое, а тридцать первого сентября не бывает. Пиннеберг занят подсчетами, лицо у него мрачное, серое. Время от времени он вынимает из кармана листок, на котором фиксирует свою ежедневную выручку, смотрит на него и считает заново. Но как ни пересчитывай, результат все тот же: за два дня, сегодняшний и завтрашний, Пиннеберг должен продать товар на пятьсот двадцать три марки пятьдесят пфеннигов, чтобы выполнить норму.

Это абсолютно невозможно, но выполнять норму все равно надо – иначе что будет с ним, с женой и ребенком? Это абсолютно невозможно, но, когда факты против него, человек начинает надеяться на чудо. Так же было давным-давно, в далекие школьные времена: Марцетус, гад, раздает проверенные контрольные по французскому, а Йоханнес Пиннеберг, тогда еще школьник, молится за партой: «Боже милостивый, сделай так, чтобы там было всего три ошибки!» (Хотя сам насчитал уже семь.)

И вот Йоханнес Пиннеберг, теперь уже продавец, снова молится: «Боже милостивый, сделай так, чтобы пришел покупатель, которому нужен фрачный костюм. И выходное пальто. И… и…»

Он как наяву видит свое жилище – маленькое бедное гнездышко, оно как бы есть, но его как бы нет. Там сидит Овечка – с тяжелой, набухшей от молока грудью, она прямо-таки сочится питательной силой, лицо у нее вдохновенное, тонкое и нежное. Малыш гулит, он веселый Милый, всякому готов улыбнуться, он покряхтывает и смеется – и всему этому конец, крышка.

Подплывает коллега Кесслер.

– Ну что, Пиннеберг, как ваши активы?

Пиннеберг даже глаз не поднимает.

– Спасибо, все хорошо.

– Ну да, – говорит Кесслер, растягивая слова. – Ну да-а-а… Рад слышать. А то Йенеке рассказывал, как вы вчера покупателя упустили, и вообще сильно отстаете от нормы, и он не намерен больше это терпеть…

Пиннеберг отвечает:

– Спасибо-спасибо, у меня все хорошо. Видимо, Йенеке хотел вас подстегнуть. У вас-то сколько?

– А я этот месяц закрыл. Потому у вас и спрашиваю. Хотел помощь предложить…

Пиннеберг стоит неподвижно. Он ненавидит Кесслера, этого подхалима, этого наушника, которому только дай пнуть ближнего.

Пиннеберг ненавидит его, ненавидит настолько, что даже сейчас, даже в теперешнем отчаянном положении у него язык не поворачивается обратиться к тому с просьбой. После продолжительной паузы он выдавливает:

– Что ж, поздравляю.

– Да, пару дней можно не бегать за покупателями, передохнуть, – гордо объявляет Кесслер и вызывающе глядит на Пиннеберга.

И надо же такому случиться, что как раз в этот момент к ним направляется покупатель – пожилой благообразный господин, бородка с проседью, одет старомодно, но элегантно.

– Господа, не поможете подобрать домашнюю куртку? Что-нибудь теплое, удобное… Цена роли не играет. Главное, чтобы цвет приличный.

Пожилой господин адресуется к ним обоим, и Пиннебергу даже кажется, что преимущественно к нему. Он говорит:

– Разумеется, извольте взглянуть…

Но коллега Кесслер лезет поперек:

– Прошу вас, господин, не угодно ли пройти в ту часть зала? У нас прекрасные домашние куртки приглушенных, спокойных тонов… Прошу вас…

Не затевать же Пиннебергу схватку за добычу на глазах у покупателя? Может, и надо бы, да он все равно не умеет. Только смотрит вслед Кесслеру, удаляющемуся с покупателем, и прикидывает: домашняя куртка. Цена роли не играет. Может, марок тридцать? Тогда осталось бы еще четыреста девяносто марок пятьдесят пфеннигов…

Подходит герр Йенеке:

– Что, опять без дела околачиваетесь? Все продавцы заняты, только вы нет. Сдается мне, вам на биржу труда хочется.

Герр Пиннеберг смотрит на герра Йенеке, и в его взгляде должна бы отражаться злость. Однако он растерян, он раздавлен, он чувствует, что вот-вот заплачет, глаза наполняются слезами, он бормочет:

– Герр Йенеке… О, герр Йенеке…

И надо же: герр Йенеке, этот злобный, подлый тип, чувствует беспомощную горечь ближнего. Он говорит ободряюще:

– Да что вы, Пиннеберг, не вешайте нос! Все образуется. Да и потом, ну что мы, звери, что ли? С нами можно поговорить по-человечески. У каждого иногда бывает полоса неудач. Так что не вешайте нос…

И герр Йенеке поспешно отходит, потому что появляется еще один человек, похожий на покупателя, – подтянутый, модно одетый господин с выразительным, очень запоминающимся лицом. Впрочем, нет, вряд ли он за покупками: на нем костюм от портного, готовое платье ему ни к чему.

Но господин направляется прямиком к Пиннебергу – а тот судорожно соображает, откуда его знает, потому что лицо точно знакомое, только вот выглядел этот господин как-то иначе… Господин говорит Пиннебергу, касаясь полей шляпы:

– Приветствую, уважаемый! Приветствую вас! Позвольте поинтересоваться: у вас есть фантазия?

У господина довольно эффектная манера говорить – громогласно, с раскатистым «р». Его слышно за километр, но, похоже, его это ничуть не смущает. Может, он подшофе?

– Фантазийные ткани, – в недоумении бормочет Пиннеберг, – на третьем этаже.

Господин смеется. Издает резкое, отчетливое «ха-ха-ха», все его лицо, все существо смеется – а потом смех обрывается, и он снова гудит выразительно и звучно:

– Я не об этом, господин! Меня интересуют ваши творческие способности в области торговли! Попросту говоря, у вас есть воображение? Вот посмотрите на этот стеллаж с брюками – можете ли вы представить, что на нем сидит щегол и распевает песни?

– С трудом, – отвечает Пиннеберг, вымученно улыбаясь, и думает: «Да откуда же мне знаком этот чокнутый?»

– С трудом, – повторяет господин. – Жаль! С другой стороны, по работе вы, конечно, редко имеете дело с птицами. – Он опять издает свое резкое «ха-ха-ха».

Пиннеберг тоже улыбается, хотя на душе у него тревожно. Продавцы не должны позволять над собой глумиться, если приходит человек в подпитии, его следует мягко, но непреклонно выпроводить. И герр Йенеке не уходит, так и стоит за вешалкой с пальто!

– Чем могу служить, господин? – спрашивает Пиннеберг.

– Служить! – презрительно повторяет собеседник. – Служить! Никто никому не прислуга. Но – к делу. Итак, представьте себе: к вам приходит юнец, скажем, с Акерштрассе, со своей Мари – здоровенной, как шкаф, женщиной. Юнец желает приодеться пошикарней, чтобы все с иголочки. Можете ли вы мне подсказать, можете ли вы себе представить, какие ткани выберет этот юнец?

– Очень хорошо могу себе представить, – говорит Пиннеберг. – Такое у нас иногда бывает.

– Вот видите, – говорит господин. – Надо верить в себя! Значит, у вас все-таки есть фантазия! И какие же ткани выберет юнец с Акерштрассе?

– Что-то светлое и броское, – уверенно говорит Пиннеберг. – В крупную клетку. Очень широкие брюки. Приталенный пиджак. Показать вам?

– Превосходно! – одобряет собеседник. – Просто превосходно! А вот и покажите! Все покажите. Денег у этого юнца с Акерштрассе куры не клюют, он хочет полностью обновить гардероб: зимнее пальто, демисезонное, плащ-дождевик. Приличный костюм, очень приличный костюм, выходной костюм. Вечерний костюм, костюм со смокингом. Фрак. Все, прошу заметить, для юнца с Акерштрассе. Все время – я вас очень прошу – держите это в голове!

– И все это вы желаете приобрести? – спрашивает Пиннеберг, едва дыша.

– Ну до чего вы догадливы! – хмурится господин. – Из ничего вмиг созидаете нечто! Все это я намереваюсь у вас, а точнее, у вашего хозяина обменять на пачку сотенных.

– Прошу вас… – говорит Пиннеберг.

– Секунду! – решительно говорит тот, вскидывая руку. – Чтобы картинка была у вас перед глазами. Смотрите: вот так приходит юнец с Акерштрассе…

Господин резко меняется. Выражение лица у него становится наглым, распущенным. Но под наглостью различимы и трусость, и страх; плечи поднялись, шея стала короткой – нет ли поблизости резиновой дубинки полицейского?

– А теперь, когда он надел первый костюм…

За долю секунды лицо опять меняется. Да, оно по-прежнему наглое и бесстыжее, но цветок поворачивается к свету, восходит солнце, сияющее солнце. Надо же, а он, оказывается, симпатяга, и как будто бы так и надо, как будто бы это ничего ему не стоит. Может, и в самом деле Пиннеберг не обделен фантазией: он прямо-таки видит этот цветок, зажатый между мясистыми темно-красными губами, между крепкими белыми зубами. Парень насвистывает – ах, как он счастлив!

– Вот так, – удовлетворенно говорит артист. – А теперь, когда он облачается во фрак…

И снова другое лицо – то же самое, но насколько другое! Парень наверняка подсмотрел его в каком-нибудь фильме – подолгу стоял перед киноафишами и тренировался. Вокруг глаз – ни морщинки, шальная веселость бьет ключом и будоражит нервы. И потом, когда лицо поблекнет, в нем останется эта веселость, даже когда умрет возлюбленная. Повеса до мозга костей… невозмутимый клоун.

– Да вы же, – едва дыша, восклицает Пиннеберг, – да вы же герр Шлютер! Я видел вас в кино! О боже, как же я сразу вас не узнал!

Актер очень доволен:

– Вот, стало быть, как! В каком же фильме вы меня видели?

– Как же он назывался… Ну, знаете, вы там играете скромного банковского кассира, а ваша жена думает, что вы ради нее воруете деньги. Хотя на самом деле вам их дает ваш друг, а ваш друг…

– Узнаю́ сюжет, – говорит актер. – Ну и как вам, понравилось? Прекрасно. Скажите, больше всего вам понравился я? Или что? Моя жена?

– Да я всех остальных давно забыл, не помню даже, как они выглядят! Но вас забыть невозможно! Вы играли потрясающе…

– Прекрасно, – говорит герр Шлютер. – И чем же я вас больше всего впечатлил?

– Даже не знаю – много чем… Ну, может, лучше всего была эта сцена – когда вы возвращаетесь к столу, ну, помните, после того как отлучились в туалет…

Актер кивает.

– А пока вас не было, стажер успел рассказать вашей жене, что никаких денег вы не крали. Они сидят и смеются над вами. И вы внезапно делаетесь таким маленьким, жалким, будто съеживаетесь… Это ужасно!

– Значит, больше всего вас впечатлило это? А почему? – допытывается неуемный герр Шлютер.

– Потому что… ох, понимаете, просто это очень напомнило – только вы, пожалуйста, не смейтесь, – в общем, это совсем как в жизни. Понимаете, нам, маленьким людям, нелегко живется, особенно сейчас, и иногда кажется, что все над нами смеются, что сама жизнь над нами издевается, понимаете, – и чувствуешь себя таким ничтожным и несчастным…

– Глас народа, – говорит артист. – Что ж, для меня огромная честь это слышать, герр – как вас зовут?

– Пиннеберг.

– Глас народа, Пиннеберг. Ну что ж, голубчик, а теперь давайте вернемся к делам насущным и займемся костюмами. А то костюмеры такую чепуху предлагают – все либо слишком кричащее, либо совершенно бесцветное… Давайте-ка посмотрим…

И они смотрят. Час, полтора, два часа роются в вещах. Горы одежды растут, Пиннеберг никогда так не упивался работой. Он полностью сжился с пареньком с Акерштрассе, он фонтанирует идеями: вот этот тип настаивает, что к фиолетовому костюму с кирпично-красной подкладкой отлично подойдет желтая жилетка, а вот требует, чтобы фрачные брюки были как можно шире. «Чтобы даже мысков не видать!»

– Очень хорошо, голубчик, – гудит время от времени артист Шлютер.

Он терпеливо все меряет – пятнадцатые брюки, в которые он влезает, его по-прежнему не удовлетворяют, он хочет примерить еще и шестнадцатые.

– Очень хорошо, голубчик Пиннеберг, – гудит он.

И вот они грудой лежат на прилавке: приличный костюм, очень приличный костюм, выходной костюм, вечерний костюм с полосатыми брюками, смокинг, фрак. Даже сюртук подходящий нашелся. («А вдруг похороны, а мне и пойтить-то не в чем!») Зимнее пальто, демисезонное пальто, выходное пальто, плащ-дождевик.

По прикидкам Пиннеберга, это больше тысячи марок. Ах, не зря школьник Пиннеберг молился! Господь Бог – или уж как эту силу назвать, – но сила эта все-таки милосердна, она помогла ему; никогда больше Пиннеберг не будет впадать в отчаяние, в последнюю минуту она придет на выручку. Теперь, когда он знает это, у него все продажи будут спориться!

– Разрешите выписать чек? – спрашивает он, дрожа от радости. (О Овечка, любимая Овечка!)

Артист Шлютер вскидывает брови:

– Выписать чек? Да нет, я вообще-то просто взглянуть хотел… Покупать я не буду, это дело киностудии, а я им просто скажу, где присмотрел подходящие вещи.

Пиннеберг спрашивает без выражения:

– Отложить вещи для киностудии?

– Да на что они им! У них же своя костюмерная мастерская. Я им все расскажу. Ну, не надо такую мину делать! Да, вам пришлось немножко потрудиться. Я пришлю вам билет на мою ближайшую премьеру. Невеста у вас есть? Тогда два билета пришлю.

Пиннеберг говорит торопливо и тихо:

– Герр Шлютер, я прошу вас, пожалуйста, купите эти вещи. Ведь у вас столько денег, вы столько зарабатываете – пожалуйста, купите! Если вы сейчас уйдете, ничего не купив, я окажусь виноват, и меня уволят. А другой работы я не найду.

– Странный вы тип, – откликается актер. – Зачем мне их покупать? Ради вас? Мне что, деньги даром достаются?

– Герр Шлютер! – лихорадочно, уже громче обращается к нему Пиннеберг. – Я же видел вас в кино! Вы такого человека и играли – бедного, маленького… Вы знаете, каково нам приходится! Мы оба это знаем. Поймите, у меня жена, ребенок. Он совсем маленький, пока еще такой веселый… а если меня уволят…

– О боже ты мой, – отвечает герр Шлютер. – Ну к чему мне эти личные подробности? Не могу же я в самом деле покупать костюмы, которые мне ни за чем не нужны, только для того, чтобы не портить настроение вашему ребенку! Знали бы вы, какие я каждый день получаю письма – о чем меня только не просят! Если бы я все просьбы кидался исполнять, давно бы разорился…

– Герр Шлютер, – умоляет Пиннеберг, – ну сделайте доброе дело! Я два часа вами занимался, я бы за это время продал вещей на двести марок. Купите хоть что-нибудь. На пятьсот марок, да хоть на сто! Возьмите хотя бы вечернее пальто, ведь прекрасная модель! Или синий костюм – чистый шевиот, будет отлично носиться, не пожалеете…

– А ну, заканчивайте, – говорит герр Шлютер. – Этот балаган начинает утомлять!

– Герр Шлютер, – просит Пиннеберг и кладет ладонь на предплечье актера, – начальство устанавливает нам норму – надо продать на определенную сумму, – и мне не хватает трехсот марок… Иначе я окажусь на улице. У меня такая славная жена… ребенок…

Актер стряхивает руку продавца. И очень громко произносит:

– Прекратите, молодой человек, кто вам разрешил ко мне прикасаться! Все эти россказни про вашу дрянную фирму меня никоим образом не касаются…

Подлетает герр Йенеке.

– Прошу прощения! Прошу прощения, господин! Вы чем-то недовольны? Я заведующий отделом.

– Я артист Франц Шлютер…

Герр Йенеке отвешивает поклон.

– Странные у вас здесь продавцы! Пристают с ножом к горлу, купи да купи! Вот этот человек утверждает, что вы его к этому принуждаете, требуете, чтобы он продал на определенную сумму. Об этом надо в газеты написать…

– Это очень плохой продавец, – говорит герр Йенеке. – Ему неоднократно выносились предупреждения. Я очень сожалею, что вам пришлось иметь дело именно с ним. Он будет немедленно уволен.

– Ну, в этом нет необходимости, я этого вовсе не требую. Хотя он схватил меня за руку!

– За руку схватил? Герр Пиннеберг, ступайте немедленно в отдел кадров, вам оформят расчет. Тысяча извинений, герр Шлютер…

Пиннеберг стоит и смотрит им вслед. Стоит и смотрит.

Все, все кончено.

Эпилог

Жизнь продолжается

Стоит ли воровать дрова?

Овечка много зарабатывает и находит занятие своему милому

Ничего не кончено: жизнь продолжается, и все продолжается вместе с ней.

На дворе ноябрь, прошел год – четырнадцать месяцев назад Пиннеберга уволили из универмага Манделя. Ноябрь стоит темный, холодный, мокрый – хорошо, когда крыша крепкая.

В их садовом домике она вполне крепкая, Пиннеберг об этом позаботился – четыре недели назад собственноручно просмолил ее заново. Он просыпается, светящийся циферблат будильника показывает без четверти пять, Пиннеберг слушает ноябрьский дождь, который хлещет и барабанит по крыше. «Держится, – думает он. – Залатал я на совесть. Держится. Дождь до нас не доберется».

Удовлетворенный, он хочет перевернуться на другой бок и снова заснуть, но тут вспоминает, что за звук его разбудил – скрип калитки. Значит, Крюмна сейчас постучит!

Пиннеберг берет за руку Овечку, лежащую рядом на узкой железной кровати, он хочет разбудить ее как можно бережнее, но она подскакивает:

– Что случилось?!

Спокойный, крепкий сон остался в далеком прошлом, если ее будят не вовремя, значит, что-то стряслось. Пиннеберг слышит ее учащенное дыхание.

– Что случилось?!

– Тише, – шепчет Пиннеберг, – Малыша разбудишь. Еще пяти нет…

– В чем дело? – снова спрашивает Овечка, теряя терпение.

– Крюмна пришел, – шепчет Пиннеберг. – Может, я все-таки с ними пойду?

– Нет, нет, нет! – горячо протестует Овечка. – Мы же решили – ни в коем случае, слышишь! Воровать мы не будем… Я этого не хочу!

– Но… – возражает Пиннеберг.

В дверь стучат.

– Пиннеберг! – слышится голос. – Ты идешь, Пиннеберг?

Пиннеберг вскакивает – и медлит в нерешительности.

– Все же, может… – начинает он и прислушивается.

Но Овечка не отвечает.

Пиннеберг тяжело вздыхает. В домике собачий холод, и от этого решение дается особенно трудно.

– Пиннеберг! Эй! Дрыхнете вы там все, что ли? – кричат снаружи.

В кромешной тьме Пиннеберг на ощупь пробирается на веранду, в окошке виднеется темный силуэт.

– Ну наконец-то! Ты идешь или нет?

– Я… – говорит Пиннеберг через дверь. – Я бы и рад…

– Не идешь?

– Пойми, Крюмна, будь моя воля – но жена… Ты же знаешь, женщины…

– Не идешь так не идешь! – рявкает Крюмна снаружи. – Без тебя справимся!

Пиннеберг смотрит ему вслед. На фоне чуть посветлевшего неба различима приземистая, кряжистая фигура. Снова скрипит калитка, и Крюмна растворяется в ночи.

Пиннеберг снова вздыхает. Он озяб в одной рубашке, еще простудиться не хватало. Но он стоит и смотрит.

Из дома доносится голос Малыша:

– Пеп-пеп! Мем-мем…

Пиннеберг аккуратно, шаря перед собой руками, пробирается обратно в комнату.

– Малышу надо еще поспать, – увещевает он сына. – Еще чуточку поспать.

Ребенок глубоко вздыхает. Отец слышит, как он ворочается в постели.

– Пупсик, – просит сын тихонько, – пупсик!

Пиннеберг шарит в темноте, пытаясь нащупать резинового пупса – без него Малыш не засыпает.

– Вот твой пупс, Малыш. Держи его крепко-крепко. А теперь баю-бай, мой Малыш!

Ребенок издает радостный, счастливый возглас; теперь он мигом заснет.

Пиннеберг тоже возвращается в постель, стараясь не задеть Овечку: руки-ноги у него ледяные, не хочется тревожить ее сон.

И вот он лежит, но заснуть не получается, да и что толку. Он думает обо всем подряд. Разозлится ли Крюмна, что Пиннеберг не пошел с ним на «дровяной промысел», и не настроит ли теперь против него других жителей поселка. И откуда взять деньги на брикеты, раз они остались без дров. И что надо съездить в Берлин, ведь сегодня выплачивают пособие. И что по пути надо зайти к Путтбреезе, занести ему шесть марок. Эти шесть марок мастеру ни к чему, он их просто пропьет – в голове не укладывается, на что люди просаживают деньги, которые другим нужны позарез. Но Овечка настаивает, она обещала. Овечка тоже скоро поймет, до чего доводят порядочность, обязательность и честность, но пока с этим ничего не поделаешь.

Потом Пиннеберг вспоминает, что и Хайльбутту сегодня надо отдать десять марок за жилье, а пособие по безработице уже кончилось. Бог знает, чем на следующей неделе платить за проезд, за еду, за отопление – хотя и Бог вряд ли знает.

Так проходит неделя за неделей, месяц за месяцем… И печальнее всего – что конца-края этому нет. Неужели Пиннеберг когда-то думал, что все кончилось? Самое ужасное, что не кончилось и не кончается, а все тянется и тянется… И ничего с этим не поделаешь.

Пригревшись, Пиннеберг постепенно впадает в дрему. Надо бы урвать еще кусочек сна, сон всегда на пользу. Засыпая, он представляет себе: а что, если… ну, например, если он сегодня не отдаст Путтбреезе эти шесть марок – он-то, конечно, отдаст, Овечка хочет, и он отдаст, – но он все-таки представляет себе, как на эти шесть марок идет к Ашингеру и наедается до отвала. Представляет очень живо.

Закажет суп из бычьих хвостов или тыквенный – в зависимости от того, какой обойдется примерно в шестьдесят пфеннигов. Потом непременно шницель по-гольштейнски: мясо в поджаристой панировке, выглядывающее из-под яичницы-глазуньи…

Какой же он раньше был дурак! Как часто, бывало, выбрасывал шесть марок на всякую ерунду. Ему вспоминается вечер с Яхманом и как Элла в два часа ночи заказала филе леща – он ведь тоже мог что-нибудь заказать, Яхман бы не возражал, а он не воспользовался случаем. Полным дураком был. Ну, сейчас они хотя бы без хлеба не сидят, и хлеб этот даже с маргарином. Хуже всего было, когда они еще жили на дорогущей квартире у Путтбреезе и Овечка ничего не зарабатывала. Этой зимой тоже придется трудно…

Это как шарманка, граммофон с одной пластинкой: крутишь-крутишь, но сколько ни старайся, как ни бейся – все одна и та же песня.

Звенит будильник – семь часов. Пиннеберг мигом просыпается, Малыш тоже радостно вопит:

– Тик-так! Тик-так! Тик-так!

И так, пока будильник не выключится. Овечка еще спит.

Пиннеберг зажигает маленькую керосиновую лампу с голубым стеклом. Начинается день, в первые полчаса надо много дел переделать. Он бегает туда-сюда, уже в штанах, Малыш требует «та-ты». Папочка приносит ему та-ты – самую лучшую его игрушку, коробку из-под папирос со старыми игральными картами. В маленькой буржуйке разгорается огонь, плита тоже затоплена, он бежит за водой в сад, к насосу, моется, заваривает кофе, нарезает хлеб, намазывает маргарин – Овечка все еще спит.

Вспоминается ли Пиннебергу фильм, который он видел давным-давно? Там тоже женщина нежилась в постели, спала крепким сном, а мужчина с ног сбивался на хозяйстве – но нет, Овечка не нежится, Овечке весь день работать, Овечка бледная и уставшая, Овечка как может вносит свою лепту в семейный бюджет. Тут все совсем иначе.

Одевая Малыша, Пиннеберг говорит в сторону кровати:

– Овечка, пора вставать.

– Да, – послушно откликается она и тоже начинает одеваться. – Что Крюмна сказал?

– Да ничего. Разозлился, наверное.

– Ну и пусть злится. Не будем мы в таких делах участвовать.

– Да знаешь, – осторожно замечает Пиннеберг, – это ведь ничем не грозит. Они всегда ходят за дровами вшестером, а то и ввосьмером. Ни один лесник связываться не станет.

– Все равно, – отвечает Овечка. – Мы в такое впутываться не будем – просто не будем, и все. А они пусть делают что хотят.

– Но на что мы тогда уголь купим?

– Сегодня я опять буду весь день штопать чулки у Кремеров. Это три марки. И завтра, может, к Рехлинам пойду чинить белье. Еще три марки. И на следующей неделе два дня уже расписаны. Я тут нарасхват.

В комнате как будто даже светлее становится от этих ее слов. Словно свежий ветерок подул.

– Это такая муторная работа, – говорит он. – Девять часов штопать чулки – за сущие гроши!

– А ты еще стол посчитай, – возражает она. – У Кремеров хорошо кормят. Глядишь, еще и принесу вам чего-нибудь вечером.

– Лучше сама ешь, – говорит Пиннеберг.

– У Кремеров хорошо кормят, – повторяет Овечка.

Становится совсем светло, солнце взошло, он задувает лампу, и они садятся за кофейный столик. Малыш сидит на коленях то у отца, то у матери. Пьет молоко, ест хлебушек, его глаза блестят радостью нового дня.

– Если ты сегодня поедешь в город, – говорит Овечка, – можешь купить ему четверть фунта хорошего масла? Боюсь, сплошной маргарин ему не на пользу. Очень плохо зубы лезут.

– Я же еще Путтбреезе должен шесть марок.

– Да, должен. Не забудь.

– И Хайльбутту десять марок за жилье. Послезавтра первое октября.

– Верно, – говорит Овечка.

– Вот и все пособие. Даже проезд оплатить нечем.

– Я дам тебе пять марок, – говорит Овечка. – Я ведь сегодня еще три получу. Тогда купи масло, и еще посмотри на Александерплац бананы по пять пфеннигов. Здесь эти разбойники дерут по пятнадцать. Кто такие деньги платить станет!

– Хорошо, все сделаю, – говорит он. – А ты постарайся не очень поздно прийти, чтобы твой муж не слишком долго сидел один.

– Я постараюсь, но тут уж как получится. Может, я уже в половине пятого буду дома. Ты выходишь в два?

– Да, – отвечает он. – В три надо быть на месте.

– Ничего страшного, – говорит она. – Конечно, тревожно, когда он дома один… Но никогда ничего не случалось.

– Пока однажды не случится.

– Не каркай, пожалуйста, – говорит она. – Почему на нас должны сыпаться одни несчастья? Теперь, когда я занимаюсь всей этой штопкой и починкой, мы не так уж плохо живем.

– Не так уж… – медленно выговаривает он. – Не так уж, ну да…

– О милый! – восклицает она. – Будет и на нашей улице праздник! Выше нос! Дальше будет легче!

– Не для того я на тебе женился, – жестко говорит он, – чтобы ты меня кормила.

– А я вовсе не кормлю, – не соглашается она. – На три-то марки? Чепуха! – Овечка задумывается. – Послушай, милый, ты не мог бы мне кое в чем помочь… – Она мнется. – Дело не очень приятное, но это была бы большая помощь…

– Да? – с готовностью спрашивает он. – Я все сделаю.

– Три недели назад я чинила белье у предпринимателя Руша на Гартенштрассе. Два дня – шесть марок. Но оплату до сих пор не получила.

– Мне к ним сходить?

– Да, – просит она. – Только пообещай, что не будешь устраивать скандал.

– Не буду, обещаю, – отвечает он. – И без этого справлюсь.

– Вот и славно, – радуется супруга. – Одной заботой меньше. А теперь мне пора. Пока, милый! Пока, Малыш!

– Пока, девочка моя, – говорит он. – Особенно не убивайся на этой штопке, двумя парами больше или меньше, разницы никакой. Малыш, помаши! «Пока-пока»!

– Пока, мой милый, – говорит она. – Сегодня вечером решим, что сажать в саду весной. Сколько у нас будет овощей! Ты пока об этом подумай.

– Ты лучшая женщина в мире, – говорит он. – Самая лучшая! Хорошо, я подумаю. Пока, жена!

– Пока, муж!

Держа ребенка на руках, он смотрит вслед жене, идущей по садовой дорожке. Они перекликаются, смеются и машут друг другу. Скрипит калитка, Овечка выходит на проселочную дорогу. Когда она скрывается за очередным домиком, Малыш кричит:

– Мем-мем!

– Мем-мем скоро придет, – утешает его отец.

Наконец она пропадает из вида, и они возвращаются в дом.

Муж за жену.

Веселая водичка и слепой Малыш.

Схватка за шесть марок

Пиннеберг опустил Малыша на пол и дал ему газету, а сам занялся уборкой. Газета великовата для такого маленького ребенка, и тот долго ее разворачивал. Комната у них крохотная, три на три метра, из мебели в ней только кровать, стол, два стула да туалетный столик – больше ничего.

Обнаружив на одной из страниц картинки, Малыш радостно воскликнул:

– Тити! – И: – Ай-ай!

Пиннеберг подтвердил:

– Картинки, правильно, Малыш.

Тех, кого Малыш принимал за мужчину, он называл «пеп-пеп», все женщины у него были «мем-мем»; он очень оживился и развеселился, людей в газете оказалось много.

Пиннеберг выложил постель проветриваться на окно, убрал в комнате и пошел на кухню. Кухней служил закуток три метра в длину и полтора в ширину, где стояла самая крошечная в мире плита с одной-единственной горелкой. Плита была для Овечки главным огорчением. Здесь Пиннеберг тоже навел порядок. Уборка приносила удовольствие, ему нетрудно было смахнуть пыль и протереть поверхности; чего он не любил, так это другого предстоявшего ему дела: чистить на обед картошку и морковку.

От хозяйства его время от времени отвлекал Малыш. Обнаружив под объявлениями картинку с часами, он пришел в восторг, принялся хлопать по картинке и кричать:

– Тик-так! Тик-так!

Отец согласился, что это тик-так, но сын разошелся, вся газета наполнилась для него тик-таками, он стучал по каждой голове на фотографиях и заявлял:

– Тик-так!

– Ну какие же это тик-так, Малыш? – сказал Пиннеберг.

Ребенок повторил то же самое много раз, но насчет голов папа не соглашался, поэтому Малыш вернулся к настоящим часам и торжествующе выкрикнул:

– Тик-так, тик-так!

Тут отец подтвердил: да, это тик-так, и сын остался доволен. Пиннебергу было дозволено снова заняться хозяйством, а Малыш принялся рвать газету на мелкие клочки.

Спустя некоторое время, закончив все дела, Пиннеберг вышел в сад и окинул его взглядом. Насколько мал их домик с крошечной застекленной пристройкой-верандой, настолько велик участок – чуть ли не тысяча квадратных метров. Однако земля выглядит скверно, с тех пор как три года назад она досталась Хайльбутту в наследство, ее никто не возделывал. Может, клубнику еще и удастся спасти, но тут копать не перекопать, кругом сплошные сорняки – пырей и осот. Жаль, что почва уже подмерзла и сейчас все равно нельзя ничего сделать.

После утреннего дождя небо прояснилось, стало прохладно, около нуля, но Малышу полезно прогуляться.

Пиннеберг вернулся в дом и сказал:

– Ну что, Крошка, давай собираться.

Он надел на Малыша шерстяной свитер и серые рейтузы, а на голову – белую вязаную шапку с помпоном.

Малыш решительно потребовал:

– Та-ты! Та-ты!

Отец дал ему вожделенную игрушку. Карты придется взять с собой, на прогулке Малышу нужно что-то держать в руке. На веранде, где на нескольких крючочках висели все их вещи, стояла маленькая тележка для Малыша – они еще летом обменяли на нее коляску.

– Залезай, мой хороший, – сказал Пиннеберг, и мальчик забрался в тележку.

Когда они вышли на улицу и отец запер дверь, Малыш посмотрел на небо.

– Не-не! – воскликнул он. – Не-не!

Так он всегда приветствовал небо, для него это был важный ритуал.

– Да, небо, – согласился Пиннеберг и тоже поднял взгляд.

Небо было чудесного нежно-голубого оттенка, на горизонте совсем светлое, почти белое.

Они медленно тронулись в путь. Как только Пиннеберг крепко запер калитку, Малыш схватил ключи. Но ключи и та-ты мешали друг другу, то и дело выпадали из рук, поэтому ключи Малыш вернул отцу, но еще пару раз потребовал их предъявить, дабы убедиться, что они никуда не делись.

Пиннеберг пошел не тем путем, что обычно, – идти мимо домика Крюмны не хотелось, иначе обязательно будет склока. В своем нынешнем безнадежном настроении Пиннеберг предпочел бы вообще ни с кем не ругаться, но это удавалось не всегда. Сейчас, зимой, в этом большом поселке на три тысячи участков обитало от силы пятьдесят человек; все, кто хоть как-то смог раздобыть деньги на съем комнаты или перекантоваться у родни, сбежали в город от холода, сырости, слякоти и одиночества.

Оставшиеся – самые бедные, самые упорные и самые отчаянные – ощущали некоторую общность, но на деле общность между ними, увы, никак не могла возникнуть: одни были коммунистами, другие – нацистами, отчего то и дело вспыхивали ссоры и стычки.

Пиннеберг так и не выбрал ни ту ни другую сторону, считая, что проще лавировать между ними, хотя иногда это оказывалось как раз труднее всего.

На нескольких участках вовсю работали пилами и топорами – это были коммунисты, которые участвовали в ночной вылазке Крюмны. Дрова надо было поскорее убрать с глаз долой, чтобы сельский жандарм, если вдруг появится, ничего не смог им предъявить. Когда Пиннеберг вежливо говорил: «Добрый день», они отвечали: «Добрый» – иногда сухо, иногда ворчливо, но уж точно недружелюбно. Наверняка злились на него. Пиннебергу это было неприятно.

Пиннеберг долго шлепал по размякшей грунтовке, пока наконец не вышел к шоссе. Но и здесь высаживать Малыша было нельзя, хотя тот рвался на волю и то и дело спускал ногу с тележки.

– Погоди, Малыш, – сказал Пиннеберг. – Скоро! Здесь машины ездят.

– Би-би! – крикнул Малыш и завертел головой: где машины, о которых говорит отец?

Но машин видно не было, и он снова спустил ногу.

– Сейчас, – пообещал Пиннеберг и подумал: «А вдруг Малыш решит, что папа врет?»

Наконец они добрались до центра поселка, с мощеными улицами и небольшими виллами. Не то чтобы тут жили богачи – так, мелкие предприниматели, тренеры, жокеи, рантье. Здесь все выглядело гораздо пристойнее, чем на окраине, где еще несколько лет назад было чистое поле: здесь даже росли деревья и кусты.

Пиннеберг отстегнул удерживающий ремешок на тележке и скомандовал Малышу:

– Вот теперь вылезай!

Тот посмотрел на отца смеющимися голубыми глазами.

– Вылезай, Малыш, – повторил Пиннеберг. – Будешь сам везти свою тележку.

По-прежнему глядя на отца, Малыш спустил ногу с тележки и с улыбкой поднял обратно.

– Вылезай, Малыш, – повторил Пиннеберг.

Малыш улегся, словно решил поспать.

– Ну хорошо, – неуверенно проговорил Пиннеберг. – Тогда пеп-пеп пошел один.

Ребенок заморгал, но не пошевелился.

Пиннеберг медленно двинулся дальше. Отошел от тележки на десять шагов, на двадцать – ничего. Медленно сделал еще десять шагов, и тут ребенок громко закричал:

– Пеп-пеп! Пеп-пеп!

Пиннеберг обернулся: Малыш спустился на землю, но, вместо того чтобы догонять отца, поднял ремешок тележки, очевидно желая, чтобы Пиннеберг опять его застегнул.

Тот вернулся и исполнил детскую просьбу: порядок, как его представлял Малыш, был восстановлен, и он долго шагал рядом с папой и сам толкал тележку. Когда мимо проезжала машина, проходил человек, когда на пути попадались куры или собака, мальчик останавливался и долго, внимательно вглядывался. Потом говорил отцу: «Би-би!», или: «Тик-так», или: «Му», или: «Ав-ав», и только когда отец подтверждал: «Да, ав-ав», можно было идти дальше.

Через некоторое время они добрались до моста, под которым тек широкий, быстрый ручей, убегавший в луга. У моста по крутому откосу можно было спуститься на луг.

Оставив тележку наверху, Пиннеберг взял сына за руку и спустился вместе с ним к ручью. После дождя воды в нем прибыло; мутная, она закручивалась пенистыми водоворотами.

Малыш, крепко держась за отцовскую руку, приблизился к ручью, и оба, не говоря ни слова, долго смотрели на стремительно бегущую воду. Наконец Пиннеберг сказал:

– Это вода, Малыш, веселая водичка.

Мальчик издал тихий короткий одобрительный звук. Пиннеберг повторил фразу несколько раз, и каждый раз Малышу доставляло удовольствие, что папа снова это сказал.

Вдруг Пиннебергу показалось несправедливым, что он поучает сына с высоты своего роста. Он присел на корточки и еще раз произнес:

– Веселая водичка, да, мой хороший?

Увидев, что папа присел, ребенок, видимо, решил, что так надо, и присел тоже. Так, на корточках, они долго сидели и смотрели на воду.

А потом двинулись дальше. Малыш устал тащить тележку и шел налегке. Сначала шагал рядом с отцом, а потом стал то и дело отвлекаться – то на курицу, то на витрину, то на железную крышку люка, выделяющуюся среди брусчатки.

Пиннеберг некоторое время ждал его, потом медленно шел дальше и снова останавливался, принимался звать и уговаривать. Малыш радостно несся на зов, но через десять шажков с хохотом разворачивался и убегал обратно к заветному люку.

Это повторялось несколько раз, пока Пиннеберг наконец не ушел, по мнению Малыша, слишком далеко. Он стал звать отца, но тот задумался настолько глубоко, что все шел и шел. Мальчик стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока совсем не извелся. Тогда он ухватился за край шапки и натянул ее себе на глаза, так что теперь абсолютно ничего не видел. И пронзительно крикнул:

– Пеп-пеп!

Пиннеберг обернулся. Его маленький сын, натянув шапку на лицо, перебирал ножками посреди улицы, каждый миг рискуя споткнуться и упасть. Пиннеберг побежал со всех ног, чтобы успеть его подхватить, сердце бешено колотилось, в голове пронеслось: «Полтора года, а вон что придумал! Сам себя ослепил, чтобы я взял его на руки…»

Он стянул шапку с лица Малыша, и тот, увидев папу, просиял.

– Ну ты и глупыш, Малыш, ну и дурачок!

Пиннеберг повторял это снова и снова, в глазах у него стояли слезы умиления.

Вот наконец и Гартенштрассе, тут живет предприниматель Руш, от чьей жены Овечка уже три недели не могла добиться шести марок. Пиннеберг повторяет про себя обещание не устраивать скандал и, собравшись с духом, жмет на звонок.

Перед особняком разбит палисадник, а сам дом находится чуть в глубине, он большой и красивый, за ним – такой же большой и красивый фруктовый сад. Пиннебергу все здесь нравится.

Он увлеченно разглядывает дом и сад, и не сразу осознает, что на звонок никто не откликается. Он звонит снова.

На этот раз открывается окно, из него высовывается женщина и кричит:

– Чего надо? Мы не подаем!

– Моя жена чинила вам белье! – кричит в ответ Пиннеберг. – Я пришел получить шесть марок…

– Приходите завтра! – бросает женщина и захлопывает окно.

Пиннеберг стоит некоторое время и размышляет, какую степень свободы оставляет ему обещание, данное Овечке. Малыш сидит в тележке тихо-тихо – чувствует, что отец злится.

Пиннеберг снова нажимает на кнопку звонка, жмет долго. За дверью ни звука. Еще поразмыслив, Пиннеберг решает уйти, но представляет себе, каково это – восемнадцать часов штопать и чинить белье, – и локтем опять вдавливает кнопку звонка. Стоит так долго, иногда мимо проходят люди и косятся на него. Но он стоит и стоит, и Малыш сидит не шелохнувшись.

Окно снова открывается, и женщина кричит:

– Если вы сию же секунду не отойдете от звонка, я вызову жандарма!

Пиннеберг убирает локоть от кнопки и тоже кричит:

– Ради бога! Тогда я жандарму расскажу…

Но окно уже захлопнулось, и Пиннеберг снова начинает трезвонить. Он всегда был человеком мягким и миролюбивым, но постепенно это проходит. В его положении, может, и не стоит связываться с жандармерией, но ему все равно. Малыш наверняка замерз – столько сидеть в тележке, – но и это его не останавливает: маленький человек Пиннеберг стоит и звонит в дверь предпринимателя Руша. Он хочет свои шесть марок, и он их получит.

Дверь распахивается, выходит женщина. Самая обычная пожилая женщина, она ничем не отличается от всех прочих женщин, которые ничего особенного в этой жизни не испытали, не лучше и не хуже, отмечает Пиннеберг. Лицо у нее безо всякого выражения, совершенно пустое. Пиннеберг к таким лицам привык. Она в ярости, на поводке у нее два дога – черный и серый. Псы чуют врага, рвутся с поводка и грозно рычат.

– Я сейчас собак спущу! – угрожает женщина. – Если вы сию секунду не уберетесь!

– Шесть марок отдайте, – говорит Пиннеберг.

Женщина злится еще больше, видя, что собаки не производят должного впечатления, – не спускать же их в самом деле! Они мигом перемахнут через забор и разорвут посетителя в клочья.

– Вам не помешало бы научиться ждать! – бросает она.

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

– Да вы безработный, – презрительно произносит женщина. – Это сразу видно. Я на вас в полицию заявлю. Вы должны декларировать заработок вашей жены, иначе это незаконно.

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

– Я вычту у вашей жены подоходный налог и взнос в больничную и инвалидную кассу, – заявляет она.

– Вычитайте, – отвечает Пиннеберг. – Я завтра приду и потребую квитанции из больничной кассы и налоговой.

– Пусть ваша жена теперь только попробует обратиться ко мне за работой! – кричит женщина.

– Шесть марок, – только и отвечает Пиннеберг.

– Бесстыдник, невежа! – бранится женщина. – Если бы мой муж был дома…

– Шесть марок, – говорит Пиннеберг.

И наконец-то! Три купюры по две марки лежат на калитке. Пиннеберг не может сразу подойти и взять их: надо, чтобы женщина оттащила собак. Только после этого Пиннеберг забирает деньги.

– Спасибо большое, – благодарит он, приподнимая шляпу.

– Де! Де! – оживляется Малыш.

– Да, денежки, – соглашается Пиннеберг. – Крошечка ты мой… Денежки. А теперь нам пора домой.

Ни разу не обернувшись, он медленно тащится со своей тележкой, ощущая опустошенность, усталость и тоску.

Малыш что-то лопочет и выкрикивает. Время от времени отец что-то отвечает, но все невпопад. В конце концов сын затихает.

Почему Пиннеберги не живут там, где живут.

Фотостудия Хайльбутта.

Их кто-то искал, а Лемана уволили

Два часа спустя Пиннеберг, приготовив еду себе и Малышу и поев вместе с ним, укладывает Малыша в постель. А потом стоит за притворенной дверью кухни и ждет, пока ребенок заснет. Тот спать не желает, кричит, зовет:

– Пеп-пеп!

Но Пиннеберг стоит, не издавая ни звука, и ждет.

По-хорошему, пора бы выдвигаться на станцию, надо успеть на двухчасовой поезд, если он не хочет опоздать за пособием, а опоздать никак нельзя, даже по самой уважительной причине – сама мысль об этом дика и нелепа.

Малыш все зовет:

– Пеп-пеп!

Конечно, Пиннеберг мог бы уже уйти. Ребенок надежно привязан, деться ему некуда, но все же спокойнее, если тот заснет. Так тяжело представлять себе, что сын вот так до вечера будет звать его, четыре часа, а то и пять, потом расплачется, потом снова будет безнадежно звать и кричать, и снова плакать. Пока не придет Овечка, Малышу должно быть хорошо и спокойно – ох, как же это нелегко!

Малыш снова зовет:

– Пеп-пеп…

Пиннеберг думает: может, все-таки стоило надеть выходной костюм? Нельзя ведь исключать, что именно сегодня для него найдется место. Он ждет уже четырнадцать месяцев, и ему ни разу не предложили никакой работы. Но именно поэтому однажды должны предложить: чем дольше ждешь, тем больше вероятность, что это случится именно сегодня.

Нет, выходной костюм лучше поберечь – это его последняя хоть сколько-нибудь приличная вещь. Он надевает тот, который окончательно испортил четыре недели назад, когда смолил крышу. И так со всей его одеждой: и с костюмами, и с бельем, и с обувью, и с пальто… Теперь по нему и не скажешь, что когда-то он торговал готовым платьем, он просто безработный в обносках. Если больше двух лет не покупать новых вещей, старые заканчиваются. И это очень плохо – если вдруг и впрямь что-то нарисуется, кто его в таком виде возьмет на работу? Если торгуешь одеждой, выглядеть надо прилично.

Но что тут сделаешь? Ничего тут не сделаешь. Ничего.

Пиннеберг чуть-чуть приоткрывает дверь и через узкую щелочку заглядывает в комнату: Малыш затих, Малыш спит. Лежит на боку, головка со спутанными светлыми волосиками уперлась в бортик кровати, одна рука вытянута, другая согнута под прямым углом – он похож на маленького регулировщика.

Пиннеберг тихо выскальзывает из дома, запирает дверь, на миг замирает у окна и прислушивается, не разбудило ли Малыша щелканье замка – но нет. Тишина.

Пиннеберг пускается рысью, может, он еще успеет на поезд, хотя надежды мало. Но успеть надо, во что бы то ни стало.

Их главная ошибка, конечно, заключалась в том, что они еще целый год после того, как он лишился работы, цеплялись за дорогущую квартиру у Путтбреезе. Сорок марок в месяц при доходе в девяносто! Конечно, безумие, но они все не могли решиться… Такое гнездышко, и отказаться от последнего, что у них оставалось своего, – от возможности уединиться, от возможности побыть вместе…

Сорок марок в месяц – на это ушла и последняя зарплата, и деньги Яхмана, а потом ничего не осталось, но платить все равно надо. Долги – и Путтбреезе тут как тут:

– Ну, молодой человек, как насчет деньжат? Может, пора вам съехать? До улицы подсоблю бесплатно, как и обещал.

Умаслить его могла только Овечка.

– Вы-то заплатите, хозяюшка, – ворчал Путтбреезе. – К вам и вопросов нет. А вот молодой человек о чем думает? Я бы на его месте давно уже какую-нибудь работенку подыскал…

Судорожное барахтанье, растущие долги, бессильная ненависть к человеку в синей блузе – Пиннеберг не решался идти домой в дни, когда получал пособия: Путтбреезе часами караулил его, пытался выбить свои деньги, устраивал скандалы посреди улицы… Пиннеберг отваживался пробраться к Овечке лишь поздно вечером.

Весь день он торчал в каком-нибудь музее или слонялся по улицам и глазел на витрины – сколько хороших вещей продается за хорошие деньги! И однажды его посетила мысль: вместо того чтобы бесцельно шататься по городу, можно поискать Хайльбутта. Он тогда предпринял всего одну попытку, поговорил с фрау Витт, но ведь есть еще и полицейские участки, справочные бюро, паспортные столы… И он отправился на ловлю Хайльбутта – не только ради того, чтобы чем-то себя занять, но и со слабой надеждой, держа в уме их давний разговор – о том, как Хайльбутт откроет свое дело и сразу возьмет Пиннеберга на работу.

Найти Хайльбутта оказалось не так сложно. Он по-прежнему жил в Берлине, честно зарегистрировавшись, только уже не на востоке – он прорвался в центр города. «Фотостудия Йоахима Хайльбутта» – значилось на двери.

Да, Хайльбутт действительно открыл собственное дело, такой он человек, – на лопатки его не положишь, он всегда будет двигаться вперед. Хайльбутт изъявил готовность взять человека, который когда-то был его другом и сослуживцем, к себе на работу. Правда, предложил не оклад, а комиссионные, но вполне приличные – и два дня спустя безработный Пиннеберг вернул Хайльбутту аванс.

Нет, что и говорить, на этом можно было прилично заработать – только вот он так зарабатывать не мог: душа не лежала. И не то чтобы он был как-то излишне щепетилен – просто душа не лежала, и все.

Дело было вот в чем: в свое время Хайльбутт погорел на обнаженке, из-за одного такого снимка ему пришлось оставить перспективную работу, где он явно шел на повышение. Другие люди от фотографий подобного рода шарахались как от чумы, а он превратил камень преткновения в краеугольный камень своего существования. У него имелась огромная коллекция бесценных снимков на любой вкус – не продажных моделей с потасканными телами, нет, юных невинных девушек и страстных женщин. Словом, Хайльбутт стал торговать обнаженкой.

Человек он был осторожный: где подретуширует, где приставит телу другую голову, ему это ничего не стоило, зато никто не мог ткнуть в фотографию пальцем и сказать: «Да ведь это же…» Разве что задуматься и пробормотать: «А это, часом, не?..»

Хайльбутт дал объявление о распродаже своей коллекции, но конкуренция в этой сфере была слишком высокой; дела пошли, но не сказать чтобы блестяще. Зато блестяще пошли прямые продажи. Хайльбутт отправлял в город трех молодых людей (четвертым два дня успел побыть Пиннеберг), и они сбывали фотокарточки известного рода девицам, хозяйкам известного рода забегаловок, портье известного рода гостиниц, уборщикам и уборщицам туалетов в известного рода заведениях. Жила оказалась золотой и постоянно увеличивалась. Хайльбутт все лучше понимал, что нужно его клиентам, и удовлетворял их потребности. Аппетиты четырехмиллионного города по этой части не описать словами – возможности открывались поистине безграничные.

Конечно, Хайльбутт жалел, что его друг Пиннеберг отказался входить в такое перспективное дело. Иногда препятствием может стать даже самая лучшая жена, полагал Хайльбутт, – особенно самая лучшая. Пиннеберга же просто с души воротило, когда какой-нибудь уборщик туалетов сообщал ему, что сказали клиенты о последней партии товара, что именно стоило бы снять почетче, почему и в каком ракурсе. Хайльбутт когда-то был поборником культуры свободного тела, он этого не отрицал, он говорил: «Я человек практичный, Пиннеберг. И следую законам жизни».

А еще заявлял: «Я никому не позволю меня пинать, Пиннеберг. Я остаюсь собой, а остальные пусть как хотят!»

Нет, они не поссорились – Хайльбутт, похоже, смог понять точку зрения своего друга.

– Хорошо, это тебе не по душе, но что нам тогда с тобой делать?

Таков уж Хайльбутт: он хотел прийти на помощь. Ведь это друг, и хотя особо близких отношений у них теперь нет, да, может, и раньше не было, не помочь он не мог.

Тут-то Хайльбутт и вспомнил садовый домик на востоке Берлина – да нет, это уже и не Берлин, сорок километров от города, далеко, конечно, зато с участком.

– Я получил его в наследство три года назад, Пиннеберг, от какой-то тетки. Вы можете там жить, а заодно выращивать овощи и картошку.

– Для Малыша это было бы прекрасно, – сказал Пиннеберг. – Расти на свежем воздухе.

– За жилье я ничего с вас не возьму, – сказал Хайльбутт. – Все равно домик пустует, а вы мне сад в порядок приведете. Только то, что сам плачу, – налоги и взносы в дорожную кассу, точно не знаю, но сколько-то там набегает… – Хайльбутт прикинул: – Ну, скажем, десять марок в месяц. Это не слишком много?

– Нет-нет, – ответил Пиннеберг. – Это великолепно, Хайльбутт.

Пиннеберг вспоминает все это, сидя в поезде – в нужном поезде, он ухитрился все-таки на него успеть, – и разглядывает билет. Он желтый, стоит пятьдесят пфеннигов, обратная дорога еще пятьдесят пфеннигов, а поскольку Пиннебергу приходится ездить в город на биржу труда два раза в неделю, из шестнадцати марок пособия две тут же улетают. Он злится каждый раз, когда приходится отдавать эти деньги.

Жителям пригорода полагаются проездные, они дешевле, но, чтобы получить такой проездной, Пиннеберг должен жить там, где живет, а на это он не имеет права. В поселке тоже есть биржа труда, и Пиннеберг мог бы ходить туда пешком, не тратясь на проезд, но и на это он не имеет права, так как не живет там, где живет. Для биржи труда Пиннеберг живет у мастера Путтбреезе, сегодня, завтра, вечно. И неважно, может он платить за квартиру или нет.

Эх, неприятно вспоминать, но Пиннеберг вспоминает в подробностях, как весь июль и август обивал пороги, пытаясь получить разрешение переехать из Берлина в пригородный поселок и добиться перевода с берлинской биржи труда на местную.

– Только если вы предоставите подтверждение, что там у вас есть перспектива получить работу.

Нет, такого подтверждения он предоставить не мог.

– Но ведь я и здесь никакой работы получить не могу!

– Этого вы не знаете. В любом случае, работу вы потеряли здесь, а не там.

– Но я смогу сэкономить тридцать марок в месяц на жилье!

– Это нас не касается. Это не наше дело.

– Хозяин квартиры скоро выкинет нас на улицу!

– Тогда город выделит вам жилье. Просто встаньте на учет как бездомные.

– Но там не только садовый домик, там еще и земля! Я смогу сам выращивать овощи, картошку!

– Садовый домик? А вам известно, что круглогодично проживать в садовых домиках запрещено?

Да, это тоже запрещено; власти, конечно, могут закрыть на это глаза, но только если сами захотят, дорогой Пиннеберг…

Словом, сделать тут ничего нельзя. Пиннеберги по-прежнему живут в Берлине у мастера Путтбреезе, и Пиннебергу приходится два раза в неделю мотаться в город, спуская на это деньги. И идти к ненавистному Путтбреезе и там – всегда безрезультатно – спрашивать, не приходило ли каких-нибудь писем, не хотят ли от него чего-нибудь, не проведал ли кто-то, что он живет не там, где живет. И каждые две недели отдавать шесть марок в счет долга за аренду.

Да, за те полчаса, что Пиннеберг едет в поезде, он складывает полешко к полешку, и в душе разгорается славный костерок злости, ненависти и обиды. Но это всего лишь крохотный костерок. Потом, на бирже труда, он движется в сером, однообразном потоке безработных – такие разные лица, такая разная одежда, но на каждом лице та же тревога, та же мука, та же горечь…

И что с того? Раз он угодил в эти жернова, раз он, один из шести миллионов, бродит от окошка к окошку, стоит ли переживать? Десяткам тысяч живется еще труднее, у десятков тысяч нет работящей жены, у десятков тысяч не один ребенок, а полдюжины – проходи, Пиннеберг, бери свои деньги и проваливай, нет на тебя времени, нет в тебе ничего особенного, чтобы возиться с тобой дольше положенного.

Когда ты говоришь чиновнику «добрый день», а он не отвечает, не злись. Его начальство решило, что говорить «добрый день» – пустая трата времени; если никому никакого доброго дня не желать, сохранится какое-то количество энергии. Дело не в недостатке вежливости, а в избытке практичности, экономия превыше всего, работников надо беречь, их же всегда не хватает. Практичность, да, практичность во всем, так что проходите, Пиннеберг.

И Пиннеберг проходит. А выбравшись на улицу, отправляется к Путтбреезе. Путтбреезе у себя в мастерской, сколачивает окно.

– Добрый день, мастер, – говорит Пиннеберг, стараясь быть вежливым с врагом. – Вы теперь и плотничаете?

– Я чего только не делаю, молодой человек, – подмигивает Путтбреезе. – Не то что некоторые!

– Вы молодец, – соглашается Пиннеберг.

– Как сынишка? – интересуется Путтбреезе. – Эх, что же из него выйдет…

– Этого я вам точно сказать не могу, мастер, – отвечает Пиннеберг. – Вот деньги.

– Шесть марок, – подтверждает мастер. – Осталось еще сорок две. Хоть с хозяюшкой-то все в порядке?

– Все в порядке, – отвечает Пиннеберг.

– Вы так говорите, как будто много о себе возомнили. А много о себе мнить вам не следует, вы тут вовсе ни при чем.

– Я ничего не возомнил, – миролюбиво отвечает Пиннеберг. – Почта была?

– Почта! – повторяет мастер. – Чтобы вам еще и писали, по нынешним-то временам! Мужчина какой-то заходил.

– Мужчина?

– Мужик, да, молодой человек. По крайней мере, по виду… В городе-то тихо?

– В смысле, тихо?

– Да полиция опять с коммунистами схлестнулась! Или с нацистами. Витрины вроде побили. Не видали?

– Нет, – отвечает Пиннеберг. – Ничего не видел… А чего тот человек хотел?

– Понятия не имею… Вы не коммунист?

– Я? Нет.

– Странно. На вашем месте я бы заделался коммунистом.

– А вы коммунист, мастер?

– Я? Ни в коем случае. Я простой ремесленник, какой из меня коммунист?

– Ну да. Так чего хотел этот человек?

– Какой человек? Ах, тот! Да дался он вам, вот привязались! Он тут добрых полчаса мне зубы заговаривал. Я дал ему ваш адрес.

– Загородный?

– Совершенно верно, молодой человек, загородный. Городской он и так знает, раз сюда явился.

– Но… – с нажимом начинает Пиннеберг.

– Все в порядке, молодой человек, жена возражать не будет. В вашей хибарке лестницы, поди, нет или как? А то окорочка у вашей женушки что надо…

– Не могли бы вы… – в ярости начинает Пиннеберг. – Объясните наконец толком, чего хотел этот человек?

– Вы бы воротничок-то сняли, – язвит мастер. – Весь грязный как не знаю что! Больше года сидит без работы и все равно в этом ошейнике бегает. Безнадежный случай, чего уж там!

– Да пошли вы! – кричит Пиннеберг и захлопывает дверь мастерской.

Мастер тут же высовывает наружу свою красную физиономию.

– Да не уходите, молодой человек, давайте лучше пропустим по рюмашке. У меня от вас прямо настроение поднимается!

Пиннеберг плетется прочь, он в ярости, что опять позволил над собой издеваться, и так каждый раз! Каждый раз он дает себе зарок просто обменяться с мастером парой слов – и каждый раз все заканчивается вот так. Дурак он, необучаемый болван, всякий вертит им как хочет.

Пиннеберг останавливается перед галантерейным магазином, там большое хорошее зеркало, в котором он обозревает себя целиком – да уж, видок еще тот. Светло-серые брюки в черных пятнах смолы, пальто изношенное и линялое, ботинки все в заплатах – по совести говоря, Путтбреезе прав, воротничок на этом фоне просто нелеп. Опустившийся безработный – это издалека видно. Пиннеберг хватается за горло и срывает воротничок, засовывает его вместе с галстуком в карман пальто. Ничего в его облике от этого не меняется, хуже уже все равно некуда, только вот Хайльбутт хоть и промолчит, но уставится точно.

Только один человек на него не пялится, только одному человеку Пиннеберг нравится таким, какой он есть, больше всех на свете – Малыш. «Пеп-пеп», – говорит он и сияет. «Пеп-пеп», – говорит он и пытается схватить отца за руку, а поймав за палец, тут же куда-то тащит. И все остальное его совершенно не беспокоит. Овечка однажды сказала, что, если бы не Малыш, это безработное время было бы совсем тоскливым. Он, конечно, принялся спорить, говорил, что Малыш – это лишние заботы. Но Овечка, как всегда, права; пусть на него пялятся на улице, но есть ли у них хоть кто-то, кто принимает их так же безусловно, как Малыш его?

Впрочем, утешение, конечно, так себе. Став отцом, Пиннеберг окончательно убедился – теперь уже на собственном опыте, без подсказок, – что жизнь устроена довольно скверно. Если ты человек маленький, то и Малыш вряд ли тебя перерастет, ему тоже придется сносить пинки и тумаки, так уж предопределено. А если и суждено ему стать большим человеком – честно сказать, Пиннебергу давно не верится, что большим людям так уж хорошо живется. Все устроено по-дурацки, что наверху, что внизу, все бьются как могут, ни у кого жизнь не сахар.

«Все это ерунда на постном масле», – думает Пиннеберг.

Спрашивается, понравится ли Малышу в этом вариться? Пока ждать такого вопроса не стоит: взглянешь ему в глаза и видишь, как блестит в них жажда жизни и радость каждого дня. Но пройдет время – и что, если однажды он скажет: «Я себя рожать не просил»? Да, благосклонность, любовь, вера – этот лавровый венок выдан Пиннебергу авансом, и он принимает его с нечистой совестью, и, может быть, лет через шесть Малыш скажет: «Эх, папочка, я другой жизни хочу». А про себя добавит: «От тебя многого ждать не приходится, папуля».

Когда он заводит такие разговоры с Овечкой, та заявляет, что все это вздор. Что Малыш жизнью доволен, и так будет всегда. А когда человек любит жизнь, он, мол, понимает, что не родители устроили этот мир таким, какой он есть, и не требует от них особняка на Потсдамерплац. Но Овечка ко всему относится легко, хоть и не сказать что легкомысленно, – каким-то образом ей это удается, так же как штопка и шитье. А ему, видно, не дано.

По дороге ему попадается ресторанчик Ашингера – можно было бы отлично поесть. Пять марок, полученные от Овечки, шесть от Рушей, пятнадцать марок пособия, минус обратный билет и деньги для Путтбреезе – остается почти двадцать марок. Можно, например, проесть шесть марок, полученных у Рушей, и сказать, что выбить их так и не удалось, начался скандал и Овечке лучше туда больше не ходить, а то не ровен час собак спустят… Нет, так он не поступит, так далеко он не зайдет, обманывать Овечку он не будет. Но вот бы на мостовой вдруг оказалась потерянная кем-нибудь марка – уж он бы ее поднял! На сардельку с пивом этого хватит, может, даже на две кружки, и Овечке говорить об этом не придется, хотя пиво она, конечно, учует…

Мимо проносятся полицейские машины. Значит, опять где-то буянят то ли коммунисты, то ли нацисты – смелости тем и другим не занимать. Он бы и газету с удовольствием почитал, а то ему невдомек, что где происходит; может, все уже наладилось в немецких землях, и только ему в его садовом домике это неизвестно. Но нет, не-ет – когда наладится так, как нужно, он это заметит, а пока что, судя по бирже труда, сотрудникам едва ли стало хоть немного легче. Они не в состоянии «добрый день» сказать, да что там, даже рот открыть, эти многоуважаемые коллеги за перегородкой; хорошо хоть, сосед просветил, что это новое распоряжение начальства, ввел в курс дела, а то Пиннеберг так и был бы не в курсе.

Можно бесконечно пережевывать подобные мысли, пусть это и не очень увлекательно, а настроение точно не улучшает, но что еще остается делать в городе, который не в состоянии предложить тебе ничего, кроме как смирно сидеть дома, погрязнув в бытовых заботах? Магазины для него слишком дороги, билеты в кино тоже не по карману, на кафе у него денег нет, в музей его в таком виде не пустят, в квартирах живут совсем другие люди, в учреждениях только мучат – нет уж, лучше Пиннеберг смирно посидит дома…

Но все же он радуется, поднимаясь по лестнице в квартиру Хайльбутта, которая одновременно служит тому ателье. Дело к шести, хочется надеяться, что Овечка уже пришла домой, и хочется надеяться, что с Малышом ничего не случилось…

Он жмет на кнопку звонка.

Открывает девушка – очень хорошенькая молодая девушка в чесучовой блузке. Еще месяц назад ее здесь не было.

– Что вам угодно?

– Я к герру Хайльбутту. Моя фамилия Пиннеберг. – И, поскольку девушка колеблется, добавляет сварливо: – Я друг герра Хайльбутта.

– Проходите, – говорит девушка и впускает его в переднюю. – Будьте добры, подождите минутку здесь.

Он ждет, а девушка исчезает за белой крашеной дверью с надписью «Контора».

Передняя очень приличная, обита красной рогожкой, ни намека на обнаженку, картины на стенах самые что ни на есть благопристойные. Гравюры по металлу и дереву, красота! И не подумаешь, что полтора года назад они оба торговали костюмами у Манделя.

А вот и Хайльбутт.

– Добрый вечер, Пиннеберг, рад тебя видеть! Проходи… Мари, – просит он, – принесите нам, пожалуйста, чаю в кабинет.

Но идут они не в контору. Оказывается, у Хайльбутта есть еще и личный кабинет – с книжными шкафами, с персидскими коврами, с огромным столом. Именно такая комната, о какой Пиннеберг всю жизнь мечтал и какой у него никогда не будет.

– Садись, – говорит Хайльбутт. – Бери сигарету. Ты, вижу, осматриваешься… Да, я прикупил кое-какую обстановку. Дело обязывает. Сам-то я ко всему этому совершенно равнодушен, ты помнишь, у Виттихи…

– Как у тебя тут красиво! – восхищается Пиннеберг. – Просто сказка! Столько книг…

– Да знаешь, книги эти… – начинает Хайльбутт. Но не заканчивает фразу. – Ну так как вам живется за городом?

– Вполне, Хайльбутт. Очень даже неплохо устроились. И я, и жена. Она даже подработку кое-какую нашла, штопает, белье чинит, какие-никакие деньги зарабатывает, все полегче…

– Ясно, ясно… – говорит Хайльбутт. – Что ж, прекрасно. Ставьте-ставьте, Мари, дальше я сам справлюсь. Нет, спасибо, больше ничего не нужно. Угощайся, Пиннеберг. Бери пирожные, к чаю самое то. Не знаю, вкусные или нет, я в этом ничего не понимаю. Мне как-то все равно. – И внезапно: – Что, холодно уже за городом?

– Да нет, нет, – поспешно отвечает Пиннеберг. – Не то чтобы… Печка хорошо греет. И комнатки маленькие, так что более-менее прогреваются. Я, кстати, деньги принес, Хайльбутт.

– Ах да, точно, деньги! Уже опять срок? – Хайльбутт берет купюру, сжимает в руке, но не убирает. – А ты крышу просмолил, Пиннеберг?

– А как же, – заверяет его Пиннеберг. – Просмолил на совесть! Очень здорово, что ты дал мне на это денег: я только когда смолить начал, увидел, что она совсем прохудилась. По осенним дождям текла бы безбожно.

– Но теперь кровля крепкая.

– Да уж, слава богу. Ни капли не просочится.

– Знаешь, Пиннеберг, – говорит Хайльбутт, – у меня к тебе вопрос. Я тут кое-что прочитал… Вы весь день топите?

– Нет, – неуверенно произносит Пиннеберг, не понимая, к чему тот клонит. – Немного утром протапливаем, а потом после обеда, чтобы к вечеру прогрелось. Пока ведь еще не слишком холодно.

– А почем там у вас сейчас брикеты, ты знаешь? – спрашивает Хайльбутт.

– В точности нет, – отвечает Пиннеберг. – После последнего указа вроде как должны были подешеветь. Кажется, одна марка шестьдесят пфеннигов. Или одна пятьдесят пять… Точно не знаю.

– А то я тут, – говорит Хайльбутт, продолжая теребить купюру, – в одном строительном журнале прочел, что если в летних домиках сыро, то легко заводится плесень. Так что ты лучше хорошенько протапливай.

– Ну да, – начинает Пиннеберг. – Можно…

– Я к чему говорю, – продолжает Хайльбутт. – У меня к тебе просьба… Жалко будет, если домик сгниет. Будь добр, топи весь день, чтобы стены просыхали. Я тебе пока дам эти десять марок. Можешь мне к началу следующего месяца принести чек за уголь?

– Нет-нет, – торопливо говорит Пиннеберг, сглатывая, – не надо, Хайльбутт! Ты каждый раз возвращаешь мне арендную плату. Ты и так достаточно нам помогаешь, еще у Манделя…

– Да о чем ты, Пиннеберг! – изумляется Хайльбутт. – Помогаю! Это в моих же интересах – и крышу просмолить, и дом протопить! Я только рад, что теперь за счет вашей аренды можно немного привести в порядок домик. Иначе он бы давно сгнил. Ни о какой помощи и речи не идет. Ты и сам справляешься…

Хайльбутт качает головой, глядя на Пиннеберга.

– Хайльбутт, – выдавливает тот. – Я же все прекрасно понимаю, ты…

– Кстати, слушай, – перебивает Хайльбутт. – Я тебе не рассказывал, кого из манделевских я тут встретил?

– Нет, – отвечает Пиннеберг. – Но…

– Неужели не рассказывал? – удивляется Хайльбутт. – Ни за что не догадаешься! Я встретил Лемана – нашего царя и бога, начальника отдела кадров!

– И? – не понимает Пиннеберг. – Ты с ним говорил?

– Конечно, а как же, – отвечает Хайльбутт. – Точнее, говорил по большей части он. Изливал мне душу.

– С какой это стати? – удивляется Пиннеберг. – Что с ним случилось?

– А его уволили, – с нажимом сообщает Хайльбутт. – Сам герр Шпаннфусс! Точно так же, как нас.

– Ничего себе, – растерянно бормочет Пиннеберг. – Лемана уволили! Хайльбутт, ну-ка расскажи во всех подробностях!

Пиннеберг как камень преткновения.

Фридрихштрассе.

Забытое масло и полиция.

Ночь достаточно темна

Около семи часов Пиннеберг снова выходит на улицу. Там горят фонари, сияет светящаяся реклама – вид великолепный. Разговор с Хайльбуттом взбудоражил Пиннеберга, ему весело и в то же время ужасно тоскливо. Значит, Леман тоже пал. Пиннеберг хорошо помнит Лемана Великого, Лемана Всесильного – как он сидел один за пустым столом и говорил: «Удобрениями мы не торгуем!»

Леман смотрел, как трепыхается живое существо под названием Пиннеберг, потом пришел герр Шпаннфусс и затрепыхалось уже другое живое существо – Леман, а однажды затрепыхается и сам подтянутый герр Шпаннфусс. Так устроен мир – хотя вряд ли может служить утешением, что все заканчивают одинаково.

Что погубило герра Лемана? Если верить на слово, если принять официальное основание увольнения за чистую монету, то погубило Лемана живое существо под названием Пиннеберг. Дело вот в чем: ретивый герр Шпаннфусс разнюхал, что начальник отдела кадров Леман злоупотреблял полномочиями и во время массовых сокращений брал на работу своих протеже, проводя это по бумагам как перевод из местных филиалов – из Гамбурга, Фульды или Бреслау. И Шпаннфусс его разоблачил.

На самом деле, конечно, все всё знали. Протеже всегда брали, просто теперь пришла очередь герра Шпаннфусса набирать своих людей. Но чтобы заниматься этим спокойно, нужно было избавиться от Лемана. Старые кадровики, старые сотрудники знают слишком много. Двадцать лет на его фокусы смотрели сквозь пальцы, а на двадцать первый год чаша вдруг переполнилась – ведь герр Леман занимался прямым подлогом! «Переведен из филиала в Бреслау», – вносил Леман в личное дело, а человек на самом деле прибыл из духеровской фирмы Кляйнхольца. Еще спасибо герру Шпаннфуссу, что до суда не дошло, а ведь могло! От Лемана всего-то и требовалось, что тихо устраниться и держать язык за зубами.

Но как прикажете держать язык за зубами, если встретил своего бывшего подчиненного Хайльбутта?! Кажется, герр Хайльбутт дружил с одним мелким уволенным сотрудником – ну этим, как бишь его, вроде бы Пиннеберг? Ну они и посмеялись над ним, дурачком! Разве у него плохо шли продажи? Да бог с вами, совсем неплохо, он был одним из лучших продавцов, но в его личном деле завалялось письмецо, разумеется анонимка, где говорилось, что этот Йоханнес Пиннеберг якобы состоит в нацистском штурмовом отряде! Сам Леман всегда считал, что это полная чушь – разве Пиннеберг водил бы тогда дружбу с Хайльбуттом? Но что толку спорить, Шпаннфусс верил только своим людям – Йенеке и Кесслеру, и к тому же все сходились во мнении, что именно Пиннеберг – тот самый вандал, который на стенах туалета для персонала упорно рисует то свастики, то «сдохни, жидовская морда», то виселицу с толстым евреем и подписью: «Мандель был – Мандель сплыл!» С уходом Пиннеберга эти художества прекратились, стены туалета стали безупречно чистыми – и вот такого-то человека герр Леман устроил на работу переводом из Бреслау!

Леман погорел из-за Пиннеберга, а Пиннеберг – из-за Кесслера, и теперь можно сколько угодно рассуждать о том, как важно быть хорошим продавцом, работать не за страх, а за совесть и за хлопчатые брюки за шесть с половиной марок биться с таким же энтузиазмом, как за фрак за сто двадцать! Вот тебе и солидарность трудящихся – солидарность зависти против усердия – вот что это за солидарность!

Он идет по улице, этот самый Пиннеберг, идет по Фридрихштрассе, но даже злость и обида кажутся чем-то далеким. Что было, то было, злиться можно сколько угодно, но, в сущности, никакого смысла в этом нет. Было и прошло!

Можно позлорадствовать, что герра Лемана тоже уволили, а однажды и герр Шпаннфусс последует за ним, сегодня или лет через десять, – но злорадство тоже бессмысленно, осталась только смертная тоска. Вся жизнь – удовольствие ниже среднего.

Раньше Пиннеберг часто гулял по Фридрихштрассе, он тут почти как дома и потому замечает, что девушек здесь теперь стоит намного больше. Все они, конечно, давно уже не девушки, между ними жесточайшая конкуренция. Еще полтора года назад в универмаге поговаривали, что многие жены безработных идут на панель ради пары марок.

Это правда, он видит это собственными глазами, но непонятно, на что они надеются: в большинстве нет ни капли очарования, а даже если попадется хорошенькая, на лице у нее написана только алчность, только мысль о деньгах.

Пиннеберг думает об Овечке и Малыше. «Нам еще хорошо живется», – часто повторяет Овечка. Все-таки она права.

Полиция никак не успокоится, наряды на постах удвоены, да и по тротуарам то и дело снуют полицейские. Против полицейских Пиннеберг ничего не имеет, пусть будут, конечно, особенно дорожные; вот только вид у них, честно говоря, вызывающе откормленный, и одеты они вызывающе с иголочки, и ведут себя тоже несколько вызывающе. Расхаживают среди прохожих, словно учителя на перемене среди школьников: «Ведите себя пристойно, а не то!..»

Ладно, пусть.

Пиннеберг в четвертый раз проходит один и тот же отрезок Фридрихштрассе между Лейпцигерштрассе и Унтер-ден-Линден. Он не в силах уйти – не может, и все. Как только он окажется дома, всему опять конец, жизнь будет дальше безрадостно тлеть и теплиться, а здесь – вдруг что-нибудь еще произойдет!

Девушки на него даже не смотрят, для них он не вариант – в выцветшем пальто, грязных брюках и без воротничка. Пожелай он женской ласки, стоило бы переместиться поближе к Силезскому вокзалу, тамошним все равно, как он выглядит, были бы деньги – но разве ему от них что-то нужно?

Может, и нужно, он сам не знает, он об этом толком и не думает. Просто хочется рассказать кому-то, как он жил раньше, в каких модных костюмах ходил и какой славный парень Йоханнес Пиннеберг…

Малыш!

Он же забыл купить ему масло и бананы, а уже девять часов, все магазины закрыты!

Пиннеберг злится на себя и расстраивается еще сильнее, нужно найти какой-то выход, нельзя же явиться домой с пустыми руками, что о нем подумает Овечка?! Может, как-нибудь из-под полы ему все-таки продадут?

На пути – большой гастроном, он весь сияет огнями. Пиннеберг прижимается носом к стеклу, нет, в витрине не видно ни масла, ни бананов, но, может быть, в торговом зале кто-нибудь есть и откроет, если постучать? Должен же он купить масло и бананы!

Голос рядом негромко говорит:

– Идите куда шли!

Пиннеберг вздрагивает и испуганно озирается. Рядом стоит полицейский.

Это он ему?

– Идите куда шли, кому говорю! – громко приказывает полицейский.

У витрины толпятся и другие, хорошо одетые господа, но полицейский обращается не к ним, нет никакого сомнения, что его слова адресованы именно Пиннебергу.

Тот в полной растерянности:

– Что? Как? Но почему? Разве мне нельзя…

Он запинается, он не может понять, в чем дело.

– Проваливайте, – поторапливает полицейский, – или вам помочь? – Он поигрывает висящей на руке дубинкой.

Все пялятся на Пиннеберга. Все больше народу останавливается поглазеть, собралась целая толпа зевак. Люди замерли в ожидании, они ни за, ни против партии. Вчера здесь, на Фридрихштрассе и на Лейпцигерштрассе били витрины, этот на погромщика вроде не похож, но полицейскому виднее…

У полицейского темные брови, блестящие честные глаза, красные щеки, прямой нос, а под ним – черные усики…

– Уберешься ты уже или нет? – спокойно спрашивает он.

Пиннеберг смотрит на него. За спиной у блюстителя порядка его товарищ, вид у него безучастный: когда Пиннеберг на него смотрит, полицейский зевает.

Пиннеберг делает два шага назад. Он подчиняется, он словно в тумане, он сейчас рванет по тротуару к вокзалу Фридрихштрассе: скорее на поезд, скорее к Овечке.

Тут он получает удар в плечо, не то чтобы сильный, но достаточный, чтобы оказаться на проезжей части.

– Топай отсюда, ты, – говорит полицейский. – Давай-давай, поживей!

И Пиннеберг топает, он бежит рысцой по краю проезжей части вдоль тротуара и думает о страшном: поджоги, бомбы, стрельба, никогда ему больше не увидеть ни Овечку, ни Малыша, и вообще ничего уже больше не будет… Но, в сущности, не думает ни о чем.

Пиннеберг доходит до перекрестка Фридрихштрассе с Егерштрассе. Он хочет миновать этот перекресток, хочет домой, к Овечке, к Малышу, там он не пустое место…

Полицейский подталкивает его.

– Туда, марш!

И показывает на Егерштрассе.

Пиннеберг опять пытается взбунтоваться, он же должен успеть на поезд.

– Но мне сюда! – говорит он.

– Туда, я сказал, – повторяет полицейский, толкая его на Егерштрассе. – Давай, старина, ноги в руки и марш отсюда! – И отвешивает Пиннебергу внушительный пинок.

Пиннеберг пускается бежать, он чувствует, что его никто больше не преследует, но оглянуться не решается. Он бежит и бежит по проезжей части, все прямо и прямо, во тьму, вглубь ночи, но нигде не находит настоящего непроглядного мрака.

Нескоро, ох нескоро он замедляет шаг. Осторожно приподнимает ногу и ставит на бордюр. Потом другую. Теперь он не на проезжей части – теперь он снова на тротуаре.

И Пиннеберг идет дальше, шаг за шагом, идет по Берлину. Но полной темноты нет нигде.

В поселок приезжает машина. Двое ждут в ночи. На вас-то мне рассчитывать нечего?

На улице восемьдесят семь перед участком триста семьдесят пять останавливается машина – такси из Берлина. Таксист уже много часов сидит в садовом домике Пиннебергов, на кухоньке, заполняя собой все пространство.

Он выпил уже целый кофейник кофе, выкурил сигару, прогулялся по саду, но в темноте там все равно ничего не разглядишь. И он вернулся на кухню, выпил еще кофейник и выкурил еще одну сигару.

А люди в домике говорят и говорят, особенно многословен крупный белобрысый тип. Шофер, когда хочет, умеет слушать, но сейчас ему неинтересно: в машине, где окошко, разделяющее водительское и пассажирское сиденья, почти всегда приоткрыто, за неделю узнаешь столько интимных подробностей, что сыт ими по горло.

Наконец таксист решается, встает и стучит в дверь.

– Господин, мы скоро поедем?

– Ну и ну! – восклицает белобрысый. – Вы что, заработать не хотите?

– Хочу, – говорит шофер. – Но это вам дороговато встанет!

– Ну так не вам же, – отвечает Яхман. – Так что садитесь обратно на пятую точку и вспоминайте большой катехизис. «Сие есть не одна простая вода…» А потом можете снова к нам заглянуть.

– Ладно, – говорит шофер. – Тогда я пока вздремну.

– Тоже дело, – одобряет Яхман.

Овечка говорит:

– Я правда не понимаю, куда пропал милый. Обычно он приезжает самое позднее в восемь.

– Явится, куда денется, – говорит Яхман. – Когда живешь вот так в деревне, наверняка хочется иногда прогуляться по Берлину. А как вообще наш молодой отец поживает, а, молодая мать?

– Боже мой! – откликается Овечка. – Конечно, ему непросто. Когда четырнадцать месяцев сидишь без работы…

– Все наладится, – уверяет Яхман. – Теперь, когда я снова в здешних местах, мы что-нибудь придумаем.

– А вы уезжали, герр Яхман? – интересуется Овечка.

– Да, немного путешествовал. – Яхман встает и подходит к кроватке Малыша. – Загадка, как папаша может где-то пропадать, когда у него такое чудо лежит в кроватке!

– Да бог с вами, герр Яхман, – говорит Овечка. – Малыш, конечно, прелесть что такое, но всю жизнь сводить к ребенку? Знаете, я ведь днем хожу шить…

– Еще чего! Бросайте это дело!

– …днем хожу шить, а он занимается хозяйством, и готовкой, и ребенком. Он не жалуется, он даже с некоторым удовольствием все это делает, но что это за жизнь для него? Скажите, Яхман, неужели так будет всегда – мужчины будут сидеть дома и заниматься хозяйством, а женщины – работать? Это же невозможно!

– Да ну, – отвечает Яхман. – Почему же невозможно? В войну женщины тоже работали, а мужчины убивали друг друга, и всем казалось, что так и надо. Нынешний порядок даже лучше.

– Не все считали, что так и надо.

– Ну, почти все, барышня. Таков человек: он ничему не учится, из раза в раз совершает одни и те же глупости. И я не исключение. – Яхман делает паузу. – Я вот, например, снова с вашей свекровью съезжаюсь.

Овечка неуверенно говорит:

– Что ж, герр Яхман, вам виднее. Может, это не такая уж и глупость. Она умная, интересная женщина…

– Дура она, – злобно обрывает Яхман. – Круглая дура! Что вы, барышня, понимаете… вам и невдомек! А, что уж там…

Он погружается в свои мысли.

После долгой паузы Овечка обращается к гостю:

– Да не дожидайтесь вы, герр Яхман. Десятичасовой поезд уже прошел. Я правда думаю, что милый малость загулял. У него сегодня и денег с собой много было.

– Что-что? Много денег? У вас их много?

Овечка смеется:

– Ну, по нашим меркам много, герр Яхман. Двадцать марок. Двадцать пять. На эту сумму можно погулять.

– О да, погулять так погулять… – мрачно тянет Яхман.

И снова долгое молчание.

Спустя еще некоторое время Яхман поднимает голову:

– Вы волнуетесь, Овечка?

– Конечно, волнуюсь. Сами увидите, что с моим мужем стало за два года. А ведь он очень достойный человек…

– Факт.

– Затоптали его совсем, непонятно зачем… Если он еще и пить начнет…

Яхман задумывается.

– Не начнет, – говорит он. – Пиннеберг всегда такой… чистый, а пьянство – это грязь и пакость, это не для него. Разок оступиться может, но чтобы по-настоящему уйти в запой – нет…

– Поезд в половине одиннадцатого тоже прошел, – замечает Овечка. – Я начинаю бояться.

– Не бойтесь, – успокаивает ее Яхман. – Пиннеберг пробьется.

– Через что? – сердито спрашивает Овечка. – Через что он пробьется? Все, что вы говорите, Яхман, это неправда, вы меня просто утешаете. Очень плохо, что он сидит здесь, в этой дыре, и ему нечем заняться, и не за что биться. Он может только ждать – а зачем, чего? Да ничего. Ждать, и все.

Яхман долго смотрит на Овечку, повернув к ней свою огромную львиную голову, смотрит не отводя глаз.

– Будет вам все время о поездах думать, барышня, – говорит он. – Приедет ваш муженек, никуда не денется.

– Дело не только в выпивке, – продолжает Овечка. – Плохо, если он напьется, но это не самое страшное… Поймите, он совершенно раздавлен, вдруг с ним что-то нехорошее случится? Он сегодня должен был зайти к Путтбреезе, тот мог наговорить ему гадостей, а его это в последнее время всегда выбивает из колеи… Вдруг он не выдержит, Яхман, вдруг он…

Она смотрит на него, широко распахнув глаза. И глаза эти мгновенно наполняются слезами: крупные прозрачные капли катятся по щекам, нежные волевые губы дрожат, дрожат неудержимо.

– Яхман, – шепчет она, – а вдруг он…

Яхман встает, подходит сзади, хватает ее за плечи.

– Будет вам, барышня, будет… – говорит он. – Это невозможно. Он на это не способен.

– Возможно все что угодно. – Она резким движением сбрасывает его руки. – Поезжайте лучше домой. Вы только деньги теряете, дожидаясь. С нами случилось несчастье.

Яхман ничего не отвечает. Он расхаживает по комнате: два шага туда, два шага обратно. На столе лежит жестяная коробка из-под сигарет со старыми картами, которые так любит Малыш.

– Как вы сказали, – спрашивает Яхман, – Малыш называет карты?

– Какой Малыш? А, Малыш! Та-ты он про них говорит.

– Давайте я вам на татах погадаю – ну, на картах в смысле, – с улыбкой предлагает Яхман. – Готовьтесь, будущее преподнесет вам приятные сюрпризы.

– Ну да, конечно, – отмахивается Овечка. – Вас ждет неожиданный доход. Пособие по безработице за следующую неделю.

– Я сейчас большими средствами не располагаю, – признается Яхман. – Но восемьдесят марок, может, девяносто могу дать. – И тут же поправляется: – В смысле взаймы.

– Очень любезно с вашей стороны, Яхман, – говорит Овечка. – Нам бы они пригодились. Но поймите, деньги ничего не исправят. Мы и так выживаем. Сами по себе деньги нам не помогут. Поможет работа, поможет искра надежды. А деньги… от них толку не будет.

– Это потому, что я снова сошелся с вашей свекровью? – спрашивает Яхман и в глубокой задумчивости смотрит на Овечку.

– И поэтому тоже, – отвечает Овечка. – И поэтому тоже. Я должна оберегать его от всего, что может усилить его страдания, Яхман. Поймите меня.

– Я понимаю, – говорит Яхман.

– Но самое главное, – замечает Овечка, – что они правда ничем не помогут, эти деньги. Ну поживем мы чуть лучше шесть-восемь недель – что это изменит? Ничего.

– Может, мне удастся пристроить его на работу, – задумчиво рассуждает Яхман.

– Ах, герр Яхман, – говорит Овечка, – вы, конечно, из лучших побуждений… Но не трудитесь. Если снова получится, то пусть будет без обмана и лжи. Йоханнесу нужно избавиться от страха, он должен снова почувствовать себя свободным.

– Ну да… – мрачно произносит Яхман. – Какой роскоши вы по нынешним временам захотели – без обмана и лжи! На это я, пожалуй, и правда не способен.

– Вот послушайте, – горячится Овечка. – Местные воруют лес на дрова. Честно говоря, ничего особенно дурного я в этом не вижу, но мужу сказала: «Не надо тебе этого». Нельзя опускаться, Яхман, нельзя опускаться. Нужно себя сохранить. Роскошь – да, может быть, но это единственная роскошь, которую мы можем себе позволить, и я от нее не откажусь, и тогда ничего дурного не случится, Яхман.

– Барышня… – говорит Яхман.

– Вот Малыш лежит в кроватке. Представьте: все наладилось, милый воспрянул, у него снова есть работа, которая доставляет радость, и он снова приносит в дом деньги. Ведь он всегда будет помнить: «Вот до чего я дошел, вот каким я был». Дело же не в дровах, Яхман, дело не в законах – что это за законы такие, по которым нас безнаказанно уничтожают, а мы, если срубим дров на три марки, загремим в каталажку? Тоже мне преступление, курам на смех…

– Барышня… – опять начинает Яхман.

– Но муж на это не способен! – возбужденно восклицает Овечка. – Он весь в отца, от матери в нем ничего. Мама мне сто раз рассказывала, каким щепетильным был ее муж. И в работе – он служил в адвокатской конторе начальником канцелярии, и все у него всегда было в идеальном порядке, комар носа не подточит. И в жизни. Если утром приходил счет, он в тот же вечер бежал платить. «А вдруг я умру, – говорил он, – счет вернется, и кто-то, не дай бог, скажет, что я был непорядочным человеком». Йоханнес точно такой же. Так что это не роскошь, Яхман, он должен сохранить себя, и даже если сейчас ему иногда кажется, что он может быть как все, – нет, не может. Он должен остаться честным. Я буду за этим следить, Яхман, и он не согласится на работу, замешанную на обмане. А другой вы же ему не найдете, Яхман?

– Вот что я здесь делаю? – спрашивает Яхман. – Зачем сижу? Чего дожидаюсь? Здесь все правильно, вот бы везде так было! Вы такая правильная, барышня, абсолютно правильная. Все, еду домой.

Но он никуда не едет. Даже не поднимается со стула, только смотрит на Овечку широко открытыми глазами.

– Сегодня в шесть часов утра, Овечка, – признается он, – меня выпустили из каталажки. Год отсидел, барышня.

– Яхман, – говорит Овечка, – когда вы в то воскресенье пропали, я что-то в этом роде заподозрила. Не сразу, конечно, но мысль такая мелькала. Понимаете, – мнется она, – вы такой…

– Конечно, такой, – соглашается Яхман.

– С теми немногими, кто вам по душе, вы чудесный человек, но со всеми остальными, вероятно, вовсе и не чудесный…

– Верно, – опять соглашается Яхман. – Но вы мне по душе, барышня.

– Вы любите весело пожить, любите иметь много денег, чтобы вокруг все время что-то происходило и вам было чем заняться, – это, конечно, ваше дело… Но когда мама сказала, что вы в розыске, я тут же поняла, что она не врет.

– К тому времени я уже сидел в предвариловке. Меня сцапали в номерах, куда я поехал с той девицей, помните? Приехал наряд уголовной полиции и принял меня. А знаете, кто на меня заявил?

– Наверняка мама?

– Конечно, мама. Фрау Мари, она же Мия Пиннеберг. Такие дела, Овечка: я налево сходил, а мама, когда ревнует, сущий дьявол. По правде говоря, она тоже немного посидела, но ничего серьезного, четыре недели.

– И теперь вы возвращаетесь к ней? Впрочем, понимаю. Вы дополняете друг друга.

– Верно, барышня. Именно что дополняем. Женщина она, представьте себе, роскошная. Даром что жадная и эгоистка. Мне это даже нравится! Вы вот знаете, что у мамы в банке больше шестидесяти тысяч марок?

– Что?! Больше шестидесяти тысяч?

– Да, а вы как думали? У мамы есть голова на плечах, мама откладывает деньги, мама не желает зависеть от других! Как я могу к ней не вернуться? Для такого, как я, лучшего товарища не найти, с ней хоть в бой, хоть на разбой…

– А если опять приревнует? В тюрьме наверняка не курорт.

– Придется соблюдать осторожность. И потом, в нашем деле каталажка – профессиональный риск. Я же не в первый раз там оказываюсь, Овечка.

На некоторое время повисает молчание, потом Яхман вдруг встает и говорит:

– Ну, доброй ночи, Овечка. Я поеду.

– Доброй ночи, Яхман. Пусть у вас все будет хорошо. Очень-очень хорошо!

Яхман передергивает плечами.

– К пятидесяти годам все сливки кончаются. Остается только снятое молоко, обрат, баланда. – Он делает паузу. И говорит небрежно: – На вас-то мне рассчитывать нечего, да, Овечка?

Овечка улыбается ему, улыбается самой сердечной улыбкой.

– Нет, Яхман, конечно нет. Мы с Йоханнесом…

– Не переживайте за него. Придет! Вот-вот будет! Пока, моя Овечка. Может, еще свидимся!

– До свидания, Яхман. Обязательно свидимся. Когда жизнь наладится. И кстати, не забудьте чемоданы, вы же ради них приехали.

– Ради них, барышня. Вы, как всегда, правы. Абсолютно.

Куст между кустами.

И прежняя любовь

Овечка все-таки выходит с ним в сад, заспанный шофер не сразу заводит остывший двигатель, они молча стоят около машины. Потом еще раз жмут друг другу руки, еще раз прощаются. Овечка провожает взглядом свет фар, тот все удаляется и удаляется, шум мотора еще некоторое время слышен, а потом все стихает, и остается только темнота.

Небо ясное, звездное, слегка подмораживает. Во всем поселке, сколько хватает глаз, ни огонька – только за спиной, в окне садового домика, теплится мягкий красноватый свет керосиновой лампы.

Овечка стоит, пока Малыш спит, – чего-то ждет? Но чего ей ждать? Последний поезд ушел, милый теперь приедет не раньше утра – загулял, бывает. Всякое бывает. Можно вернуться в дом и лечь. А можно остаться ждать. Все равно, какая разница.

В дом Овечка не идет. Она стоит, что-то в этой молчащей ночи наполняет сердце тревогой. Вон звезды, горят в холодном воздухе, мерцают – ну и пусть себе. Кусты в саду и у соседей сжались, превратились в сгустки мрака, домик на ближайшем участке напоминает темного грузного зверя.

Ни ветерка, ни шороха, ничего, сзади, далеко-далеко по рельсам катится поезд, и от этого здесь еще тише, еще беззвучнее, и Овечка чувствует: она не одна. Кто-то, как и она, притаился, замер в этом мраке. Дышит ли? Нет, дыхания не слышно. Но кто-то здесь все же есть.

Вот сирень, вот еще сирень. С каких это пор между двумя кустами сирени вырос третий?

Овечка делает шаг, сердце у нее колотится, но голос звучит спокойно:

– Милый, это ты?

Куст, этот лишний куст, стоит неподвижно, и вдруг робко шевелится, и милый спрашивает хрипло, запинаясь:

– Он уехал?

– Да, Яхман уехал. Ты давно здесь ждешь?

Пиннеберг не отвечает.

На некоторое время оба замирают. Овечка пытается разглядеть лицо мужа: ничего не видно. Но от неподвижного силуэта исходит опасность, нечто более темное, чем ночь, более грозное, чем эта незнакомая неподвижность такого знакомого человека.

Овечка стоит не шевелясь.

Потом спрашивает как ни в чем не бывало:

– Пойдем внутрь? Я замерзла.

Он не отвечает.

Овечка понимает: что-то случилось. Дело не в том, что милый напился, вернее, не только в том, что напился, потому что он, вероятно, все-таки напился. Но случилось что-то еще – что-то ужасное.

Вот он стоит, ее милый, ее любимый, ее любимый молодой муж, прячется в темноте, словно раненый зверь, и не решается выйти на свет. В конце концов они его добили.

Она произносит:

– Яхман просто заехал за чемоданами. Он больше не вернется.

Но Пиннеберг не отвечает.

И они стоят дальше, внизу по шоссе едет машина, сначала далеко, потом звук приближается, делается все громче – и снова удаляется и затихает. Овечка размышляет: «Что мне сказать? Хоть бы слово произнес!»

И говорит:

– Я сегодня штопала у Кремеров, ты же помнишь?

Он не отвечает.

– То есть не совсем штопала. У нее есть отрез ткани, я его раскроила и шью ей домашнее платье. Она очень довольна, хочет подарить мне свою старую швейную машинку и порекомендовать всем знакомым. За одно платье я получу восемь марок, а может, все десять.

Она ждет. Долго ждет. Говорит осторожно:

– Если все получится, сможем зарабатывать неплохие деньги. Может, даже выбьемся из этой грязи.

Он делает какое-то движение, но вновь застывает и стоит молча.

Овечка ждет, на сердце у нее тяжело, ей холодно. Сил утешать больше нет. Все напрасно. Что толку бороться? Ради чего? Мог бы и за дровами с Крюмной сходить…

Она снова закидывает голову и видит россыпь звезд, небо спокойное и торжественное, но страшно чужое, огромное и далекое.

Она пробует еще раз:

– Малыш весь вечер о тебе спрашивал. Начал говорить не «пеп-пеп», а «пап-па»!

Милый молчит.

– Ох, милый, милый! – восклицает она. – Ну в чем дело? Скажи хоть слово своей Овечке! Разве меня больше нет?! Разве мы друг другу теперь чужие?

Ах, что толку! Ни шага навстречу, ни слова, наоборот, он словно отдаляется, все больше и больше.

Холод охватывает Овечку, она промерзла насквозь, до костей. Позади – теплый красноватый свет в окне, там спит Малыш. Эх, дети ведь тоже нас покинут, они с нами совсем ненадолго – лет на шесть? На десять? Кругом сплошное одиночество…

Она идет на красноватый свет – а куда еще идти, что еще остается?

За спиной раздается слабый голос:

– Овечка…

Она продолжает идти – все бесполезно – она не останавливается.

– Овечка!

Она не останавливается. Вот домик, вот дверь, еще шаг, рука нажимает на ручку…

Ее крепко обнимают сзади, милый прижимает ее к себе, он всхлипывает, он лепечет:

– О, Овечка, что со мной сделали… Полиция… меня столкнули с тротуара… прогнали меня… как мне теперь смотреть на людей?

Внезапно холод улетучивается, и бесконечно нежная зеленая волна поднимает ее и его вместе с ней. Они воспаряют ввысь, звезды сияют совсем близко, она шепчет:

– Смотри не на людей, а на меня! Всегда! Всю жизнь! У тебя есть я, мы же вместе. Ты и я!

Волна все выше и выше. Они снова на ночном пляже между Лензаном и Виком, и звезды так же близко, как тогда. Это прежнее счастье, прежняя любовь. Выше и выше, от поруганной земли к звездам.

Вдвоем они идут в дом, где сладко спит Малыш.

Жизнь и творчество ХансаФаллады

1893 21.07: В Грайфсвальде в семье земского судьи Вильгельма Дитцена и его жены Элизабет родился третий сын – Рудольф Вильгельм Фридрих Дитцен.

1899 Отца назначают советником апелляционного суда, семья переезжает в Берлин.

1909 Отца назначают советником имперского суда, семья переезжает в Лейпциг; Рудольф попадает на велосипеде в тяжелую аварию.

1911 Учеба в гимназии в Рудольштадте; тяжелая травма при замаскированной под дуэль попытке двойного самоубийства, в результате которой погиб друг Рудольфа – Ханс Дитрих фон Неккер.

1912 Лечение в нервной клинике в Танненфельде (Саксония).

1913 Учеба в сельскохозяйственном училище в Постерштайне (Саксония).

1914 Записывается добровольцем в армию, но через несколько дней признан по здоровью негодным к строевой службе.

1915 Практикант в имении Хайдебрек (Задняя Померания).

1916 Работа в Сельскохозяйственной палате в Штеттине[13], затем в Берлине в картофелеводческой компании.

1917 Лечение от наркозависимости в Карлсфельде под Бреной. Затем работа главным кассиром в различных имениях и проч. в Мекленбурге, Передней Померании, Шлезвиг-Гольштейне, Силезии.

1919 Повторное лечение от наркозависимости в Танненфельде.

1920 «Юный Гёдешаль» (“Der junge Goedeschal”). Отныне пишет под псевдонимом Ханс Фаллада.

1923 «Антон и Герда» (“Anton und Gerda”). За растрату приговорен к нескольким месяцам тюремного заключения; до ареста работает секретарем в имении в Радахе под Дроссеном.

1924/25 Три месяца в тюрьме Грайфсвальда. По выходе на свободу – счетовод в Гуддерице на Рюгене и в Любгусте в Померании.

1926 За новую растрату приговорен к двум с половиной годам тюремного заключения в Центральной тюрьме Ноймюнстера.

1928 Работает в Гамбурге (надписывает конверты); член СДПГ; помолвка с Анной Иссель.

1929 Агент по сбору объявлений в Ноймюнстере, местный репортер в газете General-Anzeiger, 5.06 – женитьба на Анне Иссель; судебный репортер на «процессе Движения сельского населения».

1930 Получает место в издательстве Rowohlt-Verlag. Рождение сына Ульриха.

1931 «Крестьяне, бонзы и бомбы» (“Bauern, Bonzen, Bomben”). Переезд в Нойенхаген под Берлином.

1932 «Что же дальше, маленький человек?» (“Kleiner Mann – was nun?”). После выхода романа целиком посвящает себя литературному труду.

1933 Переезд в Беркенбрюк. Одиннадцатидневный арест в результате доноса. Покупка усадьбы в Карвице под Фельдбергом. Рождение дочери Лоры.

1934/35 «Кто однажды отведает тюремной похлебки» (“Wer einmal aus dem Blechnapf frißt”), «У нас когда-то был ребенок» (“Wir hatten mal ein Kind”), «Сказка о городском писаре, который летал в деревню» (“Das Märchen vom Stadtschreiber, der aufs Land flog”).

1936 «Старое сердце отправляется в путешествие» (“Altes Herz geht auf die Reise”), «Хоппельпоппель, где ты?» (“Hoppelpoppel, wo bist du?”).

1937 «Волк среди волков» (“Wolf unter Wölfen”).

1938 «Железный Густав» (“Der eiserne Gustav”), «Истории из Бедокурии» (“Geschichten aus der Murkelei”).

1939 «Маленький человек – большой человек, все смешалось» (“Kleiner Mann, großer Mann – alles vertauscht”).

1940 «Нелюбимый мужчина» (“Der ungeliebte Mann”). Рождение сына Ахима.

1941 «Человек стремится наверх: женщины и мечтатель» (“Ein Mann will hinauf: die Frauen und der Träumer”) [также под названием “Ein Mann will nach oben”], «Храбрый книготорговец» (“Der mutige Buchhändler”) [также под названием «Приключение Вернера Квабса» (“Das Abenteuer des Werner Quabs”)].

1942 «У нас дома в далекие времена» (“Damals bei uns daheim”), «Два нежных барашка, белые как снег» (“Zwei zarte Lämmchen weiß wie Schnee”), «За час перед сном» (“Die Stunde eh du schlafen gehst”).

1943 «Сегодня у нас дома» (“Heute bei uns zu Haus”), «Барчук фон Штраммин» (“Der Jungherr von Strammin”) [также под названием «Молодой господин – совсем взрослый» (“Junger Herr ganz groß”)]. По заданию имперской «Трудовой повинности» объезжает в звании майора аннексированные области Чехословакии и оккупированную Францию.

1944 Развод с Анной Дитцен; после ссоры, во время которой достал огнестрельное оружие, принудительно направлен в земельную лечебницу Альтштрелиц, где на материале тюремного дневника 1944 года пишет «Пьяницу» (“Der Trinker”) [первое издание под названием «В моей чужой стране» (“In meinem fremden Land”), 2009]; «Фридолин, нахальный барсучок» (“Fridolin, der freche Dachs”).

1945 Женитьба на Урсуле Лош; в конце войны назначен Советской военной администрацией бургомистром Фельдберга; нервный срыв и лечение в больнице, переезд в Берлин, работа по заказам газеты Tägliche Rundschau, переезд на улицу Айзенменгервег.

1946 Новые госпитализации, работа над «Пьяницей» (переработанная редакция опубликована в 1950/53), «Кошмар» (“Der Alpdruck”, опубликован в 1947) и «Каждый умирает в одиночку» (“Jeder stirbt für sich allein”, опубликован в 1947).

1947 5.02: Рудольф Дитцен/Ханс Фаллада скончался в Берлине.

Примечания

1

Коалиция в веймарском парламенте, включавшая в себя партии правого и центристского толка. – Здесь и далее, если не указано отдельно, примечания редактора.

2

Социал-демократическая партия Германии.

3

В 1928 г. в рейхстаге развернулась дискуссия о строительстве тяжелых крейсеров между националистически настроенными группами и левыми партиями, полагавшими, что деньги следует пустить на социальные проекты. Разногласия привели к правительственному кризису. – Прим. переводчика.

4

Коммунистическая партия Германии.

5

Союз республиканских фронтовиков – антифашистская организация, существовавшая в Германии в 1924–1933 гг.

6

Т. е. группенфюреров; нацисты активно использовали аббревиатуры. – Прим. переводчика.

7

Пурка – прибор для определения массы определенного объема зерна.

8

Имеется в виду Генрих фон Стефан – выдающийся деятель немецкого почтового дела в XIX в., среди прочего является создателем единой почтовой системы связи Германской империи.

9

Allgemeiner freier Angestelltenbund (Всеобщий свободный союз служащих) – объединение профсоюзов левого толка, существовавшее с 1922 г. до прихода нацистов к власти в 1933 г. – Прим. переводчика.

10

Я сам с этим – как оно там называется? (англ.)

11

Uhr Blatt – немецкая ежедневная газета, издавалась в 1919–1945 гг. – Прим. переводчика.

12

За меня, за тебя и за всех красивых девушек! (швед.)

13

Ныне г. Щецин (Польша).

Content

Ханс Фаллада
Что же дальше, маленький человек?

Пролог Беззаботные

Часть I В городке

Часть II Берлин

Эпилог Жизнь продолжается

Жизнь и творчество ХансаФаллады

Примечания