Лиза Бэйли

Глина и кости. Судебная художница о черепах, убийствах и работе в ФБР

Lisa G. Bailey

CLAY AND BONES: MY LIFE AS AN FBI FORENSIC ARTIST

Copyright © 2024 by Lisa G. Bailey

All rights reserved

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Посвящается Риду

Примечание автора

События, описанные в книге, были восстановлены мной по памяти и подкреплены сведениями из дополнительных источников, включая дневниковые записи, которые я делала после каждого инцидента, голосовыми сообщениями, имейлами, показаниями, данными под присягой мной и моими коллегами, делом ФБР по моей жалобе и беседами с другими участниками событий. В книге я выражаю исключительно свое мнение.

В некоторых случаях имена людей в книге были изменены; измененные имена при первом упоминании набраны ЗАГЛАВНЫМИ БУКВАМИ. Любое сходство между измененными и настоящими именами людей случайно.

1

Встретимся у трупов

Вонь гниющей плоти ударила мне в нос, стоило вылезти из машины. Единожды ее ощутив, я не могла от нее отделаться. Много часов спустя я продолжала ощущать ее на себе, и потребовалось несколько дней, чтобы мне перестало казаться, будто я улавливаю отголоски.

ЭМИ, наш гид на тот день, предложила надеть маски, но мы все отказались. Если ей маска не нужна, то и нам тоже. Будь у нас хоть капля здравого смысла, мы взяли бы их, но никому не хотелось выглядеть так, будто то, что нам предстоит, ему не под силу. В конце концов, мы были из ФБР – нам следовало проявлять твердость.

А вот со спреем от мух было совсем другое дело. От него я отказываться не собиралась. И не потому, что боялась укусов комаров или болезни Лайма. Просто я понимала, что все насекомые в радиусе мили только что закусывали разлагающимися телами, и не хотела, чтобы они приближались ко мне. Картинка из мультфильма с мухой, довольно потирающей лапки на мне, как на тарелке с едой, всплыла у меня в голове, и я невольно улыбнулась. Зная, что мне будет далеко не так весело, если какая-нибудь мошка или личинка попадут мне в волосы, я схватила спрей и поливалась им до тех пор, пока пустой флакон не засвистел.

Далее нам раздали фиолетовые перчатки и голубые бахилы – точно такие, какие носят врачи и медсестры. Следующий час нам предстояло ходить по грязи, слизи и лужам телесных жидкостей.

Я посмотрела на забор из железной рабицы, по верху которого шли кольца колючей проволоки. Не самые жесткие меры безопасности, но, с другой стороны, мало кому хотелось пробраться внутрь. Первый шок от осознания того, что совсем рядом под солнцем лежат сотни обнаженных тел, уже прошел. Когда Ферма Трупов только открылась в 1981 году, она привлекала массу внимания, а подвыпившие подростки регулярно штурмовали забор, чтобы посмотреть, что же такое находится там, на территории учреждения, занимающегося изучением разлагающихся человеческих останков. Ныне же жители Ноксвилля, Теннесси, не только привыкли к этому соседству, но прямо-таки гордились им.

Эми сняла с калитки тяжелый навесной замок и открыла ее.

– После вас, – сказала она. Рядом с калиткой, прислоненная к забору, стояла помятая жестяная вывеска:

ИНСТИТУТ АНТРОПОЛОГИЧЕСКИХ

ИССЛЕДОВАНИЙ – ЗА ИНФОРМАЦИЕЙ ОБРАЩАТЬСЯ

К ДР. УИЛЬЯМУ БАССУ.

Нам понадобилась пара секунд, чтобы это осмыслить. Очень немного людей до нас стояло тут, и мы не собирались принимать это как должное. Мы с УЭЙДОМ переглянулись и рассмеялись. Он был судебным художником, как я, а также вторым и последним человеком в нашей группе, ценившим человеческие черепа не меньше моего.

Наш фотограф, ДЖЕФФ, уже пошел дальше, делая фото, а КЕРК, эксперт по 3D-моделированию, озирался по сторонам. Он строил для суда трехмерные модели мест преступления, и его мозг всегда находился в поисках более эффективного или быстрого способа что-то соорудить.

Эми прошла к фургону, припаркованному возле сарайчика. Оглянулась на Уэйда с Керком:

– Вы не против помочь кое-что поднести?

Они переглянулись и кивнули. Когда еще представится случай потаскать мертвое тело?

– Раньше к нам поступало не больше пары в год, – объяснила Эми, – а теперь больше сотни. Так что этот полежит в морозилке, – по крайней мере пока.

– В морозилке? – переспросила я. Вокруг были только деревья. Эми махнула головой в сторону сарайчика, в котором, как я ошибочно предположила, должны были храниться лопаты и грабли.

– Вон там.

Она придержала дверь, пока Уэйд с Керком вытаскивали труп из фургона и перехватывали поудобнее. Он был обернут в несколько слоев белой ткани и, похоже, заморожен – последние три часа труп провел в контейнере с сухим льдом. Большую часть сарайчика занимал простой белый морозильник – самый обычный, с верхней загрузкой, вроде тех, что стоят в подвале бабушкиного дома, и мы в детстве фантазируем, что там лежит мертвец, а не гамбургеры и готовая лазанья. Пожалуй, те детские кошмары не были так уж необоснованны; мало того, тела в морозильнике сами вызвались на эту работу.

Труп, который укладывали в камеру Уэйд и Керк, был частью коллекции Института антропологических исследований. Поначалу в нее попадали только безымянные невостребованные трупы из офиса коронера штата. Со временем передача тел на научные цели стала привлекательной альтернативой для семей, либо не имевших средств на похороны, либо стремящихся поддержать исследования в криминологической сфере. Институт принимал тела в радиусе сотни миль и брал на себя расходы по их перевозке.

Теперь у него имелся целый лист ожидания, и более четырех тысяч подписавших согласие доноров дожидались своего места на Ферме. Когда с телом было покончено, скелет тщательно очищали, паковали в длинную картонную коробку и хранили на металлических стеллажах в Университете.

– Перетащить для вас еще мертвеца-другого? – любезно поинтересовался Керк.

Эми улыбнулась.

– Думаю, одного на сегодня достаточно. Так с кого вы хотите начать?

Мы обменялись растерянными взглядами. Потом я указала на ноги с ярко-красным лаком на ногтях, торчащие из-под черного полиэтиленового тента, угол которого громко хлопал на ветру.

– Может, с этого? – спросила я.

– Конечно, – ответила Эми. – Мы выложили ее только сегодня, но давайте посмотрим, что у нас тут.

Она опустилась на корточки и отвернула край толстого полиэтилена.

– Ого! Видите, вот здесь? Кто-то объел ей ноги. Надо же, как быстро…

Мы наклонились, чтобы посмотреть.

– Кто мог это сделать? – спросила я. – Крысы?

– Да, могли крысы. Или белки.

– Серьезно? Я думала, белки не едят мясо. Ну или, по крайней мере, не едят людей.

– Я тоже так считала. Но у нас есть видеонаблюдение. – Эми встала и указала на несколько камер на деревянных стойках. – Енотам тоже лучше не доверять. Они вовсе не такие милые, как кажутся.

Эми отряхнула брюки на коленях и жестом показала следовать за ней.

– У меня есть еще один, лежит тут несколько недель. Но он чуть глубже в лесу, в тени.

«В целом не так и ужасно», – подумала я. То ли я уже начала привыкать к запахам, то ли зрелище было таким нереальным и одновременно захватывающим, что я забыла о тошноте.

Однако при нашей следующей остановке мою браваду как ветром сдуло. Я не могла сказать, было тело молодым или старым, мужским или женским, но одно знала точно: оно было огромным.

– Это сильно раздулось, так что будьте осторожны. Может лопнуть в любую минуту, – предупредила Эми.

«Пожалуйста, только не это. Только не это», – взмолилась я про себя. Я слышала, что трупы на поздних стадиях разложения могут «взрываться», и Эми, как мне показалось, только что это подтвердила. Как выяснилось, тела не взрываются в один момент, разлетаясь в клочья; на самом деле кожа трескается медленно, и у тех, кто стоит рядом, есть запас времени, чтобы сбежать без оглядки.

Я подошла ближе, чтобы сделать снимки, стараясь не дышать глубоко. Даже на парковке запах казался почти невыносимым, здесь же он был в тысячу раз хуже. В следующий миг я увидела ком белых личинок, копошащихся на лице трупа. По дороге на Ферму мы шутили, что здорово будет потом перекусить тапиокой, но сейчас эти шутки перестали быть забавными.

Я уже сто раз пожалела, что не надела маску – и не только из-за вони. Был июль, мы находились в Теннесси, и мошкара черными облаками клубилась в воздухе между деревьев.

Мысль о том, что я могу вдохнуть этих крошечных мерзких насекомых, страшно меня нервировала. Сделав вид, что вот-вот чихну, я уткнулась носом в рукав рубашки и подышала сквозь ткань. Подняла голову и посмотрела в синее небо, сосредоточившись на контурах облаков. Надо было любым способом отвлечься от картин, запахов и звуков человеческого разложения.

Почему мошкара, роясь, издает такой звук, будто кто-то жует сандвич с открытым ртом? Я когда-нибудь смогу избавиться от этой вони на своей одежде? И почему тут должно быть так чертовски жарко? Я мечтала о прохладном ветерке. Кому вообще пришла в голову светлая мысль поехать сюда? Ах да – мне.

Не то чтобы я проснулась в один день и подумала: «Я хочу помучить себя максимально изощренным способом». Проект, над которым мы работали, был первым в своем роде и подлинной золотой жилой информации для судебных художников. То, чем мы занимались, могло помочь опознать тысячи тел, похороненных в безымянных могилах, и привнести ясность во множество дел об исчезновениях людей.

Если вы когда-нибудь смотрели «CSI: Место преступления», то, вероятно, считаете, что составление приблизительного портрета – дело несложное. Художник наклеивает на череп кусочки резиновых ластиков, а потом заполняет пространство между ними глиной, воссоздавая лицо. Конечно же портрет получается в точности похожим на оригинал, и жертву сразу опознают.

Если бы только это было так! Хотя череп действительно дает подсказки относительно того, как человек выглядел при жизни, остается масса переменных. И это всегда сводило меня с ума. Стоит мне увидеть человека с необычной внешностью, я не могу удержаться от мысли: «А что происходит у него под кожей? Почему у этой женщины ямочка на одной щеке, а на другой нет? Почему у нее такая складка на веке? Почему правый глаз расположен выше левого? Она родилась с этим носом или тут поработал пластический хирург?»

В идеальном мире я нашла бы ответы в коллекции снимков – черепов и лиц, им соответствующих, – но практического способа составить ее не существует. Судебный художник может проверить точность своих предположений, если происходит опознание, но у нас нет возможности делиться информацией друг с другом. Как только у черепа появляется имя, с ним появляются и права – принадлежащие после смерти членам семьи. Художникам требуются реальные примеры для сравнения и обучения, но мы не можем получить их без разрешения родственников. А как попросить об этом скорбящих?

Ответ пришел ко мне после прочтения книги судебного антрополога Уильяма Басса «Акр смерти». Я подумывала пожертвовать свое тело в интересах науки, а что может быть лучшим выбором, чем Ферма Трупов? Заполняя онлайн-форму на сайте, я обратила внимание, что там запрашивается фотография с водительских прав. Я поморгала, чтобы убедиться, что зрение меня не обманывает. Фотографии! На Ферме Трупов были снимки доноров! К тому же они сами передали Институту права на свои тела, так что их можно было использовать для исследований.

Я до того разволновалась, что у меня мутилось в глазах, а в мозгу уже начал строиться план: «Я соберу команду, и мы поедем туда. Изучим каждый череп и получим все фотографии, которые у них есть. Сможем прояснить множество вещей, и о наших открытиях будут знать все судебные художники!»

Я представляла себе занятия по лицевой аппроксимации в Академии ФБР и каталоги, которыми смогут пользоваться специалисты. Может, даже онлайновую базу данных 3D-моделей черепов. Возможности казались мне безграничными, и вместе с ростом числа тел на Ферме Трупов возрастал и мой энтузиазм.

За последние годы я навидалась ужасов вроде места падения самолета и успела понять, что «размазать мозги по стенам» не всегда бывает эвфемизмом. О таком меня не предупреждали при собеседовании на работу и, наверное, правильно сделали, потому что я запросто дала бы задний ход. Но теперь я могла смотреть на отрезанные головы, поедая клюквенный маффин, и не испытывать никакого дискомфорта.

– Почему ты выбрала эту работу? – Мне часто задают этот вопрос, и я вовсе не хочу сбить человека с толку, когда отвечаю, что это произошло… само собой.

Я прошла долгий путь, сначала поступив в армию, а потом годами перебиваясь на подработках, чтобы получить диплом. Ну а дальше удача, терпение и подготовка объединились, даровав мне лучшую и, осмелюсь сказать, крутейшую работу на земле. Работу, которая досталась мне нелегко и за которую мне некоторое время пришлось цепляться зубами и ногтями, чтобы ее не потерять.

В Бюро есть два типа сотрудников: агенты ФБР и все остальные. Я принадлежу ко вторым – тридцати пяти тысячам вспомогательного персонала, который занимается именно тем, о чем говорит его название. Работа агентов – ловить плохих парней, моя работа – помогать агентам, рисуя портреты, вылепливая маски и воссоздавая лица по черепам.

Большинство людей считают, что в ФБР работают суровые парни в черных костюмах. Можете мне не верить, но агенты – такие же люди, как вы или я, с семьями, друзьями, с чувством юмора, и если судить по тем, с кем мне приходилось сотрудничать, высочайшим профессионализмом и преданностью своей работе. Большинство агентов ФБР работают в пятидесяти шести полевых офисах по всей территории США либо в шестидесяти трех заграничных – по всему миру.

Всего в ФБР трудится 14 000 женщин, и большинство – во вспомогательном персонале; специальными агентами являются только 2700. Примерно половина из 21 000 служащих-мужчин (11 000) – агенты, то есть соотношение агентов-женщин и агентов-мужчин составляет один к четырем.

В Лабораторном отделе, где я работала, примерно шестьсот служащих, и большинство из них – вспомогательный персонал. Кроме судебных художников, там есть ученые, аналитики ДНК, геологи, антропологи, эксперты по огнестрельному оружию, фотографы, криптологи и многие, многие другие.

Лаборатории ФБР – это не военная организация, хотя у нас действуют строгие правила, процедуры и даже процедуры по составлению процедур. Здесь никто не выкрикивает приказов и не ставит под сомнение каждое решение, принятое сотрудником. Мы профессионалы, мы знаем свое дело и являемся экспертами в своих областях.

Мы действуем в интересах жертв преступлений. Этот девиз буквально выгравировали в камне, когда Лабораторный отдел переехал из штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне, округ Колумбия, в Куантико, Виргиния, в 2003 году. На цветочной клумбе под флагами США и ФБР лежит гранитная плита с эмблемой ФБР и надписью: «За каждым делом стоит жертва – мужчина, женщина или ребенок, – и люди, которым она небезразлична. Мы посвящаем свои усилия и новую Лабораторию ФБР этим жертвам».

Противоречие, составляющее суть работы судебного художника, заключается в том, что, хотя мы создаем рисунки и скульптуры, это не произведения искусства. Мы не самовыражаемся; наша задача – производить визуальную информацию, которая будет использована в расследованиях и на суде.

Самой известной и распространенной разновидностью нашей работы является создание портретов по описаниям, или фотороботов, когда мы совмещаем части отдельных картинок, чтобы получилось лицо. Какой-то шутник сравнил этот процесс с созданием «Мистера Картофельная Голова», название прицепилось, и, хотя мы сами им недовольны, я должна признать, что описание достаточно точное.

Вторым по популярности видом деятельности судебного художника является возрастная коррекция. Ваше задание может звучать так: «Заключенный сбежал из тюрьмы пятнадцать лет назад, вот вам его фото при аресте, когда ему было тридцать пять, и изобразите его в пятьдесят».

Однако в отсутствие точной информации о внешности беглеца создание такого изображения будет основываться на допущениях. Точно так же в кино с путешествиями во времени режиссеры моделируют картинки вероятного будущего.

Фотороботы и возрастная коррекция относятся к опознанию живых людей. Посмертные портреты и лицевая аппроксимация – к опознанию мертвых.

Посмертный портрет – это фотография неопознанного мертвеца, которую надо обработать с помощью цифровых инструментов таким образом, чтобы ее можно было предъявить публике. Иногда бывает достаточно открыть глаза и закрыть рот на снимке, сделанном в морге. Но бывают и гораздо более сложные случаи, когда несколько дней уходит на ретуширование синяков, следов от удара тупым орудием, разложения или того хуже.

Лицевая аппроксимация – это техника воссоздания лица по структуре черепа. Обычно она предпринимается в качестве последней меры для опознания человека, когда все остальные средства исчерпаны. На один череп, попадающий к судебному художнику, приходятся сотни тех, которые никогда до нас не дойдут.

В зависимости от источника (верите или нет, тут большую роль играет политика), в США насчитывается от восьми до сорока тысяч неопознанных останков. В криминальных телесериалах лицевая аппроксимация – чуть ли не стандартная процедура в случаях, когда обнаружен безымянный череп. На самом деле все совсем не так по множеству причин, в числе которых время, деньги и – опять же – политика.

Главный фактор успеха нашей работы – это вы, люди, неравнодушная общественность, и очевиднее всего мое утверждение иллюстрирует случай Джона Листа. 9 ноября 1971 года Лист застрелил свою жену, мать и троих детей, после чего сбежал, и почти два десятилетия его не могли найти. Затем, в 1989-м, в передаче «Самые разыскиваемые преступники в Америке» был показан его скульптурный портрет с возрастной коррекцией, сделанный Фрэнком Бендером. Одна женщина в Виргинии заметила сходство портрета с ее соседом, Робертом Кларком, и позвонила на горячую линию. Несколько дней спустя на Листа надели наручники.

Каждый судебный художник прекрасно знаком с этим делом, и у большинства из нас с ним отношения любовь/ненависть. Мы рады, что убийцу арестовали, и мы в восторге, что судебный художник сыграл в этом столь важную роль. Что лучше доказывает эффективность нашей работы, чем случай, вошедший в анналы истории, о котором знают даже те, кто еще не родился в момент совершения преступления, и который не устают обсуждать на форумах по тру-крайму и на «Фейсбуке»?

Однако я испытываю неловкость, когда люди заговаривают о нем со мной, потому что благодаря ему у людей закрепились искаженные представления о моей сфере деятельности. Я не могу развеять их при случайной встрече, когда человек спрашивает меня, чем я занимаюсь, чтобы не звучать, как лисица, у которой «зелен виноград».

Громкий успех работы Бендера – не единичный случай в судебном изобразительном искусстве; это лишь один из множества примеров удачно раскрытых дел. Судебные художники регулярно добиваются подобных результатов, просто не в таких широко освещаемых делах, как дело Листа, и мало кто из них попадает в национальные телешоу.

В основном наши успехи не привлекают внимания прессы, и это правильно. Судебные художники делают свою работу не ради общественного внимания. Как правило, это просто утро вторника в Департаменте полиции Нью-Йорка, и детектив говорит своему приятелю: «Эй, помнишь тот портрет, что мы вчера разослали, парня с поножовщины в метро? Получилось так похоже, что он сам явился с повинной – не стал дожидаться, пока мы за ним придем».

Как с ручными гранатами, в судебном изобразительном искусстве важно попасть достаточно близко. Будь то композитный портрет, возрастная коррекция, посмертный снимок или лицевая аппроксимация, мы стараемся максимально приблизиться к тому, как выглядел человек, и так повышаем шансы на раскрытие дела. Порой это выводит из себя, выматывает и отнимает кучу времени, но я ни за что на свете не согласилась бы на другую работу.

Я понятия не имела, как трудно будет стать профессиональным судебным художником. Конечно, я знала, что просто попасть в ФБР уже нелегко, но даже не знала, каким узким, чуть ли не микроскопическим полем является судебное изобразительное искусство. По сравнению с тысячами судмедэкспертов, экспертов-криминалистов и офицеров полиции, в США работает не более пятидесяти профессиональных судебных художников. Это – обоснованное предположение; никто не знает точно, сколько нас, потому что у судебных художников нет официального профсоюза или совета по сертификации. Каждая организация имеет право нанять себе человека, обладающего достаточными навыками для этой работы.

Судебные художники работают в ЦРУ и Секретной службе, а также в полицейских департаментах больших городов вроде Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Детройта. Общий знаменатель – все они являются сотрудниками правоохранительных органов. Поскольку судебные художники участвуют в текущих следственных действиях, они должны придерживаться протокола относительно улик (включая скелеты и черепа), а также уметь выступать в суде, давая показания относительно своих выводов. Единственное исключение – Национальный Центр по поискам пропавших детей, некоммерческое агентство в Александрии, Виргиния, где судебные художники создают лицевые аппроксимации и возрастную коррекцию портретов детей.

За этими пятьюдесятью или около того судебными художниками стоят сотни других сотрудников правоохранительных органов, исполняющих схожую работу – обычно фотороботы, – наряду с другими обязанностями. Большинство из них – те, кто принял присягу, то есть офицеры полиции, детективы и т. п., но есть и вольнонаемные: техники-криминалисты, аналитики и диспетчеры, которым эти обязанности достались просто потому, что однажды кто-то из детективов спросил:

– Никто из ваших знакомых не умеет рисовать?

Я никогда не видела судебного художника, который относился бы к своему делу спустя рукава. Все эти люди горят своей работой, стремятся помогать жертвам, зачастую сами оплачивают себе тренинги и перерабатывают, не требуя сверхурочных и не жалуясь.

– Я ни за что не выйду на пенсию, пока держу в руке карандаш, – говорят они. И я говорила точно так же.

2

Дочь Уолтера Брауна

Я никогда не мечтала о карьере в любой из сфер, связанной со смертью или преступлениями. Когда кто-нибудь спрашивал меня, кем я буду, когда вырасту, я не могла ответить, потому что не знала.

Помню, я смотрела с отцом полицейские сериалы вроде «Облавы» или «Гавайев 5.0», и там попадались серии, в которых художник по описаниям рисовал портрет преступника, помогая поймать плохого парня. Один раз скульптор воссоздал по черепу лицо мертвого, и с его помощью удалось узнать, кто убийца. Разве не круто?

Но мне никогда не приходило в голову, что судебное изобразительное искусство может стать моей работой, хотя ИЗО было моим любимым предметом в школе. Во-первых, я понятия не имела, как попасть на такую должность, – и никто вокруг тоже не знал, даже консультант по профориентации. Я просто выбросила подобные мысли из головы вместе с мечтами о том, что мне будут платить за поедание мороженого или хождение по магазинам.

Насколько я обожала рисование, настолько же ненавидела биологию и делала все, что в моих силах, чтобы не связываться с ней. Что угодно, лишь бы не видеть крови и кишок. Мысль о том, что придется вскрывать лягушку, наводила на меня ужас, поэтому мой напарник по лабораторной согласился сделать это за меня, если я потом составлю письменный отчет. В конце концов я решила слепить лягушку, лежащую на спине и приколотую иглами к серебристому подносу (алюминиевая фольга и крышка от обувной коробки). Затем я «вскрыла» ее, слепив кишечник из глины и раскрасив в розовый цвет, а потом затолкав внутрь тушки, в которой заранее сделала разрез в форме буквы Y. Мы оба получили пятерки за изобретательность, и я не замарала руки о кровь или формальдегид.

К моменту окончания школы я по-прежнему не знала, чем буду заниматься. Рисование было моим главным приоритетом, но колледж я себе позволить не могла. Я пробовала подать заявление на студенческий заем, но когда увидела сумму выплат, то едва не потеряла сознание. Даже если я получу диплом, что мне потом с ним делать? Я не была особенно амбициозной и не видела себя сотрудницей рекламного агентства, а торговля картинами на улице точно не позволила бы расплатиться с кредитом.

Армия казалась лучшим – если не единственным – карьерным путем для меня на тот момент. Большую часть детства я провела в Делавэре, где мой отец работал авиамехаником на военно-воздушной базе в Дувре. В конце 1970-х Дувр не мог похвастаться разнообразием работы; если не поступать в колледж, можно было устроиться только на фабрику «Плейтекс» или пойти продавщицей в торговый центр «Голубая курица» на шоссе 13.

Мой старший брат Джефф сразу после школы записался в армию и уволился в звании старшего сержанта, объехав весь мир. Он женился на любви всей своей жизни, когда служил в Германии, и был счастлив осесть в Дувре, где стал работать репортером в местной газете.

Кен пошел на призывный пункт, собираясь тоже записаться, но у него оказались проблемы с глазами, что стало для него спасением – он был очень мягким и доверял не тем людям, да и вообще был не создан для армейской службы.

Стив поступил в ВМФ на следующий день после получения аттестата, отчего мама впала в истерику, а папа подмигнул ему и показал большой палец. Оба они не знали, что он задумал, когда попросил дать ему на вечер машину, но таков уж был Стив. У него были стальные нервы и зловещее чувство юмора, а если он что-то решал, никто не мог заставить его передумать.

Моя старшая сестра Лорен по примеру отца записалась в ВВС авиамехаником. Выбор был крайне необычный: в 1977 году юные леди, особенно такие хорошенькие, как моя сестра, не очень-то стремились копаться в моторах С-141 и выковыривать машинное масло из-под ногтей. В детстве мы делили с ней комнату и никогда не ссорились подолгу, потому что нам предстояло ночевать в общей крошечной спальне. Рано или поздно одна из нас забывала, из-за чего все началось, и мы опять становились лучшими подругами.

Моя мама тоже служила в женской военной части, пока не забеременела Джеффом. О декретных отпусках тогда и не слыхивали, и она с радостью ушла в почетную отставку, взяв на себя роль домохозяйки. Мама была талантливой художницей: в 1940-х она работала в журнале «Вог» и брала частные заказы, пока отец служил. Она специализировалась на комиксах и не только издала настоящий бестселлер об армейской жизни, который вышел в «Звездах и полосах», но и вела собственную еженедельную колонку комиксов в местной газете.

Я выбрала десантные войска из-за того, что у них, по моему мнению, была самая красивая форма. На призывном пункте меня пытались склонить к ядерной военной части – боюсь, это было вызвано недобором куда больше, чем моими талантами, – но, поскольку в алгебре я была ни в зуб ногой, туда я не прошла.

Однако по результатам тестов я годилась в разведку, и так мной был сделан первый шаг к тому, чтобы стать судебной художницей: я получила секретность. Хотя раньше я никогда не занималась иностранными языками, я выбрала русскую лингвистику.

После тренировочного лагеря я поступила в Военный институт иностранных языков в Монтеррее, Калифорния, где погрузилась в изучение русского с головой: восемь часов в день, пять дней в неделю, сорок семь недель, и без усилий получила пятерку на выпускном экзамене. Очевидно, в этом мне помогли способности художника: зажмурившись, я могла с легкостью представить себе слова и выражения из словаря, который необходимо было заучить к экзамену.

Языковая школа была одно, а вот применение иностранного языка в реальном мире, да еще в армии – совсем другое. В те времена женщины не допускались к службе на море или на небе – это считалось боевой сферой, – а наземной работы для лингвистов было совсем мало. Первые мои два года действительной службы я занималась обработкой данных. Меня этому не учили, и такая деятельность меня не интересовала, а потому казалась бессмысленной, и я от всей души ее ненавидела.

К счастью, все изменилось с моим переводом на военную базу в Турции, где у меня появилось какое-то подобие обязанностей, к выполнению которых я так долго готовилась. Я обязана вооруженным силам тем, что из застенчивой, неуверенной в себе девчонки превратилась во взрослого человека с трезвыми взглядами на жизнь, но карьера в армии, тем более в роли русского лингвиста, оказалась не по мне.

В 1987 году мой шестилетний контракт подошел к концу, и я вернулась в США. Мне нужна была работа, и быстро. Единственное, что осталось у меня после военной службы, – секретность с высокой степенью допуска, что ценилось в Вашингтоне, округ Колумбия. Секретность была у многих, но высоким допуском и чистым тестом на полиграфе могли похвастать лишь единицы.

Моя семья по-прежнему жила в Делавэре, поэтому я погрузила в свой «Ниссан Центра» двух громко оравших котов и отправилась на восток. Через неделю у меня была работа – вольнонаемным делопроизводителем в лаборатории прикладной физики в Университете Джона Хопкинса в Мэриленде. Я была рада, что нашла работу так быстро, но она была скучной и однообразной, и я очень быстро затосковала.

Что же делать дальше? Мне было двадцать семь, я считалась военным ветераном и до сих пор не знала, кем хочу быть, когда вырасту. Я изучала доску с объявлениями о работе, надеясь найти что-то, что меня вдохновит. Тут-то мне и попалось объявление о поисках художника для создания концептуальных моделей в отделе подводных лодок правительственной лаборатории. Мне никогда не приходило в голову, что государству может потребоваться художник, и объявление очень меня заинтересовало. Но была одна помеха: там требовался диплом.

В армии я проходила несколько обучающих тренингов и представляла себе, сколько времени у меня займет учеба в колледже, если совмещать ее с полноценной работой, – целую вечность. Но теперь у меня появилась цель. Я окончу колледж, уйду из делопроизводителей и стану художницей в Университете Джона Хопкинса.

Однако имелась проблема. Подростком я не поступила на учебу, потому что не могла себе этого позволить, и с тех пор ничего не изменилось. Хоть я и работала в Хопкинсе, я была вольнонаемной, так что льготы на обучение на меня не распространялись. Оставалось только найти вторую работу, и я устроилась в видеосалон, чтобы иметь дополнительные деньги. Я взяла себе один курс на зимний семестр, а в остальные вечера работала в «Блокбастере».

Неудивительно, что я не могла позволить себе и компьютер, чтобы делать домашние задания, поэтому в обеденный перерыв бегала в медиалабораторию Хопкинса, где стояли «Макинтоши» с графическим программным обеспечением. Там я встретила первого человека, изменившего траекторию моей карьеры, – начальника лаборатории Дэна. Через несколько недель моих регулярных посещений он сказал:

– Хочу тебя кое с кем познакомить.

Ту женщину звали Барбара Уильямсон, и она была супервизором отделения дизайна. Под ее руководством я освоила Freehand, Photoshop и остальное ПО, необходимое для работы художником в Хопкинсе. Когда в ее отделении освободилась должность делопроизводителя – штатная позиция, дававшая льготы на учебу, – она помогла мне ее получить. Теперь я могла уйти из видеосалона и брать по два курса в семестр вместо одного.

За несколько недель до выпуска она вызвала меня к себе в кабинет – там в мою честь устроили вечеринку-сюрприз. Барб протянула мне письмо, где сообщалось, что меня официально повысили до художника-иллюстратора. Работа под начальством Барб была потрясающей, и ее сотрудники стали для меня как семья.

Дэн – наш компьютерный гений – держал компьютеры, программное обеспечение и графические презентации в строгом порядке и следил, чтобы они регулярно обновлялись. То были времена гибких дискет и накопителей Бернулли – компьютерный эквивалент магнитофонных кассет, – так что задача была не из легких. Ученый мог заглянуть за презентацией, которую сделал три года назад, и благодаря системе учета, созданной Дэном, мы находили ее за считаные секунды. Он был добродушный, забавный и любопытный, поэтому, когда у нас появился Интернет и электронная почта, он всем объяснял, как ими пользоваться.

Кэти занималась компьютерной версткой, но одновременно работала и художником. Она была мастером масляной живописи и обладала уникальным чувством композиции. Дон разделял мое пристрастие к китчу, черному юмору и иллюстрациям середины века. Мы часами могли обсуждать свои любимые шрифты, и оба знали наизусть диснеевские мультики. Кевин напоминал мне моего брат Стива – он также обожал розыгрыши и был перфекционистом в работе. Робин славился мудростью и невозмутимостью. Когда клиент в панике кричал: «Можете сделать это за час? Мне это нужно прямо сегодня», Робин спокойно принимал заказ, а когда тот являлся спустя неделю, протягивал ему стопку бумаг, приговаривая: «Сейчас, только сдую пыль с вашей срочной работы». Великолепно!

Барб была душой всего отдела; сама талантливая художница, она никогда не забывала, что, руководя творческой группой, надо давать людям свободу и право выбора. Она следила, чтобы все вокруг помнили, какая у нее великолепная команда, и считала своим долгом подталкивать нас на карьерном пути. Она защищала сотрудников, как собственных детей, и никто, даже самый талантливый ученый, не имел права пользоваться нами, как ему вздумается. «Слушай, яйцеголовый, ты не можешь являться сюда в пятницу в пять часов и ожидать, что мои художники задержатся на работе, потому что ты не смог получше организовать свой день!» И можете мне поверить – они ее слушали.

У нас царила атмосфера профессионализма, командной работы, творчества и радости, так что наше отделение было оазисом для многих ученых, которым хотелось на время отдохнуть от своей лаборатории. Звучит как рай? Так и было. И я вовсе не хотела, чтобы это изменилось.

В один судьбоносный день я увидела в «Вашингтон пост» объявление: ФБР ищет художника-иллюстратора. Я думать не думала уходить из Хопкинса, но была зачарована тем, что могла бы делать в Бюро. Образцы для демонстрации в суде, фотороботы, зарисовки мест преступлений… Поездки… Весь день рисовать и при этом помогать ловить плохих парней? Слишком чудесно, чтобы быть правдой.

Однако все в округе Колумбия знают, что такие объявления на государственную службу не всегда настоящие. Обычно должности заполняются уже имеющимися сотрудниками, но по закону надо опубликовать предложение для всех. Ну чтобы все выглядело честно. Но это объявление выглядело так, будто его писали, глядя в мое резюме: у меня уже была секретность с высоким доступом, чистый тест на полиграфе, навыки художника, диплом колледжа, а также владение Freehand, Photoshop и PowerPoint (золотая триада для компьютерного дизайнера в те времена). Я обладала кучей дизайнерского опыта, привыкла работать в предельно сжатые сроки и даже работала с программами по 3D-моделированию.

Однако я не была уверена, стоит ли отправлять резюме. Мне нравилось в Хопкинсе, но я знала, что ситуация может в любой момент измениться. Этому научило меня детство в семье военного. Каждые три года моя лучшая подруга переезжала, потому что ее отца отправляли на другой конец страны. В конце концов я решила, что ничего не потеряю, если попытаюсь. Скорее всего, работу я не получу, но хотя бы посмотрю, как все устроено в ФБР. К тому же у меня будет отличная история, чтобы рассказать друзьям.

Я положила свое резюме и сопроводительное письмо в конверт FedEx и отправила. Месяцы шли, ответа из Вашингтона не было, и я уже решила, что должность досталась кому-то другому. Мне никогда не казалось, что отсутствие новостей – хорошая новость. Однако как-то раз, когда я выполняла срочный заказ, у меня зазвонил телефон. Приятный мужской голос сказал, что его зовут РОН и он из ФБР. Я не совсем поняла причину звонка и предположила, что пришло время обновить мой статус секретности.

Я почти не слушала мужчину, продолжая работать над заказом, но внезапно он сказал: «Вы соответствуете всем требованиям». Сердце замерло у меня в груди: я вспомнила о заявлении, которое отправила девять месяцев назад. Он продолжил говорить: к ним поступило несколько сот резюме, и вот они сузили выбор до нескольких кандидатур. Когда я смогу пройти собеседование?

Я судорожно сглотнула. Собеседование предполагалось провести по телефону, поэтому мы договорились на следующий день. Мобильные в те времена имелись разве что у голливудских продюсеров, а я не хотела, чтобы звонок состоялся в рабочее время. Так что я попросила отгул на полдня и вернулась домой пораньше. Ровно в назначенную минуту телефон зазвонил; со мной говорило по спикеру сразу четверо человек.

Все были крайне вежливы; мне задавали разнообразные вопросы насчет ПО и способов решения дизайнерских задач. Единственным затруднением было отсутствие компьютера у меня перед глазами. Одним из первых вопросов было: «Как вы обработаете размытое фото?»

Как при изучении русского, я зажмурила глаза и представила перед собой меню Photoshop.

– ОК, сначала откорректирую фильтр, потом использую маски резкости, включу превью, откорректирую свет, контраст и…

Если вам стало скучно, я вас не виню, но для художников это звучало так, будто я знаю, о чем говорю.

Рон спросил, есть ли у меня веб-сайт с портфолио. Сайта не было, поэтому он попросил загрузить мои работы на зип-драйв (дело было в 1998 году) и прислать ему до конца недели.

– Конечно, – ответила я.

Оставалось две проблемы: во-первых, у меня не было готового портфолио. Поскольку прошло уже столько времени, я решила, что мое резюме давно полетело в мусорную корзину. И во-вторых, я до сих пор не обзавелась домашним компьютером. Однако с помощью карты «Виза» через двадцать четыре часа обе проблемы были решены. Я купила голубой iMac и всю ночь просидела, составляя портфолио.

Я думала, что придется ждать еще несколько месяцев, но через неделю мне снова позвонили.

– Работа ваша, если вы ее хотите.

Серьезно? Я думала, что собеседование по телефону – только первый шаг в длительном процессе. Удивительно, но я получила работу, даже не увидев, как выглядит ФБР изнутри.

Очень скоро агенты ФБР уже опрашивали моих соседей, коллег и друзей из колледжа, а я проходила тесты на полиграфе и сдавала анализы на наркотики. Все развивалось с молниеносной скоростью, а потом резко остановилось 30 сентября 1999 года с концом налогового года. Меня торопились принять на работу до предполагаемого моратория на найм, однако не успели – а теперь никто не знал, когда мораторий закончится.

Два года я провела в ожидании и неизвестности. Каждые три-четыре месяца я звонила Рону или он звонил мне, чтобы подтвердить, что рано или поздно я все-таки стану сотрудницей Бюро. Наконец мораторий сняли, и машина по найму закрутилась снова. В пятницу, 7 сентября 2001 года, полевой агент из Балтимора пожал мне руку и сказал: «Добро пожаловать в ФБР». Оставалось еще закончить с кое-какими бумагами, но дело было на мази.

До катастрофических событий следующего вторника. Естественно, я предполагала, что после 11 сентября ФБР есть чем заняться, поэтому позвонила Рону и сказала, что готова ждать еще. Он заверил меня, что принимаются все необходимые меры, чтобы я вышла на работу до Рождества.

Рон не подвел: я приступила к работе в ФБР 4 ноября 2001-го. Прошло три года с тех пор, как я отправила свое резюме. Три года гаданий, не приснилось ли мне все это и правда ли я получила работу мечты, три года вопросов вроде: «Ты уверена, что в ФБР сказали, что тебя берут?». С течением времени я и сама начала в этом сомневаться. Но я верила в себя, и это в конце концов окупилось.

В моменты, когда мне хотелось все бросить и забыть о работе в ФБР, я вспоминала своего отца. Думала, как бы он гордился тем, что его дочь, его девочка, будет работать в самом уважаемом и влиятельном правоохранительном органе в мире. Уолтер Эдгар Браун – младший рос в Тауэр-Сити, Пенсильвания, во времена Великой депрессии, в семье шахтера вместе с тремя сестрами. Хотя он умер от инфаркта в 1993-м, он был и остается самым важным человеком в моей жизни.

Не проходит и дня, чтобы я не думала о нем, не гадала, как бы он поступил в трудной ситуации. В своей речи я узнаю его слова. Он воспитывал меня, просто будучи самим собой, и сделал той, кем я являюсь сейчас.

Как ему это удалось? Как он сумел повлиять на направление, которое приняла моя жизнь, как показало, что правильно, а что нет, и что значит быть достойным человеком? Массой разных способов – и все они очень простые.

Во-первых, это принятие. Он любил нас, своих детей, такими, какими мы были, и искренне наслаждался нашим обществом. Он никогда не сбегал в другую комнату от хаоса, царившего в доме, был в самом его центре и по-настоящему хотел там быть.

Когда мы совершали ошибки и понимали, что, возможно, это вышло не слишком удачно, он был готов прийти нам на помощь. Но не сделать что-то за нас. Он давал нам возможность ошибаться и исправлять сделанное, учиться на этом и – самое главное – относиться к ошибкам с юмором. Он всегда подталкивал нас к совершенствованию, но при этом нисколько не давил. «Старайся изо всех сил, – говорил он. – Но не требуй от себя невозможного».

Когда я спросила его, кем мне стать, он сказал:

– Можешь стать кем угодно, но, чем бы ты ни занималась, делай это хорошо.

Если у меня будет работа, которую я буду любить, это будет здорово, но в любом случае я должна отдаваться ей целиком. В конце концов, незаменимых людей нет. Всегда найдутся те, кто захочет занять мое место, собственно, «поэтому-то тебе и платят и называют это работой».

У него было великолепное чувство юмора. Он ценил остроумие и смеялся от души, если мы, дети, подшучивали над ним. Мы все обожали острое словцо и соревновались в том, кто насмешит отца сильнее.

А еще он никогда не кричал. Семеро человек, живущих в крошечном доме, могут кого угодно свести с ума, но только не моего папу. Мы с Лорен делили одну спальню, и мама регулярно заставляла нас убирать в ней. Отец поступал по-другому. Он открывал дверь к нам, обводил взглядом одежду, свисающую с ограждений двухэтажной кровати, журналы, лак для ногтей, конфетные обертки и упаковки от сока, рассыпанные по розовому лохматому ковру, а потом с выражением искренней обеспокоенности на лице спрашивал:

– Кто-нибудь пострадал?

– Чего? – отвечали мы, не совсем понимая.

– Ну, кто-нибудь пострадал, когда тут упала бомба?

Мы хохотали и восклицали: «Ну па-а-а-ап!» – после чего принимались за уборку. Таков был мой отец. Зачем кричать, когда можно пошутить?

Он очень ответственно относился к работе. Отец прослужил авиамехаником двадцать семь лет, и я помню, что он брал больничный только однажды. Он стоял на крыле самолета, поскользнулся и упал, сильно разбив голову. Удивительно, как такое могло произойти, – естественно, он пошутил и сказал, что только благодаря твердости его черепа дело не кончилось плохо.

Он был добр со всеми, «пока кто-нибудь не даст причину вести себя по-другому». Неважно, были вы директором компании или мусорщиком, с вами обращались одинаково. И повсюду, куда бы он ни пошел, папа встречал знакомых – от парней, с которыми виделся на прошлой неделе, но все равно успевал переброситься парой слов на ходу, до старого сослуживца по Вьетнаму.

Он был самым общительным человеком в мире, но без малейшей навязчивости. Знал, за что стоит сражаться, а за что нет. Много раз в детстве он говорил мне: «Кое с каким дерьмом в жизни приходится сталкиваться. Главное, не позволяй, чтобы тебя тыкали в него носом».

Поэтому теперь, стоя перед дилеммой, я рассматриваю ее со всех сторон и решаю, стоит ли она борьбы. Зачастую не стоит. Но если я понимаю, что Рубикон перейден, если что-то откровенно неправильно, я буду драться изо всех сил и ни за что не отступлю. Эту черту я унаследовала от моего отца, и, к лучшему или к худшему, она сильно повлияла на мою работу в ФБР.

3

Целый новый мир

Если судить объективно, здание Дж. Эдгара Гувера, штаб-квартира ФБР, – одно из самых уродливых в Вашингтоне, округ Колумбия. Но в мой первый день на новой работе оно казалось самым прекрасным в мире. На курсе истории искусств я узнала, что оно выполнено в бруталистском архитектурном стиле – да уж, так оно и было. Возведенное в 1975 году, оно похоже на гигантского цементного бронтозавра, возвышающегося над Пенсильвания-авеню меньше чем в миле от Белого дома.

Первые дни в новой должности всегда одинаковы: ты пытаешься сориентироваться. Мне пришлось заполнять бесконечные бланки, подписывать документы и смотреть плохо снятые видеоролики о сексуальных домогательствах. Когда я подумала, что больше не выдержу, состоялось мое знакомство с начальником отдела, Роном. В предшествующие три года мы общались только по телефону и электронной почте.

Он приветствовал меня на посту охраны, а потом повел через путаницу крашенных белым коридоров с полами, крытыми протертым линолеумом, в мой новый дом – отдел графики. Эй, а где же дорогая мебель? Сверкающие спиральные лестницы и стеклянные витрины с подсветкой? И что насчет кондиционеров?

Естественно, я не ожидала ничего чересчур впечатляющего. Мне было ясно, что рабочие места агентов ФБР, которые показывают в сериалах, – плод воображения сценаристов. Но мой отдел, даже если не судить его строго, был весь заплесневелый, с дырявым ковровым покрытием, пятнами на потолке и гниловатым запахом, витающим в воздухе. Всю свою взрослую жизнь я работала в офисах без окон, и этот подвал в ФБР не стал исключением.

Пройдя мимо охранников в синих куртках с желтыми буквами ФБР на спинах, мы оказались возле неприметного серого шкафчика, где, по словам Рона, хранились черепа. Простите? Я знала, что ФБР делает разные крутые вещи, но черепа в шкафу? Это было потрясающе!

– Хм… а сколько все-таки тут черепов? – спросила я.

– Кто знает, – пожал плечами Рон. – Иногда мы получаем в год два-три для лицевой аппроксимации. Обычно это из дел с неопознанными жертвами, как правило с убийств, и мы сотрудничаем с антропологами из Смитсоновского института, чтобы создавать их. Можешь сходить на тренинг по аппроксимации, если захочешь.

Конечно я хотела! Кто вообще откажется пощупать череп? Это казалось мне нереальным. Я никогда не видела настоящего человеческого черепа вне музея, а теперь мне предстояло работать с ними, прикасаться руками, и я была в полном восторге.

Потом Рон остановился перед стеной с рисунками. Все это были составные портреты – холодные, дерзкие лица людей, подозреваемых в самых тяжких преступлениях, какие можно представить. Я видела такие портреты, или фотороботы, по телевизору и в новостях, и больше всего мне запомнился Тимоти Маквей, террорист из Оклахома-Сити. «Один из художников моего отдела нарисовал этот набросок!» – кричал мой мозг.

Рон продолжал экскурсию, показывая на диаграммы схем отмывания денег и контуры тел на планах квартир. Он объяснил, что трехмерные иллюстрации тел с ножевыми ранениями создаются для того, чтобы не предъявлять присяжным подлинные фотографии с места преступления, на которых бывает сложно что-то понять, да к тому же адвокат защиты может предъявить возражения: они, мол, слишком кровавые. Судебному художнику нужно не только уметь обращаться с компьютером – ему не помешает и крепкий желудок.

Рон познакомил меня с ГЭРИ МОРГАНОМ, которому предстояло стать моим непосредственным начальником. Поначалу Гэри показался мне очень грозным, однако вскоре выяснилось, что это самый славный парень во вселенной с целым арсеналом военных историй – именно тот человек, с которым хочется оказаться в баре аэропорта, когда твой рейс откладывают уже в который раз. К моменту, как ты все-таки поднимаешься на борт, ты успеваешь забыть, что злился.

У него было едкое чувство юмора, которое очень мне нравилось. Это необходимое условие выживания, если у тебя большая семья, и особенно оно ценно в армии и в правоохранительных органах. И там и там служат практически одни только мужчины, и добродушное подшучивание и подколки так и летают туда-сюда. Кроме того, в детстве я часто смотрела с отцом фильмы братьев Маркс и наизусть помнила многие остроты Граучо.

Не думаю, что все в отделе ценили юмор Гэри, но мне казалось, что за его замечаниями не стоит никакой язвительности. Я проработала всего месяц, когда однажды он подошел к моему столу и увидел, что я сижу и листаю большой городской атлас, забросив ноги на металлический шкафчик.

– Трудишься в поте лица?

Не задумываясь, я ответила:

– Ага, а еще собираюсь ногти на ногах красить.

Господи боже! Это же мой босс, и я на испытательном сроке! Я попыталась объяснить, что пошутила, что вовсе не хотела дерзить, что мне просто надо было уточнить в атласе название одной улицы для карты, над которой я работала, но он уже отошел, пощелкав языком.

Обычно, приходя на новую работу, ты многому учишься, но, оказавшись в отделе графики в 2001 году, я как будто вернулась в средневековье компьютерных технологий. Если тебе надо было что-то погуглить, приходилось стоять в очереди с другими художниками из отдела, дожидаясь, пока освободиться одна из двух интернет-станций. Я не шучу. В отделе было две станции на восемнадцать художников.

Сканеры были другой диковиной. Когда я работала в Хопкинсе, у каждого из нас на рабочем месте стояло по сканеру, и мы вовсе не считали это за роскошь. Представьте мое изумление, когда я попала в ФБР, ожидая найти там самое современное оборудование на планете, и вдруг узнала, что там надо ждать, пока освободится единственный сканер, имеющийся в нашем распоряжении.

Программное обеспечение тоже было устаревшим – из-за недостатка финансирования (спасибо Конгрессу) и смехотворного количества ограничений, связанных с требованиями безопасности, через которые нашему системному администратору приходилось прыгать, как тигру через горящие обручи. С другой стороны, все наши компьютеры были Маками (это важно для художника), хотя и они знавали лучшие времена.

В целом условия работы были весьма проблемными для специалистов, составляющих презентации высочайшего уровня с бешеной скоростью для директора ФБР Роберта Мюллера. В то время главным приоритетом для всего ФБР был PENTTBOM (кодовое название для террористической атаки 11 сентября), и графический отдел не являлся исключением. Художники работали по двенадцать часов, чтобы презентации были готовы вовремя. Дорожное движение в округе Колумбия – сущий кошмар, поэтому многие предпочитали ночевать на рабочем месте, чтобы успеть на следующую смену. Не имело смысла по четыре часа стоять в пробках, чтобы еще четыре поспать дома.

Многие художники воочию наблюдали пожар в Пентагоне. Мы составляли для суда диаграммы и жуткого вида интерактивные презентации последних мгновений жизни пассажиров на тех обреченных самолетах. Остались голосовые сообщения от офисных сотрудников, запертых в башнях-близнецах, которые проигрывали снова и снова, чтобы точно записать транскрипцию.

Отдел вернулся к нормальному восьмичасовому графику, когда я вышла на работу, но по-прежнему занимался чуть ли не одним PENTTBOM, включая суд над Закариасом Муссауи, подозреваемы в угоне самолета. Более трех тысяч изображений жертв атаки надо было оцифровать и отретушировать. Некоторые снимки были на дисках – их присылали полевые агенты, но имелись также тысячи бумажных копий, которые требовалось отсканировать. Наверняка где-то уже хранились их цифровые версии, но их невозможно было отыскать.

Если мы не могли найти снимок человека в онлайне, то сканировали бумажную копию. Обычно это уже была копия с копии, потому что оригиналы возвращали семьям. Приходилось мириться с тем, что у нас нет изображений получше, – никто не хотел, чтобы казалось, будто мы приложили недостаточно усилий, чтобы добиться максимального качества.

Мы часами сканировали и ретушировали фото, и, конечно, работа была страшно изматывающая. Нам доставались снимки с дней рождения, свадеб и выпускных – самые счастливые моменты в жизни человека. У нас имелся список, где говорилось, кто из людей на фото – жертва, ведь большинство снимков были групповыми, и приходилось следить за тем, кого из них выбирать. Зачастую лицо жертвы было обведено кружком. Но иногда мы получали фотографии, на которых кружка не имелось, и делали неутешительный вывод, что погибли все, кто там изображен.

Когда я не работала над PETTBOM, мне поручали составление брошюр, диаграмм и таймлайнов. Больше всего мне нравилось заниматься наглядными доказательствами – графической презентацией материалов дела для присяжных. Например, окровавленная перчатка является уликой. А масштабированная диаграмма окровавленной перчатки, лежащей возле забора, где О. Джей Симпсон якобы ее не бросал, – это наглядное доказательство [1].

Я вкладывала в эту работу все свои силы и активно изучала новостные журналы с их феноменальной графикой. До Интернета художники хранили физические коллекции фотографий и журнальных вырезок, которые использовали как референсы. Я тоже делала так и держала свою коллекцию в папке-скоросшивателе. Я всегда была перфекционисткой, и мне доставляло удовольствие решать сложные задачи, одновременно создавая визуально увлекательные изображения, приковывающие внимание.

Однако одно из негласных правил ФБР состояло в том, что презентации не должны выглядеть «слишком хорошо». В противном случае будет казаться, что у подсудимого нет ни малейшего шанса против глубоких карманов и неисчерпаемых ресурсов правительства. В суде идеальная презентация принесет скорее вред, чем пользу.

Также нам следовало избегать ярких цветов, особенно красного. Адвокаты защиты всегда возражали против демонстрации образцов с ярко-красными шрифтами – в первую очередь в делах об убийстве. «Слишком похоже на кровь» – так это объяснялось: мол, красный цвет исподволь напоминает о месте преступления.

Во время собеседования меня, помнится, спросили, боюсь ли я крови.

– Мы выезжаем на места преступлений, – предупредил Рон, – так что вы будете видеть ее часто.

– Я справлюсь, – ответила я и сделала паузу, не решаясь задать вопрос о трупах, – они там будут?

– Нет, обычно, когда мы приезжаем, трупы уже увозят в морг. Мы занимаемся, прежде всего, самим местом преступления, чтобы потом строить модели и делать презентации.

Я никогда не бывала в помещении, залитом кровью и всем остальным, что там бывает, но считала, что справлюсь. Работа так меня манила, что я не позволяла себе думать о помехах. Но спустя несколько месяцев коллеги начали пугать меня жуткими историями о том, как приходится выезжать на места падения самолетов, пока тела – и их части – все еще там.

ЧТО? Об этом меня на собеседовании не предупреждали, и я была в ужасе. Я и так-то побаиваюсь летать, а если увижу нечто подобное, буду перешагивать через трупы, то за себя не ручаюсь. Я не была уверена, что выдержу.

Конечно, уходить я не собиралась, но те рассказы мня потрясли. Я поговорила со своим мужем, Ридом, и он сказал, что меня просто хотели застращать. «Не волнуйся об этом, пока не увидишь, – может, к тому времени ты привыкнешь».

Конечно, он оказался прав. Впервые я увидела смерть вблизи на месте, где разбился самолет, – погибли пилот и несколько пассажиров. Художник постарше уже сделал подготовительную работу и двухмерные изображения, а теперь агент хотел получить интерактивную презентацию. Она нужна была не для суда, так что выступление мне не грозило. Но я беспокоилась насчет того, что увижу.

– Да ничего страшного, – сказал художник, пытаясь развеять мои сомнения. – Если пройдешь испытательный срок, увидишь вещи и похуже.

Я не хотела показаться трусихой, но, слушайте, это же не кино – это реальная жизнь! Пять человек погибли, смешавшись с обломками самолета, и все это должно было предстать у меня перед глазами.

Внутренне собравшись, я начала работать от краев места катастрофы, постепенно перемещаясь к центру. Желтые маркеры указывали, где находятся обломки поменьше, и, приближая их, я думала: «И правда, ничего особенного».

Но внезапно остолбенела. Боже… кажется, это палец. А это нога? Или кусок ноги?

Однако настоящий шок я испытала, когда у самого эпицентра столкнулась лицом к лицу… с лицом. Невозможно было сказать, как выглядел тот человек, потому что его кожу буквально сорвало с черепа. Лицо выглядело как резиновая маска с Хэллоуина, брошенная на землю, но больше всего меня потрясло, что на шее до сих пор болтался галстук.

И все равно я не бросила работу, – более того, меня даже не затошнило. Просто часть моего мозга сказала: «Ну ладно. Посмотрим поближе?» На время изображение передо мной перестало быть человеком – просто пиксели на экране.

Спустя год после моего прихода в ФБР Гэри вытащил из шкафчика коричневый бумажный пакет и сообщил мне, что мы отправляемся в Смитсоновский институт. Уверена, люди, шедшие нам навстречу по Пенсильвания-авеню, думать не думали, что лежит в этом пакете, но я-то знала, что там череп.

Но самое главное было в том, чей он. Нам предстояло встретиться с антропологом и провести суперимпозицию черепа, принадлежавшего, как полагало наше начальство, самому разыскиваемому террористу всех времен, Усаме бин Ладену. Было начало 2002 года, и лучшие «технологии» в этом деле сводились к весьма традиционной и трудоемкой сути.

Фотографию бин Ладена проецировали на экран, а Гэри держал череп и пытался подстроить его так, чтобы он совпадал с лицом. Все делалось методом проб и ошибок, тем более мы даже не знали, тот ли это череп и то ли лицо. Но если имелась хоть малейшая вероятность, что это так, военные (и, естественно, президент Буш) хотели знать об этом.

Некоторое время спустя у Гэри устали руки, и он протянул череп мне:

– Хочешь попробовать?

Естественно я хотела! Я впервые держала в руках настоящий человеческий череп, который к тому же мог принадлежать самому руководителю «Аль-Каиды»! Но спустя несколько часов антрополог из Смитсоновского института пришел к выводу, что это не он. Череп не совпадал со структурой лица бин Ладена, поэтому никак не мог ему принадлежать, поэтому никаких дальнейших мер для его идентификации можно было не предпринимать.

Конечно, мы немного расстроились, но все равно это стало для меня неоценимым опытом, и я была очень благодарна Гэри за то, что взял меня с собой. Так я убедилась, что черепа, лицевая аппроксимация и все с ней связанное – моя сфера интересов.

Каждый год отдел графики устраивал семинар по документированию места преступления для сотрудников правоохранительных органов в рамках обучающей программы ФБР. Семинар был бесплатным, билеты на самолет, питание и комнаты в общежитии студенты получали за счет государства. Да, Бюро прилично тратилось на это, но в дальней перспективе расходы окупались, поскольку так в разных правоохранительных органах создавались общие стандарты и техники протоколирования. Кроме того, это помогало налаживать внутренние связи. Проведя неделю за выкапыванием (ненастоящего) трупа, можно было обзавестись верными друзьями из разных штатов.

Я была единственным сотрудником Бюро в море патрульных офицеров, детективов из убойного отдела и сотрудников спасательных служб на курсе под названием «Документирование и описание места преступления». Сказать, что я чувствовала себя неуверенно, значит ничего не сказать. Раньше я и близко не подходила к месту преступления и теперь думала, что во мне заподозрят шпионку. Мало того, начальник моего начальника, Рон, был главным инструктором. Но мне не стоило волноваться, ведь очень скоро я стала самой популярной на семинаре по одной простой причине: у меня имелась машина.

Студентов доставляли в академию из национального аэропорта Рональда Рейгана в Вашингтоне на белом фургоне ФБР без опознавательных знаков. Тебя высаживали перед зданием администрации, и на этом все заканчивалось.

Каждый вечер пятеро моих соучеников набивались в мой темно-синий «Фольксваген-жук», вмещающий максимум четыре человека, и мы катили в торговый центр или еще куда-нибудь, где не кормили государственной едой. Мы не ездили за пивом, потому что в общежитиях академии алкоголь строго запрещен. Даже если ты не сотрудник Бюро, тебе лучше следовать правилам, а если ты не следуешь правилам, ФБР быстро удалит тебя со своей территории.

Единственным местом в академии, где можно было выпить, являлась так называемая Кают-компания, чуть ли не самое популярное место для вечерних посиделок после занятий и столовой. Как-то раз я поела в столовой, и мне этого хватило. Нет, еда не была особенно ужасной, но я не ем мяса, а на стойке не предлагалось практически ничего не политого говяжьей подливой или не плавающего в свином жире.

К счастью, в Кают-компании была пицца. Конечно, замороженная, из картонных коробок, вроде той, что подают в боулингах, но с большим зеленым салатом и бокалом шардоне она меня спасала.

В Академии ФБР нет посторонних. Никто не сидит за столиком один – если только сам не покажет, что ему так лучше. Оказавшись в академии, ты вступаешь в подобие клуба, и, если ты, словно новичок в школе, стоишь, озираясь, один, с полным еды подносом, кто-нибудь немедленно позовет тебя к себе за стол.

Первым, на что я обратила внимание, сев за стол, были рассыпанные по нему зернышки поп-корна.

«Боже, эти копы такие грязнули», – подумала я и попыталась смахнуть зернышки салфеткой. Вместо этого они взлетели. На самом деле это были божьи коровки, но вовсе не ярко-красные, какими им полагается быть, – в Куантико божьи коровки были коричневые и желтые, словно в камуфляже. Они кружили в душевых, ползали по потолкам, хрустели под ногами, если ты ночью шел в туалет. Впервые наступив на них, я на следующий же день побежала и купила себе шлепанцы, чтобы не давить их босыми ступнями.

Помимо «Фольксвагена», у моей популярности была еще одна причина: я умела рисовать, а это очень полезный навык на месте преступления.

– Эй, Лиза, может, зарисуешь эту кухню с кровью на стенах?

– Эй, Лиза, может, зарисуешь мертвую женщину в могиле?

– Эй, Лиза, может, зарисуешь машину с дырками от пуль по бортам?

Семинар проходил поблизости от так называемого переулка Хогана – это нечто вроде голливудской декорации маленького городка со стоянкой, где торгуют подержанными машинами, с мотелем и даже с кинотеатром с вывеской «Биограф». Знатокам истории известно, что на этом месте агенты ФБР подстрелили Джона Диллинджера, когда он выходил из кино, где смотрел «Манхэттенскую мелодраму». Название до сих пор на афише – доказательство того, что ФБР не чужд юмор.

Если вы видели «Молчание ягнят», то видели и переулок Хогана: его показывают примерно на тридцать пятой минуте, когда Кларисса узнает, что Баффало Билл нанес новый удар. Там видны и мотель «Догвуд», и аптека слева, и даже склады на заднем плане. Только «Биограф» не попал в кадр, но он справа от Клариссы, и, как во всех зданиях переулка Хогана, там находятся рабочие кабинеты.

Эти здания – не просто декорации; они выстроены из кирпича и полностью функциональны, там круглый год обучают агентов, тренируя их на реальных сценариях с захватом заложников и перестрелками (статистов нанимает ФБР).

Я очень быстро поняла, что документирование места преступления не входит в число моих врожденных талантов. С рисованием у меня все было прекрасно, но я забывала самые элементарные вещи, – например, оглянуться, прежде чем сделать шаг назад, чтобы не наступить на пулю или на кровавый след обуви. Также я совсем плохо соображала в алгебре и геометрии. Теорему Пифагора я помнила в том виде, в каком ее повторяет Страшила, получив мозги, в «Волшебнике страны Оз», а повторяет он ее неправильно.

Слава господу, в моей работе требовались не только равнобедренные треугольники и квадратные корни. Стоя над раскопанной могилой в лесу возле переулка Хогана и с бешеной скоростью строча в блокноте, чтобы угнаться за остальными в классе, я знала, что лучшее для меня впереди.

До 11 сентября ФБР расследовало преимущественно интеллектуальные преступления, и отдел графики выполнял много составных портретов для дел по ограблениям банков. Я имею в виду, очень много. Я видела гигантские стопки этих портретов в архиве, и все они были высочайшего качества, а подозреваемые выглядели настоящими щеголями, обычно в шляпах и костюмах-тройках.

Все художники работали в штаб-квартире, и было бессмысленно – с точки зрения финансов и человеческих ресурсов – отправлять их на самолете на место всякий раз, как кто-то пытался ограбить банк. Как же поступить? Бюро кое-что придумало, и это сработало на отлично: тысячи снимков, сделанных при арестах, которые копились в архивах долгие годы, были рассортированы по категориям – большой нос, маленький подбородок и т. п., – и из них составили каталог, получивший название «Каталог ФБР для распознавания лиц». Впервые он был составлен сорок лет назад, и в него входили в буквальном смысле разрезанные части фотографий, собранных по всей стране. Имен там не было – только буквенно-цифровые коды.

Агенты ФБР специально обучаются не только допросам подозреваемых, но и опросу свидетелей и жертв. Разговаривая со свидетелем или жертвой преступления, следует создавать спокойную, расслабленную атмосферу – главная задача тут устранить всякую неловкость. Агент должен держаться дружелюбно и проявлять заботливость; разговор ведется так, чтобы говорила в основном жертва. В конце концов, это же у нее вся информация.

Большинство людей, включая меня, сомневаются, что смогли бы дать достаточное описание человека для составления фоторобота, и как раз тут на помощь приходит каталог. Когда жертва достаточно расслабилась, агент просит примерно описать преступника или подозреваемого.

– Просто расскажите нам все, что запомнили про того человека из переулка.

Если жертва описывает мужчину с квадратным лицом, агент открывает раздел «форма головы» и перелистывает категории «круглая, овальная, треугольная», пока не доходит до «квадратной». На странице шестнадцать фото – все с разными типами квадратных голов, – и свидетель может выбрать ту, что больше всего похожа. Агент отмечает номер фотографии на бланке FD-383, официальной форме, которую ФБР использует для составления фотороботов. Так продолжается и далее: агент фиксирует все, что сообщает свидетель или жертва, от формы лица до шрамов, морщин и прически. Когда форма заполнена – насколько это возможно, – ее по факсу передают художнику в штаб-квартиру.

У художника перед глазами тот же каталог, что и у агента; по нему он делает приблизительный набросок и отправляет агенту, чтобы тот показал свидетелю. В зависимости от ситуации художник и свидетель могут обсудить изменения в портрете по телефону и обменяться несколькими вариантами портрета по факсу, пока свидетель не будет доволен результатом.

Конечно, это занимает больше времени, чем непосредственное интервью с художником, но, если учесть, что тому не нужно садиться на самолет и никуда лететь, время, наоборот, экономится. Иметь собственного художника в каждом полевом офисе ФБР по стране не представлялось возможным, потому что нельзя было предсказать, где именно произойдет следующее ограбление – не говоря уже о том, как трудно было найти достаточно художников, переживших 1960-е и способных пройти тест на наркотики.

Долгие годы составные портреты в Бюро выполнялись именно так, поскольку художник не мог ездить в каждый город, где он (женщин-художниц в ФБР тогда не было) требовался, и система прекрасно работала. Архивный шкаф в отделе графики до сих пор забит такими портретами вместе с протоколами, где указано, как именно каждый использовался. Там есть даже папки с грифом «хиты»: в них хранятся самые точные портреты, за которые художники получали премии или награды.

Тем не менее художников в Бюро все равно не хватало. Около 1985 года Орас Хэфнер, начальник отдела графики, согласился с тем, что необходимо обучать больше судебных художников по всей стране, и решил, что сам за это возьмется. Он пригласил нескольких прославленных художников из государственных и федеральных правоохранительных органов на «мозговой штурм» в Куантико, и за неделю они составили примерную программу такого тренинга. Так родился «Курс судебного изобразительного искусства» ФБР, доступный для любого сотрудника правоохраны, назначенного на должность судебного художника в своем агентстве.

Студентов начали обучать той же технике ведения допросов, что и сотрудников ФБР. Им выдавали копии каталога и формы FD-383, чтобы они свободно ими пользовались. Если семинар по документированию места преступления продолжался пять дней, то курс судебного изобразительного искусства – три полных недели. Это долгое время, если проводить его вдали от семьи, на военной базе у черта на рогах, но ежегодно на него записывались толпы желающих. Условия никого не смущали.

Обучающий курс ФБР считался лучшим в сфере судебного ИЗО, и тут я полностью согласна: когда я посещала его в 2002-м, там преподавали все, с чем судебный художник может столкнуться в ходе своей карьеры: составные портреты, техники интервьюирования, возрастную коррекцию изображений и приемы посмертного опознания.

Мне повезло больше моих соучеников, потому что я жила в Мэриленде и могла ездить домой на выходные. Мы с Ридом к тому времени встречались около полугода, и я уже понимала, что он – особенный. Вот одно из подтверждений: мне надо было, чтобы кто-нибудь заезжал ко мне и кормил мою кошку Дейзи, пока меня не будет, но я боялась его попросить. Я не хотела, чтобы он счел меня назойливой; просить своего парня три недели заботиться о кошке – это очень немало. Он жил всего в миле от моего дома, ему было по пути, но я все равно колебалась. Когда я в конце концов набралась смелости его попросить, в любой момент готовая добавить «но ты совсем не обязан», лицо у него стало какое-то странное. «Ну вот, я так и знала!» – подумала я. Но тут он сказал: «А может, она просто поживет у меня это время?»

Что за парень! О таком я не смела даже помыслить! Оставалось надеяться, что Дейзи не будет против. Однако волноваться было не о чем. Рид рассказал, что в первый вечер, выбравшись из переноски, она обошла его квартиру, а потом запрыгнула на диван и сразу же уснула.

Перемещаться по Академии ФБР можно практически не выходя на улицу. Все здания связаны между собой стеклянными переходами, поэтому можно провести там все три недели и ни разу не попасть под дождь. Если потеряетесь и постесняетесь спросить дорогу, самое худшее, что может с вами случиться, – вы сделаете полный круг и вернетесь туда, откуда начали.

Занятия проходили в сыром подвальном помещении Академии; все шутили насчет черной плесени и асбеста в стенах, но никто не жаловался. Попасть на курс ФБР для судебного художника было все равно что выиграть джек-пот.

В первое утро мы начали в 8:30 со знакомства – снова я была единственной сотрудницей Бюро в комнате, полной копов. Но на этот раз я и правда ощущала, что должна кое-что доказать. Все в классе являлись опытными судебными художниками, а я ни разу в жизни не составляла фоторобот. Для этого требуется куда больше, чем просто уметь рисовать, и я знала, что меня будут судить, причем не только студенты, но и преподаватель. Как я буду выглядеть, если, служа в ФБР, не смогу угнаться за остальными?

После знакомства Гэри раздал формы FD-383 и просто сказал действовать. Все в классе достали свои карандаши и сразу взялись рисовать, одна я сидела как замороженная. Я плохо представляла себе, что такое вообще составной портрет. Да, периодически я видела их в новостях, но понятия не имела, как их выполняют.

Я огляделась по сторонам и увидела, что один мой сосед сначала набросал контуры головы, а потом начал вписывать в них глаза, нос и рот; другие сначала изображали отдельные черты, а потом окружали их контуром. Я заглянула в бланк. О, ладно, кажется, понимаю. Это было наше тестовое задание, и надо было просто набросать что-то на листе, чтобы инструктор мог оценить художественные навыки каждого. А со «способом ФБР» будем разбираться позднее.

Дальше шел самый смак – не просто составление портрета, а интервью со свидетелем. Нас учили задавать вопросы так, чтобы свидетель как можно больше говорил сам. Надо было спрашивать, давая ему свободу выбирать слова. Вместо того, чтобы сказать: «Глаза у него какого цвета?» – следовало сформулировать вопрос так: «Что вы мне можете рассказать про его глаза?» Тогда свидетель мог ответить, например: «Близко посаженные, темные, почти черные», а не отделаться одним словом «карие».

На следующей неделе, войдя в класс, мы нашли на каждом столе пластмассовый череп и коробочку глины и следующие несколько дней учились американскому методу лицевой аппроксимации.

Сначала следовало ознакомиться с анатомией человеческого лица. Инструктор велел нам раскатать из глины колбаски; потом мы по одной крепили их к черепу, а он объяснял, откуда исходит каждая мышца и куда прикрепляется. Например, некоторые лицевые мышцы идут от кости к кости, некоторые – от кости к другой мышце, а некоторые вообще никак не прикреплены к черепу.

Курс анатомии был кратким, потому что невозможно запихнуть в голову всю информацию за одно утро. Тем не менее я сделала себе мысленную пометку в будущем вернуться к этой теме; я хотела изучить все кости и мышцы на голове. Как только мы закрепили мышцы на пластмассовом черепе, пришло время их отрывать.

Дальше мы использовали маленькие белые ластики – такие крепят на карандаши – в качестве маячков, чтобы знать, сколько глины наносить на череп. Приклеив их на разные точки на черепе, мы раскладывали между ними колбаски глины. То была техническая часть процесса; художественная наступала, когда требовалось заполнить пустые участки и добиться сходства с человеческим лицом.

Курс лицевой аппроксимации стал для меня чем-то вроде учебы в колледже, которую я толком на себе не попробовала. Я вскакивала с постели за полчаса до начала занятий, бежала в «Старбакс» за мокко и успевала вбежать в класс в последнюю минуту. Дальше меня ждало самое упоительное, что может быть в жизни, – учеба.

По вечерам мы отправлялись в Кают-компанию выпить пива и послушать армейские байки, которые с каждым днем становились все грандиознее, громогласнее и забавнее. Мы спорили насчет черепов, опарышей и снятия отпечатков пальцев с трупа. Я наслаждалась каждой минутой.

4

Я быстро расту

Большинство художников в нашем отделе предпочитали заниматься графической репрезентацией мест преступления и не возражали, что львиная доля работы с портретом достается нескольким избранным. Конечно, так происходило не только в ФБР. Начальство привыкает, что определенные люди выполняют определенные задачи, и к ним обращаются первыми. Я хотела стать одной из таких людей. Я знала, что должна ясно дать понять – я не просто заинтересована в такой работе, но и умею ее выполнять.

Так что я подала голос. Стоило Гэри сказать, как замечательно другой художник отретушировал какую-нибудь фотографию, я охотно соглашалась и добавляла:

– В следующий раз, если появится что-то подобное, можно мне тоже попробовать? Мне очень хочется заниматься этой работой.

Видимо, ему это надоело, и он дал мне попробовать.

Я понятия не имела, кто такой Уайти Балджер, когда начинала работать в Бюро, но очень скоро это узнала. Джеймс «Уайти» Балджер – младший был предводителем большой ирландской банды мафиози в Бостоне с 1970-х до 1990-х годов. Также он являлся информатором ФБР и находился в бегах с 1994-го, когда его куратор Джон Конноли дал ему знать о грядущем аресте. Конноли не только очернил репутацию ФБР, он помог Балджеру избежать поимки, что сильно сердило руководство Бюро. С самого верха поступил приказ: поймать Балджера любой ценой.

Большинство возрастных коррекций по беглецам делается в рутинном порядке каждые пять-десять лет, обычно на годовщину совершения преступления, однако по Балджеру запрос поступал, казалось, всякий раз, только подует ветер. К 2002 году каждый художник в нашем отделе успел выполнить по нему возрастную коррекцию. Теперь пришла моя очередь.

Новая наводка основывалась на том, что кто-то якобы видел Балджера, и художник из полевого офиса ФБР в Джорджии опросил свидетеля, чтобы составить портрет. Он был прекрасно выполнен углем, и я не видела никаких причин, мешавших его опубликовать, но агенту зачем-то нужна была фотографическая версия.

В действительности не имело никакого значения, будет портрет выполнен карандашом, пикселями или чернилами, но чего агент хочет, то он получает, – особенно когда речь идет о Балджере. Уверена, Гэри все это говорил. Но цифровая обработка фотографий в 2002-м была еще в новинку, поэтому реалистичное фото выглядело более «продвинутым». Все это дало Гэри прекрасный повод попробовать новичка на прочность и дать ему – мне – себя проявить. У меня за спиной были годы использования Photoshop, и я отретушировала достаточно морщин и пигментных пятен на фото; теперь надо было, наоборот, добавить их.

В данном случае изменения у Балджера были очевидными, и я использовала то же фото, на котором художник в Джорджии основывал свой набросок. Агент хотел получить портрет как можно скорей, и я отправила его через несколько дней. Он остался доволен результатом, и Гэри это оценил. После этого я стала получать больше заданий по возрастной коррекции и даже некоторые с посмертным ретушированием.

Спустя несколько недель после того, как я отправила снимок агенту, меня ждал сюрприз. Я смотрела телевизор и вдруг закричала: «Это моя ретушь!» Слава богу, у нас было TiVo, и мы смогли отмотать программу назад. Двое агентов ФБР показывали сделанный мной портрет Балджера с возрастной коррекцией. Наверное, это было в «Самых разыскиваемых преступниках в Америке» или в «48 часах», я точно не помню. Но я пришла в полный восторг. Нет, я не стремилась к славе, но правда ведь круто увидеть плод своих трудов по телеку!

Когда крестный отец мафии сбегает с мешком, полным денег, никто не ожидает найти его в скромной двухкомнатной квартирке в Санта-Монике, Калифорния. На момент ареста разница во внешности была потрясающая: хотя множество судебных художников из разных правоохранительных органов делали возрастную коррекцию портретов Балджера, никто не приблизился к его истинному виду. Когда Балджер был молод, у него было удлиненное прямоугольное точеное лицо, и почти на каждом фото он улыбался. Имея только эти снимки в качестве базы для обработки, все мы двигались в одном направлении.

Я была шокирована, когда увидела фото, сделанное при аресте. Казалось, будто его лицо растянули в ширину процентов на пятьдесят! Я даже сделала сравнение в Photoshop, чтобы убедиться. Да, его черты остались на своих местах, но раньше настоящую ширину его головы скрывала пышная шевелюра. Теперь он был лыс и выглядел раздраженным, в отличие от предыдущих фотографий, на которых он жизнерадостно улыбался в объектив.

Портрет Балджера, который сделала я, не был в полном смысле возрастной коррекцией, с учетом того, на какой информации я основывалась. Но он показал, на что я способна в сфере цифровой обработки изображений, и подтвердил, что я смогу самостоятельно выполнять такую работу после окончания испытательного срока.

Имея за плечами несколько возрастных коррекций, но ни одного настоящего «хита», я начала задумываться, что делаю не так. Я имею в виду – почему по ним до сих пор никого не арестовали? Собственно, это единственный способ, по которому мы оцениваем мастерство наших художников. Гэри как никто другой знал, что в судебном изобразительном искусстве огромную роль играет удача. Особенно это касается возрастной коррекции. Чем дольше человек в бегах, тем вероятнее искажения, свойственные памяти, или вероятность, что беглец уже умер и похоронен где-то в безымянной могиле. Тем не менее мне нужен был хит, чтобы доказать всем (и самой себе), что я могу выполнять эту работу.

Летом 1983 года Шэрон Джонстон избили до потери сознания в мотеле в Харрисонберге, Виргиния, и несколько дней спустя она скончалась. Ее бойфренд, Рональд Джером Джонс, был главным подозреваемым. Свидетель видел, как он пинал ее ногами, пока она лежала на полу, – Джонс разозлился, что она украла у него пять долларов.

Последнее фото Джонса, которое мне предоставили, было сделано больше десяти лет назад, кроме того, его несколько раз копировали и сканировали. Будь это после 2010 года, я работала бы с ним в Photoshop с помощью стилуса. Но тогда в моем распоряжении имелась только мышка – не самый удобный инструмент для рисования. Поэтому я взяла кальку, включила световой короб и сделала по фотографии карандашный набросок.

С годами все люди меняются по-своему, но в старении есть некоторые общие принципы. Сила притяжения оказывает воздействие на всех нас, и части лица, которые, как вам казалось, уже никуда не денутся, вдруг начинают «плыть». Первыми уходят жировые прослойки, опускаются щеки и формируются «морщины марионетки» вокруг губ. Поскольку кончик носа состоит из хрящевой ткани, он тоже сползает вниз с течением времени и может увеличиваться в размерах, особенно если вы любите выпить. По этой же причине удлиняются мочки ушей – они состоят только из кожи и хрящей, без кости, за которую могут держаться, так что они провисают.

Достаточно добавить несколько штрихов, чтобы сделать лицо старше, – небольшая припухлость тут, небольшая впалость там, морщины на лбу, «гусиные лапки» и тому подобное. Дальше вступает в действие наше знание человеческой анатомии. Морщины на лице образуются перпендикулярно натяжению мышц. Представьте себе эластичную резинку. Мышцы у вас на лбу натягиваются вертикально, значит, морщины пройдут горизонтально.

Меньше чем через две недели после того, как я закончила с портретом, агент прислал мне имейл: «Мы его взяли». Про Джонса рассказали в «Самых разыскиваемых преступниках в Америке», в разделе «15 секунд позора», и какая-то женщина узнала в нем мужчину, бродившего по ее кварталу.

После завершения обучающего курса меня не сразу бросили в бой. Поскольку я была новичком, ушло еще несколько лет, прежде чем мне доверили самой составлять фотороботы. До тех пор я работала в связке с более опытными судебными художниками и училась у них.

Зачастую для составления фоторобота художнику приходилось прыгать в самолет по первому требованию агента, когда он меньше всего этого ждал, но в тот день мы просто поднялись на второй этаж штаб-квартиры ФБР, где МЭТТ, старший художник, должен был составлять фоторобот по телемосту.

Единственное, что я могу сказать про свидетеля, – он был заключенным. Я не шучу: я искренне не помню, что это был за человек и кого именно он описывал. Все это происходило двадцать лет назад, а я была слишком взволнована, чтобы отмечать подобные вещи.

Представьте себя мухой, сидящей на стене в безопасной затемненной комнате с телеэкранами на стенах. Рядом с вами художник допрашивает человека в оранжевом тюремном комбинезоне, находящегося от вас за тысячи миль, да еще через переводчика. Черт, это было круто!

Там же я впервые увидела, что может пойти не так при составлении фоторобота. Когда происходит нечто подобное, важно не терять спокойствия и рассуждать здраво.

Я наблюдала, как Мэтт работает над расположением и размером глаз на рисунке. Свидетель упомянул большие глаза, и именно их Мэтт изобразил. Но свидетель настаивал: «Больше». Все в порядке, художнику важно слушать, что ему говорят, и агенты всегда подчеркивают, что рисунок в любой момент можно переделать. Мэтт подчинился, сделав глаза заметно более крупными, а потом показал рисунок в камеру.

«Больше». Снова обсуждение, поправки, и перед нами набросок лысеющего мужчины средних лет с огромными выразительными глазами.

– Больше, – требует свидетель через переводчика.

– Больше? – переспрашивает Мэтт.

– Да, – кивает свидетель. – Больше.

Мэтт – опытный судебный художник, он делает составные портреты уже много лет, но я уверена, что в этот момент ему кажется, что переводчик чего-то не понимает, потому что, если сделать глаза еще больше, мужчина на портрете будет выглядеть как кукла.

Однако первое правило судебного художника – рисовать, как хочет свидетель, а не как тебе кажется правильным. Мэтт тактично переспросил через переводчика:

– Больше как: по вертикали или по горизонтали? – одновременно показывая руками, о чем говорит.

Мэтт не спорил со свидетелем, хотя понимал, что рисунок не поможет в расследовании, если у человека на нем будут глаза размером с мячики для гольфа.

Тем не менее свидетель настаивал, и бедняжка Мэтт все-таки нарисовал огромные глаза, хотя портрет получился смехотворным и было ясно, что опубликовать его невозможно. Гэри согласился с этим и сказал:

– Такой мы в газеты не отправим.

И снова – я тогда служила в Бюро лишь несколько месяцев и смогла оценить этот урок значительно позже.

Описание, которое дает свидетель, зависит от множества обстоятельств, а также от эмоционального состояния. Освещение, точка обзора, настроение – все играет свою роль в том, каким преступник ему запомнится. Когда вы в ужасе стоите лицом к лицу с тем, кто может причинить вам вред, вы невольно сосредотачиваетесь на глазах, и они запоминаются вам чересчур большими. Некоторые свидетели помнят только пистолет, который на них наставили, и я их не виню.

Ничто не может подготовить вас к составлению первого фоторобота – надо просто взяться и сделать его. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что оказалась в ситуации, сложной даже для опытного художника. Обычно собеседования, на которых составляются фотороботы, проходят в кабинете для допросов регионального отделения ФБР – то есть там же, где допрашивают преступников. Эти комнаты голые, без всякого декора, без картин на стенах и без окон. Там стоит только два-три стула и стол, зачастую с металлическим кольцом для крепления наручников.

Поскольку Лаборатория ФБР – строго охраняемое учреждение и находится на действующей военной базе, пытаться провести туда посетителя – настоящий кошмар с точки зрения логистики. Если мы участвуем в расследовании в юрисдикции поблизости, то предпочитаем встретиться со свидетелем в офисе шерифа или в департаменте полиции. В противном случае приходится пользоваться полевым офисом ФБР, как и было в мой первый раз.

Как правило, на составление фоторобота уходит два-три часа, и такие встречи принято планировать на утро или на послеобеденное время. Люди быстро теряют интерес к расспросам полицейского, когда у них начинает урчать в желудке или приходит время забирать детей из школы.

В данном случае все было еще хуже: муж и дети свидетельницы приехали с ней и собирались ждать ее перед допросной. У меня детей нет, но я прекрасно помню, как сама была ребенком. Сидеть перед кабинетом после целого дня в школе – да это же просто кошмар! Я беспокоилась, что мать будет торопиться и постарается как можно скорее отделаться от меня.

Она сидела в своей машине, когда заметила мужчину, быстро шагавшего по парковке. Позже, услышав, что произошло ограбление, она поняла, что, скорее всего, видела преступника.

Наше собеседование началось на хорошей ноте, но спустя полчаса свидетельница заявила, что ей надо идти – прямо сейчас. К тому моменту у меня был только схематический набросок. Обычно с этого начинается подробная детализация и корректирование, но нет, она не собиралась продолжать и хотела ехать домой. В последний момент я еще успела добавить волосы, чтобы получилось более или менее цельное изображение; свидетельница тем временем натянула пальто и взяла сумку.

Весь мой первый опыт показался мне неловким и неудачным, но для свидетельницы и ее семьи это тоже был большой стресс. С другой стороны, мой первый фоторобот показал, как это не нужно делать, и сейчас, оглядываясь назад, я считаю, что самый плохой опыт получила самым первым.

Была глубокая ночь, и я сидела в допросной в штаб-квартире ФБР, готовясь к дистанционному интервью. Я была сильно обеспокоена. Свидетель являлся информатором в продолжающейся «войне с терроризмом», и, честно говоря, я боялась, что он не захочет разговаривать с женщиной.

Но мои страхи развеялись за считаные минуты; он оказался обаятельнейшим парнем, шутил с агентами, сидевшими с ним рядом, и с довольным видом попивал газировку. Он прекрасно говорил по-английски, так что нам не понадобился переводчик, и, судя по его лицу, прекрасно проводил время.

Собственно, он чувствовал себя настолько свободно, что я задумалась, не уловка ли все это. Если информатор выдумывает, наши агенты не купятся на его ложь. Но может, это какая-то двойная игра с их стороны? В то время я не могла сказать этого наверняка, но, по моему мнению, он все сочинил.

Ложные показания – обычное дело для сотрудников правоохранительных органов, и судебные художники не являются исключением. Не все свидетели действуют из лучших побуждений, и не все говорят правду. Но они не рассчитывают, что их попросят описать подозреваемого для составления фоторобота. Оказавшись в такой неловкой ситуации, они могут либо придумать какое-то лицо, либо описать по-настоящему существующего человека.

Придумать лицо куда сложнее, чем может показаться. Зачастую свидетель начинает описывать «подозреваемого» в туманных расплывчатых терминах, так что в результате получается такой же неубедительный портрет. Свидетель волнуется, что рисунок вышел слишком усредненным, и добавляет какую-нибудь черту, чтобы художник не заподозрил подвоха.

– О, а я разве не упомянул, что у него были огромные уши? Да, и такие брови – кустистые, прямо как гусеницы!

Гораздо проще описать лицо, которое ты действительно знаешь. Это может быть приятель, сосед или даже киноактер. «Какова вероятность, что это вообще сработает?» – думает человек. Но когда он видит набросок, сердце у него замирает.

– Погодите, я что, говорил, что у него был нос крючком? Нет, нос у него прямой, и кончик такой… закругленный. Ну и вообще, он до половины прикрыл лицо шарфом. И как я мог забыть!

Теперь свидетель сдает назад, опасаясь, что художник поймет – он рисует Харрисона Форда.

Но больше всего раздражает, когда работаешь над делом и слышишь, как кто-то отпускает шуточки или утверждает, что жертва все сочинила. Через несколько дней после интервью с женщиной, которую похитили и месяц держали в заложниках, я услышала по радио, как двое ведущих потешались:

– Да ладно, кто-то правда верит, что это могло случиться?

– Мне кажется, она все выдумала.

– Готов поспорить, все закончится тем, что предполагаемая жертва получит контракт на книжку и на фильм.

Серьезно, парни? Разве вы не ведете выпуск новостей?

Оказалось, та женщина говорила правду; через пару недель я получила мейл, сообщавший, что похитителей поймали. Ни книжек, ни фильма, ни журнальных обложек – жертве они не были нужны.

Нас всех учили, что мы должны быть готовы рисовать что угодно. Обычно это означает татуировки, бейсболки и одежду, но как-то раз я получила одно из самых странных заданий, какие возможны на нашей работе.

Мальчика похитили, когда ему было пять лет, насиловали и держали взаперти в заброшенной хижине в лесу. Годы спустя полиция задержала мужчину по обвинению в серии сексуальных преступлений против детей; имелись основания считать, что и того мальчика похитил тоже он. Проблема заключалась в том, что мальчик практически не видел своего похитителя, так что опознание ничего бы не дало. К этому добавлялось и время, прошедшее с похищения.

Надо было как-то связать мальчика – теперь уже юношу, – с нынешней серией преступлений. Если он узнает место, где его держали, это может стать хорошей отправной точкой. Однако хижину снесли несколько лет назад.

Полицейские связались с землевладельцем, чтобы узнать, не сохранились ли у него фотографии. Их не было, но он сказал детективам, что помнит ту хижину во всех деталях.

Тогда вызвали меня – для составления «фоторобота» хижины.

Получение общего описания подозреваемого до начала работы над портретом помогает нам подобрать дополнительный референсный материал. Например, детектив может сказать, что свидетель описывает крупного белого мужчину с татуировкой на лице и в бейсболке. В подобном случае я захвачу с собой побольше картинок с татуировками, а также с логотипами спортивных команд.

Про хижину было известно только, что она состояла из одной комнаты и что там была жестяная крыша. Строилась она не по чертежу: ее просто сколотили из разрозненных досок и обшили рубероидом. Я захватила с собой каталоги из строительного магазина и от подрядчиков и вооружилась своими навыками рисовальщицы.

Землевладелец давал мне описание, как при обычном составлении фоторобота, – кстати, память у него оказалась выдающейся. Он описал форму извилистой земляной дорожки, которая вела к хижине, стоявшей на прогалине в лесу. Он был совершенно уверен, что там было одно окно слева от двери и два на другой стене, а также цементное крыльцо, от которого отвалился кусок. Он описал проржавевшую жестяную крышу, трубу от угольной печки и даже рисунок на рубероиде – под кирпич.

Когда я закончила, детектив взял рисунок и понес его юноше, ожидавшему в другом кабинете. Я нетерпеливо мерила шагами комнату, надеясь, что хорошо справилась с заданием. Если парень узнает хижину, это здорово поможет детективам в расследовании.

Десять минут спустя детектив вернулся и, широко улыбаясь, воскликнул:

– Дайте я вас обниму!

Он рассказал, что показал рисунок юноше, не упоминая ничего, что могло бы натолкнуть его на мысли о том происшествии, и услышал именно то, чего ожидал:

– Выглядит в точности как то место, куда меня увезли, когда я был маленький.

Детектив сказал мне, что рисунок помог подтвердить – они преследуют нужного человека, и поблагодарил за то, что я пролетела через полстраны, чтобы сделать его. Мне хотелось бы знать, чем все закончилось, но с учетом характера расследования я не могла спрашивать о результатах. Я знала только имя землевладельца и ничего больше. Личности подозреваемого и жертвы мне не открыли.

В ФБР на первых порах мне многому пришлось учиться, и не все было связано с рабочими обязанностями.

После нашей немногочисленной команды в Хопкинсе мне было непривычно оказаться среди множества художников, которые не все хорошо знали друг друга. Не помогала и организация помещения, где мы работали: каждый сидел в загородке со стенами под два метра. В целом я неплохо вписалась в коллектив, однако быстро поняла, что там принято сплетничать и распространять слухи. Это было похоже на старшую школу – оказалось, то же самое творится и в армии, и в ФБР.

Я старалась не обращать на них внимания, но про БРЕНТА, казалось, болтали все. Он постоянно отпускал шуточки своим громовым голосом, его всегда было слышно с другого конца коридора, и не один коллега предупредил меня, что у Брента «крутой нрав» и он «бросается на людей».

Обычная путаница – из таких получаются смешные сценарии для ситкомов – могла привести его в ярость, и он взрывался. Однажды он устроил скандал, когда кто-то положил ему конверт с письмом на рабочий стол.

– Кто заходил ко мне в загородку? Никому нельзя ко мне входить! Кладите почту в мой ящик, как полагается!

Я уверена, что человек, положивший конверт, хотел сделать как лучше. Это была внутриофисная переписка, которую гораздо удобней передавать из рук в руки, чем кидать в почтовый ящик.

В общем, я сделала себе мысленную пометку никогда не приближаться к рабочему месту Брента. И вообще переписываться с ним по электронной почте.

Сплетни никогда меня особо не интересовали. Я давно поняла: если кто-то говорит тебе что-то нелицеприятное про другого у него за спиной, следующему он скажет то же самое про тебя. Я люблю сама составлять мнение о людях и делать собственные выводы. Вот почему я оказалась совершенно не готова, когда пришла моя очередь и я на собственной шкуре испытала то, о чем меня предупреждали.

Я разговаривала с коллегой в компьютерной комнате, примыкавшей к нашему отделу. Она была маленькая – три на три метра. Дверь в нее всегда держали закрытой, даже если кто-то был внутри, потому что компьютерную строго охраняли. У всех в офисе был от нее ключ, поэтому, если ты хотел зайти, надо было постучать по стеклу, и тот, кто находился в комнате, показывал тебе большой палец – можешь заходить.

В какой-то момент Брент подошел к окну и заглянул в компьютерную. Я большим пальцем показала на своего коллегу, спрашивая одними губами:

– Вам нужен он или я?

Я уже направлялась к двери, чтобы ее открыть, но Брент отошел.

Через несколько минут он снова подскочил к окну, уже явно раздраженный. Прежде чем я успела среагировать, он распахнул дверь и набросился на меня с криками:

– Больше так со мной не поступайте!

– Что? – удивилась я. – В чем дело? Как не поступать?

– Вы знаете как! Не смейте отмахиваться от меня и говорить мне уйти, как будто я тут – пустое место!

Он стоял всего в шаге от меня, вытянув руку и тыча пальцем чуть ли не мне в лицо.

– Подождите! Нет-нет, вы не поняли! – Кивнув в сторону коллеги, я объяснила: – Я показала на него, хотела спросить, с ним вы хотите поговорить или со мной. Я никогда не прогнала бы вас.

– Не надо обманывать, я видел своими глазами! Вы пальцем показали мне убираться отсюда! Никто не смеет так со мной обращаться. Я не потерплю неуважения!

Комнатка была крошечная, с одним выходом, и Брент возвышался в самом центре, перегораживая мне дорогу. Я уже говорила, что он был огромный? Килограмм 120 чистых мышц – не меньше. Я сильно испугалась. Думала, что в любой момент Брент может меня толкнуть, если не намеренно, то случайно, потому что он размахивал руками, как мельница.

Все это продолжалось около тридцати секунд; Брент сердился все сильнее, и его руки мелькали у меня перед лицом. Я пригнулась и пронырнула к двери. Другие коллеги услышали шум и стали выглядывать из своих загородок.

Я бросилась прямиком к Рону и Гэри. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Наверное, они тоже услышали крики Брента, потому что не удивились моему появлению. Страх у меня сменился возмущением. Никогда в жизни мне не приходилось бояться на работе – ни в армии, ни в Хопкинсе, ни даже в кондитерской лавке, где я подрабатывала подростком и несколько раз дежурила по вечерам одна. И уж точно я не собиралась пугаться здесь!

Рон и Гэри оба сказали, что «обо всем позаботятся», но звучало это неубедительно. Тогда я еще не знала, но решение зависело не от них. Его должен был принимать начальник секции, НОРМАН БИН, из верховного руководства.

– Может, мне пойти к нему и все рассказать? – спросила я. – Он должен знать, что произошло, прежде чем решать.

– Не надо, мы сами сообщим.

Не скажу, что это меня устроило. Но я решила подождать и посмотреть, какое ему назначат наказание. Мне казалось, это будет как минимум письменный выговор и, возможно, отстранение от работы на несколько дней. Но мистер Бин решил по-другому. Он всего лишь погрозил Бренту пальцем и сделал устное внушение: «Вот что, Брент, когда работаешь в главном правоохранительном органе в мире, нельзя кричать на коллег и угрожать им. Постарайся это запомнить». Ну или что-то в этом роде.

Конечно, я осталась недовольна и сказала Рону, что это вообще не наказание. Я понимала, что устные предупреждения ничего не меняют – что не записано и не занесено в личное дело, то не считается. Если Брент снова сорвется, это будет восприниматься как его первое нарушение, а не паттерн поведения. Но раз начальник секции решил, так тому и быть.

Теоретически я могла через его голову обратиться к старшему по должности, но побоялась, что это все осложнит: мне не хотелось выглядеть скандалисткой. Другие в отделе тоже испытали на себе гнев Брента, но я, кажется, была первым человеком, кто настоял, чтобы в дело вовлекли начальство. Обычно все пожимали плечами и говорили: «Таков уж Брент».

Если дело начальства ФБР – обеспечивать служащим защиту от враждебности на рабочем месте, то почему никто не хочет поднимать голос? Мне тогда не пришло в голову, что обращение к руководству сделает ситуацию только хуже.

5

Найти пропавшего

– Привет, чем занимаешься? – спросил Рид. Обычно он звонил по утрам, чтобы убедиться, что я добралась до офиса, и просто пожелать хорошего дня.

– Рассматриваю головы в ведрах. А ты?

Повисла пауза.

– Такое не каждый день услышишь.

Тогда я не могла ему это сказать, но я занималась цифровой ретушью фотографий неудавшихся террористов-камикадзе. Они убили себя, но больше, слава богу, никто не пострадал. Чтобы головы не пересохли и не съежились, коронер хранил их в ведре с физраствором – так в воду для цветов добавляют «7UP», чтобы они дольше простояли. Моя работа на тот день заключалась в том, чтобы отретушировать фото для печати. Личности террористов еще не выяснили; полиция обращалась к общественности в надежде получить наводки.

Если закрепить на себе взрывчатку, с телом может произойти несколько вещей. Если взрывное устройство в момент срабатывания находится на груди, получается эффект как в мультике про Хитрого Койота. Все лицо перемешивается – зубы могут оказаться на месте глаз, а нос завернется вовнутрь. В общем, оно превращается в кашу. Если устройство закреплено на спине, как у этих парней, голова отрывается, утаскивая за собой позвоночник. Она превращается в снаряд, рикошетит от стен, и лицо при этом страдает даже больше, чем от взрыва.

Если мои слова прозвучали бессердечно, я этого не хотела. Просто… я ничего не испытываю к мертвым террористам, а они такими и были. К жертвам я ощущаю безграничное сочувствие. Но к этим троим я осталась полностью равнодушна.

К тому же мне поставили предельно сжатые сроки, так что у меня не было времени на размышления и переживания.

Все агенты знали, что эти террористы хотели взорвать местное кафе в рамках более крупной, разнонаправленной атаки. Но никто не знал, остались ли в живых другие члены организации и будут ли еще взрывы.

– Сможете вернуть их нам через день-два? – спросил агент.

– Конечно, – ответила я.

Обычно это очень мало для посмертной ретуши, но ситуация была далека от обычной. Несколько правоохранительных органов работали над опознанием этих ребят, что привело к некоторому… здоровому соперничеству. Агентам не нужны извинения – ты просто работаешь, чтобы удовлетворить их запрос, пусть у тебя и нет времени, чтобы сделать все идеально.

В тот вечер я хорошо поработала над всеми тремя, на следующее утро пришла пораньше и смогла вернуть их агенту через тридцать шесть часов после получения. Я сказала, что портреты вышли не такими детальными, как могли бы, будь у меня больше времени. Но их не собирались рассматривать сквозь лупу – портреты должны были показывать людям, которые могли их узнать.

Через несколько дней личности террористов были установлены, что очень меня обрадовало. С двумя я была больше довольна своей работой, чем с третьим, но у него практически не осталось черепа, на котором держалась бы плоть. Череп раскололся на мелкие части, и голова походила на мешок с мраморной крошкой. Как я уже говорила, это не был обычный случай опознания останков.

А каков же обычный? Сколько таких случаев происходит в США и скольких людей опознают? Раз существуют продвинутые технологии, опознавать должны всех? Или нет?

Давайте представим: в один прекрасный день вы отправляетесь в магазин, но назад не возвращаетесь. Спустя несколько лет в сотнях миль оттуда дети, играя возле ручья, натыкаются на какой-то странный предмет. Немного потыкав в него палками, они понимают, что это череп. Ваш череп. Приезжает полиция, и участок огораживают, чтобы сохранить и без того уже загрязненное место преступления.

Начинается муторная работа по поиску прочих останков. Часть ваших волос попала в птичье гнездо, может, пара зубов лежит на дне ручья. Все части вашего тела, которые не были съедены или расхищены падальщиками, тщательно документируют.

Теперь судмедэксперту предстоит разобраться, кто вы такой; полицию это тоже интересует, потому что все выглядит как убийство. Пока они не установят вашу личность, они не смогут начать поиски убийцы. Конечно, есть база данных пропавших, но прошло столько лет, и заявлений было подано несколько тысяч.

Ваше частично разложившееся тело лежит на столе в морге, его фотографируют и составляют протокол. Судмедэксперту удалось получить несколько отпечатков пальцев, но совпадений по базе нет – отпечатков у вас никогда не снимали. Забираются пробы костной ткани для анализа ДНК, результаты загружаются в национальную базу данных о пропавших без вести. Совпадений опять нет, потому что никто не заявлял о вашем исчезновении.

Возможно, причина в том, что вы часто переезжали и не стремились поддерживать старые связи. Может, родители выгнали вас из дома или вы сами сбежали, потому что они были алкоголиками и наркоманами. А может, это вы были токсичным членом семьи, так что никто не торопился вас искать. Детективы делают все возможное, чтобы установить вашу личность, но это невозможно, если в базе нет данных, которые можно сравнить с вашими останками.

Год или более спустя детектив может запросить лицевую аппроксимацию, и тогда ваш череп окажется у меня на столе. Когда я закончу, я верну его следователю, и ваш приблизительный портрет будет загружен в NamUS – Национальную систему поиска пропавших и неопознанных лиц. NamUS – это правительственный веб-сайт, содержащий информацию по неопознанным останкам и делам о пропаже людей.

Идея в том, что, если член семьи считает, что вы можете находиться среди неопознанных мертвецов, он просматривает галерею лицевых аппроксимаций на сайте – вдруг там попадетесь вы. И это будет очень хорошо, вот только NamUS работает совсем не так, как предполагается.

Изначально он разрабатывался и финансировался не правительством. Сайт начинался как частная база данных, созданная судмедэкспертами для обмена информацией по неопознанным останкам. Дело было благородное, но судмедэксперты – не программисты и не дизайнеры. Интерфейс у сайта крайне неудобный, а функции поиска настолько причудливы, что ими практически невозможно пользоваться. Кроме того, описания изобилуют медицинским жаргоном.

В 2007 году Национальный институт юстиции перепрограммировал NamUS и потратил в год 5 млн долларов (67 млн долларов на текущий момент) на его поддержание через подрядчиков. Однако интерфейс и дизайн сайта так и не изменились. Он не был переделан, чтобы семьи могли искать там своих родных, вводя известные им данные.

Поля вроде «дата и место обнаружения» имеют смысл для судмедэкспертов, которые ведут поиск по своим делам, но для семей они бесполезны. Если родственники знают, где и когда было найдено ваше тело, они не станут вас искать. Поля «особенности состояния» (скелетированное, мумифицированное, со следами деятельности насекомых) или «обнаруженные фрагменты» (не хватает торса, не найдены ладони и т. п.) также не пригодятся семьям, кроме того, они слишком мрачные. Буквальность данных – еще одна преграда для обнаружения совпадений. Семья знает, что вы весили 75 кг, но они не смогут вас найти, потому что в NamUS указано 9 кг – вес вашего скелета.

Когда вы пошли в магазин 1 января 1990 года, вам было двадцать лет. Ваше тело нашли в 2000-м. Но когда именно вы умерли? Вас убили 2 января 1990-го? Или позднее? Это имеет значение. То, что вы пропали в один день, не означает, что вы были мертвы на следующий. Вы могли прожить еще двадцать лет, изменить цвет волос, набрать пару килограммов и лишиться нескольких зубов. А поскольку NamUS не обладает системой алгоритмов, учитывающих эти переменные, крайне маловероятно, что ваша семья вас найдет, потому что база данных не работает с простейшей математикой и не выдаст совпадений.

Еще одна особенность NamUS, которая приводит меня в полный ужас, – это использование неотретушированных посмертных фото. Пускай семья смирилась с мыслью, что вы можете быть мертвы, вряд ли вы хотите, чтобы они увидели вас после того, как вас избили и задушили, или чтобы они узнали, что вы «обмочились в момент смерти», а ваше тело было найдено «сильно разложившимся и объеденным опарышами» возле реки. С учетом этой возможности вы, думаю, предпочтете, чтобы вас вообще не нашли.

У меня был один такой случай, когда тело выглядело просто кошмарно. Кожа слезала с лица лохмотьями, в распахнутом рту кишели черви, а нос почти полностью объели крысы. Честно говоря, я предпочла бы сделать лицевую аппроксимацию. Так я лучше изучила бы структуру лица и добавила черты, которые видела на фото, – бородку и прическу. Однако судмедэксперт отказался отделить голову от тела и зачистить ее. Детектив просил – но получил решительное «нет». Тем не менее я выполнила рисунок, думая, что будет настоящим чудом, если этого человека опознают.

Долгие годы это дело преследовало меня. Может, мне следовало отказаться? Заявить детективу, что это принесет больше вреда, чем пользы? Выйдя в отставку, я решила вернуться к тому случаю и была поражена, узнав, что мужчину все-таки опознали. Еще больше меня потрясло его фото: сходство было очевидным. Слава богу, я не отказалась тогда, потому что мой рисунок помог и личность человека была установлена. Но меня пугало то, что его семья узнала в конце концов, какой страшной смертью он умер.

Возможно, вы думаете «я буду мертв, и мне будет плевать», но так считают не все. Даже в смерти, или, точнее, особенно в смерти, людям важно сохранять достоинство.

И еще одну, последнюю, проблему я хотела бы упомянуть в связи с NamUS: на мой взгляд, нельзя, чтобы сведения о пропавших без вести находились в публичном доступе на государственном веб-сайте.

Прежде чем вы возмутитесь, позвольте мне объяснить. Вам попадается на сайте NamUS профиль некой Мэри Смит, белой женщины двадцати пяти лет, пропавшей в 2019 году в Мэриленде.

Пару дней спустя вам кажется, что вы видите ее на кассе супермаркета во Флориде. Вы вытаскиваете свой мобильный и сверяетесь с фото на NamUS – очень похожа на Мэри. У нее даже такая же татуировка на руке. И что вам делать дальше? Подойти и сказать: «Здрасьте, вас зовут Мэри Смит и вы из Мэриленда?» Предположим, она ответит «да», и что, вы сообщите ей, что она пропала? Звучит как-то глупо, не находите?

Можно, конечно, позвонить в полицию, но зачем? Она спокойно стоит в очереди и никого не трогает. Даже если полиция явится и потребует у нее документы, чтобы подтвердить ее личность, они не смогут силой отправить ее назад в Мэриленд. Максимум они сообщат ее семье, что она жива, ведь у Мэри Смит есть права, и вы не знаете, по какой причине она сбежала из дома. Может, там царил настоящий ад, и она ни в коем случае не собирается возвращаться.

Конечно, все будет совсем по-другому, если Мэри окажется в опасности – как девочки из Огайо, которых держал в заложницах Ариэль Кастро. В таком случае вы, конечно, должны ей помочь, если вы порядочный человек.

Я понимаю, что «В постели с врагом» с Джулией Робертс – это всего лишь фильм, но представьте, как бы вы себя чувствовали, сбежав от мужа-абьюзера и пытаясь начать новую жизнь, пока ваши фотографии демонстрировались бы на сайтах, куда есть доступ у каждого, и сыщики-любители преследовали бы вас? Возможно, именно это происходит с Мэри Смит, и вам лучше оставить ее в покое.

6

Наваждение

Я не люблю фильмы с резней. Они не нравились мне до прихода в ФБР, а сейчас нравятся еще меньше. Больше всего меня возмущают те, где кто-нибудь спокойно вяжет или смотрит телевизор, пока злоумышленник проникает в подвал и перерезает телефонные провода. Вот почему, когда мой муж Рид уезжает в командировку, я сплю на диване внизу с ножом под подушкой, а не в нашей спальне на втором этаже.

– Если кто-нибудь попробует вломиться в наш дом, я хочу знать об этом и оказать сопротивление. Если я буду дрыхнуть наверху, то не услышу, как внизу разбивают окно.

Я всегда была крайне осторожной. Во-первых, потому что я женщина. Хотя я понимаю, что вполне могла бы прогуляться пешком по темной дороге до бензоколонки, если у меня в баке закончится бензин, я никогда не стану этого делать.

Во-вторых, я осознала, насколько уязвима, когда во время военной службы в Испании воры проникли в мою квартиру. Мне было двадцать два года, и я жила в дуплексе недалеко от океана. Это был тихий квартал, населенный представителями среднего класса. Кражи там совершались регулярно, и командующий базы предупредил нас, что, будучи «богатыми американцами», мы считаемся лакомым кусочком для воров.

Как-то я возвращалась домой с ночного дежурства, и, когда вставляла ключ в замок, у меня появилось нехорошее предчувствие. Я отмахнулась от него, но, войдя, обнаружила в своей квартире полнейший хаос. Мне вспомнилось, как в тренировочном лагере нам устраивали «ураган»: это когда командующий решает преподать новобранцам урок командной работы и все в казарме, что не приколочено и не привинчено к полу, летит кувырком. Тут дело обстояло еще хуже. Никогда не забуду, как выглядела моя аккуратная, уютная квартирка после того, как воры закончили с ней, и насколько шокирована была я сама.

Все мои вещи валялись на полу. Стулья были перевернуты, подушки сброшены с дивана, занавески сорваны с карнизов, дверцы кухонных шкафчиков распахнуты, а посуда перебита. Утащили даже мои продукты – только пачка мороженого таяла на полу. Мой приятель предположил, что они искали среди еды мои украшения или деньги. Ха! У меня нечего было красть – я не привезла даже радиоприемника или кассетного магнитофона.

Но это было еще не самое худшее. Я прошла в спальню, чтобы оценить ущерб. Мой матрас валялся на полу, простыни сорвали с постели, ящики тумбочек были выдвинуты, а их содержимое вытряхнуто на пол. Я выглянула сквозь взломанное окно во двор – там на траве валялся топор.

Они взломали окно топором, и кто-то очень худой – может даже ребенок – пролез сквозь решетку, а потом отпер остальным дверь. Будь я в тот момент дома… даже думать не хочу, что могло произойти.

С тех пор я всегда устанавливала в квартирах, где жила, охранную сигнализацию, даже если они находились на верхнем этаже, потому что знала: плохие парни не всегда рассуждают логически и кто-нибудь запросто может решить, что проще забраться наверх, чем проникнуть в нижнюю квартиру.

Я и раньше понимала, что сигнализации небезупречны, а люди, стремящиеся причинить другим вред, с логикой не в ладах. Но теперь, вместо того чтобы читать о таких происшествиях в новостях, я сталкивалась с ними в реальной жизни и видела другую их сторону – ту, которую не показывают по телевидению. Вместо того чтобы рассматривать фото с мест преступления, я разговаривала с жертвами изнасилований – реальными женщинами, рыдавшими, пока я беспомощно сидела напротив, сознавая, что никакие мои слова не исцелят их ран.

Хотя я достаточно успешно справлялась с составными портретами, процесс мне не нравился. Я не стремилась к таким заданиям и с тревогой задумывалась о том, что это может означать. Вдруг я вообще не создана для работы судебным художником?

Я периодически заговаривала об этом с Ридом, и однажды он ответил мне:

– Ты же перфекционистка, верно? Когда ты чувствуешь, что тебе не хватает времени все обдумать, рассмотреть с разных сторон, выверить малейшие детали, ты начинаешь сходить с ума.

Он покосился на меня, словно желая убедиться, что я не схожу с ума прямо сейчас. Я не сходила. По крайней мере внешне.

Потом он указал вот на что (раньше я об этом не задумывалась):

– Ты всегда мне говорила, что в армии не любила живой перевод, но любила транскрипцию. Это ведь похоже, тебе не кажется?

Колесики у меня в голове закрутились. В то время я была переводчицей с русского, и мы занимались двумя видами перевода. Первый был последовательный, во время живого разговора. Тебе надо было записывать то, что ты слышишь, и переводить устно. Во время второго мы слушали запись и переводили с нее – этот вид перевода я и предпочитала. Сначала я делала примерный набросок, слушая запись разговора, потом проигрывала ее еще и еще, пока не получалась точная транскрипция.

В этой работе был ритм: левая рука на колесике, чтобы замедлять воспроизведение, глаза закрыты, чтобы лучше сосредоточиться, правая рука придерживает наушники, а ноги по очереди нажимают на педали, которые запускают или останавливают пленку. Иногда я все слышала четко, иногда люди говорили так, будто у них каша во рту. Но я была достаточно терпелива, чтобы составлять из обрывков цельные реплики, пока не получался нормальный диалог. Это было все равно что складывать головоломку, и восьмичасовая смена пролетала незаметно.

Возможно, именно поэтому мне так нравилось работать с черепами. Это тоже как головоломка: почему одна ноздря выше другой? Почему угол одного глаза опущен, а другого – нет? Почему у некоторых людей есть ямочки на щеках, и можно ли это установить по их черепу?

Тот разговор стал для меня откровением. Я продолжала регулярно заниматься составными портретами. Меня могли в любой момент вызвать для составления наброска, и я не собиралась указывать на другого художника и говорить: «Возьмите лучше его». Но я считала составление портретов лишь побочной задачей, предпочитая сосредоточиваться на моей сильной стороне: лицевой аппроксимации по черепам.

Сейчас все знают, что лица несимметричны. Но одно дело знать что-то, и совсем другое – использовать это знание при построении трехмерной модели. В Голливуде говорят, что некоторые актеры предпочитают, чтобы их снимали «с рабочей стороны» – а это ведь двухмерное мышление.

Если вы посмотрите на себя в зеркало или сделаете селфи, вы можете заметить, что левый глаз у вас расположен выше правого. А еще он кажется чуть меньше. Вот-вот. В чем же причина: может, он сидит глубже правого или глазное яблоко не такое большое? Или яблоки одинакового размера, но орбита – отверстие в черепе, в котором сидит глаз, – меньшего диаметра? Человек может свести себя с ума подобными вопросами, и под «человеком» в данном случае имеюсь в виду я.

Мысли вроде этих не давали мне спать по ночам. Я хотела выяснить все, что можно узнавать по черепам, чтобы делать свои аппроксимации максимально точными. Рид всегда говорил, что, когда ко мне попадает новый череп, я теряю покой. Мы могли сидеть с ним на диване и болтать, но внезапно мой взгляд становился стеклянным, и он спрашивал:

– Ты что, разглядываешь мой череп?

Пойманная с поличным, я признавалась:

– Да, дорогой, но я внимательно слушаю!

Это-то наваждение и породило проект с Фермой Трупов. Уверена, многие хотели проникнуть туда по разным извращенным причинам – но только не я. Я хотела ответов. Запах, мухи и личинки были просто помехами, которые я соглашалась терпеть, что весьма немало для человека, отшатывающегося от непрожаренного стейка.

Планирование заняло у меня несколько месяцев. Прежде всего, надо было собрать команду. Уэйд был одним из лучших экспертов по лицевой аппроксимации. Я знала, какую информацию хочу собрать, но иметь рядом другого судебного художника, чтобы обмениваться с ним мнениями, было просто необходимо. У него также был опыт в 3D-моделировании, что являлось большим плюсом, потому что для сканирования нужно два человека. Кого же еще мне было звать?

Керк считался лучшим строителем моделей в нашем отделе и был признанным экспертом в 3D-печати еще до того, как она распространилась повсеместно. В свое время начальник лаборатории, не имеющий ни малейшего представления об этой работе, решил, что направление 3D-печати следует закрыть. Но после того, как новость об отпечатанном на 3D-принтере пистолете прогремела на всех телеканалах, он быстренько передумал и теперь хвастается Керком и его моделями, когда водит VIP-гостей по отделу с экскурсией.

Поскольку наши отделы находились на разных этажах, мы с Керком раньше не встречались и не имели возможности поговорить. У него был диплом колледжа в сфере моделирования, и он освоил свое ремесло в совершенстве. Я спустилась к нему, чтобы представиться, рассказать о своем проекте и спросить, не согласится ли он присоединиться.

Я объяснила ему, что судебным художникам нужно больше образцов настоящих черепов, чтобы лучше делать лицевые аппроксимации, и что меня посетила идея съездить на Ферму Трупов и заполучить их, и, боже, это будет круто, потому что у них есть доноры и их прижизненные фотографии, которые мы сможем использовать для своих исследований, а потом устраивать тренинги и обучать других.

Я размахивала руками, как делаю обычно, когда волнуюсь, и вскоре заметила, что он как-то странно на меня косится и наклоняет голову набок, как собаки в рекламе корма.

– Что-то не так? – спросила я.

– Нет. Просто я не привык, чтобы люди так страстно рассказывали о своей работе.

Я сразу поняла, что мы с ним подружимся. Он слышал то же самое, что я, когда только пришла в ФБР:

– Сейчас вы полны энтузиазма, но погодите. Станете такими же равнодушными, как все тут.

Неужели эти люди гордились тем, что со временем превратились в бессердечных роботов? Может, им было скучно на их работе, но со мной такого не могло произойти.

Получив согласие от Керка, я страшно обрадовалась, ведь мне хотелось иметь в своей команде единомышленников. Нам предстояла куча работы. Я хотела делать дело.

Теперь в команду требовался фотограф. Большинство судебных художников не из ФБР сами делают фотографии для своих двухмерных аппроксимаций, но у нас под рукой имелись эксперты. Я направилась в фотоотдел, надеясь залучить к нам Джеффа. Он и раньше фотографировал для меня черепа, поэтому представлял себе, как я работаю. К тому же он очень забавный, в работе – настоящий перфекционист, а еще обладает невероятным терпением, которое могло нам понадобиться.

Мы собирались делать по два набора снимков для каждого черепа. Первый – просто череп; потом Джеффу надо было подождать, пока я клеевым пистолетом приклею к нему маркеры. Чик-чик, один череп готов, переходим к следующему.

Потом надо было решить, как мы будем располагать черепа. Когда тебе нужно сфотографировать один череп, ты можешь позволить себе двадцать минут провозиться над его размещением на поворотном столике. Но мы собирались отснять десять черепов в нашу первую поездку, и нам предстояло придумать эффективный способ их крепления.

Каждый череп надо правильно ориентировать на так называемой горизонтальной плоскости Франкфорта – это антропологический стандарт, повторяющий естественное положение головы живого человека. В таком положении верхняя часть внешнего слухового отверстия – дыры в кости на уровне уха – находится в одной горизонтальной плоскости с нижним краем глазной орбиты.

Этот шаг крайне важен. Если череп наклонен под неправильным углом, его форма на снимке искажается. В плоскости Франкфорта делаются все замеры для научных исследований, и она же необходима при лицевой аппроксимации. Когда мы, следуя процедуре, восстанавливаем черты лица, то обязательно придерживаемся Франкфорта. Череп всегда должен располагаться по одному стандарту, иначе наши замеры и результаты аппроксимации будут неверны.

Мне требовался универсальный держатель для черепов, а это не то, что можно пойти и купить в «Хоум Депо»[2]. Керк больше всего любит разные строительные задачи, так что я обратилась к нему. Все черепа разные, и у каждого разное выходное отверстие, через которое крепится позвоночник. Нам было нужно устройство, которое подойдет для любого размера и формы этого отверстия, но не будет содержать металла – он не должен касаться черепа. Каждый череп мы должны были оставить ровно в том состоянии, в каком он был, когда мы приехали. Малейшая царапина на челюсти могла все испортить.

И наконец, нам требовалось что-то вроде вращающейся подставки, чтобы крепить к ней черепа и делать снимки под одинаковым углом.

– И я хочу, чтобы ее высота изменялась. И уровень тоже не помешает, если сможешь его добавить!

– Ничего себе у тебя требования, – суховато заметил Керк, но я знала, что он ничего не имеет против.

Керк сконструировал для нас устройство из нескольких плексигласовых колец, закрепленных покрытыми резиной болтами, которое приделал к штативу для камеры. Мы протестировали его перед поездкой – оно работало отлично. Я была на седьмом небе.

Теперь оставалось решить, как отслеживать, какие черепа уже сфотографированы и какие у них номера в очереди на сканирование. На Ферме Трупов имелась своя система нумерации, но мы не могли ей пользоваться, чтобы никто случайно не узнал личность человека, которому принадлежали останки. Мы могли использовать череп донора, его фотографии и биологический профиль, но доступа к именам не имели. Нумерация черепов начиналась с 001 и далее, номера были приклеены на сам череп и на нижнюю челюсть. Антропологический отдел мог сопоставить номер с личным делом.

Я попробовала несколько компьютерных программ, но предпочла вести учет обычным карандашом на бумаге. Дальше наступило время составления инвентарного списка, где перечислялись все вещи, которые мы брали с собой. В каждом контейнере лежал проверочный бланк, так что мы дважды пересчитали свое оборудование, прежде чем отправиться в путь.

Ничего подобного раньше не делалось, так что нам самим предстояло решать, как проводить исследование. Во второй раз мы запаслись обезболивающим: сканирование, которым занимались Уэйд с Керком, означало долгое стояние на ногах и возню с 3D-сканером в попытке заснять череп со всех углов. Мы с Джеффом возились с фотографиями, а я еще и постоянно наклонялась, поднимая черепа с пола и водружая на штатив.

Итак, команда мечты была собрана, и большой день наконец наступил. Уэйд, Керк, Джефф и я встретились в гараже лаборатории утром в воскресенье, чувствуя себя школьниками, отправляющимися в поход. Еще в пятницу мы погрузили все оборудование в фургон Бюро. После остановки в «Данкин Донатс» за воротами военной базы мы отправились в путь. Девять часов спустя мы въехали в ворота стадиона «Нейленд».

Коллекция хранилась в подвале стадиона, где раньше располагалось общежитие для футбольных команд. По мере роста коллекции там сносили перегородки, чтобы вместить больше черепов. В холле нам в ноздри ударил запах нафталина. Мыши были проблемой, и нафталин требовался, чтобы отпугивать их и не позволять грызть скелеты. Сотни длинных картонных коробок занимали металлические стеллажи от пола до потолка, на стенах висели схемы, показывавшие, каким образом в коробке уложен каждый скелет.

Мы с Уэйдом подошли к черепам, подготовленным для нас, – они были расставлены аккуратным рядком на столе. Сложно описать, что я чувствовала в тот момент. Я никогда раньше не видела столько черепов одновременно, да еще таких разных.

– Боже, только посмотри на эти надбровные дуги!

– Ничего себе! Видел ушное отверстие у этого?

Керк с Джеффом терпеливо ждали у двери, пока мы восхищались, но быстро поняли, что мы можем провести так несколько часов.

– Ладно, ребята, у вас будет куча времени на разглядывание черепов позднее. Давайте-ка пока поужинаем.

На следующее утро, распаковав свой багаж, мы приступили к работе. Мы с Джеффом собирались в одной комнате фотографировать одну группу черепов, а Уэйд с Керком в другой – остальные. Керк сканировал череп и отправлял данные Уэйду. Пока Керк сканировал челюсть, Уэйд обрабатывал полученную информацию, отслеживая, чтобы череп был заснят со всех углов. Он должен был получить «облако точек» – измерения в цифровом пространстве, которые затем превращались в модель для 3D-принтера.

Я использовала плотницкий уровень на треноге и пользовалась лазером, выравнивая череп. Добившись того, что его можно было вращать, не выходя из плоскости Франкфорта, я объявляла, что череп установлен правильно. Во второй день я наткнулась на череп, который никак не могла установить, сколько ни старалась. Я выравнивала глазницы, а в следующий момент понимала, что одно ухо не на месте. Я уже готова была рвать на себе волосы, когда решила заглянуть в папку и посмотреть на фотографию того мужчины при жизни. При виде его лица у меня отвалилась челюсть. Мне повезло, что это был снимок точно в анфас, так что я смогла выровнять цифровые линейки в Photoshop и сделать кое-какие измерения.

Я вернулась к черепу, навела на него лазер, и все стало ясно: левая орбита располагалась выше и была более заглубленной. Возможно, это следовало заметить с самого начала, но подобные вещи непредсказуемы. Асимметрия лица может быть вызвана разной толщиной тканей, а может – особенностями черепа.

Уэйд всегда поддразнивал меня, когда я вытаскивала стеклянные глаза из сделанных мною глиняных голов и вставляла заново, считая, что они выглядели не так, как нужно.

– А может, надо именно так, – смеялся он. – И вообще, от того, что ты их вытащила и засунула обратно, ничего не изменилось.

В большинстве случаев приходилось с ним соглашаться.

Бывало, я пыталась поправить разное положение глаз, а потом по фотографии узнавала, что они действительно располагались несимметрично. Теперь, благодаря нашему проекту, я могла отвечать на критику вроде «у него глаза расположены неровно» уверенной репликой:

– Знаю. Так и должно быть.

Если мы уже в первый день так много узнали, сколько нам еще предстояло? Вдруг мы сможем предсказывать ямочки на щеках или на подбородке? Ямочки на щеках возникают из-за дефекта в мышце – она расщепляется и получается щель. Но что, если дефект мышцы провоцирует что-то на черепе? Или нет? Можно ли по черепу проследить разницу между обычными глазами, как у Тома Хэнкса или Дженнифер Энистон, и более крупными и с тяжелыми веками, как у Стива Бушеми или Леди Гаги?

Долгое время судебные художники действовали наугад, подчиняясь устаревшим руководствам, и пускали в ход воображение, потому что у них не было научных данных, чтобы на них опираться. Наша коллекция референсов не давала ответов на все вопросы, но обещала сильно облегчить художникам жизнь. И ведь пока что мы только поскребли по поверхности того, что нам предстояло изучить!

Судебные антропологи часто критикуют лицевую аппроксимацию; есть несколько исследований, показывающих, что она не работает. Но критики не принимают во внимание заведомое искажение, допускаемое в ходе этих исследований, потому что невозможно повторить обстоятельства, при которых происходят опознания, и причины, по которым они требуются.

В экспериментах добровольцам давали фотографии лицевых аппроксимаций и фотографии лиц. Их задачей было правильно сопоставить аппроксимацию с фотографией живого человека. Совпадения получались лишь в пятидесяти процентах случаев, и исследователи пришли к выводу, что опознание по лицевой аппроксимации – просто случайность. Но это не доказывает, что аппроксимация не работает, а лишь демонстрирует, что она работает не так хорошо, когда опознание проводит посторонний.

Если бы можно было поставить эксперимент, в котором добровольцами были бы члены семьи тех, кто представлен на лицевой аппроксимации, результат оказался бы совсем другим. Причина, по которой я это знаю, – тысячи случаев, когда именно так и происходило. Достаточно увидеть «что-то такое в глазах» или в форме лица – этого уже достаточно.

Очень редко посторонний человек может правильно совместить аппроксимацию с фотографией пропавшего. Конечно, попытки предпринимаются. Киберсыщики часами просиживают за компьютерами, стараясь сопоставить четырнадцать тысяч анонимных наборов останков с двадцатью одной тысячей пропавших из базы данных NamUS. Они надеются, что, приложив достаточно усилий, смогут оказать помощь правоохранительным органам. Однако полиции известно кое-что, чего они не знают. В США не двадцать одна тысяча пропавших, а почти девяносто тысяч. Шанс на то, что кто-то опознает пропавшего, не имея доступа к 75 % заявлений, крайне мал.

Другой фактор, уменьшающий шансы еще сильнее, заключается в том, что и эти девяносто тысяч не статичны. Дело в том, что тысячи полицейских департаментов со всех США ежегодно добавляют в базу данных Национального информационного центра ФБР более шести тысяч новых личных дел. Дело из Флориды вводится в базу, дело из Юты удаляется, дело из Нью-Джерси остается как было. База данных – это живой, дышащий организм, находящийся в постоянном движении.

Когда киберсыщики решают, что нашли совпадение, их приводит в отчаяние то, что полиция, по их мнению, не относится к этому всерьез. Но что полицейские должны делать? Постучать к человеку в двери и заявить:

– Один парень в Интернете полагает, что нашел вашу умершую сестру, может, сдадите анализ ДНК для сравнения?

Но если в полицию звонит человек и говорит: «Я увидел лицевую аппроксимацию в онлайне и думаю, что это моя сестра», он получает со стороны полиции полную и безоговорочную поддержку. Теперь они могут запросить анализ ДНК – ведь потенциальный родственник обратился к ним сам.

Черепа интригуют большинство людей, и я не стану врать, говоря, что являюсь исключением. Черепа все разные. До того как прийти на эту работу, я об этом не задумывалась. Мало кому выпадает в жизни увидеть хотя бы один череп, и у меня нет слов, чтобы описать мои впечатления, когда я оказалась в комнате сразу с двадцатью. Они были разных форм и размеров и отличались друг от друга, как одна снежинка от другой.

В этом-то и таится ключ к лицевой аппроксимации. Мы выглядим по-разному из-за особенностей строения наших черепов. Череп – что-то вроде арматуры для мышц, жира и плоти, которые наслаиваются на них. Если у вас широко расставленные глаза, это потому, что орбиты в черепе удалены друг от друга. Квадратный подбородок? Дело в квадратной нижней челюсти. Широкий нос? Большая назальная апертура.

Всякий раз, когда я провожу занятия на эту тему, кто-нибудь да спросит:

– А откуда вы знаете, как выглядел этого человек?

Я и не знаю. Ни один судебный художник не знает наверняка. Мы основываемся только на имеющейся у нас информации. И надеемся, что сходство будет достаточным, чтобы кто-то остановился, присмотрелся внимательнее и подумал: «Хм, это может быть моя двоюродная сестра Клара, которую я десять лет не видел».

Иногда после опознания мы бываем поражены, насколько велико сходство с пропавшим человеком. Иногда удивляемся, как аппроксимация вообще сработала. Даже простой картинки рядом с заметкой порой бывает достаточно, потому что внимание у людей очень рассеянное. Именно поэтому в «Фейсбуке» добавили чаты, где можно выражать свое мнение или желать кому-нибудь счастливого Рождества. Только чтобы привлечь больше внимания.

ФБР много что делает правильно – и лицевая аппроксимация тоже сюда относится. Это командная работа, и она начинается еще до того, как череп попадает на стол к судебному художнику. Обычно первым делом при обнаружении тела (или его частей) полицейские вызывают на место судмедэксперта. Но он занимается только останками, на которых еще сохранилась плоть.

Если останки полностью скелетированные, вместо судмедэксперта приезжает судебный антрополог. Он оказывается на месте преступления далеко не первым (судебных антропологов в полиции и ФБР куда меньше, чем судмедэкспертов), но рано или поздно скелетированные останки оказываются в его руках.

Следователь по делу о неопознанных останках может работать как в полиции, так и в офисе коронера. Все зависит от юрисдикции.

Затем приходит очередь судебного художника. Как правило, он сам решает, какой метод аппроксимации использовать: трехмерную скульптуру или двухмерный рисунок. Оба метода следуют одинаковым процедурам и протоколам. Выбор зависит от того, какой техникой художник лучше владеет, какие тренинги проходил и знаком ли с новейшими приемами в избранной методике.

Лицевую аппроксимацию часто называют «сочетанием науки и искусства», и это действительно так, если она выполняется верно. Что я имею в виду под «верно»?

Во-первых, человек, пытающийся создать скульптуру, должен обладать продвинутыми навыками рисования и лепки. Перефразируя Эмерсона: «Каждый художник когда-то был любителем, но любителя к черепу и близко подпускать нельзя». Это последний шанс для человека, чтобы его опознали, поэтому, если у художника нет достаточных навыков для создания достоверной лицевой аппроксимации, ему лучше уступить место более опытному коллеге. В конце концов, поток неопознанных черепов не иссякает, так что и на его долю достанется тоже.

Однажды я была на тренинге по Манчестерскому методу лицевой аппроксимации. Все начиналось так же, как на тренинге в ФБР: каждому из нас дали по копии черепа вместе с базовой антропологической информацией, вооружили клеевыми пистолетами и тремя килограммами глины, и мы начали закреплять маркеры глубины мышечной ткани на лицевой части. Но вместо того чтобы положить между маркерами колбаски глины, мы стали лепить мышцы человеческого лица.

Тут я впервые почесала в затылке. Откуда мне знать толщину orbicularis oculi (глазной мышцы)? Была она одинаковой на всем протяжении или местами делалась тоньше? А что насчет другой сфинктерной мышцы лица, orbicularis oris? Почему мы не подкладывали глубокие мышцы лица под поверхностные? Что насчет нервов, желез, жировых отложений? Я старалась изо всех сил, следовала за инструктором, одновременно потихоньку подглядывая за другими художниками в комнате.

Когда мы наложили все мышцы и я отошла на шаг от своей работы, то мне показалось, что череп обрел жизнь и начало проявляться лицо. Но мы еще не закончили.

Теперь мы все должны были взять большой шар глины, раскатать, как тесто для пиццы, и накрыть им лицо целиком. Мы как бы добавляли слой кожи; если из-под него проглядывали маркеры толщины, надо было добавить еще глины, чтобы поверхность выравнивалась по маркерам.

Тут колесики у меня в мозгу снова закрутились, и я задалась вопросом; зачем мы лепили каждую мышцу по отдельности, если в конце все равно ориентировались просто на маркеры глубины? Единственная разница, которую я видела между этим методом и нашим, маркерным, – это больший расход времени и усилий на то, что не влияет на результат. В окончательном виде скульптура все равно базировалась на маркерах.

Я не пытаюсь спорить с анатомом, который лучше знает, какой толщины бывают ткани, обладает большим опытом, научной степенью и знаниями, которых у меня нет. Но у меня имелись причины чесать в затылке, и они же объясняют, почему большинство судебных художников не используют эту технику на практике: она отнимает кучу времени.

К тому же, хотя базовая анатомия лица у нас одинаковая, под кожей мы выглядим по-разному. Это не то же самое, что анатомический рисунок, где все на своих местах и группы мышц четко разделены. Человеческое лицо – это мешанина мышц, связок, нервов, желез и жировых клеток. К тому же следует учитывать анатомические отклонения.

Возможно, вы помните выражение: «Нужно сорок три мышцы, чтобы нахмуриться, и всего семнадцать, чтобы улыбнуться». Ученые не соглашаются насчет количества мышц, но это не имеет значения, потому что не все рождаются с их одинаковым числом. Risorius, одна из мышц, участвующих в улыбке, расположенная в уголках рта, есть не у всех. Кто-то является ее счастливым обладателем, а кто-то нет.

Я понимала, что надо держать рот на замке, но не могла перестать думать и задавать вопросы насчет методов и техник аппроксимации. Так работает не только мой мозг – это общий принцип всей науки.

Я изучала все исследовательские журналы, какие могла найти, знакомилась с самыми современными, научно обоснованными техниками аппроксимации. Я обращалась к антропологам, прося объяснить особенно сложные моменты. Когда я поняла, что пособия, которыми мы руководствовались на тренингах ФБР, устарели, я решила, что должна делиться новой информацией с другими судебными художниками. Я получила от процедурного отдела ФБР разрешение создать веб-сайт о судебном изобразительном искусстве и начала постить статьи и иллюстрации, рассказывающие о том, что я узнавала.

Однако ни одно доброе дело, как говорится, не должно остаться безнаказанным, и очень скоро я почувствовала это на себе.

7

С ног на голову

Летом 2009 года произошло сразу несколько важных событий. Во-первых, Гэри вышел в отставку. Затем нам объявили о реорганизации. Меня, Уэйда и еще троих художников переводили в фотографический отдел. В обмен такое же количество фотографов переходило в отдел графики. РЭНДАЛЛ БОГГЗ, один из художников нашей секции, вообще пропал с работы – как будто растаял в воздухе.

Этому не предшествовали никакие знаки: все мы, однажды явившись на работу, обнаружили, что его загородка пуста. Оттуда исчезло все: компьютер, ноутбук, книги, рисунки – ничего не осталось. Даже в ФБР такое внезапное исчезновение коллеги – случай из ряда вон выходящий. Рон с Гэри не говорили нам, что происходит, хотя мы настойчиво расспрашивали. Он что, заболел? Попал в неприятности? Его уволили? И что, мы следующие?

– Нет-нет, – отвечали они. – Не драматизируйте. Его на время перевели в полевой офис, скажем… по медицинским причинам.

Не знаю, поверил ли хоть кто-нибудь в отделе их уверениям, но я сразу подумала: «Вранье». Причина моего скептицизма заключалась в том, что меня вызывали в офис главного инспектора давать показания об одном инциденте, произошедшем год назад. Я вошла в компьютерную комнату за внешним жестким диском с материалами по проекту «Ферма Трупов», но его там не было. Тут один из коллег вспомнил:

– Я видел, как Рэндалл его унес.

У меня чуть дым не повалил из ушей.

Рэндалл был, мягко говоря, одним из самых неприятных сотрудников отдела. С коллегами он держался высокомерно и пренебрежительно, к начальству старался всячески подольститься и отнюдь не всегда придерживался правды. В каждой организации есть свой Рэндалл, и ФБР не было исключением. В мой первый месяц в Бюро он намеренно унизил меня перед всем отделом, когда я задала вопрос насчет документирования места преступления, сказав:

– Я вам попробую объяснить, хотя вы вряд ли поймете.

Рэндалл не спрашивал разрешения взять жесткий диск и прекрасно знал, что я его не дам. По условиям соглашения с Фермой Трупов доступ к данным могли иметь только те, кто непосредственно участвовал в проекте. Это была я, как инициатор проекта, затем Уэйд, фотограф Джефф, строитель моделей Керк и специалист из юридического отдела, следивший за соблюдением процедур.

Все связанное с проектом находилось на этом диске: сканы черепов, прижизненные фотографии, медицинская информация о донорах, антропологические данные и прочее. Это была «личная информация», а насчет нее у нас очень строгие правила. Прежде чем проект с Фермой Трупов был одобрен, он прошел проверку во внутреннем совете по процедурам, который должен был убедиться, что никакая личная информация о донорах не будет разглашена.

Рэндалл вел собственный исследовательский проект – разработку программы, которая должна была создавать цифровые лицевые аппроксимации автоматически. В нее уже вложили миллионы долларов, но результаты были совсем не впечатляющие. Неважно, насколько различались черепа, аппроксимации выходили практически идентичными. Программа не позволяла добавлять глаза и волосы, поэтому получались лысые оранжевые сонные манекены.

Меня беспокоило – помимо того факта, что он завладел информацией, не принадлежавшей ему, – что Рэндалл может использовать данные с Фермы Трупов для своего ПО.

Как у большинства сотрудников нашего отдела, у меня было за эти годы несколько стычек с Рэндаллом. Я знала, что не стоит идти к нему и напрямую спрашивать, какого черта он похитил исследовательский материал, который ему не принадлежит, и потому обратилась к Гэри.

– У него же есть секретность. В чем проблема?

Мне нравился Гэри как начальник, но Рэндалл был его любимчиком. Гэри часто говорил, какой он «гениальный», и в его глазах Рэндалл не мог совершить никакой ошибки. Я пыталась донести до Гэри, что Рэндалл нарушил правила, установленные юридическим отделом, но Гэри продолжал твердить:

– У него есть секретность. С чего ты поднимаешь шум?

Я страшно разозлилась, что он меня не слушает.

– Гэри, дело не в этом. Это правительственный договор со сторонним подрядчиком. Секретность не имеет к нему никакого отношения.

Но сколько бы я ни настаивала, Гэри отметал все мои доводы.

Тем не менее, поскольку я знала о нарушении, я была обязана доложить офицеру юридического отдела, хотя мне этого и не хотелось. Никогда я не видела этого человека в таком гневе. Он буквально вышел из себя, не веря в дерзость Рэндалла и в то, что это может сойти ему с рук.

Дальше все ушло наверх, и в нас полетели рикошеты. Меня целый рабочий день допрашивали в офисе инспектора, и это был крайне неприятный опыт. Хотя я знала, что не являюсь предметом расследования, мне неоднократно напомнили, что это может измениться в зависимости от того, что выйдет на свет. Последний вопрос, который мне задали, звучал так:

– У вас есть доказательства, подтверждающие ваше заявление?

О да, они у меня были.

Я всегда забываю вовремя чистить электронную почту, поэтому у меня сохранилась вся переписка с Рэндаллом насчет возврата жесткого диска, где он презрительно отвечал мне, что я ему не босс. В конце концов диск он отдал. Но каковы, по-вашему, были шансы, что Рэндалл правда стер скопированные файлы со своего компьютера, как обещал?

В одном я была уверена – реорганизация не имела никакого отношения к Бренту или притворной заботе начальства о моей безопасности во время его яростных вспышек.

Он мог по нескольку раз в день заходить в графический отдел, хотя его работа не была связана с нами: он сидел в отделе моделирования этажом ниже. Большую часть времени он простаивал у стола своего приятеля, который располагался на расстоянии вытянутой руки от моего. Несколько раз я обращалась к Гэри с просьбой ограничить присутствие Брента в нашем отделе и велеть ему оставаться внизу.

– Гэри, он постоянно торчит у нас, хохочет и отпускает свои шутки. Он так орет, что даже наушники не спасают. Я не могу сосредоточиться, когда он заглядывает мне через плечо, потому что боюсь, как бы он опять на меня не набросился.

– О, я уверен, он ничего такого не сделает. Он понимает, что должен быть осторожен, тем более сейчас. – Он имел в виду, когда у него снова неприятности.

Спустя год после стычки в компьютерной комнате я была в мастерской с Керком – готовилась к нашей следующей поездке на Ферму Трупов. Я разговаривала по телефону с офицером юридического отдела, когда Брент вошел и сел на свое рабочее место – вроде как собираясь заняться делом. Минуту спустя я увидела, как он напоказ барабанит пальцами по столу и громко фыркает. Я оглянулась на Керка, словно спрашивая его: «В чем проблема?»

Керк закатил глаза и сказал:

– Просто игнорируй его.

Я подумала, Брент недоволен моим присутствием, но мне не хотелось выглядеть как параноик. Не обращая на него внимания, я закончила звонок и ушла.

Как оказалось, я не была параноиком. На следующий день сверху спустили мейл, где всем нам напоминали, что мы не должны делать длительные личные звонки с телефонов коллег. Руководство ненавидит обращаться к провинившемуся сотруднику напрямую – вот почему мейл был адресован всем в отделе. Я могла поставить месячную зарплату на то, что Брент пожаловался на меня начальнику, и я знала, что должна отреагировать. Если не объясниться, на ежегодной оценке мне могут поставить в вину, что я «плохо контактирую с остальными».

Я написала ответ, объяснив, что звонила по общему телефону, висящему на стене, а не с аппарата коллеги, что звонок был рабочим и что я постаралась завершить его как можно быстрее. Я поставила в копию Керка и Брента, поскольку только они присутствовали тогда в отделе.

Не прошло и минуты, как Брент мне ответил: «ХВАТИТ ВРАТЬ. Или нам надо встретиться лично?» Это не было похоже на приглашение спокойно все обсудить, как заведено у взрослых людей. Казалось, мы в школе и он грозит поколотить меня на переменке. Но была пятница, а в понедельник я уезжала на недельный курс по судебной антропологии. Я заранее спланировала, что уйду домой пораньше, потому что вечер выдался чудесный, и уже мечтала, как целую неделю буду заниматься черепами и слушать лекции. Я не хотела портить себе настроение.

Очевидно, отсутствие реакции от меня только распалило Брента, потому что через четверть часа он пинком распахнул дверь графического отдела и рванулся к моему рабочему месту.

– Где Бейли? – орал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Когда ему сказали, что я уже ушла, он проревел:

– О да, пораньше уволокла свою трусливую мелкую задницу, да?

Брент очень гордился своими гигантскими габаритами и любил всех ими запугивать, но очень скоро ему предстояло за это поплатиться.

– Вообще-то, нет. У нее был заранее проставлен отгул на полдня.

Вся эта драма разворачивалась, пока я ехала домой, так что, когда у меня зазвонил телефон, я понятия не имела, чего ожидать. Я ответила, и глухой голос рявкнул в трубку:

– У тебя проблемы. – Потом раздался щелчок, и линия отключилась.

Какого черта?.. Без очков я не видела, с какого номера звонили, поэтому нажала на повтор, и трубку взял Брент. Ох, только не это! Я сразу же сбросила звонок.

Я забыла о нем, стоило мне выйти за двери, но он все-таки добрался до меня. Когда тебе угрожают на работе – это одно, но приставать ко мне еще и в свободное время – это уже за гранью. Я не собиралась мириться с этим дерьмом и понимала, что, если пройдет неделя, руководство снова заметет все под ковер.

Я развернулась на 180 градусов и поехала назад в офис, где прямиком прошла в кабинет Гэри. Он сразу понял, почему я тут. Пожав плечами, Гэри сказал:

– Не знаю, что я могу с этим сделать. Рона нет. Ты всегда можешь пойти к мистеру Бину.

Он был начальником секции, следующим в цепочке командования и тем самым человеком, который год назад ограничился устным выговором Бренту. Наверняка Гэри понимал, что я пойду дальше, потому что он знал меня. Я ни за что не оставила бы этого так. Либо руководство что-то сделает с Брентом, либо я сама.

Дверь кабинета мистера Бина была открыта, поэтому я заглянула и увидела, что у него сидит начальница отдела персонала нашей секции, ФЕЛИЦИЯ ГРЮЭЛ.

– Все в порядке, Лиза, входите, мы уже закончили.

Фелиция поднялась, собираясь уходить, но я сказала:

– Возможно, вам стоит остаться.

Это был вопрос как раз из сферы управления персоналом. Я не хотела все чересчур драматизировать, поэтому постаралась изложить свою версию коротко и спокойно. Я сделала глубокий вдох и начала:

– Несколько раз за последние два года я подвергалась вербальным и физическим угрозам со стороны коллеги, и я требую, чтобы этому был положен конец.

Теперь все их внимание было приковано ко мне.

– Объясните подробнее. Кто этот коллега? – спросил мистер Бин.

Кажется, он не удивился, услышав имя Брента. Начальника Брента вызвали в кабинет, и я еще раз все повторила. К счастью, все они выглядели шокированными и обеспокоенными. Я уже привыкла, что от меня отмахиваются, когда я пытаюсь поднять важный вопрос, – например, о моей физической безопасности.

После того как я вернулась с курса по антропологии, меня вызвал мистер Франко, начальник мистера Бина. Ого! Я уже не знала, не попала ли сама в неприятности; меня не было в офисе целую неделю. В нормальных условиях, когда приходишь в кабинет большого начальника, он сидит за своим большим дубовым столом, а тебе указывает на шаткий стульчик с другой стороны. Но не в этот раз. Мистер Франко поднялся и поприветствовал меня, пожал мне руку и сел со мной рядом.

Наверняка где-нибудь на странице 101 в правилах обращения с персоналом, которые он держал под рукой, рассказывалось, как демонстрировать подчиненным дружелюбие. Особенно тем подчиненным, которые могут тебя засудить.

– Расскажите мне все.

Когда я закончила говорить, то заметила, что у него на щеках так и ходят желваки. Да, с таким человеком шутить не стоит. Он заверил меня, что разберется и Брент больше не будет никого запугивать и досаждать другим сотрудникам.

Мне так и хотелось сказать моему начальству «я же вас предупреждала», но, какое бы наказание Брент ни понес, его оказалось недостаточно, чтобы положить конец его вспышкам.

Кроме того противостояния с Брентом, все остальное в реорганизации меня только порадовало. Наглядные доказательства и документирование мест преступлений остались за графическим отделом, а дизайн и лицевые аппроксимации отошли к отделу фотографии. Количество черепов, поступавших в лабораторию, росло по экспоненте. Раньше в год мы делали две-три аппроксимации, но теперь у нас с Уэйдом хотели узнать, справимся ли мы с десятью-пятнадцатью. «Вас это устроит?» – спросили они. Да вы шутите! Мы были в восторге.

Я приложила много усилий, чтобы завоевать себе репутацию специалиста в сфере лицевой аппроксимации, прежде чем Уэйд пришел в наш отдел. Он был хорошо известен в среде судебных художников и считался экспертом. Но если кто-то ожидал соперничества между нами, он просчитался. Мы стали единомышленниками, а не противниками. Теперь у меня был коллега, столь же увлеченный черепами и лицевой аппроксимацией, как я. Я могла вбежать в его загородку и воскликнуть:

– О боже, Уэйд, ты только посмотри на шиловидный отросток у этого парня!

Уэйд, в свою очередь, сразу сообщал мне, когда к нам поступал новый череп с каким-нибудь редким отклонением вроде лишнего зуба или незакрытого черепного шва.

Мы в отделе стали лучше ладить между собой, потому что рассадка изменилась: мы работали в общем помещении и имели возможность ближе узнать друг друга. Теперь мы обменивались шутками за работой, обсуждали новости или голливудские сплетни и вместе обедали в кафетерии академии. Я начала ощущать тот же дух товарищества, что царил в Хопкинсе.

Начальник, руководящий группой старших художников с выдающимися послужными списками, может спокойно почивать на лаврах. Просто передаешь работу своим подчиненным и ни о чем не беспокоишься. Именно так Гэри и поступал, и когда он ушел, мы ожидали, что все останется по-прежнему. Обычно такие позиции заполняются кем-то из своих, и мы рассчитывали, что один из художников займет его место.

Мы сильно удивились, когда на должность назначили ГАРРИ ДАННА, но в целом ничего не имели против. Он знал нас всех много лет, мы вместе работали и вместе ездили в командировки, так что он прекрасно знал, на что каждый из нас способен.

Мы с Гарри раньше неоднократно выезжали на места преступлений и всегда находили общий язык. Один случай запомнился мне особо: мужчина проник к женщине в дом и долго дожидался ее там, собираясь изнасиловать. Шокирующим тут было то, чем все закончилось.

У нее была винтовка, и она, видимо, услышала снаружи шум; в двери, ведущей из спальни в коридор, остались отверстия от пуль. Я сразу представила себе, как нападавший схватил винтовку за дуло. Очевидно, он вырвал оружие у нее, и женщина осталась беззащитной. Судя по фотографиям, она отбивалась изо всех сил, но он загнал ее в ловушку в собственном доме.

Мы сидели за ланчем и обсуждали это дело с агентом, когда он сказал:

– Сигнализация могла бы спасти ей жизнь.

Это было невероятно грустно. У нее не было причин думать, что ей нужна сигнализация. Она жила в уютном районе, знала всех соседей, и они всегда присматривали друг за другом. Район был безопасным, и преступления там случались крайне редко. Многие даже оставляли свои дома незапертыми.

Но ведь никогда не знаешь, кто ходит по улице. В данном случае это оказался человек, освобожденный по УДО, который остановился у брата, жившего по соседству. У него имелась история преступлений на сексуальной почве, включая попытку убийства, и всего через неделю после выхода из тюрьмы он напал на новую жертву. Он изнасиловал ту женщину, перерезал ей глотку, а потом испражнился на ковер возле ее тела.

То дело по-настоящему меня потрясло. Мы с Гарри остановились в маленьком отеле, который мне не нравился, потому что двери открывались на улицу. Я была в расстройстве после того, как зарисовала место преступления, и, хотя говорила себе, что это смешно, на всякий случай подперла дверь своего номера стулом. Я не собиралась рассказывать об этом никому на работе, потому что меня наверняка начали бы дразнить за такую тревожность, и Гарри тоже не хотела говорить. Но на следующее утро за завтраком он сказал мне, что сам так сделал.

Рэндалл был единственной ложкой дегтя в бочке меда. Когда он вернулся из своей отлучки – где бы он ни был, – его перевели к нам в отдел фотографии. Ему это понравилось не больше, чем нам, и через несколько месяцев он сумел договориться о переводе обратно в графику. Никто из нас не собирался с этим спорить.

Годами я слышала, как про Рэндалла говорили, что он вроде тефлона – никакие прегрешения к нему не цепляются. Когда мы с коллегой увидели, как Рэндалл расцеловывается с начальницей из главного офиса и обнимает ее, мы, мягко говоря, удивились. А когда нас вызвали на ковер и жестко приказали «забыть, что мы видели», нас это напугало. Господи боже! Мы предпочли бы не видеть вообще ничего.

За несколько лет до реорганизации Гэри вызвал меня к себе в кабинет поговорить о тренинге по отображению лиц. Я была руководительницей программы, что в переводе означало – я отвечаю за составление методичек и учебных материалов, поиски помещения, сотрудничество с отделом обучения, отбор заявлений от потенциальных студентов и тысячу других вещей, которые необходимо организовать, чтобы четырнадцать учащихся из разных стран приехали к нам на трехнедельный курс.

– Мы собираемся реорганизовать программу, – сказал Гэри. – Убираем лицевую аппроксимацию и посмертные изображения. Надо больше сосредоточиться на фотороботах и добавить технику ведения собеседования со свидетелем и дачу показаний в суде. Еще я хочу привлекать больше сотрудников ФБР. Я уже говорил кое с кем в академии, и она с радостью согласилась. Можешь скоординировать свое расписание с ее планами и подыскать других инструкторов для следующего тренинга?

До него оставалось лишь несколько месяцев, но я не колеблясь ответила: «Да». Мы уже обсуждали эту тему, и я видела, что Гэри настроен решительно.

Лицевая аппроксимация всегда была интересной составляющей курса, но с течением времени мы начали понимать, что тренинг приносит больше вреда, чем пользы. Правильно говорят, что «недостаток учебы – опасная штука», потому что требуется куда больше недели, чтобы получить достаточные навыки в такой непростой области, как лицевая аппроксимация.

Студенты тоже оставались недовольны: их знакомили с очень любопытной техникой, но они знали, что в реальности вряд ли ее когда-нибудь применят. Большинство тех, кто приезжал к нам учиться, работали одновременно в государственных и местных правоохранительных органах и большую часть рабочего времени занимались составными портретами. Каждый судебный художник мечтает когда-нибудь подержать в руках череп, но могут пройти годы, прежде чем это действительно произойдет.

Деньги тоже имели значение. Приглашенные инструкторы брали дорого, и ставки каждый год повышались. Может, у ФБР и много денег, но к моменту, когда они доходят непосредственно в отделы, от них остаются сущие крохи.

Переформатированный класс по изображению лиц имел огромный успех. Мы вернулись к корням: готовили художников к работе, которую они делают ежедневно, а кроме того, добавили больше занятий по техникам интервьюирования и по даче показаний в суде. Начальство было довольно сокращением расходов, а мы могли больше использовать наших внутренних экспертов.

Техники проведения интервью преподавал психолог из поведенческого отдела ФБР – того самого, который показывают в «Молчании ягнят». И да, этот отдел действительно находится в подвале под кафетерием. Первое, что приветствует вас при входе, – манекен Энтони Хопкинса в оранжевом тюремном комбинезоне и кожаной маске, сидящий в клетке. У него при себе банка венецианской фасоли – не помню точно, держит он ее в руке или она стоит на полу. В любом случае это очень забавно. Один из агентов сказал мне, что это был подарок Академии от группы студентов.

В обучении мы используем весь арсенал ФБР – в нем участвуют даже статисты из программы подготовки агентов, изображающие свидетелей на занятиях по ведению интервью. Если студент в ходе собеседования ведет себя резковато, статист действует как реальная жертва: может отвернуться, замкнуться, даже заплакать. Если студент поправится, актер отреагирует соответственно, возьмет себя в руки и закончит описание.

Мне удалось выбить для нас те же допросные, которые используют агенты, и студенты проводили собеседования под видеокамерой. Потом они могли пересмотреть записи и вместе с психологом обсудить, какие ошибки совершили и как не допускать их в дальнейшем. Мы даже разыгрывали судебный процесс, на котором реальные адвокаты ФБР подвергали студентов перекрестному допросу по поводу портретов, сделанных ими на основании свидетельских показаний.

Составлению портретов студентов обучал Уэйд, у которого было в этой сфере больше двадцати лет опыта. Мы с ТЕДОМ изображали свидетелей во время интервью, а также помогали студентам с тонкостями рисования.

Во время, свободное от занятий, я носилась между академией и лабораторией, туша пожары, которые неизбежно возникали. Обычно это метафора, но как-то раз, явившись с утра в Академию, мы узнали, что в здании и правда был пожар, так что мы не могли воспользоваться своей аудиторией. Я, Уэйд и Тед спешно бросились перетаскивать учебные материалы в другое помещение – с трудом, но мы успели закончить до прихода студентов.

Я очень радовалась развитию проекта с Фермой Трупов. Когда мы начинали, нам предоставили пятьдесят черепов, но со временем количество донорских черепов, доступных для исследования, стало быстро расти. На конференции по судебной антропологии я познакомилась с одним из директоров Фермы, и он сказал мне, что теперь они запрашивают больше фотографий. Они получали снимки доноров из начальной школы, старшей школы, колледжа, со свадеб и даже пятидесятилетних юбилеев. Это означало, что мы можем изучать не только лицевую аппроксимацию, но и совершенствовать технологии возрастной коррекции.

С обучающим материалом, собранным на Ферме Трупов, мы могли основать собственный курс по лицевой аппроксимации в Академии ФБР. Мы с Уэйдом собирались его вести; как и тренинг по составным портретам, он был бы бесплатным для сотрудников правоохранительных органов.

Курс должен был стать революционным. Раньше (на старом тренинге ФБР) времени хватало только на то, чтобы продемонстрировать базовые техники лепки на одном черепе, без прижизненных фото и глубокого анализа. На трехнедельном курсе, посвященном исключительно лицевой аппроксимации и посмертному изображению, студенты могли поработать с шестью, восемью, а то и больше черепами. К тому же в их распоряжении была вся остальная коллекция для изучения.

Наша идея набирала обороты. Когда я узнала, что команда из университета в Шотландии приехала, чтобы отсканировать нашу коллекцию спустя год после нашей первой поездки на Ферму, я пришла в восторг. Когда я только задумала наш проект, на меня частенько посматривали косо – в ФБР и не только. Люди не понимали, зачем это нужно. Может, они думали: «Если это такая хорошая идея, почему она никому не пришла в голову раньше?» Но теперь, когда нами заинтересовались университетские исследователи, я чувствовала, что двигаюсь в верном направлении.

Я не пессимист, но все шло так хорошо, что я начала тревожиться. Не происходит ли чего-нибудь, о чем я не знаю? Что творится у меня за спиной? Не рухнет ли с неба камень мне на голову? С момента реорганизации прошло полгода, и жизнь в фотографическом отделе была прекрасна.

У меня была лучшая в мире работа, потрясающие коллеги и, вишенка на торте, окна! За всю предыдущую карьеру у меня в кабинете никогда не было окон. Я вечно сидела в сырых подвалах или темных комнатах с цифровыми замками в зданиях без окон за забором с колючей проволокой. Теперь же я могла, сидя за столом, с довольным видом любоваться оленями, которые паслись на лужайке перед лабораторией, пока у меня над головой пролетали вертолеты со спецназовцами в боевой амуниции. Я была совершенно счастлива.

8

Пропасть отчаяния

Пока я, служа в армии, работала в Агентстве Национальной Безопасности, командование вдалбливало нам в головы, что мы никогда никому не должны называть свое место работы.

– Если будут спрашивать, отвечайте, что работаете на правительство.

Естественно, всякий раз, слыша такой ответ, люди делали понимающее лицо и говорили:

– Значит, ты в АНБ.

Проще было сказать, что я работаю в кондитерской, чем притворяться, что не имею отношения к главной в мире секретной шпионской службе. Я и правда подростком работала в кондитерской Рассела, так что о сладостях могла рассуждать сколько угодно. Я наизусть знала все разновидности шоколада и прекрасно могла объяснить, чем отличается итальянская нуга от американской, из арахиса.

В ФБР инструкции для такого рода ситуаций были не менее расплывчатыми. По сути, их не существовало. Мы могли представляться служащими ФБР, но не должны были «подчеркивать это» – понимайте как хотите. Только в 2012, через восемь лет после запуска «Фейсбука», ФБР опубликовало очень размытую и не особо полезную инструкцию по ведению соцсетей. Там не было ничего конкретного, никаких жестких правил, никаких «гвоздей, чтобы повесить на них свою шляпу». В инструкции говорилось, что надо «выбрать надежный пароль» и «проверить пользовательские настройки». На момент, когда я пишу эту книгу, та инструкция все еще висит на сайте ФБР, потому что ее до сих пор не обновили.

В отсутствие четких правил практически все, включая меня, опирались просто на здравый смысл. В онлайне я никогда не упоминала, что служу в ФБР. Если в новостях всплывала какая-нибудь горячая тема, связанная с ФБР, я держала свое мнение при себе. То же самое касалось политики и религии, да и вообще, самое провокационное, что я публиковала, – это видео моего кота Эйса, сунувшего голову в пакет с чипсами.

Но невозможно затолкать зубную пасту назад в тюбик, если само агентство трезвонит о том, что ты работаешь на него. Я никогда не представлялась служащей ФБР и не рекламировала себя в этом качестве, а вот Бюро – да. У меня брали интервью «Вашингтон пост», несколько онлайновых новостных ресурсов, а мое видео даже опубликовали на канале ФБР на YouTube.

Из-за такого нежелательного внимания посторонние люди начали обращаться ко мне. Нетрудно угадать рабочий мейл человека, когда знаешь, что он из государственной службы. Это наверняка его имя/фамилия (lisabailey? Lbailey? LGBailey?), далее @, аббревиатура агентства (угадайте с трех раз!) и. gov. Поэтому достаточно настрочить мейлы на все варианты этого адреса, и рано или поздно обязательно попадешь на нужного человека. Вот почему ФБР рекомендует не упоминать о своей службе в соцсетях, чего я и не делала – в отличие от самого Бюро.

За три года с момента начала трансляции сериала «CSI: Место преступления» в 2001 году интерес к работе судебных художников, медиков и антропологов прямо-таки взлетел. Все, кто мечтал стать судебным художником, теперь знали, к кому обратиться за советом. Совершенно незнакомые люди звонили и писали мне на работу, спрашивая, не посмотрю ли я их рисунки, не помогу ли устроиться в ФБР или не пришлю ли письменные рекомендации и учебные материалы. Рид описал это лучше всех: «Все равно что звонить в госпиталь и спрашивать, как стать врачом».

Я получала электронные письма от людей, полагавших, что ФБР за ними шпионит, мейлы, где излагались теории заговора, и даже сообщения с угрозами, которые передавала в службу безопасности.

Один мейл особенно меня шокировал, хотя отправили его не мне. Судебная художница на пенсии прислала едкое письмо с критикой верховному руководству ФБР. Она наткнулась на мой веб-сайт о судебном ИЗО – и не одобрила его. По ее словам, сайту не хватало «уважения к профессии» и он позорил всю сферу судебного рисунка. Ее письмо привлекло внимание, потому что она была приглашенным инструктором Академии ФБР и уважаемым членом многих профессиональных организаций.

Я была ошеломлена. И уязвлена. Ту женщину я знала много лет, очень уважала, восхищалась ею и брала с нее пример. Дополнительную неловкость ситуации придавало то, что я считала нас подругами. Но что еще хуже, я оказалась под прицелом у ФРЭНКА ХАРТА. Ее письмо поступило в высший эшелон командования, оказалось у него на столе, и меня вызвали на ковер, чтобы я ответила на ее обвинения.

Это была моя первая встреча с Фрэнком – новым начальником нашего подразделения, и она оказалась малоприятной. В ФБР достаточно лишь намека на непрофессионализм, чтобы на тебя спустили всех собак. До этого я старалась не высовываться, потому что была новичком в отделе фотографии. Но после этого письма все внимание оказалось направлено на меня. И ситуация быстро катилась под откос.

Однажды я была в студии – подготавливала череп для фотографирования. Гарри прошел мимо меня, резко остановился и вернулся. Он встал между мной и фотографом и спросил:

– Чем ты занимаешься?

Это вроде бы было очевидно, поскольку я находилась в студии, а на штативе перед камерой стоял череп, но я ответила:

– Фотографирую череп.

– Угу. Значит, ты сама так решила?

В его голосе прозвучала стальная нотка, повергшая меня в недоумение. Сначала я подумала, что он шутит: это было все равно что подойти к доярке, сидящей возле коровы, и поинтересоваться, что она делает. Очень странно, что ему вообще пришло в голову задавать мне такие очевидные вопросы, когда я выполняла самую рутинную часть своей работы.

– Ну… да. Это для двухмерной аппроксимации. Часть процесса.

Гарри должен был это понимать, ведь он и сам работал судебным художником, но почему-то мой ответ его не удовлетворил.

– Значит, ты вызвала фотографа, определила порядок работы, но ко мне не обратилась?

С какой стати мне к нему обращаться? Я совсем растерялась; над головой у фотографа тоже как будто повис вопросительный знак. Что с Гарри такое? Его требования напоминали требование поднять руку, когда хочешь в туалет, – я была опытной художницей и выполняла свою работу.

– Прости, Гарри. Я не понимаю, что не так. Это стандартная процедура, и мы всегда ей следуем.

– Ты не понимаешь? Или не хочешь понимать?

Я почувствовала, как мои щеки краснеют. Меня распекали, как ребенка, – да еще перед коллегами. Что на него нашло? Это был не тот Гарри, которого мы знали в отделе графики. Это был Гарри с какой-то подспудной целью.

– Так ты… ты хочешь, чтобы я каждый раз обращалась к тебе, когда надо будет сделать фотографии для аппроксимации? – нерешительно спросила я.

– Нет, я просто должен знать, что происходит. Я твой начальник.

У меня в голове крутился очевидный ответ: «Ты и так знаешь, что происходит, потому что сам назначил меня на это дело». Но, конечно, вслух я этого произнести не могла. Я стояла и ждала, что будет дальше и что еще придет ему в голову.

Наконец, решив, что достаточно мне выговорил, Гарри развернулся и ушел. Это была, кажется, пятая двухмерная аппроксимация, которую мы делали с этим художником, и раньше ничего подобного не случалось. Он видел, что я в растерянности, и сочувственно похлопал меня по плечу.

Да что тут происходит?

Гарри позвонили из офиса шерифа: к ним неоднократно обращалась девушка, мать которой пропала много лет назад; девушка настаивала на том, чтобы была выполнена возрастная коррекция. Гарри согласился, хотя делать этого совершенно точно не следовало.

Поймите меня правильно – я вовсе не бессердечная.

При выполнении возрастных коррекций и аппроксимаций начальник собирает необходимую информацию во время первоначального звонка от агента или детектива и на ее основании принимает решение. Он экономит своим сотрудникам время и силы, когда отвечает, что, хотя художники в ФБР – мастера своего дела, чудес мы все-таки не творим. Мы не можем браться за все дела, которые нам предлагают. Бывают ситуации, когда судебный художник ничем не поможет.

В данном случае женщина попала в тюрьму, когда ее дочери было десять лет, но после освобождения домой не вернулась. Сестра встретила ее у ворот тюрьмы, но та настояла, чтобы ее отвезли в мотель, где когда-то арестовали. Прошло несколько дней, она так и не объявилась, и сестра подала заявление о пропаже. Десять лет спустя она по-прежнему числилась пропавшей.

Дочери к тому времени исполнилось уже двадцать, и она настаивала, что с ее матерью что-то случилось, иначе та непременно вернулась бы. Дочь хотела, чтобы была сделана возрастная коррекция – это поможет полиции найти ее мать. Но каким образом? Они ходили в мотель, когда получили заявление о пропаже, но никаких зацепок не нашли.

Все было бы по-другому, если бы ее мать сбежала из тюрьмы, но ее выпустили по отбытии срока. Она отсидела свое и могла отправляться куда пожелает. И если она не желала возвращаться домой, это было ее дело. Может, в этом доме жил ее муж-абьюзер. Может, там таился корень ее проблем и она хотела начать с чистого листа где-нибудь в другом месте. Может, она считала, что дочери будет лучше без нее, или у нее были проблемы с психикой – по тысяче разных причин она могла не хотеть возвращаться домой. Взрослые имеют право сами распоряжаться своей жизнью, и никакая полиция не принудит их вернуться туда, куда они не хотят.

Хотя случай с пропавшей матерью был прискорбным, это не означало, что ФБР следует вмешаться. И полиции тоже. Мы могли сделать возрастную коррекцию, но зачем? У офиса шерифа все равно нет ресурсов, чтобы расследовать дело о пропаже десятилетней давности, особенно если ничто не указывает, что женщине грозит опасность. Мы возвращаемся к тому, с чего начали: взрослые имеют право исчезать.

Я сотворила все, что могла, с единственной имевшейся у нас фотографией матери – сделанной, кстати, при аресте. Будь это дело о побеге, я опиралась бы на наиболее вероятный сценарий: что она скрывается где-нибудь практически без денег – и состарила бы ее соответствующим образом. Но оснований для этого не было, поэтому я предпочла более мягкую и оптимистическую версию. Немного округлила щеки, изменила прическу, добавила чуток косметики и легкую улыбку. Я подумала, что это никому не причинит вреда, так почему не следовать положительному сценарию? В конце концов, это может быть единственное изображение матери, которое получит дочь.

Были летние каникулы, и мне было шестнадцать лет. Я любила старые фильмы и часто пересматривала «Прекрасную купальщицу» 1944 года с Эстер Уильямс и Редом Скелтоном. Это один из смехотворных, но чудесных фильмов эпохи старого Голливуда, где Эстер купается в полном макияже, а Скелтон немыслимым образом появляется в балетном классе в розовой пачке. Скелтон был любимым комиком моего брата Стива, и я, помнится, думала, что ему нравился этот фильм в первую очередь потому, что Стив танцевал в балете, прежде чем пойти в десантники.

В 1970-х быть танцовщиком, особенно когда учишься в старшей школе, считалось позорным. Но никто не посмел бы дразнить Стива. Он не реагировал на подколки, потому что ему всегда было плевать, что другие думают или говорят о нем. В армии он без проблем прошел через учебную часть, посмеиваясь над суровыми методами военной подготовки. «Три месяца на острове Пэрриш были легкотней. Попробовали бы они продержаться хоть денек в балетном классе!»

В дверь постучали. Я открыла и увидела двух десантников и военного капеллана. Я не сразу поняла, что это значит. Скорее я подумала: «Мы же не католики, зачем тут священник? »

– Твои родители дома? – спросил один из них.

Несколько месяцев назад Стив написал нам: «Представляете, вы только что упустили 20 000 долларов страховки! Я едва не свалился со скалы, пока лазал по горам». Вечный искатель приключений, Стив ничего не боялся – даже побывав на волосок от смерти. Он занимался скалолазанием на Гавайях и погиб, когда его нога поскользнулась на мокром склоне.

Гроб был закрытый, и из-за травм мы не увидели тела Стива. Получалось, что в последний раз я видела его, когда он приезжал в увольнение. Он смеялся, начищал до зеркального блеска свои ботинки, поплевав на них, и ел арахисовый M&M’s, оставляя красные напоследок. Вот каким он мне запомнился.

После того как я стала судебной художницей, меня часто спрашивали:

– Почему ты не нарисуешь его портрет, каким бы он сейчас был?

– С какой стати мне это делать? – отвечала я всегда. Мне не хотелось показаться грубой, но эта мысль меня отвращала – и отвращает до сих пор. Мне не нужен Photoshop, чтобы представить моего брата – и в восемнадцать лет, и таким, каким он мог стать к шестидесяти.

Есть целая индустрия художников, которые делают возрастные коррекции покойных, но я не из их числа. Хоть меня и просили бессчетное количество раз.

– Я потеряла ребенка, когда ему было всего девять месяцев.

– Моя дочь умерла в двенадцать лет, не могли бы вы нарисовать ее в свадебном платье?

– У нас с мужем не может быть детей, вы не нарисуете, каким мог быть наш ребенок?

Эти истории разрывают мне сердце, но я ни за что не возьмусь за такой заказ.

Однажды я это сделала и хотя дело не касалось смерти, больше я такого не повторю. Меня спросили, смогу ли я выполнить возрастную коррекцию двух маленьких девочек, сестер. Они были живы и здоровы, но их отец терял зрение и хотел увидеть, как они будут выглядеть, когда вырастут. Я не знала тех людей, но это были друзья друзей, и я чувствовала себя обязанной, хоть и понимала, что ничего им не должна. Я согласилась выполнить заказ в свое свободное время, после работы, абсолютно бесплатно, но действовать надо было как можно скорее, потому что отец быстро слепнул.

Хуже осознания того, что мне следовало отказаться, было то, что произошло после того, как я сказала «да». У моей мамы случился инсульт, из-за чего я несколько недель отсутствовала на работе, спала в больнице на стуле, освобождала мамину квартиру, устраивала ее в дом престарелых, продавала ее жилье и машину… Это был настоящий кошмар. Я предельно вымоталась, морально и физически.

Кроме заботы о маме, мне надо было срочно выполнить тот заказ, прежде чем отец полностью ослепнет. Отступать было поздно: у них не оставалось времени, чтобы найти другого художника. К тому же его услуги стоили бы денег. А еще я дала слово.

Я выполнила заказ вовремя, и жена отправила мне чудесное письмо с благодарностями, но у меня едва не разорвалось сердце, когда я его читала. Я пришла к убеждению, что не должна была вкладывать свои фантазии в голову этого человека. Я всего лишь художник и не имею такого права. Очень надеюсь, он забыл, как выглядели те фото, потому что у него должны были сложиться собственные картинки взрослых дочерей, а не мое видение, выполненное в Photoshop.

Точно так же, как дело о пропавшей матери не должно было попадать в ФБР, не должно было попасть в него и следующее. Гарри поступил звонок – ситуация касалась заложников. Мужчина забаррикадировался в собственном доме и угрожал убить себя, свою семью и всех, кто посмеет к ним приблизиться. Он не называл своего имени, но полицейские полагали, что знают, кто это, – подозреваемый в убийстве, которого разыскивали много лет.

Мне пришел мейл: Гарри приказывал выполнить возрастную коррекцию последней фотографии подозреваемого, сделанной при аресте, чтобы полицейские могли сравнить его с мужчиной, запершимся в доме. О, кстати: на все про все мне давался ровно час. Я дважды перечитала мейл Гарри, чтобы убедиться, что это не галлюцинация, прежде чем пойти к нему в кабинет.

– Гарри, это правда? Они хотят возрастную коррекцию, чтобы опознать этого человека?

– Да. А в чем проблема?

– Это невозможно, и это опасно! Я могу сделать возрастную коррекцию, и она может получиться похожей на того парня в доме, но это не означает, что там правда он. Тот, кто об этом просит, наверное, пересмотрел сериалов и не представляет, как это работает.

– Слушай, я уже им пообещал, поэтому просто сделай.

Я позвонила офицеру и постаралась ему объяснить, что мою обработку НИКАК нельзя использовать в целях опознания. К счастью, это не понадобилось: мужчина сдался сам.

И все равно… подобные вещи были опасны, и они происходили все чаще. Я работала над заданием, которое дал мне Гарри, а потом проходила мимо стола Уэйда и замечала, что он делает то же самое. Мне поручали выполнить презентацию, которая требовалась через несколько часов, а потом я узнавала, что заказчик запросил ее неделю назад.

Однажды Гарри согласился сделать возрастную коррекцию мужчины, который был официально признан погибшим. У меня и без того была куча работы, и я знала, что это бесполезная трата времени и сил – гоняться за трупом.

В конце концов логика одержала верх и задание отменили. Я после работы предприняла кое-какие розыски и узнала, что задание поступило от группы детективов в отставке, которые сформировали сообщество на «Фейсбуке» и хотели постить возрастные коррекции в попытке раскрыть свои «глухари». Или вроде того.

Уэйд, Тед и я начали сравнивать свои записи, чтобы отследить, как часто такое повторялось. И пришли к давно напрашивавшемуся выводу: Гарри был совершенно не готов к руководящей должности.

Он был крайне неорганизованным, ему можно было говорить одно и то же раз за разом – он не помнил. Если он чего-то не знал, то выдумывал, а когда делал ошибки (что происходило чаще и чаще), то сваливал вину на нас. Мы неоднократно слышали, как он говорит в кабинете у Фрэнка:

– Они специально халтурят, чтобы выставить меня в дурном свете.

Но еще хуже то, что Фрэнк ему верил.

Мы знали, что Фрэнк не в восторге от того, что мы оказались в его отделе. На нашем первом общем совещании он заявил:

– Понятия не имею, зачем вы здесь и что вы будете делать, но, похоже, мне от вас не избавиться.

Со временем его «не в восторге» превратилось в откровенную нетерпимость. Мы не понимали ее причин и не были готовы к яду, который на нас изливался. В отделе графики мы были профессионалами, в фотографическом с нами обращались как с непослушными детсадовцами.

Фрэнку нравилось управлять железной рукой, несмотря на то что все его подчиненные были экспертами и не нуждались в ежеминутном присмотре или понуканиях. Отсутствие женщин на руководящих позициях также бросалось в глаза. Все старшие фотографы, которым поручалось документировать улики и выезжать на места преступлений, были мужчинами. Если женщина-фотограф претендовала на подобное задание, ей говорили, что она «будет готова через несколько лет». По мнению Фрэнка, женщины вообще не подходили для такой работы.

Вот как работает судебное ИЗО в ФБР или, по крайней мере, как должно работать: когда агенту ФБР требуется помощь художника, он пишет синопсис дела и отправляет его в специализированную базу данных. Это называется запросом – агент просит содействия от вспомогательной службы. Каждому запросу присваивается номер дела, чтобы все, кто над ним работает, могли в любой момент проверить его прогресс по базе данных.

Все начальники отделов и супервизоры должны быть постоянно подключены к базе; когда поступает новый запрос, компьютер подает им сигнал. Если в момент сигнала сотрудника нет за столом, он увидит значок уведомления, когда вернется на рабочее место. Если он все равно его пропустит, в окне базы данных будет висеть другой значок. Когда агент чего-то хочет, игнорировать это трудно.

Задача начальника отдела – уведомить супервизора нужной группы, который затем передает дело одному из своих художников. Гарри каким-то образом умудрялся постоянно игнорировать запросы от агентов; в данном конкретном случае это был запрос на возрастную коррекцию по делу о преступнике, разыскиваемом на федеральном уровне. Коррекция делалась в рамках рутинного обновления, проводимого каждые десять лет, поэтому не имела срочного статуса, но, черт побери, ее все равно надо было выполнить. Однако Гарри не отреагировал на запрос. Шесть месяцев агент звонил Гарри и писал по электронной почте, оставлял голосовые сообщения и напоминания в базе данных.

В конце концов агент – так и представляю себе, как он скрипел зубами, – написал Гарри в последний раз:

– Мы собираемся снимать новостной репортаж, который будет транслироваться на все Западное полушарие во вторую неделю июля. Любое содействие, которое вы можете нам оказать в рамках подготовки к программе, будет крайне полезным.

Дальше агенту оставалось разве что прилететь в Куантико и возникнуть перед рабочим столом Гарри. В ответ – треск сверчков.

Я ничего этого не знала, пока агент, в обход протокола не написал мне: «Вы можете как-нибудь заставить Гарри ответить на мой запрос, не навлекая на себя его гнев?» Я когда-то уж делала возрастные коррекции для этого агента. Но по стандартной процедуре надо сначала связаться с супервизором, так что он знал – у меня могут быть неприятности.

Я позвонила агенту и дала единственный совет, который могла: «Позвоните Фрэнку». Да, я беспокоилась, что в этом могут усмотреть нарушение субординации – «Как вы смеете утверждать, что Гарри некомпетентен?» Но надо было что-то делать. Не прошло и пяти минут, как я получила мейл от Гарри, валившего всю вину на агента. «Он слал и слал мне письма, а ту прогрессию ты давно уже сделала».

Нет, Гарри, не ту. Я знала, что если укажу ему на ошибку, до добра это не доведет. Агент прекрасно понимал, что происходит, и только это имело значение.

ФБР работает не только над федеральными делами, но также помогает местным правоохранительным органам на безвозмездной основе. Все, чего ФБР ждет, – это письменный запрос, чтобы дать делу ход. После этого делу присваивается номер со специальной аббревиатурой, которая указывает, что оно не федеральное, и этим же кодом дело обозначается в базе данных.

Система обеспечивает, чтобы все дела, попадающие в ФБР, загружались в эту базу, помогающую проводить между ними параллели. Например, в графический отдел может поступить запрос на фоторобот по делу о сексуальном нападении в Виргинии. Если далее окажется, что нападавший – серийный насильник, похожие дела найдутся и в других штатах. Номер дела, начинающийся с буквы, поможет опознать их в системе, и агенты смогут сравнивать дела между собой.

Мы продолжали помогать с местными делами, когда нас перевели в отдел фотографии, но спустя какое-то время я заметила, что на запросах в базе данных отсутствуют кодовые обозначения. Может, Гарри забывает их вводить? Я пошла к нему за разъяснениями.

– В каком смысле номер дела? Это же из офиса шерифа.

– Я знаю. Но в графическом отделе мы всегда присваивали делу номер.

Гарри фыркнул:

– Нет, нам достаточно запроса из офиса шерифа, а он есть.

– Но… тогда его нужно ввести в базу, разве нет?

Гарри проигнорировал мой вопрос, преувеличенно вздохнул и сказал:

– Все запросы у меня здесь.

Он выдвинул ящик стола и достал картонную папку со стопкой писем.

– Довольна?

Вообще-то, нет. Письма, лежащие в папке, означали, что дела, над которыми мы работаем, по базе не отслеживаются. Я попыталась объяснить это ему, но поняла, что ни к чему не приду, и оставила все как есть, – по крайней мере, на время.

Однажды Гарри вызвал меня к себе и сказал:

– Ты должна сдать свой «Блэкберри».

Гэри выдал его мне несколько лет назад, потому что с ним удобнее было выезжать на составление фотороботов и документирование мест преступления. В то время «Блэкберри» был необходим для сотрудников на выездах.

Я спросила:

– Почему?

– Потому что я так сказал.

Потому что ты так сказал? Должна же быть причина!

– Гарри, правда, почему? Мне дадут другой?

– Нет. Ты должна его сдать, потому что он тебе не нужен.

– Нужен! Именно поэтому Гэри его мне и выдал.

Гарри тяжело вздохнул и заявил:

– Будешь пользоваться своим мобильным.

– Но за мобильный я плачу из собственного кармана и не имею права им пользоваться на работе. Для этого есть «Блэкберри».

Конечно, «Блэкберри» никогда не использовались для секретной информации, но они обеспечивали гораздо более надежную связь, особенно в поездках – дело ведь было в 2009-м. Мой мобильный вообще не работал внутри зданий, в отличие от «Блэкберри».

– Я уже сказал нет. Твоего телефона достаточно.

– А Теду и Уэйду тоже надо будет сдать их «Блэкберри»?

– Тебя это не касается! – рявкнул Гарри.

Естественно, и я понимала почему. Их «Блэкберри» оставались при них.

Последствием того, что я больше не владела служебным «Блэкберри», было то что мне пришлось ввести личный номер мобильного в реестр ФБР. Меня это вовсе не порадовало. Не то чтобы кто-то мог воспользоваться им в неблаговидных целях – дело было в принципе. Почему Уэйду и Теду оставили их «Блэкберри», а мне нет?

Потом Гарри нацелился на мой ноутбук – объявил, что он переходит к Теду.

– Но мне нужен ноутбук, когда я выезжаю на составление фотороботов, для этого Гэри мне его и выдал.

– Я сказал, что ноутбук переходит к Теду. И точка.

Тед был в таком же недоумении, что и я. Он редко ездил на вызовы, поэтому ноутбук являлся для него просто еще одним инвентарным номером, за который он теперь нес ответственность. А я-то пользовалась им постоянно! У нас на рабочих местах не было Интернета, и я связывалась по ноутбуку с учащимися с наших курсов. По нему я отправляла наброски фотороботов, когда находилась на выезде, редактировала фотографии и пользовалась еще множеством полезных и удобных функций.

Я не могла использовать личный ноутбук, потому что это запрещалось протоколом. Теперь каждый раз, собираясь на выезд (а предупредить о нем могли буквально за пару часов), я должна была одалживать ноутбук и проходить через все бюрократические препоны со сменой паролей. Неоднократно, находясь при исполнении, я понимала, что не могу сохранить файл или внести изменения, потому что у меня нет нужных полномочий.

Но Гарри и не думал уступать, поэтому я отдала свой ноутбук Теду, который держал его в ящике рабочего стола, пока не вышел в отставку.

Еще одна проблема возникла с ПО для трехмерной графики, которое мы использовали при сканировании черепов. Раньше лицензия на эти программы покупалась сразу на весь отдел графики, но теперь мне нужна была собственная. Гарри с Фрэнком отказывались покупать ее для меня. Мне всего-то требовался так называемый «ключ» – маленькая штучка, похожая на флэшку, которая открывала мне доступ к программам. Они купили ключ для Уэйда, но мне в копии было отказано. Когда я спросила, как мне в таком случае сканировать черепа, они ответили:

– Пусть это делает Уэйд.

Уэйд прекрасно видел, что происходит, поэтому, не жалуясь, сканировал черепа для меня, хотя ему и приходилось отрываться от собственной работы. Мне стало труднее соблюдать сроки, потому что приходилось ждать, пока он выполнит сканирование и для меня, и для себя. Дела по лицевой аппроксимации пылились у меня на столе, если его не было в городе – неважно, уезжал он в командировку или в отпуск. А в конце года Гарри с Фрэнком занижали мне рейтинг, потому что я выполняла не полный объем работы.

Если бы я носила форму с погонами, Гарри, наверное, и их бы у меня отнял. Я потратила десять лет на то, чтобы подняться в ФБР по карьерной лестнице, доказывая, что гожусь для этой работы. Я была опытным судебным художником, а теперь меня отодвигали на задний план, сводя до второстепенного статуса. И я ничего не могла с этим поделать.

Хотя ситуация была нисколько не смешная, Уэйд периодически подшучивал:

– Да уж, Лиза, будь у тебя ключик, с тобой бы так не обращались.

Мне приходилось смеяться.

Спустя год в этом круге ада в отделе стали говорить:

– Если Гарри кричит, значит, у него в кабинете Лиза.

Я не нежный цветок, но мне не нравится, когда на меня орут, особенно без всякой причины. Собственно, это никому не нравится, но я решила сказать об этом особо, потому что в ФБР этого, кажется, не знали.

На меня столько не орали со времен учебной части в армии. Гарри возвышался надо мной, размахивая руками, – при этом из его рта не вылетало практически ничего осмысленного. Вы знаете, что размах рук, если раскинуть их в стороны, равняется вашему росту? Гарри был двухметровый: теперь представьте, что такое два метра размаха рук у вас перед носом. Это было унизительно, неприятно и даже пугающе, а случалось такое все чаще и чаще.

В отделе было двое супервизоров, которые слышали крики Гарри и Фрэнка – стены там не толще бумаги, – и я очень надеялась, что они вмешаются. В ФБР нам всем вдалбливают в головы, что руководство должно придерживаться моральных стандартов и что его обязанность – вмешиваться в случае притеснений. Но они ни разу не вмешались. Они оба были неплохие парни, но на мой случай предпочитали закрывать глаза.

Возможно, вы думаете, что мне следовало сунуть в карман свой iPhone и записать те разговоры. Тогда у меня было бы доказательство, чтобы предъявить мистеру Бину, который не верил, когда я рассказывала ему, как у нас все плохо. Но я не могла этого сделать, потому что использование любых записывающих устройств в здании ФБР запрещено. Запрет был дополнительно усилен после происшествия со служащим несколько лет назад.

Супервизор этого человека постоянно кричал на него и угрожал, а жалобы вышестоящему не помогали. Никто не верил, что поведение супервизора может быть таким отвратительным, и служащий никак не мог убедить начальство в серьезности происходящего. (Это было не в лаборатории, а в другом подразделении, но я усматриваю тут много общих черт.) Так или иначе, этот человек записал один из эпизодов и донес запись до командования, заявив: «Вот доказательство того, что супервизор на меня кричит и угрожает». Наконец командование обратило на него внимание, сразу же было начато расследование и виновника уволили. Догадайтесь, кто это был.

Служащий. Неважно, что запись доказывала факт криков и угроз. Служащего уволили за то, что он в отчаянии воспользовался записывающим устройством, чтобы доказать: супервизор к нему несправедлив.

Больше всего меня потрясло объяснение, которое ФБР дало этому случаю: «Все сотрудники должны действовать в высших интересах… бла-бла-бла, а данный сотрудник нарушил внутренний кодекс ФБР».

Что же насчет супервизора, который кричал и сыпал угрозами? Последнее, что я о нем слышала, – он пошел на повышение.

Помимо того, что Гарри на меня все время кричал, что меня лишили «Блэкберри», ноутбука и ключа, Фрэнк постоянно находил новые способы поставить меня в неловкое положение и унизить.

За несколько недель до перевода в отдел я присутствовала на совещании в его кабинете вместе с супервизорами-мужчинами. Когда он получил ответ на свой вопрос, то махнул в мою сторону рукой и сказал:

– Теперь можешь идти. Скачи, зайчик!

Я невольно вскинула голову, потому что была шокирована и оскорблена. Женщины знают – если попробуешь постоять за себя, тебя объявят стервой, так что на первый раз я не стала реагировать. Пусть все думают, что я – нормальный человек, который не поставит под угрозу федеральное дело из-за глупой шутки. Когда это произошло во второй раз, я встала с каменным лицом и уставилась на Фрэнка. Он усмехнулся, а другие мужчины в комнате заулыбались.

В третий раз я посмотрела Фрэнку в глаза и сказала без тени юмора, добавив руками в воздухе кавычки:

– Я не «зайчик», и я не «скачу».

Я обвела взглядом других супервизоров, давая понять, что не спущу этого просто так. Улыбки исчезли с их лиц, и в кабинете повисло напряжение. Я видела, что Фрэнк в гневе, но была рада, что дала ему отпор. После этого я ушла.

В ФБР всегда напоминают, что ты можешь обратиться к консультанту из Отдела равных возможностей (ОРВ), но в действительности это происходит крайне редко. Об этом могут шепнуть на ушко, пока вы стоите в холле. ОРВ здесь – ругательное слово.

Последнее, чего я хотела, – это обращаться в ОРВ. Я слишком много слышала историй о том, что, хотя обращения должны были рассматриваться в кратчайшие сроки, подобные дела обычно тянулись по много лет. Это означало, что служащему приходится терпеть то же самое поведение, которое привело к обращению; вроде как за него должно было последовать возмездие, но, серьезно, кому вы это говорите?

Ходили слухи, что реорганизацию скоро отменят, и я надеялась, что проблема решится сама собой. Но до этого еще надо было дожить.

9

Тупой и еще тупее

Как выглядит сожженное тело? Ну, некоторые его части похожи на ребрышки-гриль, некоторые – на куриные крылышки барбекю. Знаете, когда кожица надувается, пузырится и становится хрустящей – как нам нравится? Тело выглядит примерно так же. Я увидела это своими глазами в служебной части Смитсоновского национального музея естественной истории, стоя над обугленным трупом.

Если лицевая аппроксимация делается по черепу, это автоматически означает «глухарь» – ведь тело нашли в виде скелетных останков. Обычно до момента, пока череп попадает на стол судебного художника, проходит несколько лет, а то и десятилетие, но в данном случае все было по-другому: мне предстояло делать лицевую аппроксимацию по останкам, обнаруженным всего неделю назад.

Проблема заключалась в том, чтобы найти учреждение с необходимым оборудованием, которое примет обгорелые разлагающиеся останки. Больницы на такое не соглашались, – думаю, в интересах пациентов. Компьютерные томографы предназначены для живых, так что большинство моргов ими не оборудовано. Если патологоанатому нужно заглянуть внутрь трупа до вскрытия, он пользуется рентгеном.

Полицейские долго пытались найти томограф и обратились за помощью в ФБР. У нас его тоже не было, но я вспомнила, что в Смитсоновском он есть – его используют для сканирования мумий и артефактов. Если они не против пропускать через томограф труп тысячелетней давности, то, наверное, и свежий их не смутит. КРИС, один из наших антропологов, обладал полезными контактами в Смитсоновском, и после нескольких звонков обо всем было договорено.

Мы с Уэйдом уже планировали поездку в округ Колумбия и оживленно обсуждали, как это будет здорово. Прежде я один раз успела побывать в Смитсоновском с черепом предполагаемого Усамы и видела служебные помещения, не предназначенные для широкой публики, но, конечно, не присутствовала ни при чем подобном. Это был уникальный опыт, и он открывал для нас массу возможностей в будущем.

И тут, конечно, в двери вошел Гарри.

– Что вы делаете?

– Собираем аппаратуру, чтобы ехать в Смитсоновский.

– Это еще зачем?

– На компьютерную томографию. Обгорелое тело в мусорном баке, помнишь?

– Почему никто мне об этом не сообщил?

Мы с Уэйдом переглянулись. Опять начинается!

– Гарри, ты сам меня назначил на эту работу. Я ставила тебя в копию всех мейлов, которыми мы обменивались, пока договаривались о встрече. Мы с Уэйдом едем на машине, Крис встретит нас там. Все уже условлено.

– У меня нет времени читать ваши мейлы. Я ничего об этом не знаю!

Знал бы, читай ты переписку! Вслух я этого сказать не могла, но понимала, что Уэйд подумал то же самое.

– Кто еще, ты сказала, едет с вами?

– Крис.

– Почему Крис мне не позвонил?

– Не знаю, – ответила я осторожно. – Лучше спросить его. Возможно, потому что более надежно послать мейл и поставить нас в копию, чем перезваниваться со всеми по отдельности.

– Ты что, не видишь, в чем проблема? Никто мне ничего не говорит, а я, между прочим, начальник отдела!

Гарри распалялся: он начал ходить из стороны в сторону, заговорил громче и явно собирался выплеснуть на меня свой гнев.

– И зачем вообще вам понадобился Крис?

Ошеломленная, я ответила:

– Потому что так надо. Консультация с антропологом – часть нашей работы.

– Но я должен знать о таких вещах!

– Что именно ты хочешь знать? Ты имеешь в виду, я должна предупреждать тебя, прежде чем говорить с антропологом?

– Нет! Ты должна сообщать мне только важные вещи.

Начиналась та же песня, что в фотостудии, но теперь в присутствии коллег, застывших с разинутыми ртами.

– Можешь выражаться точнее? Я хочу сказать, «важные вещи» имеют разное значение для разных людей.

– У меня нет времени все тебе расписывать! Ты по-прежнему не слушаешь меня. Или не хочешь слушать.

Я сдаюсь. Меньше чем за год на посту начальника отдела Гарри превратился из славного парня в бешеного самодура. После того как он в гневе выскочил за дверь, мы с Уэйдом переглянулись, не веря сами себе. Это выходило за все рамки.

Компьютерный томограф – огромный прибор, а находился он в крошечной комнатке с металлическими стеллажами вдоль одной стены и компьютерным столом у другой. Санитары из офиса коронера начали завозить туда каталку, но она не помещалась – все напоминало неудачный случай параллельной парковки. Когда каталка наполовину была в дверях, мы все одновременно поняли, что я все еще в коридоре, хотя уже должна быть внутри. После всех препятствий, которые санитары преодолели, я не посмела бы просить их выехать назад, поэтому сделала единственное, что могла: подоткнула блузку, втянула живот и с огромным трудом протиснулась между дверным косяком и каталкой, стараясь не притронуться к обугленным останкам.

Никогда в жизни я не думала, что окажусь в миллиметре от комков горелой человеческой плоти и что часть из них будет угрожать прикоснуться к моей одежде. Будь на мне лабораторный халат, я бы не возражала, но я знала, что выкину свои вещи, как только вернусь домой, если они вступят в контакт с чем-то «мясным».

В конце концов мне удалось проникнуть внутрь, и после нескольких смущенных шуток каталку все-таки завезли. Все взгляды были устремлены на меня, пока я делала снимки, – остальным заняться было нечем. Я постаралась сделать как можно больше фото со всех мыслимых углов. Это была редкая возможность получить детальную информацию о лице и его чертах – если женщину опознают, мы сможем добавить данные о ней в свою коллекцию референсов.

Ее волосы спеклись в колтун, и я не могла определить, какого они были цвета, прямые или волнистые, но, по крайней мере, я увидела, где проходила краевая линия. Губы полностью сгорели, рот с одной стороны был открыт, и просматривались зубы на верхней и нижней челюсти – они полностью сохранились.

Дальше последовало компьютерное сканирование, и мы смогли прямо там, в лаборатории, увидеть череп. Это было удивительно – никто из нас такого не ожидал. В сочетании с фотографиями я получила больше информации, чем когда-либо, для лицевой аппроксимации.

Как оказалось, личность женщины установили еще до того, как я закончила, что очень меня порадовало. Я с удовольствием навсегда отказалась бы от лицевых аппроксимаций, если бы жертв опознавали без меня. Однако Гарри с Фрэнком смотрели на это по-другому. Для них это была пустая трата времени и денег – плюс еще одна причина ополчиться на меня.

В конце концов, во время одной из наиболее яростных вспышек Гарри, я поднялась и сказала фразу, которая обычно заставляет супервизора замолчать:

– При всем уважении я требую присутствия представителя ОРВ или незаинтересованной третьей стороны.

Я заранее отрепетировала эту реплику, чтобы удовлетворить внутренним требованиям ФБР насчет притеснений на рабочем месте. Это недвусмысленный сигнал супервизору, что он перешел границу; следующим шагом является жалоба в ОРВ.

– Нет! Никто не нужен.

– Нет, нужен. На меня кричат без всякой причины, и я от этого устала. Я хочу, чтобы здесь был свидетель.

– Нет! – заорал он. – Не будь смешной. Ну-ка сядь!

Думаю, женщины знают – стоит тебе заговорить в жестком тоне и озвучить мнение или факт, который мужчина не одобряет, как тебе велят «успокоиться». Очевидно, имея в виду, что у тебя истерика.

Я продолжала стоять.

– Нет. Еще раз: при всем уважении я требую присутствия представителя ОРВ или незаинтересованной третьей стороны. Вы оказываете на меня давление. Или кто-то придет сюда, или мне придется уйти.

Почему я сразу не ушла? Это вопрос субординации. Так действуют многие начальники в ФБР, особенно те, кто служил в армии и привык командовать, чувствовать себя генералом Паттоном. Я знала, что, если уйду, Гарри запросто применит ко мне дисциплинарные меры.

Я вытерпела еще один приступ его крика и еще раз потребовала присутствия представителя ОРВ, так что он все-таки сдался и рявкнул:

– Ну-ну, давай! Звони Грейс! – Имея в виду консультанта ОРВ, сотрудничавшую с лабораторией.

Я направилась к своему столу, но, прежде чем успела поднять трубку, меня вызвали в кабинет Фрэнка.

Дверь еще не закрылась за мной, а Фрэнк уже приказал:

– Отзови адвокатов. Не надо привлекать ОРВ. Это мое решение.

У меня сжалось сердце. Господи боже! В каком мире я живу? Я знала, что мужчины-начальники, подверженные мизогинии, встречаются повсюду, хоть и прячут свое истинное лицо, притворяясь белыми и пушистыми. Но сказать в лицо подчиненной: «Отзови адвокатов»? Я была в полной заднице.

Фрэнк объявил, что это я начала кричать – не Гарри.

– Ему пришлось кричать в ответ, чтобы привести тебя в чувство. Ты вышла из себя.

– Вовсе нет, – ответила я резко. – Я на него не кричала.

– Кричала. Гарри мне все рассказал. По-твоему, он лжец?

Теперь я оказалась на крайне зыбкой почве. Даже намек на то, что твой начальник лжет, будет считаться неподчинением.

– Но я не кричала, – повторила я. – Люди в офисе слышали, что произошло. Он кричал на меня, а не наоборот.

Теперь в разговор вмешался Гарри: он настаивал, что у меня была истерика (я же говорила) и что он вовсе на меня не кричал… при этом он орал во все горло. Я изумленно посмотрела на Фрэнка и сказала:

– Он кричит прямо сейчас.

Фрэнк сделал Гарри знак: сбавь тон.

Через несколько мгновений я продолжила:

– Я отношусь к Гарри уважительно и прошу такого же отношения к себе.

А дальше, забыв об осторожности, добавила:

– Он никогда не говорит так с мужчинами, только со мной.

Мою ремарку проигнорировали. Но я не сдавалась.

– Слушайте, я просто не хочу, чтобы на меня и дальше повышали голос. Весь отдел слышит, как вы постоянно кричите на меня, и об этом уже шутят. Люди останавливают меня в коридоре. Я слышала, как меня дразнили в других отделах.

Гарри наморщил нос и заявил:

– С какой стати тебе интересоваться тем, что думают другие?

Его реакция была для меня немыслимой, и я сказала:

– Потому что я работаю с этими людьми, и к тому же нет повода на меня кричать.

Вместо Гарри на этот раз ответил Фрэнк:

– Мне вот плевать, что обо мне судачат.

Ну это было неудивительно. Половина сотрудников отдела терпеть его не могла.

Я продолжала:

– Мне не все равно, что думают люди, у меня есть профессиональная репутация, которую я долго нарабатывала, и я не хочу, чтобы другие считали, будто от меня одни проблемы. Это не так и никогда не было так.

Гарри снова заговорил:

– А ведь у тебя, Лиза, случались неприятности со многими людьми.

– Что? С кем? О чем ты?

– Вот, например, Брент. Из-за тебя у вас был скандал.

Я не верила собственным ушам. Брент, человек-танк, атаковал меня в компьютерной комнате два года назад. Год назад он снова набросился на меня с угрозами. У него были стычки практически со всеми сотрудниками отдела, но ни у кого не хватило смелости заявить, что он – зачинщик, или доложить на него.

Выходило, что скандалистом в ФБР считается тот, кто отказывается становиться мальчиком для битья и заставляет начальство делать его работу. Когда ФБР наконец-то вмешалось после нападения Брента на меня, его отстранили на десять дней, после чего он вернулся немного присмиревшим. За прошедший год он ни разу не повышал на меня голос.

И все равно это было уже слишком.

– Гарри, ты ведь знаешь, что произошло! У Брента проблемы с самоконтролем. Оба раза он первый набрасывался на меня. Ради всего святого: он даже кричал на своего супервизора!

Эту бесценную информацию я узнала всего день назад; о том случае судачила вся лаборатория. Супервизор набрался храбрости приказать Бренту явиться на совещание; в результате Брент оскорбился, супервизор оскорбился в ответ, они оба начали сыпать угрозами и вроде как даже слегка потолкались в коридоре. В том столкновении я с уверенностью ставила на Брента.

– Нет, – возразил Гарри, качая головой, – все не так.

Он сделал паузу, потом поцокал языком.

«Что еще? – подумала я. – Как он может валить на меня это все? »

Гарри вскинул голову и воскликнул:

– Я понял. Теперь все встало на свои места. Я знаю, в чем проблема.

С торжествующим видом он ткнул в меня пальцем и провозгласил:

– В тебе! Проблема в тебе.

– Что?! Да при чем тут я?

Гарри продолжал, хохоча, тыкать в меня пальцем. Он явно наслаждался своей сообразительностью.

– Ну да, все же очевидно. Ты и есть проблема. Поверить не могу, что не заметил этого раньше.

Фрэнк торжественно кивнул головой:

– И правда. В твоем поведении прослеживается паттерн. Тебе надо взять себя в руки.

Ошеломленная, я уставилась на него. Мне было достаточно просто существовать в пространственно-временном континууме Брента, чтобы стать проблемой? Похоже, я попала в большие неприятности.

Фрэнк махнул рукой и объявил:

– Ты свободна.

Идя назад к своему столу, я чувствовала, как коллеги провожают меня взглядами. Я не плакала. Даже не собиралась. Слава богу, была пятница. Я уже запланировала пораньше уйти с работы, чтобы провести время с моей сестрой Лорен. Каким-то образом мне удалось проделать сорокапятиминутный путь до дома, не попав в аварию. Я была настолько расстроена, что разрыдалась, стоило мне увидеть сестру на подъездной дорожке.

Рид уехал в командировку, и у нас с Лорен были целые выходные, чтобы болтать в свое удовольствие. Мы с ней не только сестры, но и лучшие подруги. Можем рассказать друг другу что угодно, и нам никогда не бывает скучно вдвоем. Мы смеемся над самыми дурацкими вещами; не проходит и дня, чтобы мы не перезванивались, не переписывались и не отправляли друг другу смешные мемы с собаками на велосипедах и курицами в носках. Она была в курсе того, что происходит у меня на работе, но, могу сказать, последний эпизод привел ее в ярость.

После целого уик-энда, когда мы разговаривали о работе, смотрели фильмы, смеялись и (я уже это перечисляла?) говорили о работе, Лорен убедила меня обратиться к консультанту из ОРВ.

В понедельник я назначила встречу с Грейс, консультантом нашей лаборатории. В то время консультанты ОРВ считались вспомогательным персоналом и сотрудничали в программе добровольно. Обращение к ним не влекло юридических последствий, и оно очень мне помогло. Консультанты не относились к начальству или отделу кадров; они были на нашей стороне. Меня заверили: все, что я скажу, будет строго конфиденциально, и это действительно осталось между нами.

Мы проговорили с Грейс около часа. Это делалось не под запись – только так я была согласна открыться. После того как я изложила все, что произошло в последние полтора года, она предложила мне свое посредничество. Я заколебалась. Я не хотела, чтобы ситуация еще усложнилась.

Затем Грейс сделала другое предложение. Она пойдет к Гарри и Фрэнку отдельно, без меня, выразит им мою озабоченность, а затем обсудит варианты того, как можно «двигаться вперед более продуктивным образом».

– Давай так и поступим, – сказала я. – Они будут знать, что я не хочу спускать на них всех собак. Мне просто нужно, чтобы со мной обращались по-человечески.

Для большинства супервизоров этого было бы достаточно. Любой, у кого есть мозги, понял бы, что ему преподносят настоящий подарок. Это их возможность избежать официальной жалобы в ОРВ и оставить все конфиденциальным.

Разговор прошел так себе.

– Ты не поверишь, что они ответили! – сказала мне Грейс на следующий день. – Они говорят, что только так тобой и можно руководить. Если тебе не нравится, увольняйся.

Что такое «попадание» в судебном ИЗО? Зависит от того, кого вы спросите. Поскольку нет никакого единого органа, надзирающего за нашей профессией, и нет четких определений, судебные художники могут по-разному трактовать успех.

Идеальное попадание с фотороботом будет выглядеть так: художник делает фоторобот подозреваемого в грабеже дома. Полицейские его публикуют, и день спустя кто-то, увидев газету, думает: «Похож на Карла». У полиции появляется зацепка, ее проверяют, арестуют Карла, сравнивают его отпечатки с теми, что остались по всему дому, и, конечно, они принадлежат ему. В правоохранительных органах никто не станет спорить, что это было стопроцентное попадание.

Но что, если рисунок опубликовали и ничего не произошло? Пять лет спустя Карла арестуют по обвинению в грабеже буквально на месте преступления, когда он роется в винном погребе. Его отпечатки по всему дому – уже другому, – и их сравнивают с теми, что он оставил пять лет назад. Они совпадают.

Был тот первый рисунок попаданием? Художник может выдвинуть этот аргумент, если считает, что портрет получился похож на Карла. В конце концов, он ведь сделал свою работу и не виноват в том, что ему не повезло. Если рисунок не похож на Карла, художник все равно может заявить о попадании, раз два дела оказались связаны, хотя его рисунок тут ни при чем.

Тема эта очень тонкая и противоречивая; с точки зрения этики мы вступаем в довольно мутные воды. Одно дело – отслеживать свои успехи и учиться на ошибках. Но зачастую художники пытаются «коммерциализировать» свои достижения, похваляясь тем, сколько преступлений они «раскрыли». В конце концов, художник не один участвовал в разоблачении Карла. Как насчет криминалистов, сравнивавших отпечатки, детективов и (кстати!) жертвы?

При лицевой аппроксимации попадания определить еще сложнее, потому что, как вы знаете, слишком много фрагментов головоломки отсутствует, базы данных неполны, да и высок шанс простой человеческой ошибки. Справедливости ради скажем, как должна выглядеть идеальная лицевая аппроксимация: найден череп, по нему выполнена скульптура, результат опубликован. Женщина видит изображение и приходит к выводу, что это может быть ее сестра. Она звонит в полицию, ее ДНК сравнивают с останками, и результаты совпадают. Безусловно, это попадание, и двух мнений тут быть не может.

Занимаясь этой работой больше десяти лет, я всегда радовалась, когда узнавала о попаданиях и арестах по нераскрытым делам, но не кидалась в порыве самолюбования постить восторженные сообщения в «Фейсбуке». Опытный судебный художник должен периодически добиваться успеха – иначе зачем он вообще нужен?

Но попадания не происходят с предсказуемой периодичностью. Иногда за целый год не бывает ни одного, а потом за месяц раскрываются сразу три дела. По своей природе наша работа похожа на американские горки.

Я никогда не следила пристально за тем, какой путь проходят мои лицевые аппроксимации. Если семья не увидела скульптуру и опознание произошло благодаря национальной базе ДНК, очень хорошо. Если у моей скульптуры было сходство с реальным человеком, я порадуюсь. Конечно, при отчетливом сходстве я приду в восторг, да и кто не пришел бы? Это упоительное чувство, и еще приятнее, когда детективы обращают на него внимание.

Но от преувеличенных восхвалений я чувствую себя неловко. Нет, я не стану говорить «какие пустяки» и ковырять пол носком туфли. Скорее я подумаю, какие выводы мне следует сделать. Какие ошибки я допустила и могла ли их избежать? Что я сделала правильно, какой урок извлекла для следующих моих дел?

Я никогда не забуду мое первое официальное опознание. Это была вторая скульптура, которую я выполнила, и ее можно было назвать стопроцентным попаданием – если не считать качества лепки.

Я объясню. Была суббота, и я заправляла машину, когда у меня зазвонил мобильный. Это был Уэйд.

– Привет, слышала, что случилось?

Я думала, он имеет в виду работу. Я начала что-то бормотать, но он перебил меня и воскликнул:

– Нет, дурочка, у тебя попадание!

– О чем ты вообще? Ты знаешь, что у меня попадание, а я – нет?

– Да я же тебе пытаюсь сказать, а ты не слушаешь! Я на конференции антропологов, и детектив только что звонил Крису.

Скульптуру показали по местному телеканалу, и в полицию поступил звонок. Пара смотрела телевизор, и жене показалось, что скульптура похожа на ее золовку. Мужчина пригляделся, и да, сходство было налицо. Он дослушал репортаж: многие детали описания совпадали. Он позвонил в полицию и сказал:

– Думаю, это может быть моя сестра.

Она не контактировала с семьей много лет, но о ее исчезновении не заявляли. У нее были кое-какие проблемы с законом, она несколько раз сидела в тюрьме и была наркозависимой. Он сдал анализ ДНК, и совпадение подтвердилось.

Каждый художник помнит свое первое попадание, и я тоже никогда его не забуду. Я испытывала громадное облегчение. О господи! Поверить не могу! Я им помогла! Я знаю, ради чего работаю. А потом я вдруг почувствовала себя виноватой. Как я могу радоваться? Я ужасный человек!

Но Рид указал мне на очевидное:

– Ты ведь радуешься не тому, через что проходит эта семья, и уж точно ты не радуешься ее смерти. Ты счастлива, что портрет, который ты сделала, совпал.

Я много лет работала, совершенствуя свои навыки лицевой аппроксимации, и наконец добилась бесспорного успеха. Я была частью команды, которая продвинулась в расследовании «глухаря», и помогла полицейским стать на шаг ближе к поимке убийцы этой женщины.

Конечно, когда я увидела ее фото, мое недовольство собой вернулось. Да, сходство было, но качество лепки? Ужас. Разве что чуть-чуть получше моей первой скульптуры, но ненамного. Сколько всего я еще не знаю! Мне нужен учитель по лепке, кто-то, кто гораздо лучше меня, кто укажет на мои ошибки и поможет исправить их.

Я хотела только самого лучшего. Моим главным критерием был реализм. Я пыталась делать свои скульптуры живыми – чтобы люди воспринимали их всерьез. Я знала, что смогу, ведь у большинства скульпторов было за плечами лет по двадцать опыта, а я только начинала. И вообще, я люблю вызовы!

Вы удивитесь, как тяжело найти учителя по портретной скульптуре. Отличных скульпторов сколько угодно; проблема в том, что они или слишком заняты, чтобы учить, или места на их курсах раскуплены на годы вперед.

Мастером, ради учебы у которого я согласилась бы отдать свою руку или ногу, была Джени Фейри. Ее работы поражали своей красотой и непревзойденным реализмом. Она являлась ведущим скульптором Музея мадам Тюссо и лепила лица Саймона Коуэлла, Тупака Шакура и даже королевы Елизаветы. При виде ее работ у меня на глаза наворачивались слезы, и, хотя я знала, что мне с ней не сравняться и за тысячу лет, все равно хотела учиться у Джени, чтобы хоть чуть-чуть к ней приблизиться.

На ее сайте упоминались мастер-классы, но расписания не было, так что я написала ей мейл, спрашивая о занятиях. Она ответила очень любезным письмом, где объясняла, что сейчас занята семьей, но примерно через год собирается вернуться к преподаванию.

Полная решимости, я поставила себе напоминание через год написать ей снова. Когда через 365 дней календарь напомнил мне о Джени, я снова отправила ей мейл. Вкратце его содержание звучало как «я не хочу показаться настырной американкой, но прошел год, и я хотела узнать, не вернулись ли вы к преподаванию».

Между нами завязалась переписка, и через несколько недель мы все согласовали. Я могу приехать и поучиться у нее, один на один, три дня, в ее студии. Я была на седьмом небе от счастья, и на следующий день подала заявку на обучение.

Все сотрудники ФБР обязаны в год проходить не менее 15 часов тренингов – то же самое касалось и меня. Я не думала, что расходы будут иметь какое-то значение, поскольку этот тренинг стоил дешевле, чем те, что я проходила раньше. Поэтому я очень удивилась, когда получила от Гарри ответ: «Отклонено».

Причина? «Нет необходимости».

Это было смехотворно. По меньшей мере 70 % моих заданий касались лепки: как это может не быть необходимо?

Я пошла к нему в кабинет.

– Этот тренинг очень для меня важен. Я никогда формально не обучалась скульптуре, я самоучка.

– По твоей последней скульптуре человека опознали, значит, ты справляешься.

– Может, и справляюсь, но этого недостаточно. Я хочу совершенствоваться. Я имею в виду – это же ФБР! К тому же Джек ездил на две конференции, а он только на испытательном сроке.

Я знала, что это ему не понравится, но не могла промолчать. Сотрудникам на испытательном сроке внешние тренинги не полагались, особенно те, что дорого стоили. Это было вполне оправданно: зачем тратить деньги на человека, когда не знаешь, продержится ли он год? Как оказалось, Гарри напрасно потратил на Джека тысячи долларов: через месяц после того разговора его уволили.

– Это скульптуры неопознанных жертв, и они должны быть максимально реалистичными. Это последний шанс, что жертву опознают.

Он поморщился.

– В уставе ФБР ничего не говорится о том, что опознание жертв – часть нашей миссии.

– Гарри, это буквально высечено в камне перед нашей лабораторией.

– Все равно, это не часть нашей миссии. Ответ «нет». И точка.

Ладно. Вот, значит, как ты намерен со мной обращаться? Тебе недостаточно того, что у меня нет доступа к ПО, что у меня отняли «Блэкберри» и ноутбук? Теперь я даже не имею права на обучение, которым пользуются мужчины в нашем отделе? Дело было не в деньгах – бюджета у нас хватало. Просто Гарри и Фрэнк относились ко мне как к второсортному сотруднику и намеренно ставили мне палки в колеса.

Вернувшись домой, я обратилась к Риду.

– Плюнь на них. Поезжай за свой счет, – ответил он. Мы только что купили дом, и денег у нас было в обрез, но Рид настаивал.

Два месяца спустя я сидела рядом с Джени Фейри, в ее студии, увитой розами (серьезно, там было как в сказке). Выяснилось, что у нас с Джени много общего. Мы обе боялись летать на самолетах, она была вегетарианкой, как я, ее кошку звали Дейзи (мою тоже!), и мы разделяли пристрастие к темному шоколаду и красному вину. Если это не основания для крепкой дружбы, то что?

Однажды, когда она показывала мне одну технику, я упомянула репортаж, который видела лет десять назад.

– Кажется, показывали Музей мадам Тюссо. Как там лепят скульптуры разных знаменитостей. Было очень круто!

Джени молчала; я заметила, что у нее какое-то странное лицо, но пока ничего не поняла.

– Они показывали скульптуру, а рядом – живого человека, и могу поклясться: невозможно было отличить, кто из них где! Жаль, я не помню, о чем конкретно была передача и по какому каналу. Я бы купила запись, чтобы посмотреть ее еще раз.

Очень тихо Джени сказала:

– Это была я.

– Что? – переспросила я, не расслышав.

– В той документалке. Это была я. Я – тот скульптор.

– Да ладно! Ты серьезно? Безумие какое-то!

Я не могла поверить в такое совпадение. Задолго до того, как я попала в ФБР, когда я еще и не помышляла о скульптуре, мне попался тот ролик, где показывали художницу, и вот я сидела в ее студии, в двух шагах от нее, и лепила. Вот как порой работает судьба!

10

Значит, война

Однажды утром Кэрол Доббс из отдела связей с общественностью вызвала меня к себе в кабинет. Она была адвокатом и агентом ФБР, а по должности принадлежала к высшему начальству.

– Итак, обсудим тот эпизод «Дейтлайна», в котором ты будешь сниматься. У нас запрос от полицейского участка на переделку лицевой реконструкции, которая выполнялась несколько лет назад. У них появилось несколько зацепок, но попадания пока нет, так что они возвращают череп повторно.

Это была для меня новость. Я ничего не слышала о том, что буду участвовать в «Дейтлайне».

– А, да! Гарри ничего мне не говорил, но, конечно, я согласна.

Хотя Гарри и был моим начальником – и регулярно мне об этом напоминал, – Кэрол была старше его по званию и по должности на несколько порядков. Если она говорила, что я снимаюсь в «Дейтлайне », не мне было ей возражать.

Честно говоря, я предпочла бы спрятаться под стол, лишь бы не сниматься на телевидении. Я терпеть не могу, когда меня фотографируют, и даже не снималась для школьного выпускного альбома, чего моя мама до сих пор мне не может простить. Но когда отдел по связям с общественностью выбирает тебя представлять ФБР на интервью, отказаться нельзя.

Мне нравилась Кэрол. К тому времени мы были знакомы уж несколько лет, и я принимала участие в интервью вместе с ней. Всегда, когда сотрудник ФБР выступает в СМИ, при нем присутствует кто-то из отдела по связям с общественностью. Дело не в том, что они не доверяют своим людям, – скорее это для нашей же (и ФБР) защиты. Никогда не знаешь, о чем репортер может спросить, и офицер из отдела PR присутствует, чтобы вмешаться, если вопрос будет неуместным или провокационным.

Я ничего не знаю про отношения с Россией или мейлы Хиллари, да и, честно говоря, мне на них наплевать. Но в СМИ все трактуют на свой лад – и необязательно это делается намеренно. Всякое бывает.

Вот вам пример. В выходные я работала у себя в саду, и Кэрол позвонила мне с вопросом:

– Ты когда-нибудь забирала череп домой с работы?

То есть вы понимаете, о чем шла речь… не храню ли я у себя в гостиной настоящие человеческие останки!

– О боже, нет, конечно! – воскликнула я в ужасе от такого вопроса.

– Я так и думала, – спокойно ответила Кэрол. – Но мне тут прислали черновик статьи, для которой у тебя брали интервью. Откуда журналистка вообще это взяла, не знаешь?

Нет, я не знала. Это было немыслимо.

– Единственный череп в моем доме – тот, что муж подарил мне на Рождество, и он пластмассовый. Я могла сказать ей об этом.

– Ладно, не волнуйся, мне просто надо было убедиться.

Если порой вам кажется, что сотрудники ФБР на интервью выглядят неживыми и похожими на роботов, то теперь вы знаете почему. Сложно вести себя непринужденно, когда изо всех сил следишь за каждым своим словом. Нам всегда надо быть настороже, чтобы наши слова не восприняли неправильно и не вырвали из контекста. В тот раз кризис удалось предотвратить благодаря политике ФБР.

Кэрол должна была присутствовать вместе со мной на интервью для «Дейтлайн», так что она прислала мне примерные вопросы. Пока мы разговаривали, у меня в голове кое-что сопоставилось.

– Погоди, это тот череп из Аризоны? У женщины были короткие вьющиеся волосы?

– Откуда ты знаешь?

– Хотела бы я сказать, что я гений, но на самом деле большинство судебных художников следят за делами друг друга. Мы ставим Гугл-алерт на черепа и неопознанные останки. Я помню большинство из них, а этот случай особенно, потому что знаю художника.

Кэрол спросила:

– Тогда зачем этому парню переделывать портрет?

– Потому что большинство людей не понимают, как работает лицевая аппроксимация. Ту скульптуру сделали всего два года назад, просто нужный человек еще ее не увидел. Если у нее не было семьи или близких друзей, нужного человека может вообще не быть. Может, ее никогда не опознают – тут ничего не поделаешь.

– Надо же, как печально, – сказала Кэрол. – Я понятия не имела.

– Можно мне воспользоваться твоим компьютером? Я посмотрю тот случай, ладно?

Найти его оказалось минутным делом.

– Прошу, Кэрол, не заставляй меня его переделывать. Понимаю, ФБР хочется поучаствовать в «Дейтлайн», но только не с этим случаем. Я бы здесь ничего не стала менять.

– Нет, конечно, мы не станем. Боже, спасибо тебе. Могло выйти ужасно неловко.

Я вернулась к себе в офис, скрипя зубами. Всего этого можно было избежать, если бы Гарри поподробнее расспросил заказчика о деле, прежде чем за него браться. Как, собственно, и должен был.

Когда какой-то правоохранительный орган обращается к нам за лицевой аппроксимацией, мы должны задать некоторые вопросы, и первый из них: «По этому черепу уже делалась аппроксимация ранее?» Все дело в том, что ФБР не занимается переделками чужих работ. Это также касается ДНК и отпечатков пальцев, потому что, если дело попадет в суд, адвокат защиты может выразить протест: полиция, мол, «перепробовала разные способы», чтобы получить нужные ей результаты.

Единственный вариант, при котором мы соглашаемся на переделку, – если появляются убедительные основания считать, что по делу открылись новые обстоятельства. Например, если художник делал двухмерный портрет пятнадцать лет назад, можно выдвинуть аргумент, что современные 3D-технологии гораздо точнее или привлекают больше внимания общественности, что может привести к опознанию. Бывали также случаи, когда анализ ДНК показывал, что останки принадлежат женщине, а не мужчине, как предполагалось ранее. Тогда аппроксимацию, безусловно, следует переделать.

Было достаточно плохо, что Кэрол пришлось звонить заказчику и отказываться от дела, но оставался еще и вопрос с черепом: Гарри уже велел отправлять его нам, поэтому в этот самый момент его везли в Куантико.

Весь тот эпизод, затраты времени и ресурсов стали казаться еще более вопиющими в свете того, что произошло на следующий день.

Прежде чем вы перейдете к чтению следующей части, я очень вам советую налить себе бокальчик вина (или другого напитка по вашему выбору) и отбросить неверие, потому что то, что произошло дальше, было настолько безумным, настолько невероятным, что, казалось, не могло произойти в профессиональной сфере – тем более в ФБР. Но это произошло. В тот момент в кабинете присутствовал третий человек, а снаружи находился полный офис людей, которые все слышали, и впоследствии в трех подписанных официальных заявлениях подтверждалось: «Да, все произошло, как говорит Лиза, и я заверяю это своей подписью».

Как часто начинаются подобные кошмарные истории, у меня зазвонил телефон, и звонок оказался от Гарри.

– Сейчас же зайди ко мне в кабинет. И позови Уэйда.

Когда мы вошли, он уже был на взводе. Мы с Уэйдом переглянулись, не понимая, что происходит. Обычно Гарри приглашал на подмогу Фрэнка, но в тот день Фрэнка не было в офисе, а Гарри не терпелось скорее меня унизить.

Крутнувшись передо мной на своем кресле, как детектив во второсортном триллере, он спросил:

– Почему Кэрол говорила вчера с тобой, а не со мной? Я – твой начальник.

О-о, когда он напоминает нам, что он – начальник, ничего хорошего не жди.

Я осторожно ответила:

– Не знаю. Я получила от нее сообщение зайти и зашла.

– Но почему она вызвала тебя?

– Гарри, я не знаю. Она оставила сообщение зайти к ней как можно скорее, и я подчинилась.

– Но я все равно не понимаю, почему она вызвала тебя, а не меня. Она должна обращаться ко мне! Я начальник!

Он распалялся и говорил все громче.

– Я понимаю, но она – агент. Она на особом положении.

– Но начальник здесь я, а не ты. Она должна была позвонить мне, – рявкнул он. – Почему не позвонила?

Я старалась не показывать своего раздражения от смехотворности этой перепалки, поэтому пожала плечами и сказала:

– Честно, я не понимаю, что отвечать. Я не знаю.

– В каком смысле ты не знаешь? Может, ты просто не хочешь знать?

Что это вообще означает? Я замолчала, потому что отвечать ему было утомительно и бессмысленно. Кирпичная стена и то реагирует лучше.

– Ответь мне, почему она позвонила тебе, а не мне?

– Гарри, я не знаю, что еще ты хочешь услышать. Ты задал мне вопрос, и я ответила. Я не знаю, почему она позвонила мне, а не тебе.

Гарри поцокал языком и заявил:

– Нечего долбить одно и то же. Ты продолжаешь повторять все снова и снова. Нечего повторяться!

– Но ты продолжаешь задавать мне один и тот же вопрос, поэтому и ответ такой же. Может, тебе лучше спросить Кэрол, почему так вышло? Я лично понятия не имею.

Мне было ясно, что он напрашивается на скандал и делает все, чтобы вызвать меня на конфронтацию. Наше хождение по кругу продолжалось уже добрых минут пять, и я устала от попыток достучаться до него. Это не имело смысла – он вызвал меня исключительно для того, чтобы излить на меня свой яд.

Мне пришло в голову, что Кэрол немного его отчитала за то, что он поставил ее в затруднительное положение и потратил ее время, и теперь он отыгрывается на мне. В конце концов, она немало усилий потратила на то, чтобы все организовать, обсудила вопрос с продюсерами и выделила на них свое время. Съемочная группа должна была приехать в лабораторию и снять меня в процессе лепки, а потом готовую скульптуру показали бы в конце передачи. Для телевидения это отличный ход. Вот только Гарри все испортил, а заодно выставил Кэрол в невыгодном свете.

Гарри сменил тему, поинтересовавшись:

– Почему ты вообще решила, что будешь делать ту реконструкцию? Я уже назначил на нее Уэйда.

– Я ничего не решала. Я вообще не знала об этом, пока Кэрол меня не вызвала. Я не решаю, какие задания поступают ко мне, тем более если их дает отдел связей с общественностью.

– Ты вечно так поступаешь – перехватываешь громкие случаи. Уэйду они тоже нужны, ты должна это понимать.

– Как я уже говорила, распределение задач – не моя ответственность. У меня нет никаких проблем с тем, чтобы Уэйд что-то делал.

Это оказалось для Гарри очередным триггером.

– Я не говорил, что у тебя есть проблемы! Разве я сказал, что у тебя проблемы с этим? Сказал?

С каждой секундой ситуация становилась все более возмутительной и унизительной. Что бы я ни сказала и как бы ни сказала это, я была неправа. Он начал надуваться и пыхтеть, вопрошая:

– Ну так ответь: я говорил такое? Говорил, что у тебя с этим проблемы?

В лучших традициях Степфордских жен я ответила:

– Нет, Гарри, ты не говорил, что у меня проблемы. Я просто так выразилась.

– Но прозвучало так, будто у тебя проблемы.

– Повторюсь: это никогда не было проблемой, я просто так выразилась.

Лицо Гарри вспыхнуло от радости, и он громко воскликнул:

– Ну вот, ты опять несешь чушь! Повторяешь одно и то же раз за разом.

Он искренне наслаждался – в первую очередь моей неспособностью сказать что-то в свою защиту.

Он продолжал хохотать и раскачиваться на своем кресле, пока я была вынуждена сидеть смирно и слушать его.

– Ну да, опять ты несешь чушь! Болтаешь и болтаешь. И больше ничего.

Чтобы проиллюстрировать это, он задрал руки над головой и потряс ими, словно отгоняя невидимых бабочек, закатил глаза и сквозь смех пробормотал:

– Смотри, это ты.

Дальше он издал череду каких-то неразборчивых звуков:

– Би-пииип, би-пииип! Я не знаю! Я не знаю! Ха-ха-ха-ха-ха! Би-пииип, би-пииип! Это ты такая!

Меня охватила неописуемая ярость. Я вцепилась в подлокотники стула и прищурила глаза. Ах ты сукин сын! Я нисколько не боялась Гарри – я его ненавидела. Ненавидела его самодовольное лицо, его тупость и его бессмысленные восклицания. Он демонстрировал свою власть, издеваясь над подчиненной, которая – он это знал – не может поставить его на место. Два года назад мы были друзьями и коллегами, вместе ездили на вызовы, а теперь это.

Мое лицо побагровело от гнева и смущения, но я ничего не сказала. Я не могла. Любое мое движение или слово он воспринял бы как неподчинение, а это означало немедленный рапорт Фрэнку. Я сидела с прямой спиной, изо всех сил стараясь держать себя в руках, хотя ноздри у меня раздувались, а зубы скрипели. Уэйд, казалось, был готов раствориться, слившись со стеной. Я знала, что он смущен и раздосадован за меня, но он никак не мог вмешаться.

Что делает человек, когда другой перед ним слетает с катушек и когда этот другой – его начальник? Я испытывала неловкость и злость и молилась, чтобы он скорей выдохся, как ребенок, закативший истерику. Я просто сидела и держала рот на замке, впившись ногтями в ладони.

Казалось, мое молчание длится вечность. Наконец, наконец, наконец он взмахнул рукой и сказал:

– Вы свободны.

Я рванулась к двери. Уэйд бросился за мной, приговаривая шепотом:

– Все нормально, все нормально. Давай дойдем до офиса и там поговорим. Все нормально.

Мы прошли мимо загородок, где фотографы, которые все слышали, пытались делать вид, что ничего не произошло. Тед понял, что дело плохо, стоило нам войти. Мгновение я просто стояла, трясясь от злости. В «Унесенных ветром » (в книге, не в фильме) есть момент, где Скарлетт снедают злоба и возмущение. Я никогда не забуду, как Маргарет Митчелл выразила это: «Демоны с горячими щипцами жгли ей глаза изнутри». Это. Была. Я. У меня не было под рукой вазы, как у Скарлетт, и я, не задумываясь, швырнула на пол очки и вышла из кабинета.

Я выскочила в коридор и стала расхаживать туда-сюда, пытаясь успокоиться. Ни за что на свете я не позволила бы себе разрыдаться, но я полыхала праведным гневом. Я вернулась к своему столу и позвонила консультанту в ОРВ. Этому дерьму пора было положить конец.

В понедельник утром мы все были счастливы узнать, что три полных дня Гарри будет отсутствовать в офисе. Фрэнк не сообщил почему, да нас это и не интересовало. Нас устраивала любая причина.

Утром в четверг Гарри вернулся – с ясными глазами и улыбкой от уха до уха. В руках он держал коробку пончиков. Уэйд, Тед и я обменялись недоверчивыми взглядами, как будто говоря: Он правда надеется этим отделаться?

Гарри старательно не смотрел в мою сторону; он явно полагал, что прощен. Он попытался завести с нами приятельский разговор, но никто из нас не откликнулся. После пары попыток он обратился к нам с Уэйдом: Фрэнк ждет нас всех у себя в кабинете.

Мы покорно последовали за ним, а потом высидели невероятно неловкую беседу, во время которой Гарри сидел, словно шест проглотив, держа руки на коленях, и извинялся за свое поведение на прошлой неделе.

– Я хотел бы сказать, что прошу прощения за свой поступок. Возможно, вы не знаете, почему я отсутствовал последних три дня. Я посещал тренинг для руководителей. Вы видите – я стараюсь быть для вас лучшим начальником.

Похоже, он даже не отрепетировал свою речь.

Фрэнк кивнул и с неискренней натянутой улыбкой сказал:

– Давайте забудем об этом и начнем с чистого листа. Пускай все останется в прошлом.

В прошлом, ну надо же! У меня уже была назначена встреча с Грейс, и я не собиралась ее отменять из-за его притворных извинений. Я была полна решимости начать официальный процесс и потребовать посредничества.

Я могла сразу подать жалобу в ОРВ, но при разбирательстве это сыграло бы не в мою пользу. Каждая правительственная организация должна докладывать ежегодную статистику по жалобам, и ФБР стремится сохранять свою репутацию незапятнанной. Бюро гордится своей политикой нулевой терпимости к дискриминации на рабочем месте.

При посредничестве сотрудник с начальником встречаются на нейтральной территории в присутствии непредвзятого посредника, который направляет их разговор. Это похоже на семейную терапию. Сотрудник сообщает, чего он хочет, например: «Чтобы на меня не кричали и не саботировали мою работу», а начальник в ответ говорит, чего хочет он.

Если достигнуто соглашение, его условия фиксируются в письменной форме, причем в максимально недвусмысленных выражениях. Затем все подписывают его, включая посредника и доктора ГУБЕРТА БУНЗЕНА, начальника лаборатории. В дальнейшем обе стороны должны строго придерживаться данного договора.

Грейс была в ужасе от того, что я ей рассказала, но теперь это стало проблемой. Поскольку Гарри прошел тренинг, принес извинения и пообещал быть лучшим начальником, обращение за посредничеством выглядело как эскалация. В конце концов, разве извинение и уважительное отношение не были условиями, к которым я стремилась? Это могло сыграть против меня, и меня могли выставить провокатором.

Я оказалась перед дилеммой и понимала, что официальную жалобу лучше не подавать. За ней могли последовать новые неприятности и проблемы. Но неужели система и правда работает так? Неужели они так легко отделаются?

Вся ситуация напоминала отношения с токсичным партнером. Теперь мне надо было ждать, пока Гарри и Фрэнк выкинут что-нибудь еще более возмутительное, прежде чем потребовать посредничества.

Мало того, у меня начались серьезные проблемы с мамой. Ей было восемьдесят шесть лет, и она жила в доме престарелых в нескольких милях от меня, поэтому мне часто приходилось брать отгулы, чтобы возить ее к врачам и справляться с кризисными ситуациями.

Один из таких кризисов оказался особенно тяжелым. Мама вылезала из автобуса, на котором постояльцев дома престарелых возили на экскурсию, поскользнулась и сломала лодыжку. Сустав буквально вывернулся назад. Можно сказать, ей повезло, что она страдала от невропатии обеих ног, но теперь ее стопа смотрела в противоположном направлении. Маму доставили в отделение скорой помощи; она сидела там потерянная, напуганная и звала меня. Ей было очень больно и страшно. Когда вы нужны маме, вы бросаетесь к ней.

Может, Гарри растили волки – это единственное могло бы объяснить то, что случилось дальше. Если служащий отсутствует в офисе по семейным причинам, особенно серьезным, никто не может говорить ему, когда возвращаться. Я сообщила Гарри, что меня не будет какое-то время и я буду держать его в курсе ситуации.

Когда я вернулась на работу спустя неделю разбирательств с врачами и госпиталями, я узнала, что Гарри назначил меня на посмертное ретуширование и срок истекал через два дня.

В этом задании было неправильно все. Во-первых, посмертную ретушь никогда не делают за два дня, если только это не один из тех случаев вроде голов террористов в ведре. По определению посмертная ретушь означает «глухарь». Как все люди в мире, судебные художники расставляют приоритеты в своей работе, базируясь на неотложности. С учетом нашей обычной загруженности разумный срок для посмертной ретуши – две или три недели. За этот срок художнику нужно собрать информацию, поскольку не вся она поступает с первичным запросом. Чаще всего мы получаем только одну фотографию, но в 90 % случаев доступны и другие – просто детектив может не знать, что они нам тоже нужны.

Прежде чем приступить, мы всегда спрашиваем у детектива другие фотографии жертвы. Снимки с места преступления и из морга, до и после того, как патологоанатом вымоет тело, позволяют нам увидеть лицо жертвы с разных углов. Фотографии из морга есть всегда, но нам очень помогают снимки с места преступления – по ним можно судить о прическе жертвы до того, как ей вымоют и расчешут волосы.

Нам также нужен отчет о вскрытии. В нем содержатся сведения о телосложении, расе и предположительном возрасте. Судмедэксперт упоминает детали внешности, например: «Два родимых пятна на левой щеке». Если художник о них не знает, то может принять родинки за капли крови и не отобразить их на портрете.

Даже с несколькими фотографиями выполнение посмертной аппроксимации – крайне нелегкая задача из-за травм, причиненных жертве. Форму лица бывает трудно определить из-за отечности, травм и разложения. То, как человек умер, и даже его положение в момент смерти влияют на внешний вид. Мертвые вовсе не похожи на спящих, даже если умерли во сне. Ваша тетушка Эдна мирно покоилась в гробу исключительно благодаря мастерству патологоанатома и гримера.

Если человек умер лицом вниз, у него не только исказятся черты, но и кровь притечет к лицу, придав ему темно-фиолетовый цвет. Это называется трупными пятнами – в сериалах часто раскрывают преступления именно благодаря им. Судмедэксперт говорит, что тело перемещали, потому что трупные пятна не совпадают с положением, в котором нашли жертву. Если человека находят лежащим на спине, а лицо у него фиолетовое, это означает, что его перевернули, пока он был еще жив. Человек, умерший на спине и оставшийся в этом положении, будет бледным – сила притяжения заставит кровь стечь к затылку и спине.

Даже при естественной смерти приходится проделать кучу работы. Но в большинстве случаев мы имеем дело с убийствами, и на телах присутствуют синяки, раны и даже пулевые отверстия. Останки, долгое время пролежавшие в воде, будут распухшими и, скорее всего, полностью безволосыми. Как правило, у них нет даже бровей и ресниц.

Когда тело раздувается, волосяные фолликулы не удерживаются в коже и выпадают, а вода в реке или озере уносит их с собой. Но, хотя мы не знаем, какой длины и цвета были волосы жертвы, мы можем хотя бы найти краевую линию и очертания бровей, основываясь на разнице в текстуре кожи.

Цвет глаз тоже меняется. Радужки мутнеют, и, в зависимости от температуры, влажности и движения воздуха, голубые глаза могут казаться карими, а карие, покрывшись пленкой, становятся сероватыми. В действительности их цвет остается прежним, но внешнее впечатление может подводить.

Даже если на лице нет следов травм, нам приходится проделывать значительную работу, чтобы портрет можно было показывать публике. Как правило, глаза приоткрыты наполовину или закрыты полностью. Рот обычно открывается, потому что мышцы, державшие его закрытым (височная и жевательная), не работают. Поэтому нам надо цифровыми средствами открыть жертве глаза и закрыть рот, не исказив при этом форму лица.

Фото в морге делается под непривычным углом, потому что тело находится в лежачем положении. Лучшее, что может сделать судмедэксперт, – это наклонить стол, чтобы придать жертве более вертикальное положение, и тогда уже сделать фото. Если проводилось вскрытие, вокруг головы будет обернута простыня, скрывающая следы того, что череп распиливали, чтобы взять образцы мозговой ткани. Когда видно одно лицо, мы воссоздаем также шею и волосы.

Вот почему посмертные аппроксимации требуют значительного времени и считаются одной из самых сложных разновидностей нашей работы. Цифровым образом мы сращиваем сломанные кости, закрываем пулевые отверстия, устраняем с лица следы разложения, чтобы оживить его и сделать пригодным для публичной демонстрации.

Обычно это последнее средство опознать тело. Как я говорила, никто не будет отпиливать голову для аппроксимации. После продолжительного хранения в морге тело похоронят – и на этом все закончится.

Когда я впервые увидела назначение на это дело, то сильно рассердилась. Не было никаких причин придавать ему срочный статус. Следствие велось уже больше девяти месяцев, к тому же мужчина совершил самоубийство. Конечно, это очень грустно, но никакой срочности тут нет.

Я попыталась дать Гарри возможность объясниться. Может, для срочности была причина? Я пошла к нему в кабинет поговорить.

– Гарри, можно спросить про тот посмертный портрет? По нему что-то запланировано, – может, пресс-конференция?

– Нет.

Ну ладно. Это могло хоть как-то объяснить срочный статус дела. Если пресса интересуется жертвой, надо пользоваться возможностью, не теряя времени.

– А ты знаешь, почему тогда портрет нужен детективу через два дня? У него есть кто-то, кто может его опознать, или он хочет показать семье обработанную версию изображения?

Времена, когда скорбящим родным демонстрировали снимки окровавленных изуродованных тел, ожидая от них опознания, давным-давно миновали – если были вообще. Просто я видела такое по телевизору.

– Нет. Я отправил тебе задание по мейлу, пока ты отсутствовала в офисе. Сказал детективу, что ты управишься за два дня. Времени навалом.

Так это Гарри установил срок? Нет-нет-нет, так это не работает! А работает вот как: детектив спрашивает «как убрать вот это и вот то», а мы отвечаем «если не случится ничего непредвиденного, у нас уйдет недели две-три. Если портрет нужен быстрее, мы сделаем, что сможем, и сразу отправим его вам».

– Гарри, как я могла узнать о том, что ты отправил мне мейл? У меня же нет «Блэкберри», ты забыл?

– Ну я сказал тебе, прежде чем ты ушла.

– Нет, Гарри, не сказал. Я даже не знала, когда вернусь, потому что моя мама попала в больницу. Произошел очень тяжелый несчастный случай.

– Нет, я тебе говорил, и два дня – это масса времени. Просто возьми и сделай.

– Но у меня нет даже отчета патологоанатома и других фото, чтобы отталкиваться от них. Они нужны мне, чтобы я могла начать.

Что еще хуже, на следующий день у нас было запланировано четырехчасовое собрание отдела. Это ужасно скучные, прямо-таки мучительно тягомотные заседания, потому что все докладчики просто зачитывают презентации в PowerPoint и говорят то, что мы давно знаем или можем посмотреть в Интернете: следите за тем, чтобы запирать сейф в конце рабочего дня, не обсуждайте дела за пределами офиса и так далее. Все это снималось на видео, чтобы те, кто не смог присутствовать, впоследствии просмотрели запись, на которой в тысячный раз повторялась мантра ФБР «все в интересах дела».

Я спросила Гарри, можно ли мне не ходить на собрание и просмотреть его в записи.

– Нет. Явка обязательна. Я тебе говорил. Надо лучше планировать свое время. Я разрешаю тебе задержаться, чтобы закончить в срок.

Ах, ты разрешаешь! Ну спасибо!

Я не стала даже отвечать. Я сходила на дурацкое собрание, высидела его, стуча в пол ногой, и вернулась к работе, чтобы закончить до 15:30. Фрэнк установил политику, при которой они с Гарри должны были «контролировать» все задания, которые выполняли мы с Уэйдом, прежде чем отправлять их заказчику. Это было абсурдно, потому что Фрэнк понятия не имел о судебном ИЗО, да и Гарри, по сути, тоже. Фрэнк никогда не проверял работу фотографов, так что это явно был еще один способ нас принизить.

– Гарри, я почти закончила. Можешь посмотреть, прежде чем я отправлю портрет детективу?

– Нет, у меня нет времени. Я еду домой.

То есть он не собирался задерживаться, чтобы проверить мою работу. Ровно в 15:30 Гарри выскочил за дверь – только пятки засверкали.

Значит, я должна была задержаться ради срочного дела, которое не было для него достаточно важным, чтобы дождаться завершения и проверить результат в соответствии с политикой, установленной им же? Я едва сдержалась во время того нашего разговора, но мне надо было сосредоточиться и довести работу до конца. Я не могла позволить своему гневу сказаться на результатах, какой бы смехотворной и провокационной ни была вся ситуация. Надуманная «срочность», основанная исключительно на неосведомленности, да еще в ущерб жертве! Я постаралась отключиться от всего, что меня окружало, и работала с предельной сосредоточенностью.

И что потом? После того как я закончила ретушь и позвонила детективу, после того, как я села в машину и поехала домой? Решение было принято.

Гарри перешел черту. Одно дело – пытаться притеснять меня. Мне и раньше неоднократно приходилось задерживаться на работе. Но теперь он играл с жизнями других людей: молодой мужчина неопознанный лежал в морге, а где-то семья гадала, что произошло с их сыном или братом. Они этого не заслужили.

Я сделала все, что могла, с тем портретом, пользуясь инструментами, которые были в моем распоряжении, но мне вообще не следовало за него браться. С жертвами не шутят. Пожалуйста, издевайся надо мной и порти мне жизнь, но жертвы ни при чем. Гарри достиг самого дна. Я была зла и разгневана, и тот случай стал последней соломинкой.

Я вспомнила отца и слова, которые он сказал мне: «Кое с каким дерьмом в жизни приходится сталкиваться. Только не позволяй, чтобы тебя тыкали в него носом». Я знала, что приняла верное решение.

Хотя ранее я неоднократно разговаривала с мистером Бином по поводу Гарри и Фрэнка, я искренне считала, что, как только все выйдет наружу, начальство поймет, насколько тяжела сложившаяся ситуация, и примет неотложные меры.

ФБР преподносит посредничество как крайне эффективную процедуру, которая экономит время и деньги, и до того момента я в это верила. В действительности посредничество похоже на «Бойцовский клуб»: его первое правило – никому не говорить о посредничестве. Все, что обсуждается в процессе, не может выноситься за его пределы. Участникам запрещается использовать «Блэкберри» (не то чтобы у меня он был), чтобы заходить в Интернет или делать записи; нам не разрешалось даже делать пометки на бумаге. Все материалы уничтожались сразу после заседания.

Служащему позволено пригласить адвоката, но посредник решает, до какой степени он может участвовать в деле, и может даже запретить ему говорить. Поскольку заседание обычно занимает три-четыре часа, я не видела смысла платить 1500 или 2000 долларов за адвоката, который будет просто сидеть и смотреть.

Грейс заверила меня, что соглашение, которого мы достигнем, будет иметь юридическую силу. Я боялась, что пройду через весь процесс, ничего не добившись, а мое начальство не станет следовать условиям договора. После многочисленных дискуссий Грейс убедила меня, что мне ничего не грозит и что ФБР обязано подчиняться пунктам соглашения.

Вступая в процесс, ты должен иметь перед собой четкую цель. Я хотела убраться из фотографического отдела. Я не видела смысла возвращаться в отдел графики, потому что Брент продолжал работать там. Руководство так и не озаботилось тем, чтобы убрать его от меня подальше. Я пыталась заставить их установить границы, но из этого ничего не вышло.

Я не хотела продолжать оглядываться через плечо и беспокоиться, что в любой момент на меня могут напасть, поэтому просила перевести меня в научный отдел. Это было более целесообразно, потому что там работали судебные антропологи – поэтому мне, занимающейся лицевыми аппроксимациями, там было самое место.

Я поняла, что у меня проблемы, стоило заседанию начаться. Посредник вошел в красно-белом галстуке колледжа на шее, и по какому-то причудливому совпадению оказалось, что Гарри учился там же! Так что мой честный и непредвзятый процесс начался с того, что Гарри с посредником принялись болтать и обмениваться шуточками и воспоминаниями о старых добрых деньках в таком-то колледже.

Гарри сопровождала КЭТИ МОРНИНГСАЙД, заместитель начальника лаборатории ФБР. Она была второй в цепочке командования, с правом подписывать соглашения, поэтому ее подпись котировалась так же, как доктора Бунзена. Но я не ожидала, что она окажется на стороне Гарри. Она села рядом с ним и напротив меня – классическая позиция конфронтации – и обсуждала с Гарри каждый шаг.

Я предполагала, что заседание займет три-четыре часа, но оно продолжалось почти девять. Я предполагала, что оно будет справедливым и непредвзятым, но посредник продолжал болтать с Гарри, а Кэти всю дорогу придумывала ему оправдания. Больше всего меня возмутило, что она объясняла его действия некомпетентностью, а не дискриминацией.

– Если Гарри устанавливает вам сокращенные сроки или дает задания, не выделяя для них необходимого времени, – объясняла она, – это не дискриминация. Это просто нехватка руководящего опыта.

Только Гарри мог сидеть с самодовольной ухмылкой, пока его оскорбляли в лицо.

На мою просьбу о переводе в научный отдел ответили однозначным отказом.

– Этого не будет, – жестко сказала Кэти. Никаких переговоров. Точка. Наконец, после долгого изматывающего дня, было достигнуто соглашение: я возвращаюсь в отдел графики. Конечно, я предпочла бы не это, но что поделаешь. ФБР давало мне обещание – в письменной форме, – что в фотографическом отделе я больше работать не буду.

Когда начальство в ведущем правоохранительном органе в мире дает вам слово – в письменной форме – и обещает вас защитить, даже самый прожженный циник в это поверит. Поверила и я – на тот момент.

Я не должна была ни с кем обсуждать наше заседание, и я не обсуждала. Рано или поздно все в любом случае поймут, что я перехожу в графический отдел. Мне дали две недели на то, чтобы разобраться с делами и освободить рабочий стол для переезда на этаж ниже. И электронное письмо, которое я получила на следующей неделе, не вызвало у меня никаких подозрений. «Пожалуйста, загляните ко мне в кабинет для обсуждения условий достигнутого соглашения», – писала Кэти. Надо же! Все было взаправду.

– Как вы знаете, – начала Кэти, – по условиям соглашения вы переводитесь в отдел графики.

Она сделала паузу.

– Но сидеть вы будете не там. Вы останетесь за вашим нынешним рабочим столом.

– Простите? Я не понимаю.

– Официально вас переводят в отдел графики. Но физически вы будете по-прежнему сидеть в фотографическом, за тем же столом, что сейчас.

Понадобилось несколько секунд, чтобы я осознала, что мне предстоит.

– То есть я должна остаться с Гарри и Фрэнком?

– Да.

– Но почему? По соглашению я возвращаюсь в графику. Почему я не могу сидеть в своем отделе, с коллегами?

Кэти завозилась на стуле.

– Ну видите ли… есть вопросы с персоналом.

Ну вот, опять! Зная ответ еще до того, как задам вопрос, я выдохнула:

– Брент.

После о-о-очень долгой паузы она кивнула.

– Да.

Просто потрясающе! Я должна остаться в помещении в десяти метрах от мужчин, которые весь день на меня орут и саботируют мою работу, потому что другой мужик хочет разбить мне лицо? Ясненько.

– Но я должна спросить, – продолжала Кэти. – Почему вы хотите вернуться туда? То есть… вас ничего не смущает.

– Немного смущает, конечно. Но я стерплю удар, если придется. По крайней мере, у меня будет работа. А Гарри с Фрэнком уже несколько лет пытаются меня уволить. Они все это придумали для того…

– Ш-ш-ш! – Кэти вскинула вверх руки. – Замолчите! Мы не будем к этому возвращаться.

Как только заходит речь о дискриминации и притеснениях женщин, линия партии становится следующей: «Нам нужно больше женщин в руководстве». Женщины, говорят они, более чутко относятся к дискриминации, потому что сами могли стать ее жертвами, и они с большей вероятностью поддержат своих товарок.

Кэти слышала все отвратительные подробности моей жизни в отделе фотографии во время заседания, но ей было на них наплевать. Она была заместительницей доктора Бунзена, начальника лаборатории, поэтому обладала достаточной властью, чтобы помочь мне, но предпочла не вмешиваться. И, должна сказать, для нее это сработало. В 2016 Барак Обама наградил ее президентской премией, а два года спустя Кэти провозгласили лауреатом Международного женского форума.

Спасибо тебе за все, что ты сделала в интересах женщин в своей организации, Кэти!

За день до моего перевода в отдел графики (естественно, на бумаге) меня вызвали в кабинет Бунзена. Он сидел во главе стола для совещаний, держа в руках мое соглашение, а Фелиция Грюэл, начальница отдела персонала, устроилась справа от него. Ого!

– Я не принимаю это соглашение. Вы можете или остаться в отделе фотографии под руководством Фрэнка, или подать официальную жалобу. Но в графический мы вас не переведем.

Мне показалось, меня ударили кирпичом по голове. Я давно ожидала чего-то в этом роде, но все-таки продолжала верить в ФБР. Их заявления о нулевой терпимости к любого рода харрасменту, травле и дискриминации вдалбливали нам в головы годами.

– Но почему? – спросила я. – Мы обо всем договорились. Соглашение подписано.

– Вопрос персонала.

Он даже не произнес вслух его имени. Трус!

– Вы имеете в виду Брента, не так ли?

Бунзен кивнул.

Я постаралась усвоить эту информацию, прежде чем спросить:

– Так почему мне нельзя перейти в научный отдел? Там работают антропологи, а я сотрудничаю с ними. Это было бы удобнее.

– Нет, – заявил он, не колеблясь. – Мне не нужен художник в научном отделе.

С каких пор судебные художники стали изгоями в правоохранительных органах? У меня в ящике лежала толстая стопка благодарностей за мою работу от агентов – включая самого Бунзена. Было крайне неприятно сознавать, что меня воспринимают как низшую форму жизни только потому, что у меня нет перед фамилией приставки «доктор».

– Но если я останусь в подчинении у Фрэнка, это до добра не доведет. Он еще хуже, чем Гарри. Он и есть реальная проблема! Почему вы ничего не сделаете с ним?

И тут Фелиция пришла мне на помощь, прощебетав:

– Вы всегда можете уволиться и найти другую работу!

Я резко развернулась в ее сторону.

– Я судебная художница, мне пятьдесят лет, и ФБР – единственное федеральное агентство, у которого есть подразделение лицевой аппроксимации. В какое еще другое место я должна уйти? И почему уходить надо мне? Я ничего плохого не сделала. Это Гарри с Фрэнком нарушают закон.

Она состроила шокированную гримасу – хотя я указывала на очевидные вещи. Я повернулась к Бунзену, ожидая от него реакции, но он сидел молча, уставившись на меня пустыми глазами.

– Пожалуйста, я не могу оставаться там. Я сделала все, что от меня требовалось, я следовала всем правилам…

Он меня перебил:

– Или оставайтесь в фотографическом отделе под руководством Фрэнка, или подавайте официальную жалобу. У вас есть время до завтра, чтобы подумать.

Помню, как я вернулась к себе в скульптурную студию и начала ходить от стены к стене, словно зверь в клетке. Кому мне позвонить? К кому обратиться за помощью? У доктора Бунзена тоже есть босс, так ведь? Может, обратиться напрямую к нему?

Начальником Бунзена был Роберт Мюллер, но к нему было не подступиться – как к Волшебнику страны Оз. Никогда и ни за что я не добилась бы у него аудиенции. Я могла попытаться написать ему электронное письмо, но его получил бы не Мюллер, а «его люди». Я знала это, потому что одна моя подруга пыталась. Она прошла через свой персональный ад, в отчаянии написала директору, и, скажем так, это для нее добром не кончилось. Ее действия сочли нарушением субординации, хотя она обращалась ко всем звеньям ниже в цепи и натыкалась на несокрушимую стену.

И тут я придумала! Омбудсмен ФБР, ДЖАНЕТ ХОФФМАН! Она может обращаться к нему от лица сотрудников! Она сама об этом говорила на дурацком собрании, куда мне пришлось пойти. Исполнившись надежды, я набрала номер Джанет.

– Извините. Такие темы я с директором не обсуждаю, – ответила она. – Вы уже начали процесс с ОРВ.

– Но сама я не хотела его начинать! Вы говорили, что мы можем обращаться к вам. Говорили, что можете обсуждать с директором любые вопросы.

– Еще раз извините. У меня связаны руки.

В ФБР сотрудникам постоянно напоминают, что ОРВ работает для нас.

– У нас политика нулевой терпимости, детка! ФБР – одна большая семья, и с таким мы никогда не миримся! Стоит кому-нибудь допустить что-то в этом роде, он окажется за дверью. И это не шутка.

Я начала процесс в точности по инструкции, и посмотрите, куда это меня привело. Я была в отчаянии не только от того, что пережила за последние два года, но и от понимания, что дальше будет еще хуже. Но я не собиралась сидеть сложа руки. Я продолжу бороться.

Когда я сообщила доктору Бунзену, что буду подавать официальную жалобу, он кивнул.

– Все бланки есть в электронной форме. Адвокат вам не понадобится – вы сами легко все заполните.

Ясно. Как только я вернулась за свой рабочий стол, сразу начала искать адвоката.

Боже, вы никогда не догадаетесь, что произошло буквально на следующий день после того, как я подала официальную жалобу: мне выдали «Блэкберри»! Именно так Бюро поступает, когда его тычут носом в несправедливость, от которой оно не может отмахнуться. Они подчиняются – гораздо позже, чем это требовалось, – а потом начинают мутить воду и сдвигать сроки, чтобы заявить: «Видите? Мы дали ей „Блэкберри“»! Конечно, начальство игнорирует тот факт, что я два года обходилась без него, но теперь-то на что я жалуюсь?

Я попыталась расшифровать правила ОРВ, но они были крайне запутанными. Отец всегда говорил мне: «Если не знаешь чего-то, не стесняйся спрашивать».

Мне требовался совет адвоката, но не кого попало. Важно было найти человека, специализирующегося на равных возможностях, а таких в округе Колумбия немало. Раз ФБР говорит, что мне необязательно иметь адвоката, будет чистым безумием ввязываться в процесс без него. Каждое взаимодействие с человеком, который будет решать мою судьбу, административным судьей из ОРВ, следует осуществлять при юридическом посредничестве. Я мечтала, чтобы кто-то выступал на моей стороне. Да, платить мне предстояло из собственного кармана, но моя адвокат стоила каждого цента.

Чтобы подать официальную жалобу в ФБР, как и в любом другом федеральном агентстве, надо обратиться к консультанту из ОРВ в течение сорока пяти суток после инцидента. Скажем, ваш начальник систематически притесняет вас, начиная с января, а его последняя выходка приходится на 1 июня. Если вы обратитесь к консультанту из ОРВ 15 июля, инцидент от 1 июня будет считаться единственным; все, что происходило до него, не будет принято во внимание. Что еще хуже, изолированный инцидент проще спустить на тормозах, поэтому, прежде чем обратиться к консультанту, вам надо как следует подумать, достаточно ли происшествие серьезное, чтобы в ОРВ на него обратили внимание.

Если вы заявляете, что все эти случаи дискриминации представляют собой «паттерн поведения», и обращаетесь к консультанту ОРВ всякий раз, как они происходят, вас могут окрестить «серийной жалобщицей», а это наказуемо дисциплинарными мерами. Да, мало кто знает, что, если ваш начальник регулярно третирует вас и вы сообщаете о каждом инциденте, вы же и подлежите наказанию. Это называется «злоупотреблением системой равных возможностей», и за него вас вполне могут уволить.

Поэтому мне следовало думать над тем, о каких инцидентах заявлять и что будет считаться паттерном. И без адвоката мне было не справиться.

Меня неоднократно предупреждали, что Фрэнк роется в наших столах после конца рабочего дня. Я не очень этому удивлялась: в конце концов, он же частенько стоял у окна в своем кабинете с биноклем, рассматривая людей, входивших в лабораторию и выходивших из нее. Но теперь, когда он нацелился на меня, я волновалась насчет составных портретов у себя на столе. Что, если Фрэнк их найдет и решит как-нибудь испортить или даже уничтожит один из них? Ответственность ляжет на меня, а с ней и наказание, если что-нибудь случится.

Поскольку фотороботы являются уликой, вы можете задать вопрос, почему они вообще лежали у меня на столе. Разве их не следует хранить в сейфе? Да, безусловно, следует! Мы с Уэйдом неоднократно просили Гарри обеспечить нам сейф, но, как вы уже догадались, ничего не вышло. Мы не могли хранить их в комнате для улик лаборатории, потому что она не является постоянным хранилищем: там может находиться только то, что поступает в лабораторию для обработки. Нашей единственной альтернативой было хранить их в запирающемся ящике стола, что мы и делали. Я держала свои в папке-скоросшивателе.

Однако после того, как я начала юридический процесс, мне стало ясно, что этих мер безопасности недостаточно, и перенесла папку в свой шкафчик для улик. Там было достаточно места, и каждый шкафчик запирался на кодовый замок. Очень печально, когда сотруднику приходится прятать свои работы от начальника, чтобы им ничего не угрожало, но в таком уж мире я жила.

Как-то в пятницу, когда у меня выдался долгожданный выходной, Уэйд позвонил спросить код от моего шкафчика.

– Он нужен тебе? – спросила я. Уэйд никогда в жизни не попросил бы у меня кода, потому что по политике ФБР ты никому не имеешь права разглашать свои пароли и кодовые комбинации.

Приглушенным голосом он ответил:

– Нет, не мне. Фрэнку.

– Ради всего святого, зачем он ему?

– Понятия не имею. Он просто сказал, что ему нужно заглянуть в твой шкафчик. Прямо сейчас.

Я представила себе, как Фрэнк сейчас топчется у двери, подслушивая наш разговор.

– Если ему так нужен мой шкафчик, почему не обратиться к охране и не потребовать, чтобы его открыли?

Вопрос был риторическим, потому что ответ я знала и так: тогда придется зарегистрировать вскрытие замка.

Я оказалась в безвыходной ситуации. Если я не назову Уэйду код, Фрэнк привлечет меня к ответственности за неподчинение. Но если я дам код, Фрэнк может привлечь нас с Уэйдом обоих.

– Ты знаешь, что я не могу, – ответила я. – Он привлечет нас за нарушение протокола.

– Я знаю. Но ты же понимаешь… он заставил меня спросить.

– Да. Просто скажи, что я не могу и это против правил. Понимаю, что в понедельник на меня обрушится ад, но что поделать.

В понедельник меня ждал сюрприз: я пришла в хранилище за черепами, над которыми работала, а дверца в мой шкафчик была открыта. Мне показалось, что все вокруг происходит в замедленной съемке – я не верила своим глазам. Мои черепа, мои папки, все, что было в шкафчике, пропало. Я сделала самое смешное и бесполезное, что можно, когда у тебя пропадают вещи, – осмотрела шкафчик изнутри, а потом побежала искать Уэйда.

Стоило ему меня увидеть, как он догадался, о чем пойдет речь.

– Не волнуйся, твои черепа у меня! Когда я сказал Фрэнку, что ты не назвала мне комбинацию, он вышел из себя, принес из мастерской кусачки и срезал твой замок. Они с Гарри забрали твои папки, а черепа я запер у себя, чтобы с ними ничего не случилось. Они их просто бросили на столе, у всех на виду.

Это было настолько невероятно, что я потеряла дар речи. Фотороботы за десять лет – их у меня отобрали в нарушение всех правил! То же самое касалось черепов. Для каждого, кто работает в правоохранительных органах, ясны последствия такого нарушения. Если хоть одно из этих дел дойдет до суда, я не смогу свидетельствовать, что улики находились в сохранности от начала до конца. Другой человек мог их видоизменить, и этим человеком являлся мой босс.

– Что с ними такое? – сказал Уэйд. Конечно, он прекрасно знал: Фрэнк с Гарри с маниакальным упорством старались избавиться от меня. Кто-то в отделе увидел папки у меня в шкафу и доложил о них Фрэнку, вероятно понадеявшись, что его погладят по головке и дадут лакомство.

Фрэнк собирался привлечь меня к ответственности за нарушение правил безопасности – неправильное хранение предметов, не являющихся уликами, – потому что несколько минут спустя меня вызвали в его кабинет. Мои папки лежали на полу, где их бесцеремонно побросали в прошлую пятницу; а это означало, что все выходные они находились в незапертом помещении. Фрэнк с торжествующим видом сидел у себя за столом; Гарри, ухмыляясь, устроился на диване.

– Ты знаешь, почему мы здесь? – спросил Фрэнк.

– Понятия не имею.

– Шкафчики для улик предназначены для улик. В них не должно быть никаких посторонних предметов, ты это понимаешь?

– Да, – ответила я.

– Это серьезное нарушение политики ФБР. Ты не можешь использовать шкафчики для улик в качестве личного хранилища. Тебе разве не известно, что…

Я подняла вверх указательный палец.

– Фрэнк, в этих папках улики. Там мои фотороботы.

– И что?

– Фоторобот – это улика, Фрэнк.

Я искренне наслаждалась тишиной, повисшей в кабинете после этого заявления. Фрэнк, похоже, мне не поверил: он повернулся к Гарри и спросил:

– Это правда?

– Да, – ответил Гарри, пряча глаза, – правда.

– Но почему? Это же просто рисунки!

– Фрэнк, – сказала я, – фоторобот – это воссозданная улика.

– Глупости! Никогда не слышал ни о каких воссозданных уликах. Не может этого быть!

– Это правда, Фрэнк. – Мне не пришлось бы объяснять этого человеку, который имеет хоть малейшее представление о том, как составляется фоторобот и для чего он нужен.

Как говорил Рики Жерве: «Когда ты мертв, ты не знаешь, что ты мертв. Но другие от этого страдают. То же самое касается глупости».

11

Невероятно, но факт

ГРЕТЕ ХАДСОН было всего пятнадцать, когда ее мать, ЛИЛИ, пропала после семейной ссоры в 1970 году. Лили и раньше неоднократно сбегала из дома, но на этот раз все было по-другому. По прошествии нескольких дней семья подала заявление об исчезновении в департамент полиции Иллинойса и принялась ждать.

Прошло двадцать шесть лет, прежде чем семья получила новости о пропаже Лили в мае 1996 года. Полицейские сообщили, что группа охотников наткнулась на скелетированные останки на заброшенном кирпичном заводе, всего в трех милях от дома Хадсонов. Анализа ДНК в те времена не проводили, но после изучения отчета патологоанатома полиция пришла к выводу, что это Лили. Некоторые члены семьи с этим смирились, но Грета не верила, что они действительно похоронили ее мать, и сомневалась, что она вообще мертва.

В 2009 году Грета прочла о новых возможностях ДНК-анализа и убедила следователей заново открыть дело ее матери. Тело, пролежавшее в земле тринадцать лет, эксгумировали и получили образцы ДНК для сравнения с образцами, взятыми у членов семьи. На следующий год результаты подтвердили то, что Лили подозревала с самого начала: похороненная женщина не была ее матерью. Получалось, что Грета Хадсон до сих пор может быть жива. И если похоронили не ее, то кого?

Совпадений с ДНК в существовавших на тот момент базах не обнаружили, и следствие зашло в тупик в своих попытках опознать эксгумированное тело. Ему присвоили единственное имя, какое могли, Джейн Доу, и придали номер дела, UF526. Наконец полиция решила, что лицевая аппроксимация – единственная оставшаяся мера. Они знали, что результатов придется ждать долго. В конце концов, тело пролежало неопознанным более десятилетия. Остался ли кто-то, кто может ее опознать? Тем не менее полицейские должны были сделать все возможное, прежде чем перезахоронить покойную с именем «Джейн Доу» на могильном камне. Терять было нечего, и полиция отправила останки UF526 в лабораторию ФБР в Куантико, Виргиния.

Изредка полицейские доставляют улики в лабораторию ФБР лично, но в большинстве случаев их отправляют через FedEx или другие коммерческие почтовые службы. Снаружи ничто не говорит о содержимом пакета – оно и к лучшему. К нам на исследование поступают черепа, отрезанные конечности и даже цельные трупы. Джейн Доу UF526 прибыла в виде преимущественно скелетированных останков, обернутая в пузырчатую пленку, в контейнере из пенопласта с охлаждением, в сопровождении копии исходного полицейского рапорта и запроса на лицевую аппроксимацию.

Первая остановка – это всегда антропологический отдел, где череп осматривают и составляют специализированный отчет для лицевой аппроксимации. Для меня это очень важная стадия процесса, потому что я не могу начать работу, пока не знаю возраст, пол, телосложение и расовую принадлежность человека, лицо которого буду реконструировать.

Антропологи основывают свои выводы на сохранившихся останках, поэтому чем больше костей найдено, тем выше точность. На пол указывают кости таза. У женщины таз шире, чем у мужчины, поскольку он приспособлен для деторождения. Если таз не был найден, антрополог полагается на особенности черепа и других костей, устанавливая пол. Мужской череп обычно крупнее, с более выступающими надбровными дугами, а женский – меньше по размерам, более гладкий, и надбровные дуги у него не такие выраженные. По черепу пол можно установить с вероятностью 90 %.

Рост определяется по бедренной кости – самой длинной в человеческом теле. Антрополог может сказать, был человек крупным и мускулистым или хрупким и тонкокостным. Кости продолжают расти в зависимости от нагрузки, которая на них приходится, поэтому у бодибилдера или строительного рабочего они прочнее, а связки более развиты, чем у пианиста.

Человеческий череп состоит из двух частей – черепной коробки и нижней челюсти; всего в нем двадцать две кости. Восемь относятся непосредственно к черепной коробке (это округлые части сверху, по бокам и на затылке), а еще четырнадцать образуют лицо. К лицу относятся глазницы, нос (назальная апертура) и верхняя челюсть с зубами. Нижняя челюсть образует подбородок; в ней же располагается нижний ряд зубов.

Происхождение определяется по форме черепа, равно как и по другим обнаруженным останкам. Возраст тоже устанавливается по черепу, поскольку с течением лет швы в черепе костенеют и сливаются, так что становятся менее различимы. Череп двадцатилетнего юноши будет заметно отличаться от черепа семидесятилетнего старика. Степень изношенности зубов также указывает на возраст человека.

К сожалению, по делу UF526 антропологи могли сказать немного: женщина, белая, рост от 150 до 165 cм, плотного телосложения, от пятидесяти пяти до восьмидесяти пяти лет. Приблизительность объяснялась состоянием останков: тело, брошенное под открытым небом, быстро разлагается, а тот труп нашли спустя много лет после смерти. Первыми на него предъявляют права падальщики, а то, что остается после них, растаскивают мелкие грызуны и разносит ветер и осадки.

Череп UF526 был поврежден, но лицевые кости остались нетронутыми. Иногда пропадают значительные части лица, и тогда приходится решать, стоит ли вообще пробовать лицевую аппроксимацию. Если половина лица сохранилась, можно скопировать ее и «перевернуть», чтобы восстановить недостающую. Конечно, результат получится неидеальным, потому что лица несимметричны, но попытаться стоит.

Лучшее, что можно сделать, чтобы сохранить улики, – не трогать их; вот почему все лицевые аппроксимации в ФБР выполняются по полимерным копиям, отлитым на 3D-принтере. Я прикасаюсь к настоящему черепу лишь в самом начале процесса, далее он хранится в той же упаковке, в какой к нам прибыл.

Антрополог делает компьютерную томографию черепа и передает данные в отдел моделирования. У ФБР есть промышленные 3D-принтеры, которые отливают точную копию, нанося жидкий полимер слой за слоем. Поскольку количество данных, необходимых для передачи всех нюансов черепа, очень велико, печать может занять до суток. Когда полимерная копия готова, антрополог передает ее мне, и я приступаю к работе.

Изучив отчет антрополога, я беру череп и просто рассматриваю. Я не тороплюсь, изучаю череп с разных углов, размышляя об антропологических данных и отмечая кое-что сама. Например, одна щека выдается вперед сильнее второй, или подбородок заостренный, или левый глаз немного выше правого. Мы с антропологом смотрим на один и тот же череп, но трактуем информацию по-разному. Антрополог измеряет и сравнивает углы и расстояния, я же представляю себе формы, складки кожи и плоть.

Поработав с большим количеством черепов, я наизусть заучила среднюю толщину тканей, но на всякий случай у меня есть постер с данными – он висит на стене в моем кабинете. Я могу свериться с ним, если мне кажется, что толщина выходит за анатомические границы.

Моя скульптурная студия в ФБР вовсе не была нарядной – она походила на самую обычную лабораторию с лампами дневного света, металлическими стеллажами и промышленных масштабов столами для осмотра. Как большинство художников, я использую целый спектр различных инструментов, но полагаюсь в основном на несколько своих «рабочих лошадок». Мои любимые – те, которые я усовершенствовала сама, например инструмент с петлей на одном конце и маленьким мастихином на другой. Я также пользуюсь обычными предметами домашнего обихода вроде старой зубной щетки, которой смешиваю глину, или металлической лопатки для разглаживания больших площадей, например скальпа и лба.

Прежде чем приступать к лепке, я должна прикрепить нижнюю челюсть к копии черепной коробки. В жизни их соединяют мышцы и связки; после смерти это делается клеевым пистолетом. Люди обычно представляют себе скелеты целиком: достаточно разок посмотреть детский мультик, и этот образ навсегда запечатлевается в голове. Но, конечно, кости держит на месте хрящевая ткань. Когда она разрушается и скелет разваливается, части могут оказаться где угодно. Вот почему мы зачастую получаем для аппроксимации только черепную коробку. В какой-то момент челюсть отделилась от черепа, и ее утащили падальщики, а может, смыла вода.

Мы с Крисом неоднократно работали с черепами без нижней челюсти и добивались успеха. Однако отсутствие челюсти – это большой минус, потому что у вас в буквальном смысле не хватает половины лица. Вы не можете сказать, был у человека массивный квадратный подбородок или маленький треугольный. Единственное, что возможно сделать в такой ситуации, – следовать правилам пропорции, то есть добиться соответствия нижней и верхней частей лица. Гарантий нет, но это наилучший выход.

Я перевернула череп UF526 набок и добавила клочки ваты между черепной коробкой и нижней челюстью – они имитировали синовиальную жидкость, смазывающую сустав. Без этой прокладки челюсть не встанет на место должным образом. Когда челюсть установлена и я довольна прикусом, я закрепляю копию на стойке для лепки, следя за тем, чтобы она стояла ровно в горизонтальной и вертикальной плоскостях, а череп смотрел прямо на меня. После этого я клеевым пистолетом закрепляю маркеры толщины ткани (я пользуюсь ватными палочками) на подбородке, щеках, надбровных дугах и т. д.

Обычно каждую скульптуру я начинаю, вставляя глазные яблоки. Это всегда делается методом проб и ошибок, потому что глаза следует установить правильно в трех измерениях. Я заполняю орбиты глиной, оставляя примерно по сантиметру с краев, чтобы у меня было пространство для маневра. Потом я ввожу палец внутрь глазной орбиты и нащупываю небольшой выступ – так называемый скуловой бугорок. К нему крепятся глазные связки, и искусственный глаз должен располагаться на три миллиметра выше с учетом толщины тканей.

Средний диаметр человеческого глаза – 23 мм, и обычно я использую протезы точно такого же размера. Однако глазные орбиты у UF526 были очень большими по сравнению с остальным лицом, поэтому я рассмотрела возможность использования протезов побольше, 26-миллиметровых. Когда я только начинала заниматься лицевыми аппроксимациями, я даже не задумывалась над такими микроскопическими деталями. Но с годами я стала обращать внимание, что орбиты побольше зачастую приводят к более выпуклым и выразительным глазам, а небольшие – к глазам маленьким и глубоко посаженным. Правда, с учетом невысокого роста Джейн Доу я решила придерживаться золотой середины.

Чтобы определить, насколько глубоко должен сидеть глаз, я переворачиваю череп набок и отмеряю шестнадцать миллиметров от самого заглубленного участка орбиты вовнутрь. Здесь должна оказаться задняя сторона глазного яблока. Большинство людей этого не знают, но за нашими глазными яблоками находятся жировые отложения, объем которых с возрастом уменьшается. Вот почему у людей за восемьдесят глаза чаще бывают запавшими – жировая прослойка с годами атрофируется.

Для нижнего века я прикладываю тонкую полоску глины к внешнему уголку глаза, отгибая ее в направлении слезной кости – структуры размером с ноготь на внутренней стороне глазницы. Затем я таким же образом добавляю верхнее веко, начиная от внутреннего угла и двигаясь в направлении скулового бугорка. Я фиксирую веки комочками глины, чтобы они не сдвигались, а потом наношу слой глины по всей орбите. Это круговая мышца глаза, orbicularis oculi. На этом я временно прерываю работу с глазами, поскольку предпочитаю сначала создать «черновой вариант» лица в целом.

Дальше я раскатываю кусочек глины и накладываю его на лобную кость (лоб). Перехожу к боковым поверхностям, добавляю глины на висках, изображая височные мышцы. Опускаюсь вниз до нижней челюсти и формирую гребень толщиной около восемнадцати миллиметров. Это – жевательная мышца, которая идет вдоль скуловой кости и крепится к краю нижней челюсти. Теперь я добавляю еще немного глины на подбородок, по направлению к нижним зубам. Вместе с круговой мышцей рта, orbicularis oris, работают еще несколько: depressor anguli oris (растягивает уголки в стороны), depressor labii (поднимает губы вверх), mentalis (выворачивает нижнюю губу наружу).

Я не леплю каждую из них по отдельности, потому что они, переплетаясь, образуют общую мышечную ткань. На анатомических рисунках они все выделены, но требуется глаз хирурга, чтобы их отыскать на реальном трупе. Гораздо важнее, что я знаю форму, функцию и расположение каждой мышцы, потому что это помогает мне придавать лицу более натуралистичный и реалистичный вид.

Насчет формы и полноты губ можно только гадать, потому что никакая костная структура в черепе не дает нам подсказок. Это та область, где я принимаю в расчет возраст и этническую принадлежность человека, которого леплю, и руководствуюсь ими. Например, белому мужчине пятидесяти лет я сделаю губы потоньше, а двадцатилетнему – пухлее.

Обычно я леплю рот закрытым, но, если в расположении или состоянии зубов есть нечто приметное – например какой-то зуб отсутствует или между двумя передними резцами имеется щель, – я постараюсь привлечь к этому внимание, приоткрыв скульптуре губы. Иногда этого бывает достаточно, чтобы кто-то заметил портрет и опознал человека. В случае с UF526 мне хотелось обратить внимание на необычный прикус: ее верхняя челюсть значительно выступала над нижней. Весьма значительно, должна вам сказать – настолько, что я обратилась к антропологу, чтобы он посмотрел и убедился, не вызвано ли это посмертными изменениями. Крис заверил меня, что, хотя это необычно, такой прикус вполне естествен.

Нередко черепа на лицевую аппроксимацию попадают без зубов. Антрополог может сказать, лишился ли человек их посмертно, если посмотрит на зубные гнезда. При утрате зубов после смерти гнезда сохраняют свою форму и остаются полностью открытыми. При утрате зубов при жизни отверстие закрывается, что приводит к истончению нижней и верхней челюсти.

Возможно, вы замечали, что у стариков, даже когда они носят зубные протезы, губы могут западать? Дело в том, что зубные гнезда заполняются окружающей костной тканью. Единственный способ предотвратить это – зубные импланты, которые стоят огромных денег. Один раз ко мне попал такой череп: человек умер в возрасте за восемьдесят, но у него был полный набор жемчужно-белых зубов. Пока я изумлялась, антрополог сухо заметил: «Ты смотришь на рот стоимостью не меньше ста тысяч долларов».

Нос – вот что больше всего интересует людей. Откуда я знаю, каких он был размеров? Загибался вниз или торчал вверх? А может, человек сделал пластическую операцию? В действительности череп дает больше подсказок на этот счет, чем может показаться. Вот, например: пощупайте участок у себя под носом. Твердая перемычка между ноздрями – это костная структура, которая называется носовой перегородкой. Она поддерживает хрящевую ткань носа – его подвижную часть. Если ваша носовая перегородка загибается вниз, то и нос тоже. Если она смотрит вверх, нос у вас курносый. Ну а прямая носовая перегородка означает прямой нос.

К сожалению, носовую перегородку грызуны и падальщики уничтожают первой, стоит им найти череп, потому что она хрупкая и ее легко сломать. В зависимости от того, насколько она пострадала, я могу установить направление кончика носа, но, к сожалению, не его длину. Ее приходится делать средней и надеяться на лучшее.

Обычно ширина назальной апертуры (отверстия) составляет три пятых общей ширины носа. Если апертура – 35 мм, я могу либо умножить это число на пять третьих или разделить на пять и прибавить это число (семь) к каждой стороне. Результат получится одинаковым. Последняя подсказка для построения носа – это структурный отдел внутри апертуры, который называется носовой раковиной. Крыло носа начинается с этой точки.

К этому моменту я уже потратила на череп около восьми рабочих часов. У меня получился «набросок» будущей скульптуры. Он очень приблизительный, и я намеренно оставила часть черепа открытой, чтобы видеть толщину глины в тех местах, где толщина ткани мне неизвестна. Тем не менее скульптура становится похожей на человеческую голову.

Следующая часть требует применения художественных навыков. Я добавляю больше глины, чтобы сравнять маркеры толщины, следя при этом, чтобы лицо не утратило индивидуальность. Моя работа замедляется до темпа улитки, пока я заполняю глазные орбиты и наношу глину на надбровные дуги. У меня нет точных данных о том, как они должны выглядеть, поэтому я стараюсь делать их усредненными. Я начинаю с внутреннего края брови, сразу над орбитой, и двигаюсь к краю лица, а заодно придаю брови выгнутую форму.

Череп – это каркас, на котором держится плоть, поэтому я могу добавить лицу индивидуальности, следуя за его структурой. Щеки – отличный тому пример. Положите пальцы себе под нос, прижмите к верхним зубам, а потом раздвигайте в стороны, ощупывая верхнюю челюсть. По мере приближения к глазу вы наткнетесь на скуловую кость, которая заставит вас сменить направление движения. Впадинка в этой области дает мне массу информации относительно формы щек.

Плоть в верхней части щек называется скуловой жировой прослойкой. Если скуловые кости толстые и широкие, при жизни у их обладателя щеки, скорее всего, были пухлыми. Костная ткань формировалась так, чтобы выдерживать более массивную жировую прослойку. И наоборот: если скуловые кости тонкие и впалые, щеки были плоскими, запавшими и менее выраженными.

Иными словами, количество жира и мышц на черепе напрямую связано с формой и размерами костей под ними. Это касается и лба, особенно глабеллы (участка над переносицей). Надбровные дуги у мужчин обычно крупнее, чем у женщин, и более выступающие. Как правило, толщина тканей на лбу составляет около шести миллиметров (считая мышцы, жир и кожу), но если глабелла на черепе сильно выражена, я добавляю сюда еще глины.

Насчет веса Джейн Доу сведения были противоречивыми. При невысоком росте она носила одежду размера «L», – по крайней мере, в этой одежде нашли останки. Однако имелись и другие факторы, указывавшие на то, что она могла быть среднего веса и даже худой. Следователи считали, что она использовала печь на заброшенном кирпичном заводе в качестве импровизированного жилья, поэтому легко было предположить, что питалась она неважно. Вес с годами может меняться, так что я прибавила ей пару килограммов, но излишне полной делать не стала. Далее следовало учесть ее возраст: спектр от пятидесяти пяти до восьмидесяти пяти лет был слишком широк. Я решила придерживаться нижней границы, исходя из того, что родным будет проще опознать ее более молодую версию.

Когда скульптура готова процентов на девяносто, я добавляю уши. На черепе нет никаких указаний на их размеры и форму, поэтому я делаю их пропорциональными остальному лицу. По крайней мере, я точно знаю, где их крепить: они должны находиться на уровне отверстия в черепе, которое называется наружным слуховым проходом, и повторять угол нижней челюсти.

Длина волос и прическа обычно остаются загадкой, если только волосы не сохранились в процессе разложения. Но даже тогда они не похожи на парик, оставшийся в целости и сохранности: их треплют и вырывают падальщики, а птицы используют в качестве строительного материала для гнезд.

Я леплю волосы в усредненном виде, подходящем к возрасту и полу. У мужчин это будет короткая стрижка, у женщин волосы средней длины, зачесанные от лица. Это дольше, чем надеть на скульптуру парик, но оно того стоит. Парик имеет определенный цвет, а мы цвета обычно не знаем, так что он может отвлечь внимание от главного: лица.

Человек, разглядывающий скульптуру с темными волосами и карими глазами, не заметит в ней сходства со своей светловолосой голубоглазой сестрой. Вот почему скульптуры, которые делают в ФБР, всегда одноцветные. Даже искусственные глаза монохромные, чтобы белки не отвлекали внимания и не выделялись на общем фоне.

Когда скульптура готова, я встречаюсь с ведущим антропологом, назначенным на это дело, который еще раз просматривает отчет и сравнивает его с портретом у меня на столе.

Обычно я трачу на создание скульптуры около сорока рабочих часов. Бывает, что антрополог рекомендует внести небольшие изменения, подчеркнуть какие-то черты и сделать их более заметными. Мы обсуждаем варианты, пока не приходим к наилучшему решению.

Этой процедуре мы следовали и с UF526. Антрополог одобрил окончательный вариант скульптуры, и мы разослали фотографии следователю и в офис коронера. Изображения были опубликованы и внесены в национальную базу данных. Оставалось ждать, пока кто-нибудь ее опознает. Следователи делали все, что было в их силах.

Я знала, что жертву могут никогда не опознать; с этим приходится мириться, и не только в случае с UF526, но и со всеми делами, над которыми мы работаем. Но здесь от меня уже ничего не зависит. Множество людей потратили время и силы, чтобы вернуть эту женщину ее семье; дальше все решал случай.

Когда я только начинала заниматься лицевыми аппроксимациями, больше всего я боялась, что ни одну из них не опознают. Что, если я проведу без опознаний многие годы? Или всю карьеру? Мало того, что я буду считать себя неудачницей, на меня ляжет вина за то, что жертву не опознали. Я принесу больше вреда, чем пользы. Честно говоря, с UF526 я ни на что не надеялась, но дальше все случилось прямо как в кино.

Фей Эйкен смотрела телевизор и увидела фотографии лицевой аппроксимации UF526. Она позвонила в полицию и рассказала о своей матери, пропавшей в конце 1980-х. Та была одиночкой, любила бродить по лесам и предпочитала людям компанию своих собак. Да, сказала она полицейским, мать была ростом 155 см, с лишним весом, и ей было около пятидесяти лет, когда она пропала.

Ей запомнилось, что, когда на кирпичном заводе нашли останки, полиция опознала в них кого-то еще. Но теперь, когда дело снова открыли, она невольно подумала: А ведь это может быть моя мать. Скрестив пальцы, Фей сдала образец ДНК, и у UF526 появилось имя – ХЕЛЕН КЭРОЛ ЭЙКЕН.

В нескольких милях от нее другая дочь получила невероятные новости о своей матери. Пока одна следственная группа занималась опознанием останков UF526, другая расследовала исчезновение Лили Хадсон. Грета возилась у себя в саду, когда детектив пришел сообщить ей, что ее мать, живую, нашли во Флориде. Пропавшая мать Греты, Лили Роуз Хадсон, вернулась к жизни.

Мне очень хотелось бы знать, что произошло дальше. Лили рассказала, почему сбежала? Грета простила мать за то, что она ее бросила? Встретились ли они? Мне было бы приятно услышать, что они воссоединились и вернулись в жизни друг друга, но я никогда этого не узнаю. В репортаже по телевидению сказали только, что мать ушла из дома по личным причинам и воссоединение семьи, возможно, состоится в будущем.

Если происходит опознание, я обязательно изучаю фотографии, чтобы посмотреть, что сделала не так и что можно было улучшить. Мне хочется знать, насколько моя скульптура получилась похожей на реального человека. Насколько приблизительной вышла реконструкция? В случае с UF526 сходство оказалось достаточным, чтобы дочь опознала мать, но мне хотелось самой в этом убедиться.

Судебные художники не всегда получают фотографии человека после опознания, потому что только семья может решать, предоставлять их или нет. Даже если мы получаем снимки, они зачастую приносят одно разочарование, потому что оказываются слишком маленькими, выцветшими или размытыми, чтобы оценить сходство объективно. Фото Хелен, которые мне прислали, были именно такими, и я оставалась недовольна своей работой, пока не пригляделась к ним внимательнее.

Несмотря на плохое качество изображений, я убедилась, что совпадают и пропорции лица, и форма подбородка, и щеки. Верхняя челюсть выступала не так сильно, как мы с антропологом предположили, и это меня удивило. Но опять же, я слепила ее с приоткрытыми губами, чтобы зубы были видны, а на всех фотографиях, которые я получила, ее губы были плотно сжаты.

Я также испытала облегчение, когда увидела, как с годами менялись ее вес и прическа. На некоторых снимках у нее были волосы до плеч, покрашенные в светлый оттенок; на других – короткие, рыжеватые и завитые. Глаза оказались голубыми, а вес колебался – где-то она весила килограмм 85, а где-то добрых 120. Так всегда бывает в делах с неопознанными останками – угадать практически невозможно.

Как большинство художников, я – свой самый суровый критик, но в данном случае я искренне порадовалась результатам. Потребовалось много людей и много лет, чтобы добиться ответов для Хелен, Лили и их дочерей, и если бы кто-то из нас опустил руки и сдался, этого могло не произойти никогда.

12

Богота

Я снова сидела в кабинете Фрэнка – по причине, которая стала для меня очередным ударом. Нет, я не утрирую. У меня было чувство, что мне врезали в живот и мои внутренности оторвались и перемешались.

– Я отменяю проект с Фермой Трупов, – заявил Фрэнк с самодовольной улыбочкой на физиономии.

– Как? Почему? – воскликнула я. – Вторую стадию уже одобрили. Финансирование пришло.

Он молча таращился на меня, и я подумала, что можно попытаться его переубедить.

– Нам еще надо собрать много материала. Когда мы начинали, большинство доноров, по которым имелись прижизненные фото, были белыми мужчинами. Но с начала нашего проекта университет стал запрашивать больше снимков и получать их, причем с широкой демографией. В следующую поездку нам предоставят пятьдесят черепов, мы уже в процессе организации и…

– Сколько еще вам надо?

– Много, для полной коллекции. В США по меньшей мере десять тысяч неопознанных останков, и больше половины из них – афроамериканцы. Нам нужно больше женских образцов: у нас их всего два. Женщин убивают не реже, чем мужчин, даже чаще.

– Нет, – отрезал Фрэнк. – Хватит.

Я взмолилась:

– Фрэнк, пожалуйста! Мужские и женские черепа различаются, черепа афроамериканцев и азиатов тоже. Если мы сможем собрать побольше данных и изучить их…

Фрэнк перебил меня:

– Твоя работа – не изучать. Твоя работа – сидеть за столом и выполнять задания, которые тебе поручают.

Вообще-то, конская ты задница, причина существования в лаборатории исследовательского отдела именно в этом – он помогает сотрудникам лучше справляться со своей работой и делиться информацией с другими правоохранительными органами. А твоя задача – слушать экспертов, которые говорят, что в этой работе можно улучшить. Человек, у которого есть идея, составляет предложение, и если исследовательский отдел видит в ней рациональное зерно, его начальник дает добро. Возникает исследовательский проект, и ФБР делится полученными данными с другими агентствами. Так и происходит развитие. Впервые ФБР начало собирать коллекцию референсов по современным черепам, которой мы делимся с другими художниками, а ты собираешься прикрыть наше начинание?

Казалось бы, ответы на мои вопросы были очевидны. Даже научный руководитель лаборатории пытался переубедить Фрэнка, но мы же в ФБР! Фрэнк был непреклонен.

Я не собиралась показывать ему свое разочарование – он на него и рассчитывал. Я вышла из его кабинета и отправилась сообщить Уэйду, Керку и Джеффу плохие новости.

На следующий день – по моему виду было ясно, что немного поддержки мне не помешает, – ко мне подошел добрый человек из отдела фотографии, отвел меня в сторонку и сказал, что было одно старое дело, на котором Фрэнк дико облажался.

– Все есть в Интернете, – шепнул он мне на ушко. – Фрэнк заявил, что может отличить настоящие фото от поддельных, а сам не сумел. В общем, просто погугли, это насчет стандарта Дауберта. Сама увидишь.

Что еще за стандарт Дауберта, спросите вы? В юридической системе это весьма важная штука. Суть в следующем: если вы собираетесь выступать в суде в качестве эксперта в определенной области и заявляете, что опираетесь на научные и испытанные методы, вы должны подтвердить свою компетентность перед судьей. Судья может ее опровергнуть, и тогда ваши показания исключат из протокола и не будут учитывать при вынесении приговора.

Тут-то у меня в мозгу и вспыхнул свет. Тысячу лет назад, когда я только пришла в ФБР, Гэри как-то принес в отдел пачку портретов. Он спрашивал художников, что они о них думают. Он никому не рассказывал, чего добивается, – это было бы подсказкой с его стороны. Оказалось, что судебный художник создал их, пользуясь своим воображением, и Гэри показывал их всем, чтобы проверить, не кажутся ли они необычными. Не было ли здесь какой-то связи?

Я не собиралась заходить в Гугл с рабочего компьютера, чтобы не оставить цифровой след, поэтому подождала, пока вернусь домой. Очень быстро я отыскала документ на сорока трех страницах – это была настоящая публичная порка от федерального судьи относительно полной некомпетентности звездного эксперта ФБР по фотографиям, Франклина М. Харта – младшего.

Божечки, несите попкорн!

Я распечатала его, налила себе полный бокал шардоне и хохотала до икоты.

Там были великолепные пассажи: именуя Фрэнка «так называемым экспертом», судья указывал на «множественные погрешности» в его техниках различения снимков и заявлял, что позволить ему свидетельствовать будет все равно что «просить стоматолога диагностировать глаукому». Дальше следовала главная бомба: скрипя зубами, Фрэнк признавал, что «не сможет отличить реальный портрет от созданного искусственно с помощью компьютерных технологий».

Просто великолепно!

Его репутацию как эксперта по компьютерным изображениям судья разнес в клочья, ведь раньше Фрэнк утверждал, что запросто отличит настоящую фотографию, просто посмотрев на нее. Больше он не мог свидетельствовать в суде, потому что защита мгновенно припомнила бы ему тот случай. А это означало, что как эксперту ему конец.

Что делает ФБР с человеком, который выставил себя на посмешище в суде? Правильно, повышает в должности. Очень скоро Фрэнк стал начальником отдела и теперь просиживал целыми днями за столом, надзирая за людьми, которые, в отличие от него, действительно являлись экспертами и оправдывали свою репутацию.

Наконец-то мне стало ясно, почему судебные художники были Фрэнку поперек горла. А еще я приходила к выводу, что Фрэнка назначили на эту должность, чтобы лишний раз провернуть нож в его ране.

Я скорее согласилась бы целый день смотреть на фотографии расчлененных трупов, чем единожды столкнуться со снимком с дела о растлении малолетних. Обычно это и не является частью нашей работы – в ФБР есть специальный отдел «преступлений против детей», но однажды нас с Уэйдом попросили отретушировать фото с такого дела.

Он поколебался, но потом дал согласие. Никому не нравится работать на подобных делах, но здесь важно отстраниться от изображений, отключить эмоции и заниматься работой. У меня детей не было, но мое психическое здоровье было не менее уязвимо, чем у остальных. Я знала, что это не будет приятно, и пыталась подготовиться к тому, что мне предстояло увидеть.

К счастью, изображения оказались не слишком страшными, но по контексту легко было понять, что там происходило. Нам поручили «стереть» детей с фотографий, чтобы их можно было опубликовать в прессе.

Например, на одном снимке мужчина сидел на кровати в номере отеля рядом с маленькой девочкой. Меня попросили удалить девочку и заполнить недостающие фрагменты покрывала и ковра. Детективы пытались по интерьеру номера, мебели и картинам на стенах определить, что это за отель, и потому фотографии нужно было подготовить для демонстрации публике. Годы спустя по чистому совпадению, будучи на экскурсии в Национальном центре по защите пропавших и похищенных детей, я узнала, что ту девочку спасли, а ее похитителя арестовали.

Преступления против детей особенно отвратительны, поэтому поимка тех, кто их совершает, приносит огромное чувство удовлетворения. Как-то раз я, сидя за обедом, просматривала в Интернете колонку новостей и сплетен и увидела заголовок: «ПРЕСТУПНИК, СКРЫВАВШИЙСЯ МНОГО ЛЕТ, ПОЙМАН БЛАГОДАРЯ ЕГО СОСТАРЕННОМУ ПОРТРЕТУ». Конечно, это был таблоид, а не «Нью-Йорк таймс», так что заголовок мог и привирать. Потребовалось несколько секунд, чтобы я, присмотревшись к изображению, воскликнула про себя: «Да это же старина Джефф Пэрриш!»

Я не возлагала особых ожиданий на возрастную коррекцию, которую делала по его портрету пятью годами ранее, но то дело запомнилось мне, потому что его обвиняли в растлении четырехлетней девочки. В его внешности не было ничего примечательного, и новая информация по делу тоже отсутствовала. Но портрет сработал и, как теперь выяснялось, оказался чертовски похожим.

Неважно, при каких обстоятельствах происходит попадание, – начальство хочет знать о нем первым. Им надо оправдывать бюджеты и собственное существование, как любым управленцам, поэтому приятно было дать им «позитивное подкрепление» (назовем это так).

Я сделала PDF статьи и отправила ссылку Гарри, Фрэнку и мистеру Бину. Последнего я добавила на всякий случай, чтобы точно знать, что мой успех не пройдет мимо высокого начальства. С Гэри об этом беспокоиться не приходилось; стоило ему узнать о попадании, он сразу передавал информацию по цепочке вверх. Но Гарри я уже ловила на утаивании информации о моих достижениях, и если он не извещал о них меня, то запросто мог скрывать и от руководства.

Однажды в пятницу, после обеда, нас с Уэйдом вызвали в общий холл, где Гарри с Фрэнком хихикали, словно пятиклассники, услышавшие неприличный анекдот.

– Эй, Лиза, готова лететь в Боготу сегодня вечером?

Я подумала, что это какая-то шутка: по крайней мере, на это указывал их вид. Они страшно веселились, поэтому я им и не поверила. Я уже запланировала провести выходные с Лорен, и она как раз сейчас ехала ко мне по шоссе I-495. Но если они спрашивали серьезно, то, конечно, я была готова лететь в Колумбию.

Гарри с Фрэнком перестали хихикать, состроили суровые мины и объявили, что в Боготе убит сотрудник Агентства по борьбе с наркотиками и там срочно требуется судебный художник.

– О боже! Конечно, я поеду. Когда, они сказали, надо вылетать? Сегодня вечером?

– Да, они так говорят, – хмыкнул Гарри.

– А что я должна делать?

– Не знаю. Тебе позвонят.

– Хорошо. Кто позвонит? И когда?

– Я не в курсе. Меня просто предупредили, – сказал Фрэнк.

Я посмотрела на часы: почти половина четвертого.

– Я успею съездить домой, взять вещи и паспорт, как думаешь?

– А тебе не приходило в голову, что паспорт лучше держать на работе? – встрепенулся Фрэнк.

– Естественно приходило. Но что, если меня вызовут, когда я буду дома? Придется заезжать в офис. Вероятность все равно пятьдесят на пятьдесят, и потом, нам нельзя носить с собой официальные паспорта.

Получи, гаденыш!

Фрэнк злобно зыркнул на меня.

– В общем, сиди за столом и жди, кто-нибудь с тобой свяжется.

Мне не хватило смелости позвонить Лорен и отменить наши выходные. В любом случае она проделала уже больше половины пути, и разворачиваться было поздно. Пусть лучше доедет до моего дома и отдохнет; потом расскажу ей и Риду, что случилось.

В ожидании звонка я полезла в Гугл. В новостях пока ничего не было – что неудивительно, – поэтому я решила побольше разузнать про Боготу. У меня было какое-то странное предчувствие. Почему они смеялись? Агент АБН погиб, что тут смешного? Может, они сговорились как-то меня подставить?

Не успела я додумать эту мысль, у меня на столе зазвонил телефон. Потом запищал «Блэкберри». Потом звякнул имейл. Все, что могло звонить, пищать, гудеть и жужжать, сработало одновременно.

Бип!

– У вас есть виза?

– Нет, простите. Визы нет. – Причин извиняться не было, до этого дня она мне не требовалась.

– Ну достаточно будет просто паспорта, потом мы получим для вас временную визу. Не волнуйтесь об этом, мы разберемся. Щелк!

Динь!

– Если вы вылетите сегодня, то завтра, вероятно, уже вернетесь. Вы сможете выехать прямо с работы?

– Конечно, все, что нужно для рисования, у меня здесь. Но… – я поморщилась, – мой паспорт дома.

– Это не проблема, – быстро ответили в трубке, – мы отправим агента к вам домой, и он передаст вам паспорт в аэропорту.

Все казалось нереальным: неужели агент ФБР поедет ко мне домой за паспортом? Я чувствовала себя Дженнифер Гарнер в «Шпионке». Это была моя первая международная командировка в ФБР, и я понятия не имела, как все работает, когда происходят подобные инциденты, сколько людей участвует в расследовании и как оно ведется. Меня словно закружило в водовороте.

– Возможно, вам придется вылетать завтра рано утром, так что ждите звонка. Мы вас уведомим.

Я позвонила Риду сказать, что задержусь на работе, а они с Лорен могут садиться ужинать.

– У тебя все в порядке? Что происходит?

– Возможно, мне придется ночью лететь в командировку. Я еще точно не знаю. Это какое-то безумие: мне звонят и звонят.

– Жалко! Лорен вошла в двери десять минут назад.

– Ага. Я не решилась сообщить ей, пока она ехала.

– А куда ты летишь? Ты можешь мне сказать?

– Ну, я знаю куда, но не знаю, могу ли об этом рассказывать. Я не знаю, кто за что отвечает и перед кем я буду отчитываться, а Гарри с Фрэнком уже разъехались по домам.

– От них все равно не было бы толку, – заметил Рид.

Закончив разговор с мужем, я позвонила Гарри. Может, ему уже известно, кто мой контакт? Я позвонила ему на «Блэкберри», зная, что он вряд ли ответит. Он не взял трубку. Я оставила короткое голосовое сообщение, чтобы показать, что я пыталась. В конце концов выяснилось, что мне надо вылетать на следующее утро, в шесть часов, из национального аэропорта Рональда Рейгана в Вашингтоне. Я по-прежнему понятия не имела, кто мой контакт и кто встретит меня в аэропорту.

Когда я приземлилась в Майами и пошла перекусить, у меня завязался разговор с одной женщиной, которую, как выяснилось, тоже отправили в Боготу из штаб-квартиры. Она была аналитиком, и начальство подробно ее проинструктировало насчет того, перед кем она будет отчитываться; к тому же она раньше уже ездила в заграничные командировки и представляла себе, как они устроены и чего ожидать. Наш рейс задерживался, и мы стояли у выхода на посадку, дожидаясь объявления. Несколько минут спустя к нам подошел мужчина и представился начальником группы – он должен был отвечать за команду ФБР в Колумбии.

– Откуда вы узнали, кто мы? – спросила одна из нас.

– Только в ФБР до сих пор пользуются «Блэкберри».

Это была правда. В разведке и других правоохранительных органах давно перешли на новейшие смартфоны, но ФБР вечно отставало, – по крайней мере, в сфере высоких технологий. ДЖУЛИАН был из тех начальников, о которых сотрудники ФБР только мечтают: подтянутый, спокойный, собранный, излучающий уверенность. Он держался открыто и дружелюбно и разговаривал с нами как с нормальными людьми, а не со слабоумными или какой-то швалью. К тому же у него было замечательное чувство юмора. Конечно, мы были сосредоточены на своих задачах, но он подмечал смешные моменты в путанице и ошибках, которые неизбежно происходят, и они, казалось, нисколько его не сердили.

К моменту заселения в отель в Боготе я не спала уже двадцать четыре часа, и остальные, кажется, тоже. У нас была назначена встреча в холле отеля в семь утра. Нам предстояло работать в посольстве («Только не надо вспоминать о разных ужасных вещах, которые происходили в других посольствах!» – говорила я себе), и из отеля нас должны были туда доставить на бронированном фургоне.

На следующее утро у ворот посольства нас встретило по меньшей мере четверо вооруженных охранников, которые тщательно проверили наши документы и фургон – с собаками и зеркалами на длинных ручках. В зале для совещаний, куда нас направили, собралось человек пятьдесят, если не больше: агенты АБН и ФБР, колумбийские полицейские и громадные спецназовцы в полной боевой выкладке и с оружием. Я никогда раньше не видела ничего подобного и была поражена. Адреналин так и витал в воздухе. У всех собравшихся была одна-единственная цель: поймать тех, кто убил одного из наших.

Терри Уотсон прибыл в Боготу из офиса АБН в Картахене и был убит во время так называемого заезда миллионеров. Ничего не подозревающая жертва садится в такси, и водитель из банды, похищающей пассажиров, возит ее по банкоматам и вынуждает опустошать свои банковские счета. Обычно подчинения от жертвы добиваются побоями, но Терри сопротивлялся. Его несколько раз ударили ножом на заднем сиденье такси, но он сумел выбраться, прежде чем отключился.

Для расследования такого крупного дела – убийства официального лица из США – были стянуты все ресурсы. Руководство считало, что лучше иметь на месте специалистов, которые могут и не понадобиться, чем понять, что нужного специалиста нет.

Меня прислали для составления фотороботов на основании свидетельских показаний, и я была полна решимости не подвести. Мне выделили кабинет сразу за постом охраны у входа в посольство. Я обустроилась там: переставила стулья и передвинула стол, чтобы было удобнее опрашивать свидетелей. Сделала несколько подготовительных набросков, чтобы разогреться, и периодически заглядывала в зал, где расположились агенты ФБР, проверяя, не нужны ли мои услуги.

Как выяснилось, у команды уже имелись подозреваемые. С камер наблюдения на соседних домах получили записи, за ночь офицеры их просмотрели, и теперь агенты выслеживали напавших.

Поэтому атташе по юридическим вопросам сказал мне, что фоторобот, похоже, не понадобится, – по крайней мере, сегодня.

– Возвращайтесь в отель, отдохните, посмотрите телевизор – в случае чего мы вас вызовем.

Когда старший по должности говорит вам, что делать, его слова не оспаривают. Но мне не хотелось сидеть у себя в номере без дела.

– А мне обязательно уезжать? – спросила я. – Я бы лучше осталась и помогла, если вы не против.

– Конечно, не против. Оставайтесь, – сказал он и обвел глазами офис, а потом распорядился: – Идите к аналитикам и посмотрите, не надо ли им чем-нибудь помочь.

С этого момента я была занята по горло – как и все остальные. Моя работа не имела отношения к судебному ИЗО, но я не возражала. Я была в эпицентре событий и воочию видела, как проводится масштабное расследование. Я находилась в командном зале вместе с аналитиками из разведки и выполняла их поручения, чтобы они могли заниматься более важными вещами.

Все, что им удавалось узнать, аналитики записывали маркером на ватманских листах, которые затем клеили на стену, чтобы в любой момент агент, заглянув в зал, мог ознакомиться со всей собранной информацией. Я ненавижу ссылаться на телешоу в таких серьезных вопросах, но стены зала выглядели в точности как в полицейских сериалах. Фотографии подозреваемых с именами и кличками, схемы, связывающие одного подозреваемого с другим, карты прилегающих районов с булавками, отмечающими некоторые улицы, списки – где находится каждая команда. Все выглядело предельно просто, но это помогало. В дверь постоянно врывались агенты, уперев руки в бока, рассматривали стены, потом кивали и выходили.

По мере поступления новых сведений одни строки вычеркивались, а другие добавлялись. Очень быстро листы становились нечитаемыми, тогда надо было взять новый ватман и переписать на него текущие данные. Аналитики поручили делать это мне; я переписывала информацию и клеила на стену новый лист. Он опять заполнялся, и все повторялось с начала.

Рабочее пространство ФБР в посольстве охватывало несколько этажей и множество кабинетов, но наши «Блэкберри» ловили не везде. Зачастую приходилось стоять в определенном углу определенной комнаты, прижавшись к окну, чтобы поймать сигнал. Посольство напоминало растревоженный улей, где люди в буквальном смысле летали по коридорам и лестницам, не дожидаясь лифта. Когда аналитик не мог дозвониться до человека, с которым ему надо было поговорить, он поручал мне сбегать наверх и вызвать его; я же передавала сообщения, потому что никто не сидел за своим столом, где давно надрывался телефон. Пригодились мои давным-давно полученные навыки делопроизводителя.

– Ты знаешь Excel? Отлично, тогда добавь вот эту новую строку, сделай пятнадцать копий и разложи все по папкам, ладно?

– Эй, Лиза, страницы с шестнадцатой по двадцать пятую надо переделать, но все уже сброшюровали. Можешь распечатать их заново и вложить в брошюры, старые уничтожить, а новые принести в зал для совещаний через час?

Единственное задание, отдаленно связанное с графикой, касалось презентаций в PowerPoint. Никогда в жизни я не была так занята, зато время проносилось с головокружительной скоростью. Двенадцатичасовой рабочий день пролетал в мгновение ока, мы возвращались в отель, ужинали в одном из ресторанчиков через дорогу, а с утра все повторялось.

Когда персонал ФБР разворачивает масштабную операцию вроде этой, ее начальник получает полную информацию от своего командования. Ежедневно проводятся брифинги, чтобы все сотрудники были в курсе оперативных мероприятий. Информация распространяется сверху вниз по всей командной пирамиде, и люди знают, что им делать.

Но даже сейчас, в двух тысячах миль от Куантико, я не могла отделаться от Фрэнка, который засыпал мой «Блэкберри» сообщениями вроде: «Чем ты занимаешься? Почему ты до сих пор там?» Каждый раз мне приходилось отрываться от работы, находить уголок, где проходил сигнал, и пытаться объяснить, чем я занимаюсь, причем так, чтобы не выдать ничего секретного. Аналитики и агенты это заметили и стали сердито спрашивать:

– Что такое с твоим боссом? Он что, не понимает, что ты занята?

На третий день Джулиан, руководитель команды ФБР, взорвался:

– Кто твой начальник отдела?

Боже, он собирался позвонить мистеру Бину и заставить Фрэнка заткнуться! Именно это он и сделал. Я стояла с ним рядом, пока он звонил, и мне хотелось запрыгать на одной ножке. Наконец-то кто-то оценил мою работу по достоинству и встал на защиту моих интересов.

Но даже это не помогло. На следующий день, когда я разговаривала с атташе по правовым вопросам, телефон снова зазвонил. Я посмотрела на экран и тяжело вздохнула. Тогда атташе взял у меня «Блэкберри» и стремительно напечатал длинную отповедь, описав, чем именно я занимаюсь, таким начальственным тоном, что Фрэнк наверняка понял – этого парня лучше не сердить.

Время от времени у меня случались перерывы, и тогда я сидела в холле и рисовала. Фото Терри Уотсона были расклеены по всему офису ФБР – неудивительно, что я решила нарисовать его. Я не могла снять фотографию со стены, потому что кто-нибудь непременно бы это заметил, поэтому я просто села напротив самой большой и принялась за дело. Я не хотела, чтобы на меня обращали внимание, мне просто хотелось попрактиковаться, чтобы не потерять хватку.

Честно говоря, я даже не замахивалась на портрет. Конечно, я рисовала лица на фотороботах, но мой «образец» находился у свидетеля в голове, и передо мной не было «модели», чтобы ее изобразить. Добиться портретного сходства очень нелегко. Все черты могут быть нарисованы верно, но, если что-то в лице окажется чуть выше или чуть ниже, чуть шире или чуть уже, оно выйдет непохожим. Как выразился Джон Сингер Сарджент, один из величайших художников своего времени: «Портрет – это картина, на которой с губами что-то не так».

Я не хотела, чтобы на мою работу смотрели, потому что рисовала исключительно с целью занять время. Но была и еще причина, которая преследовала меня с ранних лет. Хотя я унаследовала от мамы ее художественный талант, вместе с ним мне досталось кое-что другое: неуверенность и неспособность погрузиться в творчество ради творчества.

Создавать что-то для себя, без поставленных сроков и без технического задания? Что-то только мое? Это было самое трудное. Все годы, что я работала в Хопкинсе, а теперь в ФБР, я не чувствовала себя художницей. Перед этим словом всегда было прилагательное.

Однодневная командировка растянулась больше чем на неделю. Атташе по правовым вопросам хотел, чтобы я оставалась и дальше, на случай если еще понадоблюсь, и меня это полностью устраивало. Я все время была занята и делала важное дело.

Как-то раз за ланчем на другом конце стола всплыл вопрос вакцинации. Я навострила уши.

– Нас должны были вакцинировать перед отправкой сюда? – спросила я.

Кто-то, откашлявшись, ответил:

– Ну да. Самой собой.

– Ты хочешь сказать, у тебя нет прививок? – отозвался другой голос.

– Нет, – сказала я, все еще не понимая. – Но ведь времени не было, разве не так?

– Может, и не было. Но тебя должны были хотя бы предупредить, прежде чем ты дала согласие. Каждый, кто едет в заграничную командировку, должен иметь хотя бы базовый набор прививок.

Теперь я поняла. Ехать должна была не я. Вот почему Гарри с Фрэнком хихикали. Художник, у которого были все прививки, – это Гарри. Он должен был ехать. Но конечно, разве не забавнее будет отправить меня вместо него?

Несмотря на мои старания скрыть портрет Терри, кто-то увидел меня в холле за рисованием. Атташе по правовым вопросам высказал идею:

– Давайте-ка вы закончите ваш рисунок. Сегодня до вечера сможете? Я хочу его показать на нашем вечернем собрании.

К счастью, портрет был почти готов, и тот факт, что я до сих пор его не порвала, означал, что я им более или менее довольна. Он был не великолепным, но неплохим. Есть стиль рисунка, которому я всегда завидовала: когда работа выглядит так, будто сделана без всяких усилий, а в каждой линии сквозит уверенность. Мне он не присущ. И тут правая и левая половины моего мозга снова вступают в противоборство.

Есть множество художников, которыми я восхищаюсь, и они рисуют с некоторой техничностью – так почему я не могу смириться с этим стилем и принять его как свой собственный? Я давно над этим размышляла: как только я пыталась рисовать более расслабленно, у меня начиналась паника и голос в голове кричал: «Ты выходишь за контуры!» – так что я немедленно возвращалась к своей более точной и сдержанной манере.

Сейчас было не время думать о стиле: рисунок стал заданием, и я переключилась в рабочий режим. Мне стали поступать пожелания: «Можешь добавить эмблему АБН? И еще флаг где-нибудь на фоне».

У меня оставалась всего пара часов до начала собрания, и я пошла в свою комнату за постом охраны, где, как изначально предполагалось, должна была заниматься фотороботами.

Наконец я передала атташе готовый портрет и вздохнула с облегчением. Я думала, что он просто покажет его в конце собрания, но вместо этого я услышала, как он произносит мое имя и приглашает меня выйти к трибуне и продемонстрировать портрет самой. В зале воцарилось молчание; казалось, оттуда выкачали весь воздух. Эти люди любили Терри Уотсона. Даже те, кто с ним не встречался, любили его. Он был товарищем по оружию, воплощением всего, что они считали важным: служебного долга, верности друг другу и своей миссии. Я не хочу ударяться в пафос, но эти мужчины и женщины относились к своей работе очень серьезно.

Я была потрясена, когда несколько агентов АБН после собрания подошли ко мне со слезами на глазах – по-прежнему в боевом облачении. Одни пожимали мне руки, другие сдержанно кивали головой. День закончился очень эмоционально; этот момент в моей жизни я никогда не забуду.

13

Нагромождение лжи

У меня было такое ощущение, будто я принимаю пилюли безумия: одной рукой Бюро делало все, чтобы заставить меня отказаться от жалобы, а другой использовало меня для собственной рекламы. В один день меня обвиняли в нарушении субординации и угрожали увольнением или снятием секретности, а в другой отправляли давать интервью «Вашингтон пост».

Я чуть не швырнула ноутбуком в стену, когда увидела ролик на канале ФБР на YouTube: там рассказывалось о том, как Бюро трудится изо всех сил, чтобы установить личности неопознанных жертв, и главной героиней была – угадайте кто? – я. Насколько далеко ФБР способно зайти в своем цинизме – вот что мне хотелось спросить. Видите ту симпатичную даму, которая что-то лепит? Видите, насколько ей не все равно? Клянусь, будь у них видео, где агенты играют со щенками на лужайке, они опубликовали бы и его. Меня так и подмывало написать в комментариях: «Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!» Конечно, я этого не сделала, но хотя бы немного повеселилась.

Тем не менее кое-что меня правда порадовало: доктор Бунзен ушел на пенсию. Кажется, вся лаборатория ликовала – популярностью он никогда не пользовался. Когда начальником назначили СЭМЮЕЛЯ НОРТОНА, я позволила себе осторожный оптимизм. Возможно, ситуация изменится, раз доктор Бунзен больше не будет силой удерживать меня в фотографическом отделе.

Очень скоро мистер Нортон вызвал меня к себе сообщить радостную новость.

– Как вы смотрите на то, чтобы перейти в научный отдел?

Да вы шутите! Я буду просто счастлива! Большое спасибо, да! Миллион раз да!

Но было одно условие. Я отказываюсь от жалобы в ОРВ.

Что же делать? Больше всего на свете я хотела покончить с этой жалобой, потому что – прежде всего – даже не собиралась ее подавать. Но вдруг это ловушка? Каким образом одно связано с другим? Линия партии состояла в том, что в процесс ОРВ никто не вмешивается – а здесь вмешательство было налицо. Я решила заговорить наконец про слона в комнате.

– Как насчет денег? – спросила я. – ФБР компенсирует мне расходы на адвокатов?

К тому моменту мы с Ридом были должны уже 30 000 долларов, которых никогда не потратили бы, поступи Бунзен по справедливости – и по закону. Если бы он соблюдал условия, оговоренные в соглашении, я не оказалась бы в такой ситуации.

– Хм… не знаю, смогу ли сделать с этим что-нибудь, – ответил он. – Мне надо посоветоваться с юридическим отделом… – Его голос становился все тише.

В глубине души я давно думала бросить все и продолжить жить дальше. С учетом того, как ФБР заваливало моего адвоката бумагами, мы с Ридом могли со временем задолжать втрое больше. Но зачем вообще они заставили меня проходить через этот кошмар?

Мы с мужем все обсудили, и он отреагировал так же, как я. Вряд ли Нортон будет хоть чем-то лучше Бунзена.

В процессе рассмотрения моей жалобы ОРВ Гарри и Фрэнк продолжали меня притеснять. Их любимая игра называлась «давай портить Лизе работу, постоянно сводя ее с ума». Они оба знали, что я отношусь к работе очень серьезно и скорее соглашусь отрезать себе руку или ногу, чем не успеть до дедлайна, так что это стало для них новым камнем преткновения. Другая их игра была «я не могу сделать это сейчас, я сделаю это завтра».

Задание, над которым я работала, было связано с раскрытием преступной группировки, торгующей людьми; детективы вышли с ними на сделку, для которой требовалось тридцать поддельных водительских удостоверений. В наше время фотографии можно сделать с помощью искусственного интеллекта, но в 2010-м для этого применялся старый добрый Photoshop.

Созданием самих удостоверений занимались агенты, а мне надо было сделать тридцать фотографий несуществующих людей. Я знала, что Бюро неоднократно обвиняли в недостаточной скрупулезности в отношении защиты личной информации, но могу вам сказать: мое начальство ни в коем случае не согласилось бы нарушить гражданские свободы и использовать настоящие фото. Циник ответит, что они боялись судебных исков, но, так или иначе, агенты озаботились тем, чтобы все делалось в соответствии с законом.

Мне нужно было около сотни фотографий, сделанных при арестах, чтобы сотворить из них несуществующих людей. Те должны были быть разных возрастов и рас, и, чтобы плохие парни ничего не заподозрили, ни одну деталь нельзя было использовать дважды – даже уши, волосы или рубашку, надетую на человеке на фото. Если кто-нибудь из подозреваемых заметил бы, что на двух снимках на людях надеты одни и те же очки, это сорвало бы всю операцию, заодно рассекретив агентов под прикрытием, участвовавших в ней.

Мне требовалось две недели, чтобы изготовить все тридцать, и при темпе в три-четыре фотографии в день я вполне успевала. Все в отделе были заняты на собственных делах, так что разделить работу возможности не было. Я подумала, что разумнее всего будет отправлять фотографии агенту порциями; так он знал бы, что процесс продвигается. Кроме того, я хотела убедиться, что фото его устраивают. Опрометчиво было бы отправить ему тридцать снимков в конце месяца и узнать, что фон не годится – или что-нибудь еще не так.

Хотя федеральный судья во всеуслышание заявил, что Фрэнк неспособен отличить цифровое поддельное фото от настоящего, он настоял на том, чтобы проверять все мои работы – которые, как вы понимаете, были цифровыми и поддельными. Вот только он постоянно оказывался занят.

– Сейчас не могу. Займусь этим после обеда, – говорил он.

Когда Фрэнк возвращался с обеда, Гарри не было на месте, а без Гарри Фрэнк не хотел их проверять. Так продолжалось несколько дней, пока они оба вообще не уехали из офиса. На вечеринку в честь выхода на пенсию одного из сотрудников штаб-квартиры.

Теперь мне надо было дожидаться, пока парни из братства вернутся из Вашингтона – если вообще вернутся. Отвальные вечеринки часто затягиваются чуть ли не до утра – особенно по пятницам. Наконец, они ввалились в отдел – около 15:00, – секунд на пятнадцать заглянули мне через плечо, нацарапали свои подписи и ушли. Я отправила фотографии агенту, и получила добро на продолжение.

Я не собиралась радовать Гарри с Фрэнком, выдав свое раздражение, но тот случай включила в свой «разоблачительный файл». Я сохраняла все мейлы, доказывавшие, что они препятствуют моей работе или намеренно затягивают с ее одобрением.

Пока я ждала, когда на мое дело назначат административного судью, я перечитала множество статей о притеснениях на рабочем месте. Везде давали одни и те же советы, которые в моем случае нисколько не помогали.

«Сопротивляйтесь! Дайте им понять, что не потерпите такого! Как только они поймут, что вы не станете терпеть их поведение, они начнут уважать вас и обращаться с вами лучше».

В одной из статей говорилось, что победа в деле о равных возможностях труднодостижима, потому что практически невозможно собрать доказательства.

«Большинство начальников слишком умны и хорошо обучены, чтобы допускать дискриминирующие выражения в переписке ».

Вот оно! Мои вовсе не были слишком умными – это уж точно. Когда в 2010-м я поняла, что ситуация катится под откос, я начала сохранять все. Каждое электронное письмо с именем Гарри или Фрэнка, каким бы невинным оно ни казалось, я сохраняла себе. Кто знает, когда оно пригодится? В сфере безопасности людям вдалбливают в головы, что один кусочек головоломки может казаться незначительным, но сложите их вместе – и у вас окажется неопровержимое доказательство.

Точно так же я поступала во времена конфликта с Брентом. Я делала PDF всего: нашей переписки, любого клочка документации, доказывающей, что мои слова правдивы. Это оборотная сторона перфекционизма, в котором всегда присутствует доля обсессивно-компульсивного поведения.

Я не ограничивалась только мейлами. Гарри создал базу данных, где нам ставились оценки за законченные проекты – как школьникам. Как будто попаданий, успешно закрытых дел и писем с благодарностями было недостаточно.

Внезапно я увидела, что он изменил мои оценки в ней. Я никогда не получала ничего ниже «отлично», но теперь они были разными – у меня появилось несколько «неудовлетворительно» и «средне». Вот же сукин сын! Он собирался использовать это против меня на процессе ОРВ, чтобы продемонстрировать, какой я отвратительный сотрудник.

Но я подготовилась. Я делала скриншоты каждого задания, на которое он меня назначал. Время на них было отмечено, так что я могла доказать административному судье, что начальство мне мстит. Мало того, сотрудник ФБР фальсифицирует официальную отчетность!

Я знала, что у меня достаточно доказательств для слушания. Они были надежными, обоснованными, и я использовала свой опыт с наглядными уликами, чтобы показать судье – или любому, кто заинтересуется, – что происходило на самом деле.

Я создала интерактивные PDF-презентации, указывавшие на ложь в показаниях начальства, данных под присягой, а к ним прикрепила документы. Когда Гарри говорил, что никогда не затягивал с приемкой и не фальсифицировал отчетность, я показывала отрывок из переписки и скрин базы данных, которые доказывали, что он лжет. Когда Фрэнк заявлял под присягой, что я неуправляема и нарушаю субординацию, я демонстрировала мейлы от него, доктора Бунзена, мистера Бина и внешних агентств, где мне выражали благодарность за профессионализм и выдающиеся достижения.

У меня было все: каждое электронное письмо, каждое злобное сообщение в мессенджере, даже аудиофайлы безумных посланий Гарри на автоответчик, где он угрожал мне – в нерабочее время.

Одно было особенно сумасшедшим. Отчаянно нуждаясь в отдыхе после стрессов и хаоса на работе, мы с Ридом решили поехать в Вегас – лучшее место в мире, чтобы сбросить пар. Это была наша десятая годовщина, и мы подумали, что будет здорово обновить наши супружеские клятвы – перед актером в костюме Элвиса.

Мой «Блэкберри» лежал в сейфе в номере отеля, и каждый вечер я его проверяла. Вообще-то, я не была должна, потому что не являюсь военнообязанной, более того, я находилась в отпуске. Но я делала это просто на всякий случай.

Риду я во время путешествия этого не сказала, потому что он пришел бы в ярость, но Гарри оставил мне уничижительное голосовое сообщение, в котором утверждал, что я сбежала в самоволку. На самом деле он лично подписал мое заявление на отпуск, и я сохранила его копию, чтобы швырнуть ему в лицо, когда вернусь.

Помимо постоянного харрасмента и газлайтинга, мне полностью разрушили отношения с коллегами. Вот как это делается: начальство распространяет слух, что ты токсичный, и твоим коллегам «настоятельно рекомендуется» не разговаривать с тобой. Ни у кулера с водой, ни в коридоре, ни даже по пути на совещание. Обычно все идут группами, болтая и пересмеиваясь, но меня теперь не подпускали ни к одной компании. Если я встречалась с кем-то глазами, этот человек сразу отводил взгляд, как будто говоря: «Пожалуйста, не обращайся ко мне ».

И я не обращалась, потому что не хотела никому доставлять неприятности. Я сама уже познакомилась с угрозами и упреками и понимала, что все это реально; не хватало еще, чтобы мои друзья пострадали из-за меня.

Начальство надеется, что давление и изоляция со стороны коллег заставят подчиненного принять решение об увольнении. В моем случае они получали дополнительную выгоду от снятия жалобы в ОРВ, потому что это административный процесс. Зачем продолжать борьбу во имя справедливости, если ты уже не работаешь в этой организации? Конечно, это незаконно, и, видимо, потому ФБР владело этой техникой в совершенстве.

На человека оказывают огромное, невыносимое давление, и в моем случае прием мог оказаться эффективным, будь это любая другая работа. Но быть судебным скульптором в ФБР – все равно что быть Лиамом Нисоном: для этого требуется «весьма редкий набор навыков».

Будь в мире еще хоть какое-то место, куда я могла бы уйти, я рассмотрела бы такую возможность. Работа в ЦРУ прекрасна, и я была бы очень горда работать там, но вакансий у них практически не бывает, да и кто сказал, что меня взяли бы? Должности вроде этой ценятся очень высоко – в Бюро в том числе. К тому же ЦРУ занимается только международными делами, так что я делала бы разве что лицевые аппроксимации мертвых террористов.

Я могла бы отказаться от судебного ИЗО, уволиться из ФБР и вернуться в обычную графику, но не хотела даже думать об этом. Мне слишком нравилась моя профессия. Я всегда мечтала заниматься ею. Более того, я была в ней хороша. Чертовски хороша. Так почему именно я должна уйти?

Люди считают, что уволить государственного служащего очень непросто – особенно того, кто это не заслужил. Но в действительности это легко, когда у тебя есть цепочка руководства, настроенная на эту цель и готовая лгать под присягой.

В ФБР есть два способа добиться увольнения сотрудника: первый выбирают чаще всего, потому что он практически недоказуем. В нем не участвуют другие отделы, и недобросовестному начальнику можно не волноваться, что какой-нибудь доброхот из соседнего отдела Бюро помешает его планам, последовав внутренним правилам.

Все очень просто: сначала начальник занижает сотруднику оценку на годовом ассесменте. Обычно это становится для подчиненного сюрпризом – и одновременно знаком, что начальство настроено против него. Дальше начальник встречается с сотрудником для обсуждения его сниженной производительности. Письменный протокол такой встречи не ведется – якобы в интересах сотрудника, так что потом начальник может заявлять что угодно.

Далее начальство – с целью «помочь» – составляет для сотрудника план повышения производительности (ППП), исход которого предрешен. Требования невозможно удовлетворить – они крайне специфические или, наоборот, крайне туманные, – и начальство не собирается помогать сотруднику в этом. Когда у него не получается, его предупреждают, что он может быть уволен за плохую производительность.

Это приводит сотрудника в ужас, потому что он делал все, что требовало начальство, но этого оказалось недостаточно. Он знает, что увольнение из ФБР означает снятие секретности, что сделает его «порченым товаром» в правоохранительных органах. Тогда начальство снисходительно предлагает ему выход: уволиться самому. Сказать коллегам, что вам «нужно время, чтобы провести его с семьей», или что вы получили предложение о работе получше – что угодно. Увольняйтесь, пока мы не обрушили на вас молот, и никому не рассказывайте об этом. Так вы сможете сохранить секретность и начать с чистого листа где-нибудь еще.

Для ФБР это заодно и избавление от потенциального судебного иска, поскольку сотрудник увольняется «по собственному желанию». Но даже если он сопротивляется, ФБР не о чем волноваться: юристов в Бюро пруд пруди.

Но что, если ППП оказывается недостаточно? Что, если начальство жаждет крови? Что, если его цель – разрушить репутацию сотрудника, уничтожить его карьеру, отозвать секретность и лишить его возможности когда-либо в будущем работать в правоохранительных органах? Тогда они идут ва-банк и используют самую грозную аббревиатуру для любого государственного служащего: ОПО.

ОПО – это отдел профессиональной ответственности, занимающийся внутренними расследованиями. Дамоклов меч, висящий над головами всех сотрудников, который используют, чтобы избавляться от неугодных. В Бюро даже есть глагол: «Боже, меня только что ОПО-снули!»

Как и при ППП, это не означает, что сотрудник что-то сделал не так. Но если вы хотите показать ему, кто тут босс, и заставить пожалеть, что он осмелился вам перечить, ОПО – ваш надежный инструмент.

Однако обращаться туда надо хорошо подготовившись, потому что все бумаги проходят через штаб-квартиру, где кто-нибудь может исполнить свои обязанности и разобраться, обоснованно обвинение или нет. С другой стороны, на процесс в ОПО уходит год или два, и все это время начальник продолжает безнаказанно измываться над вами. Все, что вы делаете или говорите, изучается под микроскопом и ставится под сомнение – исключительно с целью подбросить дров в пламя расследования. Начальство искажает факты, мутит воду и беззастенчиво лжет.

Я годами ходила по тонкому льду, стараясь не делать ничего, что Фрэнк мог бы использовать против меня. Я узнала, что впервые он подал на меня заявление в ОПО на следующий день после того, как я обратилась в ОРВ за посредничеством. Фрэнк наговорил кучу лжи адвокату из отдела правовых процедур МАРКУ ТАЙЛЕРУ: он, мол, беспокоится насчет моего веб-сайта и моей «активности в соцсетях». Однако он напоролся на сотрудника, который – о чудо! – следовал правилам ФБР и не принимал участия в личных вендеттах.

Марк в подробностях изучил все материалы и сообщил Фрэнку, что тот может расслабиться: «Миссис Бейли нигде не упоминает о своей причастности к ФБР», поэтому волноваться не о чем. Уверена, Фрэнк скрежетал зубами, когда читал его ответ, но это его не остановило. Фрэнк продолжал осаждать Марка своими «опасениями» – как будто швыряя макароны о стену в ожидании, что они прилипнут, – но ни одно из них не оправдывалось, поскольку, как вы понимаете, я ничего не нарушала.

Но теперь в отделе правовых процедур появилась новая сотрудница. После нескольких долгих бесед с Фрэнком она изучила те же материалы, что и Марк – он, напомню, счел их полностью соответствующими правилам ФБР, – и решила по-своему.

– Вы нарушили правила Бюро. Вы должны удалить свой веб-сайт.

– ОК, – написала я в ответ. – Это касается всех сотрудников?

Я указала на нескольких мужчин в моем отделе и в соседних, у которых тоже были веб-сайты, где, в отличие от него, напрямую сообщалось о работе в ФБР. Почему же меня так выделили? Я прикрепила скриншоты писем, которые за много лет до нее подписали доктор Бунзен, Марк и адвокаты из отдела правовых процедур – все эти письма подтверждали, что я могу и дальше вести веб-сайт. Возможно – ну а вдруг? – она осознает, что ее действия откровенно дискриминационные и сексистские.

И тут Большой Босс, начальник отдела правовых процедур, лично написал мне, возмущенный тем, что я осмеливаюсь указывать на такие вещи, – на мой взгляд, очевидные. И теперь против меня был начат процесс в ОПО.

Время от времени в офисе ФБР можно увидеть сотрудника охраны и менеджера отдела персонала, вместе идущих по коридору. В такие моменты у каждого, кто им встретится, замирает сердце. Если они идут вдвоем, это означает, что кого-то будут выводить, и тебе остается только сидеть на месте, потеть и молиться, чтобы они прошли мимо.

Обычно они стараются удалить всех с этажа, когда происходит что-то в этом роде, но иногда несколько человек все-таки слоняются вокруг. Однажды я увидела их идущими по коридору в моем направлении. Наверное, так показалось и многим другим: позже несколько человек, с которыми я некоторое время не встречалась, при виде меня восклицали:

– Ого, ты здесь! Я слышал, тебя вывели!

Я всегда спрашивала себя: «Знал ли этот человек, что в его отношении ведется расследование? » Не надо ли было подать ему какой-то знак: намекнуть о том, что происходит? Я всегда волновалась, что буду следующей. Но подготовиться к этому никак не могла. Я была прижата к стенке. Адвокаты ФБР пытались обанкротить нас в процессе с ОРВ, одновременно лишая любой возможности для маневра.

Уйти с работы в федеральном правоохранительном органе, находясь под следствием у ОПО, – это еще хуже, чем быть уволенным. Ты «порченый товар», тебе нельзя доверять и уж точно тебе не положена секретность. Ты становишься «мешком для сжигания» – одним из красно-белых бумажных пакетов, в которых хранят старые секретные материалы, прежде чем бросить в печь.

Если я уйду сейчас, то стану именно им: мусором для растопки.

Единственное, что заставляло меня держаться все эти годы, – это моя работа. Никогда в жизни я не пропустила дедлайна и не позволила своей производительности снизиться. Если надо было задержаться или прийти раньше, работать в выходные без оплаты сверхурочных, я так и делала.

Извращенная логика ФБР повернула рабочую этику против меня. Один из адвокатов Бюро с сарказмом меня расспрашивал:

– А после тех предполагаемых эпизодов, когда ваш начальник на вас кричал, что вы делали? Плакали? Запирались в туалете на полчаса, чтобы собраться с духом?

– Нет, – отвечала я. – У меня были дедлайны.

– Вы хотите сказать, что продолжали работать, как ни в чем не бывало?

– Нет, конечно. Я была расстроена, но у меня все равно оставались обязанности, и агенты в поле зависели от меня.

– А качество вашей работы страдало? Вы допускали больше ошибок, которые приходилось исправлять? На вас жаловались?

– Нет, нет и нет, – был мой ответ.

– Ну тогда, – говорил адвокат, – как вы можете утверждать, что находились во враждебной обстановке, если продолжали делать свою работу, как раньше?

Представьте, именно так рассуждают в ФБР!

Если я чего и не могла понять, так это почему ФБР готово зайти так далеко, чтобы спасти задницы двух мужиков, которые откровенно нарушали внутренние правила и закон о дискриминации, растрачивая при этом впустую тысячи долларов и сотни человеко-часов.

Оба были легко заменяемы, как любые бюрократы. Как супервизор низшего звена Гарри находился в самом основании руководящей пирамиды. Фрэнк, начальник отдела, стоял повыше, но, опять же, он не был агентом (это имеет значение, поверьте мне) и, что еще важнее, больше не являлся квалифицированным экспертом с правом свидетельствовать в суде. Вся эта ситуация меня изумляла. Я никак не могла взять в толк, зачем ФБР идти на такие крайности, чтобы избавиться от меня и сохранить их.

А потом я поняла: никаких крайностей не происходило. Я находилась в среде, где действуют строгие правила и процедуры. ФБР просто следовало им. Их совершенствовали и отрабатывали десятки лет – эту великолепно отлаженную машину репрессий, которая теперь действовала на автопилоте.

Они преследовали не меня, Лизу, человеческое существо и члена большой семьи ФБР. Они разбирали жалобу BR549, способную очернить идеальную репутацию ФБР – бюро, в котором никто ничего не нарушает по определению.

Тут не было ничего личного. Просто бизнес. Это можно было сделать слоганом и написать на дверях штаб-квартиры: «РЕПРЕССИИ – ВОТ ЧЕМ МЫ ЗАНИМАЕМСЯ!»

Как я сохранила здравый рассудок и чувство юмора под этим неослабевающим давлением? Годы угроз, унижений, насмешек и оскорблений, сплетен и цифровой слежки? Я и не сохранила. Может, я и шучу над своим ОКР и перфекционизмом, но всю жизнь я боролась с диагностированной тревожностью разной степени выраженности. Добавьте сюда постоянный газлайтинг и абьюз, и у вас будет отличный рецепт для катастрофы. Временами я чувствовала, что близка к психическому срыву, и 13 июня 2013 года он почти произошел.

Вы когда-нибудь слышали о деречо? Я – нет, вплоть до того дня, когда один из них не ударил по Фредерксбергу, Виргиния, летом 2012-го. Мы с Ридом были дома, когда это произошло, и это было страшно. Грозовой фронт длиной шесть тысяч миль с ветром скоростью девяносто миль в час пронесся от Индианы до Виргинии подобно торнадо. Двадцать два человека погибли, общий ущерб оценивался в 3 млрд долларов, а миллионы людей остались без кондиционеров и почти неделю потели при 35-градусной жаре.

Шутить с подобным нельзя; на следующий год, когда метеорологи предсказали новый деречо, штаб-квартира издала распоряжение, по которому всем сотрудникам настоятельно предлагалось попросить отгул на следующий день. Я запросила его сразу же и напомнила Гарри, что деречо убивает, поэтому я очень прошу одобрить мне отгул. Я волновалась, потому что Гарри постоянно искал возможность мне насолить: даже в таких мелочах, как простая подпись на заявлении об отгуле.

– Я этим займусь, – ответил он.

Наутро приближающегося деречо я снова его спросила. Я стояла у него в дверях и ждала, поэтому он раздраженно воскликнул:

– Я же сказал, что займусь.

Час спустя, когда заявление все еще не было одобрено, я оставила сообщение на его голосовой почте и на «Блэкберри», потому что его не было в кабинете. По-прежнему ничего. Я знала, что он на работе, – заявление Уэйда он одобрил через пять минут. Я продолжала названивать ему каждые четверть часа, но он не отвечал. В обед, когда ветер уже набирал силу, отдел начал пустеть. Я металась по коридорам и стучала во все двери, пытаясь найти Гарри. У меня началась настоящая паника. К этому моменту он либо уехал домой, либо прятался от меня под столом. «Что хуже, – думала я, – рискуя жизнью, ехать через ветер ураганной силы или получить еще один иск от ОПО?» Я выбрала жизнь.

На следующее утро Гарри ворвался в офис и прямиком бросился ко мне.

– Ты не должна была вчера уезжать! Твое заявление на отгул не было одобрено… Ты должна была лучше меня искать… Должна была позвонить мне… Должна была мне напомнить… Ты не можешь уходить без моего разрешения… – И так далее и тому подобное, пока мне не начало казаться, что я сейчас закричу.

Я пыталась отделаться от него, потому что не могла выносить его присутствие, но он продолжал ходить за мной по всему офису, возмущаясь и игнорируя мои просьбы «пожалуйста, отстань от меня! Я подала заявление на отгул за двадцать четыре часа, но ты не хотел его подписывать. Я пыталась найти тебя, но не смогла. Я заходила к тебе в кабинет, но тебя там не было. Я звонила тебе, но ты не отвечал».

Все это звучит как чистое безумие, когда объясняешь другому человеку; собственно, это и было безумие. Я всерьез подумала, что схожу с ума. В конце концов я проскользнула в кабинет другого начальника и взмолилась:

– Пожалуйста, можете сделать так, чтобы Гарри оставил меня в покое? Он ходит за мной и кричит. Я пыталась от него избавиться, но он не отстает!

Рот начальника распахнулся от изумления, когда Гарри влетел за мной и продолжил свои нападки. И тут я сорвалась. Я просто выскочила из офиса и побежала на улицу, чтобы прийти в себя. Я больше не могла это выносить. Это было сумасшествие.

Когда я вернулась к себе за стол, то заметила, что коллеги меня сторонятся. Может, они услышали, что я сорвалась, а может, просто продолжали следовать политике «держись от нее подальше». Я чувствовала себя велоцираптором в «Парке Юрского периода».

Если кто-нибудь еще посмотрит на меня косо, клянусь, я вцеплюсь ему в глотку и плюну в лицо кислотой.

14

Из тьмы на свет

Летом 2014-го случилось чудо. В отделе графики открылась позиция начальника, и ДАРЛА, глава отдела, искала на него человека. К несчастью для нее, в штаб-квартире решили наградить этим местом Гарри. Уэйда переводили вместе с ним, потому что Гарри в одиночку не мог руководить пятнадцатью художниками. Мне было жаль Уэйда – он любил заниматься лицевыми аппроксимациями, и эту работу у него отбирали, – зато Дарла получала по заслугам. В конце концов, это же она пела дифирамбы Гарри, давая показания под присягой во время расследования по ОРВ. А что же я? Меня перевели в научный отдел.

Входя в его двери, я ощущала себя как в «Волшебнике страны Оз ». Я вступала в солнечные, манящие земли, полные судмедэкспертов и ученых, которые улыбались и здоровались со мной в коридоре, и никто на меня не кричал – никогда.

Однако я нервничала. Я все еще находилась в разгаре процессов по ОРВ и ОПО и подозревала, что тут может быть какая-то ловушка. Все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Мне предстояло заниматься исключительно лицевыми аппроксимациями и посмертными изображениями. Мне выделили собственный кабинет, где я должна была лепить, – целый день, каждый день.

Я отчитывалась непосредственно перед начальницей отдела, МЕЛАНИ, и волновалась, что она обо мне думает. Естественно, она была в курсе всех слухов, и я знала, что Фрэнк не преминул донести ей на меня. Все это вскрылось, когда мы всем отделом собрались в поездку на бейсбольный матч. Я была в отделе новенькой и хотела поехать, но не смогла, потому что матч выпал на тот же день, что и разбирательство в ОРВ.

Я сказала Мелани:

– Я знаю, что вам говорили обо мне ужасные вещи, но это неправда, честное слово. Пожалуйста, дайте мне возможность проявить себя.

Она дала – и за это я буду вечно ей благодарна. Я смогла начать с чистого листа и постаралась выкинуть из головы ОРВ и ОПО. Ко мне перешли незаконченные задания Уэйда, так что моя рабочая нагрузка удвоилась и мне надо было нагонять. Но я нисколько не жаловалась. К тому же я выполняла работу, которую никогда не получила бы при «старом режиме».

Это был проект, который я отчаянно желала заполучить: Национальный музей здравоохранения и медицины в окрестностях Вашингтона попросил ФБР выполнить лицевую аппроксимацию по безымянному черепу времен Гражданской войны. Череп принадлежал неизвестному солдату, афроамериканцу, из 54- го Массачусетского полка. Его обнаружили в 1876- м на острове Моррис в Южной Каролине, неподалеку от места сражения за Форт Вагнер. Рядом были найдены фрагменты пушечного ядра, выпущенного гаубицей конфедератов.

На выполнение такого заказа требовалось разрешение штаб-квартиры, и, к счастью, там сказали да. Но мне поставили условие: я буду заниматься им в паузах между настоящей работой. Я ничего не имела против. Я сказала Мелани, что, если потребуется, сделаю аппроксимацию у себя дома, в нерабочее время.

В нормальных условиях я работала бы с настоящим черепом, но этот представлял большую ценность. Его ни в коем случае нельзя было повредить, да и мне не хотелось нести за это ответственность. У музея была запись компьютерного сканирования черепа, и эти данные отправили нам. Керк загрузил их в 3D-принтер, и несколько дней спустя я получила полимерную копию.

Но мне требовалась еще одна копия, чтобы смотреть на нее в процессе работы. Второй полимерный череп наш бюджет не потянул бы, поэтому я пошла проторенным путем: сама сняла силиконовый слепок и сделала копию из гипса. Это был мой первый заход на территорию, которую я собиралась исследовать на пенсии. На работе я всегда решала проблемы, и это подстегивало мои творческие ресурсы. Но все чаще я мечтала выйти за рамки ограничений, накладываемых лицевой аппроксимацией.

Мне стыдно признаваться, как много времени это заняло. Я потратила на тот череп больше года, и, хотя могу оправдываться тем, что работала урывками, откладывая заказ всякий раз, как ко мне поступало новое дело, я знаю реальную причину. Страх. Неприкрытый, всепоглощающий страх. Я боялась, что изображу его неверно. Боялась, что музею моя скульптура не понравится. Боялась, что добавлю недостаточно деталей. Боялась, что переборщу с деталями. В конце концов мне все-таки пришлось его отдать. Мне бы хотелось сделать его лучше, но, честное слово, я не знала, как именно будет лучше.

Одним из заданий, отвлекших меня от солдата Гражданской войны, был уникальный случай, когда я делала лицевую аппроксимацию по черепу – без черепа. Это было нераскрытое дело, тянувшееся с 1995 года, и полицейские объяснили мне, что в процессе череп был утрачен, возможно кремирован или похоронен. Никто не знал точно, что с ним произошло, но правоохранительные органы не прекращали попыток опознать того юношу.

Мне передали два выцветших поляроида черепа и спросили, смогу ли я сделать по ним двухмерную аппроксимацию. Фотографии делались без линейки или шкалы, чтобы сверяться с ними. На одной череп был слегка запрокинут назад, как будто человек смотрит вверх, а не прямо в камеру.

Надо ли мне рисовать череп, как на фото, или попытаться на рисунке наклонить его вперед, глазами в камеру? Я решила, что прямой ракурс будет лучше. На втором фото был вид сбоку, поэтому я использовала его, чтобы перенести особенности строения и замеры на вид анфас и скорректировать искажения перспективы.

Я сделала набросок с помощью Photoshop, цифровым стилусом на экране планшета. Это в точности такой же процесс рисования, но он гораздо удобнее, чем на цифровом коробе с калькой, которыми я пользовалась до того. Крис одобрил мой набросок, я доработала его, и заказ ушел в полицию. А дальше тишина. На несколько лет, если я правильно помню. Детективы предпринимали героические усилия, чтобы установить личность того человека, и тратили на это сотни рабочих часов – безрезультатно.

Затем в дело вступила организация под названием Проект Доу-ДНК. Они изучили несколько сайтов с генеалогией и нашли вероятные совпадения. Рисунок, который я сделала, был похож на фотографию с водительских прав одного пропавшего, поэтому сотрудники Проекта Доу сравнили его ДНК с ДНК из базы данных. Образцы совпали, и тогда мы с Крисом увидели фотографию юноши. Сходство бросалось в глаза. Дело двадцатипятилетней давности было раскрыто.

Запросы на лицевые аппроксимации поступают к нам со всех США, но дело 760UFVA было особенным, потому что произошло рядом с нами. Останки нашли в 1991 году археологи-любители, изучавшие леса в Стаффорде, Виргиния, поблизости от шоссе I-95. Лесов в Виргинии по-прежнему много, почему мне и нравится жить здесь. У нас еще не замостили и не застроили каждый квадратный метр; вдоль дорог вы найдете массу зеленых участков, в том числе заросших лесом.

Вот что мне сообщили антропологи по делу 760UFVA: женщина, латиноамериканского происхождения, от тридцати до сорока пяти лет на момент смерти, рост около 150 см, вес от 45 до 55 кг. Останки были полностью скелетированными, поэтому мы не знали цвета глаз и волос. В целом с учетом латиноамериканских корней разумно было бы добавить скульптуре темные волосы, но в ФБР так не делается. Я выполнила ее в обычном стиле, монохромном.

Как правило, я добавляю скульптуре зубы, только если они могут считаться особой приметой, а у этой женщины они были идеальными. Однако ее подбородок был слегка скошенным, поэтому можно было предположить, что ее зубы слегка приоткрывались, даже когда она не улыбалась. Представьте актера Джона Хедера или Тейлор Свифт на некоторых фото. Наверняка я этого знать не могла, а мы с Крисом не хотели привлекать внимание к особенности, которой могло и не существовать. Поэтому я вылепила ее со слабой улыбкой, чтобы слегка приоткрыть зубы, но не более того.

Когда 760UFVA опознали, мое решение не добавлять скульптуре цвета оправдалось. Мне показали фотографию симпатичной молодой женщины при полном макияже, с глазами, подведенными голубым лайнером, и ярко-красными губами, напоминавшими – опять же – Тейлор Свифт. Волосы у нее были не черные или каштановые, а соломенно-белые. Моя скульптура выглядела бесцветной по сравнению с фото, но сходство было налицо. После опознания я больше ей не интересовалась.

В прошлом я погуглила бы ее имя, чтобы посмотреть, что еще могу узнать о ней, или сравнить свою скульптуру с другими ее фото, но некоторое время назад я отказалась от этой практики. Я решила, что лучше смотреть вперед.

Давайте перемотаем время на март 2019-го. Люди останавливали меня в коридоре и восклицали:

– Эй, я видел тебя вчера вечером в «Дейтлайне»!

– Серьезно? Ты уверен? Я никогда не снималась для «Дейтлайна»!

– Нет, это точно была ты. Почти в самом конце, последние минут десять. Пойди сама посмотри!

Я пошла к своему столу, нашла нужный эпизод и промотала до конца. И правда, там была я – лепила. Запись я сразу узнала, потому что ее выкладывали на странице ФБР в «Фейсбуке» и на YouTube. NBC не требовалось мое согласие или согласие ФБР, потому что государственный веб-сайт – это публичная информация. В то время я об этом особо не задумывалась, но, если ты появляешься в онлайне на государственном ресурсе, запись с твоим лицом может всплыть потом в самых неожиданных местах.

Весь эпизод я смотреть не стала, потому что находилась на работе, а дома про него вообще забыла. Вроде бы он касался женщины, которая пропала – якобы ее убил ухажер. Мне это показалось очень грустным, и я не стремилась пересмотреть передачу целиком. Но когда все-таки посмотрела, то была поражена – и не перипетиями дела, а настойчивостью брата жертвы и упорством детектива, который поставил перед собой задачу раскрыть случай исчезновения, а в результате раскрыл два.

Памела Батлер пропала из своего дома в Вашингтоне, округ Колумбия, в феврале 2009 года. Ее мать немедленно забеспокоилась: у них были планы на ужин в День святого Валентина, но Пэм так и не появилась. На мб, звонки она не отвечала, поэтому мать попросила ее брата Деррика поехать к Пэм домой. Там было безупречно чисто – Пэм всегда держала свое жилье в чистоте, – но на пороге скопилась целая куча почты.

Внимание матери привлекли жалюзи в столовой. Их можно было приспускать или приподнимать, и мать знала, что Пэм их только приспускает – сверху вниз. Так можно было выглянуть на улицу, не волнуясь, что тебя заметят. Когда мать увидела, что жалюзи приподняты, то забеспокоилась еще сильнее. С ее дочерью что-то случилось. Мать заявила о пропаже Пэм в полицию.

На записях с камеры видеонаблюдения полицейские увидели, как Пэм и ее ухажер, Хосе Родригес-Круз, вечером заходят в квартиру. Наутро вышел только Хосе. Несколько дней спустя его видели выносящим из квартиры мусорные мешки; он объяснил полиции, что они с Пэм разошлись, и он вывозил от нее свои вещи. Это звучало правдоподобно, но, как знает любой поклонник тру-крайма, если пропал человек и кто-то выносит мусорные мешки из его квартиры, в них может быть не только мусор.

Однако в данном случае это было маловероятно. Полиция прочесала ее дом мелким гребнем и не нашла ни крови, ни следов борьбы – ничего, указывающего на преступление. Так куда же подевалась Пэм? Напрашивалось единственное предположение – Хосе убил ее и каким-то образом избавился от тела.

Брат Пэм годами обращался на телевидение и давал интервью, где открыто выражал недовольство ходом следствия. В августе 2016 года семья приняла трудное решение официально объявить Пэм мертвой. За семь лет она ни разу не связалась с семьей, и все это время не наблюдалось никакой активности на ее банковских счетах или кредитных картах. Ничто не указывало, что Пэм может быть жива.

Затем, в феврале 2017-го, в Вашингтоне, округ Колумбия, детектив по нераскрытым делам Майк Фултон преисполнился решимости «расколоть крепкий орешек». К тому времени дело классифицировалось как убийство, а не пропажа человека. «Если мы узнаем, кто это сделал, то после ареста никакой адвокат защиты не сможет объявить на предварительном слушании – смотрите, Пэм Батлер жива, и сейчас она войдет в эти двери».

Хосе после исчезновения Пэм продолжил жить своей жизнью и даже успел жениться. Детектив Фултон вернулся в самое начало, покопался в прошлом Хосе и узнал, что у него уже имелась история насилия в отношении женщин. Просмотрев старые полицейские рапорты, Фултон выяснил, что Хосе обвинялся в нападении и попытке похищения женщины в 1989- м. Когда она не явилась на суд, дело закрыли. Жертвой, как выяснилось, была его первая жена, Марта Хейди Родригес-Круз. У них был сын, Хензел, который рос в уверенности, что мать его бросила. Теперь, став взрослым, он описал детективу Фултону свою кошмарную жизнь с отцом. В одну из многочисленных вспышек ярости, которым он в детстве стал свидетелем, Хосе стал угрожать его мачехе пистолетом, и Хензел сбежал в другую комнату, чтобы спрятаться. Там он увидел нечто вроде предсмертной записки Хосе, где тот признавался, что виновен в исчезновении Марты.

Это поставило детектива Фултона в тупик – он знал, что Марта жива-здорова и находится во Флориде. Полиция Майами это подтвердила: в 2000 году люди оттуда ходили к ней и опрашивали Марту по делу о пропаже человека. У женщины, которая открыла им дверь, имелись водительские права, номер социального страхования и все остальные необходимые документы. Вот почему Марту удалили из базы данных о пропавших.

Однако Фултону стало любопытно. Он решил поискать фотографию женщины, с которой разговаривали полицейские во Флориде, а когда получил ее, сравнил с фото Марты. Это была не она. На допросе женщина, представившаяся Мартой, созналась полиции, что в действительности является двоюродной сестрой Хосе Родригеса-Круза. Тогда детектив Фултон пошел в кабинет своего начальника, уселся в кресло и сказал:

– Этот парень когда-то был женат, и его жена пропала. Что, если он и ее убил?

8 апреля 2017 года, всего через два месяца, как детектив Фултон получил то дело, Хосе Родригеса-Круза арестовали за убийство Пэм Батлер. Изначально он заявлял о свой невиновности, но раскололся под грузом неопровержимых улик. Однако он хотел сделку: он признается в убийстве второй степени в обмен на сокращение срока до двенадцати лет. Условие было такое: он покажет полиции, где закопал Пэм. 6 октября 2017 года сделка была заключена. Обвиняемый знал, что, если введет полицию в заблуждение или не приложит достаточных усилий, чтобы найти место захоронения, сделку аннулируют.

10 декабря 2017 года в окрестностях Вашингтона полиция перегородила отрезок I-95 и взялась за обыск прилегающего к шоссе участка, где Хосе, по его словам, избавился от тела Пэм. Деррик наблюдал за поисками; он же позвонил на новостную радиостанцию сообщить, что служебные собаки учуяли останки. Но из-за строительства на том месте тела Пэм отыскать не удалось.

Деррик с семьей были страшно разочарованы. Им всего лишь хотелось похоронить Пэм как полагается. Они понимали, что полиция сделала все что могла, но родные жертвы считали, что условия сделки не должны быть соблюдены, раз останки не найдены.

Однако этим все не закончилось. Новости о поисках привели к важному открытию. Полиция Виргинии сообщила прокуратуре округа Колумбия, что в 1991 году было найдено тело еще одной женщины – всего в нескольких километрах от того места. Нет ли тут связи?

Образец ДНК Хензела Родригеса сравнили с ДНК тела, найденного в 1991-м, и 13 июня 2018 года была опознана Марта Родригес-Круз. Это произошло благодаря сделанной мной в 2006-м лицевой аппроксимации по делу 760UFVA.

Однако справедливость пока что не восторжествовала. Хосе еще могли освободить из тюрьмы после двенадцатилетнего заключения за убийство Пэм. Два года спустя, 4 марта 2020-го, Хосе арестовали за убийство Марты. Он признал себя виновным и 9 апреля 2021 года был приговорен к сорока годам тюрьмы.

Жутковато было проезжать по дороге, возле которой он закопал обеих женщин – у съезда на Гаррисонвиль, которым я пользовалась каждый день, отправляясь на работу и возвращаясь с нее, в течение восемнадцати лет. А еще странно было осознавать, как все сложилось: если бы не настойчивость Деррика, брата Пэм Батлер, пропавшей в 2006-м, ни одно из этих двух дел не было бы раскрыто.

Моя работа шла как по маслу, но в тот период здоровье моей мамы сильно ухудшилось. Несколько раз за год она попадала в больницу: сначала с переломом руки, потом с переломом лодыжки, потом с необъяснимым кровотечением, потом с пневмонией. Всякий раз она возвращалась в дом престарелых, где спустя месяц или около того случалось что-нибудь новое.

Мы мягко заговаривали с ней о неизбежности смерти, но она отказывалась составлять завещание и тем более подписывать отказ от реанимации. Каждый раз мама возвращалась из госпиталя в еще более хрупком состоянии, чем раньше, но в свои девяносто три года была как кролик «Энерджайзер»: каким-то образом продолжала двигаться.

Единственное, в чем она была непреклонна: ей хочется вернуться в Дувр, штат Делавэр, где жили мои братья Джефф и Кен.

– Мне было очень приятно жить рядом с тобой и Лорен, но Виргиния мне не нравится. Я хочу домой.

Мы не могли отказать ей в этой просьбе.

Когда мы с Лорен получили сразу по куче сообщений от Джеффа в январе 2018-го, то решили, что они касаются мамы. Но речь шла о Кене. Он попал в скорую помощь с тяжелой травмой головы: упал на цементный пол, когда шел в церковь с друзьями. Мы виделись с ним пару месяцев назад, но Кен нас не узнал. Врачи говорили, что ничего не обещают: надо ждать.

Через несколько недель он пошел на поправку. Джефф ежедневно навещал его; Кен помнил брата и реагировал на внешние стимулы. Врачи-неврологи и медсестры сотворили настоящее чудо. Кену еще требовалось несколько недель реабилитации и речевой терапии в специальном заведении для инвалидов, но он должен был поправиться.

Джефф находился в госпитале, когда Кена выписывали в пятницу вечером; как любой заботливый старший брат, он обнял его, сделал несколько оптимистических заявлений и сфотографировал Кена с широкой улыбкой на лице, когда того погружали на инвалидном кресле в специальную машину. Джефф собирался вернуться и проведать его на следующее утро; мы с Лорен планировали поехать в Дувр на следующий день.

Но утром в субботу Джефф позвонил. В инвалидном доме Кен упал и теперь опять находился в отделении скорой помощи.

– Но как?! Как он мог упасть? – воскликнула я.

Единственное, что Джефф ответил:

– Я не знаю. Мне просто позвонили. Я еду туда прямо сейчас.

На этот раз все было по-другому. Кен лежал в коме, подключенный к аппарату ИВЛ, и врачи пытались объяснить нам разницу между смертью мозга и вегетативным состоянием. Я разницы не видела – как, похоже, и остальные. Все, что мы знали, – наш брат не может дышать самостоятельно, он подключен к машине и его кормят через трубку.

Когда мы наконец выяснили, что произошло в доме инвалидов, то были страшно расстроены, разочарованы и разгневаны. В выписке невролог все четко расписал: пациента нельзя оставлять без присмотра. У него должна быть тревожная кнопка на кровати на случай, если он попытается встать. Если Кен пожалуется на головную боль – немедленно назад в больницу. Если у него из швов пойдет кровь – немедленно назад в больницу. Если из уха потечет жидкость – немедленно назад в больницу. Это было сказано однозначно.

Однако, когда у Кена заболела голова, медсестра дала ему аспирин и ушла. Когда она увидела свежую кровь у него на повязке и жидкость, вытекающую из уха, она вытерла их и бросила вату в мусорную корзину. А когда Кен поднялся посреди ночи, сбитый с толку и растерянный, то упал и ударился головой о кислородный баллон. Никто не примчался ему на помощь, потому что на кровати не было тревожной кнопки. Он лежал там, бездыханный, неизвестно сколько – никто в отделении не мог сказать точно, и все путались в показаниях, лишь бы скрыть правду.

Наконец уборщица, протиравшая пол в коридоре, заметила Кена на полу и позвала медсестру. Та затребовала тележку с кислородом, но ее не могли найти. Медсестра прикатила тележку с другого этажа, но кислорода Кен так и не получил, потому что баллон не был заправлен. И только потом кто-то вызвал скорую помощь: кислород стал поступать в легкие Кена лишь с приездом парамедиков.

Пока Кен лежал в больнице, мама часто спрашивала, почему он не приезжает ее навестить. Теперь ее перевели в хоспис. Мы боялись говорить ей правду – что Кен сейчас между жизнью и смертью и мы не знаем, выкарабкается ли он. Она не могла поехать к нему, так что нам приходилось придумывать разные предлоги: у него простуда, он не успел на автобус, ему назначили прием у врача. В конце концов нам пришлось все ей рассказать: Кен в госпитале. Однако серьезность ситуации мы постарались преуменьшить.

Ужасно было думать о том, кто из них умрет первым. Мама уже похоронила одного ребенка – нашего брата Стива, – и мы хотели уберечь ее от мыслей о том, что она может потерять и Кена тоже. Мы цеплялись за малейшую надежду, что нам не придется принимать худшее решение на свете – поддерживать в нем жизнь или дать ему уйти. Он ведь может поправиться, правда? Но в глубине души мы все понимали. Джефф, я и Лорен сошлись на том, что лучше будет отпустить его с миром. Так будет правильно.

Через два месяца после смерти Кена наша мама умерла во сне. Мы не смогли скрыть от нее печальную новость. Однажды, когда мы ее навещали, она сама вдруг сказала:

– Он ведь умер, да?

– Да, мам. Нам очень жаль. Его больше нет.

Она кивнула и ответила:

– Спасибо, что не говорили мне раньше.

Когда я вернулась на работу, все было по-другому. Я по-прежнему любила свое дело и по-прежнему хотела лепить. Но я сбавила темп. Я могла подолгу смотреть в окно, на оленей и птиц, и мечтать, как окажусь рядом с ними – а не в комнате, полной черепов. Слишком многое в моем кабинете напоминало о смерти.

15

Идите вы… вместе с лошадью

Когда позвонила моя адвокат, я ожидала, что она назовет дату, на которую назначено слушание у судьи по ОРВ. Вместо этого она сообщила новость.

– Давай-ка я объясню, чтобы ты сразу не расстроилась, – сказала она. – Процесс по ОРВ закончен. ФБР подало петицию о суммарном заключении в их пользу, и, конечно, мы можем ее оспорить. Поэтому, хотя право на слушание у тебя есть, судья решил его не устраивать.

Были еще новости – плохие и хорошие. Решение вынесено двоякое: я обоснованно доказала факт дискриминации и судья постановил, что «Бюро подвергло жалующегося незаконной дискриминации, что само по себе является нарушением Пункта VII, когда Франклин М. Харт – младший заявил жалующемуся, Лизе Бейли, „отзови адвокатов; не надо привлекать ОРВ; это мое решение“».

Однако одновременно судья решал и в пользу ФБР, заключая: «Я выяснил, что жалующийся не подвергался незаконным притеснениям на основании расы или пола либо в отместку за предыдущие обращения в ОРВ».

Что-о? Да как такое возможно?

А вот как: начальник никогда не лжет. Все, что он скажет под присягой, автоматически считается правдой; соответственно, все, что скажет подчиненный, – это ложь. У меня было пять данных под присягой показаний коллег и целые папки прочей документации, доказывающей обратное, но судья явно не озаботился тем, чтобы их изучить.

Адвокат указала мне и на другую потенциальную причину: точно так же, как уголовный, административный суд предпочитает сделки слушаниям. Так гораздо быстрее; если подчиненный не согласен, он может подать апелляцию. Что будет означать повторение всего процесса.

Я постаралась держать свой гнев в узде, пока читала абзацы, толкующие поведение Гарри: «Мистер Данн признает, что повышал голос и использовал невербальные средства воздействия, но нет никаких подтверждений того, что его реплики или жесты носили угрожающий характер». А также: «Непрофессиональное отношение мистера Данна не было вызвано враждебностью к миссис Бейли, основанной на ее расе или гендерной принадлежности. Действия мистера Данна были проявлением самозащиты».

Мой адвокат была ошеломлена и говорила, что за всю свою карьеру не видела ничего подобного. Я могла подать апелляцию, но она не рекомендовала: весь процесс начался бы заново, отнял у меня еще несколько лет жизни, и следующий судья либо подтвердил бы решение, либо, еще хуже, все свалил бы на меня.

Судья добавлял в своем заключении, что ФБР «следует рассмотреть» применение дисциплинарных мер к Фрэнку. ФБР их рассмотрело – наверное, секунд пять – и решило: «Нет, нас все устраивает ». Фрэнк вышел сухим из воды; ему даже не сделали отметки в личном деле.

Я уверена, единственное, что его злило, – что он меня не одолел. Я доказала факт дискриминации, и вся Лаборатория ФБР узнала об этом. На девяносто суток в «общедоступных местах» по всему зданию расклеили уведомления, гласившие: «Незаконная дискриминация была допущена в Департаменте Юстиции США, Федеральном бюро расследований, Лабораторном подразделении, отделе фотографии, Куантико, Виргиния».

Уведомления красовались во всех комнатах отдыха, на всех этажах, и я улыбалась каждый раз, когда видела их. Все закончилось. Я потратила всего лишь десятки тысяч долларов, шесть лет жизни и бесконечное количество «Ксанакса», но кто считает! Каких-то 83 549 долларов, пустяки!

Если вы выпучили глаза при виде этой цифры, позвольте объяснить: нет, у нас с Ридом совершенно точно не было таких денег. Мы постепенно вычерпывали свои кредитные карты, пока юристы ФБР засыпали моего адвоката петициями, на которые она была обязана отвечать, опустошая наши карманы. Это их испытанная тактика. Обанкротить человека, чтобы он сдался. Но я не сдалась.

Теперь мне оставалось только пройти через ОПО. После этого я могла жить спокойно.

При расследовании ОПО отдел пишет дознавателю письмо насчет истории работы, профессиональных качеств и характера сотрудника, в отношении которого ведется процесс. В зависимости от того, что нужно начальству, письмо может быть двух видов.

Если начальству человек нравится, письмо будет хвалебным. Об этом можно судить по отчетам, которые ОПО рассылает всем сотрудникам раз в квартал. Все ждут их с нетерпением, потому что, хотя личная информация оттуда убирается, чтение остается смачным. Начальника поймали за сексом на лестничной клетке! Агент использовал базу данных, чтобы найти нелицеприятные факты про своих соседей! Другой агент похитил наркотики из хранилища вещдоков и употребил прямо на рабочем месте!

Бывали случаи – клянусь, это чистая правда! – когда агент напивался, врезался на служебной машине в дерево, показывал полицейскому значок ФБР, а потом блевал в камере в участке. Но все, что ему за это было, – неодобрительное цоканье языком, потому что начальство ручалось: он прекрасный парень, такое поведение абсолютно ему не свойственно и он клянется никогда больше так не поступать.

Но если начальство использовало ОПО, чтобы избавиться от сотрудника, в ход шла любая ложь, какую только можно изобрести:

Миссис Бейли не берет на себя ответственность за свои действия и неверные суждения, и мы не уверены, способна ли она вообще испытывать раскаяние. У нее большие трудности с тем, чтобы признавать свои ошибки, и она может демонстрировать враждебное, заносчивое и воинственное поведение.

Склонность миссис Бейли игнорировать указания и инструкции вышестоящих, с которыми она не согласна, иллюстрирует ее отношение к руководству. С ней трудно сладить, и ее непрофессиональное поведение вредит моральному климату в отделе, создавая неприятную и нерабочую обстановку.

Пусть и талантливая, она постоянно извращает слова других, особенно вышестоящих, к своей выгоде. Она слышит только то, что хочет слышать, когда ей дают указания, а позднее заявляет, что эти указания были неадекватными или расплывчатыми. Ее неоднократно вызывали на сеансы консультирования, во время которых она обычно перевирала чужие слова, прибегала к недостойным аргументам и семантическим трюкам, преувеличенной рационализации, невербальным проявлениям недовольства и чересчур буквальной трактовке любых комментариев, чтобы доказать свою правоту. Руководить миссис Бейли крайне тяжело из-за ее негативных непрофессиональных тенденций.

В результате способность миссис Бейли исправиться остается под вопросом.

Там было еще много всего – очень много, – повергшего меня в ступор. Это письмо должно было определить мое наказание, а судя по тому, что в нем говорилось, ОПО следовало задуматься, как такого ужасного человека вообще приняли в ФБР.

Я была вынуждена прочитать всю эту ложь, сидя у мистера Нортона в зале для конференций. Я не могла проконсультироваться с адвокатом, и мне нельзя было снять с письма копию, чтобы ссылаться на нее при подаче апелляции. Телефон у меня забрали, чтобы я его не сфотографировала. Мне оставалось только делать записи и пытаться возражать на ложные обвинения, надеясь удержать их все в памяти.

Пока я читала, мистер Нортон вошел в зал; я была чуть ли не в слезах от отчаяния и одновременно праведного гнева. Это письмо могло меня уничтожить, и в нем не было ни слова правды. Мистер Нортон состроил сочувственную мину.

– Мистер Нортон, вы это читали? – Там была его подпись, но я все-таки решила спросить.

Помолчав несколько секунд, он ответил:

– Ну, в общем-то, да.

– И вы в это верите?

Он снова помолчал, не глядя мне в глаза, а потом издал сдавленный кашель, словно кошка, увидевшая в окне муху.

– Мистер Нортон, вы же знаете, что я – хороший работник! Знаете, что все это – ложь. Вы видели благодарственные письма в мой адрес. У меня тысячи таких писем от разных правоохранительных органов, от наших агентов, даже от доктора Бунзена, где он поздравляет меня с успехами в работе. Вы сами выражали мне благодарность! Да меня даже номинировали на Директорскую премию!

От удивления его глаза широко распахнулись.

– Откуда вы об этом узнали? – быстро спросил он.

– Мне сказал атташе по правовым вопросам. Точнее, написал по электронной почте, когда нас номинировали в прошлом году.

Ежегодная премия директора ФБР за отличную службу – это высшая награда, которую может получить служащий Бюро, и команду Боготы номинировали на нее целиком.

– Но вашего имени в списке я не видел, – пробормотал Нортон.

– Я знаю. Его вычеркнул кто-то в штаб-квартире. Несколько дней назад атташе написал мне и извинился: сказал, что не знал про изменения в списке, пока не увидел объявление о номинации.

Гарри с Фрэнком всегда утаивали благодарности от агентов за мою работу, и, судя по реакции Нортона, он в этот раз сделал то же самое. Наверняка он не ожидал, что я узнаю. Но кто бы ни удалил мое имя и почему, мне было все равно. Пусть я не получу награду – мой опыт останется при мне, а это самое главное.

– Кто это написал? – спросила я. – Я хочу сказать: если я хоть наполовину так плоха, как тут сказано, вы подрываете репутацию ФБР, позволяя мне делать ту работу, которую я делаю! Если это так, то просто безумие посылать меня в Боготу или доверять мне опрашивать подозреваемых в терроризме и жертв похищений – да, собственно, любые дела, с которыми я работаю. Я всегда получала только оценки «отлично» и «превосходно». Никогда ничего другого.

От его молчания у меня засосало под ложечкой.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы я смогла выговорить:

– Мистер Нортон, вы поручили Фрэнку это написать?

Я даже помыслить о таком не могла! Неужели мое подразделение настолько коррумпированное, настолько лживое и злонамеренное? Неужели человеку, которого признали виновным в дискриминации против меня, поручили составить документ, от которого будет зависеть тяжесть моего наказания – заметьте, по сфабрикованным обвинениям?! Такого ведь не может быть!

Нет. Может. Очень даже может.

По-прежнему не глядя мне в глаза, Нортон ответил слабым голосом:

– Ну он же был в то время вашим начальником, поэтому…

– Вот именно! Начальником, который меня преследовал, саботировал мою работу, подделывал улики, уничтожал документы, врал про меня другим!

До этого момента я считала мистера Нортона хорошим человеком и думала, что он никак не задействован в расследованиях ОРВ или ОПО. Но он оказался таким же грязным лжецом, как все остальные.

– Почему Фрэнк вообще продолжает здесь работать? Разве его не следовало уволить? ФБР утверждает, что проводит политику нулевой терпимости к дискриминации, а его признали в ней виновным! Это должно означать увольнение!

От гнева я потеряла контроль над собой. Мне лучше было заткнуться, чтобы не наговорить лишнего. Но теперь я знала, что задумал Нортон: его благосклонность, выразившаяся в моем переводе в научный отдел, была временной. Проблема Лизы, которая дерзнула заявить о дискриминации и репрессиях, процветавших в Бюро, должна была вскоре решиться сама собой – благодаря письму Фрэнка.

Не помню, в какой момент он покинул зал. Я была слишком уязвлена и разгневана. Я взяла себя в руки и продолжила читать о том, какой я ужасный человек. Отчет занимал восемь страниц, и у меня уже сводило руки от попыток переписать как можно больше.

Когда я добралась до последнего абзаца, у меня промелькнула искра надежды:

Но есть и несколько смягчающих факторов: у вас нет истории прошлых взысканий; вы прилагали усилия для того, чтобы получать положительные оценки на протяжении многих месяцев; вы искренне пытались вникнуть в суть пожеланий к вам; вы получали конфликтующие рекомендации от отдела правовых отношений, вашего начальства и доктора Бунзена. При нормальных обстоятельствах ваш случай мог бы рассматриваться как вопрос рабочей производительности.

Да! «Вопрос рабочей производительности» означал, что мне не сделают записи в личном деле в качестве меры наказания. Я останусь чиста. Но за этим следовало предложение, означавшее, что меня могут уволить:

Тем не менее ОПО не может игнорировать крайне негативную оценку, данную вам отделом.

За такое мне грозило либо письмо с выговором, либо увольнение, либо нечто среднее между ними. Следующие несколько недель я промучилась в ожидании решения.

Сохраню ли я работу? Если меня уволят, это положит конец моей карьере в правоохранительных органах. Я лишусь секретности и никогда больше не буду работать судебным художником. Нам с Ридом придется переехать и найти какой-то способ оплачивать счета от адвоката, пока я буду устраиваться на другую работу. Я старалась не зацикливаться на несправедливости происходящего, но ничего не могла с этим поделать.

Наконец решение было вынесено: меня отстраняли от работы на два дня. Это было несправедливо, но все могло закончиться гораздо, гораздо хуже. Наверняка Фрэнк вышел из себя, узнав, что его кляуза не привела к моему увольнению, и при мысли об этом я невольно начинала улыбаться.

К тому же я теперь знала, кто мой настоящий враг: Нортон.

Будь у него хоть капля чести, он сразу положил бы конец нашему противостоянию. Он должен был поручить Мелани написать то письмо. Я уже получила от нее первую оценку своей работы – «великолепно». «Работать с миссис Бейли, – писала она, – одно удовольствие, и она отлично вписалась в коллектив отдела».

Я решила использовать два дня, на которые меня отстранили, чтобы отдохнуть. Превратила их в четырехдневный уик-энд и отправилась с Лорен за покупками.

Проверка на полиграфе – извечный козырь, который использует ФБР. Когда ничего не помогает – ни ОРВ, ни ОПО, ни все прочие трехбуквенные аббревиатуры, какие только можно придумать, – ФБР грозит лишить вас секретности.

Помните Роберта Ханссена, шпиона? Его разоблачение доставило ФБР огромное количество неприятностей, особенно с учетом того, что его могли поймать, если бы начальство обратило внимание на красные флаги, которые замечали другие служащие. Вы знали, что даже его шурин заявлял на него? Причем шурин тоже был агентом, но ниже по званию, чем Ханссен – звезда ФБР с исключительным послужным списком. А все дерьмо в ФБР всегда льется только в одном направлении – сверху вниз.

После разоблачения Ханссена в ФБР учредили политику: новые служащие должны проходить проверку на полиграфе. Однако те, кто уже работал в Бюро, были от нее избавлены. Они могли прослужить лет тридцать или сорок, иметь доступ к строго секретным данным, но их ни разу не проверяли на детекторе лжи.

Все, кто работает с секретной информацией, до сих пор проходят проверку каждые пять лет, но она заключается в собеседовании с агентом. Только тем, у кого есть допуск к «строго засекреченным данным», нужно проверяться на полиграфе. У меня был этот допуск, пока я работала в отделе графики – он остался еще со времен службы в армии, – но его должны были снять после моего перевода в фотографический отдел. Никому не нужна секретность слишком высокого уровня, вот только Фрэнк никак не хотел подать требуемые документы.

– Почему, Фрэнк? Разве это не стоит ФБР кучи денег и рабочих часов – проводить меня через все этапы контроля ради секретности, которая мне не нужна? Я ни разу не работала ни с чем даже близким по уровню.

– Это не твоя забота, – отвечал Фрэнк, – и больше не спрашивай.

Когда я перешла в научный отдел и наконец-то обзавелась вменяемой начальницей, та согласилась со мной. Мелани написала в отдел безопасности в штаб-квартиру, но теперь они дали отказ. Она спросила почему, и ей туманно объяснили: «На всякий случай». Мы обе недоумевали, потому что это шло вразрез с политикой ФБР, не говоря уже о правилах госбезопасности. Особенно после Ханссена. Зачем человеку, который лепит скульптуры, секретность высокого уровня?

Но со штаб-квартирой не спорят. Я все списала на нежелание штаб-квартиры возиться с бумагами.

Потом, в начале 2019-го, меня уведомили, что мой статус секретности пересматривается. Ничего особенного, подумала я. Мне надо будет заполнить документы, поговорить с агентом и пройти полиграф. Я уже делала это четыре раза за свою карьеру в ФБР. Но когда я увидела в бланке вопросы насчет ОПО, то все поняла.

«Какое нарушение вы совершили?»

Моя ручка на мгновение зависла в воздухе, но я быстро приняла решение. «Никаких. На меня подали жалобу в ОПО после того, как я обратилась в ОРВ в результате притеснений со стороны начальника».

Знаю-знаю. Лучше было мне склонить голову и написать что-то вроде: «Я делала плохие, очень плохие вещи и глубоко раскаиваюсь в своих поступках». Но я не смогла. Я следовала политике ФБР до последней буквы, и у меня были документы, подтверждающие это, – на случай, если кому-нибудь все-таки захочется узнать правду.

Моя предыдущая проверка на полиграфе заняла минут сорок пять; я вышла оттуда с однозначным одобрением. Но эта заняла целых три часа в солнечный и ясный четверг апреля, и призрак Роберта Ханссена так и витал в воздухе.

Была ли я недовольна моим супервизором, спросили меня. С точки зрения безопасности это – красный флаг, вы это понимаете; Ханссену тоже не нравилось его начальство. Я могу сбежать в Россию или Китай, если начальник меня не устраивает! Такое происходит повсеместно! Есть ли у меня долги? У Роберта Ханссена были; потому он и стал шпионом! Если вы задолжали крупную сумму, вы – первый кандидат на вербовку врагами!

Да, мы с мужем действительно должны значительную сумму денег. Восемьдесят тысяч, раз уж вы спросили. Именно столько мы заплатили адвокатам, пока юристы ФБР опустошали наши карманы с целью разорить меня и вынудить отказаться от жалобы в ОРВ.

Это продолжалось и продолжалось, и я могла только повторять правду:

– Нет, я не знаю никаких иностранных агентов. Нет, я не работала с секретными материалами и не имела к ним доступа в последние десять лет.

Агент подозрительно косился на меня, пока снимал электроды и откреплял провода. Потом он сел напротив и сурово сказал:

– Ваши результаты неоднозначные. – Имея в виду, я не уверен, что вы говорите правду насчет контактов с врагом и предательства.

Он сомневался на мой счет.

– Мне потребуется другой специалист для изучения ваших результатов.

Поскольку результаты тестирования на полиграфе субъективны (иначе зачем бы ему потребовался другой специалист) и их не принимают в суде (потому что они не имеют никакого отношения к науке), ФБР может выносить по ним то суждение, которое ему больше подходит.

Давайте представим: я соглашаюсь на повторный тест. Зная, что я честный человек и не собираюсь свергать правительство, я уверена, что пройду его успешно. Но вдруг и его результаты будут неоднозначными? Все верно: меня уволят. Но я не буду этого знать. Я буду сидеть за своим столом, когда Фелиция, начальница отдела персонала, пройдет по коридору с вооруженным офицером охраны, а потом они свернут за угол и откроют дверь в мой кабинет, чтобы объявить: мою секретность сняли и с этим ничего нельзя поделать. Придется паковать вещички на глазах у изумленных коллег. Меня сопроводят до машины. И на машине охраны проводят до ворот базы.

Я попросила день на размышления.

Я боялась, что, если на следующий день приду на работу, служба безопасности выведет меня. Может, у меня началась паранойя? Я ведь могла пройти новую проверку. Но что означали «неоднозначные результаты» на самом деле?

Я вспомнила все те разы, когда просила снять с меня повышенную секретность. Вспомнила годы притеснений и унижений, 80 000 долларов, которые мы с Ридом задолжали, и все те случаи, когда начальство ФБР лгало или уклонялось от выполнения своих обязательств. Гарри, Фрэнк, Дарла, миссис Морнингсайд, доктор Бунзен, мистер Нортон, юристы ФБР, дознаватели… Я прошла через все это только ради того, чтобы меня провалили на полиграфе, сняли секретность и заставили пройти «Зеленую милю». Я не собиралась этого делать.

Не так давно я обсуждала с Мелани возможность нашего с Ридом переезда из Виргинии. У него открывались неплохие возможности для работы в Лос-Анджелесе, и мы подумывали перебраться на запад. Правда, мы пока не знали, когда именно это надо будет сделать, – может, через месяц, а может, через год.

– Я предупрежу вас, как только станет ясно. Если у меня будет в запасе несколько месяцев, я останусь на это время, но две недели отработаю точно.

Я была уже не тем человеком, каким поступила на работу в ФБР. Тогда я верила в непогрешимость Бюро, а теперь нет. Когда мне стало ясно, что я никогда больше не смогу полагаться ни на одно слово, которое дает мне начальство, я решила, что с меня хватит.

Я написала Мелани письмо, в котором сообщала, что увольняюсь. Сразу после этого она мне позвонила, взволнованная и расстроенная, и спросила, что произошло. Кажется, я заплакала, потому что мне нравилось работать у нее и я любила свою работу, но я просто не могла больше этого выносить. Я вспоминала все годы, проведенные в бесконечной тревоге. Казалось, этому не будет конца.

Позднее она перезвонила и сообщила, что разговаривала со штаб-квартирой; ее заверили, что до следующей проверки на полиграфе никто меня не тронет. Я доверяла Мелани, и я поверила, что она правда им звонила.

Но на всякий случай в выходные я приехала в офис, чтобы закончить свои дела и собрать личные вещи – на всякий случай. Если в штаб-квартире солгали и меня все-таки планировали вывести, то я смогу уйти с одной только сумочкой – сохранив хоть каплю достоинства.

В понедельник я явилась на работу и пыталась держаться как ни в чем не бывало. Конечно, я никогда не уйду, не попрощавшись. Но в действительности я увольнялась. И отрабатывала последние две недели.

Много лет назад, когда я ждала своего собеседования в ФБР, на экраны вышел фильм «Мисс Конгениальность », где Сандра Баллок играла агента ФБР, внедряющуюся под прикрытием на конкурс красоты. Фильм ужасно милый, и мы с Лорен тысячу раз его пересматривали.

Уильям Шэтнер играет там ведущего; он спрашивает хорошенькую, но не слишком сообразительную Мисс Род-Айленд об идеальном свидании. Вместо того чтобы описать романтическую прогулку по пляжу или ужин со своим парнем, она называет точную дату на календаре.

Мне тоже пришлось назвать отделу персонала точную дату, мой последний официальный день на работе, так что я отсчитала две недели от того кошмарного теста на полиграфе и внезапно рассмеялась, осознав, что моя карьера совершила полный круг.

Я уволилась в тот самый день, который выбрала Мисс Род-Айленд: «25 апреля. Потому что это не слишком жарко и не слишком холодно. И достаточно просто набросить легкий жакет».

Удивительно, сколько государственных служащих начинают отсчитывать дни до пенсии, когда до нее еще несколько десятков лет. Некоторые запускают счетчик в первый же день на работе, и с такими людьми мне никогда не хотелось оказаться бок о бок. Это чувство взаимно: они насмехаются над теми, кто искренне наслаждается своей работой и полностью отдается ей.

ФБР любит подготавливать своих сотрудников к отставке и указывает им временные ориентиры для этого процесса. Так удобнее не столько сотрудникам, сколько начальству. В Бюро работает тридцать пять тысяч человек, и в увольнении задействовано множество отделов: управление персоналом, бухгалтерия, страхование здоровья, страхование жизни, пенсионный, отдел безопасности – все они принимают участие. Процесс начинается за год до даты увольнения, и тебе присылают напоминания: обратиться в бухгалтерию за 12 месяцев, отправить вот этот бланк за три месяца и так далее.

Пока ты ходишь на семинары по увольнению и рассылаешь документы в разные отделы штаб-квартиры, начинают распространяться слухи. Все в курсе, что кто-то уходит меньше чем через год, потому что это все равно что освободиться из тюрьмы.

Сотрудник восторженно рассуждает о том, сколько у него будет свободного времени, и шутит, столкнувшись с коллегой в коридоре: «Еще три месяца, и все! Буду вспоминать о тебе, попивая „Маргариту“ на пляже!»

Дело тут не только в логистике. Годовой процесс позволяет сотруднику подготовиться психологически, потому что увольнение – это шок, особенно если человек любит свою работу, как люблю ее я.

У меня все было спланировано: я выхожу на пенсию в июне 2021-го, когда мне исполнится шестьдесят. Сначала я просто расслаблюсь. Займусь творчеством. Я не знала точно, как это будет, но представляла, что вдохновение придет, когда настанет момент. Возможно, я устроюсь на работу с частичной занятостью, пока Рид тоже не выйдет на пенсию, а потом мы переедем в Европу и будем познавать мир.

Но внезапно я оказалась свободна. Это было страшно и восхитительно, и мой мозг не мог этого осознать. У меня не было времени все переварить. Единственное, что меня занимало, – я не дала ФБР насладиться снятием с меня секретности. Меня не выгнали, не вывели под охраной с базы. Я сама сняла микрофон и сошла с трибуны с высоко поднятой головой. Это было потрясающе.

В тот же вечер, когда мы с Ридом постановили, что я подаю заявление, мы приняли и другое решение: мы переедем в Вегас, чтобы быть ближе к Лос-Анджелесу и проекту, над которым Рид работал. Мы хотели начать с чистого листа где-нибудь в другом месте – как можно дальше от Вашингтона, округ Колумбия. Нам оставалось только дождаться конца срока аренды дома, то есть прожить в нем еще четыре месяца.

Верная себе, я была постоянно занята. Я обставляла нам квартиру. Паковала вещи, ездила по магазинам, что-то продавала на eBay. Навещала своих двоюродных братьев и сестер, ходила по антикварным лавкам с Лорен, читала книги и смотрела фильмы, ложилась спать так поздно, как мне хотелось.

Я поклялась, что ни одной секунды жизни больше не потрачу на Гарри или Фрэнка, на ФБР и несправедливость, которой там подверглась. Я отстранилась от этого опыта, как и от прочих неприятных вещей, которых навидалась на работе – боли и крови, – и это мне помогло.

Как-то раз я проснулась в три часа ночи и никак не могла заснуть, поэтому прибегла к проверенному средству: горячему шоколаду и старому фильму с Бетт Дэвис. Через десять минут я уже крепко спала.

Но на следующую ночь я опять проснулась в три. И на следующую, и на следующую, и на следующую, и горячий шоколад меня больше не успокаивал. Я просыпалась, дрожа от бессильного гнева, а мысли так и метались у меня в голове. Все, что я загнала на задворки сознания и поклялась забыть, возвращалось ко мне и всплывало на поверхность. Я села за компьютер и начала записывать свои мысли – свободный поток слов, изливаемых моим мозгом. Когда я не могла записывать достаточно быстро, то наговаривала на телефон, а потом делала транскрипт.

Неделями я ложилась в одиннадцать вечера, просыпалась в три ночи и писала до обеда. Я не чувствовала усталости – меня подстегивал адреналин. Мне еще очень многого хотелось достичь в свой профессиональной сфере. Я обожала работу судебного художника, а они сделали все, чтобы убить эту любовь, атакуя меня на том фронте, который имел для меня самое большое значение, – профессиональном.

По мере того как накапливались страницы рукописи, мой праведный гнев начал сменяться искренним смехом. Вы можете поверить, что они это сделали? Нет, серьезно? Это было безумие. Весь этот кошмар был настолько невероятным, настолько сумасшедшим, настолько выходил за все границы, что вызывал только хохот. Кто вообще мог бы поверить, что такое возможно – тем более в ФБР?

Единожды начав смеяться, я уже не могла остановиться. Гарри и Фрэнк были не мужчинами. Это были два злобных мальчишки, которые знали, что могут дразнить меня сколько им вздумается и им ничего за это не будет, потому что ФБР защищает их, и большой папочка всегда подержит их за ручки, поцелует в лобики и отгонит все плохое прочь.

Помню, когда в «Нью-Йорк таймс» вышла статья про Харви Вайнштейна, я подумала: «Скандал будет грандиозным». В 2017-м он не то чтобы был широко известен, но я-то точно знала, кто это, потому что мы с Лорен всегда смотрели церемонию вручения Оскара, и каждый год то одна, то другая актриса слезно благодарила Харви, а камера выхватывала в зрительном зале сонного толстяка, с трудом помещающегося в дорогущий смокинг, с лицом, как пожеванная резинка.

Прочитав статью, я пожала плечами, но, когда все больше и больше женщин начали высказываться, я поняла, что тактика, которой ФБР пользовалось, чтобы меня заткнуть, в точности повторяла методы Харви. Когда я перечитала то, что написала, мне стало ясно: нельзя ограничиваться тем, чтобы просто спустить пар. Я должна высказаться во всеуслышание. Естественно, ФБР не изменится, но я хотя бы предупрежу других женщин, чтобы они смогли защититься.

У Кэтрин Эрд, английской писательницы и автора детективов, есть прекрасное выражение: «Если не можешь быть хорошим примером, стань тревожным предупреждением».

Испытываю ли я ненависть к ФБР? Наверное, должна бы, правда?

Но нет; там слишком много хороших людей – и тех, с кем я работала, и тех, с кем никогда не встречалась. Там есть самые профессиональные, блестящие, упорные и преданные коллеги, с какими мне когда-либо приходилось сотрудничать, и они относятся к своему делу предельно серьезно. Они по-настоящему сражаются за справедливость. И действительно отстаивают интересы жертв. Это не притворство – это реальность.

Однако я ненавижу ту часть ФБР, которая не только позволила этому случиться, но и поддерживала преследования в мой адрес: подливала масла в огонь, а потом прятала угли. Я считаю ответственным за это руководство всех уровней: тех, кто участвовал в травле, кто знал о ней и ничего не говорил, до самого офиса директора ФБР – того, кто сидел там в мое время и кто сидит сейчас, даже если его (ее) тогда там не было.

Как начальник Бюро, в названии которого есть слово «расследование», может верить в безупречные отчеты о равных возможностях для организации с тридцатью пятью тысячами сотрудников? Такого не может быть, и вы это знаете, – а если не знаете, то вам, черт подери, лучше бы задать себе вопрос: «А мы правда такие хорошие парни?»

Но я с этим покончила. Я больше не собираюсь вспоминать о том, через что прошла, вспоминать о ФБР и о несправедливости. Я потратила на это слишком много часов собственной жизни и больше не потрачу ни секунды.

Со смертью я покончила тоже. Я внесла свой вклад, и теперь хочу сосредоточиться на жизни. Конечно, я никогда не смогу не прикидывать при виде черепа, как выглядело лицо его хозяина. Это происходит помимо меня. Но за лицевыми аппроксимациями, которые я сделала, я больше не слежу. Если я узнаю́, что произошло опознание, меня разрывает на части. Конечно, часть меня радуется, но другая часть горюет, потому что еще одна семья получила страшную новость.

Я не собираюсь возвращаться к работе судебного художника. Я всегда готова прийти на помощь начинающим, дать им совет и подбодрить на их пути. Я рассказываю им о реалиях работы, о том, как трудно проникнуть в правоохранительную сферу и как трудно в ней удержаться. Я любила судебное ИЗО всеми фибрами души, но теперь их очередь. И я надеюсь, что они полюбят свою профессию так же, как я.

Через несколько месяцев после нашего с Ридом переезда в Вегас началась эпидемия COVID. Целый год мы наблюдали, как наша жизнь течет мимо, сидя в квартире с двумя спальнями, и решили, что пора ускорить переезд в Европу. Мы осели в Португалии, и это все равно что жить в передаче про туризм. В паре кварталов от нас протекает река, чайки пролетают за окнами, мы по два часа просиживаем за обедом и общаемся с приятнейшими людьми.

Много лет моим главным страхом был чистый лист бумаги. Но теперь у меня есть целые незаполненные блокноты для набросков, ожидающие, пока к ним прикоснется мой карандаш, и я нисколько не боюсь. Я рисую, что хочу, когда хочу, и эта свобода просто чудесна.

Нас окружает волшебный мир. И мы с Ридом готовы его познавать.

Благодарности

Я совершенно потерялась бы в этом мире без моего чудесного мужа и лучшего друга, Рида. Ты помогаешь мне сохранять здравый рассудок, и ты меня смешишь; я благодарна тебе за каждую секунду, что мы проводим вместе. Я знаю – все, что сделало ФБР, повлияло на тебя так же глубоко, как на меня, и даже глубже, в некоторых смыслах. Мы стали сильнее, чем были когда-либо. Я люблю жизнь, которую мы построили вместе, и люблю тебя настолько, что не выразить словами.

Я очень признательна моей семье. Моему любимому, восхитительному, забавному и милому папе, Уолтеру Эдгару Брауну – старшему, который до сих пор постоянно присутствует в моей жизни. Моей маме, Кэролайн Браун, за художественное вдохновение: хотела бы я, чтобы ты знала, насколько в действительности была талантлива! Моему старшему брату Джеффу, историку нашей семьи, всегда в поисках новой замечательной байки. Кену, добрейшей душе, мастеру едких шуток и дерзких розыгрышей. Ты был слишком хорош для этого мира. И Стиву – олицетворению военной дисциплины, достоинства и чести, с острым языком и стальными нервами. Я до сих пор вижу сны, в которых ты уехал на секретное задание, а проснувшись, ожидаю увидеть тебя с нами.

И Лорен, моей «лучшайшей подруге» во всем мире, которая, по счастью, приходится мне старшей сестрой. Кто еще знает историю моей жизни в мельчайших подробностях? Кто еще способен часами говорить со мной на темы, которые мы и так обсудили вдоль и поперек, кто знает меня изнутри и снаружи, заставляет смеяться до полуобморока, говорит цитатами из фильмов 1940- х, с радостью проводит со мной время, предаваясь безделью, и звонит мне по телефону, направляясь ко мне в гости, потому что до меня на машине еще час пути, а мы не хотим терять время понапрасну? «Отдай мне свою почку?» – «Держи, она твоя!»

Моей двоюродной сестре Дайан, которая все равно была бы мне подругой, даже не окажись мы сестрами. Спасибо, что прочитала первую версию этой книги и дала много разумных советов – а заодно угостила отличным мерло. Тетя Мона и дядя Бадди наверняка смотрят на нас с небес и улыбаются.

Я была невероятно счастлива и горда, когда Джессика Пейпин согласилась быть моим литературным агентом, и это чувство ни на гран не уменьшилось с течением времени. Спасибо, что отстаивала мои интересы и верила в то, что эту историю следует рассказать всему миру.

Спасибо Джерому Полену и замечательной команде «Чикаго ревью пресс», что взялись за эту книгу и так здорово ее издали. Я благодарна вам за бесконечное терпение, потому что колеса ФБР продолжают молоть – и так будет всегда.

Особая благодарность Дэнни Фридмену: твое руководство и ободрения послужили для меня спасательным кругом. Ты заставил меня заглянуть в такие уголки, куда я бы сама никогда не заглянула, и сделал из меня гораздо лучшую писательницу, чем я была.

Сердечная благодарность Кэтрин Крей, на мой взгляд, одной из мудрейших женщин на планете, которая помогла мне преодолеть те адовы годы на работе. Ты всегда знала, что сказать, и всегда оказывалась права.

Спасибо Джени Фейри, которая сделала меня гораздо лучшим скульптором, и всего за несколько дней. Я надеюсь снова повидаться с тобой, чтобы мы могли еще поболтать и посмеяться за вином и шоколадом.

Коллективные обнимашки и огромное спасибо моей второй семье, графическому отделу Университета Джона Хопкинса, за лучший опыт работы в моей жизни: Дэну Броклбэнку, Дону Вислей, Робину Уокеру, Кевину Маккафферти, Кэти Пикок и Иэну Уильямсону. Я была счастлива стать у вас художницей, и мне выпала редкая удача оказаться частью вашей команды. Каждое утро я рвалась на работу – все благодаря вам.

У меня нет слов, чтобы выразить, насколько я обожаю Барбару Уильямсон – лучшую в мире начальницу, которая сделала все это возможным, и настоящую героиню до мозга костей. Ты всегда стояла за нас и поддерживала в любых начинаниях. Ты – природная стихия, и горе любому, кто встанет на пути у тех, кого ты любишь. Я художница благодаря тебе.

Особая благодарность верховному боссу, Дэну Тайлеру, который создал в Хопкинсе такую восхитительную рабочую атмосферу. Я не знаю никого другого, кто являлся бы одновременно «членом банды» и вызывал к себе такое уважение, руководя огромным департаментом. ФБР следовало бы поучиться у вас принципам управления людьми.

Спасибо тебе, Адрия Зельдин, мой упорный адвокат, вступивший в схватку с ФБР. Без тебя у меня не было бы ни единого шанса.

Я обожала быть судебной художницей – в первую очередь потому, что на этом пути встретила замечательных людей:

Это Чак Джексон, непревзойденный юморист и мой доверенный друг. Я искренне восхищаюсь тобой. Ты олицетворяешь все, что есть правильного и хорошего в мире судебного ИЗО.

Уэс Невилл, который прошел через собственный ад в фотографическом отделе. С первого моего дня в ФБР ты был открытой книгой и делился со мной всем, что знал о лицевой аппроксимации и скульптуре. В наше время и в нашей сфере такое встречается крайне редко. Спасибо тебе за дружбу, за командную работу и за долгие часы разговоров о черепах.

Джим Бреннан, виртуальная энциклопедия всего, что касается ФБР, и одновременно один из самых добрых и искренних людей, каких мне выпало встретить. Боб Томас, который чертовски дотошен и имеет право этим гордиться. Джефф Белл, великолепный фотограф с душой художника.

Майк Стрид, бунтовщик в лучшем смысле этого слова, всегда искавший способы совершенствовать судебное ИЗО, который действительно работает в интересах жертвы.

Лиз Уиннинг, давняя доверенная подруга, которая делала то, о чем другие только говорят: не просто работала судебной художницей, но добивалась опознания жертв. Я восхищаюсь тобой.

Джин О’Доннелл, я искренне признательна вам за наставничество и за поддержку проектов Ферма Трупов и VICTIMS. Очень жаль, что вы ушли в отставку так рано.

Помимо исследований в рамках проекта Ферма Трупов, значительную часть моего времени в ФБР я трудилась над созданием национальной базы неопознанных останков: проектом VICTIMS, который по-настоящему разбил мне сердце. Политика и деньги одержали верх над жертвами, и проект был закрыт. Однако остались люди, которые вложили в него свое сердце и душу, и они заслуживают благодарности за их бесценные усилия:

Мелисса Торпи, я признательна, что ты была частью команды. Я восхищаюсь тобой и никогда не забуду твою речь на AAFS, в которой ты показала себя храбрым борцом. Что еще мне сказать? ФБР много потеряло, когда лишилось тебя.

Фил Уильямс, моя огромная благодарность за работу над проектом VICTIMS. Спасибо, что пытался воплотить его в жизнь, но, боюсь, проект был обречен с самого начала.

Я ценю доброту, проявленную ко мне всеми в научном отделе, на который внезапно свалилась судебная художница. Теперь вы знаете, как все было и почему я постоянно повторяла, как счастлива оказаться среди вас.

Примечания

1

Американский футболист и актер О. Джей Симпсон был обвинен в убийстве своей бывшей жены Николь Браун-Симпсон. Перчатка в крови его жены была главной уликой против него, но на суде он продемонстрировал, что она не подходит ему по размеру. (Прим. ред.)

2

The Home Depot – американская торговая сеть, являющаяся крупнейшей в мире по продаже стройматериалов и инструментов для ремонта. (Прим. ред.)

Content

Лиза Бэйли
Глина и кости. Судебная художница о черепах, убийствах и работе в ФБР

1 Встретимся у трупов

2 Дочь Уолтера Брауна

3 Целый новый мир

4 Я быстро расту

5 Найти пропавшего

6 Наваждение

7 С ног на голову

8 Пропасть отчаяния

9 Тупой и еще тупее

10 Значит, война

11 Невероятно, но факт

12 Богота

13 Нагромождение лжи

14 Из тьмы на свет

15 Идите вы… вместе с лошадью

Благодарности

Примечания