Виктор Розов

Летят журавли

© В. С. Розов (наследники), 2024

© Оформление ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

© Издательство Азбука®

* * *

Вечно живые

Драма в двух действиях, шести картинах

Действующие лица

Федор Иванович Бороздин – врач, 57 лет.

Варвара Капитоновна – его мать.

Борис – его сын, 25 лет.

Ирина – его дочь, 27 лет.

Марк – его племянник, 27 лет.

Вероника Богданова, 18 лет.

Анна Михайловна Ковалева – преподавательница истории, 52 лет.

Владимир – ее сын, 21 года.

Степан – товарищ Борис, 24 лет.

Анатолий Александрович Кузьмин – сослуживец Бориса, 29 лет.

Даша, 17 лет.

Люба, 16 лет сослуживцы Бориса.

Антонина Николаевна Монастырская, 33 лет.

Варя – работница мыловаренного завода, 20 лет.

Нюра – хлеборезка.

Миша – студент.

Танечка – студентка.

Николай Николаевич Чернов – администратор филармонии, 48 лет.

Аносова – соседка Бороздиных.

Василий и Константин – ее сыновья.

Зайцев – старшина.

Действие первое

Картина первая

Комната Вероники. Вероника сидит на диване, поджав ноги. Радио передает сводку Совинформбюро: «…на Минском направлении…» Вероника подходит к репродуктору и с силой ударяет по нему. Радио замолкает. Входит Борис.

Вероника. Смотри на часы!

Борис. Противовоздушные щели рыли на заводе, во дворе.

Вероника. Это меня не касается. Разлюбил ты меня – вот что.

Борис. Глупая.

Вероника. Какие новости?

Борис. Никаких.

Вероника. Это хорошо. Сейчас боюсь новостей. Ну, что ты мне подаришь завтра?

Борис. Это секрет.

Вероника. Не скажешь?

Борис. Ни за что!

Вероника. Можешь не говорить. Но если что-нибудь вкусное – я скоро съем и забуду. Ты подари, чтобы было на долгую-долгую память. Чтобы до старости. Мы будем дедушка и бабушка – посмотрим на эту вещь и скажем: это подарено, когда Белке исполнилось восемнадцать лет. Доживу до ста лет, и у меня будет сто твоих подарков.

Борис. Восемьдесят два!

Вероника. Обсчиталась.

Борис подходит к репродуктору, хочет его включить.

Не надо! На фронте дела идут не так, как передают по радио.

Борис. С чего ты взяла?

Вероника. Говорят.

Борис. Бабы в очередях.

Вероника. Ну, если я баба – пожалуйста.

Борис. Вероника!

Вероника. Включай, включай!

Борис. Мешать не будешь?

Вероника. Нет-нет. Хочешь, даже глаза закрою?

Борис. Сиди и закрой глаза.

Вероника. А разговаривать можно?

Борис. Можно.

Вероника. Я тебе стихи почитаю.

Борис. Валяй.

Вероника.

«Журавлики-кораблики

Летят под небесами.

И серые, и белые,

И с длинными носами.

Лягушечки-квакушечки

По берегу гуляли.

Все прыгали, да шмыгали,

Да мошек собирали.

Журавлики-кораблики

Лягушек увидали,

Спустилися, садилися

И тыщи их пожрали.

Лягушечки-квакушечки,

Что ж вверх не поглядели?

Все прыгали да шмыгали –

За это вас и съели».

Нравится?

Борис. Очень содержательно!

Вероника. Это, кажется, первое стихотворение, которое я выучила, когда была маленькая.

Борис. И последнее.

Вероника. Ты у меня дождешься.

Борису удалось наконец наладить радио. По радио – сводка Совинформбюро. Голос Левитана.

Вероника. Ты меня разлюбил, Борис.

Борис. Глупая.

Вероника. Да-да. И глаза у тебя стали какие-то отсутствующие. Ну, что ты на меня так смотришь?

Борис. Разглядываю.

Вероника. А я знаю, почему ты такой встревоженный.

Борис. Интересно…

Вероника. Боишься, что тебя возьмут в армию. Да-да, заберут – и готово! Все боятся.

Борис. Не все.

Вероника. Ты отчаянный, возьмешь и сам пойдешь?

Борис. А что? Возьму и пойду.

Вероника. Хитрый, хитрый!.. Знаешь, Борька, это даже нехорошо. Отлично знаешь, что тебе дадут броню, вот и хорохоришься.

Борис. Почему ты так решила?

Вероника. Знаю, всех умных забронируют.

Борис. Значит, по-твоему, одни дураки воевать будут?

Вероника. Больше я с тобой не разговариваю.

Борис. Если и будет броня, то одна на двоих. Или я, или Кузьмин.

Вероника. С кем ты себя равняешь?

Борис. Практику он знает во сто раз лучше меня.

Вероника. Хватит, хватит!.. Пусть твой Кузьмин знает все на свете… А кто к Первому мая премию получил? Ты или Кузьмин? Кому недавно благодарность вынесли? Тебе или Кузьмину? Ты работаешь на заводе государственного значения – ну и все! Конечно, Борька, я сама с ума схожу – вдруг тебя действительно возьмут? Нет-нет, все будет хорошо. Вот увидишь. Примут меня осенью в институт или нет?

Борис. Вероника, это серьезнейший разговор. Я хотел с тобой поговорить…

Вероника. А я не желаю. И не смей меня называть «Вероника». Слышишь? Кто я?

Борис молчит.

Ну, кто я?

Борис. Белка, Белка…

Вероника. А мне нравится затемнение: из окон, что напротив, всегда видно, что в комнате делается, а теперь… Поцелуй меня.

Борис целует.

Хорошо!.. И не видно.

Стук в дверь.

Войдите, войдите!

Входит Степан.

Степан. Богдановы здесь живут?

Борис. Степан!

Вероника. Я Богданова.

Степан (Борису). А… та самая?

Борис. Она.

Степан (здороваясь с Вероникой). Степан. (Борису. Говорит все под запал, придыхая.) Получил повестку… Сейчас. Побежал к тебе… тоже лежит. Твои волнуются… Сказали, что здесь… Я побежал…

Борис. На какое число?

Степан. Чудаки, понимаешь, понимаешь, на сегодня, с вещами. Забеги в контору, возьми расчет… Я в бухгалтерии сказал… подождут… А то – доверенность оставь…

Борис. Сегодня?

Степан. В двадцать два часа. Глоточек выпью, все бегом… (Подходит к графину, пьет.)

Вероника. Что это?

Борис. Видишь, Вероника, я думал, еще несколько дней пробуду здесь, а теперь… Пришла повестка в армию.

Вероника. Тебе?

Степан. И мне тоже. Мы оба, добровольцами…

Вероника (Борису). Ты уезжаешь. Сам? А я? Как же я?

Степан. Наклевывается разговорчик – я побежал. Не плачьте, девушка, ваш Борис – золото! Эх, у меня дома тоже!.. Ну что ты с ними поделаешь? Не горюйте! Всего! (Убежал.)

Вероника и Борис одни. Вероника смотрит на Бориса непонимающими глазами.

Борис. Так надо… Иначе нельзя было.

Вероника. Нет-нет… Он же сказал, ты сам, добровольно. Что ты, ведь я люблю тебя!

Борис. Пойми, война уже пришла. Я подал заявление сам, это верно. Я хотел тебе сказать… Завтра твой день рождения… И вот – надо идти. Как же я мог иначе? Если я честный, я должен быть там.

Вероника. Иди воюй, проявляй героизм, может быть, орден получишь. Как же! Славы хочется! Иди-иди!

Борис. Ничего не случится, я знаю. Пойдем к нам. Ты все поймешь, ты умная…

Вероника. А что понимать, я все понимаю. Я не дурочка.

Борис. Ты сердишься, что я тебе не сказал?

Вероника. Иди, дома волнуются.

Борис. А ты?

Вероника. Я приду. Скоро. Очень скоро. Я хочу побыть одна… Немножко… несколько минут… Иди-иди… Нет-нет… (Вдруг бросается к Борису на шею.) Боря! Боренька мой! Не уходи!

Борис. Ну что ты, что? Не надо!

Вероника (отпуская Бориса). Не буду, не буду.

Борис. Идем вместе.

Вероника. Нет-нет.

Борис подходит к Веронике, хочет ее обнять.

Борис. Не могу так уйти…

Вероника. Ну… (Целует Бориса.) Иди…

Борис не уходит, смотрит на Веронику.

Что ты смотришь?

Борис. Запоминаю тебя.

Вероника. Какую?

Борис. Такую, какая ты есть. Только не опоздай, Белка! (Убегает.)

Картина вторая

Комната в квартире Бороздиных. Видна столовая и часть передней. Варвара Капитоновна укладывает в дорожный мешок вещи. Марк с упорством разучивает на рояле пассаж.

Варвара Капитоновна (кричит). Ирина!.. Марк, подожди, пожалуйста.

Марк прекращает игру.

Ирина, захвати утюг!

Голос Ирины: «Слышу!»

Время, время летит… И никого. Знает ли он?

Марк. Степан побежал – скажет.

Варвара Капитоновна. А у Вероники ли он?

Марк. На работе нет – значит там.

Варвара Капитоновна. Никому ничего не сказать… Так непохоже на Борю…

Марк. Очень похоже. Ставить в известность после свершения факта – его манера.

Варвара Капитоновна. Решать одному, не посоветовавшись…

Марк. Да, довольно странно.

Варвара Капитоновна. Достань, пожалуйста, из его ящика запонки. Те, что в коробочке из-под перьев.

Марк. Вы еще пару крахмальных воротничков не забудьте.

Варвара Капитоновна. Не возражай, пожалуйста. Места займут немного, а ему будет приятно. Вероникин подарок.

Марк (достает запонки). Вряд ли у него там будет время заниматься лирикой.

Варвара Капитоновна заворачивает запонки в бумагу, кладет в мешок. Входит Ирина. В руках у нее утюг.

Варвара Капитоновна (взяв утюг). Ну что же, в конце концов, отец придет?

Ирина. Я же звонила! Он на операции. И Бориса все нет.

Марк. Исчез!

Варвара Капитоновна (гладит рубашку). А нельзя ли ему до завтра задержаться?

Марк. В повестке точно – в двадцать два часа.

Варвара Капитоновна. Какая-то бумажка – и уносит человека сразу, вдруг.

Марк. Да, и сопротивляться нельзя.

Варвара Капитоновна (показывая на рубашку, Ирине). Это ты ему подарила, помнишь?

Ирина. Разве?

Варвара Капитоновна (Марку). Позвони Феде еще раз, – может быть, освободился?

Марк (набирая номер). Не знаю, как и сказать…

Варвара Капитоновна. Не сразу – ведь будто снег на голову.

Марк (в трубку). Больница?.. Доктор Бороздин освободился?.. Попросите, пожалуйста. (Ирине.) Ты сводку читала?

Ирина. Еще бы!

Марк. Занятно!

Ирина. Что?

Марк. Ведем войну на чужой территории! А?

Ирина. Ну и что? Что?

Марк. Ничего, просто никогда не думал, что Минск – это заграница. (В трубку.) Дядя Федя?.. Дядя Федя, ты можешь сейчас домой приехать?.. Да нет, ничего особенного. Тут Борис трюк выкинул… (Варваре Капитоновне.) Он ругается, не знаю, как подойти…

Варвара Капитоновна. Дай мне. (Берет трубку.) Федя, это я… Да нет, нет, это Марк напрасно сказал. Ничего не случилось. Ты во сколько сегодня кончаешь работу?.. Пожалуйста, не горячись… Повторяю тебе: решительно ничего не случилось. Сидим дома, тихо, славно… Я передаю трубку Ирине.

Ирина (взяв трубку). Папа, Борис через час уезжает в армию… Экстренно?.. Оказывается, он еще двадцать третьего числа подал заявление, сам… Нет, его нет… Ну приезжай, дома и отругаешь. (Вешает трубку.)

Варвара Капитоновна. Всех на ноги поднял, весь дом.

Входит Аносова.

Аносова. Василия-то моего с Константином, обоих взяли. (Плачет.)

Варвара Капитоновна. Ну что же делать? Война… Война… (Провожает Аносову к дверям.)

Аносова….Убьют же их… Ей-богу, убьют… (Уходит.)

Марк. Ему полагалась броня, мы это отлично знали. И Степан говорил… Глупость он какую-то делает, глупость.

Ирина. Глупо, что не сказал, а остальное все, может быть, очень правильно.

Марк. Еще ты пойди в санитарки запишись.

Ирина. Надо будет, и пойду.

Марк. А я считаю: если вышестоящие органы находят нужным оставлять человека здесь, в тылу, значит именно здесь он наиболее полезен. Винтовку держать каждый умеет.

Варвара Капитоновна. Время, время летит.

Марк. Придет мне повестка – пойду, не заплачу.

Ирина. Свинство, если он все еще у Вероники.

Марк. А ты что думала? Он там будет сидеть до последней минуты – сюда только за вещами забежит. Впрочем, в этих делах ты мало понимаешь.

Входит Борис.

Варвара Капитоновна. Боренька, Боря!..

Ирина. Ты что, с ума сошел?

Борис. Вы хотите знать, почему я вам ничего не сказал? Так вот: только затем, чтобы не было этих восклицаний и долгих обсуждений. Все. (Смотрит на вещи, которые собирает бабушка, на стол, накрытый Ириной, и смущается.)

Варвара Капитоновна. Нехорошо, Боренька.

Марк. А мы тебя ждали, ждали…

Ирина. Что с тобой?

Марк. С Вероникой поругался?

Ирина. Ты думаешь, мы осуждаем тебя? Да я… я завидую тебе.

Марк. Ишь ты!

Ирина. Балда с высшим музыкальным образованием! (Уходит.)

Марк. Строга!

Варвара Капитоновна. Сказать надо было, Боря, хотя бы отцу!

Борис (показывая на вещевой мешок). Бабушка, ну куда так много? Нужно только необходимое.

Варвара Капитоновна. Да все кажется необходимым.

Борис. Главное – полегче. Папе звонили?

Варвара Капитоновна. Сейчас придет.

Марк. Ругался в трубку на чем свет.

Борис (подавая Марку тетради и чертежи). Отнеси завтра на завод. Найдешь Кузьмина Анатолия Александровича – отдай. Или позвони ему.

Марк. Зачем? Конечно отнесу. Надо вина купить… Я сбегаю.

Борис. Не обязательно.

Марк. Ну, такой случай…

Борис. Традиционная выпивка на проводах, с горя?

Марк. Я – красненького, за твои успехи. (Уходит.)

Варвара Капитоновна. Может быть, и традиционная, но и я непременно рюмочку выпью… Почему ты без Вероники?

Борис. Она сейчас придет.

Варвара Капитоновна. Что у нее?

Борис. Придет… (Роется в ящике, откуда Марк достал запонки.)

Варвара Капитоновна. Я их уже положила, Боря. Вас сразу… на фронт?

Борис. Наверно. (Садится к столу, пишет.)

Варвара Капитоновна. Вот и до нашей семьи дошло. У Аносовых обоих сыновей взяли. В каждой семье волнение, проводы, слезы. Сорокины из Москвы уезжают, говорят – опасно. Как ты думаешь, Боря, долетят до Москвы?

Борис пишет.

Наверное, долетят. А может быть, и нет… Что будет, что будет… Столбом поднимется… Я не поеду. Лучше умереть здесь, чем где-то скитаться по чужим углам. Тревожное время…

Борис окончил писать, взял сверток, с которым вошел, развернул его. Там – большая плюшевая белка с пушистым хвостом и ушами. На ней подвешено лукошко с золотыми орехами, перевязанное лентой. Борис развязал ленту, высыпал орехи, положил на дно записку, всыпал орехи обратно, завязал ленту, завернул сверток.

Борис. Бабушка, я к вам с просьбой.

Варвара Капитоновна. Что, Боренька?

Борис. Завтра утром – если можно, пораньше – отнесите ей.

Варвара Капитоновна. Что это? Нет-нет, я не спрашиваю. Так что – отдать и?..

Борис. Завтра у нее день рождения. И еще, если ей будет трудно – мало ли что, война, – помогите ей.

Варвара Капитоновна. А если я умру?

Борис. Вам умирать не полагается, особенно теперь, когда у вас столько секретов.

Варвара Капитоновна. А я вот возьму и умру…

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович. Э-эх! Двадцать пять лет, и быть, извини меня, таким дураком! Что мы – дети? Игрушки это? Прятки? Романтизма хочешь? Характер! Где Ирина? Марк?

Варвара Капитоновна. Ирина на кухне, кофе готовит, а Марк пошел купить красненького.

Федор Иванович. Кофе? Красненького? Мельчают люди, мельчают. (Кричит.) Ирина!

Входит Ирина.

Ирина. Наконец-то!

Федор Иванович. У меня в шкафчике, на заветной полочке, неси.

Ирина уходит.

А Вероника где?

Борис. Сейчас придет.

Федор Иванович. Где она?

Борис. Дома, занята.

Федор Иванович. Чем это занята? Нехорошо. Должна быть здесь – жених уезжает.

Борис. Не жених.

Федор Иванович. А кто?

Борис. Ну, просто так…

Федор Иванович. Что значит «просто так»? «Просто так» – это что-то подозрительное.

Борис. Я не в этом смысле!

Федор Иванович. А в каком?

Борис. Хватит тебе придираться!

Федор Иванович. Ты что – поссорился с ней?

Борис. Нет.

Федор Иванович. Смотри! В такие минуты, Борис, только радость, только прямота!

Входит Ирина с пузырьком в руках.

(Ирине.) Разбавь согласно правилам. (Борису.) Тогда и там будет о чем вспоминать, будет куда возвращаться, будет хотеться жить, жить назло всем бомбам и пулеметам! Жить, чтобы вернуться сюда, где твои самые близкие люди, вернуться славно, поднявши нос кверху!

Входит Марк.

Марк. Купил.

Федор Иванович. Красненькое?

Марк. Да.

Федор Иванович. Вот и будешь сам лакать. Мы найдем более содержательную жидкость. Все в сборе? Садитесь.

Все рассаживаются вокруг стола.

Ирина. Марк, не садись на мое место.

Марк. Откуплено?

Федор Иванович. Не откуплено, а ты знаешь, я не люблю, чтобы за столом мелькали. Сидели так двадцать лет и еще пятьдесят просидим. (Борису.) Ты на это место вот каким сел – от горшка три вершка. Так оно твое и будет, пока свой дом не заведешь. А Ирина когда замуж выйдет – я ее стул на чердак выброшу.

Ирина. С диссертацией отмучаюсь и выйду.

Федор Иванович. Ты бы мои записки посмотрела, я их лет тридцать собирал: выписки, факты, наблюдения. Думал книгу написать, звание получить. Работал, работал, все думал – успеется, а теперь вижу – поздно.

Ирина. Я уже кончаю их просматривать.

Федор Иванович. Ну как?

Ирина. Заключение – потом.

Федор Иванович. Ого! Того гляди, двойку залепишь!

Ирина. Посмотрим.

Сборы у стола окончены.

Федор Иванович (поднимает рюмку). Ну, за твою жизнь, Борис! (Пьет, садится.)

Звонок.

Марк. Вероника! (Бежит к дверям.)

Входят Даша и Люба со свертками в руках.

Даша. Здравствуйте!

Люба. Здравствуйте! Борис Федорович, мы к вам от завода…

Даша. Нам поручили передать эти подарки и сказать от имени заводского комитета…

Люба. И комсомольской ячейки…

Федор Иванович. Держись, мол, товарищ Бороздин, до последней капли крови, бейте проклятых фашистов, а наш завод здесь, в тылу, будет выполнять и перевыполнять… Это мы все знаем, не бойтесь, не подведем. Вы лучше… садитесь и выпейте на дальнюю дорогу моему сыну Борьке…

Даша. А как же подарки?

Федор Иванович. А подарки возьмем. Что там? (Разворачивает сверток.) Безопасная бритва, мыльница, почтовая бумага, конверты… все как полагается. (Разворачивает второй сверток.) Пирожные. Одни наполеоны.

Люба. Это мы от себя по дороге купили: Борис Федорович, мы видели, всегда в буфете эти пирожные брал.

Федор Иванович. Ешь, Борис, больше – воевать по-наполеоновски будешь! Подарок со смыслом! Мы по первой выпили, так теперь – по второй. (Наливает.) Жизнь на земном шаре еще не устроена так складно, как нам этого хотелось бы, вот ты и уезжаешь. За тебя, Борис! (Пьет.)

Даша. Вчера я брата провожала, мама так плакала!

Федор Иванович. А вы?

Даша. И я плакала.

Федор Иванович. От месткома или так, по-домашнему?

Даша (смеется). По-домашнему.

Люба. А у нас провожать некого – три сестры и мама… Даже неудобно, у всех уезжают…

Федор Иванович. Да, когда наши вернутся, вы нам позавидуете.

Марк. В том-то и ужас, что не все вернутся.

Федор Иванович. А кто не вернется – тем памятник до неба! И каждое имя – золотом. За тебя, Борис! (Пьет.)

Звонок.

Не иначе как от дирекции.

Марк бросился открывать.

Борис. Я сам. (Уходит, возвращается с Кузьминым.)

Кузьмин. Здравствуйте. Простите, пожалуйста, я некстати: проводы сына… Я понимаю… Простите, я даже не отрекомендовался. Кузьмин – товарищ Бориса Федоровича по работе. Борис Федорович, конечно, вы поступили не совсем честно… простите, не совсем правильно. Вы постарались опередить судьбу. Но разумеется, смешно было бы вас осуждать, особенно мне. Вы отказались от брони, а, вероятно, именно вы получили бы ее. Я остаюсь. (Всем.) Конечно, может быть, это нехорошо, но война, фронт… меня, знаете, как-то не манят. Вы знаете, мне даже неприятно, когда мальчишки стреляют из ключа: набьют в обыкновенный ключ от замка спичечных головок, затянут гвоздем, а потом как ахнут об стенку!.. Чрезвычайно неприятно. Конечно, если и я понадоблюсь… Ну что же, возьму, как говорят, штык в руки… Борис Федорович, простите, на прошлой неделе мы говорили с вами о соединительной трубке к цапфе…

Борис. Да-да, я сделал расчет. Как раз просил брата отнести вам. Вот. (Подает Кузьмину тетради и чертежи.) В расчете получилось, за практику не ручаюсь. Проверьте.

Федор Иванович. Товарищ Кузьмин, присаживайтесь к столу.

Кузьмин. Благодарю вас, благодарю, ни под каким видом. Спешу. (Борису.) Обещаю вам работать не покладая рук за двоих, за десятерых. Кстати, Люба, хоть вы и молодая лаборантка, но порядок должны знать: ушли и оставили на столе прибор. Могла попасть пыль. За него две тысячи золотом заплачено. Так мы с вами можем не сработаться. (Всем.) Я еще раз прошу прощения. Ну, Борис Федорович, до встречи! Разрешите, я вас обниму! (Обнимает и целует Бориса.) Только, пожалуйста, пусть с вами ничего не случится… а то я буду чувствовать себя совершенно неловко. (Улыбается.)

Борис. До свидания, Анатолий Александрович. Ничего не случится. Мы еще поработаем вместе.

Кузьмин (всем). Всего доброго. Будь она проклята, эта война! Ну до чего же она некстати! (Уходит.)

Федор Иванович. Да, Чапаев из него не получился бы.

Марк. В душе, наверно, рад, что Борис идет вместо него. Верно, Борька, может быть, ты из-за него?..

Борис. Не трус он.

Люба. Просто глубоко штатский.

Борис. Человек опытный, знающий… А мне надо быть там. Понимаете – там. Я не хочу говорить…

Федор Иванович. А ты не говори. Умный человек и так поймет. А для дураков язык трепать нечего.

Ирина. Борька, ты мне родной брат, а я тебя вижу как будто впервые…

Федор Иванович. Семейные излияния – потом. Что же Вероника не идет?

Борис. Да она сказала – может, и не успеет. Мы попрощались с ней.

Федор Иванович. А я слыхал, как ты ее зовешь. Белка! Вы тут, в комнате, шуры-муры, а я ухо к двери, подслушиваю. Вот уж белка так белка! Пусть сюда почаще приходит, попрыгает, а то Ирина не по годам серьезная. Марк… для него весь мир – музыка. А я в этой области профан. Бабушка отпрыгала свой век.

Варвара Капитоновна. Вчера в домоуправлении рассказывали, как надо тушить зажигательные бомбы, – может быть, мне еще придется попрыгать на крыше.

Борис. Мне пора, папа.

Варвара Капитоновна. Уже?

Федор Иванович. Ну что ж, пора так пора.

Ирина (подавая Борису маленькую книжку). Авось будет свободная минута, откроешь – Лермонтов. (Обнимает и целует брата.)

Марк. Ну вот, сказал бы раньше, я бы что-нибудь приготовил.

Борис. Подари свою самописку, если не жалко.

Марк. Нашел подходящий момент выудить? Бери и пиши чаще. (Целует Бориса.)

Варвара Капитоновна. Раньше крестик бы я на тебя надела, а теперь не знаю… Разве что пуговицу от платья…

Федор Иванович. Здорово! Срезай с нее пуговицу, самую большую, вон с пояса.

Борис берет нож и срезает пуговицу. Бабушка дает ее и крестит.

Варвара Капитоновна. Все-таки лучше.

Федор Иванович. Ну, мне дарить нечего, и так не забудешь – ругал я тебя немало. Провожать не пойду, устал. Дай глаза. (Целует Борису глаза.) Вот девушки проводят.

Даша. Конечно.

Люба. Будьте спокойны – мы сегодня восьмого провожаем.

Борис (Марку). Ты не ходи.

Марк. Почему?

Борис. Останься с отцом.

Марк. Понял. До трамвая провожу.

Варвара Капитоновна (отведя Бориса в сторону). Боря, ты по какому адресу сейчас едешь?

Борис. Не нужно, бабушка. Так даже лучше. Вы скажите ей – с дороги напишу. Если сейчас придет – отдайте. (Кивает на сверток с белкой.) Там записка.

Марк. Тронулись?

Варвара Капитоновна. Дай в последний раз погляжу.

Федор Иванович. Мама!

Все выходят, кроме Федора Ивановича и Варвары Капитоновны.

Э-эх! Выпить разве еще маленькую?

Варвара Капитоновна. Выпей, Федя.

Федор Иванович хочет выпить, но отстраняет рюмку.

Не пьется одному?

Федор Иванович. Не пьется. (Собирается уходить.)

Варвара Капитоновна. Ты куда?

Федор Иванович. На дежурство в больницу.

Варвара Капитоновна. Ты же в пятницу дежурил!

Федор Иванович. Сменю Федорова – старик устал, а мне ведь все равно не спать!

Федор Иванович ушел. Варвара Капитоновна убирает со стола. Со свертком в руках входит Вероника.

Варвара Капитоновна. Вот и вы, Вероника!..

Вероника. Здравствуйте, Варвара Капитоновна!..

Варвара Капитоновна. Здравствуйте, здравствуйте! Боренька все глаза на двери просмотрел.

Вероника. Ушел?

Варвара Капитоновна. Да.

Вероника. Хотелось что-нибудь купить ему на дорогу… Зашла в магазин, а вышла – не могла улицу перебежать – мобилизованные идут… колонны… Трамваи остановились, машины. Все замерло… Только они идут, идут… Очень много… Куда он ушел?

Варвара Капитоновна. Туда, на сборный пункт!

Вероника. Где это?

Варвара Капитоновна. Не сказал. Наверное, где-нибудь на Красной Пресне. Ирина и девушки провожать пошли.

Вероника. Какие девушки?

Варвара Капитоновна. С завода приходили. От комсомольской организации и от месткома, кажется. Милые такие.

Вероника (машинально идет за Варварой Капитоновной). Скоро как… Мне хотелось купить… а потом – все шли, шли…

Варвара Капитоновна. Федя держался хорошо. Слава богу, обошлось без слез.

Вероника. Без слез…

Варвара Капитоновна. Боря записку вам оставил и вот это. (Подает Веронике сверток.)

Вероника. Что это?

Варвара Капитоновна. К завтрашнему дню – у вас рождение… Там и записка…

Вероника (развернув сверток). А где же записка?

Варвара Капитоновна. Тут разве нет?

Вероника. Нет нигде. Может быть, на столе положил?

Варвара Капитоновна (осматривает стол). Не видно. Видимо, забыл впопыхах, с собой унес.

Вероника. Забыл?

Варвара Капитоновна. Он вам с дороги скоро напишет.

Вероника. До свидания… (Идет к двери.)

В это время входит Марк.

Марк. Здравствуйте, Вероника. Что же вы опоздали? Куда вы? Нет-нет, я вас не отпущу. Не уходите, садитесь. У нас в доме вы как родная. Мы вас все любим, честное слово, дядя Федя сейчас об этом говорил. Берите пример с Бориса. Молодец – смеется, острит…

Вероника. Почему острит?

Марк. Нет… просто так, для бодрости. Не надо его судить. Борис не мог сделать по-другому, это был бы не Борис. Тут закономерность времени, комсомол, идеи… Все это понятно… Это же массовый гипноз, как в цирке… Вы сидите… Все засыпают, потом пляшут, поют. А я никогда не поддавался гипнотизерам, даже когда хотел… Расскажите лучше, как ваши дела. Поступаете в институт?

Вероника. В какой институт?

Марк. Вы же хотели держать в Суриковский.

Вероника. Зачем?

Марк. Пусть война, а мы будем работать. Я над своей сонатой, а вы должны поступить в институт. Должны! Иначе война может убить вас духовно, убить ваш талант. Кстати, вы были на последней выставке в Третьяковке?

Вероника. Серова? Да-да… (Хочет уйти.)

Марк. И вы представляете себе, если бы великий Серов ушел в ту войну на фронт и погиб? Это была бы всемирная историческая глупость. Хотите, я вам поиграю? Послушайте. (Играет на рояле.)

Сквозь музыку врывается шум шагов – за окном идут колонны бойцов. Вероника прислушивается к шагам, медленно идет к окну, приоткрывает штору. Бабушка гасит свет и тоже подходит к окну. Затем подходит Марк. Все трое смотрят в окно.

Варвара Капитоновна. Москвичи идут…

Марк. В этом есть что-то торжественное… и жуткое.

Варвара Капитоновна (тихо, в окно). Возвращайтесь живыми!

Картина третья

Совершенно чужая комната, в которой поселились Бороздины после эвакуации из Москвы. Однако некоторые вещи знакомы нам по второй картине.

В комнате Вероника и Анна Михайловна. Анна Михайловна пьет кофе за маленьким столиком и читает письмо, которое держит в руках. Вероника в своем любимом положении – с ногами на диване.

Анна Михайловна (отложив письмо). Хотите кофе, Вероника?

Вероника. Спасибо, нет. (Пауза. Бездумно.) «Журавлики-кораблики летят под небесами…»

Анна Михайловна. Последняя коробка. Хорошо бы где-нибудь достать.

Вероника. На рынке. У спекулянтов всегда все есть.

Анна Михайловна. Дорого. В Ленинграде я его редко пила, боялась за сердце. А муж любил, особенно вечером, перед работой. Он много работал по вечерам.

Вероника. Анна Михайловна, вы очень любили своего мужа?

Анна Михайловна. Мы с Кириллом прожили вместе двадцать девять лет, и сказать, что я любила его, – и мало и неверно. Это была часть меня. Он, я и Владимир составляли одно целое, невозможное врозь. А вот, оказывается, на свете все возможно.

Вероника. Вы сильная женщина, Анна Михайловна!

Анна Михайловна. Это кажется.

Пауза.

Вероника.

«Журавлики-корабликиЛетят под небесами. И серые, и белые…»

Тьфу, привязались эти глупые стихи!.. Живем в этих комнатах целую вечность, а я все не могу привыкнуть, как будто сосланная.

Анна Михайловна (снова взяв письмо). Володя скоро выписывается из госпиталя, а когда – хотя бы сообщил приблизительно. Так и остался легкомысленным. А ему сегодня двадцать один год исполнился.

Вероника. Сегодня? Поздравляю вас.

Анна Михайловна. Спасибо. Он очень славный мальчик. Я даже фотографии его не имею, решительно ничего не осталось.

Вероника. А мы захватили много вещей, все благодаря стараниям Марка.

Анна Михайловна. Да, ваш муж очень практичный человек.

Вероника. А мне ничего не надо. Я бы хотела быть как вы – одна.

Анна Михайловна. Вас любит Федор Иванович, и, мне кажется, не меньше, чем свою родную дочь.

Вероника. А я не могу любить его.

Анна Михайловна. Он все понимает, Вероника.

Вероника. Знаю-знаю… Который сейчас может быть час?

Анна Михайловна. Вероятно, седьмой в начале.

Вероника. Бесконечные дни.

Анна Михайловна. Я не знаю Бориса Федоровича, но, говорят, это был в высшей степени умный и порядочный юноша.

Вероника. «Был». Пропал без вести – не обязательно умер.

Анна Михайловна. Конечно-конечно. Я просто неправильно выразилась.

Вероника (прошла по комнате, подошла к окну). Март, а такая вьюга.

Анна Михайловна. У нас, в Ленинграде, март тоже всегда снежный. (Помолчав.) Можно вам задать вопрос? Если вы на него не захотите ответить – не надо, я не обижусь.

Вероника. Да?

Анна Михайловна. Почему вы вышли замуж за Марка Александровича?

Пауза.

Вероника. Вы пьете без сахара?

Анна Михайловна. Экономлю. Приедет Володя, испеку что-нибудь.

Вероника. А у меня раньше было много-много вкусного. И сейчас есть. (Идет к комоду, достает оттуда белку.) Вот. Целая корзина золотых орехов. (Задумалась.) Вам нравится игрушка?

Анна Михайловна. Очень. Вероятно, сделана по заказу. В магазинах я таких не встречала.

Вероника. Когда-нибудь я заверну ее и уйду, тихонько, одна.

Анна Михайловна. Куда?

Вероника. Не знаю. На самый край света. (Очень тихо.) Я умираю, Анна Михайловна!

Анна Михайловна. Что вы, Вероника!

Вероника. Я умираю, Анна Михайловна… Поступила здесь учиться – не могла, ушла. Работала на заводе только две недели – тоже ушла. Все рассыпается.

Анна Михайловна. Это война, Вероника.

Вероника. Да, трудно учиться, работать, жить… Нет-нет. Вы, Ирина, Федор Иванович, Марк – все волнуются, работают, живут. А я… я все потеряла.

Анна Михайловна. У вас осталась жизнь, Вероника. Она вся впереди – долгая, неизвестная.

Вероника. А зачем жить? Вот вы преподаете историю, вы умная, скажите: в чем смысл жизни?

Анна Михайловна (помолчав). Может быть, в том, что остается после вас. Идите работать. Вероника, не ищите ответов на вопросы внутри себя, так вы их не найдете. И оправдания себе не подыщете.

Входит Марк.

Марк. Николай Николаевич не приходил?

Вероника. Неужели придет?

Марк. Не приходил?

Вероника. Нет.

Анна Михайловна собирается уходить.

Посидите, Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Я пойду к себе: Марк Александрович, вероятно, устал.

Марк (фальшиво). Вы не мешаете, Анна Михайловна, сидите.

Анна Михайловна. Мне скоро на лекцию. (Ушла.)

Вероника. У нее сегодня, оказывается, день рождения сына Володи, того, что в госпитале.

Марк. Если придет Чернов, ты, пожалуйста, будь с ним повежливее.

Вероника. Противный он.

Марк. Мне он, может быть, в сто раз противнее, чем тебе, а ничего не поделаешь – начальство.

Вероника. И деньги у тебя взаймы берет, а никогда не отдает.

Марк. Зато какой администратор! Концерты устраивает самые выгодные.

Вероника. Особенно неприятно смотреть, как ты лебезишь перед ним.

Марк (строго). Я никогда перед ним не лебежу… то есть не лебезю… то есть… У, какое идиотское слово! И вообще, мне опротивела эта война! Кричали – скоро кончится, месяца четыре, полгода! А ей конца-края нет. Я музыкант! Я плевал на эту войну! Чего от меня хотят? Был Бетховен, Бах, Чайковский, Глинка – они творили, не считаясь ни с чертом, ни с дьяволом! Им все равно при ком и когда было творить – они творили для искусства.

Вероника. Прекрати. Ты совсем перестал заниматься, Марк.

Марк. Да, иногда я в отчаяние прихожу. Ох эта война, война! Ну, ничего, будет и ей конец. Самое главное сейчас – выстоять. Понимаешь, главное – выстоять.

Стук в дверь.

Пожалуйста.

Входит Чернов. Это солидный, степенный, хорошо одетый мужчина.

Чернов. Добрый вечер, Вероника Алексеевна.

Вероника. Здравствуйте.

Чернов. Марк Александрович, вы меня извините за вторжение…

Марк. Что вы, Николай Николаевич, мы очень рады. Пожалуйста, раздевайтесь.

Чернов (снимая шубу.) Немцы-то как на Кавказе продвинулись, читали? Ничего, мы им покажем себя. Можно я положу шляпу на этот столик?

Марк. Пожалуйста, пожалуйста.

Чернов (проходя в центр комнаты). Уютно у вас, тепло… А у меня жена с детьми в Ташкенте… Живу как бесприютный.

Вероника. Я пойду в магазин, Марк.

Марк. Хорошо.

Вероника ушла.

Чернов. Я всегда восхищаюсь вашей супругой, какая она непосредственная, чистая.

Марк. Вы не обижайтесь на нее, Николай Николаевич.

Чернов. Я сказал совершенно искренне. А эта детская невыдержанность делает ее просто очаровательной. Искал вас сегодня в филармонии…

Марк. Да-да, мне передавали.

Чернов. Мне совестно к вам обращаться, но выручайте, Марк Александрович. Жена пишет – сидит без копейки.

Марк. Сколько, Николай Николаевич?

Чернов. Буквально сколько можете. Хотя бы пятьсот рублей.

Марк (доставая деньги). Пожалуйста, Николай Николаевич.

Чернов. Я все подсчитаю, вы не беспокойтесь.

Марк. Что вы, Николай Николаевич!

Чернов. И еще небольшая просьба: вы бы не могли попросить Федора Ивановича достать некоторые медикаменты?

Марк (испуганно). Какие?

Чернов. Хорошо бы сульфидин, опий, камфору.

Марк. Нет-нет… что вы… Дядя Федя болезненно щепетильный. С этим к нему подступиться невозможно.

Чернов. Ну, не надо, не надо.

Марк. Может быть, в его домашней аптечке есть – я посмотрю.

Чернов. Нет, если действительно неудобно – не нужно.

Марк. Ничего-ничего… (Уходит и возвращается с медикаментами в руках.) Вот все, что есть.

Чернов. Не густо.

Марк. Зачем вам так много?

Чернов. Вы скажите Федору Ивановичу, что это для меня. Надеюсь, не обидится. В сущности – пустяк. (Прячет медикаменты в портфель.) Вы сегодня будете у Антонины Николаевны?

Марк. Может быть.

Чернов. Извинитесь за меня, я занят, не могу прийти. Кстати, могу вам предложить эту коробку конфет. (Достает из своего большого портфеля коробку.) Сделайте именинный подарок. Антонина Николаевна будет рада. Не очень роскошно, но вы привяжите сверху какой-нибудь пустячок. Ну, хотя бы вот эту игрушку. (Показывает на белку, оставленную Вероникой на диване.) Получится неплохо, уверяю вас. Война – надо во всем проявлять фантазию.

Марк. Сколько?

Чернов. Ничего-ничего. Потом сочтемся. Пустяк. Я оставляю, да?

Марк. Хорошо, Николай Николаевич. Спа-сибо.

Чернов (одеваясь). Завтра хотели, чтобы вы выступали в госпитале – бесплатно, разумеется, – а я вас перебросил в другую бригаду. Кажется, недурно заработаете. Пригодится, верно?

Марк. Спасибо, Николай Николаевич.

Чернов (прощаясь с Марком). Откланяйтесь вашей супруге.

Марк. До свидания, Николай Николаевич.

Чернов уходит. Марк подошел к шкафу, вынул оттуда костюм, прошел за ширму переодеваться. Быстро входит Ирина.

Ирина. Дома есть кто?

Марк (кричит). Нельзя-нельзя, я переодеваюсь.

Ирина. Анна Михайловна, Анна Михайловна!

Входит Анна Михайловна.

Поздравьте меня! Просто отдышаться не могу!.. Сегодня делала сложнейшую полостную операцию – прошла исключительно удачно. Отец наблюдал, хвалил. Паренек совсем был готов, как они выражаются, «комиссоваться», то есть на тот свет отправиться, а я рискнула – конечно, с согласия отца. У нас нет чая?

Анна Михайловна. Я могу вам предложить кофе.

Ирина. Пожалуйста, пить хочется смертельно.

Анна Михайловна ушла.

Марк! Я сегодня совершила чудо! Воскрешение из мертвых.

Возвращается Анна Михайловна.

Понимаете, он умирал… (Идет за ширму, где переодевается Марк.) А теперь будет жить! Будет, будет!

Марк. Нельзя, я же тебе сказал!

Ирина. Что, я тебя не видела в подштанниках? (Подбегает к телефону.) Госпиталь?.. Это кто? Нянюшка, как состояние больного Сазонова из сорок пятой палаты? Это Бороздина говорит… На боли жалуется? Ничего, пусть потерпит голубчик… Есть просил?! (Вешает трубку.) Есть просил – великий праздник! У меня у самой аппетит разыгрался. (Жадно ест бутерброд.)

Входит Марк. Завязывает перед зеркалом галстук.

Да, чтобы понять все это, надо быть или врачом, или умирающим. Это – тридцать второй мой воскрешенный.

Марк. Ты бы делала зарубки, как бойцы на винтовках – убьют фашиста и зарубку делают. Так и ты, ну хотя бы на операционном столе.

Ирина. Ты меняешься, Марк, и не в лучшую сторону.

Марк. А я не понимаю, как это можно копаться в чьих-то потрохах, делать ампутацию, резекцию, а потом плясать от радости.

Анна Михайловна. Успех в любой профессии доставляет чувство удовлетворения и радости.

Марк. По-вашему, если гробовщик сделал отличный гроб – он потирает себе руки от удовольствия?

Анна Михайловна. Как это ни парадоксально, вероятно, да.

Марк. Тьфу!

Ирина. Тонкая натура, ты что прифрантился?

Марк. Концерт.

Ирина. Ври умнее, среды у тебя выходные.

Марк. Говорят тебе, концерт… шефский.

Ирина. Где это?

Марк. В клубе пищевиков.

Ирина (встает из-за стола). Спасибо, Анна Михайловна. Пойду запишу в свою тетрадочку.

Анна Михайловна. Не перегружайте себя, Ирина Федоровна. Я заметила, вы и по ночам пишете и пишете.

Марк. Действительно, что ты там, летописи, что ли, сочиняешь?

Ирина. Да. «Се повесть времянных лет»… (Ушла.)

Марк. Просидит она всю жизнь в девицах, помяните мое слово!

Анна Михайловна. Почему вы так решили?

Марк. Когда молодая женщина так исступленно работает – значит она что-то заглушает в себе. (Привязывает белку к коробке.)

Анна Михайловна. Вы хотите унести эту белочку?

Марк. Да… Тут один мальчик именинник, по дороге зайду поздравлю.

Анна Михайловна. Мне кажется, ваша жена очень дорожит этой вещью.

Марк. Ничего… Я ей куплю другую игрушку.

Анна Михайловна. Вы бы поговорили с женой, Марк Александрович, у нее очень тяжелое настроение.

Марк. Да я вижу. И чего ей надо – не пойму. Поговорите вы с ней, Анна Михайловна. Мне самому просто невыносимо, иногда домой возвращаться не хочется. (Одевается.) Скажите Веронике, что приду не поздно. (Ушел.)

Входит Ирина.

Анна Михайловна. Все-таки нехорошо получилось.

Ирина. Что такое?

Анна Михайловна. Ваша невестка оставила на диване маленькую плюшевую белку, очевидно, чей-то подарок.

Ирина. Борин подарок.

Анна Михайловна. Я так и думала. А Марк Александрович привязал ее к коробке конфет и унес какому-то мальчику.

Ирина. Черт знает что делается! «Концерт»!.. Я чувствовала. «Мальчику»! Зовут этого мальчика Антонина.

Анна Михайловна. Что вы, Ирина Федоровна?

Ирина. Нужно быть глупой, как Вероника, чтобы ничего не видеть.

Анна Михайловна. Может быть, вы ошибаетесь?

Ирина. Ошибаюсь! Наша операционная сестра живет в одном доме с этой особой… Я уж молчу, чтобы отец не знал.

Анна Михайловна. Бедная девочка, до чего ее жаль!

Ирина. Представьте себе, мне – ни капельки. Это какая-то кукла. Сидит на своем диванчике, ежится, как будто тонула, а ее только что из воды вытащили.

Анна Михайловна. Это вы верно заметили, Ирина Федоровна. Но у нее доброе сердце.

Ирина. Это у вас доброе сердце, Анна Михайловна. Вы бы знали ее раньше. Хохотала так, что завидно делалось. Лепила, в художественное училище собиралась. Талант!.. А теперь? Самое большее, что из нее получится, – это домашняя хозяйка. И то, вероятно, плохая.

Анна Михайловна. Вы судите как энергичная женщина. У девочки погибли родители…

Ирина. Знаю. Первое время и я не могла на нее смотреть без слез. Но дни идут… В этой адской войне надо выстаивать, а не превращаться в простоквашу. Иначе что получится? Сейчас счастливых нет – и быть не может.

Анна Михайловна. Вы обижены за пропавшего брата, Ирина Федоровна.

Ирина. Да, и за него.

Анна Михайловна. И не правы.

Ирина. Я ей за Бориса никогда не прощу.

Анна Михайловна (резко). И не правы! Война калечит людей не только физически, она разрушает внутренний мир человека, и, может быть, это одно из самых страшных ее действий. Вы же понимаете состояние раненых, когда они кричат, стонут и своим поведением даже мешают вам лечить их. Там вы терпеливы, снисходительны, а здесь… И вообще, когда мы обрежем палец – бежим в больницу, а когда изранена душа – мы только и кричим: крепись, мужайся!

Входит Федор Иванович.

Ирина. Ты что задержался?

Федор Иванович. Ребят отправляли: кого – домой, кого – в выздоравливающий батальон. А Вероника где? Марк?

Анна Михайловна. Марк Александрович сказал – у него концерт, а Вероника, вероятно, пошла прогуляться.

Федор Иванович. Не люблю, когда дом пуст. Скоро ли мы сможем хотя бы за стол садиться все вместе, как в Москве? (Пьет кофе.) А вы, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Я только что пила кофе. (Уходит.)

Федор Иванович. Двое так двое. Ирина! В шкафчике на заветной полочке – с устатку.

Ирина. Ты бы воздержался.

Федор Иванович. За твои успехи! Молодец ты, Ирина! Проглоти и ты маленькую.

Ирина. Еще чего, мерзость такую.

Федор Иванович. Писем не было?

Ирина. Нет.

Федор Иванович. Понимаю. Глупый вопрос задал… Ничего, потерпим. Ты бабушке деньги отправила?

Ирина. Да, утром. Чего она там, в Москве, сидит караулит?

Федор Иванович. Упрямая. Доктор Бобров на тебя поглядывает. Заметила?

Ирина. Есть у меня время…

Федор Иванович. Он, по-моему, симпатичный…

Ирина. Ну и что?

Федор Иванович. Э, какая ты…

Входит Вероника.

Вот кстати… Садись.

Вероника. Не хочется. (Пошла, села на диван.)

Федор Иванович. Это что – перловка, что ли?

Ирина. Кажется. Ешь, не разглядывай.

Федор Иванович. Хочется гречневой… (Веронике.) Кашу ты варила?

Вероника. Я…

Федор Иванович. Снег-то третий день лепит и лепит.

Вероника. Да.

Ирина начинает собирать со стола.

(Подходит к Ирине.) Давай я уберу.

Ирина. Ладно, сиди уж!

Вероника отошла. Ирина унесла посуду.

Федор Иванович (подойдя к Веронике). Ну как?

Вероника. Что?

Федор Иванович. Гуляла?

Вероника. Да.

Федор Иванович (не зная, что сказать дальше). Это хорошо. Знаешь, духу надо больше, духу…

Вероника. Наверное.

Федор Иванович. Ты меня извини, но… Заняться бы тебе чем-нибудь!

Вероника. Не могу.

Федор Иванович. А ты – через не могу.

Вероника. Подумаю.

Федор Иванович. Ты потерпи… Придет письмо… и вообще все будет в лучшем виде, вот увидишь.

Вероника. Вы мне никогда не простите за него? (Плачет.)

Федор Иванович. Я люблю тебя, глупая.

Входит Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Очки где-то оставила. (Ищет.)

Федор Иванович. А я никогда не читал лекции, боялся большой аудитории. А вообще-то, мог бы. Газеты были?

Анна Михайловна. Нет, не было еще.

Федор Иванович. Спасибо. Пойду дров наколю… (Ушел.)

Анна Михайловна (найдя очки). Вот они. (Веронике.) Марк Александрович просил передать, что вернется не поздно.

Вероника (ищет). Куда я положила свою белку? Вы не видели, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Ее унес Марк Александрович.

Вероника. Унес Марк? Куда?

Анна Михайловна. Подарить какому-то мальчику.

Вероника. Мою белку!.. Мальчику!..

Анна Михайловна. Вы не волнуйтесь, Вероника.

Вероника. Куда он ушел?

Анна Михайловна. У него концерт в клубе работников пищевой промышленности.

Вероника (бежит к телефону). Клуб?.. Скажите, у вас во сколько начинается концерт?.. Это клуб пищевой промышленности?.. Нет, у вас должен быть концерт… Выходной? (Кладет трубку.) В клубе сегодня выходной.

Входит Ирина.

Ирина. Ты чего раскричалась?

Вероника. Где Марк?

Ирина. На концерте.

Вероника. Я звонила – там выходной.

Ирина. Значит, укатился в гости.

Вероника. Куда?

Ирина. Я не знаю.

Вероника. Вы чего-то не говорите мне. Он унес кому-то мою белку.

Ирина. Ну и что? Подняла крик из-за игрушки.

Вероника. Кому унес? Ты знаешь, да?

Ирина. Ну… знаю.

Вероника. Кому?

Ирина. Антонине Николаевне Монастырской.

Вероника. Какой Монастырской? Зачем?

Ирина. Спроси у Марка.

Анна Михайловна. Ирина Федоровна, если вы начали говорить правду…

Вероника (Ирине, кричит). Говори!..

Ирина. Ты не командуй. Ну, Марк бывает у этой Монастырской… часто. Поняла?

Вероника. Ты мне нарочно говоришь это…

Ирина. С какой стати?

Вероника. Назло. Ты завидуешь мне – меня любят. У меня муж, а ты… ты все еще старая дева!

Анна Михайловна. Вероника, что вы!

Ирина. Монастырская живет на улице Гоголя, где главный гастроном… Кажется, на втором этаже – можешь проверить. (Ушла.)

Анна Михайловна. Вы успокойтесь, Вероника.

Вероника. Надо что-то делать… надо что-то делать… надо что-то делать…

Анна Михайловна. Конечно… Придет Марк Александрович, вы объяснитесь… Сейчас не волнуйтесь, необходимо подождать…

Вероника. Ждать! Опять ждать! Я и так все время чего-то жду, жду, жду… Хватит! Я не хочу больше этого! Ничего не хочу: ни этих стен, ни Марка, ни Ирины, ни вас! Никого! Я знаю, вы все обвиняете меня, только притворяетесь из жалости! А я не хочу этого! Не хочу! (Одевается.)

Анна Михайловна. Куда вы?

Вероника. Туда… К нему.

Анна Михайловна. Это неудобно.

Вероника. Все удобно! Борис не сделал бы так… Он научил бы меня… он приедет и все простит мне, все… Он любит меня, любит, любит!.. (Убегает.)

Анна Михайловна (зовет). Ирина Федоровна!

Входит Ирина.

Она убежала туда…

Ирина. Черт дернул меня вмешаться в это дело… Ничего не будет… Поскандалит, и все. Испортила настроение… Так хорошо на душе было…

Анна Михайловна. Все-таки вы слишком жестоки с ней.

Ирина. Да, знаю. Ничего с собой поделать не могу.

Анна Михайловна (взглянув на часы). Пора.

Ирина. Вы очень спешите, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Нет, пойду потихоньку. А что?

Ирина. Скажите, я действительно на старую деву похожа? Да?

Анна Михайловна. Что вы, Ирина Федоровна… Вам всего двадцать восемь лет…

Ирина. И вы не подумайте… Я не черствая и не то что не могу любить… Я любила, честное слово, любила… сильно… Это еще в школе было, в десятом классе. Он такой был тихий, хороший, Гриша… Только, пожалуйста, не говорите об этом никому…

Анна Михайловна. Я копилка, Ирина Федоровна… Надежная копилка…

Ирина. Он даже провожал меня несколько раз. А потом они переехали жить в Свердловск…

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович. Новые инструкции прислали, читала?

Ирина. Нет.

Федор Иванович (размахивая листками бумаги). Полюбопытствуй.

Анна Михайловна. Мы еще продолжим наш разговор, Ирина Федоровна.

Ирина (поспешно). Да-да.

Анна Михайловна уходит.

Федор Иванович. Толкового на три копейки, а канцелярщины пуд. Писанина и писанина!

Ирина. Не рычи. Давай разберемся! (Берет у отца бумаги, садится к столу, читает.)

Федор Иванович (подходит к карте, на которой черными флажками обозначена линия фронта. Стоит, рассматривает). Какая змея получилась!

Стук в дверь.

Можно.

Входит Володя, за плечами у него вещевой мешок.

Володя. Анна Михайловна Ковалева здесь живет?

Ирина. Здесь. Только она на уроках в вечернем техникуме.

Володя. А комната ее где?

Ирина (показывает). Вот эта.

Володя идет в комнату Анны Михайловны.

Федор Иванович. Молодой человек, вы, собственно, куда?

Володя (улыбаясь). Домой… Я ее сын…

Ирина. Володя?!

Володя. Да. А вы, наверное, Вероника?

Федор Иванович. А я – Марк Александрович?

Володя (смеется). Ирина Федоровна!

Федор Иванович. Разберешься постепенно…

Володя. Вот вы какие!

Федор Иванович. Нравимся? Ну, гость дорогой, сбрасывай пожитки.

Володя кладет вещевой мешок.

Федор Иванович. Анна Михайловна только что ушла, так что потерпи еще малость. Ириша, дай-ка с заветной полочки. Мы пока покалякаем. Ты пьющий?

Володя. Конечно.

Федор Иванович (Ирине). Слыхала, как гордо сказано? (Володе.) Тебе сколько лет?

Ирина вышла.

Володя. Двадцать один.

Федор Иванович. А я, знаешь, водку только лет в двадцать пять попробовал. Некогда было. Мировая война, революция, гражданская… Словом, не везло.

Володя. Я все-таки на фронте был.

Федор Иванович. Понимаю. В отпуск или по чистой?

Володя. По чистой.

Федор Иванович. Чем заслужил?

Володя. Пуля в легком сидит. Это не больно. Только вы матери не говорите – сидит и пусть сидит, а ей скажем, что вытащили.

Федор Иванович. Что же ты не писал о приезде?

Володя. Нарочно. У меня сегодня день рождения.

Федор Иванович. Сюрприз?

Володя. Да. Вот только вид не праздничный.

Федор Иванович. Да, всучил тебе кладовщик не первый сорт.

Володя. Взял что попало, только бы побыстрей. И в дороге пропылился. В Азии-то уже жарко.

Ирина (входя). А почему ты решил, что я Вероника?

Володя. Мать писала – хорошенькая.

Федор Иванович. Ирина, твои шансы повышаются!

Ирина. Чудак! Это же она о Веронике писала.

Володя. О вас она тоже хорошо писала.

Федор Иванович (Ирине). А Вероника где?

Ирина. Гулять ушла.

Федор Иванович (подымая рюмку). Ну, молодой герой, в нашем доме ты – первая ласточка.

Чокаются.

Дай бог – не последняя!

Володя (чокаясь). Да, как говорится.

Ирина. Он не в этом смысле сказал, Володя.

Володя (серьезно). Я знаю.

Занавес

Действие второе

Картина четвертая

Комната Антонины Николаевны Монастырской. Антонина Николаевна и Варя сервируют стол.

Антонина Николаевна….Вот, Вавочка, как может перевернуться вся жизнь.

Варя. Вы не огорчайтесь, Антонина Николаевна. Получается прямо необыкновенно, как до войны.

Антонина Николаевна. Ты бы видела мои комнаты в Ленинграде! Какая мебель! Шкаф – клен «птичий глаз»! И представь, я его забила огромными гвоздями, там посуда. Хрусталь сложила в ванну. Неужели разворуют? А какие люди собирались у меня в этот день! Шум, смех… К концу вечера мы обязательно брали машину, и айда по городу… Из конца в конец! На Васильевский, на Кировские острова, по Петроградской стороне – всюду! Катание на машинах в эту ночь было традицией. А теперь… Какой ужас эта война! Она меня будто вышибла из той жизни одним махом, одним ударом… И знаешь, Вава, какая самая страшная мысль? А вдруг уж ничего не будет по-старому? Ничего, никогда!

Варя. Будет, Антонина Николаевна, будет. Я еще к вам в Ленинград в гости приеду.

Антонина Николаевна. Хорошо бы… Я тебе так признательна – ты мне дала приют у себя.

Варя. Ну, не надо этого, не надо! К нам в город столько понаехало – всех пристроили. Понимаем, чай, горе-то. А вы – ленинградка, самая пострадавшая. Посмотрите-ка лучше, как я селедочку разделала: огурчики соленые, лучок, яичком сверху покрошила, как вы советовали.

Антонина Николаевна. Спасибо тебе.

Варя. А кофточку вашу креп-жоржетовую я не продавала, прямо на это мясо выменяла. Кость была, я ее вырезала – завтра суп сварим.

Антонина Николаевна. А юбку шерстяную почему обратно принесла? Не берут?

Варя. Дают мало, а юбка хорошая, чего ее по дешевке пускать!

Антонина Николаевна. Хочешь, возьми себе, если нравится.

Варя. Что вы, не надо! Этакую красоту!

Антонина Николаевна. Бери! Бери! Я же тебе должна.

Варя. Вот что я вам скажу, Антонина Николаевна: порастрясете вы свое имущество, а дальше что? Война-то, она тянется и тянется… Пойду-ка я обратно на мыловаренный завод. Деньги будут, рабочая карточка… Зря вы меня тогда с толку сбили…

Антонина Николаевна. Нет-нет!.. Что ты!.. Я же погибну без тебя. А кто станет все делать – на базар ходить, стряпать? Потерпи, Вава. Я что-нибудь придумаю.

Варя. Вчера девчат с завода встретила: «Варвара, говорят, ты что, в домработницы переквалифицировалась?» Зубоскалят…

Антонина Николаевна. Завидуют. Чем они там, на заводе, заняты? Дохлых кошек на мыло переваривают?

Варя. Ну уж, Антонина Николаевна, никогда мы таким делом не занимались!.. Вы нашего производства не знаете.

Антонина Николаевна. У меня еще отрезы в чемодане есть, я тебе не показывала. Проживем припеваючи, увидишь. Ты такая добрая, отзывчивая… Не порти мне этот день такими разговорами, хорошо?

Варя. Хорошо.

Антонина Николаевна. Мне и так плакать хочется. Ну что это за жизнь, что за жизнь! (Плачет.)

Варя. Да не убивайтесь! Гости сегодня придут хорошие. Этот… Марк Александрович… как он на пианино играет!.. Просто душу выворачивает… Товарищ Чернов тоже мужчина примечательный… Нюра придет…

Антонина Николаевна. Ничего ты не понимаешь, Вава. Придет в гости хлеборезка Нюра. Ведь почему зову? Завишу от нее – хлеб носит. Да не только хлеб, помнишь, сыр приносила, колбасу, где-то даже паюсную икру достала.

Варя. У них в торговой сети связи хорошо налажены.

Антонина Николаевна. Она будет царицей бала! Я за ней должна ухаживать!.. Как противно!.. Как противно!..

Варя. Нехорошая эта Нюрка, верно. Рассказала бы я вам, откуда эта Нюрка хлеб берет, как она его вешает, да огорчать не хочется.

Антонина Николаевна. Не рассказывай, Вава, не хочу я знать этой грязи, этой мерзости.

Варя. Студент придет?

Антонина Николаевна. Миша? Да-да, обещал. И невесту свою приведет, я потребовала показать.

Варя. Он хороший, идейный.

Антонина Николаевна. Знаешь, когда он рассказывает о Вселенной, даже жутко становится. Без конца и без края, подумай… Только он не очень идейный. Знаешь, зачем он сюда ходит?

Варя. Зачем?

Антонина Николаевна. Досыта поесть. Живет плохо, бедствует. Ну и пусть ходит, а то от одной Нюрки задохнуться можно. Вава, ты оденься получше.

Варя. Я самое хорошее надела, Антонина Николаевна.

Антонина Николаевна. Надень мое, любое.

Варя. Велико будет.

Антонина Николаевна. Приладь.

Звонок. Варя открывает дверь. Входит Чернов.

Чернов. Поздравляю, Антонина Николаевна. (Передает ей несколько коробок конфет и еще маленькую коробочку.) Вавочка, здравствуйте.

Варя. Здравствуйте, Николай Николаевич. Вы раньше всех.

Антонина Николаевна. Ты примерь, Вава.

Варя. Попробую. (Уходит.)

Антонина Николаевна (раскрыв коробочку). О, как щедро!

Чернов. Я не могу остаться – дела в филармонии, отправляю бригады в район и в воинские части. Освобожусь к полуночи.

Антонина Николаевна. И ничего не потеряете – будет иллюзия праздника.

Чернов. Мне просто приятно бывать с вами, на остальных мне начихать.

Антонина Николаевна (смеется). Собственно, и мне тоже.

Чернов. А на Бороздина?

Антонина Николаевна. Вы будете мне припоминать его и тогда, когда я, допустим, стану вашей женой?

Чернов. Нет, только до тех пор, пока он бывает у вас. Я мог бы сделать так, чтобы он перестал появляться здесь, но я знаю женский характер! Если от вас отрывать мужчину насильно – это значит поднимать ему цену и увеличивать вашу привязанность к нему. Естественный ход событий наиболее верен.

Антонина Николаевна. Какой практицизм!

Чернов. Мне около пятидесяти, я не хочу казаться лучше или хуже.

Антонина Николаевна. Это скучно, но ценно. Вы написали жене в Ташкент?

Чернов. Пока… нет. Разумеется, я буду высылать ей алименты на младшего. Старший уже сам становится на ноги, он тоже обязан помогать матери. Там все будет нормально, по закону. Вы только скажите – да.

Антонина Николаевна молчит.

(Взглянув на часы.) За актерами придет машина из воинской части – задерживать нельзя. Потом нужно отправить автобус в район… Нагрузка большая, иногда даже чувствую усталость… (Улыбнувшись.) Ну, вот этого я не должен был вам говорить.

Антонина Николаевна. Вы освобождаетесь в двенадцать? Слушайте, поедемте кататься! Заезжайте за мной на машине!

Чернов. На легковой машине я отправил в колхоз артистов, приехавших из Москвы.

Антонина Николаевна. Ну, приезжайте на чем-нибудь, хоть на автобусе. А что? Будем ездить по городу на автобусе вдвоем, это даже необыкновенно!

Чернов. Автобус у нас один, он в девять уходит в район.

Антонина Николаевна. Ну достаньте какую-нибудь машину. Ну пожалуйста! Какую-нибудь – пожарную, санитарную… все равно… Достаньте!

Чернов. Это причуда, Антонина Николаевна!

Антонина Николаевна. Пусть!.. Ну… доставьте мне, пожалуйста, безумное удовольствие…

Чернов. Попробую… До свидания. (Пошел, но остановился.) Я люблю вас сильно. (Уходит.)

Входит Варя в платье Антонины Николаевны, она в нем выглядит смешно.

Варя. Я нарочно не выходила, нехорошо было бы, правда?

Антонина Николаевна. Умница.

Варя (оглядывая свой наряд). В каком-то журнале я такую видела…

Антонина Николаевна. В «Крокодиле»…

Варя. Да-да, точно.

Антонина Николаевна. Ничего не подобрала?

Варя. Ничего. Свое надену, лучше, правда?

Антонина Николаевна. Безусловно.

Варя. А что вам подарил Николай Никола-евич?

Антонина Николаевна. Вот. (Показывает коробки конфет.) И это. (Передает Варе коробочку.)

Варя (раскрыв коробочку). Литерная карточка на питание… И жиры не вырезаны!.. Неужели свою отдал? Вот добрый человек! Чего же он не остался?

Антонина Николаевна. Не может. Занят на работе.

Варя. Деловой, видно.

Звонок.

Откройте, Антонина Николаевна, я в таком виде гостей перепугаю. (Убегает.)

Антонина Николаевна открывает дверь. Входят Миша, он в «сильных» очках, и Танечка – худенькая девочка с остреньким личиком.

Антонина Николаевна (показывает на свой фартук). Гости аккуратны, а хозяева опаздывают.

Миша (передавая Антонине Николаевне сверток). Поздравляю.

Антонина Николаевна. Что это?

Миша (развертывая сверток). Фикус. В такой день полагается дарить цветы.

Антонина Николаевна. Чудак ты, Миша! Спасибо.

Миша. Танечка, познакомься: это та самая Антонина Николаевна, с которой мы в Ленинграде жили в одном парадном. Там только издали кланялись, а здесь познакомились.

Танечка (Антонине Николаевне). Здравствуйте. Поздравляю вас.

Антонина Николаевна (здороваясь). Спасибо. Покажитесь, покажитесь, узнаем Мишин вкус. Он о вас столько рассказывал…

Танечка. Вы извините его. Я говорю: «Не надо фикус», а он говорит: «Почему, это смешно». Знаете, он своей хозяйке за него два кубометра дров напилил.

Миша. Разве называют цену подарка?

Антонина Николаевна. Вы очень славная. Миша, одобряю! (Тане.) Повеселимся сегодня. Можно будет потанцевать, спеть.

Миша. Танечка от нашего кружка самодеятельности даже в госпиталях выступает. Соло. Такой голос! Меццо.

Антонина Николаевна. Я уверена, у нее масса всяких достоинств.

Миша. И учится она совершенно блестяще…

Танечка. Миша, не преувеличивай.

Миша. Танечка, это же правда.

Танечка. Миша!

Антонина Николаевна. Простите, я вас оставлю на одну минутку. (Уходит.)

Танечка. Миша, ну зачем ты все время говоришь обо мне и обо мне… Так неудобно!

Миша. Но ты действительно исключительный человек.

Танечка. Мы недолго посидим здесь, хорошо?

Миша. Ты дашь знак.

Звонок. Пробегает Варя.

Варя. Здравствуйте, Миша. (Тане.) Здравствуйте. (Открывает дверь.)

Миша (Тане). Ее зовут Вава. Она немного странная – не работает и не учится.

Танечка. А что делает?

Миша. Обслуживает Антонину Николаевну.

Танечка. А Антонина Николаевна где работает?

Миша. Нигде. Они, знаешь, как-то взаимно друг друга обслуживают. Я Варе говорю…

Входит Марк. Одновременно входит Антонина Николаевна.

Антонина Николаевна. Марк Александрович!

Марк. Поздравляю вас. (Дает подарок.)

Антонина Николаевна. Спасибо. Познакомьтесь.

Танечка (здороваясь с Марком). Мы с Мишей вас на концертах слушали.

Миша. Вы по манере игры немножко напоминаете Софроницкого.

Марк. Принимаю как комплимент.

Антонина Николаевна (развернула сверток, увидев игрушку). Я помолодела на десять лет!

Танечка. Ой, какая чудесная игрушка!

Миша (Тане). Я тебе такую достану, из-под земли выкопаю! (Марку.) Где это вы ее купили?

Марк. На заказ сделана.

Миша. Где?

Марк. Из Москвы прислали.

Миша. А… досада.

Антонина Николаевна. Товарищи, потерпите еще несколько минут. Молодежь, занимайтесь подбором пластинок – есть Лещенко и Шаляпин. Вава, покажи.

Марк. Я, к сожалению, не молодежь.

Варя и Таня уходят.

Миша. Насчет Софроницкого – это я не комплимент сказал. Когда вы жили в Ленинграде…

Антонина Николаевна. Миша, тебя Танечка ждет.

Миша. Извините. (Уходит.)

Антонина Николаевна. Ты принес коробку конфет, которую купил у Чернова.

Марк. Что ты!

Антонина Николаевна. Не лги! Вон он притащил мне сколько! И главным образом затем, чтобы поставить тебя в неловкое положение. Ну, не смущайся. Люблю тебя за это, ребенок.

Марк. Страшный человек.

Антонина Николаевна. Я сама его боюсь.

Марк. Тоня, ты не спеши с ним… Я скоро оставлю жену…

Антонина Николаевна. Если из-за меня – пожалуйста, не надо. Я не хочу вносить разлад в ваш дом.

Марк. Разлада не будет. Я не люблю ее, она не любит меня. Она живет старыми воспоминаниями, ни слова не говорит, но я все вижу, все понимаю.

Антонина Николаевна. Ты ревнуешь!

Марк. Как же я могу ревновать к пустому месту? Брат убит, – это ясно. У них у всех не хватает мужества признаться себе в этом… Конечно, тяжело, но война!..

Антонина Николаевна. Я тоже буду с тобой откровенна, Марк. Да, сейчас война, она унесет много мужчин, а молоденьких девушек будет все больше и больше. Ну кто польстится на меня при таком выборе? Я не спешила замуж, но сейчас это надо сделать. И быстрее, иначе я рискую остаться на бобах. Будет ли это Чернов? Возможно. Он всегда с деньгами. А деньги, как ни говори, великая вещь.

Марк. Он в тюрьму скоро сядет… Его деньги краденые.

Антонина Николаевна. Что делать! К сожалению, жулики нередко богаче честных людей. Его дела не будут меня интересовать. Я с удовольствием вышла бы замуж за богатого честного человека, но где такой? Они не нашего поля ягоды. Ты не какой-нибудь Миша, ты должен все это понять. И мы останемся друзьями.

Звонок. Пробегает Варя.

Марк. Послушай меня, Тоня…

Входит Нюра. Когда она снимает пальто, на ней богатый, но чудовищно безвкусный наряд. В руках у Нюры сетка-авоська. Следом за ней возвращается Варя.

Нюра. Поздравляю, Антонина Николаевна, с днем вашего ангела! Тут консервы разные, муки три кило, баранки с маком – вы таких с довоенных времен не едали… Лярду взяла… Выгружай, Вавка, авоську отдашь. Марк Александрович, привет.

Варя унесла сетку с продуктами.

Марк. Здравствуй, Нюра.

Нюра (оглядывая стол). Порядок! И в графинчиках булькает. Вон икорка-то моя поглядывает, сберегли тебя на такой день, не скушали.

Марк. Нюра, молодежь в той комнате пластинки подбирает.

Нюра. Ну их к шуту. (Садится.) Да и вы свои разговоры бросайте. Мы с Петькой тоже как начнем ворковать – удержу нет. Хотела я его сюда прихватить, да не идет, кобенится. Он у меня стеснительный. Ждем, что ли, кого?

Антонина Николаевна. Нет, Нюра, ты – последняя.

Нюра. Не последняя, а крайняя…

Антонина Николаевна (зовет). Миша, Таня, идите к столу!

Входят Миша и Таня. Позднее – Варя.

Нюра. Я уже чуток выпила… ревизионная комиссия была. Устала. Прислали каких-то двух девчонок, чего они понимают, несмышленые? Под прилавок нос сунули, к бухгалтеру сбегали… Кругом ажур.

Антонина Николаевна. Миша, тебе, как самому ученому, первый тост.

Миша. С удовольствием.

Нюра (Антонине Николаевне). Какое колечко симпатичное! Продайте!

Антонина Николаевна. Потом, Нюра, потом.

Миша. Товарищи, Антонина Николаевна нас извинит, если мы первую рюмку выпьем не за нее.

Антонина Николаевна (смеется). За Танечку.

Миша. Даже не за Танечку. За скорейшее окончание войны. За победу!

Нюра. Э, если бы от выпитой водки война скорее окончилась, я бы одна ведро выпила. Однако не возражаю, авось поможет.

Все пьют.

Миша. Вы, Нюра, правы. Конечно, главное, чтобы каждый из нас сейчас трудился изо всех сил…

Нюра. Стараемся.

Миша. Только общими усилиями…

Таня. Миша, не надо…

Марк. Давайте забудем все, что творится кругом.

Варя. Да, забудь… Я на базар ходила – с вокзала опять раненых везли.

Миша. Много?

Варя. Угу.

Антонина Николаевна. Будет, будет, не надо мрачных разговоров!

Нюра. Выпьем вот за что: за хлеб наш насущный, который нас кормит.

Миша. Которым мы кормимся.

Нюра. Я об этом и говорю.

Марк. За Антонину Николаевну.

Все пьют.

Нюра. Что это мои наряды никто не хвалит?

Миша. Нюра, сногсшибательно!

Нюра. У меня еще панбархатное есть, длиннющее. Хотела надеть, да хвост из-под пальта торчит.

Варя. Сколько буханок дала?

Нюра. Ты по своей иждивенческой немного получаешь, тебе не сосчитать.

Антонина Николаевна. Товарищи, без ссоры. Танечка, спойте нам, Марк Александрович будет аккомпанировать.

Танечка. Мне не хочется.

Антонина Николаевна. Упрямиться нехорошо.

Танечка (с резкостью в голосе). Мне просто не хочется.

Марк. Антонина Николаевна, не торопите. Подождем минуты вдохновения.

Нюра (взяв белку). Все на свете ела, а золотых орехов не щелкала. Раздавлю парочку.

Антонина Николаевна. Разделим пополам. Кто хочет, может унести на память об этом вечере. (Делит орехи, находит на дне записку. Марку.) Что это – поздравление?

Марк пытается отнять записку у Антонины Николаевны.

Нюра, держи его!

Нюра (удерживая Марка). Не трепыхайся, не трепыхайся, это тебе не на пианине играть.

Антонина Николаевна (разворачивает записку, читает). «Моя единственная!»… Марк Александрович, единственной у вас должна быть только жена… «Поздравляю тебя с твоим счастливым, радостным днем рождения!»… Вы перепутали, Марк, я именинница… «В этот день ты появилась на земле. Какое счастье, жизнь моя… Уйти от тебя тяжело, но остаться нельзя…» Что-то таинственное… «Я не могу жить прежней жизнью, беспечно веселиться в часы, когда по нашей земле идет смерть. Ты поймешь это, моя родная Белочка. Бывают дни и минуты, когда наша частная жизнь, пусть очень счастливая, становится ничтожной перед жизнью всех нас, всего народа, всей страны. Люблю и верю в тебя. Твой Борис». (Пауза.) Что это? Чья это записка?

Марк. Я купил эту вещь на рынке.

Антонина Николаевна. Скверная манера – покупать подержанные вещи да еще дарить их! Может быть, она заразная!

Танечка (встает). Миша!

Миша встает и вместе с Танечкой идет к двери.

Антонина Николаевна. Вы куда?

Миша и Таня молча одеваются.

Уходишь, чистый человек? Дали команду?.. Наелся?

Миша. Что?

Антонина Николаевна. Наелся, говорю?

Танечка. Как вам не стыдно! Миша всю свою стипендию матери высылает и все, что подрабатывает… Она больная, вы знаете… Я ему говорила – не надо к вам ходить, а он всех считает хорошими… У нас в доме крошки в рот не берет, а все время недоедает, знаю… Мы поженимся скоро, он совсем у нас будет свой…

Миша. Танечка, ты не думай, что я…

Танечка. Здесь ничего не говори, не надо!

Сталкивается в дверях с Вероникой.

Видишь, здесь и без нас будет весело…

Уходят.

Марк. Что ты?! Зачем ты пришла?

Вероника. Где моя белка?

Марк. Ты понимаешь, что ты делаешь?

Вероника. Где она?

Марк. Что с тобой? (Подходит к Веронике.) Ну что с тобой?

Вероника. Не трогай меня!

Марк. Только не устраивай скандал. И ты, пожалуйста, ничего не думай…

Вероника (увидев белку). Возьми ее со стола.

Марк. Не делай глупости, Вероника.

Вероника. Заверни ее, на улице мокрый снег.

Марк. Ну хорошо-хорошо… Я иду с тобой. Я сижу в гостях, что особенного?

Вероника. Быстрее!

Марк (берет белку, собирает орехи). Антонина Николаевна, вы извините…

Антонина Николаевна (Веронике). Здесь еще вам записка от какого-то Бори…

Вероника (забыв все, бросается к записке). От Бори?!

Марк. Это старая, старая…

Вероника читает записку.

Марк (подходит к ней, берет ее за плечи). Ну что ты переполошилась, глупенькая?

Вероника смотрит на Марка и вдруг с размаху бьет его по лицу.

Что ты? Ты что?!

Вероника бьет еще раз, еще и еще. Идет к двери.

Я иду с тобой. (Всем.) Извините меня… Вы, конечно, понимаете… (Веронике.) Я иду.

Вероника ушла. Марк уходит за ней.

Нюра. Ревнивая ему досталась, от такой не убежит.

Антонина Николаевна. Какая отвратительная сцена. Я даже испугалась.

Нюра. Да нет, она добрая. Если бы я своего Петьку с какой бабой застала, тут бы на месте обоих и придушила.

Варя. Зачем это вы, Антонина Николаевна, Мишу обидели? Как нехорошо сказали – «наелся»! Меня прямо в краску бросило.

Антонина Николаевна. Оставь меня в покое… Еще тебя недостает.

Нюра. Да уж, и без тебя тут много гавкали.

Варя. Он всегда с вами так хорошо разговаривал…

Нюра. Отлипни, говорят!

Варя. Ты сама молчи. Знаю, как ты хлеб вешаешь да сколько черным ходом уносишь.

Нюра. Ну, мы эти разговоры не первый раз слушаем. Считай за счастье, что ты не в магазине перед прилавком. Тут интеллигентная женщина сидит. Я бы тебе ответила – умеем, насобачились.

Варя. Съехали бы вы от меня, Антонина Николаевна!

Антонина Николаевна. С ума ты сошла! Куда я уеду?

Варя. Я на завод пойду работать. Там меня Варей звали. А вы придумали – Вава. Все равно как собаки лают: ва-ва! Ваша жизнь, может быть, и интеллигентная, но вы уж ею сами живите, а я не могу, не получается.

Антонина Николаевна. Перестань, тебе говорят. Меня сюда райисполком вселил, по ордеру, и ты из себя хозяйку не изображай.

Варя. Ладно… в общежитие перееду к девчатам, они пустят… Папаня с братом с фронта пишут: «Варвара, как ты там одна?» А я их успокаиваю… Папаня-то, уезжая, говорил… (Плачет.)

Нюра. Ну, навела тоску на светлый день. (Подходит к Антонине Николаевне, берет ее за руку.) Я пойду. Расклеилась вечеруха. Не тот вы народ подбираете, я вам скажу. Не тот. Хлипкие очень. А сейчас война – крепких надо под рукой иметь, своих. Колечко-то как блестит!.. На что оно вам, вы и так красавица. Уступите, а?

Антонина Николаевна. Господи, хоть бы Чернов скорее приехал… Спрятаться за него и утихнуть. Я так измучилась, Нюра, так устала… Извертелась, изломалась… Мне уж тишины хочется, покоя…

Нюра. Я сама по спокою соскучилась. Ведь на нервах живешь! Антонина Николаевна, на нервах! Несу хлеб, а сама оглядываюсь, будто воровка какая… Накоплю пятьсот тысяч и притихну. Вавка, не всхлипывай. Мы тишины хотим. Тишины, слышишь? Не всхлипывай!..

Картина пятая

Декорация третьей картины. В комнате – Федор Иванович и Володя. Они сидят за тем же столом и продолжают беседу.

Володя. Впереди кино, чистое кино: на горизонте деревни горят, лес тоже полыхает, и люди бегут. Кино. Немцы на наш бугор психической атакой идут… Мы в окопах притаились… Вверху бомбардировщики воют… Слева, около леса, танковый бой идет… Мины свистят… Все, знаете, вокруг гудит, грохочет.

Федор Иванович. Ты стихи пишешь?

Володя. А вы как догадались?

Федор Иванович. Проник.

Володя. Ну так вот…

Федор Иванович. Гляжу я на тебя – такие, как ты, и мне в руки попадались в очень плачевном виде. Эх, мать ты моя! Что ж это война наделала! Пойми, кончится она, а горе-то, оно, знаешь, и после войны сколько лет эхом по земле грохотать будет!..

Володя. Ну, после войны мы поживем!

Федор Иванович. Отвоюем – потанцуем. Вот что, герой, давай матери позвоним. Она после уроков имеет привычку идти домой пешком. А это – минут сорок. (Идет к телефону.)

Володя. Почему пешком?

Федор Иванович. Время быстрее идет.

Володя. А у матери лекции во сколько кончаются?

Федор Иванович. Когда как… (В трубку.) Техникум?.. Ковалеву Анну Михайловну… Ага! Ну, как уроки кончатся, скажите ей, чтобы домой сразу ехала. К ней сын вернулся… Да, Вольдемар. (Повесил трубку.)

Володя. Ну вот, все испортили. Она теперь знать будет.

Федор Иванович. А тебе хочется, чтобы она от твоего сюрприза вон там, у порога, без сознания свалилась? Секретарша и та взвизгнула… Скоро освободится. Последняя лекция идет. Потерпи, герой… У меня тут кое-какое обмундирование есть – наведи красоту, переоденься. Как-никак новорожденный. (Достает одежду Бориса.) Тебе пойдет. Мой разве в плечах пошире.

Володя. Вот вы со мной разговариваете, а все о нем думаете.

Федор Иванович. Обо всех.

Володя. О нем особенно.

Федор Иванович. Не философствуй, герой.

Володя. Не зовите меня так, не герой я.

Федор Иванович. Грудь под пулю подставил – этого, брат, достаточно.

Володя. Ну, там такие чудеса делают!..

Федор Иванович. Читал.

Володя. А я сам видел.

Федор Иванович. Галстук по вкусу выбирай. Ты, наверное, пижон был?

Володя. Слегка. (Переодевается, из кармана что-то падает на пол.)

Федор Иванович. У тебя из кармана что-то вылетело.

Володя поднимает фотографию, прячет в карман.

Ого, женщина. Понятно.

Володя. Совсем не то.

Федор Иванович. Скромничай! Все вы по этой части ходоки хорошие!

Володя. Честное слово, не то.

Федор Иванович. Заливай-заливай!

Володя. Вот по секрету говорю: совсем этого не было.

Федор Иванович. Почему по секрету?

Володя. Неудобно как-то.

Федор Иванович. Чудак, очень удобно. Из такой войны чистым выбраться нелегко.

Володя (показывает фото). Это мама.

Федор Иванович. В молодости.

Володя. Почему? В сорок первом году снималась.

Федор Иванович. Да что ты!

Володя. Разве не похожа?

Федор Иванович. Нет-нет, узнаю, узнаю.

Стук в дверь.

Можно.

Входит Чернов.

Чернов. Если не ошибаюсь, Федор Иванович?

Федор Иванович. Он самый.

Чернов (здороваясь). Я администратор филармонии, где служит ваш племянник, Марк Александрович. Моя фамилия Чернов Николай Николаевич.

Федор Иванович. Очень приятно.

Чернов. Мне вдвойне.

Федор Иванович (Володе). Переоденься в той комнате. (Тихо.) Начальство племянника – сам понимаешь, неудобно выставить.

Володя ушел.

Чернов. Столько слышал о чудесах, которые вы творите у себя в госпитале.

Федор Иванович. Садитесь, пожалуйста.

Чернов. Благодарю. (Сел.) Простите, но я к вам с просьбой. Даже неудобно – в первый день знакомства…

Федор Иванович. Ничего-ничего, пожалуйста.

Чернов. Вы главный хирург госпиталя… Вероятно, вам не откажут предоставить госпитальную машину на некоторый срок?

Федор Иванович. Если понадобится, думаю, не откажут.

Чернов. Будьте добры, достаньте ее для меня. Филармонические все в разъезде. Позарез надо.

Федор Иванович. Это сложно… Как-то неудобно… Машины сейчас на вес золота… Каждый литр горючего экономят…

Чернов. Горючее достану, верну. Это для меня несложно. Могу и вам достать недорого.

Федор Иванович. Нет, мне, собственно, не надо.

Чернов. Я именно к вам, Федор Иванович, по-товарищески. Знаю, что трудно – время дьявольское. Все дается с трудом. Я тогда для Марка Александровича тоже бегал, бегал… Ну, раз вы просили… Я уж, как говорится, в лепешку… Ваше имя!.. О… Вы даже, наверное, и не знаете, как в городе о вас хорошо говорят: и наверху, и в массе. Вот еще о чем я вас попрошу, Федор Иванович, посоветуйте Марку Александровичу больше заниматься. Он, извините, превращается в самого заурядного пианиста. Броня у него кончается через три месяца, а в армию сейчас берут и берут – подчистую вымахивают. (Доверительно.) Вы знаете, какие у нас потери? Не мне вам говорить. Даже у вас, говорят, в коридорах кладут. Сделать ему броню на этот раз будет ну просто невозможно. (Протягивает папиросы Федору Ивановичу.) Вы курите?

Федор Иванович молчит.

(Поднимает на него глаза.) Федор Иванович, что с вами? Федор Иванович… Вы не подумайте, об этом ни одна душа не знает… Я понимаю, ваше имя… (Смотрит на Федора Ивановича.) Неужели Марк Александрович обманывал меня и вас? Это непорядочно!.. Мне так трудно было… Да нет, он даже деньги от вас предлагал… Я, конечно, не взял… Собственно, даже не я броню устраивал… Вы извините… Я поговорю с Марком Александровичем… Это так нехорошо, так нехорошо… Будьте здоровы, Федор Иванович. (Исчез.)

Входит Володя.

Володя. Какие-нибудь неприятности? Да вы не волнуйтесь. Давайте выпьем для успокоения.

Федор Иванович. Герой! Ты свое ухарство бросай, а то прилипнет – балбесом сделаешься.

Володя (смущенно)…Я просто так…

Федор Иванович. То-то!

Володя уходит. Федор Иванович крупными шагами ходит по комнате. Входит Ирина.

Ирина. Ему легче. Он нервничает и возится. Укол сделала. Пусть спит, это лучше, верно? А где воин? (Зовет.) Володя!

Федор Иванович. Переодевается. Я ему Борисово дал, а то вид у него невзрачный.

Входит Володя.

Володя. Подошло.

Ирина. Ну-ка, повернись.

Володя поворачивается.

(Отцу, тихо.) Не надо было… Даже жутко.

Федор Иванович. Чепуха.

Ирина. Ты что злой?

Входят Вероника и Марк.

Марк. Дядя Федя, я просто прошу твоей помощи. Ты знаешь, что она сейчас выкинула?

Федор Иванович. Что?

Марк. Влетела к посторонним людям – я туда на минуту зашел, – кричала, как базарная торговка, даже драться полезла! Ты представляешь?

Федор Иванович. Не ударила?

Марк. Дядя Федя, сейчас не до шуток. Там были чужие люди… Теперь сплетни пойдут. Городишко паршивенький. Меня публика знает, тебя тоже.

Федор Иванович. Да, позорить себя я никому не позволю.

Марк (Веронике). Слышишь?

Федор Иванович. Дальше что?

Марк. Дядя Федя, я знаю, вы ее любите. Мне тоже ее жалко. Но мой брак – неудачный, мы все это видим, только как-то по-интеллигентски заминаем вопрос. Надо решать. Давайте снимем ей угол, может быть, найдем целую комнату, я готов оплачивать, помогать. В конце концов, она сама должна научиться зарабатывать. Сейчас война – все работают. Это неприятно, но надо решать. Видите, как получается. В свое время пожалеешь человека…

Ирина (Марку). Ты не смей о Веронике так говорить!

Марк. Тебе она до сих пор тоже была не по вкусу… Разве случилось что?

Ирина. Ничего не случилось, но я твои дела тоже знаю…

Марк. Здесь чужие люди…

Федор Иванович. Ничего, он дома.

Ирина. Это сын Анны Михайловны.

Марк. Может быть, он уйдет в свою комнату?

Володя хочет уйти.

Федор Иванович. Останься.

Марк. Что вы из-за нее на меня налетаете? Ну ошибся я… Она тоже не маленькая.

Федор Иванович. Не смей себя равнять с ней! Она совершила ошибку, так она сама же и казнит себя, еле живет… а ты делаешь пакости и хочешь чувствовать себя честным человеком. Только что я узнал новость о тебе.

Марк. Какую?

Федор Иванович. Очень приятную. Может быть, ты сам расскажешь о своем блестящем поступке?

Марк. Не понимаю, о чем ты…

Федор Иванович. Не по-ни-ма-ешь?

Ирина. Марк, не серди папу, говори!

Марк. Я не знаю, что ему наговорили.

Федор Иванович. Припомни!

Марк. Ты, может быть, о том, что я взял лекарства из твоей аптечки? Меня просили для больного… Что особенного?

Ирина. Зачем ты взял? Кому?

Марк. Болен администратор нашей филармонии Чернов.

Федор Иванович. Платишь?!

Марк. О чем ты?

Федор Иванович. Платишь, говорю! Ты просил от моего имени этого жулика устроить тебе броню, чтобы не идти в армию. И у тебя эта броня есть!

Ирина. Марк!

Вероника. Трус, трус, трус! А Боря… Боря – сам!

Ирина. Папа, этого не может быть! Тебе наговорили на него!

Федор Иванович (Марку). Ты что? Думаешь, это легкая шалость? Аллегро?.. Скерцо?.. Или… как у вас там?

Ирина. Тебе нельзя так волноваться…

Федор Иванович. Оставь, пожалуйста… Ничего со мной не будет! (Марку.) Как ты мог сделать это? Кто тебе повод дал в нашей семье для такого поступка – я, Ирина или, быть может, Борис?!

Ирина. Перестань сейчас же, слышишь! Сядь! (Насильно усаживает отца на стул. Марку.) Я тебе припомню за отца, увидишь!

Федор Иванович. Вот что, Марк…

Ирина. Молчи, я сказала!

Федор Иванович. Я тихо, Ирина. (Марку, показывая на Володю.) Вот этот птенец грудь под пули подставил… За меня, за них. (Показывает на Ирину и Веронику.) За всех… и за тебя в том числе… Живы останемся – в вечном долгу перед ними будем… в вечном… Не знаю, Марк, как и говорить с тобой… Если бы ты ушел в армию, мы бы тоже ждали тебя. Исступленно ждали… и верили… волновались, говорили бы о тебе ежедневно… Вон Ирина плакала бы по ночам… (Ирине.) Мне ведь слышно бывает… (Марку.) Ты думаешь, кому-нибудь на войну сына отправлять хочется?.. Надо!.. Ты что, считаешь, что за тебя, за твое благополучное существование кто-то должен терять руки, ноги, глаза, челюсти, жизнь?.. А ты – ни за кого и ничто!

Ирина. Папа!

Федор Иванович (тише, показывая на Володю). Ты смотри, смотри на этого ребенка… (Володе.) Извини, герой, я думал, ему особенно будет стыдно твоего присутствия… Скажи ему хоть два слова…

Володя. Ну зачем же…

Большая пауза. Все разошлись по комнате, молчат.

(Начинает говорить, желая прервать эту тяжелую паузу.) Вы напрасно трусите… Конечно страшно… Ну что же делать? Я не жалею, что повидал всякое. Думаю, поумнел. До войны я что знал? Дом да школа… Ну, стадион еще… В общем, маменькин сынок… А там, знаете, люди просто особенные. Меня один всё портянки учил накручивать – колхозник пожилой… терпение имел… научил… А когда в окружение попали, наше подразделение сибиряки отбивали… спасли, а то бы нас всех в кашу. Нет, не жалею… Да и когда ранило – вытащили. (Пауза.) И чудно так было… Мы в разведку ходили вдвоем… Да разошлись как-то… Обратно иду – поле кругом, снег выпал, видно… По мне стрелять начали… Ну, я, конечно, на землю плашмя. А холодно… Хочу встать – над самой головой: жжить, жжить! Опять лежу… долго… Чувствую, коченеть начинаю… Вижу, кто-то ко мне подползает, наш… «Лежи, говорит, башки не поднимай, тут, говорит, мертвая полоса…» Это значит, когда нельзя ни назад, ни вперед двигаться… Лежим оба… Дурацкое положение. Он крепче меня был, а я чувствую, что замерзаю. Лежать нужно было до темноты, в темноте легче, а ее еще и не видно было… Он мне начал лицо растирать снегом… Наверное, увидел, что нос побелел… А мне вдруг спать захотелось… Он знал, что это смерть… Расстегнул полушубок, прижал к себе… тепло от него… О девушке вдруг начал говорить: как она хороша, как любит его, как он вернется и женится на ней… Эта тема там популярная… Он совсем разгорячился, а мне тоже, знаете, тепло стало, он все называл ее – Белка… Потом рассказывал смешную историю, как он однажды…

Ирина. Скажи, как его звали?

Володя. Не знаю. Он был не из нашего подразделения.

Ирина. А потом разве вы не встречались?

Володя. К сожалению, нет.

Ирина. Что же было дальше, Володя?

Володя. Так мы лежали, а темнота только-только спускалась. Он тоже устал и озяб… а я уже засыпал. Помню, он сильно ударил меня кулаком, я очнулся, снова понял все, что происходит, не выдержал, вскочил на ноги… Вот тут-то меня и стукнуло… (показывает на грудь) сюда. Я упал… Он ругался, бранил меня… Ну а мне уж было все равно. Вдруг он вскочил, схватил меня поперек туловища и побежал… По нему стреляли, а он бежал по замерзшему кочковатому полю… Бежать было недалеко, до перелеска…

Ирина. Добежали, Володя?

Володя. Он добежал. Положил меня в снег и только сам-то поднялся, а эти гады опять начали стрелять и убили его так, что он прямо на меня упал.

Ирина. Убили?

Володя. Из автоматов, наверно. Так что мне, собственно, говорить нечего.

Ирина. Кто же это был, ты так и не знаешь?

Володя. Нет. Тут заваруха началась… Когда подошли наши, меня положили на плащ-палатку и понесли, а его стали закапывать.

Ирина. А документы ты его не видел?

Володя. Он тоже из разведки полз, а когда посылают в разведку, ничего не разрешают брать с собой… В карманах у него нашли только какую-то пуговицу…

Ирина (быстро идет к комоду, достает фотографию Бориса, показывает Володе). Похож?

Володя (после долгой паузы). Нет.

Ирина (громко). Он?

Володя (тихо). Да.

Федор Иванович проходит в другую комнату. Ирина быстро идет за ним. Затем уходит и Марк.

Как получилось… Знаете, у нас в палате младший лейтенант из Пскова лежал, все жену разыскивал, во все концы письма писал, а она, оказывается, на четвертом этаже няней работала в нашем же госпитале… А один рассказывал…

Вероника. Володя, он ничего не сказал перед…

Володя. Нет. Он умер сразу…

Вероника. Его там и похоронили?

Володя. Да.

Вероника. Где это?

Володя. Западная окраина Смоленска, около высоты ноль шесть.

Входит Федор Иванович, за ним Ирина.

Ирина. Папа, ты сейчас никуда не ходи.

Федор Иванович. Пойду, Ирина…

Распахивается дверь, вбегает запыхавшаяся Анна Михайловн а. Бросается к Володе.

Анна Михайловна. Вовочка!.. Вовулька мой!.. Федор Иванович, Ирина!.. Товарищи! Радость-то какая! Какая радость!..

Картина шестая

Комната Бороздиных в Москве. Несколько секунд комната пуста, затем с шумом и гамом, распахнув двери, входят Федор Иванович, Варвара Капитоновна, Вероника, Анна Михайловна, Марк, Ирина, Аносова, Зайцев, Володя. Сначала все говорят одновременно, расставляя внесенные вещи: чемоданы, тюки, рюкзаки, ящики, которые вносятся из прихожей. Постепенно комната заполняется вещами, которые будут потом разносить по всей квартире.

Реплики, которые мы слышим.

Аносова. Что же я Василия-то с Константином не позову, они помогут. (Ушла.)

Ирина. Милая наша московская квартира, до чего же ты облезлая!

Федор Иванович. Кости целы – мясо нарастет! А Москва, как раньше, кипит, ругается! В трамвае-то как стиснули, а? Я чуть не задохнулся от радости.

Анна Михайловна. От радости?

Федор Иванович. Еще бы! Так же меня и до войны в них тискали! Попригляжусь, порадуюсь, а потом сам тискать начну.

Варвара Капитоновна. Вы еще салютов не видели, завтра будет.

Анна Михайловна. Почему вы думаете – завтра?

Варвара Капитоновна. По моим подсчетам – завтра…

Федор Иванович. Главнокомандующий! (Уходит.)

Ирина. А где аптечка?

Вероника (внося один из ящиков). Вот твоя аптечка! (Сверток раскрывается. Из него падает и проливается пузырек.) Ой, Ирина сейчас меня убьет!

Варвара Капитоновна. За что?

Ирина. Так и быть, прощаю, но вообще привыкай к порядку.

Варвара Капитоновна. Анна Михайловна, помогите мне. (Уходит.)

Зайцев (Володе). Ты меня с вокзала зря увез – неудобно. Здесь… у людей свои дела… Чего толкаться постороннему-то?

Володя. Так твой поезд еще ночью пойдет – поболтаем… И не стесняйся, это, брат, мировые люди!.. А я хочу в институт поступать…

Зайцев. На какое отделение?

Володя. На электромеханическое.

Вероника. Вам всем подавай только технический.

Володя. Естественно, не медицинский же.

Входит Федор Иванович.

Тпру! В этом доме не говорят…

Вероника. Я быстро. (Уходит.)

Володя идет за ней.

Володя. Бестолковая, полотенце забыла. (Ушел, взяв полотенце.)

Федор Иванович. Мое унес.

Ирина. Ты бы сказал ему. Что он за ней по пятам ходит? Просто уж ничего вокруг себя не видит, даже смотреть неловко.

Федор Иванович. А ты, знаешь, не обращай внимания, ходит – ну и пусть ходит. Пяток не отдавит.

Ирина. Все-таки она странная.

Федор Иванович. Это естественно, Ирина… Природа, знаешь, не терпит пустоты.

Ирина. Это зависит от человеческой натуры.

Федор Иванович. Может быть, может быть…

Ирина. Знаешь, что перед отъездом твой милый Бобров на пятиминутке заявил?

Федор Иванович. Не знаю.

Ирина. Вот послушай…

Федор Иванович. Не буду слушать. Родной дом располагает меня к лени.

Ирина. Он – назло мне, ведь он знает, что тема моей докторской…

Федор Иванович. Полно уж… А ну-ка, взяли!

Федор Иванович, Ирина и Зайцев уходят с вещами, приходят Варвара Капитоновна и Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Что же вы плачете?

Варвара Капитоновна. Все перемешалось: и радость, и горе. Увидела своих, и так его теперь недостает, так недостает!

Анна Михайловна. А мы в Ленинград скоро…

Варвара Капитоновна. Скоро не скоро, а пока у нас жить будете.

Анна Михайловна. Да, Володя здесь в институт держать хочет…

Слышен голос Федора Ивановича.

Варвара Капитоновна. Как он там… когда узнал-то?

Анна Михайловна. Болел долго… Боялись за него… А потом встал, окреп… Только седина ударила…

Варвара Капитоновна. Вижу-вижу!.. Когда Марк оттуда приехал, я все его расспрашивала, да он что-то молчал… Вышло там у вас с ним что?.. И сегодня, как на вокзал вас идти встречать, – нервничал… метался… Что случилось-то?

Анна Михайловна. Так…

Варвара Капитоновна. Ну, забудется со временем, зарастет…

Марк (входит). А вы помолодели, Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Настроение другое – война на запад катится.

Марк. Да-да… Со дня на день наши войска немецкую границу перейдут.

Входят Федор Иванович, Ирина, Вероника и Волод я.

Федор Иванович. План захвата московской квартиры Бороздиных таков: бабушка, Анна Михайловна и Вероника атакуют спальню, Ирина с боем берет ранее оставленную собственную жилплощадь. Я и Владимир штурмуем мой кабинет. (Володе.) На диване у меня поместишься.

Марк. Дядя Федя, вы забыли мою комнату. Давайте Владимира ко мне. Бориса кровать можно снова на место поставить.

Федор Иванович. А это нейтральная площадь, как и была… Вероника, ты можешь свою скульптуру здесь расположить… Ателье вроде… Владимир, извини, как твоего приятеля зовут, которого ты сейчас на вокзале подцепил?

Володя. Зайцев Иван Петрович… Это он… он меня портянки накручивать учил… Помните, я рассказывал…

Федор Иванович (кричит в дверь). Иван Петрович! Ты располагаешься там.

Зайцев (входя). Есть.

Федор Иванович. Ну, вперед!

Все расходятся, разнося вещи. Вероника в углу разворачивает скульптуру. Когда все ушли, она осматривает комнату, выходит на середину. Стоит и плачет, слезы текут у нее по лицу.

Незаметно вошел Володя. Вероника его увидела и не скрывает своих чувств.

Вероника. Пианино и раньше здесь стояло… Помню, один раз мы пришли с ним из кино… (Замолчала.)

Володя. Завтра надо будет тебе съездить в институт, узнать о приеме.

Вероника. Боюсь, примут ли. Но надо работать, работать, работать!.. Я отстала на тысячелетие.

Входит Марк.

Марк (Веронике). Ты опять возвращаешься к любимому делу? Видишь, я говорил…

Вероника. Неужели ты не понимаешь, Марк, что дядя Федя не хочет, чтобы ты жил вместе с ним, в одной квартире?

Марк. Он мне этого не говорил!

Вероника. А ты не догадываешься?

Марк (Володе). Уйди на минуту, пожалуйста. Мне с Вероникой надо поговорить.

Володя (Веронике). Уйти?

Вероника. Как хочешь.

Володя. Я останусь.

Марк (Веронике). Ты стала очень взрослой, Вероника… Я люблю тебя… Если ты крупный человек – а всякий художник должен быть крупным человеком, – ты обязана понять меня, понять, что я старался стать выше повседневности, обыденности и шаблона… Когда ты поступишь учиться и с головой уйдешь в искусство, ты поймешь, что, кроме него, ничего нет в мире… И оно требует всего человека целиком, запрещает ему служить любой иной великой цели, так как служить двум великим целям нельзя… Ты поймешь…

Вероника. Твоя ложь удивительно похожа на правду… Но все гораздо проще, Марк: я не люблю тебя… Я никогда не любила… Мне было восемнадцать лет, и у меня все перепуталось в голове… Ты меня извини, но я презираю тебя… Неужели ты думаешь, что Борис, который любил науку не меньше, чем ты музыку, даже больше – да-да-да, больше, – изменил ей, когда ушел на войну?..

Марк. Борис это сделал легко, он не поднялся выше, поэтому он никогда не стал бы большим ученым…

Вероника. Стал бы, стал бы. Стал!

Володя. Он уже был большой человек – это еще важнее. В отличие…

Марк. Пожалуйста, не веди себя как инвалид Отечественной войны на базаре… Твои интересы мне видны вполне отчетливо…

Володя. На что ты намекаешь?

Вероника. На меня, Володя.

Володя. Вот что, гений, тебе надо бы жить тише, осторожнее.

Марк. Не размахивай своей култышкой, петушок. Не бренчи медалью – это ведь из-за тебя Бориса убили.

Володя (опешив). Что?!!

Марк. Факт есть факт. Это тебе надо жить потихоньку.

Володя. До чего нелепое положение! Ты знаешь, на фронте проще: враг перед глазами, ясно, что с ним делать. А вот здесь ты стоишь передо мной, а что я могу? Тебя же убить надо, гад! Понимаешь, убить! Убить, а нельзя.

Входит Анна Михайловна.

Анна Михайловна. Вы никак ссоритесь?

Вероника. Нет, так… разговариваем…

Анна Михайловна. Ну, у молодежи всегда есть о чем поговорить.

Марк. Ну что ж, оставайтесь в плену ваших ординарных суждений…

Вероника и Марк уходят в разные стороны.

Анна Михайловна (Володе). Вот ты скоро у нас и студентом станешь. Мы с отцом давно мечтали об этом.

Володя. Я не буду студентом, мама!

Анна Михайловна. А как же?

Володя. Завтра я пойду в военкомат и попрошу, чтобы меня снова взяли на фронт.

Анна Михайловна. Что ты, мальчик мой…

Володя. И не возражай.

Анна Михайловна. Ты ни о ком не думаешь, кроме себя.

Володя. Думаю. Без этого мне, может быть, и жить нельзя.

Анна Михайловна. Да тебя и не возьмут, Володя.

Володя. Возьмут, еще как! Я здоров, совершенно здоров.

Входит Федор Иванович.

Федор Иванович, меня могут взять снова в армию? Могут? А? Я здоров?

Федор Иванович. Абсолютно! Хоть сейчас! По первой статье пойдешь!

Володя (матери). Видала! (Ушел.)

Анна Михайловна. Господи, хоть бы война сегодня кончилась…

Федор Иванович. Не волнуйтесь, Анна Михайловна, ему еще года два силы набирать… Не возьмут… Это я так сказал, – вижу, вожжа ему под хвост попала… Что вы плачете, Анна Михайловна?

Анна Михайловна. Сама не знаю.

Варвара Капитоновна (проходя). Анна Михайловна, посмотрите, может быть, газ опять работать начал, поставьте кастрюли.

Обе уходят. Вошла Ирина.

Ирина. Фонарики зажгли. Слабо горят, фонарики-сударики. (Отцу.) Ты что, устал?

Федор Иванович. Слегка. Ну что ж, наша московская квартира приобретает совсем довоенный вид. Все как было…

Ирина.

«Все как было. Только странная

Воцарилась тишина,

И в окне твоем – туманная

Только улица страшна».

Входит Вероника.

Может быть, за стол сядем? Отец давно есть хочет, да терпит.

Вероника. А ты?

Ирина. Ну, я тоже хочу.

Вероника. Так бы и говорила… Нечего на отца сваливать!

Ирина (зовет). Бабушка!

Входят Варвара Капитоновна и Анна Михайловн а.

Сядем мы за стол или нет?

Варвара Капитоновна. Странно, Ирина, как будто задержка из-за нас.

Федор Иванович. Все в сборе, ну, садись. Ируша, в шкафчике…

Ирина….на заветной полочке… Уже успел?

Федор Иванович. Угу.

Ирина выходит и быстро возвращается.

Наконец-то я на свое место сел. Мама, займите ваше парадное кресло. Время и на нем оставило свои следы. Анна Михайловна, сюда. Ирина, твой стул давно пора бы на чердак выбросить, но, откровенно говоря, мне этого не хочется.

Ирина. Я, кажется, тебя не подведу.

Федор Иванович. Ты, Вероника, часто здесь сиживала, тут и останешься.

Все рассаживаются.

Варвара Капитоновна. Маркуша, иди ужинать!

Федор Иванович. А где Володя? Его на это место посадим…

Входят Аносова с сыновьями и Марк.

Аносова. Вот они! Константин-то видели какой? А?.. А Василий?!

Василий. Мать, ты нас, как циркачей каких, демонстрируешь… На дню по десять раз. Мы уж устали…

Аносова. И буду!.. Поищи таких, как вы! (Показывает на ордена, что на груди у ребят.) Это – за взятие Ростова, правильно? Это – за то, что боеприпасы вез под таким огнем-огнищем! Правильно? Это – за… Как деревня-то называется?

Константин. Ну, Семеновское… Мам…

Аносова. Правильно! Это – особый – командира спасал под Белой Церковью…

Василий. Мать, отпусти…

Аносова. А это – «За отвагу». А отвага была вот в чем…

Константин. Отпусти!

Во время этого разговора вошли Володя и Зайце в.

Зайцев. Слушай, ты под Белой Церковью у кого служил? Не у Дегтярева, часом?

Василий. А ты что, Дегтярева знаешь?

Зайцев. Дегтярева-то? Ого! Да ты знаешь, как он ко мне относился…

Василий. Дегтярев?

Зайцев. Дегтярев!

Василий. Да ты не того… не заливаешь?

Зайцев. Я заливаю?

Василий. Ты…

Зайцев. Лучше скажи, откуда ты его знаешь?

Василий. Я?

Зайцев. Ты.

Федор Иванович. Тихо, тихо, генералы! Отложите воспоминания на мгновение, нам еще их на всех хватит, а пока… за стол! Аграфена Ивановна, Иван Петрович, Костя, Василий, – прошу!

Зайцев достает паек.

Константин. Я – за нашим паем! (Пытается уйти, его не пускают.)

Федор Иванович. Вот она, святая минута, – все вместе, друзья!

Звонок в дверь.

Нет, все-таки кого-то чертушка принес! Войдите!

Входит Люба.

Люба. Здравствуйте. Не узнаете меня? Я – Люба. Помните?

Федор Иванович кивает головой.

Только я теперь Кузьмина. Муж мой – Кузьмин Анатолий Александрович, мы поженились в ноябре сорок первого года, он тоже работал вместе с Борисом Федоровичем… Мы всё знаем, всё знаем! Анатолий мне о нем столько рассказывал… Так вот, перед самым отъездом на фронт мой муж взял у Бориса Федоровича тетради и чертежи – у них была совместная работа.

Федор Иванович. Помним-помним…

Люба. Теперь эта работа далеко продвинулась вперед, ею занимается целая лаборатория – дело, конечно, не так скоро, сами понимаете – война!.. Да, я сбилась… Вот в решении одного вопроса у Бориса Федоровича, как говорил муж, была удивительная догадка… Этой тетради не оказалось тогда… Если бы вас не затруднило…

Федор Иванович. Батюшки, да ведь три года прошло!

Варвара Капитоновна. Все тетради Бориса я сохранила – они у меня.

Люба. Я не так давно вернулась из эвакуации, из Ташкента…

Федор Иванович. А ваш муж, товарищ Кузьмин? Что же он не зашел?

Люба (удивлена, что не знают). Анатолий в ноябре сорок первого года ушел в армию, он сейчас в Западной Белоруссии… Чудак, пишет, что «…поверь, я еще буду штурмовать Берлин…» (Смеется.) Это он-то… Берлин! Он же мышей боится… (Смеется.) Извините… Я так волнуюсь за него…

Зайцев. Нас теперь не остановишь…

Марк. Да, войну мы явно выигрываем, а после войны наше государство развернется!

Зайцев. Сестра пишет – от деревни одни головешки остались.

Федор Иванович. Ладно-ладно, воины. А сейчас – за стол! Мы-то, Бороздины, сегодня в Москве первый день.

Во время этого разговора Марк встает и идет к выходу. Никто его не замечает, кроме бабушки.

Варвара Капитоновна. Маркуша, ты куда?

Марк. Вы извините. Пойду… дела… Желаю успеха! (Уходит.)

Федор Иванович. Выпьем молча за тех, кто молчит, сказав свое слово.

Залп. Салют.

Володя. Салют.

Варвара Капитоновна. Объявился, голубчик, раньше времени!

Ирина. Интересно, что взяли? У соседей узнаю. (Выбегает.)

Варвара Капитоновна. Из двухсот двадцати четырех орудий – сразу слышно.

Вбегает Ирина.

Федор Иванович. Ну, что взяли?

Ирина. Наши войска с боями перешли границу Германии.

Анна Михайловна. Пойдемте на улицу, посмотрим.

Все уходят. Остаются Володя и Вероника.

Вероника. Ты помни то место, Володя…

Володя. Западная окраина Смоленска.

Вероника. Кончится война, и я поеду туда.

Пауза.

Слушай, Володя, я хочу поговорить с тобой серьезно.

Володя. Что?

Вероника. Ты не жди от меня ответа.

Володя. Я же тебя ни о чем не спрашиваю.

Вероника. Спрашиваешь. Все время.

Володя. А ты не отвечай, я же не прошу. Ждал и буду ждать.

Вероника. Ты и представить себе не можешь, кем был для меня Борис. Нет, не был, а есть. Ночью, когда все спят, я разговариваю с ним, и он всегда дает мне ответы. Черты его лица уходят из памяти… и это не беда. Я люблю его, Володя! И жизнь свою хочу прожить хорошо! Я сейчас все время спрашиваю себя: зачем я живу? Зачем живем мы все, кому он и другие отдали свои недожитые жизни? И как мы будем жить?..

Занавес

1943

В добрый час!

Комедия в четырех действиях, пяти картинах

Действующие лица

Петр Иванович Аверин – доктор биологических наук, 50 лет.

Анастасия Ефремовна – его жена, 48 лет.

Аркадий – их сын, артист, 28 лет.

Андрей – их сын, 17 лет.

Алексей – двоюродный брат Андрея и Аркадия, 18 лет.

Галя Давыдова и Вадим Розвалов – товарищи Андрея, только что окончившие десять классов.

Катя Сорокина и Афанасий Кабанов – товарищи Алексея, тоже только что окончившие десять классов.

Маша Полякова – фотограф, 26 лет.

Действие первое

Картина первая

Столовая-гостиная в квартире Авериных. Это квартира в новом доме. Обставлена добротной мебелью, большей частью новой, но есть и старинные вещи, например большие часы, стоящие слева, у стены. Рояль. Люстра. Просторно, чисто. Есть балкон.

Из соседней комнаты выбегает Андрей с галстуком в руках. За ним, в майке-безрукавке, в носках, держа раскрытую книгу, бежит Аркадий.

Аркадий. Положи на место, слышишь?

Андрей. Не кричи, отец занимается. Тихо!

Аркадий. Я сказал – отдай!

Андрей. Съем я его, что ли?

Аркадий. Дай сюда!

Андрей. Маша подарила?

Аркадий. Не твое дело!

Андрей. Маша – вот и трясешься! На, держи, жадина! (Забрасывает галстук на люстру.)

Аркадий (достает галстук). Гулянки на уме! Пролетишь на экзаменах – тогда забегаешь! Останешься без специальности!

Андрей. Ты выучился… Артист, называется! В одних массовках играешь, смотреть совестно!

Аркадий идет к себе.

(Кричит вслед ему.) Позор, позор нашей фамилии!

Аркадий уходит, Андрей прошелся по комнате, подошел к роялю, не присаживаясь, играет одним пальцем «По улицам ходила большая крокодила…». Оборвав игру, закрыл крышку. Снова прошелся по комнате. Звонок. Андрей бросился открывать дверь. Возвращается с Машей.

Маша. Он занят?

Андрей. Чем? Лежит на кровати и какие-то театральные мемуары читает. (Идет к двери своей комнаты.)

Маша. Не говори, что это я.

Андрей (кричит). Артист, к тебе пришли.

Голос Аркадия. Кто?

Андрей. Выйди и посмотри. (Маше.) Сейчас появится – он в одной майке валяется.

Маша. Зачем ты его дразнишь?

Андрей. Сам напрашивается. Органически не перевариваю неудачников. Вечно они ноют… Кто-то их зажимает…

Маша. Тебе обидно за него?

Андрей. Брат все-таки… Ну как у человека самолюбия нет? Торчит в своем театре… А… его дело!

Маша. Безусловно. А ты как время проводишь?

Андрей. Как всегда, – тоска. Вы обратили внимание, Маша, какая у нас в доме тоска?

Маша. Нет, не замечала.

Андрей. Да, с виду у нас чистота, уют… Мать старается. (Подошел к столу, вертит в руках большую пепельницу-раковину.) Во какую каракатицу купила! Зачем? В доме никто не курит. Говорит – для гостей. Или часы. Жаль, вы опоздали, они сейчас восемь раз отбахали. Я по ночам каждый раз вздрагиваю… В детстве мы у каких-то родственников в Сибири жили, в войну. Ничего не помню, только бревенчатые стены и ходики… Мягко тикали… Что-то от них приятное на душе осталось… А у нас? (Махнул рукой.) Иногда мне хочется пройтись по нашим чистым комнатам и наплевать во все углы… В школе хоть весело было. Скорей бы ребята пришли…

Маша. А ты так и не решил, в какой институт поступить?

Андрей. Мать заставляет идти в Высшее техническое имени Баумана: говорят – солидно. С чего она решила, что я туда попаду? Ладно, срежусь – в какой-нибудь другой пристроюсь.

Маша. А сам бы ты куда хотел?

Андрей. Никуда.

Маша. Что ж, у тебя никакого призвания нет?

Андрей. Маша, в девятом классе нас как-то на уроке спросили: кто кем хочет быть? Ну, ребята отвечали, кто что думал. Так ведь не все правду. Федька Кусков, например, сказал – летчиком. Зачем сказал? Так, для бахвальства. А сейчас хочет приткнуться туда, куда легче попасть. Володька Цепочкин еще хлеще ответил: кем бы ни быть, лишь бы приносить пользу Родине. А этот Володька был, есть и будет подлецом первой марки: подлипала и прихлебала! А я тогда честно сказал: не знаю. Что поднялось! «Как, комсомолец! В девятом классе, и не знает!» Чуть ли не всей школой прорабатывали! Этак ведь на всю жизнь ко всякому призванию отвращение можно получить! (Замечает, что Маша посматривает на дверь, ожидая выхода Аркадия.) Это он туалетом занимается. Я надоел?

Маша. Не выдумывай.

Андрей. Скажите, Маша, только, умоляю вас, честно: вы фотограф; профессия, прямо скажем, не ахти какая, – это и был предел ваших мечтаний?

Маша (смеется). Конечно нет… Но волею судеб я стала фотографом, и мне нравится эта работа. Представь себе, даже очень нравится.

Андрей (смеется). Нет, Маша, не представляю.

Маша. Ну конечно, в семнадцать лет вы все хотите быть непременно великими. А вдруг получится из тебя какой-нибудь обыкновенный смертный – счетовод, провизор или фотограф?

Андрей (с сердцем). Не получится! (Успокоившись.) А какие у вас были планы? Кем вы хотели быть?

Маша. Пианисткой, и обязательно – знаменитой.

Андрей. Шутите?

Маша. Ничуть.

Андрей. Сыграйте что-нибудь.

Маша. Я два года не подхожу к инструменту.

Андрей. Почему?

Аркадий (входит, здороваясь с Машей). Это ты?..

Маша. Всего-навсего.

Аркадий (Андрею). Пойди прибери на своем столе – устроил свинарник.

Андрей. На своем столе что хочу, то и делаю, а выйти могу и так, без предлога. (Маше.) С вами приятно поболтать, вы не глупы… (Уходит.)

Маша (смеется). Андрюша ужасно важный стал.

Аркадий. Смешного мало… Растет оболтус, в голове – каша…

Пауза.

Маша. Я, оказывается, не злопамятна. Перебрала в голове все твои доводы, так и не поняла, отчего мы не должны больше встречаться.

Аркадий. Я решил.

Маша. Твердо?

Аркадий. Да.

Маша. Окончательно?

Аркадий. Да.

Маша. Почему?

Аркадий. Мне трудно тебе это сказать, но если хочешь полной правды…

Маша. Жажду!

Аркадий. Я не люблю тебя.

Маша. Неправда!

Аркадий (смеется). Занятно… Ну, мне сейчас не до любви. Это ты можешь понять?

Маша. Пожалуй, хотя с натяжкой. У Андрюшки в голове каша, говоришь. Ну что же, в его возрасте это бывает. А у тебя? Ты даже не представляешь, каким ты становишься… Я принесла наглядные пособия… (Разворачивает сверток, с которым вошла. Там две большие фотографии. Показывает Аркадию.) Артист Аверин четыре года тому назад – смеющийся парень… И теперь – кислая физиономия человека средних лет… Полночи трудилась…

Аркадий. Вчера распределяли роли в новой пьесе. Мне – опять ничего. А Вася Мышкин снова получил главную. В театральной школе он не проявлял больших способностей…

Маша. Вероятно, вырос.

Аркадий. А я врос…

Маша. Одни движутся вперед легко, Аркаша, другие – трудно, медленно…

Аркадий. Скажи проще: тоже меня за бездарность считаешь, – чего церемонишься?

Маша. Поедем завтра на выставку собак?

Аркадий. Куда?

Маша. На выставку собак. Говорят, такие страшные псы, огромные…

Аркадий. Тебе это интересно?

Маша. Конечно, надо же посмотреть, какие на свете собаки бывают.

Аркадий. Представь себе, если в один прекрасный день передохнут все собаки мира, я останусь абсолютно равнодушен.

Маша. У, какой ты стал злющий… А помнишь, года два тому назад, словно бродяги, – где мы только с тобой не бывали!

Аркадий. Легче смотрел на жизнь, был глуп.

Маша. А сейчас?

Аркадий. Во всяком случае, повзрослел… Перестань, пожалуйста, улыбаться!

Маша (с грустью). Аркаша, милый, не сердись! Мне так тяжело, что ты такой… Раньше о театре ты мне рассказывал как о чем-то светлом, красивом, легком…

Аркадий. Легком! Вот, ты подтверждаешь, до какой степени я был глуп! Наивно, беспросветно…

Маша. Ты веришь в свои способности?

Аркадий (упрямо). Да, верю.

Маша. Это главное, Аркаша. У какого-то автора я очень меткое замечание прочла: загубленных талантов не бывает…

Аркадий. А ты?

Маша молчит.

Аркадий. Пустая фраза. У нас в театре…

Маша. Не надо об этом, Аркаша.

Аркадий. Да-да… (Прошелся по комнате. Пауза.) Сегодня проснулся в пять утра, солнце в комнате… Лежу, и почему-то легко-легко было. А потом поползли мысли, все вспомнил… Хотел уснуть и не мог, проворочался до девяти. (Подходит к Маше.) Ты мне не верь… Я, конечно, действительно изменился. Очень?

Маша молчит.

(Подходит к фотографиям, смотрит, отложил в сторону.) Очень… И это сказано объективно. (Улыбнулся.) Я уйду из театра.

Маша. Зачем?

Аркадий. Да-да, даю слово. И скоро. Сделаю одну попытку и уйду.

Маша. Какую попытку?

Аркадий. Я готовлю роль, большую… Мне разрешили… Покажусь и, если неудачно, – уйду, вот увидишь!..

Маша. Когда показываешься?

Аркадий. Не скажу. Просмотр будет днем, никого посторонних не пустят.

Маша. А может быть, не нужно, Аркаша? Ты играешь маленькие роли. Хорошо играешь. Тебя и в газетах не раз отмечали.

Аркадий. Для этого я и театральную школу кончал, для этого и на свет родился? Оставь, пожалуйста, тебе легко говорить… Ты как-то приспособилась к жизни…

Маша. Приспособилась?

Аркадий. Ну, устроилась.

Маша. Когда со мной случилось несчастье, ты приходил ко мне, целовал руки и говорил, говорил, говорил… Сколько дней! Думаешь, я помню хоть одно твое слово? Я и не думала о тебе. Мне тогда хотелось умереть… Но грубости я себе никогда не позволяла. (Пошла.)

Аркадий. Маша!

Маша. Не надо… Ты потерял вкус к жизни, себя стал любить, а не искусство – вот оно и мстит тебе! Я не приспособилась, а живу… И гораздо более счастливо, чем ты! (Уходит.)

Аркадий (быстро ходит из узла в угол). Все равно, все равно…

Петр Иванович (входя, что-то мурлыча себе под нос). Уже в театр?

Аркадий. Еще рано: мне к последнему акту.

Петр Иванович. Духота. (Открывает окна. Заметил фотографии, оставленные Машей.) Прекрасно сделано. Художественно. Что это ты здесь такой мрачный?

Аркадий. В шутку снимался.

Петр Иванович. Артист! Какого злодея изобразил, и довольно натурально! (Отложил фотографии.) Вот канальство! Маленький цветок! Да нет – просто колючка! А также загадки задает. Голова трещит!

Аркадий. Опять какая-нибудь находка?

Петр Иванович. Да! Наша экспедиция в Азии обнаружила новый элемент иранской флоры. Ну, понимаешь, нашли растение, которое до сих пор было известно только в Иране. Сижу разгадываю. Приедет Николай Афанасьевич – узнаю его соображения.

Аркадий. Ты счастливый…

Петр Иванович. Пожалуй… Колючка – вот уж действительно колючка! Доберитесь-ка до истины… А почему бы тебе не поехать на периферию? Не удастся здесь – попробуй свои силы в другом городе.

Аркадий. Думаешь, встретят с распростертыми объятиями? Актер низшей категории – соблазн невелик…

Петр Иванович. Да… Как-то у тебя нескладно получается…

Аркадий. Это я сам знаю.

Петр Иванович. Не совершил ли ты ошибки, Аркадий? Это бывает. Пойдет человек в молодости не по той дорожке, а потом всю жизнь раскаивается… Не ошибся? А?

Аркадий. Я уже размышлял на эту тему.

Петр Иванович. Да ты не злись, я – откровенно.

Аркадий. Откуда ты взял, что я злюсь? И я не раскаиваюсь, слышишь, не раскаиваюсь ни в чем!

Анастасия Ефремовна (входит). Узнавала относительно Андрюши. Очень трудно попасть, наплыв огромный. Поехала к Сазоновым, хотела Василия Ивановича расспросить. Оказывается, он в Бауманском нынче преподавать не будет. (Мужу.) Петруша, тебе что-нибудь нужно?

Петр Иванович. Нет, засиделся, косточки разминаю.

Анастасия Ефремовна (увидев фотографии, Аркадию). Маша была?

Аркадий. Да.

Анастасия Ефремовна. Нехорошо, Аркадий. Если ты решил порвать с девушкой, не надо ей и голову кружить.

Аркадий. Мама, я тебе говорил – жениться не собираюсь.

Анастасия Ефремовна. Тем более, тем более, это совсем нечестно.

Петр Иванович. Безусловно.

Аркадий. Я просил Машу не приходить…

Анастасия Ефремовна. Сама пришла? Очень по-современному…

Петр Иванович смеется.

Это, Петруша, скорее, грустно.

Петр Иванович. Нет, я вспомнил: когда мы жили еще в Иркутске… ушел ловить рыбу километра за три, и вдруг – ты, говоришь – гуляю! Вообще, Аркадий, нехорошо бобылем – пусто. Тебе двадцать восемь лет…

Анастасия Ефремовна. С его зарплатой заводить семью, Петруша, немыслимо… Здравый смысл говорит…

Петр Иванович. Настенька, неужели мы с тобой поженились, исходя из здравого смысла? По-моему, все происходило как раз наоборот. Ты вспомни-ка! Пожалуйста, не путай мальчишку.

Аркадий. Нет, папа, сваливать свои заботы кому-нибудь на плечи…

Петр Иванович. Не знаю… Для моих примитивных мозгов такие расчеты недоступны.

Анастасия Ефремовна. И потом, эта Маша…

Аркадий. Оставь, мама, ее в покое! (Уходит в другую комнату.)

Петр Иванович. Ты знаешь, он засиделся в девках. До двадцати пяти лет такие постные соображения не приходят в голову. Впрочем, когда на работе неприятности, весь свет становится не мил.

Анастасия Ефремовна. Может быть, ему переменить специальность? В двадцать восемь лет это еще не поздно. Так за него сердце болит, а он все обижается…

Входит Аркадий с чемоданчиком.

Петр Иванович. Ты сказал – рано.

Аркадий. Пешком пойду, прогуляюсь.

Петр Иванович. Останься минут на пять. Устроим маленький семейный совет. (Достает письмо.) От наших сибиряков. (Читает.) «Дорогие Петя, Анастасия Ефремовна и мальчики. Я к вам с просьбой, и большой. Особенно к тебе, Анастасия Ефремовна. Вот в чем дело: Алексей мой окончил нынче школу и мечтает поехать учиться в Москву. Не могла бы ты принять к себе Алешу на время учения в Москве, если он экзамены выдержит, на что у меня и надежда-то небольшая. Просьба моя нелегкая, я и писать об этом не хотела, и так вы для нас немало делаете, да Алексей уговорил, прямо заставил – упрямый до невозможности. Вы не стесняйтесь, сразу же напишите „нет“, если нельзя. Я это не сочту за обиду. О нашей жизни напишу в следующий раз. А сейчас бегу на заседание завкома, кой-кому надо задать перцу. Я и дети целуем вас крепко. Ваша Оля». Вот… (Посмотрел на жену и сына.) Ну, принимаем гостя?

Анастасия Ефремовна. Как хочешь, Петя. Ольга – твоя сестра.

Петр Иванович. Нет, Настенька, письмо адресовано фактически тебе, да и все заботы лягут на тебя; твой голос – решающий.

Анастасия Ефремовна. Я только не понимаю, как людям не совестно, как не совестно!

Аркадий. Ничего особенного – парень едет учиться.

Анастасия Ефремовна. Все, все в Москву едут, как будто Москва резиновая! И так уже от народа задохнуться можно. Так нет – едут и едут!

Петр Иванович. Вполне понятно.

Анастасия Ефремовна. Куда мы его положим?

Петр Иванович. Это не проблема. Можно к ребятам в комнату.

Аркадий. Нет уж, пожалуйста, не надо. С меня хватит и Андрея. (Отцу.) У тебя в кабинете диван свободен.

Петр Иванович. Ну что ж, давайте ко мне.

Анастасия Ефремовна (Аркадию). Не выдумывай!.. Отец до трех часов ночи занимается, у него люди бывают, а там кто-то будет лежать и храпеть… Нет, как люди сами не понимают!..

Петр Иванович. Ты же во время войны с детьми жила у них около двух лет!

Анастасия Ефремовна. Ну хорошо, давайте вот здесь, на середине, кровать поставим!

Аркадий. Ты, мама, не волнуйся!

Анастасия Ефремовна. Как я могу не волноваться? Кто этот Алексей? Что он из себя представляет? Андрюша такой восприимчивый, неуравновешенный… Больше всего боюсь дурного влияния. А тут непременно начнут ходить приятели, девицы какие-нибудь появятся…

Петр Иванович. Не преувеличивай.

Анастасия Ефремовна. Это неизбежно, Петя, и даже естественно. И потом, ну почему я должна на кого-то готовить завтраки, обеды, ужины, заботиться, наблюдать? Я же за него целиком обязана буду отвечать. Та же Оля за все потом с меня спросит. А как он будет себя вести – мы же не знаем.

Петр Иванович. Ты действительно напрасно нервничаешь.

Анастасия Ефремовна. Да, Петя, я нервничаю. Андрея сейчас надо устраивать в институт. Как? Просто ума не приложу… (Аркадию.) За тебя все сердце выболело… Ты думаешь, я не вижу, как ты мучаешься? Я устала от забот. Мне не двадцать пять лет…

Аркадий. Решайте, как хотите. Мое мнение – парень должен приехать. (Пошел, но остановился.) Можете устраивать его в моей комнате, не возражаю. (Уходит.)

Анастасия Ефремовна. Я понимаю, Петя, отказать неловко, неудобно. Но пойми, мы можем попасть в еще более нехорошее положение. У тебя – огромная работа; вдруг я что-то пропущу, недогляжу… Нет, я напишу Оле совершенно искренне, она не обидится. Алеша может устроиться там, на периферии. Институтов теперь много везде… Я напишу сегодня же… Даже телеграмму дам. Да-да, именно телеграмму, а то Алеша может запоздать с подачей документов.

Петр Иванович. Когда мы жили в одной комнате, ты как-то добрее была, Настя.

Анастасия Ефремовна. Просто у меня было больше сил. Ты думаешь, мне самой все это приятно? Но лучше сразу, уверяю тебя, сразу и честно.

Петр Иванович. Ну что ж, Алексей не пропадет… (Пошел к себе.)

Анастасия Ефремовна. Петя, у тебя нет знакомств в Бауманском училище?

Петр Иванович. Нет. У Николая Афанасьевича я встречал Коробова, но это так – шапочное знакомство.

Анастасия Ефремовна. Коробова? Декана?

Петр Иванович. Да.

Анастасия Ефремовна. Николай Афанасьевич с ним в хороших отношениях?

Петр Иванович. Кажется. А что?

Анастасия Ефремовна. За Андрюшу надо как-то похлопотать.

Петр Иванович. Пусть занимается лучше – вот и все.

Анастасия Ефремовна. Он занимается… Но конкурс огромный…

Петр Иванович. Не нравится мне это «похлопотать»…

Анастасия Ефремовна. Ничего особенного, Петя. Не мы одни так делаем… Николай Афанасьевич не скоро приедет?

Петр Иванович. На днях.

Звонок.

Если ко мне – скажи: нет дома. (Уходит.)

Анастасия Ефремовна идет открывать дверь. Возвращается с Галей и Вадимом.

Анастасия Ефремовна. Проходите, проходите, будущие студенты. Как дела?

Вадим. Нервы взвинчены до предела, Анастасия Ефремовна. Выбираем себе дорогу на всю жизнь. В такой момент просчет опасен.

Андрей (входя). Эх вы! Обещали в семь часов, а уже девятый… Я тут с тоски помираю… Приятели, называется! (Тихо, Гале.) Ты почему вчера не пришла?

Галя. Нездоровилось.

Андрей (подозрительно). Да?

Галя. Ну, тогда – не хотела.

Андрей. Ты не обижайся, Галка, но я тебя ждал, ждал… Пошли, товарищи.

Вадим. Вот, получай конспекты по физике и алгебре.

Андрей. А ты?

Вадим. Пробежал вкратце. Точные науки – не моя стихия.

Анастасия Ефремовна. Счастливчик ты, Вадя! Институт внешней торговли… Как красиво звучит!..

Андрей. Мама, не огорчайся! Бауманское – тоже не бесславно.

Анастасия Ефремовна. Только бы попал (Гале.) Какая на тебе красивая кофточка!

Галя (оживленно). Вам нравится?

Анастасия Ефремовна. Да, очень изящная.

Галя. Вот эти складки придают ей легкость, свободу, и потом, цвет пуговиц играет большую роль…

Вадим. Галина Георгиевна, не садитесь на своего любимого конька, нам некогда.

Анастасия Ефремовна. Не смущайтесь, Галя.

Галя. Что с них взять?

Галя, Андрей, Вадим идут в комнату Андрея и Аркадия.

Анастасия Ефремовна. Вадя!

Вадим задерживается.

Николай Афанасьевич когда приезжает?

Вадим. Не знаю. Отец всегда уезжает и приезжает экспромтом.

Анастасия Ефремовна. До первого вернется?

Вадим. Наверное. Я сам жду его с нетерпением.

Анастасия Ефремовна. Какой ты всегда подтянутый, Вадя. Опрятный, вежливый, да еще я умница.

Вадим. Я смущаюсь, Анастасия Ефремовна.

Анастасия Ефремовна. Как ты этого добиваешься?

Вадим. «Желать – это значит мочь», – сказал до меня кто-то из умных людей, я этому поверил.

Анастасия Ефремовна. Хоть бы Андрюша что-нибудь от тебя перенял…

Вадим. Анастасия Ефремовна, вы не огорчайтесь: он, право, не так плох, уверяю вас.

Анастасия Ефремовна. Не выгораживай, Вадя, не выгораживай… Вы куда идете?

Вадим. На улицу Горького, в кафе-мороженое.

Анастасия Ефремовна. С тобой никуда не опасно отпустить.

Вадим. Надеюсь.

Анастасия Ефремовна. Ну, иди, иди.

Вадим уходит.

Андрюша!

Андрей (входя). Ну?

Анастасия Ефремовна. Какая разница!.. Вы сейчас гулять идете – отправь, пожалуйста, телеграмму.

Андрей. Давай.

Анастасия Ефремовна. Листок бумаги есть?

Андрей (вытащил из кармана всякий хлам, достал оттуда листок бумаги и авторучку, подает матери). На!

Анастасия Ефремовна пишет.

Телеграмму я отправлю, а ты дай рублей двадцать.

Анастасия Ефремовна. Хватит и десяти рублей.

Андрей. Эх, самому бы поскорее зарабатывать… До чего у тебя клянчить надоело!

Анастасия Ефремовна (отдает Андрею записку). Отправь, не забудь. Выпей чаю и котлетку съешь, разогрею.

Андрей. Давай, на скорую руку.

Анастасия Ефремовна пошла.

Андрей. Мам!

Анастасия Ефремовна. Что?

Андрей. А деньги-то?

Анастасия Ефремовна. Ой, забыла!..

Андрей. Память у тебя!..

Анастасия Ефремовна (отдавая сыну деньги). Какой ты все-таки резкий, Андрюша! Поучился бы у Вадима. (Уходит.)

Андрей тоже прошел в свою комнату. Робко входят Алексей, Катя и Афанасий. Они с дорожными самодельными чемоданами и рюкзаками. Оглядывают комнату.

Алексей. Никого…

Катя. Не заперто, – стало быть, кто-то есть…

Афанасий (причесался, но два вихра торчат. Кате). Торчат?

Катя. Торчат.

Афанасий. Э-эх!.. (Осмотрелся.) Квартира!.. Везет тебе, Алексей, в этих хоромах жить будешь… Тишина… Учись в свое удовольствие!

Алексей. А сюда ли?

Катя. Дощечку-то на двери видел: «Доктор биологических наук Аверин, Петр Иванович».

Анастасия Ефремовна (входя). Вы как вошли?

Афанасий. Так не заперто… Свободно…

Анастасия Ефремовна. Вам кого?

Алексей (улыбаясь). Тетя Настя… (Идет к ней.) Я Алексей. (Смеется.)

Анастасия Ефремовна. Приехал…

Алексей. Да.

Катя. Алеша все беспокоился – в Москве ли вы?

Алексей. Мать говорит – не езди, подождем ответа, а я подумал: чего ждать, время-то идет. (Показывает на Афанасия и Катю.) Они едут, и я заодно… На риск. (Кате и Афанасию.) Да вы поставьте вещи-то.

Афанасий (снимая рюкзак). Ну, Москва, до чего огромная. Еле нашли!

Катя (ставит чемодан). Я спутала – вылезли на три остановки раньше. Шли, шли…

Анастасия Ефремовна (показывая на Афанасия и Катю). А… это – тоже с тобой?

Алексей. Да. Из одного класса – Афанасий Кабанов и Катя Сорокина. Вы ее помните – с нашего двора. (Афанасию и Кате.) Это Анастасия Ефремовна, моя тетя. Познакомьтесь.

Катя и Афанасий здороваются с Анастасией Ефремовной.

А дяди Пети нет?

Анастасия Ефремовна. Нет… То есть он дома, у себя в кабинете занимается. Вы потише, ребята…

Алексей (тихо). А…

Афанасий. Понятно.

Алексей (смеясь). Не узнали меня?

Анастасия Ефремовна. Вырос ты… Большой… Значит, вы все приехали учиться?

Афанасий. Как мне отец на дорогу сказал: ну, иди в жизнь, попробуй, какова она на вкус, на ощупь. Вот… идем…

Анастасия Ефремовна (Кате). Вы тоже к нам?

Катя. Что вы! У меня родная сестра в Москве. Вот я их провожаю. Они в Москве впервые, еще заблудятся…

Анастасия Ефремовна (Афанасию). А вы?

Афанасий. Я?.. У меня тут тоже родственники. Тьма!.. Тверской бульвар, сорок два, квартира два. Нет, спасибо, у меня есть…

Анастасия Ефремовна. Видишь ли, Алеша, я буду с тобой говорить попросту, как тетка. Не знаю, будет ли тебе удобно у нас…

Алексей. Что вы, тетя Настя, не беспокойтесь. Мне ведь только где-нибудь спать, и все…

Афанасий. У окошечка, вот тут, к примеру, на диване.

Анастасия Ефремовна (Алексею). Я понимаю – спать. Не здесь же, действительно, я тебя положу. Это гостиная. В кабинете, у Петра Ивановича, сам понимаешь, неудобно. С виду у нас кажется много места…

Алексей. Так что, нельзя, что ли?

Анастасия Ефремовна. Нет, почему нельзя. Просто мы с Петром Ивановичем решали, где тебя поместить, и…

Алексей. Вы, тетя Настя, прямо скажите. Мать мне строго-настрого наказала, чтобы я самовольно не лез…

Анастасия Ефремовна. Конечно, ты немножко поспешил. Мы только сегодня получили письмо… Как-то все это неожиданно.

Алексей. Понимаю… (Берет рюкзак, чемодан, собирается уходить.) Извините…

Анастасия Ефремовна. Подожди… Оля верно писала – упрямый.

Алексей. Нет-нет, я не упрямый.

Анастасия Ефремовна. Подожди, я тебе говорю.

Алексей остановился.

Подожди! Кажется, котлеты пригорают. Подожди, я сейчас вернусь. (Уходит.)

Алексей. Ох, провалиться бы мне сквозь землю!

Афанасий. По совести говори, это называется: поцелуй пробой и иди домой.

Алексей. Пошли!

Катя. Что ты, Алеша, подожди…

Алексей. Чего? Разлетелся сюда… Сюрприз устроил!.. Срам!.. Да побыстрей ты, Афанасий!

Афанасий. Лямка оборвалась.

Катя. Куда же ты пойдешь, Алеша?

Алексей. Куда-нибудь.

Катя. Я бы тебя к сестре позвала, но вместе со мной – неудобно.

Алексей. Выдумала.

Афанасий. Места мало! В одной этой комнате двадцать коек поставить можно.

Алексей. Не твое дело! Шевелись ты, на улице привяжешь.

Афанасий. Не нервничай. Всякое препятствие должно дух поднимать. Отец говорил…

Алексей. Идем же скорей!..

Алексей, Афанасий, Катя взвалили рюкзаки на плечи, взяли чемоданы и пошли к двери.

Андрей (входя). Вам кого?

Ребята остановились.

Алексей. Никого.

Андрей. А чего?

Алексей. Ничего.

Андрей. Туманно.

Катя (Алексею). Это твой брат?

Алексей. Наверное.

Андрей. Какой брат?

Катя. Твой, двоюродный, из-под Иркутска, Алексей. (Алексею.) Да поздоровайся ты, это уж нехорошо.

Алексей (подходя к Андрею). Здравствуй, ты Андрей?

Андрей. Я Андрей. Погоди-погоди. Где-то у меня какие-то родственники действительно имеются. Недавно вспоминал. Так это ты?

Алексей. Я.

Андрей. Смотри-ка… Занятно!

Афанасий. Трогательная встреча!

Катя. Алеша приехал поступать учиться в институт.

Андрей. Да ну! Я тоже, понимаешь, этим кислым делом занимаюсь.

Катя. Он хотел остановиться у вас, но, оказывается, – нельзя.

Андрей. Почему?

Афанасий. Это ты свою мамашу спроси.

Катя. Мы сейчас разговаривали с Анастасией Ефремовной, она сказала: у вас тесно.

Андрей. У нас?! Да что вы! Вон какая квартирища.

Катя. Все равно. Она говорит…

Андрей. Да нет, это вы чего-то не поняли. Скидывайте рюкзаки!

Афанасий. Мы уже скидывали.

Алексей. Подожди… Я не останусь.

Андрей. Чего это она тебе наговорила? Во-первых, ты не обращай на нее внимания, во-вторых, у нас с Аркадием своя комната, что хотим, то и делаем. Останешься, и все.

Катя. Верно, Алеша, ты пока останься, там посмотрим. Не на улице же будешь ночевать.

Афанасий. Не по пустякам приехал – самолюбие поприжать надо.

Андрей. Чего тут раздумывать, не понимаю.

Катя (Алексею). Уже темнеет. Должна же у человека быть крыша над головой. Ты только до завтра, потом придумаем. (Тихо.) Я прошу, Алеша.

Алексей. Неудобно, конечно… Ну ладно, пока останусь.

Афанасий. Правильно, не все люди одинаковые, уживаться надо.

Катя (бережно достает из чемодана рубашку, Алексею). Чуть не забыла – твоя рубашка. (Андрею, как бы извиняясь.) У него чемодан маленький, битком набит, а рубашка изомнется. Жалко, это хорошая. (Отдает рубашку Алексею.) На! И тетради по физике. (Андрею.) Мы всю дорогу зубрили, страшно… (Тихо, Алексею.) Улыбнись, Алеша. (Громко, Афанасию, сама чуть не плачет.) Идем, тебя провожу.

Афанасий. Еще чего! Не заблужусь. Адрес точный: Тверской…

Катя (Алексею). Я завтра зайду.

Афанасий (Алексею). Ты здесь не суйся ни во что. Держи нейтралитет. Это только начало, мелочи. Впереди хуже будет – экзамены! До завтра!

Катя, Афанасий попрощались и уходят.

Андрей. У тебя что, еще есть где ночевать?

Алексей. Нет.

Андрей. Что ж ты, прямо на улицу бы пошел?

Алексей. Ну и что?

Андрей (разглядывая Алексея). Занятно…

Алексей. Чего ты на меня смотришь?

Андрей. Длинный ты.

Алексей. Вырос.

Андрей (оживленно). Это ты здорово придумал приехать, а то дома, понимаешь, ни одной живой души. Тоска!

Алексей. Аркадий разве уехал?

Андрей. Тут, но он сумасшедший. Да. Помешан на своем театре. С ним и говорить-то не о чем. Вообразил, понимаешь, что театр – это единственное, ради чего стоит жить на свете. А по-моему, театр – увеселительное заведение, и все. Ты как считаешь?

Алексей. Не знаю, над этим вопросом не задумывался.

Андрей. А чего и думать. Веселый спектакль – стоит идти, а тоска – так ее и дома хватает.

Алексей. Тетя Настя котлеты жарит…

Андрей. Ладно, проинформируем, успеем. Идем ко мне.

Вадим (входит). Андрей, ты обещал принести пепельницу.

Андрей. Вон на столе возьми – каракатицу. Ко мне брат приехал.

Вадим. Разве у тебя есть еще брат? Ты никогда не говорил.

Андрей. Сам забыл. Двоюродный, сибиряк. Познакомься – Алексей.

Вадим (здороваясь). Вадим Розвалов.

Андрей. Об академике Розвалове слышал?

Алексей. Геолог.

Андрей (показывает на Вадима). Его сын.

Вадим. Андрей, сколько раз я тебе говорил: не надо этой афиши. Что значит сын академика? Отец – это фигура. Я из себя ничего не представляю.

Андрей. Будешь, будешь фигурой, не огорчайся.

Вадим (Алексею). Это очень тяжело, иметь отца-знаменитость!

Алексей. Наверно… Ответственно.

Вадим. Да, абсолютно правильно.

Галя (входя). Ребята, куда вы исчезаете поодиночке?

Андрей. Чрезвычайное событие! У меня появился двоюродный брат, познакомься.

Галя (подходя к Алексею). Галя. Где-то я вас видела.

Алексей. Вряд ли.

Андрей. Разве что во сне.

Галя. Может быть.

Андрей. «Ты в сновиденьях ей являлся…»

Алексей. Алексей.

Андрей. Ее мать – певица в Большом театре. Народная артистка…

Галя. Перестань, Андрей.

Андрей. Галочка, тебя-то это до сих пор не угнетало.

Алексей. Говорил – у тебя скучно.

Галя (Андрею). Эх ты, хозяин! Твой брат, наверно, устал с дороги, умыться хочет…

Андрей. Да-да. (Алексею.) Пойдем.

Вадим (взяв чемодан Алексея). Остальные вещи в прихожей?

Алексей. Тут все!

Вадим (встряхнув чемодан). Не густо!

Все уходят в комнату Андрея и Аркадия.

Анастасия Ефремовна (входит, остановилась, увидела, что в комнате никого нет. Быстро подходит к окну, выглянула на улицу). Ушел!.. Что я ему такого сказала? Как нехорошо получилось! (Зовет.) Петя!

Голос Петра Ивановича. Что?

Анастасия Ефремовна. Ты один?

Голос Петра Ивановича. Один.

Анастасия Ефремовна. Как неприятно это. Ай-яй-яй! (Зовет.) Андрюша!

Голос Андрея. Чего?

Анастасия Ефремовна. Ты еще не ушел?

Голос Андрея. Сейчас уходим.

Анастасия Ефремовна. Какой самолюбивый… Как нехорошо, ой как нехорошо… (Зовет.) Андрюша!

Андрей (вбегает). Ну, чего тебе?

Анастасия Ефремовна. Где пепельница?

Андрей. Вадим взял.

Анастасия Ефремовна. Я же просила не трогать! Из нее окурки выковыривать трудно.

Андрей. Сама говорила – для гостей. Да ну тебя! (Уходит.)

Анастасия Ефремовна (кричит ему вслед). Покушать не забудь! Ай-яй-яй!.. (Уходит.)

В комнату вернулась вся компания ребят.

Андрей (Алексею). Ну, не теряйся здесь.

Алексей (тихо, Андрею). Ты бы все-таки матери сказал, что я тут.

Андрей. Да, я и забыл. Галка! (Тихо, Гале.) Ты не рассердишься, если я не пойду? Как-никак, понимаешь, брат приехал. Надо устраивать, неудобно…

Галя. Конечно не рассержусь, чудак.

Андрей (радостно). Честное слово?

Галя. Честное.

Андрей. В тебе что-то человеческое есть. Иди с Вадимом.

Галя. Скучно с ним – одни умные слова изрекает.

Андрей. Завтра зайди.

Галя. Зайду.

Андрей. Опять обманешь?

Галя. Нет, обещаю.

Андрей (громко). Вадим, я не еду.

Вадим. Жаль, компанию расстроил. Ну ничего, тебе, конечно, необходимо остаться.

Андрей. Да, мать просила телеграмму отправить. Зайдите по дороге. (Ищет по карманам записку среди всяческих бумажек.) Не эта… так… Вот! (Читает.) «Иркутская область…» (Замолчал, дочитывает дальше записку про себя.) Нет, не эта. (Рвет записку.) Потерял. Ладно, завтра сам отправлю. Адью!

Вадим. Шальной ты, Андрей!

Галя. До свидания!

Галя и Вадим уходят.

Алексей. Я тебе планы спутал?

Андрей. Переживу. Понравилась тебе Галина?

Алексей. Красивая.

Андрей. Моя.

Алексей. Что значит – твоя?

Андрей. Ну что ты, маленький, что ли? А эта, что с тобой приехала, тоже симпомпончик… Правда?

Входит Анастасия Ефремовна с котлетами и чайником. Увидела Алексея.

А, котлетки! Ты, наверное, с дороги здорово лопать хочешь? Понимаешь, мама, он чуть было не ушел – на тебя обиделся…

Анастасия Ефремовна. А я на него… Что это такое: тетка ему откровенно говорит…

Андрей (Алексею). Ты бы умылся (показывает), там, по коридору, налево, вторая дверь – ванная; полотенце мое возьми, с голубой каймой, мохнатое.

Алексей уходит.

Ты чего, в самом деле, выдумала?

Анастасия Ефремовна. Что?

Андрей. Читал твою телеграмму… Как тебе не стыдно!

Анастасия Ефремовна. Много ты понимаешь.

Андрей. И понимать нечего. Давай неси раскладушку в мою комнату.

Анастасия Ефремовна. Вот ты – очень гостеприимный хозяин, а мать – «давай», «неси», «убери»…

Андрей. Ладно, без тебя сделаем. Одеяло дай и подушку.

Анастасия Ефремовна. Где я возьму подушку?

Андрей. У тебя на кровати три штуки валяются.

Анастасия Ефремовна. С какой стати на моих подушках будет кто-то спать…

Андрей (взорвавшись). Ну вот что: ты свои фокусы брось. Не дашь – сам на полу лягу, без одеяла, без простыни, на голых досках – запомни!

Анастасия Ефремовна. Ты провалишься на экзаменах, так и знай! Тебе не посторонними делами заниматься надо, а готовиться. Ты думаешь так, на ура проскочить? Смотри, останешься ни с чем, пойдешь на завод, к станку!

Андрей. Ладно, не пугай!

Анастасия Ефремовна. В этом году наплыв будет больше, чем в прошлом. Девять человек на место – я узнавала. Теперь в институты будут попадать только лучшие. Остальные – после десятилетки прямо работать! Об этом не забывай!

Андрей. Хватит тебе! Ну что ты за человек! Обязательно надо настроение испортить. Только, понимаешь, отвлекся…

Анастасия Ефремовна. И присмотрись к Алексею. Узнай, что он за человек. Видал, с какой компанией приехал?

Андрей. Ну?

Анастасия Ефремовна. Этот рыжий, нечесаный, какое-то страшное лицо… Уже девица с ними. Начнут сюда ходить…

Андрей. И что? Съедят они меня?

Анастасия Ефремовна. К тебе все самое плохое прилипает. Откуда вот это у тебя: «лопать», «ладно», «давай»?

Андрей. Ну, знаешь, если я тебя тоже критиковать начну – не заулыбаешься!

Анастасия Ефремовна. С тобой невозможно разговаривать. Покорми его получше. Что такому котлетка – на один зубок! (Уходит.)

Входит Алексей.

Андрей. У матери голова болит. Сейчас я сам ужин налажу. Вообще, ты ее не очень слушай, она – со странностями. Иногда такое городит…

Алексей. Перестань.

Андрей. Что?

Алексей. Нехорошо о матери так…

Андрей. Я не выдумываю.

Алексей. Все равно – нехорошо!

Андрей. А-а-а! (Уходит на кухню.)

Алексей подошел к окну, смотрит на залитую огнями Москву. Возвращается Андрей с маленькой кастрюлькой, ложкой и тарелкой с кусками торта.

Алексей (глядя в окно). Красиво…

Андрей. А мне надоело. Уехал бы куда-нибудь, хоть на край света!

Алексей. Кончишь институт – поедешь.

Андрей. Здесь останусь.

Алексей. Может, пошлют.

Андрей. Еще чего! Устроюсь… (Пробует из кастрюли суп.) Вкусно! Раздобыл, понимаешь, супчик, и вот – остатки торта. Садись. (Устраивается у стола и ест из кастрюли суп.)

Алексей стоит у окна.

Ты куда думаешь поступать?

Алексей. В Тимирязевскую.

Андрей. У тебя медаль?

Алексей. Нет.

Андрей. Четверок много?

Алексей. У меня и тройка есть.

Андрей. Да ну!.. Тебя не примут. Нынче знаешь как строго! Я без медали, конечно, но троек – ни одной. И то думаю – провалюсь. А почему ты в Тимирязевскую?

Алексей. Хочется.

Андрей. Призвание?

Алексей. Не знаю… Хочется туда, и все.

Андрей. Не попадешь.

Анастасия Ефремовна (входя). Андрей, что ты делаешь? (Бросается к сыну, вырывает у него кастрюльку.)

Андрей (удивленно). Ну что, чего ты?

Анастасия Ефремовна. Это я кошке сварила. (Отняла кастрюлю и уходит.)

Андрей (хохочет). Здорово! Житье у нашей кошки!.. Тогда котлетки, по-братски. Идет? (Делит порцию на две части.)

Анастасия Ефремовна (входит, ставит на стол тарелку). Поешьте холодной телятины. (Уходит.)

Андрей. Видал! Не бывать бы счастью… (Режет мясо.) Тебе что, туго давалось в школе?

Алексей. Нет.

Андрей. Болел?

Алексей. Нет.

Андрей. Понятно… Я тоже как-то все поверху скакал. Учиться нетрудно было, да неохота, надоело, понимаешь.

Алексей. Семья у нас большая, а без отца – знаешь как!

Андрей. А где же отец?

Алексей. Ты что, не знаешь, что ли?

Андрей. Откуда же?

Алексей. Мать-то вам регулярно пишет.

Андрей. А я, знаешь, ни одного письма от вас не читал. Свинство, конечно… Ну и что?

Алексей. Помнишь, когда вы у нас жили, отца в армию взяли?

Андрей. Да-да, что-то такое смутное… Нет, не помню.

Алексей. Ну, не вернулся он. А дома, не считая матери, я четвертый. Ну, что смотришь? Денег – в обрез. Я и задумал подрабатывать. Тротуары чистил, дрова колоть нанимался. Летом из реки бревна вытаскивал, там у нас лесопильный завод. Последние два лета в мастерских работал, при МТС. Ну, и засосало… Не успевал учиться…

Андрей. Ага… Да ты садись, ешь.

Алексей. Нет, я попаду… Жилы из себя вытяну, а сдам.

Андрей. Может, и попадешь… Ешь, ешь…

Алексей. Вот что: давай уговоримся с самого начала. Я в вашем доме есть не буду.

Андрей. Что?

Алексей. Да, и не обижайся. У меня есть деньги, я рассчитал, хватит.

Андрей. Ну все психи. Все – определенно! (Вдруг смеется.) Вот мать взъерепенится!

Алексей. Почему?

Андрей. Увидишь. Голодный ляжешь?

Алексей. У меня есть – мать напекла. (Идет в другую комнату.)

Андрей. Я раскладушку принесу. (Уходит.)

Петр Иванович (входит). Настенька!

Алексей (появляется с узелком в руках). Здравствуйте, дядя Петя!

Анастасия Ефремовна (входя). Что? Это – Алеша. Представь себе, приехал пораньше. Оглядеться хочет.

Петр Иванович. Вот и молодец. Здравствуй. (Целует племянника.)

Анастасия Ефремовна. Я его у мальчиков устраиваю.

Петр Иванович. Умница. (Целует жену.) Видишь, как все просто! (Алексею.) Как наши?

Алексей. Спасибо. Все здоровы.

Петр Иванович. Поужинаешь, заходи ко мне, поболтаем. (Жене.) Настенька, дай мне кофе.

Анастасия Ефремовна. Сейчас. (Уходит.)

Входит Андрей.

Петр Иванович (Андрею). Заниматься надо больше. Ты на что надеешься? Стыдно!

Андрей. Я стараюсь, папа.

Петр Иванович. Мало стараешься! (Уходит.)

Андрей. Видишь, как давят? Выкручусь… (Разливает чай.) Чаю, надеюсь, выпьешь? В основном – вода…

Алексей. Налей.

Андрей (ест торт). Хочешь?

Алексей отрицательно мотает головой.

Ах, вкусно! Пропитан чем-то!.. Хочешь? (Ест.) Между прочим, котлету мог бы съесть – моя.

Алексей. Не твоя.

Андрей. Ага! Не я заработал… Комедия! Ну вот что: бросай свои фокусы. Ешь, а то сейчас же матери скажу. Подумаешь, какой выискался! Ешь, слышишь! Мама!

Алексей. Будет тебе…

Анастасия Ефремовна (входит с постельными принадлежностями). Что?

Андрей. Алексею холодная телятина не нравится.

Анастасия Ефремовна. Если хочешь, Алеша, я могу разогреть или яичницу сделать.

Алексей. Спасибо, тетя Настя. Очень нравится. Он так… шутит. (Начинает есть.)

Андрей. Я шучу, мама.

Анастасия Ефремовна (передавая постельные принадлежности). Возьми, Алеша. Если ты любишь спать повыше, я могу принести вторую подушку.

Алексей. Нет, хватит и одной. Спасибо.

Анастасия Ефремовна уходит.

Андрей. В Средние века на вопрос, сколько надо есть в гостях, отвечали: в гостях надо есть всегда много. Если ты у друга – ему это приятно. Если ты у врага – это ему неприятно. Умно, понимаешь, придумали. Так что успокой свою совесть и ешь.

Оба едят.

Андрей. Устал, спать ляжешь?

Алексей. Рано. Матери открытку напишу. Обещал – сразу.

Андрей. Пиши, я пока налажу. (Уходит, взяв постельные принадлежности.)

Алексей (пишет). «Дорогая мама, доехал я благополучно. Остановился у наших. Они в Москве. Встретили меня хорошо…» (Задумался.)

Андрей (возвращается). Я на тебя, наверно, странное впечатление произвел? Думаешь, веселый дурачок? Это ведь так… Тоска. Сейчас по всему Союзу таких, как мы, ну, что со школой-то распрощались, сколько? Тысячи… Решают свою судьбу… Волнуются, думают, зубрят, бегают, узнают… чего-то добиваются, хотят. А я… как-то все перепуталось у меня… Э-эх!.. (Закрывает лицо руками.)

Алексей. Что ты?

Андрей. Так, ничего!.. (Захватив раскладную кровать и напевая песенку, пританцовывая, уходит в другую комнату.)

Алексей пишет открытку.

Занавес

Действие второе

Картина вторая

Комната Аркадия и Андрея. Алексей и Андрей занимаются.

Андрей. У тебя нет такого ощущения, что мозга под мозгу подворачивается?

Алексей. Есть.

Андрей (захлопнув книгу). До вечера?

Алексей. До вечера.

Андрей (плюет на учебники). Тьфу, тьфу, тьфу! Зря ты в Тимирязевскую идешь. Это только с виду заманчиво – «Академия», а загонят потом в колхоз – не обрадуешься.

Алексей. Я не скотина, чтоб меня загоняли.

Андрей. Ну, предложат поехать.

Алексей. И поеду.

Андрей. Поднимать сельское хозяйство? Тоска там.

Алексей. Ты в деревне бывал?

Андрей. Слышал.

Алексей. Москва красива, а лес, да луга, да если еще река большая… Ты бреднем рыбу лавливал?

Андрей. Нет.

Алексей. С острогой ходил ночью?

Андрей. Где же, у Парка культуры, что ли?

Алексей. Рысь ловил?

Андрей. Чего?

Алексей. Рысь, говорю, ловил живьем?

Андрей. А ты?

Алексей. А хлеб с маслом любишь?

Андрей (смеется). Комик ты! Слушай, а что, если мне тоже в Тимирязевскую пойти? Вместе бы и сдавали. Мне ведь, в общем, все равно куда.

Алексей. Балаболка ты – вот что. Две недели тебя разглядываю – не могу понять: теленок ты или подлая душа?

Андрей. Сам не знаю; по-моему, смесь.

Алексей. Тогда еще ничего. Вот если химическое соединение – хуже. Из теленка вырастешь – одна подлая душа останется.

Андрей. Слушай, я, наверно, оттого такой пустой, что все мне на блюдечке подавалось – дома благополучие… сыт… одет…

Алексей. Ишь ты!.. Подыскал оправданьице! У Афанасия отец – капитан флотилии на Енисее, – тоже неплохо живут, а не тебе чета, у Катерины отец – лауреат, достаток полный… Ты, брат, ни на кого не сваливай, к себе присмотрись… Воздухом бы подышать. Душно тут…

Андрей. Подожди, Галина придет, куда-нибудь съездим.

Алексей. Что это она к тебе зачастила?

Андрей (хвастливо). Понятно…

Алексей. Ты бы ей отсоветовал сюда ходить.

Андрей. Это почему?

Алексей. Отобью.

Андрей. Чего?

Алексей. Ну, что сказал – то сказал.

Андрей. Самомнение у тебя!..

Алексей. Мое дело – предупредить.

Андрей. Я вот об этом Галине скажу.

Алексей. Баба ты или мужик?

Пауза.

Андрей. А что, если я вдруг экзамены сдам? Вот смеху будет!

Алексей. Ты быстро схватываешь, а я так не могу.

Андрей. Быстро. Это я верхушки хватаю. Ты как-то вглубь берешь, намертво.

Алексей. Мне бы сейчас хоть так, как ты.

Андрей. Это от человека не зависит, у кого как мозги устроены.

Алексей. Наверно. Зря я матери не слушался.

Андрей. Боишься?

Алексей. Конечно. Издали все проще казалось. А посмотрел, какой народ на экзамены съезжается, – призадумаешься!..

Андрей. Пишешь ты плохо – ошибки.

Алексей. Я когда как, с разгона пишу – меньше делаю. А начну о правилах думать – обязательно наляпаю.

Андрей. Так ты на экзамене с разгона, не думая пиши.

Алексей. Так и хочу.

Галя (входя). Мальчики, как дела? (Здоровается.)

Андрей. Делаем героические усилия. Ты сегодня – шик-блеск, нарядная!

Галя. Сейчас еду в метро, какой-то мальчишка, бледный, в очках, – типичный отличник, наверное, тоже будущий студент – с тетрадками и книжками, – уставился на меня и глазеет в упор. Я не выдержала, подхожу и спрашиваю: к экзаменам готовишься? Он ротик разинул и – ни вздохнуть ни выдохнуть… На его счастье – Охотный ряд. Выскочил.

Андрей. На тебя многие заглядываются.

Галя. Да, удивительно.

Андрей. А тебе нравится?

Галя. Конечно. Не волнуйся, Андрюшечка, – у меня кроме кудряшек ладошки есть, ты знаешь.

Андрей. У Алексея грамматика хромает.

Галя. Да ну! Я думала, он все на свете знает…

Андрей. Без шуток – помогла бы ему.

Галя. Пожалуйста.

Андрей. Она может. Недаром серебряную медаль получила.

Галя (Алексею). На обе ноги хромаете или на одну?

Алексей. У тебя медаль?

Галя. Разве у меня в лице есть что-нибудь дегенеративное? Тебя интересует морфология или синтаксис?

Алексей. Сам управлюсь, не беспокойся.

Андрей. Алешка, ты напрасно…

Алексей. Я сказал – сам.

Анастасия Ефремовна (входя). Мальчики, вы кончили заниматься?

Андрей. К сожалению, не навсегда. Мать, я хочу в Сельскохозяйственный пойти.

Анастасия Ефремовна. Куда?

Андрей. В Сельхоз. Как думаешь, не поздно документы перебросить?

Анастасия Ефремовна. Ты в своем уме?

Андрей. Алексей уговаривает – будем рысь ловить.

Анастасия Ефремовна. Какую рысь? (Алексею.) Алеша, зачем тебе надо сбивать Андрея? Пожалуйста, оставь его в покое.

Андрей (обнимая мать). Шучу, для тебя готов стать кем угодно, хоть клоуном в цирке.

Галя. Вот это – твое прямое призвание!

Андрей. А что? (Пищит, изображая клоуна.) Добрый вечер, товарищи! Я только что пешком пришел с Северного полюса…

Анастасия Ефремовна. Перестань! (Андрею и Алексею.) Я вам приготовила покушать.

Алексей. Тетя Настя, мы же недавно обедали.

Анастасия Ефремовна. Вы много занимаетесь.

Алексей. Я не могу.

Андрей. А я могу; при всех неприятностях в жизни аппетит у меня не пропадает. Галка, не хочешь ли за компанию? Есть что-нибудь вкусное – уверен.

Галя. Нет. Только что из-за стола встала.

Андрей. Тогда поболтайте в ожидании. (Матери.) Ну, давай побыстрее. Мы прогуляться идем, а то Алексей у нас задыхается.

Анастасия Ефремовна. Как?

Андрей. В буквальном смысле, не в переносном. Идем. (Алексею.) Развлеки Галину. (Тихо.) Про ладошки не забудь.

Анастасия Ефремовна и Андрей уходят. Пауза.

Галя. Ну, развлекай.

Алексей. Сейчас станцую.

Галя. Что это у тебя за шрам на щеке?

Алексей. Кошка оцарапала!

Галя. Ай-яй-яй, бедный! Значит, ты агрономом стать собираешься?

Алексей. Предположим.

Галя. Знаменитым, что-нибудь вроде Тимирязева?

Алексей. Обыкновенным. Без вроде.

Галя. Тебе нравится Андрей?

Алексей. Да.

Галя. А Вадим?

Алексей. Умный.

Галя. А я?

Алексей. Слушай, что ты все время ломаешься? У нас такую, как ты, вызвали бы в комитет…

Галя. И перевоспитали бы.

Алексей. Не таких обламывали.

Галя. Именно – не таких.

Алексей. А что в тебе особенного?

Галя. Во-первых, я хорошенькая…

Алексей (взорвавшись). Да? Какой-то дурак в метро вылупил на тебя глаза, ты и обрадовалась, вообразила…

Галя. Дай мою сумочку со стола.

Алексей. Встань и возьми.

Галя (берет сумку). Между прочим, когда мы ходили на Красную площадь, я уронила косынку, ты поднял даже раньше Андрея.

Алексей. Машинально.

Галя. Врожденная вежливость, замечаю. (Смотрится в зеркало.) Недурна. Нравится тебе это платье?

Алексей. Слушай, зачем ты в Педагогический идешь? Тут, в Москве, говорят, живые модели ходят, нанялась бы туда.

Галя. Прекрасная мысль! Подумаю. Говорят, неплохо платят.

Алексей. Как это ты серебряную медаль получила?

Галя. По знакомству. А что ты злишься?

Алексей. Бесишь ты меня!

Галя. Я? Чем?

Алексей. Мещанка ты, мещанка до мозга костей!

Галя. Смотри-ка! До мозга костей… Как быстро рентгеновский снимок сделал! У меня о тебе тоже определенное впечатление складывается!

Алексей. Можешь не говорить! Не интересуюсь.

Галя. Прямолинейный дуб!

Алексей. На какой это картинке ты прямолинейные дубы видела?

Галя. Ну, сосна корабельная!

Алексей. Сосна – женского рода.

Галя. Смотри-ка! Все-таки кое-что из грамматики вспомнил. Столб – устраивает?

Анастасия Ефремовна (входя). Алеша, вынеси, пожалуйста, мусорное ведро во двор.

Алексей. С удовольствием. (Уходит.)

Анастасия Ефремовна. Что с ним?

Галя. Разгорячился. Доказывал: раз у меня медаль, я напрасно иду в Педагогический, могла бы попасть в университет.

Анастасия Ефремовна. Я тебя прошу, Галя, присматривай за Андреем. Алексей на него может дурно влиять. Слыхала про Сельскохозяйственный? Андрей может, такой неуравновешенный. И Вадима надо попросить. Ты не видела, Аркаша не приходил?

Галя. По-моему, нет.

Анастасия Ефремовна. Ушел со своим чемоданчиком рано. Спросила куда – не ответил… И как-то тихо ушел…

Андрей (входя, матери). Ты что это, в самом деле, выдумала?

Анастасия Ефремовна. Что?

Андрей. Зачем Алексея ведро потащить заставила?

Анастасия Ефремовна. Что тут особенного?

Андрей. Я мог это сделать.

Анастасия Ефремовна. Тебя никогда не допросишься. Пошел бы и вынес.

Андрей (махнув рукой). А!.. Чего там еще осталось – компот?

Анастасия Ефремовна. Желе.

Андрей. Давай.

Анастасия Ефремовна уходит.

У нас действительно жара. Ты раскраснелась даже.

Галя. На улице тоже духота.

Андрей. Что тут делали?

Галя. Подумаешь, какой классный наставник выискался!..

Андрей. Кто?

Галя. Твой двоюродный. Учит и учит… По его выходит, я должна холщовую рубаху сшить до пят и щеголять по московским улицам.

Андрей. Ну, это у него свой взгляд… Конечно, отсталый. А вообще, он чудесный парень!

Галя. Да? Ненавидит меня, как будто я гадюка какая!

Андрей. Что ты, что ты!

Галя. Послушал бы…

Андрей (весело). Галина, ошибаешься! Клянусь! Он только что перед твоим приходом мне говорил… Эх, не могу сказать!

Галя. Что говорил – обо мне?

Андрей. Да.

Галя. Что?

Андрей. Не могу.

Галя. От меня скрываешь?

Андрей. Галка, не подбивай. Мне самому сказать охота… Ты бы ахнула… Но… не могу.

Галя. Пожалуйста, не надо…

Андрей. Не обижайся; тут, понимаешь, вопрос мужской чести…

Входит Алексей.

Я быстро, только желе проглочу! (Уходит.)

Галя и Алексей сидят молча.

Алексей. Вот если бы в высотном доме лифт испортился, с пятнадцатого этажа ведро тащить… Далеконько…

Галя. Есть мусоропроводы.

Алексей. Да, верно. (Помолчав.) А у нас там деревянный дом, одноэтажный… И помойка во дворе, недалеко…

Галя. Интересно…

Молчат. Входит Катя.

Выручай своего земляка.

Катя. А что?

Галя. Тяжелая работа досталась.

Катя. Какая работа? Здесь?

Галя. Да, меня развлекать.

Катя (смеется). Ой, а я подумала… (Алексею.) Ты смотри, у меня займешь, в крайнем случае. (Гале.) Он тебе не рассказывал, как с моим папой в тайге рысь ловил? Вон у него на щеке памятка… Живьем поймали.

Галя. Андрею рассказывал, мне только пообещал.

Катя. Интересно, знаешь. Когда они пошли…

Алексей (Кате). Ты Афанасия, случайно, не встречала?

Катя. Нет. Что с ним случилось?

Алексей. Я ездил на Тверской бульвар, сорок два, – и дома такого не нашел.

Катя (беспокойно). Где он?

Афанасий (входя). Живы? (Здоровается со всеми, знакомится с Галей.)

Алексей. Легок на помине! Где ты был?

Афанасий. У родственников на Тверском.

Алексей. Сорок два, квартира два?

Афанасий. Да.

Алексей. Ты что? Нет такого дома! Тверской бульвар на доме двадцать восемь кончается!

Афанасий. Чудак! Не сорок два, квартира два, а дом два, квартира сорок два. Но я там только три дня жил. Узнали, что я в Москве, – вся родня съехалась. Меня – нарасхват! Тетя Вера говорит – ко мне переезжай! Дядя Коля – ко мне. Тетя Саша к себе тянет. (Показывает на вещи, с которыми пришел.) Вот, к тете Вере переезжаю на Можайское шоссе. По пути заехал. Как дела?

Катя. Дрожим.

Афанасий (Алексею). А здесь как?

Алексей. Терпимо.

Афанасий (садится на диван). Крыша над головой – это, брат, великое дело! Терпи! У нас, в Авиационный, наплыв – что-то невозможное!

Алексей. У нас тоже.

Катя. Я провалюсь обязательно. Зашла в институт – здание огромное, тишина… Какие-то солидные люди степенно ходят… Жутко!

Афанасий. Ты трусиха, но дотошная – все знаешь. (Откинулся на диване.) Блаженство!..

Катя (подавая Алексею тетрадку). Это выписки из синтаксиса, то, что тебе особенно не дается.

Галя. Я предложила ему свои услуги – он гордо отказался.

Катя. Напрасно. Надо пользоваться любой возможностью!

Галя. Видишь!

Алексей. Не кривляйся!

Катя. Что ты, Алеша! (Гале.) Это он перед экзаменами волнуется, а вообще-то – такой добрый, мягкий… Верно, Афанасий? Ой, смотрите-ка, Афоня заснул!

Алексей. Старая слабость одолела!

Катя (Гале). Его в школу знаешь как будили? Чуть ли не водой окатывали!

Алексей (будит Афанасия). Гражданин, вставайте! Эй, гражданин!!

Афанасий (просыпается, хватает вещи). Мне на поезд… Тридцать девятый… ноль пятьдесят…

Все смеются.

Афанасий (огляделся). Тьфу, дьявольщина!.. Вокзал какой-то приснился… Еду… Всю ночь зажимался… (Встает.) Диван проклятый – разлагает… (Пересел на стул.)

Катя. Мне тоже вчера приснилось, будто домой приехала, мать встречает, братик… Очень хочется домой!..

Андрей (вбегает, захлопнул дверь, держит ее за ручку, не давая войти. Кричит). Надоели вы мне, и всё! (Алексею и Афанасию.) Товарищи, спасайте, меня прорабатывают… (Отпускает дверь.)

Входят Анастасия Ефремовна и Вадим.

Поехали в Химки купаться!

Вадим. Не спорь, Анастасия Ефремовна абсолютно права – прыгаешь, как блоха. Думать надо!

Андрей. В Химки, друзья, а?

Анастасия Ефремовна. Вадя, Николай Афанасьевич не вернулся?

Вадим. Говорят, прибыл.

Анастасия Ефремовна. Как – говорят?

Вадим (смеется). Отец прилетел в восемь утра, а в десять уже уехал на работу – я спал.

Анастасия Ефремовна. Значит, дома его нет?

Вадим. Не приходил.

Андрей. Поплаваем, а?

Вадим. Успеешь поплавать на экзаменах. Алексей, Анастасия Ефремовна говорит – ты имеешь на Андрея влияние. Вдолби ему, что в наше время учиться шаляй-валяй – недостойно.

Афанасий (тихо, Алексею). Не лезь!

Алексей. Он сам знает.

Андрей. Святые слова. Все сам знаю. Что вы от меня хотите, учиться? Иду учиться. Кончу институт – буду работать, приносить пользу. Устраивает?

Входит Аркадий.

Анастасия Ефремовна. Аркаша, иди обедать.

Аркадий. Сейчас. (Прошел, молча ложится на диван.)

Вадим (Андрею). Кривляешься!.. А вот потом – станешь каким-нибудь паршивеньким инженеришкой – заплачешь!

Алексей. Ну, инженером быть не так уж плохо!

Вадим. Рядовым – ничего привлекательного.

Андрей. Ты в необыкновенные личности метишь?!.

Вадим. Не скрываю. Плох тот солдат, который не хочет быть генералом. (Андрею.) Ты обязан ставить перед собой большую цель и добиваться ее.

Анастасия Ефремовна. Посмотри на Аркадия!

Андрей. В артисты не собираюсь.

Вадим. В любой профессии можно прозябать и можно стать человеком.

Галя. Совершенно правильно.

Алексей. Что ж, я на простых смертных поплевывать должен?

Вадим. Не хуже твоего знаю, как мы должны относиться к простым людям. Но труд труду рознь, и к профессору Аверину, Петру Ивановичу, я все-таки испытываю больше уважения, чем к нашей домработнице Клаве, хотя с ней я абсолютно корректен.

Алексей. Пушкин свою няню просто любил.

Вадим. Не ищи исторических прецедентов в его оправдание.

Анастасия Ефремовна. Вадя совершенно прав: вы обязаны думать и об аспирантуре, и о профессорском звании…

Вадим. Не в званиях дело, Анастасия Ефремовна. Но если мы сейчас, именно сейчас, не будем мечтать о чем-то крупном, большом, – из нас ничего потом не получится.

Катя. Но у человека может быть мало способностей…

Вадим. Кроме способностей есть воля, настойчивость, упорство в достижении цели. Кажется, этому нас в школе учили и в комсомольской организации.

Афанасий. Это верно.

Вадим. Только для многих в одно ухо влетело – в другое вылетело. А я запомнил и ставлю перед собой большую цель. Да, я иду в Институт внешней торговли и не хочу потом затеряться в должности какого-нибудь делопроизводителя в министерстве…

Андрей. Будешь чрезвычайным и полномочным представителем?

Вадим. Может быть. Во всяком случае, хочу побывать во Франции, Италии, Англии, даже Америке…

Андрей. Слушай, Вадька, а ты не будешь шпионом в пользу какого-нибудь иностранного государства?

Вадим. Дурак!

Анастасия Ефремовна. Тебе все шутки, а вот увидишь: Вадя будет занимать крупный пост. У него будет квартира, большая зарплата…

Вадим. Практическая сторона меня мало интересует, Анастасия Ефремовна.

Анастасия Ефремовна. Ты еще мальчик, Вадя, но всем вам придется думать и о квартирах, и о деньгах, и о семье…

Вадим (Андрею). Ты попросту лентяй. Вот я теперь как проклятый изучаю итальянский, французский; английский уже знаю хорошо. Это не легко.

Андрей. Ну, ты!.. Ты – гений. Уж и манеры в себе дипломата вырабатываешь.

Вадим (показывая на Андрея). Вот, пожалуйста, легкая ирония. То, что я умею сидеть на стуле прямо, а не развалясь…

Афанасий невольно меняет позу.

…вежливо поздороваться, не гонять по школьным коридорам как угорелый, не чавкать, не ходить нечесаным…

Афанасий приглаживает вихры.

…все это в школе вызывало подобные блестки юмора. Откуда возник этот тонкий юмор? Из желания оправдать свою собственную расхлябанность и лень. Да-да! Чтобы научиться сидеть за обедом прилично, чтобы уступить место женщине, помочь ей, – этому надо учиться, а учиться – это трудиться!

Андрей. Он книгу «Хороший тон» изучал, мне давал читать – не помогает.

Вадим. Скверная книга, устарела. А новую написать не мешает; к сожалению, многим требуется.

Анастасия Ефремовна. Ты умник, Вадя, умник! (Андрею.) Слушай!

Афанасий. Мысли верные, ничего не скажешь… Только они (показывает на вихры) у меня торчат от природы. Остричься бы надо наголо.

Вадим. Я не о тебе.

Афанасий. Нет, почему же – многое на свой счет принимаю.

Галя. Ты прав, Вадим. Быть каким-нибудь просто агрономом – доля ограниченных людей.

Алексей. А я считаю – плохо, когда, к примеру, писатель станет о себе говорить: я буду как Лев Толстой!

Вадим. Но мечтать он об этом может и должен!

Алексей. Про себя.

Афанасий (учуяв недоброе). Осторожней, говорю!

Катя. Верно, верно, товарищи! По-моему, есть такие чувства – они высокие, благородные, но их обязательно надо хранить в тайне. Помечтать разок в тишине… и забыть! Помечтать, как о каком-то большом-большом счастье, которого, может, и не будет… А если солдат выйдет перед строем и вдруг скажет: «Я хочу быть генералом…» Смешно как-то… Верно?

Алексей. Сочтут ненормальным, освидетельствуют и уволят по чистой.

Андрей. Вадя, смотри-ка, они тебя, кажется, за хвост поймали!

Вадим. Удивительно! Как много у людей бывает всяких уверток, приспособлений!.. Видите ли, все благородное держится так глубоко в тайне, что его порой… и не видно… Сугубо провинциальная теория…

Алексей. Есть и такое приспособление, довольно модное: городить из хороших слов этакие высоченные заборы, а что за этими заборами – не видно.

Вадим. Стань на цыпочки и загляни, если любопытно.

Андрей. Алеша, загляни. Только берегись: он тебя сверху какой-нибудь увесистой цитатой прихлопнет.

Алексей. И когда человек о себе говорит: я делаю то-то, то-то, – тоже нехорошо.

Вадим (Алексею). Вредную политику ведешь…

Афанасий. Ого, обвинение!

Вадим. Вредную! Андрей и без тебя достаточно путается в элементарных понятиях о жизни. Разговор я начал для него. Блуждать вкривь и вкось он без тебя умеет, ему ясность нужна.

Андрей. Вадя, ты мой единственный источник света! Свети!

Анастасия Ефремовна. Алеша, ты мог бы действительно приберечь все эти мысли для себя.

Алексей. Тетя Настя, я не защищаю Андрея, – верно, в голове у него и опилки есть…

Анастасия Ефремовна. Какие опилки? Не тебе его критиковать! Ничего такого страшного я не вижу. Во-первых, Андрюша способный, он должен стремиться именно к тому, о чем говорит Вадя.

Петр Иванович (входя). Настенька, дай нам с Николаем Афанасьевичем что-нибудь перекусить. (Уходит.)

Анастасия Ефремовна. Николай Афанасьевич приехал? Наконец-то! Аркадий, иди же, обедай вместе с отцом. (Уходит.)

Вадим. Едемте купаться! (Андрею.) С тобой спорить бессмысленно. Горячимся мы, горячимся, а почему? Дни такие. Как-никак решаем свою судьбу. А чего решать? Двери института у нас в стране открыты – пожалуйста, в любой заходи.

Афанасий. С оговоркой – сперва конкурс выдержи.

Вадим. Что делать – приходится поиграть в эту лотерею. (Алексею.) И тебя я понимаю: учение тебе давалось с трудом, по причинам очень уважительным – мне Андрей рассказывал, – но ведь мы не будем свои домашние обстоятельства приемной комиссии излагать, – вот ты сейчас и нервничаешь, беспокоишься…

Галя. Вадим, это уже бессовестно. Языки ты знаешь, занимаешься ими в свое удовольствие, а по остальным предметам…

Вадим. Галя, я из детского возраста вырос и если считаю, что в моей будущей профессии какие-то школьные науки не будут иметь значения, могу заниматься ими постольку-поскольку.

Галя. Врешь! Если бы тебе тоже надо было идти по конкурсу, ты бы не держал себя сейчас таким независимым. Отлично знаешь: Николай Афанасьевич позвонит в институт, и… и для тебя откроется особая дверка.

Катя. Неужели примут?

Андрей. Наивная…

Галя. Академику Розвалову вряд ли откажут. В виде исключения… Как-нибудь…

Афанасий. А… Вне конкурса пойдет!

Галя. В обход. Дипломатический прием.

Алексей. Значит, те, которые по конкурсу, зря стараются – одно место уже занято. Человек десять сейчас вхолостую готовятся…

Вадим. Не волнуйся, мы идем в разные институты, тебе я не конкурент.

Андрей. Галка, Алеша, тут вы не правы. Лазейку иметь – великое дело! Эх! Кто бы за меня словечко замолвил!.. В ножки бы тому – бултых! Клянусь! Продаю честь и совесть!.. Ведь пролечу, пролечу!.. Э!.. Ладно! Поехали!

Вадим (Алексею, примирительно). Да, конечно, элемент маленького жульничества тут есть, но положа руку на сердце кто бы из вас отказался от такой возможности? Только честно, без высоких слов.

Катя. Нехорошо… но заманчиво…

Афанасий. Чего же зеваешь? Папа у тебя лауреат, дал бы письмишко к кому-нибудь.

Катя. Ну тебя!..

Вадим. Идемте, товарищи!

Андрей. Едем. (Алексею.) Чего носом сопишь?

Алексей (вдруг кричит Вадиму). «Воля!», «Упорство!», «Комсомол воспитал!». Ты зачем хорошие слова поганишь?

Вадим. Взбесился ты, что ли?

Алексей. «Все двери открыты!», «В жизнь вступаем!» Что ж ты в нее с черного-то хода заползаешь?

Вадим. С какого это – «с черного»?

Алексей. Не по-ни-маешь? Где – так умен, а где – святой…

Вадим. За твоими словами знаешь что сидит?

Алексей. Что?

Вадим. Обыкновенная маленькая…

Алексей. Ну, договаривай!

Вадим. Зачем? Сам догадайся!

Алексей. Боишься сказать?

Вадим. Обижать не хочется…

Алексей. Завидую?

Андрей. Алешка, Алешка, не делай из него общественного явления, тут все свои… Случай редкий.

Алексей. А ты считал? Что ты из этих окошек видел? (Вадиму.) Чести у тебя нет. Совести. Подлец ты!

Вадим (задыхаясь). Я… Я-то?..

Алексей (холодно). Ударь! Ну? Ничтожество!..

Катя. Алексей, так нельзя.

Афанасий. Нет уж, в таких случаях можно. Закон один для всех. Раз по конкурсу, ну и становись в общую очередь. Чего лезешь?

Алексей (Вадиму). Ничтожество! Кривая душа! Таких, как ты, ненавижу!

Аркадий (вскакивая с дивана). Правильно, Алеша, правильно! С черного хода идут… Не он один… Есть такие… Везде норовят пролезть, устроиться, приспособиться… И других за собой тянут… как зараза! Вон уж он где-то за партой умишко свой оттачивал, кумекая – как, куда поудобнее… повыгоднее… И цели он ставит великие!.. Для себя… В начальство хочет вылезти… А вскарабкается, так любое чистое дело в махинацию превращать начнет. В выгоду… Для себя! Все для себя!..

Афанасий. Прямой дорогой проще идти…

Аркадий. Проще? Много ты прошел! Прямая-то дорога в жизни самая трудная. Зато по ней человек идет… Человек настоящий!..

Вадим. Аркадий Петрович, вы, конечно, хороший артист…

Аркадий. Не артист я. Все! Сам подал сегодня заявление, чтобы уволили. Сам! Хватило духу! Не той дорогой иду, не так… Нехорошо!.. Сам подал! Сам!

Андрей. Ты ушел из театра?

Аркадий (вдруг обмяк). Да… Так получилось… Надо было… Ушел… Совсем…

Вадим. Демагоги! А я уверен: будь у вас хоть какая-нибудь возможность, все, как Андрюшка, в ножки бы – бултых! Не так, что ли?

Никто ему не отвечает. Вадим уходит.

Галя (Алексею). Поблагодарил бы меня…

Алексей. За что?

Галя. За то, что подсадила… через забор заглянуть. (Уходит.)

Афанасий (подымаясь). Да… Катя, пошли! (Берет вещи.) Ну, на Можайское, к тете Любе…

Катя. Ты говорил – к тете Вере!

Афанасий. А, всю родню перепутал!

Афанасий и Катя молча попрощались и уходят.

Андрей. Аркашка…

Аркадий молчит.

Аркадий… (Алексею.) Понимаешь, ведь он специально учился, работал сколько лет в этом театре…

Алексей. Пойдем погуляем маленько.

Анастасия Ефремовна (входя, Аркадию). Я для тебя специально разогревать должна?

Андрей (матери). Он ушел из театра…

Анастасия Ефремовна. Как – ушел?

Андрей. Подал заявление и ушел совсем.

Андрей и Алексей выходят.

Анастасия Ефремовна. Правда?

Аркадий. Да, через две недели буду свободен.

Анастасия Ефремовна. Зачем Аркаша, зачем? Разве так можно? Что ты будешь делать? Тебе же не семнадцать лет… Аркаша!..

Аркадий молчит.

Но ты не огорчайся…

Маша (входя). Здравствуйте, Анастасия Ефремовна.

Анастасия Ефремовна (сухо). Здравствуйте, Мария Алексеевна.

Маша. Я только на две минуты.

Анастасия Ефремовна. Пожалуйста. (Уходит.)

Маша (Аркадию). Здравствуй.

Аркадий молчит.

Маша. О, ты последователен!

Аркадий. Здравствуй.

Маша. Спасибо!.. Знаешь, я две недели не теряла надежды, думала, придешь, извинишься… Даже в твою пользу оправдания придумывала: занят в театре, может быть, заболел… К сожалению, ты здоров… Вероятно, ты встретишь какую-нибудь девушку, тебе будет неприятно, что у меня есть свидетели… (Развязывает сверток, с которым вошла, подает Аркадию пачки писем. Говорит очень деловито.) Это – в первый год, когда ты в Киев и Полтаву на гастроли ездил… Это – когда я в санатории отдыхала… Здесь – из Владивостока, Хабаровска… Записки мне в больницу… Здесь фотопленки, негативы я разбила… фото… Здесь разные пустяки… На Новый год… в день рождения, на Восьмое марта… (Уронила на пол часть игрушек-подарков.) Полетели!.. (Наклонилась и чересчур долго поднимает игрушки. Подняла, положила на стол.) Все. (Пошла, улыбнулась.) Нет-нет, не провожай!..

Входят Андрей и Алексей.

Андрей. Здравствуйте, Маша.

Маша. Здравствуй.

Андрей. Это наш двоюродный брат Алексей.

Маша (здороваясь с Алексеем, машинально). Давно приехал? Откуда?

Алексей. Из-под Иркутска.

Андрей. В тот день, когда вы у нас в последний раз были.

Маша (безучастно). А!.. (Пошла.)

Андрей. Вы расстроились?

Она остановилась.

Маша. Что ты? Отчего?

Андрей. То есть как? Разве вам все равно?

Маша. Что?

Андрей (показывает на Аркадия). Что он ушел из театра?

Маша. Ушел?

Андрей. Разве он не сказал?..

Маша. Аркаша, сегодня был просмотр?

Аркадий. Да.

Маша идет к Аркадию. Всю следующую сцену Андрей и Алексей стоят молча, не глядя друг на друга, боясь пошевелиться.

Маша. Я сейчас в Сокольники ездила… прошлась… а скамейку кто-то сломал, только два столбика торчат… Хорошо… Тихо. И мороженым торгует та же толстуха… Только павильон в синий цвет перекрасили… Жалко. Поедем вечером в ресторан, я на платье скопила… Прокутим! А? Мы с тобой давно собирались шикнуть. Или по улицам пойдем. Знаешь, надо ходить, ходить, и непременно, где люди… Они о чем-то говорят, смеются, а ты идешь, идешь, и тебе все равно. А кругом шумят… Я очень люблю тебя… очень! И ты ничего не говори. Мы пойдем, я буду рассказывать, а ты ничего не говори, ничего – не надо. За четыре года я тебе ничего не рассказывала, а у меня есть, есть… Встань! (Поднимает Аркадия.) Галстук не надевай, так свободнее… Вот… Знаешь, мы в Сокольники пешком пойдем: по улице Горького, по Кировской, мимо вокзалов…

Маша уводит Аркадия. Андрей и Алексей стоят молча.

Андрей (подходя к игрушкам). Смотри-ка, игрушки…

Алексей. Не трогай.

Андрей. Да…

Алексей. Помолчи.

Пауза.

Андрей. На отвлеченную тему можно?

Алексей. Давай.

Андрей. Вот нас учат в школе – там все более-менее ясно, а посмотришь на жизнь – иногда ничего не понимаешь.

Алексей. Согласен.

Андрей. Один–ноль в мою пользу.

Анастасия Ефремовна (входя, подает Андрею записку). Завтра с утра пойдешь в Бауманское и передашь эту записку Коробову Ивану Андреевичу. Поговоришь с ним.

Андрей. Кто это?

Анастасия Ефремовна. Декан факультета. Иди поблагодари Николая Афанасьевича. Ну, за тебя я, слава богу, спокойна. А где Аркадий?

Андрей. Ушел с Машей.

Анастасия Ефремовна. Какой бесхарактерный! Иди же поблагодари. (Уходит.)

Андрей (прочитав записку). Считай, что я в Бауманское попал.

Алексей молчит.

А что, понимаешь, таким, как Вадька, можно, а нам… Ладно!.. (Кладет записку в карман.) Фу!.. У меня что-то даже сердце застучало… Ладно, подумаем.

Алексей пошел к двери.

Ты куда?

Алексей. Пройдусь.

Андрей. Я с тобой. Понимаешь…

Алексей. Что ты за мной по пятам ходишь? Прицепился!

Андрей (подходя к Алексею). О, разозлился!..

Алексей (вдруг хватает Андрея за комсомольский значок на рубашке). Сними значок-то, чего нацепил!

Андрей (толкая Алексея). Ну ты, поосторожнее, я тебе не Вадька!

Анастасия Ефремовна (входя). Андрюша, Николай Афанасьевич уходит, иди же!

Андрей. Я сейчас возьму и отнесу эту записку в газету.

Анастасия Ефремовна. Перестань говорить глупости.

Андрей. Отнесу.

Анастасия Ефремовна. Не смей так шутить, слышишь!

Андрей. Я не шучу.

Анастасия Ефремовна. Не смешно. Дай сюда записку.

Андрей. Не дам.

Анастасия Ефремовна. Я позову отца.

Андрей. Зови.

Анастасия Ефремовна. Ты понимаешь, что ты делаешь? (Алексею.) Это ты его научил?

Андрей. Никто меня не учил.

Анастасия Ефремовна. Оставь, у тебя не хватило бы ума! (Алексею.) Ты приехал к нам в дом и изволь уважать чужие порядки. Мы тебя приютили…

Андрей. Что ты!.. Вытащила какое-то поганое слово… Ютили! Никто его не ютил. Приехал – и все!

Алексей. Тетя Настя, не говорил я ему ничего.

Анастасия Ефремовна. Ты дурно влияешь на Андрея, дурно. Имей в виду, сбить с толку такого, как он, – заслуга невелика. Петя! (Уходит.)

Андрей. Ну, правильно я решил? Да?

Алексей молчит.

Вадька забегает теперь, заткнем щель…

Алексей. Отдай обратно записку.

Андрей. Что?

Алексей. Отдай, говорю, записку!

Андрей. Как бы не так!

Алексей. Отдай!

Андрей. Не отдам!

Алексей. Слышишь?

Андрей. Ну?

Алексей (приближаясь к Андрею). Отдай, говорю!

Андрей. Чего ты? Сказал – не отдам.

Алексей с силой отнимает записку у Андрея. Борются.

(Когда Алексей скрутил ему руки.) Мама!

Анастасия Ефремовна (вбегая). Сейчас же прекратите! Алексей, оставь его! Я прошу тебя уехать. Куда-нибудь, куда хочешь!..

Петр Иванович (входит, жене). Зачем ты это сделала? Значит, пока я искал в кабинете рукописи, ты вынудила Николая Афанасьевича…

Андрей. Вынудила!

Петр Иванович. Не сметь о нем говорить дурно! Будет ли из вас кто таким ученым – неизвестно.

Анастасия Ефремовна. Петя, я…

Петр Иванович. Ты плакала перед ним? Плакала? Да?

Анастасия Ефремовна молчит.

Иди сейчас же извинись. Слышишь?

Анастасия Ефремовна и Петр Иванович уходят.

Андрей (вслед им). Нате возьмите вашу записку.

Петр Иванович (в дверях). Можешь сохранить на память. «В газету отнесу!», «Разоблачу!». Дрянь! Если бы ты учился хорошо, мать не сходила бы с ума, не волновалась бы за твою судьбу. Ты довел ее до этого. Ты виноват! (Уходит.)

Андрей. Вот, понимаешь, сами чего-то там натворили, а на меня теперь сваливают. (Рвет записку.)

Алексей. Завтра же уеду отсюда.

Андрей. Да? А меня тут на съедение оставишь? Хорош!

Алексей. Я-то тут при чем?

Андрей. Ишь какой чистенький выискался! Если б не ты, я бы, может быть, пошел с этой запиской, и все шито-крыто.

Анастасия Ефремовна (входя, Андрею). Сделал красивый жест! Чего ты добился? Остался без института. (Алексею.) Ты доволен? Да?

Голос Петра Ивановича. Настя!

Анастасия Ефремовна. Иду, Петя. (Андрею.) Все из-за тебя, из-за тебя… (Уходит.)

Андрей. Ну, Алешка, до экзаменов три дня осталось – мостик спалил, куда лечу – неизвестно… Э, ладно, не заплачу.

Занавес

Действие третье

Картина третья

Декорация первого действия. В комнате никого нет.

Анастасия Ефремовна (входя). Аркадий! Аркаша!

Петр Иванович (выходя из кабинета). Я один дома.

Анастасия Ефремовна. Аркадий не возвращался?

Петр Иванович. Нет. А где он?

Анастасия Ефремовна. Уехал на пароходике по каналу. Конечно с Машей. Удивительное легкомыслие! Устала. (Садится.) Объездила все институты. Андрею есть кое-какая возможность устроиться в Рыбный.

Петр Иванович. Он же сдает экзамены и сейчас ушел…

Анастасия Ефремовна. Нет, в Бауманское он не выдержит, у него уже есть одна четверка. Конечно, будет и вторая. А с двумя четверками не принимают, я узнавала. Просто безобразие, какие строгости развели!..

Петр Иванович. Но почему же в Рыбный?

Анастасия Ефремовна. А куда?

Петр Иванович. Может быть, он не захочет?

Анастасия Ефремовна. Когда провалится, в любой пойдет. Надо же ему иметь образование. Конечно, вся эта история с запиской и мне неприятна, но если бы…

Петр Иванович. Перестань, Настя.

Анастасия Ефремовна. Николай Афанасьевич поправился?

Петр Иванович. Почти. У него с сыном была схватка: Вадим попросил его позвонить в Институт внешней торговли, и… Николай Афанасьевич чуть не побил его.

Анастасия Ефремовна. Какая неприятность.

Петр Иванович. Еще бы. Когда сын растет негодяем…

Анастасия Ефремовна. Алеше, наверное, дадут общежитие за городом.

Петр Иванович. Алексей останется здесь. Парень тихий, усидчивый, и Андрею от него только польза.

Анастасия Ефремовна (улыбаясь). Конечно.

Петр Иванович. Что ты улыбаешься?

Анастасия Ефремовна. Так… Тихий Алеша уже ухаживает за девушками, за Галиной.

Петр Иванович. За какой Галиной?

Анастасия Ефремовна. Давыдовой, дочкой народной артистки из Большого театра.

Петр Иванович. Ну и что?

Анастасия Ефремовна. Она Андрюше нравится, интересная девушка… А наш Андрюша только глазами хлопает, ни капельки самолюбия.

Петр Иванович. Ну куда ты вмешиваешься, Настя, пойми!

Входят Катя и Афанасий. Здороваются.

Катя. Алеша еще не возвращался?

Анастасия Ефремовна. Нет.

Катя. А Андрюша?

Анастасия Ефремовна. Тоже не приходил.

Афанасий. Тогда извините.

Катя и Афанасий хотят уйти.

Петр Иванович. Вы их подождите. Они, вероятно, скоро придут.

Анастасия Ефремовна. Присядьте.

Катя и Афанасий садятся.

Петр Иванович. Экзамены сдаете?

Катя. Да.

Афанасий. Сдаем.

Петр Иванович. Успешно?

Катя. Успешно.

Афанасий. Да.

Петр Иванович. Поступаете?

Катя. Кажется.

Афанасий. Похоже.

Петр Иванович. Так-так… (Жене.) Вот, другие могут.

Анастасия Ефремовна. Петя, ты как будто меня упрекаешь?

Петр Иванович молча пошел к себе.

Анастасия Ефремовна (идет вслед за мужем). Ты не беспокойся, в крайнем случае Рыбный – это не так плохо, я узнавала… (Уходит.)

Афанасий. Зря Алексей в этом доме поселился.

Катя. А где же? Тебе хорошо – на каждой улице родственники.

Афанасий. Еще бы.

Катя. Устроил бы его.

Афанасий. Неудобно. Одну четверку он имеет? Имеет. Получит вторую – все. Поворот от ворот, верхняя полка, – здравствуй, мама.

Катя. Типун тебе на язык!

Афанасий. Хоть два под язык, только бы все обошлось. Мало ему тут мороки, так еще Галина на него глаза пялит.

Катя. Что ты!

Афанасий. Видел я, как она на него глядела, когда он с Вадькой сцепился.

Катя. Как глядела, как?

Афанасий. «Как, как»! Так же, как ты на него, только… энергичнее.

Катя. Вчера я зашла сюда, сказали – он с ней в Исторический музей ушел.

Афанасий. Да… история.

Катя. Нет-нет, что ты! Андрей ему брат, а он знает, что Андрей и Галя…

Афанасий. В этом деле родственные отношения теряют силу; почитывали художественную литературу, кумекаем.

Катя. А я? Алеша знает, что я…

Афанасий. Ты ему говорила?

Катя. Как тебе не стыдно. Умру – не скажу! Сам не слепой, видит.

Входят Алексей и Галя. Из другой комнаты появляется Анастасия Ефремовна.

Анастасия Ефремовна. Андрюши нет? Алеша, как у тебя?

Алексей. Благополучно, тетя Настя.

Анастасия Ефремовна. Пять?

Алексей. Пять.

Анастасия Ефремовна. Поздравляю. Надо Оле телеграмму дать, пусть порадуется. Придет Андрюша, крикните меня. (Уходит.)

Галя (Алексею). Идешь с блеском!

Катя. Да, с блеском – письменная была четыре.

Галя. Какой ужас! Такой умный – и вдруг… Ай-ай!

Алексей. Ей бы хотелось, чтоб я пролетел.

Галя. Да, очень. Любопытно было бы взглянуть на твою растерянную физиономию.

Алексей. В этой надежде ты и приплелась сейчас к академии?

Катя (Гале). Ты его встречала?

Галя. Буйное воображение Алеши. Шла мимо, живу по соседству. (Вертится перед зеркалом. Кате.) Нравится фасон?

Алексей. С ней по улице идти невозможно: прохожие, особенно женщины, так и осматривают, как куклу, даже оборачиваются.

Галя (радостно). Ты заметил? (Кате.) Это из-за банта и карманчиков.

Алексей. Слушай, Галина, ты не могла бы найти более увлекательную тему?

Галя. Могу. (Афанасию.) Афанасий, если ты меня не боишься, пойдем, я хотела бы задать тебе два-три вопроса.

Афанасий. Чего бояться – ты не щука, я не пескарь…

Афанасий и Галя уходят.

Катя. Какая она все-таки неприятная, правда?

Алексей. Ломака, кривляка и воображает о себе невесть что.

Катя. Вот чудак Афанасий – решил, что она тебе нравится.

Алексей. Афанасий? Откуда он это взял?

Катя (смеясь). По глазам, говорит, заметил. Психолог! Ведь она тебе не нравится, верно? Не нравится? Да?

Алексей. Нравится.

Катя. Как – нравится?.. Сильно?

Алексей. Сильно.

Катя. А как же я, Алеша?

Алексей. Что – ты?

Катя. Я же люблю тебя… Давно-давно…

Алексей (опешив). Как – давно?

Катя. С пяти лет.

Алексей. Нет, это не надо…

Катя. Что?

Алексей. Вот это самое… не надо… Ты – хорошая… ты очень хорошая… Вот как всё, понимаешь… Э, комедия!.. Что ты плачешь? А? Что ты? Не надо…

Катя. Домой хочется… уехать…

Алексей. Что ты! Последний экзамен остался, не выдумывай!.. Мы – друзья. Да… друзья… э!.. Ай-ай… Эх!..

Афанасий (входя, Алексею). Она меня насчет твоей биографии выспрашивает. Говорить? (Замечает состояние Алексея и Кати.) Ты после экзамена пошел бы ополоснулся под краном.

Алексей. Да… именно. (Уходит.)

Афанасий. Не знал?

Катя. Нет… это неправда… Он знал, знал… Так же не бывает, чтобы человек не видел…

Афанасий. Бывает.

Катя. Нет-нет, не бывает.

Афанасий. А я говорю – бывает.

Катя. Откуда ты знаешь?

Афанасий. Сказал, значит знаю.

Катя. Вот, разревелась даже… Глупая…

Афанасий. Ничего, поплачь… Это так… детство уходит.

Андрей (входит очень оживленный. Увидев плачущую Катю). Тройку получила?

Афанасий. Двойку, по психологии.

Андрей. Э, разыгрываете!..

Афанасий. Из дому письмо прислали – брат заболел.

Андрей. Поправится. Кто дома?

Входят Анастасия Ефремовна, Алексей и Галя.

Анастасия Ефремовна. Андрюша, ну?

Андрей. Срезался! Начисто! Ни на один вопрос не ответил. Нуль! Всё!

Анастасия Ефремовна. Ну вот, вот!

Алексей. Ты же неплохо знал!

Катя. Ай-яй-яй!

Афанасий. Э, дрянь дело!

Галя. Андрюшка, Андрюшка!

Андрей. Траурные венки и гирлянды складывайте в ту комнату.

Анастасия Ефремовна. Что ты будешь делать?

Андрей. Удавлюсь.

Анастасия Ефремовна. Уж ты не выпил ли?

Андрей. Сто грамм.

Анастасия Ефремовна (зовет). Петя, Петя!

Входит Петр Иванович.

Конечно, он провалился.

Петр Иванович. Что ты думаешь делать дальше?

Андрей. Не знаю.

Петр Иванович. А все же?

Андрей молча разводит руками.

Тебе не стыдно своих товарищей? (Показывая на Алексея, Катю, Афанасия). Они сотни километров проехали, чтобы попасть учиться, живут здесь на птичьих правах, может быть, недосыпают, недоедают… А тебе чего не хватает?

Анастасия Ефремовна. Ума.

Петр Иванович. Мать говорит, есть возможность устроиться в Рыбный институт – пойдешь туда.

Андрей. Почему в Рыбный?

Анастасия Ефремовна. Больше некуда, я все обегала.

Андрей. Я не хочу в Рыбный.

Петр Иванович. Тебя не спрашивают, хочешь ли ты или не хочешь.

Анастасия Ефремовна. Мы думаем о том, чтобы ты в люди вышел, и считаться с твоими капризами больше не намерены! На будущий год перейдешь в другой, если поумнеешь.

Петр Иванович. Ты что, не понимаешь важности образования в наше время?

Андрей (отцу). Когда ты поступал на географический факультет, ты какой институт про запас держал?

Анастасия Ефремовна. Андрей, как ты разговариваешь с отцом!

Петр Иванович. Прежде чем пойти учиться, я четыре года работал с геологическими партиями, чернорабочим начал. Я стремился к своей специальности, добивался…

Андрей. Ты все-таки представь, что тогда устроился бы в Рыбный, Пищевой, Электромеханический, Полиграфический… Кто бы ты был? Ученый? Ничего подобного! Ты все любишь повторять: слишком много развелось людей при науке, они не науку любят, а выгоду от нее. Откуда же такие берутся? Все с высшим образованием… А все вроде Вадьки!

Анастасия Ефремовна. Ты идеалист, глуп и ничего не понимаешь в жизни.

Андрей. Я не хочу понимать того, что понимаешь ты!

Анастасия Ефремовна. Он пьяный, Петя…

Андрей. Ничего подобного. Не пил и не буду никогда. Вот если «в люди» начну выходить – обязательно попивать стану. Так и знай!

Вадим (входя, Андрею). Верни мои тетради по физике.

Андрей. Ага, точные науки потребовались.

Вадим. Это ты и твой Алешка отца перепугали… Старик сдрейфил.

Андрей. Заткнули щель. Ничего, ты другую найдешь.

Вадим. Можешь не радоваться: экзамены сдаю прилично.

Андрей. Сдавай на горе трудящимся!

Вадим (Анастасии Ефремовне). Зачем это вам понадобилось клянчить у отца записку да еще слезу пускать?

Анастасия Ефремовна. Вадя!

Андрей. Ну-ка, не смей так с матерью разговаривать! Пошел на улицу.

Вадим. Тетради отдай.

Андрей (выталкивая Вадима). Пошел-пошел! Стой на тротуаре – в окошко выброшу. (Вытолкнул Вадима и уходит за тетрадями.)

Анастасия Ефремовна (всем ребятам). Вы бы зашли к Андрюше в другой раз, завтра…

Афанасий (собирая вещи). Да, меня ждут… дядя Лева.

Катя (Алексею). Я завтра зайду, можно?

Алексей. Конечно… мы друзья, Катя, друзья.

Галя (Алексею). Выручай Андрюшку.

Андрей (вернулся, прошел на балкон, кричит вниз с балкона). Вадя, прими мои уверения в совершеннейшем к вам почтении. (Швыряет вниз тетради.) Провались! (Обернулся. В комнате никого из его друзей нет, только отец, мать и Алексей.)

Анастасия Ефремовна (глядя на мужа). Ну?

Петр Иванович. Андрей, я тебе предоставляю полную свободу выбора. Решай все сам.

Анастасия Ефремовна. Что?!

Петр Иванович уходит.

Андрей. Это как его понять?

Входят Маша и Аркадий. Аркадий сильно перепачкан грязью.

Анастасия Ефремовна. Аркаша, что с тобой?

Маша. Невредим, невредим! Под ливень попали… Пустились бежать… грязища кругом – он меня через лужи перетаскивал.

Аркадий. Обратно ехали, она от меня пряталась, неблагодарная.

Маша. Стыдно с таким чучелом.

Анастасия Ефремовна. Аркаша, меня поражает твое веселье: катаешься на пароходике… Ты бы подумал о будущем.

Аркадий. И думаю, мама, все время думаю.

Анастасия Ефремовна. Не вижу. Сегодня на пароходике, вчера ты был на какой-то собачьей выставке…

Аркадий. Необычайная выставка! Псы – гиппопотамы!

Маша. Аркаша устал, Анастасия Ефремовна. Ему отдохнуть надо.

Анастасия Ефремовна. Кажется, он в театре не был перегружен работой.

Маша. Устал думать все об одном и об одном. Ему хочется посмотреть, что вокруг делается.

Анастасия Ефремовна. Хорошо, поступайте как хотите, делайте все, что вам угодно, хоть на луну улетайте – посмотрите! (Уходит, чуть не заплакав.)

Аркадий. Мама, мама!.. (Маше.) Я сейчас переоденусь, Муха. (Уходит.)

Андрей. Это я мать расстроил.

Маша. Чем?

Андрей. Пролетел на экзаменах.

Маша. Ну!.. Впрочем, так тебе и надо.

Андрей. Вот откровенная формулировка! (Алексею.) Слыхал? (Маше.) Ну, выучился бы я, а потом, как Аркашка…

Маша (зло). Что вы от него хотите? Чтобы он в гениях числился? Главные роли играл? Как вам не стыдно долбить его в больное место! Будьте хотя бы снисходительны!

Андрей (опешив). Маша, мне все равно, какой величины он звезда, только зачем он сам бесится?

Маша. Да потому, что такие, как вы, уже зачислили его в неудачники. Если человек не гений, не знаменитость, так и права на жизнь не имеет? А ты знаешь, что его вчера вызывали в дирекцию и просили не уходить из театра? Просили!.. Он талантлив, да! Только идет медленно, трудно… А вы своим нетерпением подхлестываете его. Вот он и захотел прыжок сделать… сорвался… совсем озлобился. А злоба убивает в человеке все, даже талант.

Андрей. Вы тоже были злая…

Маша. Откуда ты взял?

Андрей. Хотели быть знаменитой пианисткой – не получилось.

Маша. Ну, это произошло совсем иначе.

Андрей. Как?

Маша. Самым прозаическим образом. Каталась на коньках – два пальца сломала… Вон как плохо гнутся.

Андрей. Совсем играть не можете?

Маша. Не знаю, с тех пор не пробовала. Мне тогда тоже: или мировую славу подавай, или гордое – ничего. С горя фотографией занялась, это не так скучно. Через три года окончу заочный химический институт… А искусство, оно вообще жестоко: тянет к себе, а потом всех расставляет на свои места – без снисхождения.

Входит Аркадий.

Андрей (Аркадию). Почему ты до сих пор не женишься на Маше?

Аркадий. Что?

Маша. Андрюшка!

Андрей (Маше). Будь я постарше, честное слово, сам бы женился на вас!

Маша. Смотри, какой нахальный! Я, может быть, за тебя бы не пошла.

Аркадий. Ты глупости не болтай. Подумай лучше, чем заниматься будешь. Добалбесничал! Пойдем, Маша.

Маша (отдавая половину цветов Андрею). Поставь у Аркадия на столе.

Маша и Аркадий уходят.

Андрей. Кажется, я про женитьбу безответственно брякнул.

Алексей. Тебе глупости прощают.

Андрей. Слушай, я ведь сегодня экзамена на сдавал.

Алексей. Отменили?

Андрей. Нет. Ушел.

Алексей. Почему?

Андрей. Вхожу, понимаешь, в училище, народищу, как всегда, – тьма. У всех глаза беспокойные, волнуются, переживают, а мне – хоть бы хны, абсолютно равнодушен. Вижу, в углу какая-то девчонка стоит: худенькая, белобрысая, косички висят жиденькие, во! – в палец толщиной, одета так себе, неважно; прижала к себе книжки и что-то шепчет, не поймешь – не то зубрит, не то молится… Тоска меня взяла. Ну чего, думаю, лезу, может, ей поперек дороги становлюсь. Мне-то все равно, а ей охота… и другим тоже… призвание, наверное; взял, повернулся и ушел. Глупо? Да?

Алексей. А чего делать собираешься?

Андрей. И ты этот пустой вопрос задаешь! Видишь – не знаю. Я вот что думаю: у каждого человека должна быть своя точка.

Алексей. Какая точка?

Андрей. Ну, место свое. Оно – одно-единственное. Попал на это место – и все твои способности наружу выходят. Все, что есть! Тут, понимаешь, человек обязательно счастливый бывает. И другие его любят, ценят. Самое важное – найти эту точку. Вот ты свою чувствуешь, тебя тянет к ней, и другие – тоже. А я понять не могу: где она? Но где-то есть это мое место. Оно – только мое. Мое! Вот я и хочу его найти. Призвание – это, наверное, тяга к этой точке. Да?

Алексей. Похоже.

Андрей. И я найду ее!.. Обязательно найду… найду… найду…

Картина четвертая

Гостиная. Ночь. Стол накрыт к вечернему чаю. В комнате одна Анастасия Ефремовна. Входит Петр Иванович.

Анастасия Ефремовна. Как ты поздно, Петя.

Петр Иванович. Затянулось обсуждение. Но кажется, мои выводы подтверждаются.

Анастасия Ефремовна. Алеша исчез.

Петр Иванович. Алексей?

Анастасия Ефремовна. Да. Ушел на экзамены, и все нет и нет. Андрюша его встречать ездил – не встретил. Прибегал сюда с Галей, спросили, не возвращался ли, и опять ушли. Где он?

Петр Иванович. Может быть, кого-нибудь из земляков встретил?

Анастасия Ефремовна. Просто хоть в милицию звони. Чайник горячий, пей.

Петр Иванович устраивается у стола. Анастасия Ефремовна наливает ему чай.

Петр Иванович. Ты одна дома?

Анастасия Ефремовна. Одна. Хожу по комнатам, как привидение. И за всех волнуюсь, волнуюсь, волнуюсь!.. Ну где Алексей может быть?

Петр Иванович. Странно, конечно, но ты не волнуйся – придет, никуда не денется. Придет.

Анастасия Ефремовна. Аркаша должен был вернуться в десять – и тоже нет. Видимо, задержался в театре – в последний раз выступает.

Петр Иванович. Прощальная гастроль…

Анастасия Ефремовна. Что он будет делать – ума не приложу…

Петр Иванович. А что он сам говорит?

Анастасия Ефремовна. Молчит. Вероятно, не решил. Спрошу еще раз.

Петр Иванович. Только не сегодня. Придет, пусть напьется чаю и ляжет спать; сегодня ни о чем не спрашивай – утром поговорим.

Анастасия Ефремовна. Я понимаю. Купила ему миндаль в сахаре – он очень любит… Андрею придется год переждать, пусть успокоится, подумает… Можно нанять репетиторов.

Петр Иванович. Андрею надо поступать работать…

Анастасия Ефремовна. Работать?

Петр Иванович. Не сидеть же сложа руки.

Анастасия Ефремовна. Куда? На завод?

Петр Иванович. Что особенного? Другие идут…

Анастасия Ефремовна. У него слабое здоровье, Петя.

Петр Иванович. Не замечал. Все еще пеленаешь их, пеленаешь… От чего ты его оберегаешь? Сама до сих пор полы моешь, не стесняешься. (Помолчав.) Оля письмо прислала, благодарит за то, что мы Алексея хорошо приняли. Тебе большое спасибо, целует. Деньги, которые мы им посылали, просит отдавать Алексею.

Анастасия Ефремовна. Конечно, надо же ему на свои расходы. Петя, может быть, ты устроишь Андрюшу куда-нибудь в лабораторию?

Входят Галя и Андрей.

Андрей. Не приходил?

Анастасия Ефремовна. Нет.

Галя. Поехали к Кате – она все экзамены сдала и на радостях пошла в театр; хотели разыскать Афанасия – адреса не знаем…

Петр Иванович. Здравствуйте, Галя.

Галя. Простите, Петр Иванович, здравствуйте.

Андрей. Я ей говорю, не сходи с ума, а она требует – звони в бюро несчастных случаев.

Галя. Человек все-таки.

Петр Иванович. Конечно. (Встает, уходит к себе.)

Анастасия Ефремовна. Пейте чай. (Андрею.) Миндаль не трогай – это для Аркадия. (Уходит.)

Андрей (пробуя миндаль). Заперли бы в шкаф, а то вводит в искушение…

Галя. Во-первых, я не схожу с ума…

Андрей (хозяйничая у стола). А во-вторых?

Галя молчит.

(Наливает чай.) Ты крепкий любишь или цвет лица бережешь?

Галя. А во-вторых, он мог не сдать экзамена.

Андрей. А в-третьих, выдержки у тебя маловато – слабый пол. Подкрепись. (Подает ей чашку.)

Галя машинально начинает пить.

Не сразу, язык обожжешь.

Галя (вскакивая.) Оставь меня в покое! Я волнуюсь за человека, это ты можешь понять, за человека вообще!..

Андрей. Конечно: в государственном масштабе – забота о людях.

Галя. Хорошо, если ты хочешь откровенности – пожалуйста: во-первых…

Андрей. Слушай, нельзя ли прямо – в-деся-тых!

Галя. Хорошо! В двадцать пятых!

Андрей. Вот это ближе к делу.

Галя. Он не только равнодушен ко мне, но иногда просто груб.

Андрей. Тебе кажется.

Галя. Нет, не кажется. Вот когда ты относился ко мне… хорошо, я же сразу все поняла.

Андрей. Я дурак, потому и поняла.

Галя. Ты можешь говорить серьезно?

Андрей. Стараюсь.

Галя. Когда мы с ним разговариваем о каких-нибудь важных вещах, он терпим, но как только переходим на частные темы – диким становится. Нет-нет, он ко мне более чем равнодушен.

Андрей. Галочка, хочешь, я поселю в твою душу относительный покой?

Галя. Опять шуточки?

Андрей. К сожалению, всерьез.

Галя. Ну?

Андрей. Помнишь, ты меня спрашивала, о чем мы с ним говорили тогда?

Галя. Ну?

Андрей. Так вот: он мне сказал, что отобьет тебя у меня.

Галя. Он?!

Андрей. Если ты будешь переспрашивать, я опять начну острить.

Галя вдруг порывисто и крепко целует Андрея.

(Отстраняясь. Резко, почти зло.) Не смей!

Галя. Что ты?

Андрей. Не смей, говорю! (Вытирает щеку.) Нашла, понимаешь, тоже громоотвод!

Галя. Андрюша, милый, ты не расстраивайся.

Андрей. Много захотела! Расстраиваюсь!.. Да я на таких, как вы, – чихал! Пачками!.. Да!.. На всех!.. Разом!!

Галя. Андрюша, послушай…

Андрей. Не желаю!

Галя. Я хочу сказать…

Андрей быстро идет к роялю, садится и громко играет «По улицам ходила большая крокодила…».

(Отстраняя его руки от клавиш.) Андрей, ну дай мне сказать два слова…

Андрей (зовет). Мама!

Анастасия Ефремовна (входя). Да, Андрюша?

Андрей. Посиди с нами – что-то скучно. (Гале.) Так о чем ты начала говорить?

Галя. Я предлагаю тебе на будущий год поступить в Медицинский институт – мальчиков туда принимают охотно.

Анастасия Ефремовна. Конечно медицина – это благородная профессия. Можно стать хирургом, невропатологом, глазником…

Андрей. Ну вот, сразу стало как-то веселее.

Анастасия Ефремовна. А пока отец хочет, чтобы ты поступил работать.

Андрей. Куда?

Анастасия Ефремовна. Найдем что-нибудь нетрудное. Петя говорит, есть возможность устроиться в Ботаническом саду.

Андрей. Куда-куда?

Анастасия Ефремовна. В Ботанический сад, в лабораторию.

Андрей (оживленно). О! Это мне нравится! Буду пальмы выращивать, орхидеи, бананы… Мать, а почему в лабораторию? Я хочу быть садовником! А? Романтично! Садовником!

Анастасия Ефремовна (смеется). Таскать воду, землю копать…

Андрей. Какой ты отчаянный прозаик, мама!

Слышен шум в передней, Галя вскочила.

Алешка!

Входят Аркадий и Маша. Маша здоровается со всеми.

Анастасия Ефремовна (тихо, Андрею). Пожалуйста, ни о чем его не расспрашивай. (Аркадию.) На улице дождь, кажется?

Маша. Чуть-чуть накрапывал, сейчас перестал.

Анастасия Ефремовна. Выпейте чаю.

Маша. Спасибо.

Андрей (Аркадию). Тут миндаль в сахаре есть, нам не дают – для тебя, говорят. Дай горсточку.

Аркадий. Бери. А вы что так поздно?

Андрей (забирая горсть миндаля). Алексея ждем, исчез, понимаешь. (Гале.) У отца в библиотеке какую-то книжку выкопал – «Золотой осел», наверно юмористическая, пойдем покажу.

Галя (на ходу). Это не совсем юмористическая.

Андрей (так же. Все же. Я начал читать – смешно.

Галя и Андрей уходят.

Анастасия Ефремовна. Что это за книга?

Аркадий. Апулея. Не совсем подходящая для совместного чтения. Ну, не маленькие.

Анастасия Ефремовна. Надо послушать. (Уходит в комнату, где Андрей и Галя.)

Маша (смеясь). Не будет ли маленькой стычки?

Аркадий. Андрей с мамой умеет ладить. (Пауза.) Ты так долго стояла на улице, не продрогла? Вечерами прохладно становится.

Маша. Да, скоро сентябрь… Нет, не озябла. Хотела тебя дождаться.

Аркадий. Разговор затянулся. (Подходит к Маше, берет ее руки.) А руки холодные. (Дышит ей на руки.)

Маша. Чаю действительно выпить хорошо бы.

Аркадий. Давай. (Поливает чай, пробует миндаль.) Мамы во всех случаях хотят сделать для своих детей жизнь сладкой. (Помолчав.) Нет, я люблю театр. Даже запах красок люблю, сутолоку, волнение… Люблю слушать, как гудит зрительный зал перед началом спектакля и как он утихает… Люди ждут, когда откроется занавес и перед их глазами потечет жизнь… полная волнений, ошибок, взлетов… Я же чувствую настоящую радость на сцене. Я не эгоист, Маша, нет!.. И я хочу очень большого, чувствую в себе… Последние два года я шел куда-то в сторону… в сущности, искал легкой дороги с эффектом в конце. Не в этом дело!.. Бескорыстно!.. Надо идти бескорыстно. Я сейчас люблю театр сильнее, чем тогда, когда впервые вошел в него… По-новому… Увидим, увидим! Но легче, понимаешь, Маша, здесь… (Показывает на грудь.) Легче… Я успокаиваю себя?

Маша. Нет, Аркаша. Я даже завидую тебе в эту минуту.

Аркадий. В чем?

Маша молчит.

И ты не связывай свою жизнь с моей. Я трудный человек, со мной будет нелегко.

Маша. Какие глупости ты говоришь.

Аркадий. Каждый из нас имеет свои внутренние обязательства, клятвы, если хочешь. Ты же не подходишь к роялю два года, я не говорю, что это глупо.

Маша (молча идет к роялю, садится, играет). Ты думаешь, я не подхожу к роялю? Это только при людях. А дома… мама слушает. Неважно, конечно, получается… (Играет, потом говорит во время игры.) Видишь, я еще могу играть, но уже променяла, променяла на фотографию… И не жалею… А люблю, очень люблю!

Аркадий. Тебе тяжело?

Маша. Нет, это воспоминание, эхо… Не жалею! Закончу институт, буду заниматься фотографией всерьез. У нас ведь смесь искусства с кустарщиной… Обязательно что-нибудь придумаю новое… Да-да, увидишь! Для подвига не требуется большого пространства.

Входят Андрей и Галя.

Андрей. Маша!

Маша (весело, продолжая играть). Клятвопреступница!

Андрей. Это вы к чему?

Маша. Безотносительно! (Продолжает играть.)

Анастасия Ефремовна (входя с книгой в руках. Тихо, Аркадию). В начале действительно что-то вроде сказки, а я полистала в середине – ужас что написано. Нет, сначала я сама прочту.

Андрей. Мама, не мешай.

Маша играет. Входит Алексей.

Ну, живей!

Маша оборвала игру.

Где ты был?

Алексей. Всю дорогу сочинял, что бы соврать, – так и не придумал. Ходил по Москве.

Галя. Как экзамен?

Алексей. Сдал.

Анастасия Ефремовна. Ну, поздравляю тебя! Пожалуйста, Алеша, не пропадай так неожиданно – очень беспокойно бывает.

Маша. Бегу домой, поздно! Не высплюсь – завтра начну печатать и наляпаю; потом с заказчиками скандалов не оберешься.

Анастасия Ефремовна. Вы недурно играете, Маша.

Маша. Что вы, Анастасия Ефремовна. Дурно, очень дурно! (Собирается уходить.)

Аркадий. Я провожу.

Маша. Не надо.

Аркадий. Я тебя не спрашиваю.

Анастасия Ефремовна. Аркаша, завтра мы с тобой поговорим…

Аркадий. О чем, мама? Я взял свое заявление обратно. Остаюсь в театре. Дверь на цепочку не закладывайте. (Уходит вслед за Машей.)

Анастасия Ефремовна. Петя, Петя! (Прошла к мужу.)

Андрей (Алексею). Ты, знаешь, гуляй, да не загуливайся. Люди тут с ума сходят.

Алексей. Кто это?

Андрей. Я! Я за тебя волнуюсь! Кто тебя здесь, в доме, оставил? Я. Значит, я за тебя и отвечаю в первую голову. И ты, пожалуйста, больше таких фокусов не выкидывай. Исчезай хоть на неделю, но предупреждай. Так и уговоримся! Понял?

Алексей (улыбаясь). Идет.

Андрей. И не улыбайся. Я тут всех успокаивай, уговаривай, отвлекай, развлекай – интересное это для меня занятие! (Уходит.)

Алексей. Что с ним?

Галя. Конечно… Ты мог попасть под машину… да и вообще… мало ли разных случаев. Мы тебя и встречать ходили, и у Кати искали, думали, у Афанасия…

Алексей. Ты-то с ним зачем ходила?

Галя. Не я с ним, а он со мной. (Пауза. Поправляет платье.) В автобусах да в трамваях все платье помяли – вида нет.

Алексей. Нарядное.

Галя. Наконец-то оценил. Я ведь это все сама себе шью… Мама у меня портнихой на швейной фабрике работает, выучила…

Алексей. А говорили – певица.

Галя. Когда я нынче на выпускном вечере познакомилась с Андреем и Вадимом, они мне показались такими важными, вот я и придумала, благо есть однофамилица. Дурачество! А шить я люблю. Иногда полночи сидишь, фантазируешь. А придешь к вам – только шуточки… Даже обидно. Впрочем, мальчишеская ограниченность…

Алексей (подходит к Гале). Галя…

Галя. Что?

Алексей (остановившись). Занятно получилось: только тебя встретил… Эх, до чего же уезжать не хочется!

Галя. Куда уезжать?

Алексей. Откровенность за откровенность: я сегодня не сдал экзамена.

Галя. Неправда!

Алексей. На эту тему шутить не рискнул бы.

Галя. Ты же сказал…

Алексей. При тебе говорить не хотел. Уехал бы, да и все. Не вышел в лучшие. Вот, гляди на мою физиономию.

Галя. Что ты глупости говоришь, как тебе не стыдно… Ты уезжаешь… (Зовет.) Андрюша! Андрей!

Выходит Андрей.

Алеша не сдал экзамена.

Андрей. Чушь!

Алексей. На два первых вопроса отвечал хорошо, а потом сбился. Уверенность сразу и потерял. Начал что-то мямлить, вижу – еще хуже получается. Взял и замолчал. Они меня спрашивают, а я молчу. Дополнительные вопросы задают, легкие, я бы сейчас на них не задумываясь ответил, а там – молчу. Потом начал отвечать по два-три слова…

Андрей. Что поставили?

Алексей. Не знаю, не дождался.

Галя. Может быть, четверку?

Алексей. Ну и что? Пятерки нет – это ясно, а с двумя четверками не примут – тоже факт.

Андрей. Подожди, подожди…

Алексей. Ты меня не успокаивай. Я сейчас ходил по улицам, и реветь собирался, и проклинал себя… за все!

Галя. Вообще, это безобразие – принимать только по оценкам на экзаменах, по очкам. Может быть, какой-нибудь зубрила, в сущности тупица…

Алексей. Это конечно… Только не ждать же, пока новые правила выработают.

Галя (Андрею). Он уезжать хочет…

Андрей. Зачем?

Алексей. Что ж я тут прохлаждаться буду? Нет, я домой поеду. Опять на машинно-тракторной работать стану. Это ничего, это полезно… Я уже обдумал, все обдумал… Своего добьюсь!

Галя. А когда ты хочешь ехать, Алеша?

Алексей. Через четыре дня.

Галя. Так скоро!

Андрей. Ты подожди, еще вывесят списки, – может быть, проскочишь.

Алексей. Чего ждать? Нет уж, сюда я на авось приехал и опять на авось… Да, выучиться поскорее хотелось… Вот что, Андрей, ты выйди-ка отсюда минут на десять.

Андрей (помолчав). Могу. (Уходит.)

Галя. Зачем ты так?

Алексей. Он не обидится. Мы потом с ним откровенно обо всем поговорим.

Пауза.

Галя. Алеша, может быть, я тебе мешала… своим присутствием?

Алексей. Чему ты могла мешать? Ты помогала, только помогала мне. Андрей и Аркадий спать лягут, а я маленькую лампочку зажгу и сижу занимаюсь. Ты мне нравишься… Я никогда ничего подобного не испытывал. И ты меня не забывай. Я уеду, а ты не забывай… если можешь. Я увижу тебя… Ты даже и вообразить не можешь, до чего же ты мне нравишься!

Пауза.

Галя. Мне домой пора.

Алексей. Провожу, можно?

Галя. Не надо.

Алексей. Поздно.

Галя. Я одна хочу идти, одна. (Пошла.)

Алексей. Подожди. Скажи что-нибудь.

Галя (остановившись). Обещаю тебе: я лучше буду, лучше! (Уходит.)

Алексей. Андрей.

Входит Андрей.

Ты извини. У меня вообще и сила воли есть, и выдержка, а тут – не мог. Я виноват перед тобой…

Андрей. Ну до чего люди язык трепать любят! Треплют и треплют – благо без костей!

Алексей подошел и обнял Андрея за плечи. Пауза.

(Освобождаясь из рук Алексея.) Телячьи нежности…

Пауза.

Насчет твоего отъезда еще надо подумать…

Алексей. Думать нечего – я уже на вокзале был. Вот билет! (Достал билет, бросил его на стол.) Кончилась моя московская эпопея!

Петр Иванович (входит). Еще не спите? (Алексею.) Ну, тебя можно поздравить? Молодец! Оля просила те деньги, что мы посылали, тебе отдавать. На, держи, до стипендии еще далеко… (Достает деньги, отдает их Алексею.)

Занавес

Действие четвертое

Картина пятая

Комната Аркадия и Андрея. Входят Маша и Аркадий.

Маша. У, какой беспорядок!

Аркадий. Алексей уезжает.

Маша. Скоро Андрею здесь будет раздолье! Он уже работает?

Аркадий. Все оттягивает. С первого числа пойдет. Сейчас занят проводами Алексея, привязался к нему.

Маша. Позови же Анастасию Ефремовну. И пожалуйста, молчи. Я все скажу сама.

Аркадий. Мама!

Анастасия Ефремовна (входя). Здравствуйте, Мария Алексеевна.

Маша. Здравствуйте.

Анастасия Ефремовна (Аркадию). Что?

Маша. Анастасия Ефремовна, я всегда чувствовала себя виноватой перед вами… Вы, вероятно, считали, что я хочу поймать Аркадия, женить на себе. Это не так!

Анастасия Ефремовна. Мария Алексеевна, вы не должны обижаться: я – мать, я лучше знаю жизнь, у меня больше опыта. Но я всегда знала, что и у вас и у Аркадия достаточно благоразумия, чтобы не связывать себя по рукам и ногам. Мы с ним не раз говорили на эту тему, он сам понимает…

Аркадий. Мы поженились, мама. Расписались. Сейчас.

Маша. Я люблю его… Больше даже не знаю, что сказать.

Аркадий. И ты не беспокойся: мы будем жить с Машиной мамой, я перееду. У них одна комната, но большая – мы перегородим…

Анастасия Ефремовна. Ты не счел нужным сначала переговорить со мной?

Аркадий. Я знал ответ.

Анастасия Ефремовна. Поздравляю вас… Что же, вы теперь будете приходить ко мне только в гости?

Аркадий. Так лучше, мама.

Анастасия Ефремовна. Вам виднее.

Маша. Мы хотели поговорить с вами, как нам лучше отпраздновать свадьбу.

Анастасия Ефремовна. Надо сделать по-человечески, как полагается. Между прочим, вам по закону положен трехдневный отпуск, вы знаете?

Маша. Да, я предупредила заведующего.

Аркадий. И я сказал.

Анастасия Ефремовна. Ну вот, сегодня вечером все обсудим. Вы придете, Маша?

Маша. Обязательно.

Анастасия Ефремовна. Вот и поговорим. Поздравляю. Думайте о нем, Маша; создать дома для мужа хорошую обстановку – это многое, но не всегда легко.

Неловкое молчание.

Поздравляю!.. (Уходит.)

Маша. И все-таки надо было ей сказать раньше.

Аркадий. Да, пожалуй… Ну ничего. Отец, в конце концов, знает – ему-то мы говорили, а маме, может быть, лучше было сказать именно только сейчас. Теперь ты будешь мне всю жизнь мстить.

Маша. За что?

Аркадий. Как же!.. Говорил: «Мне не до тебя», «Не люблю», «Зачем ходишь за мной?»…

Маша. Смешной! Если бы ты разлюбил меня на самом деле, я бы это поняла гораздо раньше всяких твоих слов и первая бы сказала: «Аркаша, мне с тобой скучно, мы – разные люди». И ушла бы, незаметно, но навсегда.

Аркадий (смеется). Ты настойчивая!..

Маша. Я потеряла в жизни очень много… Ты хотел, чтобы я потеряла и тебя?

Аркадий целует Машу. Входят Алексей и Андрей.

Андрей (мрачно). Какая гадость!

Маша. Мы поженились, Андрюша.

Андрей. Наконец-то! Это он меня испугался, не иначе.

Аркадий (Алексею). Во сколько поезд отходит?

Алексей. Минут через сорок надо трогаться.

Аркадий. Жалеешь?

Алексей. Обидно, конечно. Ладно, поработаю… не вредно!

Аркадий. И Андрей поработает.

Андрей (Алексею). Давай укладывать, не забыть бы чего впопыхах.

Маша (Аркадию). Пойдем. (Уходит с Аркадием.)

Андрей (укладывая вещи). У нас с тобой другая дорога будет, да? А Вадька, подлец, все экзамены сдал. Такие, как он, они, знаешь, настырные.

Алексей. Все равно себе шею сломает – не сейчас, так потом. Раскусят.

Андрей. Определенно. (Подавая Алексею коробку). Печенье сунь сверху, в дороге пригодится.

Алексей. Я тебе сказал – не покупай ничего, брать не буду.

Андрей. Времени мало осталось… Ну, слушай: я еду с тобой. Билет давно купил, на следующий день, когда твой увидел. Тот же вагон – семь.

Алексей. Ты чего?

Андрей. Поеду. Хотел прямо с тобой в поезд сесть, но вот сказал. Поеду. Не возражаешь?

Алексей. Мне что… Ты мать с отцом спросил?

Андрей. Нет, и не буду. Шум поднимут. Я поработаю… В мастерские устроишь… кем-нибудь… Я поработать хочу… Там ходики у вас висят?

Алексей. Какие ходики?

Андрей. Ладно!.. Обдумаем… Вон наши не все учиться попали, работать некоторые пошли… больше поневоле… А я сам хочу. Место свое найти… Мое место!.. Мне жить интересно… только по-настоящему, а не так, чтобы выучиться, зарплату получать, в кино ходить, спать… Мы с тобой что-нибудь придумаем и найдем! Да?

Алексей. Скажи отцу с матерью.

Андрей. Нет, не буду. Записку с вокзала пришлю.

Алексей. Боишься?

Андрей. Не боюсь, а начнут, понимаешь… тра-та-та! Тра-та-та!

Алексей. Значит, боишься. Скажешь, а то – не поедешь. Да я сам скажу. (Идет к двери.)

Андрей. Подожди. Ладно… (Быстро упаковывает чемодан.) Лишку не беру, все фасонистое оставляю… Деньги возьми – мне не давай.

Алексей. Откуда у тебя столько?

Андрей. На «Москвича» копил. Бери, говорю.

Алексей. Зря.

Андрей. Мои кровные… отец с матерью дарили, по грошам собирал. Три года не дотрагивался, святыня. (Продолжая укладывать вещи.) Еды хватит. Хотел ничего не брать, поехать, с чем есть, да глупо как-то, по-мальчишески. Из первой получки отцу с матерью хоть десятку, а пошлю… Мою десятку, кровную! Я, знаешь, не дурак, не лентяй, все могу делать, все!.. Только интересно надо жить, интересно! Да!

Входит Анастасия Ефремовна. Андрей инстинктивно отскакивает от чемодана.

Анастасия Ефремовна. Алеша, тебе надо покушать перед дорогой. (Андрею.) И ты с утра голодный бегаешь.

Андрей. Мать, я уезжаю.

Анастасия Ефремовна. Куда?

Андрей. С Алексеем.

Анастасия Ефремовна. Ну и поешьте до отъезда, еще успеете.

Андрей. Я не на вокзал еду, а совсем, с ним, к тете Оле.

Анастасия Ефремовна. Ты рехнулся!

Андрей. Не возражай. Я и говорить не хотел, прыгнул бы в поезд… (Показывает на Алексея). Он велел…

Анастасия Ефремовна. Петя, Петя!

Андрей. Ну, началось!..

Анастасия Ефремовна (входящему мужу, еле выговаривая слова). Он… уезжает, он… Петя!

Петр Иванович. Кто уезжает?

Андрей. Я.

Петр Иванович. Куда?

Андрей. С Алексеем, к тете Оле – жить там хочу.

Петр Иванович. Это еще что ты выдумал!

Андрей. Вы подождите… Мама, да подожди ты! Помираю я, что ли? Без паники бы, а?

Анастасия Ефремовна. Петя, Петя! Запри его! Запри… На ключ! Не выпускай!

Андрей. Да что ты, мама! Ну погоди… (Подходит к матери, обнимает ее и целует.) Ну тихо ты, тихо… Чего ты? Я же сказал тебе: не куда-нибудь еду, а к нашим…

Анастасия Ефремовна. Не пущу, не пущу! (Крепко держит Андрея.) Андрюшенька! (Сильно плачет.)

Андрей (обнимает мать). Ну не поеду я, не поеду! Все! Не еду! (Держа мать.) Папа, ну почему мне не поехать? Почему? (Матери.) Не еду же, нет! (Отцу.) Маленький я, что ли? Вон Алексей уехал из дому учиться, что особенного? Загрызут меня там медведи, что ли? (Матери.) Ведь если бы я поехал учиться в Ленинград, ты бы отпустила меня? Да?

Мать плачет.

Я не еду, сказал же тебе – не еду! Ну, успокойся. Вот – распаковываю чемодан. Не еду! (Открывает чемодан.) Я практичный человек – все, что надо, взял, даже теплое белье, помнишь, которое ты заставляла носить, а я не надевал, а там бы надел.

Мать плачет.

Не еду, нет, остаюсь, сказал же тебе – остаюсь!.. И носки шерстяные… Не могу я здесь оставаться, не могу. Папа, ну чего она боится, разве у меня только одна и дорога что институт! Вон Федька Кусков никуда не попал, так дома по нем целые поминки устраивают, да и сам он чуть ли не удавиться хочет. Ведь почему? Боится. Работать боится. А я не боюсь. Я хочу! Мама, ну разве это самое важное, кем я буду? Каким буду – вот главное! А дорога – она разная может быть; но все равно, если во мне что путное сидит – выйдет наружу, обязательно выйдет. И учиться я буду, все время буду. Папа, ты понимаешь меня?

Петр Иванович. Я понимаю…

Анастасия Ефремовна. Петя!..

Алексей. Вы не беспокойтесь за него, тетя Настя. У нас хорошо, тихо…

Андрей. Вот! Алешка, обещай, что с меня глаз не спустишь… Я все буду делать, что он велит…

Анастасия Ефремовна. Не смей, не смей говорить!.. Ну, не хочешь в Ботанический сад – иди куда угодно!.. Только здесь… В Москве заводы какие: «Серп и молот», «Шарикоподшипник»… Техника! Все новое!.. Или ничего не делай, пережди год дома, обдумай…

Андрей. Нет-нет. Я и так ничего не делал.

Петр Иванович. Настенька, ну не понравится ему там, вернется, ты съездишь к нему, посмотришь…

Анастасия Ефремовна (плачет тише). Андрюшенька, мальчик мой, разве дома тебе плохо? Ну, хочешь, Алеша здесь останется, у нас, совсем – вместе будете…

Андрей. Мама, ну что ты мне его, как игрушку, суешь… Мне же не Алексей нужен…

Анастасия Ефремовна. А что?

Андрей молчит.

Голова раскалывается…

Петр Иванович. Ты прими пирамидон. Пойдем, прими. Пойдем.

Анастасия Ефремовна (сыну.) Я не отпускаю тебя, слышишь? Я тебя не отпускаю!

Анастасия Ефремовна и Петр Иванович уходят.

Андрей. Сдается?

Алексей. По-моему, сдается.

Андрей. Скорей! (Укладывает вещи.) Да… у меня есть карточка Галины. (Подходит к столу, выдвигает ящики, достает фотокарточку.) Отдать тебе?

Алексей. Не надо.

Андрей (вертит в руках фото). Не дарила… Сам из сумки вытащил… (Смотрит на фото, говорит тихо.) «Тебя, как первую любовь, Андрея сердце не забудет». (Прячет фотографию вглубь ящика стола. Помахал в ящик ладонью.) До свидания, мечта!.. Носовые платки не положил. (Уходит в другую комнату.)

Галя (входит.) Успела… Здравствуй! (Здоровается с Алексеем.)

Алексей. Я беспокоиться начал.

Галя. Была в Тимирязевской.

Алексей. Зачем?

Галя. Сегодня там списки вывесили… Думала, а вдруг тебя приняли… Нет…

Алексей. Я сам туда с утра ездил… посмотрел, все-таки смалодушничал… Ну ничего, не зря я сюда прокатился: тебя встретил…

Галя. Говорят, чувства не выдерживают испытания временем и… расстоянием.

Алексей. Подумаешь, расстояние – всего шесть суток езды… А у нас там в этом году Педагогический институт открывается…

Галя. Нет-нет… Мама не отпустит…

Алексей. Я просто так…

Галя (отдавая сверток, с которым вошла). На, на память.

Алексей. Что это?

Галя. Пустяк… Рубашки, сама сшила… А это – письмо.

Алексей. От кого?

Галя. От меня. Прочтешь в дороге, здесь не открывай.

Входят Афанасий и Катя.

Афанасий. Чуть не опоздали… (Алексею.) Ну как?

Алексей. Домой возвращаться стыдно… Ничего, покраснею малость. Сам виноват… Мать, конечно, обрадуется… (Показывает на Андрея, который вошел.) Он со мной едет.

Катя. К нам?

Андрей. Да. Чего мне, захотел – поехал.

Галя. Ты едешь?

Андрей. Вот люди – всегда себя лучше других считают!

Алексей (Афанасию). Ты сегодня налегке. Где обосновался?

Афанасий. В общежитии.

Катя. Думаешь, он у родственников жил?

Афанасий. Полно тебе! Это только вначале бродяжил. Пролетело – забыто! Теперь комнатка на четверых – не каплет!

Катя (отдавая Алексею сверток). Передай маме. И письмо. А это – братику, футбольный мяч. Вот обрадуется – давно хотел.

Афанасий. Э, идея! Сейчас и я настрочу. (Присаживается, пишет.)

Андрей деловито увязывает чемодан. Галя стоит в стороне.

Катя (Алексею). Ты на меня не сердишься?

Алексей. Я? За что?

Катя. У меня все время такое чувство, будто я виновата перед тобой. Ты забудь, что я тебе говорила.

Алексей. Я и забыл.

Катя (с грустью). Уже забыл?

Алексей. Ну… будто бы забыл.

Катя. Мне не нравится в Москве… У нас лучше, верно?

Алексей. Еще бы!

Катя. Скорее бы эти пять лет пролетели!

Петр Иванович (входя, Андрею). Мать сказала, чтобы ты взял валенки и термос.

Андрей. Отпустила!.. Зачем валенки, я в них и не ходил.

Алексей. Обязательно бери, там понадобятся.

Петр Иванович. И ватное одеяло велела взять.

Андрей. Это атласное, зеленое? Ни за что!

Алексей. Возьми, раз мать велела.

Андрей. Она еще перину предложит.

Алексей. И перину возьмешь. Ты не огорчай ее – бери. У нас там чулан есть, – в случае чего, свалим.

Андрей. А! (Отцу.) Ладно, беру. Папа, ты уговори ее не ходить на вокзал; сидите дома. Ребята проводят.

Петр Иванович. Я и не собирался. (Уходит.)

Алексей. Жаль тебе, если мать на вокзал поедет…

Андрей. А у меня-то сердце, думаешь, каменное, что ли? Хватит и всего этого… (Оглядел вещи.) Ну, кажется, все.

Афанасий (передавая Алексею записку). Отдай отцу и скажи, что в общем все благополучно… и пускай свою трубку поменьше сосет… без меня там, поди, совсем продымился… Э, куплю ему на вокзале на последние «Золотого руна», пускай дымит!..

Входят Аркадий и Маша.

Аркадий (Андрею). Очередная выходка?

Андрей (резко). Не выходка!

Аркадий. О матери бы подумал!

Андрей. Думаю, думаю! А о себе я думать не должен, что ли?

Маша. Андрюша, ты его не слушай. Когда из твоих рук выйдет какая-нибудь вещица, самая простая… Впрочем, скоро все-все сам поймешь…

Входят Анастасия Ефремовна и Петр Иванович; они несут большой чемодан и тюк.

Анастасия Ефремовна (Андрею). Мы с отцом решили отпустить тебя. Я сейчас ничего говорить не буду. Сегодня вечером сяду писать тебе письмо… (Заплакала, но поборола слезы.) Возьми вот это…

Андрей. Мама, зачем…

Алексей. Андрей!

Андрей (матери).…Зачем ты сама тащила, я бы принес. Спасибо.

Анастасия Ефремовна. Алеша, я прошу тебя, присматривай за ним, Оле я тоже напишу…

Алексей. Не беспокойтесь, тетя Настя.

Афанасий. Не опоздать бы, пора…

Андрей (подходя к матери). Ну, мама, ты меня прости…

Анастасия Ефремовна. Не говори ничего. (Прижала Андрея и долго держит его голову на груди.) Мальчик мой, если заболеешь, немедленно пиши… Я приеду, сразу приеду…

Петр Иванович (прощаясь с сыном). Будь человеком. И взрослей, взрослей!.. (Целует сына.)

Анастасия Ефремовна (Алексею). Алеша, если на будущий год надумаешь приехать – будем очень рады.

Алексей. Спасибо, тетя Настя. Спасибо вам за все.

Аркадий (Андрею). Поцелуемся!..

Андрей. Ладно, без сентиментальностей!.. (Трясет брату руку.)

Маша. Час добрый!

Андрей. Комнатку вам освободили – простор!

Маша. Мы к нам переезжаем.

Андрей (Аркадию). Эх ты! Пожалел бы мать! (Всем.) Пошли. (Оглядел комнату, подошел к стенке, снял маленькую картинку, сунул в карман.) Там повешу. Пошли!

Андрей, Алексей, Афанасий, Катя и Галя уходят.

Анастасия Ефремовна (после долгого молчания, Аркадию). А ты когда переезжаешь?

Аркадий. Мама, мы бы хотели остаться здесь, если ты не возражаешь.

Анастасия Ефремовна. Почему я должна обязательно возражать?

Маша. И вы не беспокойтесь за Андрюшу, ему надо было поехать, надо.

Анастасия Ефремовна (оглядывая комнату). Что-нибудь забыли… Ну конечно! Телеграмму надо дать Оле, чтобы встретила. Аркадий, сходи на почту… Хотя нет, я сама, сама!.. (Хочет идти.)

Маша. Вы не спешите, мама; телеграмму можно дать и завтра, они суток шесть в дороге будут.

Анастасия Ефремовна. Шесть суток!.. В дороге…

Маша. Это же очень интересно для него. Мимо проносятся леса, селения, поля, города, реки… везде люди, разные, интересные…

Петр Иванович. Когда я мальчишкой убежал с геологической партией, дома тоже, наверно, переполох был… Ничего!.. Пусть поищет!..

Занавес

1953

В поисках радости

Комедия в двух действиях

Действующие лица

Клавдия Васильевна Савина, 48 лет.

Федор, 28 лет.

Татьяна, 19 лет ее дети.

Коля, 18 лет.

Олег, 15 лет.

Леночка – жена Федора, 27 лет.

Иван Никитич Лапшин, 46 лет.

Геннадий – его сын, 19 лет.

Таисия Николаевна, 43 лет.

Марина – ее дочь, 18 лет.

Леонид Павлович, 32 лет.

Василий Ипполитович (дядя Вася) – сосед Савиных.

Фира Канторович и Вера Третьякова – ученицы 8-го класса.

Действие первое

Комната в московской квартире, в старом доме, где-то в отдаленном от центра переулке. Справа – дверь, ведущая в прихожую. Слева – дверь в комнату, в которой живут Федор и его жена Лена. В середине, ближе к левому углу, дверь, которая редко бывает закрыта. Там виден небольшой коридор, заставленный домашним скарбом.

В этом коридоре две двери по левой стороне: одна – в комнату матери и Татьяны (та, что ближе) и вторая – в кухню, и еще дверь – прямо, она ведет во двор (черный ход). Когда эта дверь открывается, видна часть двора с только начинающими зеленеть деревьями, яркой травой, надворными постройками.

В квартире голландское отопление. Правее от центральной двери – два окна. Слева, почти у авансцены, стоит ширма, за которой, видимо, кто-то спит, так как на ширме висят брюки, рубашка и носки с резинками. Посреди комнаты – небольшой круглый стол и старые сборные стулья. Комнате придают странный вид какие-то громоздкие предметы, укрытые материей, газетами, всевозможным тряпьем. Сейчас они имеют фантастический вид, так как в комнате темно и только сквозь плотные шторы, вернее, через щели бьет яркий утренний свет. За ширмой горит свет – маленькая электрическая лампочка. Но вот она погасла.

Тихо открывается входная дверь. Стараясь не шуметь, входит Коля. Он подходит к буфету, достает ломоть хлеба, ест жадно, с аппетитом, – видно, проголодался сильно. Подходит к ширме, отодвигает две ее створки (те, что на зрителя). За ширмой виден потрепанный диван со спинкой, на котором спит, лицом к стене, его младший брат Олег, и раскладная кровать – постель Коли. Над диваном висит портрет молодого мужчины, а под ним на гвозде – сабля. Коля сел на раскладушку, ест хлеб.

Олег (вдруг повернувшись, шипит). Ты дождешься, я маме скажу!

Коля продолжает есть.

Который час?

Коля. Пятый.

Олег. Ого! (Нырнул под одеяло.)

Коля. Стихи, что ли, писал, полоумный?

Олег (высунув голову из-под одеяла). А ты – бабник! (И скрылся.)

Коля продолжает есть, думая о своем.

(Снова высунулся из-под одеяла.) Ты знаешь, я ведь тоже люблю.

Коля. Чего, пирожки с мясом?

Олег. Я серьезно…

Коля. Ну?

Олег (говорит, как на исповеди). Я… вот этого никто не знает… ужасно влюбчивая натура. Да-да!.. И давно!.. В четвертом классе мне одна нравилась, Женька Капустина… Хотел ее имя ножом на руке вырезать, да не получилось – больно. Прошло… В шестом классе – Нинка Камаева… Я ее из жалости полюбил – забитая такая была, тихая… Потом она в комсорги пролезла, горластая стала – жуть! – разлюбил. А сейчас – двоих… Да-да! Ну вот что такое – сам не пойму. Мучаюсь ужасно!.. Верку Третьякову и Фирку Канторович… Верка – каштановая, а Фирка – черная… У нее глаза, знаешь, огромные и темно-претемно-синие… Я в Парке культуры анютины глазки такого цвета видел… Ну вот, клянусь тебе, наглядеться не могу! А у Верки – коса толстая и до подколенок, а на кончике завивается. Как она ее носить не боится?.. Еще отрежут хулиганы на улице…

Коля. Они знают?

Олег. Что?

Коля. Ну, что ты влюблен в них?

Олег. Откуда же?

Коля. Не говорил?

Олег. Что ты! Так я им и скажу!.. Мучаюсь я очень… Как это у меня получилось – сразу двоих, – не пойму! Вот ты ведь одну любишь? Одну? Да?

Коля (нехотя). Одну.

Олег. Видишь, нормально! Я вот что придумал: напишу записку.

Коля. Кому?

Олег. Одной из них.

Коля. И что напишешь?

Олег. Не скажу.

Коля. А другой?

Олег. А другой ничего не напишу. Только я не решил, которой из них написать. Это, знаешь, самое сложное. Но решу я сразу, категорично… и никаких!

Коля. А на другой что – жениться собираешься?

Олег. Я никогда не женюсь. Это-то решено твердо. Вон Федька наш женился – вижу я! Вечером, когда ты ушел, тут опять чуть свара не поднялась.

Коля. Ругались?

Олег. Не очень. Я читал на диване, а они пили чай… Купила она шоколадных конфет, так мне только одну швырнула, как собаке. Хотел я эту конфету выбросить к черту, да не выдержал, съел… Сидят они за столом, и она его точит, точит… Всё деньги в уме какие-то подсчитывает, о шкафах, о кушетках, о стульях разговаривает… Федьке ведь это неинтересно, а она его пилит, пилит!.. А он только: «Леночка, хорошо! Леночка, сделаю!» Тьфу!

Коля. Что особенного? Федор квартиру получает – вот они и думают, как ее обставить. (Начинает снимать ботинки.)

Олег. А ты на Марине тоже жениться будешь?

Коля. Ну, спи!

Олег. Колька, не женись! Ну кому это вообще надо?! Занимались бы, понимаешь, люди делом, а то женятся, ругаются, пузатые буфеты покупают – разве это жизнь?!

Коля. Давай спать, Олег, не нашего ума это дело.

Олег. В общем, конечно, но обидно… Мне Федю жаль. Вечером к нему Леонид Павлович приходил… Ты знаешь, Леонид Павлович из-за нашей Таньки сюда ходит, честное слово! Она ему нравится. Татьяна, может быть, за него замуж выйдет… Только вот мне почему-то не хочется, чтобы за Леонида Павловича…

Коля. Он аспирант, зарабатывает хорошо, квартира есть…

Олег. А зачем все это? Я бы вот этот свой диван ни на что в мире не променял!.. Разве что на путешествия!.. Гена Лапшин тоже заходил на минуточку. Увидел Леонида Павловича и ушел. Они с отцом скоро обратно уезжают. Ему наша Танька тоже нравится…

Коля. Уж очень ты много видишь…

Олег. Все вижу и молчу. Думают – маленький. Вот только тебе… Мне ведь, в общем, конечно, все равно, только интересно…

Коля (вешая рубашку на ширму). А чего не спал?

Олег. Сначала читал, а потом стихи сочинял в уме. Вчера туман над Москвой был, помнишь?.. Я и сочинил про туман.

Коля. Сочинил?

Олег. Не до конца. (Декламирует.)

Сегодня за окном туман, –

Открою двери и растаю!

Домов верблюжий караван

Куда-то в дымке уплывает.

Дороги шум и улиц гам

Как будто тонут в хлопьях ваты,

И я плыву по облакам,

И невесомый и крылатый…

Пока все.

Коля. Куда же ты плывешь?

Олег. Не знаю. (Задумался.) Давай спать. (Скрылся под одеялом.)

Коля закрывает ширму. На ширме появляются его брюки. Через некоторое время входит Клавдия Васильевна. Она прикрыла дверцу буфета, которую не закрыл Коля, посмотрела на ширму, достала из шкафа две рубашки, сняла с ширмы рубашки ребят и повесила туда чистые.

За окном слышатся нечастые удары топора по дереву. Входит Леночка.

Клавдия Васильевна. Вы что рано, Леночка?

Леночка. Поеду в центр. На Дмитровке, сказали, сегодня будут чешские серванты давать. Займу очередь.

Клавдия Васильевна. Я поставлю чайник.

Леночка. Нет-нет! Что-нибудь на скорую руку. У нас, кажется, еще ветчина есть. (Ушла в свою комнату и быстро возвратилась со сверточком. Развернула его, села к столу, закусывает.)

Клавдия Васильевна. Может быть, повременить, Леночка?

Леночка. Такие серванты раз в году бывают, а квартиру мы получим, самое позднее, к августу – дом уже достраивается. Вы думаете, я сама не понимаю, мама? Конечно, этим вещам здесь не место, могут попортить. Мальчики такие неаккуратные! Ну вот! Кажется, кто-то рылся в книгах! (Подошла, приподняла материю, скрывающую какой-то предмет. Это – груда книг.) Конечно! Нет седьмого тома Джека Лондона!.. Мы же просили не трогать! Подписное издание! Уж брали бы что-нибудь из современных – не жалко!

Клавдия Васильевна. Это я взяла, Леночка. Не беспокойтесь, не испачкаю.

Леночка (укрыв книги). Побегу. (Завернула обратно остатки ветчины, унесла в свою комнату, быстро вернулась, одевается.)

Клавдия Васильевна. Оденьтесь потеплее, утрами еще холодно.

Леночка. Можно я ваш платок возьму, мама? Мой – новый, жалко.

Клавдия Васильевна. Конечно возьмите.

Входит Таня. В это время Леночка убегает.

Таня. Куда это она помчалась?

Клавдия Васильевна. В мебельный.

Таня. Скоро на голову будут ставить. Дохнуть нечем.

Клавдия Васильевна. Не твое дело.

Таня взяла чайник, ушла на кухню. Клавдия Васильевна отодвинула край ширмы, вынула у Олега из-под подушки книгу и отнесла ее в общую груду. Возвратилась Таня, отдергивает шторы на окнах.

Клавдия Васильевна. Подождала бы.

Таня. Хватит им дрыхнуть.

В окна хлынул яркий солнечный свет. На правом подоконнике стоит большая банка из-под варенья, в которой плавают рыбы. На левом подоконнике – герань и распустившийся красный цветок, луковичный.

Денек! Специально для выходного!

Опять слышен стук топора.

Дядя Вася уже стучит в своем сарайчике.

Открывается входная дверь, в дверях – Геннадий.

Геннадий (не входя в комнату). Здравствуйте, Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. Здравствуй, Гена.

Геннадий. Молоко принесли.

Клавдия Васильевна пошла на кухню.

(Тане.) Здравствуй.

Таня (буркнула). Здравствуй.

Клавдия Васильевна вышла из кухни с кастрюлей и прошла в прихожую. Геннадий все стоит в дверях и смотрит на Таню.

Закрой дверь!

Геннадий медленно закрыл дверь. Входит Федор.

Федор. Леночку не видели?

Таня. Украл Черномор твою красавицу – в мебельный понес.

Федор. Да-да… Я и забыл. (Пошел умываться.)

Возвращается Клавдия Васильевна с молоком. В дверях показывается Лапшин.

Лапшин. Доброго утречка! Заварочки у вас не найдется, Клавдия Васильевна? Совсем мы с Геннадием в Москве с толку сбились – водоворот! Столица мира! И угораздило в этот раз братца с супругой на курорт укатить. Еще хорошо, что ключ у вас оставили. Вот и мыкаемся. Ну, уж скоро в свою Вологодскую покатим.

Клавдия Васильевна. Значит, устроили своего быка?

Лапшин. Самое хорошее место дали. Красавец, чертяка! Украшение выставки!

Клавдия Васильевна. Теперь все домой?

Лапшин. Пора, погуляли.

Таня. Все-таки я не понимаю, зачем было с одним быком пятерым приезжать?

Лапшин (смеется). Так ведь каждому в Москву-то охота.

Таня (найдя чай). Вот, нашла.

Клавдия Васильевна. А вы садитесь с нами, Иван Никитич.

Лапшин. А что, не откажемся. (Кричит.) Геннадий!

Таня вышла.

Геннадий (в дверях). Чего?

Лапшин. В гости приглашают.

Геннадий. Я не хочу.

Клавдия Васильевна. Ты не стесняйся, Гена.

Лапшин. Хозяев не обижай. (Треплет Геннадия по шее.) Молодой, шельмец, робкий.

Клавдия Васильевна. Садитесь, сейчас все будет готово. (Прошла на кухню.)

Лапшин (сыну). Ты чего кочевряжишься?

Геннадий. Дай мне три рубля, я где-нибудь поем.

Лапшин. Откуда у меня деньги – все вытряс.

Геннадий. Врешь.

Лапшин. Тебе же, коблу, вчера на последние аккордеон купил.

Геннадий. И еще есть. Заварочку, поди, опять просил? Хоть бы что новое придумал. Каждый день у них пробавляемся.

Лапшин. Не обедняют. Они тут в Москве деньги-то лопатами гребут.

Геннадий. Может, и гребут, да не эти.

Лапшин. Они тоже.

В это время проходит Федор. Лапшин и Геннадий здороваются с ним.

Федор-то кандидат наук – химик, Татьяна уже стипендию получает, Николай в ремонтных мастерских хоть немного, а все-таки… Посчитай-ка все вместе-то.

Геннадий. Чего мне чужие-то считать?

Клавдия Васильевна вносит дымящийся чайник.

Лапшин. Мы быстро. Я еще и физиономию-то не обихаживал. (Ушел вместе с Геннадием.)

Вошла Таня, подошла к ширме.

Таня. Барсуки, вставайте!

С ширмы начинает исчезать одежда.

Геннадий (в дверях). Почту принесли. (Протягивает Тане газеты и бандероль.)

Таня (беря почту). Ты что – так у наших дверей и караулишь?

Геннадий. Уезжаю скоро.

Таня. Знаю.

Геннадий. Неохота.

Таня. Конечно, в Москве интереснее.

Вошел Федор.

Федор. Бандероль! Мне. (Берет бандероль, разрывает ее, стоя листает журнал, читает. Матери.) Тут моя статья есть.

Клавдия Васильевна. Ты совсем писателем стал: статьи, брошюры, выступления…

Федор. Чего ж плохого, мама?

Олег и Коля встали. Коля сворачивает постель и прячет в диван, куда Олег кладет и свою. Олег несет ширму в коридор, а Коля складывает раскладушку, образуя из нее столик, который ставит около дивана, покрывая салфеткой.

Геннадий (смеется). Изобретение!

Коля. Это наш сосед придумал, дядя Вася, – да ты его знаешь.

Перед тем как всем сесть за стол, идет момент некоторой кутерьмы. Мать вносит большую сковородку с шипящей яичницей; Таня ставит на стол еще два прибора; Коля ищет полотенце, бежит умываться; Олег пролез к окну, посмотрел на рыб в банке, щелкнул по банке пальцем: «Привет акулам!» Федор стоя продолжает читать статью. Часто задевают за стоящие предметы. Олег зацепился за покрывало, потащил его за собой, обнаружив под ним большую двуспальную кровать, новую, красивую и, видимо, очень дорогую. Снова завешивает ее.

Таня. Все-таки это свинство, Федор. Олег спит на голых пружинах, а она стоит, как барыня.

Олег. А я и не лег бы на нее – одному на ней страшно.

Федор читает не отрываясь. Коля приоткрыл другое покрывало – там зеркальный шкаф, – причесывается, глядя в зеркало. Наконец все уселись за стол.

Клавдия Васильевна. Геннадий, садись.

Геннадий. Благодарю. (Сел рядом с Таней. Он почти не ест.)

Олег и Коля сидят за складным столиком у дивана. Там им накрыт завтрак.

Таня. Вот и начался новый день.

Олег. Люблю выходные!

Федор (Тане). Я тебе забыл сказать: Леонид сегодня зайдет.

Таня (ни на кого не глядя). Ну и что?

Федор. Ты хотела с ним в парк идти или на концерт.

Таня. Я ничего не обещала.

Федор. Ну, ваше дело.

Коля. Федор, ты купил бы маме новое платье.

Клавдия Васильевна. Николай, перестань сейчас же.

Федор. Обязательно куплю скоро, мама. Знаешь, сейчас деньги просто летят.

Клавдия Васильевна. Конечно. Ты его не слушай.

Входит Лапшин.

Лапшин. Мир вам, и мы к вам.

Клавдия Васильевна. Пожалуйста, Иван Никитич.

Лапшин садится к столу.

Олег, я вчера была на родительском собрании…

Олег. Ну?

Клавдия Васильевна. О тебе далеко не все отзывались лестно.

Олег. Может быть.

Клавдия Васильевна. По математике, физике ты тянешься еле-еле.

Олег. Я учу их, учу, а они почему-то из головы вылетают.

Клавдия Васильевна. Надо быть усидчивее.

Федор. Выбирать предметы по вкусу – это у них заведено.

Клавдия Васильевна. Потом, ты задаешь на уроках слишком много вопросов.

Лапшин. Вона что!

Олег. Мне интересно, я и спрашиваю. А учительница по литературе что говорила?

Клавдия Васильевна (замявшись). Она… разное.

Олег (с грустью). Ну да, она меня больше всех ругает.

Лапшин (сделав передышку в еде, Олегу). Учиться надо хорошо, брат. Тебе советская власть все дает! Я в твои годы пахал, коней пас, косил…

Неловкая пауза.

Геннадий. Ты уж об этом здесь в третий раз говоришь.

Лапшин (разозлившись). И в десятый скажу! Больно умные вы растете! Ученые! Только ум у вас не в ту сторону лезет. Вопросы они там задают! Знаем, что это за вопросы! Рассуждать много стали – рот разевать! Плесните еще, Клавдия Васильевна. Хорош московский-то. (Протянул стакан. Снял пиджак, повесил на спинку стула.) Я своему дуботолу тоже твердил: учись, учись – института добивайся! Да где! Лень-то у него все кости проела! Вот теперь и ишачит на маслобойном заводе.

Геннадий. А чего мне ишачить – работаю, да и все.

Лапшин. А ты захлопни пасть, не выскакивай.

Олег. Зачем вы на него кричите?

Лапшин. А потому что мой сын – хочу верчу, хочу поворачиваю. Так! (Показывая на портрет над диваном.) Отец твой героем погиб, саблю именную имеет, а ты под его геройским портретом спишь и лень нагуливаешь. Думаешь, матери весело на родительском-то собрании краснеть из-за твоей милости? Нет отца, вот и некому вас держать, а мать – они все, матери, одинаковы – им бы только лизать своих телят, нежить… Моя-то дура Генку тоже лизала, лизала, если б не я…

Олег. Тут вопрос обо мне идет, а не о других, вы и придерживайтесь этой тематики.

Лапшин. А ты не выскакивай, стручок, слушай старших. Я с тобой по-простецки говорю, без всяких там фиглей или миглей…

Клавдия Васильевна. Вы колбаску попробуйте, Иван Никитич.

Лапшин. Скушаю. Беда, Клавдия Васильевна, с молодым нашим поколением, беда! Не нравится мне оно, прямо говорю! Не простое растет, с вывертом. У нас в райзо тоже на них любуюсь – присылают специалистов. Петухи! И тронуть их нельзя, прямо в область скачут! (Показывает на Геннадия.) А ведь люблю его. Дураком растет, а люблю. Вчера на последние аккордеон купил – пусть по улицам ходит, девок приманивает, уважение будет!.. Ты бы принес инструмент-то, Геннадий, показал…

Геннадий ушел.

Федор (вставая из-за стола). Пойду поработаю. Надо еще одну статью к понедельнику написать, обещал.

Таня. Леночке на туфельки?

Коля. Нет, это уж определенно маме на платье.

Лапшин. А почем вам за писанину-то платят, Федор Васильевич?

Федор. По-разному. (Ушел.)

Лапшин. Да, не любим мы говорить, сколько деньжат зарабатываем.

С аккордеоном в руках входит Геннадий.

Ну, сыграй что-нибудь к чайку. (Всем.) По слуху, шельмец, играет, без нот – Бетховен!

Геннадий присел в стороне на стул, растянул мехи, играет частушки.

Ты посерьезнее давай, погуще.

Геннадий играет «Вы жертвою пали…».

Что ты с утра-то… Попроще подбери.

Геннадий играет лирическую. Входит дядя Вася. В руках у него водопроводные клещи и ножовка.

Дядя Вася. Приятного аппетита!

Коля, Таня, Олег. Здравствуйте, дядя Вася.

Дядя Вася. Колюха, там наверху, у Лобовых, уборная засорилась, трубу прорвало, вода хлещет. Я пробовал – одному не управиться. Подсоби.

Таня. Позвали бы кого из домоуправления.

Дядя Вася. Выходной… Вода хлещет…

Клавдия Васильевна. Иди, Коля.

Дядя Вася. Только переоденься – грязь.

Коля идет переодеваться.

Поздравить его скоро можно, Клавдия Васильевна, – пятый разряд получил.

Лапшин. Сколько же зарабатывать будет?

Дядя Вася. Как пойдет – сдельщина. Голова у него к рукам хорошим приставлена. Иные-то после десятилетки всё пальчики берегут, а он – нет…

Олег. Не подвел вас, Василий Ипполитович?

Дядя Вася. Оправдал рекомендацию. Осенью-то упорхнет учиться. Это, конечно, надо…

Таня. Опять вы в своем сарайчике стучите, дядя Вася. Каждый выходной!

Дядя Вася (смеется). Так на то он и выходной, чтобы в свое удовольствие, для развлечения… Спать, что ли, мешаю?

Таня. Нет, просто так, интересно…

Дядя Вася. Вещицу одну делаю…

Входит Коля.

Коля. Идемте, дядя Вася.

Дядя Вася и Коля ушли.

Таня (Геннадию, который продолжает играть на аккордеоне). Ты хорошо играешь, я и не думала…

Лапшин (смеется). Во… Одна уже клюнула… Робок он у меня на девок, робок! Я-то в его годы – мать ты моя!.. Они от меня врассыпную, а я за ними: одну хватаешь, другую… (Осекся.) Да… Нет у них силы, Клавдия Васильевна, нет – в мозги вся ушла!.. Женить я его нынче хочу, вот и разоряюсь. Без аккордеона-то ему не подманить. Нет у него этого… зову… нет!.. Ну а с инструментом-то сообща и авось…

Клавдия Васильевна. Олег, ты бы взял тетрадь и позанимался.

Олег. Успею.

Геннадий. Не собираюсь я жениться, чего ты тут причитаешь!

Лапшин. Опять рот разеваешь! Спрашивать я тебя буду! Уж молчи, стоеросовый!

Клавдия Васильевна. Олег!

Олег. Я сказал, мама, – успею.

Лапшин. Слушайся мать, стручок.

Олег. Пожалуйста, я вас очень прошу – не учите меня.

Лапшин. Что?

Клавдия Васильевна. Олег, перестань.

Олег. И прошу – не называйте меня стручком.

Лапшин. А как же прикажешь – закорючкой? Ты не обижайся, я ведь попросту…

Олег. А я не хочу этого вашего «попросту», у меня имя есть. Вы уже успели всех оскорбить здесь.

Лапшин. Я?

Олег. И самое страшное – даже не замечаете.

Лапшин. Ну, Клавдия Васильевна, и поросенка вы вырастили!..

Олег (взвившись). Не смейте так разговаривать!

Клавдия Васильевна. Олег, перестань сейчас же!

Олег (Лапшину). Вы даже собственного сына не уважаете… Зачем вы его здесь… при нас, при Тане… Таня ему нравится…

Лапшин. Что?

Таня. Прекрати, Олег!

Олег. Вы… знаете, кто вы?.. Вы…

Клавдия Васильевна. Олег!

Олег умолк.

Лапшин. Да, хамское это называется воспитание, Клавдия Васильевна. (Встал.) Благодарим за чаек и за закуску. (Ушел.)

Клавдия Васильевна (подойдя к Олегу). Очень нехорошо, Олег. (Ушла.)

Таня (убирая со стола посуду). Какие ты глупости болтаешь, просто удивительно! (Ушла.)

Геннадий (подойдя к Олегу). Зря ты по нему из своей пушки выпалил.

Олег. Ты извини меня.

Геннадий. За что?

Олег. Он же тебе отец.

Геннадий. Отец!

Олег. Не могу, когда людей оскорбляют.

Геннадий. Привыкнешь.

Олег (порывисто). Ты знаешь, мне даже кажется, он тебя бьет.

Геннадий (просто). Конечно бьет.

Олег. Сильно?

Геннадий. По-всякому. Он и мать бьет.

Олег (в ужасе). Мать?!

Геннадий. А тебя не лупят?

Олег. Что ты!

Геннадий. Врешь, поди?

Олег. Если бы мою мать кто ударил, я бы убил на месте. Или сам умер от разрыва сердца.

Геннадий. Какое же у тебя сердчишко… хрупкое! Такое, брат, иметь нельзя.

Олег. А ты бы ему сдачи!..

Геннадий. Он сильнее.

Олег. А ты пробовал?

Геннадий. Давно.

Олег. Как же ты терпишь?

Геннадий. А что? Он на мне кожу дубит. Дубленой-то коже износу нет – крепче буду.

Олег. Шутишь?

Геннадий. Ну, тебе этого еще не понять.

Олег. Рыбам воду надо переменить. (Берет с окна банку с рыбами, ставит на стол, уходит на кухню.)

Приходит Таня. Она убирает вымытую посуду в буфет, стряхивает со стола крошки и не смотрит на Геннадия. Геннадий уставился на нее.

Таня (вдруг подняв голову). Перестань глаза таращить, я тебе сказала.

Геннадий. Пойдем посидим во дворе на лавочке.

Таня. Еще чего! (Ушла.)

Олег вносит кастрюлю и ведро с водой. Сливает воду из банки в кастрюлю, наливает из ведра чистой.

Геннадий (глядя на рыб.) Мелюзга!.. Зачем ты их держишь?

Олег. Так просто.

Геннадий. От нечего делать? Бросовое занятие!

Олег. Конечно. Но я на них, знаешь, часами могу глядеть… Пристроюсь вон там, у окна, и гляжу – и думаю, думаю.

Геннадий. О чем?

Олег. Всякое.

Геннадий. Малахольный ты.

Олег. Средиземное море вижу, океан, тайгу, Антарктику, даже Марс… (Понес банку с рыбами на окно.) Смотри, как они на солнце переливаются!

Геннадий. Сейчас и я рыбку поймаю. (Идет к пиджаку, который Лапшин оставил на стуле, запускает руку во внутренний карман и вытаскивает пачку денег.)

Олег с ужасом смотрит.

Видал – последние! (Берет сотню, остальные деньги кладет обратно, а сотню прячет в ботинок.)

Олег. Ты… по карманам лазишь?

Геннадий. Тебе нельзя, у вас в обрез, а мне разрешается.

Олег. Может, это казенные.

Геннадий. Возможно, отец всегда путает.

Олег. У него считанные!

Геннадий. Наверняка.

Олег. Узнает.

Геннадий. Не докажет. Скажу, сам где-нибудь выронил.

Олег. Бить будет.

Геннадий. Жалко, что ли!

Входит Лапшин.

Лапшин (Геннадию). Ты бы прогулялся по Москве, полюбовался. Чего тут липнешь?

Геннадий. Все видел.

Лапшин (Олегу). Обидел ты меня, стручок! Я по-отцовски, попросту… Крут я – это верно. Большую жизнь прожил… Много всего было… Мир? (Протягивает Олегу руку.)

Олег стремительно убегает.

Барахло! Сопля интеллигентная! (Надевает пиджак, похлопал себя по карману, где деньги, посмотрел на Геннадия.) Не лазил?

Геннадий. Куда?

Лапшин. Смотри!

Геннадий. Чего мне лазить, сам говорил – вытряс.

Лапшин. Покажи-ка! (Обыскивает Геннадия.) Казенные остались, сотни три… Так их нельзя – государственные, святыня! Блюди!

Геннадий. Понимаю.

Лапшин. Чего это тут стручок про Таньку-то брякнул?

Геннадий молчит.

Не по тебе! Ломкая очень… Да и не пойдет за тебя такая. Черта ты ей нужен! Аспирант около нее вьется – квартира, столица! Они, московские, на это идут! И не томи себя зря, сухотка будет. Бабы, если они всерьез, – сушат. Ведьмы! Понял?

Проходит Коля.

Коля. Десятку заработал. (Помахал в воздухе десяткой.)

Лапшин. Деньги, они всегда к деньгам.

Коля ушел.

Я к нашим в гостиницу проеду, а ты поди отсюда. Покушал – и поди, не мозоль глаза.

Входит Таисия Николаевна.

Таисия Николаевна (зовет). Клавдия Васильевна!

Входит Клавдия Васильевна.

Жировку за июнь месяц принесла. (Отдает жировку.)

Клавдия Васильевна. Спасибо, Таисия Николаевна.

Входит Коля, повязывает перед зеркалом галстук.

Таисия Николаевна. Маринка-то моя в четыре утра явилась. А?.. И ведь ничего поперек сказать нельзя. Ты ей слово – она тебе десять.

Клавдия Васильевна. Возраст, Таисия Николаевна.

Таисия Николаевна. Конечно! Студентка, волю почуяла!

Клавдия Васильевна. И у нас с вами была молодость.

Таисия Николаевна. Была, да разве такая? Если чего и делали, так тайком, потому родителей уважали, боялись. А они!..

Лапшин. Молодежь пошла – дрянь!

Таисия Николаевна. Дрянь!

Лапшин. Пыль!

Таисия Николаевна. Пыль!

Лапшин. Умные!

Таисия Николаевна. Вот-вот, точно умные!

Коля. Геннадий, ты на заочный нынче поступаешь?

Геннадий. Хочу нынче. Уже все тут разузнал.

Коля. Пойдем потолкуем о чем-нибудь существенном.

Коля и Геннадий ушли.

Лапшин. Видали?! Это, значит, нам в харю!

Таисия Николаевна. Именно.

Клавдия Васильевна. Не знаю, может быть, я не права, но всем сердцем люблю их.

Лапшин. Вот-вот, любим мы их, в этом-то вся и беда!

Клавдия Васильевна ушла. Таисия Николаевна тоже хочет идти.

Таисия Николаевна!

Таисия Николаевна. Что?

Лапшин. Вы тут, говорят, работаете…

Таисия Николаевна. Ну да, в домоуправлении.

Лапшин. Не об этом… Достаньте какого-нибудь материалишка, бельгийского или итальянского, – жену хочется побаловать. А?.. И мне какую-нибудь рубашенцию позаковыристее…

Таисия Николаевна. Откуда же?

Лапшин. Комиссионные оплачу – не жадный.

Входит Марина.

Марина. Мама, Зойка меня не слушается, в лужу залезла и брызгается.

Таисия Николаевна. Вот бешеная-то!

Лапшин. Я провожу, Таисия Николаевна.

Лапшин и Таисия Николаевна уходят. И сразу же входит Коля.

Коля. Я твой голос услышал. Здравствуй!

Здороваются.

Марина. По воскресеньям Зойка не в детском садике, заниматься невозможно.

Коля. Трудно?

Марина. Вот нынче поступишь – узнаешь.

Коля. Тебя Таисия Николаевна ругала?

Марина. Нет.

Коля. А мои все спали, не заметили, только Олег – он не в счет.

Помолчали.

В этом году сдам обязательно.

Марина. Если в Транспортный не попадешь, будешь еще куда держать?

Коля. Нет, только в Транспортный. И обязательно нынче, а то от тебя далеко отстану.

Голос Таисии Николаевны (за окном). Марина!

Марина (подойдя к окну). Что?

Голос Таисии Николаевны. Посмотри за Зойкой, я по делам пошла.

Марина. Сейчас! (Задумалась.)

Коля. Ты что?

Марина. Ничего. (Хочет идти.)

Коля (удерживая ее). Ну скажи… скажи, я же вижу… Маринка, что ты?

Марина. Мама… (Замолчала.)

Коля. Ну?

Марина. На той неделе телевизор купила…

Коля. Я знаю – ты говорила.

Марина. Мне два отреза на платье, шубу, вчера ковер дорогой принесла…

Коля. И что?

Марина. Какие-то свертки домой приносит, а потом уносит… Этого же не было никогда! Женщины к ней приходить стали… Противные такие, жирные, нарядные… Улыбаются ей, шепчутся…

Коля (поняв, тихо). Что ты!

Марина. Вот и сейчас «по делам» пошла.

Голос Таисии Николаевны. Маринка!

Марина. Иду! (Быстро, Коле.) Только смотри – никому ни слова!

Коля. Понимаю.

Марина убежала. Коля стоит задумавшись. Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. Ты что, Николай?

Коля. Ничего. (Взял книгу, сел на диван заниматься.)

Из своей комнаты показывается Федор.

Федор. Леночка не приходила?

Клавдия Васильевна. Нет еще.

Федор. Она поела?

Клавдия Васильевна. Да.

Федор. Измучается там. (Прошелся по комнате, снял очки, протирает стекла.) Статья двигается быстро… Знаешь, мама, когда писал первую – так трудно было! Все как-то не удовлетворяло, все чего-то не находилось, казалось, самого важного… Я, помню, ее больше месяца писал… (Смеется.) А теперь могу в один день.

Клавдия Васильевна. Привычка, Федя.

Федор (довольно). И знаешь, отовсюду просят…

Клавдия Васильевна. А как твоя основная работа? Или, как ты ее называешь, «заветная»?

Федор (поморщившись). Ничего-ничего, успею, мама! Конечно, досадно!.. Ты знаешь, сейчас много накопилось текущей, срочной. Вот покончу с ней…

Входит Таня.

Таня. Я позанимаюсь за этим столом, Федор? (Снимает покрышку с красивого массивного письменного стола.)

Федор. Только не испачкай.

Таня. Ты говори прямо – можно или нет?

Федор. Можно.

Таня (ставя на стол пузырек с чернилами, раскладывает тетради). Да, за таким столом и мысли в голову должны приходить благородные. Федор, у тебя для этого стола останутся мысли?

Федор. Что вы все ко мне цепляетесь? Что вас не устраивает? Я, кажется, как проклятый, преподаю, пишу, выступаю – без выходных дней! Я знаю – это из-за Леночки. Обычное явление. Сначала она вам всем понравилась, она органично вошла в нашу семью…

Таня. Да, тихо…

Федор. Меня утешает мысль – в августе мы будем на разных квартирах. (Ушел.)

Таня. Мама, неужели он из-за Елены так меняется?

Клавдия Васильевна. У него слабая воля. К тому же влюблен без памяти.

Таня. Муж-тряпка – это, по-моему, и для жены должно быть противно.

Клавдия Васильевна. Разные женщины бывают, Таня. Кстати, если не секрет, тебе нравится Леонид Павлович?

Таня. А тебе?

Клавдия Васильевна. Я еще не разглядела.

Таня. Он уже больше года бывает у нас.

Клавдия Васильевна. И все-таки я не успела его узнать.

Клавдия Васильевна села у стола, чинит белье. Таня занимается. Входят Олег и Геннадий.

Олег. Ты не прав! Жить ближе к природе – естественное состояние человека. Вот у нас, в Москве, все, решительно все хотя бы на воскресенье рвутся за город. Я уж не говорю о лете – все на дачу! Даже мы, хотя у нас дворик очень хороший. Люди построили для себя города с удивительной техникой и рвутся из них вон! Это какой-то парадокс!

Коля (оторвавшись от книги). Просто города еще не устроены как надо. Погоди, разовьется атомная техника, кибернетика – все будет построено на кнопках!

Олег. До чего же скучно жить будет! А я думаю так: города будут как огромные агрегаты, куда люди станут приезжать работать на несколько часов, а жить они будут проще и среди природы.

Коля. Мир принадлежит ученым, и мы его разделаем по своему вкусу. Тебе, так и быть, оставим три березки и лужайку с травкой-муравкой.

Олег. Погибну!

Таня. Хватит вам болтать, книжники.

Клавдия Васильевна. Олег, когда ты берешь чужие книги, клади их на место, а лучше совсем не трогай.

Олег. Еще чего! Перечитаю всю груду. (Берет кружку, идет на кухню.)

Стук в дверь.

Клавдия Васильевна. Войдите!

Таня. Позанимаешься тут!

Входят Вера и Фира. Они здороваются.

Фира. Простите, Олег Савин здесь живет?

Клавдия Васильевна. Здесь. (Зовет.) Олег, к тебе гости.

Входит Олег с кружкой воды.

Олег (остолбенев). Зачем это вы пришли?

Фира. Мы по делу.

Таня (проходя с тетрадями мимо Олега). Ого, барышни!

Олег (сердито). Обыкновенные девчонки из нашего класса.

Клавдия Васильевна. Познакомь, Олег.

Олег. С косой – Вера, с глазами – Фира.

Вера. Олег, мы к тебе как к члену редколлегии.

Олег. Ну?

Клавдия Васильевна (доставая вазочку с конфетами из шкафа). Угости девочек, Олег.

Олег (берет горсть конфет, неуклюже швыряет их на стол). Нате, ешьте.

Фира. Мы не хотим.

Вера. Спасибо.

Олег. Тут нам мешать будут, пойдемте во двор.

Клавдия Васильевна. Я ухожу, Олег, – мясо пережарится. (Ушла.)

Коля (вставая с дивана, ехидно глядя на брата). Я – в садик. (Ушел.) Олег (показывая на конфеты). Ну, теперь все ушли – наваливайтесь.

Все берут конфеты, едят.

Что у вас?

Фира. Слушай, мы узнали – завтра день рождения Анны Сергеевны.

Олег. Физички?

Фира. Да, ей исполняется семьдесят лет.

Олег. Ого! Отмахала!

Фира. Надо срочно в стенгазету вклеить стихи – напиши.

Олег. Ей? Ни за что! Она мне тройку только что закатила.

Фира. Так за дело!.. Ты же ничего не знал.

Олег. Все равно, мне было неприятно.

Фира. Олежка, ну пожалуйста!

Олег (секунду подумав). Могу! Готово!

Физичке семь десятков лет –

Износу ей, как видно, нет!

(Прыгает, хохочет.)

Фира. Ты в прошлом году на завуча уже написал – чуть из школы не вылетел. Галина Ивановна спасла.

Олег. И чего люди обижаются? По-моему, смешно было.

Фира. Ну как?

Олег (вдруг задумался). Вообще, конечно… (Тихо.) У нее уже глаза слезятся, вы заметили? Иногда дрожит голос… Кто-то ее приходит встречать вечером из школы…

Фира. Я не видела.

Олег (не слушая). Детей у нее нет, потому что она все время в школе, с нами…

Фира. У нее два сына.

Олег (продолжая). В восемьдесят лет она получит звание Героя Социалистического Труда… Сколько настоящих людей она сделала из таких дур, как вы! Из таких дураков, как я!.. А мы уйдем из школы… вырастем и не вспомним их никогда… Имена забудем… лица забудем… (Вдруг, глубоко задумавшись, умолк.)

Фира. Ты ненормальный, Олег!

Олег. Я напишу стихи!

Фира. Только, пожалуйста, ничего в них не выдумывай.

Олег. Это не твое дело! Ешьте конфеты.

Все берут еще по конфете и едят.

(Вдруг сделал стойку на руках. Снова встал на ноги.) Видали?! Что это вы вдруг придумали ко мне прийти?

Фира. Мы же сказали.

Олег. Только за этим?

Фира. За чем же еще? Ну, до свидания, смотри не подведи.

Вера. До свидания.

Олег. Погодите!.. Ну сядьте, чего вы…

Девочки садятся и молчат.

(Прислонился к шкафу, смотрит на них.) Значит так…

Пауза.

Вера (показывая на закрытый холстом шкаф). А это что у вас?

Олег (просто, не моргнув глазом). Атомная установка.

Пауза.

Фира (вставая). Идем, Вера.

Олег. Что это у вас за книги?

Фира. В библиотеке были.

Олег. Ну-ка, покажите. (Берет у Веры книгу.) «Обрыв». А у тебя что? (Берет книгу у Фиры.) «Записки партизана». Все читано! Хотите, покажу фокус?

Фира. Какой фокус?

Олег. Отвернитесь к двери и, пока не сосчитаю до трех, не поворачивайтесь. Смотрите, не жулить!

Девочки поворачиваются к двери, Олег дает им еще по конфете, медленно считает: «Один, два…» И в это время вытаскивает из кармана записку и вкладывает в книгу Веры. Сам тихо приподнимает холст и прячется в шкафу. Тишина.

Фира. Олег, ну же! Олег!

Девочки оборачиваются, начинают искать Олега.

Вера. Убежал.

Фира. Он, по-моему, немножко сумасшедший, верно?

Вера. Что ты, просто веселый. В классе его все любят.

Фира. Заводил всегда любят.

Вера (тихо). Он тебе нравится?

Фира. Как тебе сказать… (Очень серьезно.) Легкомысленный. Излишне весел, упрям, однобоко увлечен литературой… Вот если б все это привести в норму, из него получится обыкновенный человек, как все.

Вера. Фира, а не может из него вырасти настоящий поэт?

Фира. Если почаще его прорабатывать, навалиться дружно, – то может быть.

Вера. Фира, а он мне нравится.

Фира (строго). В каком смысле?

Вера (струсив). Как товарищ.

Фира. То-то!

Вера. А что?

Фира. Ничего. Я твоя подруга, Вера, и ты от меня поблажек не жди. (Зовет.) Олег, Олег!

Входит Клавдия Васильевна.

Олег куда-то убежал.

Клавдия Васильевна. На улицу?

Фира. Нет, наверно, спрятался.

Клавдия Васильевна. Вот глупый. (Открывает дверь в комнату Федора.) Федя, Олег не у тебя?

Голос Федора. Нет.

Клавдия Васильевна (подойдя к двери спальни, куда ушла Таня). Таня, Олега там нет?

Голос Тани. Нет.

Вера. Может, в окно выпрыгнул?

Клавдия Васильевна (в окно). Коля, Олег не выбегал?

Голос Коли. Нет.

Клавдия Васильевна. Все-таки, может, в дверь проскочил. (Кричит.) Гена, Олег не к вам ушел?

Геннадий (входя). Нет.

Коля (входя с черного хода). А куда он делся?

Фира. Хотел показать фокус и исчез.

Коля. Вот вам и фокус! Залез куда-нибудь.

Ищут Олега под всеми покрывалами. Открывают шкаф, и оттуда вываливается Олег. Геннадий берет его на руки и несет на диван.

Геннадий. Что ты, рыбак?

Олег (тяжело дыша). Чуть не задохнулся в этом гробу.

Клавдия Васильевна. Олег, это просто невозможно, как пятилетний! Почему ты не вылез?

Олег. Как-то так получилось… плохо сделалось. (Сел на диван. Ощупал себя.) Думал – умру. Нет – жив!

Девочки подхватили свои книги, сказали: «До свидания!» – и убежали.

Клавдия Васильевна. Нет, глупостям твоим нет предела. (Ушла.)

Коля. Чего ты, в самом деле, Олег?

Олег. Они встали около шкафа и начали обо мне разговаривать… Ну, и неудобно было вылезать… могли подумать – подслушиваю. Чувствую – задыхаюсь, а они, гадины, тараторят и тараторят… Коля, симпатичные, верно?

Стук в дверь.

Коля. Можно.

Входит Леонид Павлович. В руках у него сверток.

Леонид. Здравствуйте, ребята.

Олег и Коля. Здравствуйте, Леонид Павлович.

Геннадий (глухо). Здра…

Леонид. Федор дома?

Коля. У себя.

Леонид (проходя к Федору). Мировые вопросы, наверное, решаете? Решайте, решайте… (Ушел.)

Олег. Интересно, что он принес?

Коля. Вино, наверно, и закуску.

Олег. Татьяне, наверно, духи.

Геннадий. Она что – душиться любит?

Олег. Любит.

Геннадий. Пойду аккордеоном займусь.

Коля. А я – физикой, а то я нынче пролечу. (Ушел.)

Олег (вслед Геннадию). Гена, подожди.

Геннадий (обернувшись). Что?

Олег. Хочешь посмотреть, как я рыб кормить буду?

Геннадий. А чего смотреть?

Олег. Интересно.

Геннадий. Пойду.

Олег (удерживая Геннадия за рукав). Ну подожди, посмотри. (Достает пакетик корма, подводит Геннадия к рыбам, сыплет корм.)

Геннадий. Вон как налетели, живоглоты! А Татьяна где?

Олег. Занимается.

Геннадий. Чего же он ее не зовет?

Олег. С Федором, наверно, разговаривает.

Геннадий. Не спешит. Все равно пойдет, на духи клюнет.

Олег. Это ты от злобы гадости говоришь.

Геннадий. Все они хороши!

Олег. Не смей о сестре так говорить, слышишь?

Геннадий (смеется). А если буду, что сделаешь? Ударишь?

Олег. Уважать перестану.

Геннадий удивленно смотрит на Олега. Чтобы отойти от окна, около которого стоит Геннадий, Олег прыгает через письменный стол и опрокидывает оставленный Таней пузырек с чернилами. Чернила заливают стол.

(В ужасе.) Все! Я погиб! Ай-яй-яй, я погиб! (Бегает по комнате, хватает свои тетради, вытаскивает из них промокашки, кладет их на пятно.)

Геннадий вынимает носовой платок и тоже вытирает пролитые чернила.

Олег. Что мне будет, что будет!.. Стол такой красивый. Такой дорогой!.. Понаставили, понимаешь, раньше так просторно было, свободно!

Геннадий. Ты не огорчайся! Давай занавесим грехи – и крыто! (Затягивает стол материей.) И молчи – пусть ищут кто.

Олег. Кто? Она сразу догадается… Кто же мог, кроме меня?! Ну что я за невезучий человек!

Геннадий. Хочешь, скажу, что я, – мне все равно скоро уезжать.

Олег. Да!.. Она с твоего отца деньги потребует.

Геннадий. Ну, он не даст – не на того нарвется.

Олег. А потом тебе от него влетит.

Геннадий. Подумаешь!

Олег. Нет, не смей. Я сам ей скажу, умолю. Я же нечаянно, ты видел… Она, в конце концов, человек, поймет!

Во дворе зафыркал грузовик. Вбегает Коля.

Коля. Леночка сервант привезла! (Кричит в дверь Федору.) Федор, имущество прибыло! (Всем.) Выходи, помогай!

Олег, Геннадий, Коля, Федор, Леонид – все идут во двор. Олег широко распахнул входные двери. Через мгновение слышна команда Олега: «Раз-два – взяли! Раз-два – взяли!» Слышно, как отъезжает грузовик. «Раз-два – взяли! Раз-два – взяли!» Голоса приближаются.

Вбегает вся раскрасневшаяся, с сияющими глазами Леночка.

Леночка. Осторожнее, осторожнее!

В дверях показывается лоснящееся, полированное тело серванта. Его несут Федор, Леонид, Олег, Геннадий, Коля и дядя Вася. В двери заглядывают соседи.

Сюда, сюда разворачивайте!

Наконец сервант ставят. Все издают: «Уф!»

Дядя Вася. Тяжел, идол!

Леночка. Вы полюбуйтесь на него! А? Красавец!

Леонид. Хорош!

Федор. Леночка, а он не велик для нас будет?

Леночка. Ты уж лучше молчи!

Дядя Вася (оглядывая сервант со всех сторон). Молодцы чехи, здорово делают.

Леночка (гладя сервант). Красавчик ты мой! Прелесть ты моя! Ой, что я из-за него вынесла! Публика – просто ужас!.. Рвут, толкаются, кричат! Вот уж я его с бою взяла так с бою! Вы представляете: серванты кончаются, а какая-то в шляпке – противная такая рожа! – бац и встает впереди меня! А?.. «Моя, говорит, очередь, я здесь стояла». Вы представляете? Ну уж я ей показала! Я ее поставила на место! И ведь какие-то подлецы нашлись, кричат: «Она тут стояла!..» Когда стояла? Где стояла? Я ее тяну за руку, а она упирается, и сильная такая, а ведь почти старуха! Ничего!.. Фу!.. Знаете, несмотря ни на что, даже не устала! Товарищи, вам спасибо! Дядя Вася, спасибо!

Посторонние постепенно уходят.

Олег. Леночка, нельзя ли его отодвинуть немножко от окна – к рыбам не подойти.

Леночка. Олежка, поставь их на кухню.

Олег. Там не солнечная сторона, темно.

Леночка. Ну, ничего им не будет!.. Фу!.. Пойду приведу себя в порядок.

Леночка, Федор и Леонид уходят.

Олег (с грустью). Ну вот – совсем житья нет! Она еще раздвижной стол купить хочет, два книжных шкафа, тахту… Эх! (Махнул рукой.) И зачем это все людям надо?!

Геннадий. Зачем? Для удобства жизни. Отец тоже все в дом тащит.

Олег. Не все же в дома тащат.

Геннадий. Конечно не все, возможностей нет. Вот когда будет коммунизм – все тащи, сколько влезет!

Олег (задумавшись). Тогда, Гена, совсем не будет коммунизма, никогда!

Геннадий. Это ты сейчас говоришь, потому что тебе ничего не надо. А вырастешь, свой дом заведешь – и потащишь.

Олег. Нет, Гена, нет! Ведь человеку надо, чтобы у него много было тут! (Хлопнул себя по лбу.) И тут! (Хлопает себя по сердцу.)

Геннадий. Потащишь! Вот помяни меня. И ты сейчас всякие высокие слова на ветер не бросай – потом самому стыдно будет. Вот встречу я тебя лет через двадцать, этакого толстого, с брюхом, разодетого, позовешь ты меня в гости, а дома у тебя всякого имущества!.. У!.. А я тебе скажу: «Олег, а помнишь, тогда?..» Неловко будет… Хихикать начнешь! А?

Олег. Гена, клянусь тебе!..

Геннадий. Не принимаю клятвы – освобождаю! Живи, а там увидим… Конечно, хорошо бы… Желаю!..

Входит Леночка, она что-то дожевывает.

Леночка. Прикрыть надо. (Достает из прихожей два старых пальто, тряпки, укутывает сервант.)

Олег. Я помогу тебе.

Леночка. Помоги. Смотри, будь осторожней, не испорти!

Олег. Леночка…

Леночка. Погоди. (Зовет.) Таня!

Входит Таня с книгами в руках.

Леонид пришел. Зайди.

Таня. Сейчас. (Ушла.)

Геннадий. Пойду поиграю. (Ушел.)

Через некоторое время слышна грустная мелодия аккордеона. Возвращается Таня.

Леночка. Олег, пойди, мне с Таней надо поговорить.

Олег. Я хотел тебе сказать…

Леночка. Потом, Олежка, потом!

Олег ушел.

Леночка. Иди сюда. (Садится с Таней на диван.)

Таня. Ну что?

Леночка. Я немного старше тебя и кое-что соображаю… Слушай – я о Леониде.

Таня. Слушаю.

Леночка. Не перебивай. Чего ты тянешь?

Таня. Не понимаю.

Леночка. Я буду откровенна, как сестра: ты собираешься за него замуж?

Таня. Что? Что это ты выдумала? Мне и в голову не приходило…

Леночка. Не притворяйся. Я же вижу – тебе приятно, что он за тобой ухаживает.

Таня. Я думаю, каждой девушке приятно, когда к ней относятся по-особенному.

Леночка. Не прозевай, Таня, не прозевай! Тебе везет! Тысячи девушек и не глупее, и не дурнее тебя бродят в одиночку. Леонид – стоящий человек. Ведь это он помог Федору занять такое положение.

Таня. А мне казалось, Федор и сам по себе что-то значит.

Леночка. Конечно, в области науки он продвинулся сам, но продвинуться в жизни – это, знаешь, из кожи вылезешь. А Леонид хоть и не семи пядей во лбу, а жизнь знает.

Таня. Да нет, что ты, я совсем о другом думаю…

Леночка. О чем? Кончишь свой Педагогический, останешься в аспирантуре в Москве? Это, конечно, хорошо. Ты верно делаешь – выжимаешь одни пятерки. Держись! Только если не получится с аспирантурой? Тогда что? Всегда имей запасной ход, Татьяна. Это очень важно.

Таня. Неужели Федор для тебя был только ход?

Леночка. Не опошляй, Татьяна. Ты же видишь, как я готова в лепешку расшибиться ради него, ради его будущего. Леонид тебя любит, – это ясно. Не зевай!

Таня. Леночка, скажи, это он тебя подослал?

Леночка. До чего же ты глупа, Татьяна! Я же с тобой совершенно откровенно… Ну, идем.

Таня. После такого разговора я на него и смотреть-то боюсь. Фу!..

Леночка. Не идешь?

Таня. Нет, почему же, идем.

Таня и Леночка идут в комнату Федора. Входит Олег.

Олег. Леночка!..

Леночка (задерживаясь). Ну что, Олежка?

Олег. Я хочу тебе признаться в одном проступке…

Леночка. Что такое?

Олег. Я совершил кошмар!

Леночка. Ну, говори.

Олег. Только дай слово – не примешь близко к сердцу и не будешь очень ругать меня.

Леночка. Да не тяни ты, пожалуйста, говори.

Олег. Нет, скажи – не будешь очень ругать?

Леночка. Ну, не буду, не буду…

Олег. Дай честное слово.

Леночка. Ну, честное слово, не буду тебя ругать.

Олег. Ну вот… я кормил рыб… и случайно, абсолютно случайно, пролил чернила на твой новый письменный стол. Вот! (Снял покрышку со стола.)

Леночка (кричит). Гадина!.. Хулиган!!! (Зовет.) Федя, Федя!!!

Олег. Ты же обещала…

Вбегают Федор, Таня, Клавдия Васильевна, Леонид, Коля. Умолк аккордеон, высунулся Геннадий.

Леночка (Федору). Посмотри! Посмотри! Это он!!! Я как каторжная… Я с такими трудами…

Олег (растерянно). Я кормил рыб…

Леночка. Чтоб сдохли твои проклятые рыбы! Чтоб они сдохли! Да я их!!.. (Бежит к окну, хватает банку с рыбами, мечется с ними по комнате. Из банки плещется вода.)

Олег. Оставь их!.. Что ты!.. Оставь!!

Леночка. К черту их! (С размаху швыряет банку в окно.)

Олег (кричит). Они же живые! (Бросается во двор.)

Леночка. Это не дом, это какое-то бандитское заведение!

Геннадий (глядя в окно). Кошки их жрут.

Леночка. Так им и надо!

Вбегает Олег. Он остервенел и плачет.

Олег. Ты моих рыб!.. Ты!!! Из-за этого барахла!.. Ты… (Вдруг начинает срывать покрывала с мебели, бьет вещи кулаками, царапает ногтями, плюет.)

Леночка. Оставь! Что ты! Оставь!

Олег. Нет!! (Вдруг вскакивает на диван, хватает саблю, вытаскивает ее из ножен и начинает рубить вещи.)

Леночка (кричит). А-а-а!.. А-а-а!..

Клавдия Васильевна. Олег, не смей этого делать!

Таня. Олег, остановись!

Коля. Перестань! (Останавливает Олега.)

Олег бросает саблю и бежит в дверь.

Клавдия Васильевна. Олег, Олег!..

Геннадий и Коля бросились за Олегом. Леночка, как безумная, бегает от вещи к вещи. Федор с возгласами: «Леночка! Леночка!» – растерянно бегает за ней.

Занавес

Действие второе

Та же комната. Часть вещей вынесена. Дядя Вася и Коля разбирают поломанную кровать. В комнате кроме них Таня и Леонид. Таня стоит у двери в комнату Федора, оттуда слышен плач Леночки и голос Федора.

Леонид (Тане). Плачет?

Таня. Плачет.

Дядя Вася. Вздуть бы его, паршивца! Люди старались, делали, а он, видите ли… Понимания нет.

Быстро входит Федор.

Федор (встревоженно). Мама!

Вбегает Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. Что, Федя?

Федор. У нас есть какие-нибудь сердечные капли?

Клавдия Васильевна. Леночке плохо?

Федор. Да.

Клавдия Васильевна. Кажется, были. (Ушла искать капли.)

Коля. Давай я в аптеку сбегаю.

Таня. Может быть, доктора вызвать? Что с ней?

Федор (растерянно). Сам не знаю. Закрыла глаза и лежит. Зубы стиснула и все за сердце рукой держится.

Леонид. Ты не волнуйся, все пройдет.

Таня. Я зайду к ней. (Пошла к двери в комнату Федора.)

Федор. Нет-нет, подожди. Лучше ее не трогать.

Дядя Вася. У Севастьяновых в прошлом году вот так же сноха пришла домой после работы, легла и умерла. А ведь сама фельдшер была.

Тяжелая пауза.

Федор. Придет этот мерзавец, я ему уши оборву.

Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна (подавая Федору пузырек). Валерьянка с ландышем.

Федор берет пузырек и быстро уходит к себе.

Олег не приходил?

Коля. Что ты волнуешься? Я же сам видел: Геннадий его догнал, и они пошли вместе.

Клавдия Васильевна ушла.

Дядя Вася. Бери, Колюха.

Коля (поднимая вместе с дядей Васей кровать). Пошла, погребальная!

Дядя Вася и Коля ушли.

Леонид. Эх, натворил мальчишка дел!

Таня. Вы знаете, Леня, у нас в последнее время дома как будто черная кошка пробежала.

Леонид. А мне всегда хорошо у вас.

Таня. Вы – гость, Леня, чужой человек, вам не видно.

Леонид. Танечка, мне так хочется быть в этом доме совсем, совсем своим человеком! Вы знаете, я, в сущности, одинокая собака – родители вечно в разъездах: то в Голландии, то в Швеции, и все на год, на два. Квартира огромная, а как пустыня. Простите, я перебил вас.

Таня. Раньше мы жили очень дружно. При папе жизнь казалась вообще сплошным счастьем; правда, я это смутно помню. В детстве никогда о серьезных вещах не думаешь, на то оно и детство. Все весело! Потом нам было очень трудно материально. Мама работала с утра до ночи, она ведь прекрасная стенографистка. Федор после школы хотел идти работать, но мама не разрешила. В университете он уже на первом курсе получал повышенную стипендию – стало легче. А мы с Николаем все делали по дому: я нянчилась с Олегом, когда он приходил из детского сада, Коля делал всю мужскую работу. Мы так любили Федора, старались избавить его от всех забот! И потом, когда он начал работать… Он у нас ведь очень талантливый. Вы, конечно, знаете, как о нем тогда хорошо написали в газете… Мы вот в этой комнате в тот день шампанское выпивали! Впервые в моей жизни!.. Федор нас буквально засыпал подарками… Из каждой зарплаты всё что-нибудь притащит. Он же и настоял, чтобы мама оставила работу, – мама действительно была сильно переутомлена тогда. И знаете, мысли у всех были какие-то ясные, чистые, как-то шире смотрели на жизнь – открыто… и вдаль!.. (Вдруг остановилась.) Ну вот, выпустила целую пулеметную очередь. Наболело… Вы не подумайте, мне хорошо живется! Вот только жаль, что в дом вошло что-то чужое, неприятное.

Леонид. Зовут это чужое – Леночка?

Таня (подумав). Не знаю. Скорее – Федор.

Леонид. Вот так да! Почему?

Таня. Скажите, его очень ценят на работе?

Леонид. Откровенно?

Таня. Пожалуйста.

Входит Лапшин.

Лапшин. Геннадий мой тут не околачивается?

Таня. Он с Олегом где-то ходит.

Лапшин. Ключа от комнаты не оставлял?

Таня. Нет.

Лапшин. Придет, пусть дома сидит – нужен. Прощенья просим! (Пошел, но остановился.) А Таисия Николаевна не заглядывала?

Таня. Нет.

Лапшин. Ежели придет, скажи – я скоро. А коли сверточек какой принесет – прими.

Таня. Хорошо.

Лапшин. Ну, совет да любовь. (Ушел.)

Леонид. Хитрющий мужик.

Таня. Чем-то расстроен. Так вы хотели сказать о Федоре.

Леонид. Видите ли, Таня, наш институтский коллектив – это сложная комбинация. В нем вечно склока или, назовем, борьба. Так вот: с одними Федор в прекрасных отношениях, можно сказать – дружеских, других он перестал устраивать, и они относятся к нему сдержанно.

Таня. Почему же перестал?

Леонид. В свое время Федор сделал великолепный прыжок, и ему все дружно проаплодировали. Ну, и, естественно, стали ждать от него нового прыжка. Пока он его не делает, а – и, по-моему, верно поступает – танцует на прежней высоте, желая взять от нее все. И берет немало!.. Ну… завидовать стали.

Таня (разочарованно). И только?

Леонид. Вы очень любите брата?

Таня. Я его люблю, жалею и ненавижу.

Леонид. Он вырабатывает, Таня, свое отношение к жизни и, согласно этому отношению, свое поведение в ней.

Таня (пораженная). Поведение в жизни!

Леонид. Сложная штука, Танечка.

Таня (продолжая думать о своем). Как это верно!

Леонид. Вы свое выработали, Таня?

Таня (быстро, твердо). Да!

Леонид смеется.

Что вы?

Леонид. У Федора оно было?

Таня. Было.

Леонид. И вот… нет!

Таня. У него не хватает воли.

Леонид. А у вас хватит?

Таня. Да.

Леонид. Ни один человек, Танечка, не знает, сколько у него сил, пока он эти силы не испробовал до предела.

Таня. Я в свое время испробую.

Леонид. Что вы собираетесь делать после окончания института? Ехать в глухую периферию, в деревню?

Таня. Предположим, что в этом плохого?

Леонид. Наоборот, это всячески приветствуется. (Вдруг.) Хотите, я вам погадаю?

Таня. Как?

Леонид. По руке. Я умею, честное слово.

Таня. Пожалуйста. (Протянула Леониду руку, тот внимательно смотрит на ладонь.)

Леонид. Странно, но вы действительно куда-то уедете. Не скоро. Года через три.

Таня (смеется). Получу путевку после окончания института и уеду. Вот так гадание!

Леонид. Подождите. (Разглядывая ладонь.) Вот эта линия идет далеко-далеко в сторону от основной – это отъезд. Маленький городок. Деревня! Вы – учительница. (Закрывает глаза, говорит, как будто что-то видит.) Кругом хорошо: тихая речка, леса, луга, ромашки… Но люди… вот это уже хуже. (Смотрит на руку.) Эта тонкая ломаная линия, она – страдание. (Отвлекаясь.) Там же совсем чуждый вам круг интересов! Вы истоскуетесь по маме и братишкам, по театрам и концертам. Вы знаете, что до сих пор в деревнях справляют престольные праздники, а это значит… Ну, вы представляете себе эту яркую картину.

Таня. Бывает.

Леонид. Конечно, в передовых колхозах этот обычай вымирает. А вдруг вам достанется не передовой?

Таня. Я же была в колхозах на уборочной, несколько раз…

Леонид. Понравилось?

Таня. И да и нет. А вы бывали?

Леонид (смеется). Откровенно говоря, только в десятилетнем возрасте.

Таня (горячо). Так вы же ничего не знаете! В последние годы там просто на глазах все меняется! И к лучшему! Конечно, я согласна с вами, есть колхозы, где люди живут очень трудно. Но, Леонид Павлович, почему же я должна устраивать только свое счастье, думать только о себе?! Я хочу, чтобы и там, в самом далеком, в самом глухом, в самом бедном колхозе, люди жили хорошо. Не хуже, чем мы с вами! По-моему, всегда нужно думать о тех, кто живет труднее тебя, и надо стараться сделать жизнь этих людей лучше, счастливее! Иначе зачем же жить?!

Леонид. Какая вы делаетесь красивая, когда горячитесь. Танечка, хождение в народ было в прошлом веке, сейчас это не популярно – у нас все делается организованно. И сделают, поверьте… без вас! Вы там начнете бороться, и вас живо сомнут. У вас самые благородные порывы, – я абсолютно верю в это. Но к сожалению, много еще есть людей, которые любят уничтожать хорошее! Это же такое наслаждение для них! Вы даже себе не представляете! Вы поживете там, помучаетесь…

Таня. И брошусь в омут!

Леонид. Хуже. Привыкнете ко всему и выйдете замуж за какого-нибудь тупицу, вроде вот этого вашего приезжего соседа – Геннадия, кажется? (Опять взял руку Тани.) Здесь есть и другая линия…

Таня (отнимая руку). Не надо…

Леонид. Почему?

Таня. Мне кажется, я сама научилась гадать. Во всяком случае… угадывать.

Входит Клавдия Васильевна, идет к буфету, достает что-то из продуктов и несет на кухню.

Клавдия Васильевна. Таня, ты, кажется, еще хотела позаниматься. (Ушла.)

Леонид. Мама волнуется за девочку.

Таня. Если девочка пролетит на экзамене, то плакать будет не мама. (Встала, пошла к себе.)

Леонид. Вы что готовите?

Таня. Математику.

Леонид. Знакомое дело. Хотите, помогу?

Таня. Если не лень, не возражаю. Вы серьезно сказали, что люди любят уничтожать хорошее?

Леонид. А вы не замечали?

Таня, ничего не ответив, уходит. Леонид идет за ней. Входят Федор и Леночка. Леночка, увидев пустую комнату, громко плачет.

Федор. Ленуська, ну успокойся, маленькая.

Леночка (резко). Оставь меня, пожалуйста.

Федор. Ленуська, ну, ей-богу, как будто я виноват…

Леночка молчит.

Ленуська!

Леночка молчит.

В общем-то, это не такое страшное событие.

Леночка. Конечно, для тебя все пустяки! Тебе это ничего не стоило. Ты привык жить в этом своем клоповнике целым кагалом.

Федор. Леночка, но я же хлопотал относительно квартиры…

Леночка. Ничего ты не хлопотал. Если бы я не твердила тебе тысячу раз… Тебя абсолютно устраивает это существование, я же вижу. Ты только о себе и думаешь, на меня тебе совершенно наплевать.

Входят дядя Вася и Коля.

Дядя Вася. А стол тоже в сарай выносить или как?

Федор. Леночка, ты как хочешь?

Леночка. Мне абсолютно безразлично, хоть на костре его сожгите.

Федор (Коле и дяде Васе). Несите.

Леночка. Оставьте здесь.

Дядя Вася. Понимаем.

Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна (Федору и Леночке). Ужинать будете?

Федор. Подожди, мама.

Коля. Дай хоть мне поесть – они тут переживают, я-то при чем?

Клавдия Васильевна. Идем. (Прошла с Колей на кухню.)

Дядя Вася (поднимая обломок мебели). Такую работу в щепки!

Леночка. Спасибо вам, дядя Вася, за помощь.

Дядя Вася. Какая тут помощь, горе одно. Вот погодите, отремонтирую – отциклюю, отполирую, посмотрим, что выйдет. Жалко! (Ушел.)

Леночка. Я все понимаю: мое присутствие в этом доме крайне нежелательно.

Федор. Не выдумывай, Ленуська.

Леночка. Еще бы! Раньше ты все деньги отдавал им, на тебя все так и смотрели, как на дойную корову. Появилась я…

Федор. Ты говоришь уже невесть что!

Леночка. Пожалуйста, не кричи на меня!

Федор. Я не кричу. Я говорю почти шепотом.

Леночка. Нет, ты кричишь!

Федор. Ну хорошо, я буду молчать.

Леночка. Конечно! Это самая выгодная позиция!

Федор. Но чего же ты хочешь?

Леночка. Я от тебя решительно ничего не хочу.

Федор. Ленуська, но ты же из-за этих проклятых вещей портишь себе здоровье.

Леночка. Странно, что тебя это еще интересует.

Федор. Не знаю, как говорить с тобой.

Леночка. Если бы любил, знал.

Федор. Я же люблю тебя.

Леночка. Не смеши, пожалуйста. Это было когда-то!

Федор сидит, обхватив голову руками.

Не делай драматических жестов! Прямо как баба!

Федор (сдерживая себя). Ну что ты предлагаешь делать?

Леночка (усмехаясь). Мужчина, называется!

Федор. Не убить же я должен Олега за это!

Леночка. Конечно, от такой тряпки помощи не жди. Я не хочу жить в этом доме. Мне надоело, я устала!

Федор. Ленуська, но куда же мы денемся? Волей-неволей до осени придется ждать.

Леночка. А я не буду! Если ты не умеешь поставить себя в своем же доме как мужчина, как старший, если твою жену могут оскорблять…

Федор. Тебя же никто не оскорбляет. Олег – мальчишка, дурак, нельзя же на него обижаться всерьез. Ты не волнуйся, ну я сейчас буду работать еще больше! Леонид устроит мне несколько статей, да и без него меня уже знают.

Леночка. Пожалуйста, не хвастайся своей мнимой славой, бездарь! Я не хочу здесь жить ни одного дня, слышишь?! (Пошла в комнату.)

Федор (идя за ней). Но куда же мы переедем?

Леночка. Придумай. Не ходи за мной! Оставь меня в покое, слышишь?

Леночка ушла. Федор сел на диван и обхватил голову руками. Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. Может быть, ты поужинаешь, Федя?

Федор. Мама, нельзя ли устроить как-нибудь так, чтобы в доме к Леночке относились приличнее?

Клавдия Васильевна. Я сама не знаю, что делать с Олегом, Федя. Но при всем желании мы не можем возместить вам убытки за эту мебель.

Федор. Я не говорю об этой идиотской мебели.

Клавдия Васильевна. Во всем остальном, по-моему, мы все относимся к Леночке вполне прилично. Разве она жаловалась?..

Федор. Ничего она не жаловалась, но я сам вижу. Хотя бы из уважения ко мне могли это делать. Я работаю как лошадь, устаю… В конце концов, я люблю ее! Она умненькая, хозяйственная, ласковая, деликатная. Уж поверьте, я лучше вас всех знаю ее! Чем она вам не угодила?

Клавдия Васильевна. Я поговорю с мальчиками, с Татьяной. Сама постараюсь…

Федор. Не надо стараться, мама. Надо просто сделать так, чтобы она чувствовала себя как дома. Ну разве это трудно?

Клавдия Васильевна. Я не знаю, Федя, как она чувствовала себя дома. Я знаю только, что вы посылаете ее родителям сто рублей в месяц, и все.

Федор. А много ли старикам надо? Леночка считает – вполне достаточно, тем более что у них сейчас пенсия прибавилась.

Клавдия Васильевна. А ты как считаешь?

Федор. Я не вникаю в денежные вопросы, мама. У меня от одной работы голова трещит. В институте только неприятности… Да-да, я не хотел тебе этого говорить!.. Хоть уходи оттуда… Впору совсем бросить научную работу, перейти только на лекции.

Клавдия Васильевна. А не жаль будет, Федя?

Федор. Жаль. Так хорошо у меня пошло тогда, а теперь просто загрызли. Эти Перевозчиковы, Тюрины, Крыловы житья не дают.

Клавдия Васильевна. Кажется, именно Перевозчиков тогда о тебе такую хорошую статью написал?

Федор. А теперь еле кланяется.

Клавдия Васильевна. Обидно.

Федор. Еще бы!

Клавдия Васильевна. А ведь он тебя на защите диссертации при всех расцеловал, помнишь? Я тогда сидела в самом последнем ряду и плакала.

Федор молчит.

Федор (после паузы). Ну ничего! Вот засяду за свою «заветную» – я еще покажу им себя! Я докажу…

Клавдия Васильевна (с грустью). Ничего и никому ты уже не докажешь, Федя.

Федор. Почему это?

Клавдия Васильевна. Потому что все меняется на свете.

Федор. Что?

Клавдия Васильевна. Все.

Федор. Нет, ты договаривай.

Клавдия Васильевна. Так я постараюсь, чтобы дети ничем не досаждали Леночке.

Федор. Я знаю, что ты подразумеваешь: я переменился? Да?

Клавдия Васильевна. Вы будете ужинать?

Федор. Нет, ты скажи: я переменился?

Клавдия Васильевна. Да, Федя.

Федор. В какую же сторону?

Клавдия Васильевна. Ты не обижайся на меня, Федя, но ты становишься маленьким… мещанином.

Федор (смеется). Ах вон что! Все-таки, мама, у меня есть кое-какое имя в научном мире, со мной многие считаются, ценят…

Клавдия Васильевна. По-моему, Федя, даже академик со временем может стать простым обывателем.

Федор. Извини мама, но и ты… не героиня.

Клавдия Васильевна. Хочешь сказать – я тоже мещанка?

Федор. Это слишком обидное слово, мама.

Клавдия Васильевна. Я же не постеснялась тебе его сказать.

Федор. Ты – мать.

Клавдия Васильевна. А разве ты знаешь, о чем я думаю, когда варю вам обед, чищу картошку, стираю белье, мою пол, пришиваю пуговицы?! Я думаю о вас! Моя жизнь сложилась не совсем так, как я хотела. Моя ли в этом вина, не моя, – не знаю. Но у меня есть вы, четверо. И вы – это я! Я хочу, чтобы вы были такими людьми, какой я сама хотела стать.

Федор. Героями?

Клавдия Васильевна. Во всяком случае – интересными людьми. Помнишь, в девятом классе ты явился домой пьяным?.. Я не испугалась, нет! В жизни может быть всякое, особенно с подростком. Но ты пришел еще раз, еще, еще, и все в нетрезвом виде. Я ударила во все колокола: я подняла школу, комсомол, и мы вытащили тебя из этой компании. Помню, ночью ты лежал вот на этом диване и тяжело хрипел. Страшно сказать тебе, Федя, но я тогда подумала: если он не переменится, пусть лучше умрет. Когда ты будешь отцом, Федя, ты поймешь, какая это была страшная мысль! Любая ваша победа в жизни, пусть самая маленькая, любой ваш красивый поступок – это моя радость. Ваши успехи – они целиком ваши, я не присваиваю себе ничего, только бываю счастлива! Но ваши неудачи, особенно измены человеческому достоинству, они просто пугают меня, хочется кричать от обиды! Я как будто падаю вниз, в грязь!.. Как будто рушится здание, которое я возводила своими руками в бессонные ночи, когда вы были крохотными, в тревоге, в слезах, в радости.

Пауза.

Федор (тихо). Ты обвиняешь во всем Леночку?

Клавдия Васильевна. И тебя, Федя.

Федор. В чем же ты ее обвиняешь?

Клавдия Васильевна. Она плохая жена.

Федор. Вон как!

Клавдия Васильевна. Может быть, мои слова и не принесут пользы – говорят, дневная кукушка ночную не перекукует, – но я скажу. Хорошая жена, Федя, больше всего заботится о человеческом достоинстве своего мужа, уже потом она может гордиться его славой, чином, званием, материальными успехами. Но если муж – мелкий человечишка, пройдоха и жулик, то, поверь, и жена у него точь-в-точь такая же.

Федор. Слава богу, я не пройдоха, не жулик…

Клавдия Васильевна. Можешь им стать.

Федор. Ты уже преувеличиваешь, мама.

Клавдия Васильевна. Нет, я просто стараюсь всегда заглядывать вперед.

Федор. В чем же ты обвиняешь меня?

Клавдия Васильевна. В супружеской жизни часто бывает – кто кого потянет за собой. Так ты будешь ужинать?

Федор. Подожди. Но я люблю Леночку, ты понимаешь, люблю! Могу я иметь право на это счастье?

Клавдия Васильевна. Счастье ли это, Федя?

Голос Леночки. Федя!

Федор. До сих пор считалось: любовь – это одно из высоких и чистых чувств, возвышающих человека.

Клавдия Васильевна. Это неправда, Федя.

Федор. Да я по себе чувствую.

Клавдия Васильевна. Очень часто любовь принижает человека, разрушает его жизнь. Я даже не знаю, совершено ли во имя любви на земле больше высоких поступков или подлых.

Голос Леночки. Федор!

Клавдия Васильевна. Ну иди, иди.

Федор. Что же я, по-твоему, должен сделать?

Клавдия Васильевна. Ты совсем взрослый мальчик, Федя. (Подходит к сыну, целует его в лоб.)

Голос Леночки. Федор!

Клавдия Васильевна. Иди же, иди, не геройствуй.

Клавдия Васильевна пошла было на кухню, но в это время входит Леночка.

Леночка (ласково). Мама, мы так задержали вас с ужином, совсем завертелись – давайте поедим.

Клавдия Васильевна. Вот и хорошо. (Ушла.)

Леночка. Ты что, не слышишь?

Федор. Я с мамой разговаривал.

Леночка. Интересно, что она тебе напела.

Федор (строго). Лена, я хочу поговорить с тобой.

Леночка (приложив руку к груди). Ой!

Федор. Что ты?

Леночка. Опять кольнуло.

Федор. Капли дать?

Леночка. Не надо. Так перенервничала!.. (Подошла к Федору, обняла его.) Тебе наговорила кучу гадостей… (Целует.) Извини! Талантливый ты мой!

Федор (обнимая жену). Да, уж наболтала ты всяких глупостей! Ты меня будешь слушаться?

Леночка. Буду, буду. А ты меня – ладно?

Федор. Идет. (Целует жену.)

Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. Здесь будете ужинать или на кухне?

Леночка. Все равно, мама. Мы скоро выйдем. (Федору.) Идем, я тебе расскажу, что придумала.

Федор и Леночка ушли к себе. В дверях появляется Геннадий.

Клавдия Васильевна. Где Олег?

Геннадий. А что?

Клавдия Васильевна. То есть как – что?

Геннадий. Зачем он вам?

Клавдия Васильевна (громко, с тревогой). Где Олег, Гена?

Геннадий (шепотом). Тут он, за дверью стоит.

Клавдия Васильевна бежит к двери, распахнула ее. Видимо, в глубине прихожей стоит Олег. Клавдия Васильевна увидела его, покачала головой и ушла на кухню.

Входи, больше никого нет.

Входит Олег.

Олег. Не рано?

Геннадий. Думаю, нет – перекипело. Но поблажки не жди. Конечно, не то что сгоряча, но достанется.

Олег. Есть хочется! (Идет к буфету.)

Входит Коля.

Коля. Ты что?! Мать места себе не находит…

Геннадий. Это хорошо…

Коля (Олегу). Я уж наврал маме, будто тебя с Геннадием на улице видел. Где ты был?

Олег. Нигде не был. Мы вокруг дома обошли, а потом через заднее крыльцо – Геннадий меня в своей комнате запер, а сам куда-то ушел.

Геннадий. За покупками ездил. (Коле.) Я его нарочно замкнул, сразу-то попадаться на глаза никогда не надо, проверено!

Олег (Коле.) Что тут было?

Коля. Леночка чуть не умерла. Федор обещал тебе уши оборвать.

Олег. Еще чего! Пусть только дотронется! Где они?

Коля. У себя.

Геннадий. А Татьяна где?

Коля. Занимается.

Геннадий. Одна?

Коля. Нет.

Геннадий. С этим?

Коля. С этим.

Геннадий. Приехал бы он к нам в район погостить!..

Олег. А вещи где?

Коля. В сарай вынесли.

Олег. Сильно испортил?

Коля. Досталось беднягам!

Геннадий (думая о своем). Я бы подговорил ребят…

Коля. Отколотили бы?

Геннадий. Отвадили бы.

Олег (оглядывая комнату). Просторнее стало. (Задумался.)

Где стояла кровать –

Можно там танцевать,

Где сервант возвышался –

Только коврик остался.

Коля. Геннадий, переложи эти стихи на музыку, и спойте Леночке в два голоса.

Геннадий (Олегу). Ты, брат, сейчас не сочиняй, не надо.

Олег (подойдя к окну). И рыб нет.

Входит Лапшин.

Лапшин (сыну). Ты что уходишь, ключа не оставляешь?

Геннадий. Забыл.

Лапшин (передразнивая). «Забыл»! А еще десятилетку окончил! Идем, собирайся, сейчас едем. Я билеты купил.

Геннадий. Чего это вдруг?

Лапшин. Наши письмо из дома получили, под меня там копают, на мое место зарятся. Я им покажу!.. (Коле.) Таисия Николаевна не была?

Коля. Не видел.

Лапшин. Свертка не оставляла?

Коля. Какого свертка?

Лапшин. Ну, не твоего ума дело. (Сыну.) Пошли.

Геннадий и Лапшин уходят.

Олег (сидя на подоконнике). Ты знаешь, как все ужасно получилось…

Коля. Уж чего лучше!

Олег. Нет, я не об этом.

Коля. А что еще?

Олег. Я положил записку в книгу Веры. И вот как только положил, сразу понял, что люблю Фиру. Именно Фиру! Что теперь мне делать? Сидел там, у Геннадия, думал, думал… Не знаю, как выкрутиться. Что на обед было?

Коля. Лапша куриная, мясо с картошкой и кисель.

Олег. Мне оставили, не знаешь?

Коля. Ты с утра ничего не ел?!

Олег. Где же? Там лежала копченая колбаса – здоровенная такая палка, – но я не притронулся, честное слово!

Коля. Иди на кухню.

Олег. А кто там есть?

Коля. Одна мама.

Олег. Как думаешь, что мне будет?

Коля. Я откуда знаю!

Олег ушел.

(Смотрит в окно, за которым уже темнеет.) Марина!

Голос Марины. Что?

Коля. Иди-ка сюда.

Марина (появляется в окне). Что, Коля?

Коля. Что ты делала?

Марина. Зойку спать укладывала… Уснула.

Коля. Мама твоя где?

Марина. До сих пор не пришла. А что?

Коля. Лапшин от нее какого-то свертка ждет.

Марина (садясь на подоконник с той стороны окна). Зачем она это делает, зачем?!

Коля. А тебе она ничего не говорит?

Марина. Скрывает. Я сама сегодня начну разговор, обязательно! Понимаешь, я – комсорг курса. Я даже хорошие платья сейчас носить боюсь, старые надеваю, – ты заметил?

Коля. Заметил.

Марина. И такая тревога на душе! Вчера с тобой по Москве ходила, так хорошо было… а пришла домой… (Тихо.) Ты не стал хуже ко мне относиться?

Коля. Что ты!

Марина. А мне показалось… Мне теперь все что-то страшное мерещится.

Коля (тихо). Я тебя еще больше люблю. (Хочет обнять Марину, но в это время входит Геннадий с каким-то предметом в руках, завернутым в бумагу.)

Геннадий (Марине). Здравствуйте, Коля, можно я тут одну вещицу спрячу, чтобы отец не видел? Сегодня купил.

Коля. Положи в коридоре.

Геннадий пошел в коридор. Коля берет Марину за плечи.

Марина. Что ты! Во дворе увидят.

Коля. Пусто. Кто-то сидит там на лавочке, но спиной к нам. (Целует Марину.)

С возгласом «Геннадий!» входит Лапшин.

Лапшин (увидев целующихся, опешил). Тьфу, черт! Никого нет.

Марина исчезла за окном. Лапшин пошел было к двери, но в это время из коридора вошел Геннадий.

Геннадий. Чего тебе?

Лапшин. Ты колбасу сожрал?

Геннадий. Какую колбасу?

Лапшин. Копченую.

Геннадий. Даже в глаза не видел.

Лапшин. Врешь!

Геннадий. Честное комсомольское!

Лапшин. Побожись!

Геннадий. Ей-богу!

Лапшин. Все равно брешешь!

Геннадий. Сам от меня спрятал куда-нибудь, а теперь на меня же и валишь.

Лапшин. Смотри, не найду – ответишь! (Ушел.)

Коля. Гена!

Геннадий. Что?

Коля. Колбасу, наверное, Олег съел.

Геннадий. Да что ты?!

Коля (зовет). Олег!

Входит Олег.

Олег. Что, Коля?

Геннадий. Ты колбасу съел?

Олег. Копченую?

Геннадий. Да. Ты не ври, тут все свои.

Олег. Нет-нет! Я, понимаешь, сижу в комнате, чувствую – пахнет… Ну, поискал… Она за чемоданом была спрятана. Так я ее подальше, за шкаф, запихнул, чтобы не пахла… Она там.

Геннадий. Пойду обрадую родителя. (Ушел.)

Коля (глядя в окно). Куда это Маринка помчалась? (Зовет.) Дядя Вася!

К окну подошел дядя Вася.

Что-нибудь случилось? Почему Марина так побежала?

Дядя Вася (тихо). Говорят, Таисию около универмага забрала милиция.

Коля. Что?! (Прыгает в окно.)

Дяди Васи тоже уже не видно. Входят Федор и Леночка. Олег замер, глядя на них.

Федор. Явился?.. Ну?

Олег молчит.

Леночка. Что уставился, гаденыш?

Олег молчит.

Федя, убери эту проклятую саблю со стены. Опять повесили!

Федор. Это мама. (Идет к сабле.)

Олег. Не трогай.

Леночка. Еще тебя спрашивать буду, стихоплет поганый!

Олег. А ты – курица!

Леночка. Ты еще лаяться? (Схватила оставленную в углу планку от шкафа и с этим оружием бросилась на Олега.)

Олег (отбежав в сторону). Только попробуй! Только попробуй!

Федор. Леночка, что ты!

Леночка бросается на Олега, тот бегает вокруг стола.

Олег. Не смей, не смей! Меня даже мама никогда пальцем не трогала!

Леночка (бегая за Олегом). Избить тебя надо, избить!

Федор (хочет остановить Леночку, бегает за ней). Леночка, осторожней, Леночка, осторожней! (Поймал Леночку за планку.) Лена, не смей этого делать! Сейчас же перестань.

Леночка (оставляет планку в руке Федора и вдруг бьет мужа по лицу). Тряпка! (И ушла в свою комнату.)

Пауза. Федор стоит растерянный. Олег ошеломлен. Федор отходит к окну. Олег тихо подходит к брату, стоит около него молча, не зная, что говорить. Вытащил из кармана перочинный нож, раскрыл его, опять закрыл.

Олег. Это ты мне ножик подарил, помнишь?.. В классе ни у кого такого нет… Мне за него, знаешь, чего только не предлагали… Ты на меня не злись, Федя… Если я научусь писать хорошие стихи, я их тоже печатать буду, за деньги… Все вам отдам, все!.. Чтобы чисто было… Конечно, стихи отдавать за деньги нехорошо, я хотел этого никогда в жизни не делать… Но Пушкин ведь говорил: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать…» Правда, ему тоже деньги нужны были, вот он и выкручивался… Ну, что ты на подоконник-то смотришь?.. (Заглядывает в лицо брату.) Плачешь?!

Федор пошел к своей комнате.

(Испуганно.) Нет-нет! Я не видел, Федя, я не видел!..

Федор ушел к себе. Входит Геннадий.

Геннадий. Олег…

Олег (перебивает). Гена, ты плачешь, когда тебя отец бьет?

Геннадий. Как бы не так! Больно жирно ему будет. Ты что встревоженный? Еще что-нибудь выкинул?

Олег. Да, из-за меня тут…

Геннадий. Что?

Олег. Нельзя сказать. Погоди… (Подбегает к двери комнаты Федора, слушает.) Тихо… Ты знаешь, я боюсь, как бы он ее не задушил.

Геннадий. Кто?

Олег (заглянул в замочную скважину двери, тут же выпрямившись, удивленно). Он ее целует! С ума можно сойти!

Геннадий. Объясни толком-то…

Олег. Объяснить ничего нельзя… Ты что меня спрашивал?

Геннадий. Смотри. (Идет в коридор, вносит свою покупку, разворачивает ее. Это аквариум, в котором плавают рыбы.)

Олег. Откуда это?

Геннадий (смущенно). Тебе. От меня.

Олег (в восторге прыгая вокруг аквариума). Гена! Гена! Вот спасибо! Вот спасибо-преспасибо! (Жмет Геннадию руку.) Ой, какие!..

Геннадий. Забавляйся, коли нравится.

Олег. Где же ты их достал?

Геннадий. На Арбате.

Олег. Гена, ты их на те деньги купил?

Геннадий. Да. Видал – пригодились!

Олег (задумался, глядя на рыб). Гена… ты не рассердишься на меня?

Геннадий. За что?

Олег. Не надо было их покупать, Гена.

Геннадий. Почему?

Олег. Я не хочу их брать, Гена.

Геннадий. Чего?

Олег. Ты не сердись, пожалуйста, но не могу…

Геннадий (помрачнев). Ты из себя дурака не корчи.

Олег молчит.

Я тебе от чистого сердца, а ты мне… в душу плюешь!

Олег. Гена… я понимаю… ты от чистого, от самого чистого… Я же знаю тебя. Но… не могу!

Геннадий. Сопляк ты, отец верно сказал. Пигмей! Бери, говорю, рыб.

Олег молчит.

Бери, говорю!

Олег (чуть не плача). Ну что же я могу сделать?! Ты понимаешь, буду на них смотреть, а мысли у меня совсем другие будут… Нехорошие… Я о другом буду думать… Я хочу, чтобы у меня чистые мысли были… И у тебя… И вообще…

Оба стоят и молчат.

Я, конечно, могу сейчас взять, но ты уедешь, и я уберу их. Зачем же я тебе врать буду?!

Опять молчат.

Геннадий (глухо). Чего же я с ними делать буду? Уху варить?

Олег. Не знаю.

Геннадий. Ну ладно, я тебе это припомню! (Заворачивает аквариум в бумагу.)

Олег хочет подойти к Геннадию.

Не подходи ко мне, вражина! (Уносит аквариум в коридор.)

Входят Вера и Фира.

Фира. Ты что?

Олег. Что?

Фира. Это ты подложил записку в книгу?

Олег. В какую книгу?

Фира. Вере. Не ври, и подпись твоя стоит… Хоть бы подписывать постеснялся!

Олег. А что особенного…

Фира (Вере). Ты слышишь? Ну, знаешь, я знала, что все поэты только и делают, что влюбляются…

Олег (Фире). Ты языком болтай, да думай!

Геннадий (входя, Олегу). Что ты там написал?

Фира (Олегу). Да-да! Знаю, не маленькая! (Геннадию.) Он написал отвратительное стихотворение и сунул его в книгу Вере.

Олег. Почему это отвратительное?

Фира. Не беспокойся, мы его проанализировали!.. Вот еще, погоди, – обсудим его на коллективе!

Олег. На каком коллективе?

Фира. Всем классом! А может, и всей школой!

Олег. Что ты выдумала?

Фира. Да-да!

Олег совершенно растерян от ее натиска.

Геннадий (Олегу). Да что ты за чепуху там написал, скажи?

Фира. А мы вам прочтем, пожалуйста! Вера, читай!

Вера. Может быть, ты прочтешь, Фира?

Фира. Тебе написано, ты и читай.

Вера. Я не могу.

Фира. И вообще, почему ты молчишь?

Вера молчит.

О тебе тоже надо будет поговорить где следует! Если ты дала ему повод написать такое стихотворение, то… Мне ведь он такого стихотворения на написал. Читай, слышишь?

Вера вытаскивает из-за пазухи листок бумаги, разворачивает его.

Олег. Не смей читать, Верка!

Фира (Вере). Начинай!

Олег. Не смей, слышишь?

Фира. Ага, стыдно стало! (Вере.) Не обращай на него внимания, начинай!

Олег (Вере). Сейчас же дай его сюда!

Фира. Еще чего! Так мы тебе его и отдали! Вещественное доказательство! Писать стихи, конечно, легко, а как отвечать, так струсил.

Олег. Ладно, давайте, читайте! (Бросился на диван и зарылся в угол.)

Фира (Вере). Ну!

Вера (начинает читать дрожащим голосом).

«В доме уснули. Поет тишина

В комнате нашей тесной.

Может быть, мне она только слышна,

Эта счастливая песня?

Может быть, я сочиняю ее

В этой тиши весенней,

Может быть, сердце поет мое,

Полное смутным томленьем?

Нет, это ты мне поешь одна

Голосом слышным еле,

Ты, от которой я без ума

Вот уже две недели!»

Фира. Читай без выражения.

Вера.

«Ты, от которой сейчас не сплю

На этой диванной коже,

Ты, которую я люблю,

Любишь ли ты меня тоже?!»

Фира (Геннадию). Слыхали?

Геннадий. Неужели это им все написано?

Фира. Им.

Геннадий. Прямо не верится! Ай-яй-яй-яй-яй! Ну-ка, покажите!

Фира. Вот. (Подает Геннадию листок со стихотворением.)

Геннадий (смотрит). Да, действительно! (Складывает листок и кладет его себе в карман. Олегу.) Чего ты на них смотришь – гони их отсюда ко всем чертям!

Олег (кричит). Вон отсюда, сейчас же вон!

Фира (Геннадию). Отдайте нам листок.

Геннадий. Брысь!

Фира. Ну ладно, ну ладно!.. (Ушла.)

Олег (Вере). А ты что стоишь?

Вера. Я к тебе очень хорошо отношусь, Олег… очень хорошо… и стихи мне понравились… Знаешь, как понравились! Но Фира велела…

Олег. А ты слушалась? Какой же ты человек!

Вера. Она мне подруга…

Олег. А ты – прихлебательница и рабыня!.. Пошла отсюда!

Вера. Олег! (Заплакала.)

Олег. Перестань реветь. Все! Я вам не кто-нибудь!.. Я – мужчина! (Повернулся к Вере спиной.)

Вера с плачем убегает.

(Подбегает к окну, кричит.)

Все Фиры и Веры

Дуры без меры!

Слышен голос Фиры: «Развратник!» – и в окно летит камень.

Камнями лупят, а еще девчонки!

Геннадий. Не огорчайся, поэтов всегда забрасывали камнями.

Олег. Это когда-то, а теперь должно быть наоборот. Ты знаешь, что я решил?.. Все женщины на свете – гады!

Входит Леночка.

Леночка (Олегу). Ты Леонида Павловича не видел?

Олег (показывая). Они там.

Леночка идет в коридор.

Геннадий. Уехать бы поскорее отсюда! Больше в Москву ни ногой! (Ушел.)

Леночка (у двери, где Леонид и Таня). Леня!

Выходит Леонид.

Иди сюда.

Леонид и Леночка проходят в комнату.

Олег, дай нам поговорить.

Олег. Пожалуйста! (Ушел.)

Леночка. Ленька, милый, я к тебе с огромной просьбой.

Леонид. Ну?

Леночка. Помоги нам, у тебя такая светлая голова…

Леонид. Давай без подъезда.

Леночка. Пусти нас с Федором пожить к себе до осени. Твои – в Китае, раньше будущего года не приедут. Жаль тебе, что ли? Втроем даже веселей будет.

Леонид. А что тебе приспичило?

Леночка. Ты же видишь обстановку! Я уж и так живу здесь еле дыша. Это – мещанское болото, понимаешь? Федор становится раздражительным, все что-то думает… Я изо всех сил пытаюсь устроить ему нормальную жизнь, но здесь это просто невозможно. Потом, все тянут, расходы ужасные! А больше всего боюсь, что они буквально со дня на день могут поссорить нас с Федором. Я вижу – это их цель. Я их не устраиваю. Да это и понятно: у нас слишком разные взгляды на жизнь. Уж я кручусь, кручусь…

Леонид. Когда же ты собираешься переезжать?

Леночка. Да хоть сегодня – возьмем пару чемоданов, остальное запру здесь, если понадобится – приеду возьму.

Леонид. Ну ладно, только без прописки.

Леночка. Конечно! Нам она и ни к чему. (Зовет.) Федя!

Входит Федор.

Видишь, Леонид не возражает.

Федор. Леночка, я все думаю: удобно ли это будет перед нашими?

Леночка. Да что ты! Они даже рады будут. Действительно, мы же их стеснили – отобрали целую комнату. Тане надо заниматься, Коле – тоже, Олегу – тоже… Я же вижу, тебя самого угнетает совместное житье.

Федор. Это верно.

Леночка. Ты стал какой-то задумчивый…

Федор. Нет, это не потому, Леночка…

Леночка. А почему?

Федор. Так… просто…

Леночка. А вот уедем, и у тебя никаких мыслей не будет.

Леонид рассмеялся.

(Тоже поняв, что сказала ерунду.) Грустных, конечно.

Федор (Леониду). А как ты считаешь?

Леонид. Видишь ли… по-моему, стоит. Раньше был хороший русский обычай – выдел. Женился парень в деревне – ему выделяют пол-избы и ставят глухую стену или дают место для постройки новой… Знаешь, разные характеры, разные привычки… Впрочем, это ваш сугубо личный вопрос – сами и решайте. А то потом еще скажете – я посоветовал.

Федор. Хорошо, я поговорю с мамой.

Леночка. Нет уж, тебе не надо. Это трудный разговор, и я сама поговорю.

Леонид. Только мой совет: расходитесь по-хорошему, без скандалов.

Федор. Да-да, Леночка.

Леночка. Мы об этом скажем просто и откровенно. В конце концов, они действительно славные люди. Да и уверена – они и сами в душе обрадуются.

Входит Геннадий.

Что тебе, Гена?

Геннадий. Федор Васильевич, я к вам.

Федор. Что, Гена?

Геннадий. Мне, конечно, неудобно, я понимаю… Дайте взаймы сто рублей.

Федор. Сто? Сейчас… Леночка, мы не можем одолжить Гене сто рублей?

Геннадий. Я из первой же получки пришлю – не обману.

Леночка. Конечно, ты не обманешь, Гена, мы знаем тебя, ты уже третий год сюда приезжаешь… Но сейчас буквально только-только на жизнь осталось, в обрез, на последние сервант купила.

Геннадий. Вытрясли, значит…

Леночка. Истратила.

Геннадий (помолчав). Я вам аккордеон в залог оставить могу, не пожалею.

Леночка. Что ты выдумываешь? Зачем мне он?! Просто у меня нет денег.

Леонид (Геннадию). Я могу тебе одолжить, надо? (Лезет в карман.)

Геннадий. Нет, ваших не возьму.

Леонид. Почему, любопытно?

Геннадий. Совесть не позволяет. Вы человек чужой.

Федор. Леночка, дай ты ему, пожалуйста, – видимо, человеку очень надо.

Геннадий. Позарез, а то разве бы стал унижаться!..

Леночка. Ну хорошо. (Идет в свою комнату.)

Геннадий тоже вышел.

Федор. Что же он ушел?

Леонид. Дай, а то еще украдет что-нибудь.

Федор. Ну, брось – он не такой.

Возвращается Леночка.

Леночка. А где он?

Входит Таня.

Таня. Может быть, чаю попьем все вместе?

Леонид. Я не возражаю.

Входит Геннадий с аккордеоном.

Леночка. На. (Отдает Геннадию деньги.)

Геннадий. А вам, значит, вот. (Ставит аккордеон к ногам Леночки.)

Леночка. Убирай его, убирай – не выдумывай.

Геннадий. Нет уж, оставлю… чтобы у вас и мыслей не было, будто Генка подлец – не отдаст.

Леночка. Ну, так и будет здесь стоять, посреди комнаты. Леня, Федя, пойдемте – обсудим все хорошенько.

Федор. Я, право, еще сомневаюсь.

Леночка. Идем-идем. Таня, накрывай к чаю.

Леночка и Федор ушли.

Леонид (задержался на минуту). Танюша, вы не сердитесь, тут важный вопрос решается.

Таня. Какой?

Леонид. Пока тайна.

Таня. А я не сержусь. Хочу чаю.

Леонид ушел. Таня расставляет посуду.

Геннадий. Ты за него замуж собираешься?

Таня. А тебе что?

Геннадий. Он старик… Ему, наверно, за тридцать.

Таня. И что?

Геннадий. У него плешь намечается…

Таня. Подумаешь! (Пошла на кухню.)

Геннадий. Погоди… Не уходи.

Таня. Ну?

Геннадий. Я сегодня уезжаю.

Таня. Что скоро?

Геннадий. Отец мчится дела улаживать.

Таня. На будущий год приедешь?

Геннадий. Не знаю.

Таня. Ну, счастливо! (Пошла.)

Геннадий. Погоди, говорю!

Таня остановилась.

Я тебе тут… купил… на память… духи… флакон… (Вынимает из кармана маленький флакончик духов – «пробные», – ставит его на кончик обеденного стола.)

Таня. Что это ты еще выдумал?

Геннадий. На память… Хотел побольше, да деньги тут на одну вещицу истратил… Но все равно – пахнет…

Таня. Спасибо. (Пошла.)

Геннадий. Не уходи… пожалуйста… погоди.

Таня останавливается.

Помнишь, три года тому назад я к вам в первый раз в эту комнату вошел?.. Отец послал штопор одолжить – ты вот тут, у окна, цветы поливала… Еще ты в школьной форме тогда была… Вот на этом самом пороге я и влюбился в тебя без памяти… в ту же секунду… Третий год о тебе одной думаю… Уезжаю к себе, и так у меня на душе легко!.. Живу и все радуюсь… потому что ты у меня есть… И целый год мечтаю: в Москву поеду, ее увижу… А к вашему дому подхожу – ноги сами несут. Если бы не отец рядом, бегом бы бежал… И Москва-то для меня другой смысл приобрела, потому что ты в ней живешь… Ты ведь и сама не знаешь, до чего ты хороша!.. Любовь ты моя! Украшение ты моей жизни! Я тебя необыкновенно люблю! Дрянь я, это я и сам знаю… Только я из себя все потроха вытащу и в речке прополощу… Уеду сегодня и уж никогда сюда не приеду – твердо решил, слово себе дал! Потому и говорю все… Я уж давно этими словами мучаюсь… Не могу я их не сказать тебе… Вот говорю и еще сильнее люблю тебя, еще горячее… Откуда ты такая для меня взялась?! Чудо какое-то! И не сердись на меня, любовь моя, не сердись. Уходи теперь, я ведь без конца о тебе говорить могу, уходи.

Таня стоит на месте.

Уходи, тебе говорю, слышишь?

Таня не двигается. Геннадий закрывает лицо руками и убегает. Входит Клавдия Васильевна.

Таня (увидев мать). Мама, откуда у него такие слова взялись?

Клавдия Васильевна. У Леонида Павловича?

Таня. Что ты!.. Давайте все чай пить – Леночка отошла и утихла.

Клавдия Васильевна. Вот и хорошо.

Пошли на кухню. Вбегают Коля и Марина.

Марина (она очень возбуждена). Только не говори никому! Коля, умоляю – не говори!

Коля. Марина, не волнуйся!.. Ты успокойся, ну прошу тебя! Мы только маме скажем, посоветуемся.

Марина. Ну зачем, зачем ей это надо было?! Ты знаешь, что она мне крикнула? «Для тебя ведь, Маринка, старалась, для тебя!» Да разве мне это надо в жизни? Как я теперь всем в глаза смотреть буду?

Коля. Ну, пойдем к маме, пойдем.

Входит Таня.

Таня. Садитесь все чай пить.

Коля. Погоди. Мама там? (Показал на кухню.)

Таня. Да.

Коля. Идем, Марина.

Ушли. Таня накрывает на стол. Входят Леонид, Федор, Леночка. Видно, что Федор совершенно как потерянный.

Леночка (показывая на оставленный посреди комнаты аккордеон). Смотрите, так и не взял свою музыку.

Леонид. Кретин, а ведь тоже с самомнением, заметили? Я, Танюша, просто любуюсь, как у вас все в руках кипит.

Таня. Леонид Павлович, наклоните, пожалуйста, голову.

Леонид. Зачем?

Таня. Пожалуйста, на одну секунду.

Леонид (шутливо). Кланяюсь вам. (Наклоняет голову.)

Таня. Действительно…

Леонид. Что?

Таня. Так. (Ушла.)

Леонид. Ничего не понимаю.

Федор. По-моему, она тебе на лысину посмотрела.

Леночка. Еще совсем девчонка! Так ты, Федя, только постарайся не вступать в разговор.

Федор. Да-да, сделайте это как-нибудь без меня. (Леночке.) Когда ты упаковывала чемоданы, мне почему-то так тоскливо стало! Прости, пожалуйста.

Леонид. Какое ты еще дитё, Федя! Даже завидно. В жизни очень часто приходится решать: или – или. И всегда это неприятно.

Входит Лапшин.

Лапшин. Прощения просим. Мне бы Клавдию Васильевну на одно мгновение ока.

Леночка (зовет). Мама!

Входит Клавдия Васильевна.

Лапшин (тихо, Клавдии Васильевне). Таисью-то, говорят, сцапали. Верно ли это, Клавдия Васильевна?

Клавдия Васильевна. Откуда вы это слышали?

Лапшин. Так ведь в доме-то гудят.

Клавдия Васильевна. Может быть, это по ошибке.

Лапшин. Невинных-то людей зря хватать не будут.

Входят Коля и Марина.

Марина (подойдя к Лапшину). Иван Никитич, мама сегодня домой, наверное, не придет… она задержится… А вы уже уезжаете, я слышала… Она мне сказала, что должна вам… Так я отдам… вышлю… Вы оставьте мне ваш адрес…

Лапшин. Ничего она мне не должна… Чего ты выдумала? И никаких отношений у нас с ней не было… Вы тут меня не путайте! Собираться пора. (Ушел.)

Коля (Марине). Ты не обращай на него внимания, Марина.

Марина. Коля, ты сейчас не ходи со мной.

Коля. Почему, Марина?

Марина. Дай мне побыть одной. Я около Зойки посижу.

Клавдия Васильевна. Ты умная девочка, Марина. (Целует ее.)

Марина уходит.

Коля. Нехорошо ее оставлять.

Клавдия Васильевна. Не трогай. Человеку надо иногда побыть одному.

Входят Таня и Олег.

Таня. Садитесь все к столу.

Все рассаживаются у стола.

Мама, надо и Лапшиных позвать, они же скоро уезжают.

Леночка. Давайте лучше в своем кругу.

Таня. Все равно у нас гости – Леонид Павлович.

Леонид. Меня смело можете считать за своего.

Таня. Ну а Лапшиных тем более. Вы же сами нагадали мне, что я за Геннадия замуж выйду. Надо же жениха чаем напоить перед дорогой.

Клавдия Васильевна. Что же тебе еще нагадал Леонид Павлович?

Леонид. Танечка, это между нами.

Таня. Да, вряд ли кому интересно слушать. (Идет к двери, зовет.) Иван Никитич, Гена, идите чай пить.

Леночка. Я же сказала – не надо.

Таня. Вот когда у тебя будет своя квартира, там и распоряжайся.

Входит Лапшин. В дверях робко жмется Геннадий.

Клавдия Васильевна. Чайку на дорогу, Иван Никитич! Гена, садись.

Лапшин (садясь к столу). Прижились мы тут у вас, прямо как дома. Садись, Геннадий, садись – уважим.

Геннадий садится к кончику стола вдалеке от Тани и не смотрит на нее.

Хорошо у вас, дружно, душа отдыхает. Домой-то приедешь, пойдешь вертеться. Что-то все теперь перепуталось у меня в голове, не поймешь, чего люди хотят…

Геннадий (вдруг). Отец, я тут у тебя из кармана сотню вытянул, на, возьми обратно. (Достает деньги, протягивает отцу.)

Лапшин (растерявшись). Как это «вытянул»? Ты чего мелешь-то, соображаешь?

Геннадий. Из твоего пиджака. Ты тут на стуле утром его оставил, я и залез.

Лапшин (смеется). Этакой ты балбес, Генка! Вытянул! Одолжил у отца – подумаешь, дело! Да ты понимаешь, что люди-то про тебя подумать могут?! Скажешь ведь тоже… Оставь, оставь себе, дарю! (Ко всем.) Сам ведь зарабатывает, только я у него в общий, значит, котел… в семью требую. Не хватило на карманные-то, значит…

Геннадий. Возьми, не надо мне.

Лапшин. Дарю.

Геннадий. Бери, говорю. (Отдает деньги отцу.) Это я у Федора Васильевича одолжил. Из получки вышлю, запомни.

Олег вдруг выскакивает из-за стола, бежит в коридор.

Клавдия Васильевна. Куда ты, Олег?

Олег вносит аквариум, разворачивает его.

Олег. Видали?

Коля. Откуда это у тебя?

Олег. Это мне один человек подарил. Хороший-прехороший! Вон они какие красивые – лучше тех! (Ставит аквариум на окно.) И подойти к ним теперь легче!..

Клавдия Васильевна. Ты бы помолчал об этом, Олег.

Леночка. Ничего, мама, я успокоилась. Дядя Вася обещал починить. Да и что можно взять с глупого мальчишки, особенно такого…

Клавдия Васильевна. Когда у вас будут дети, Леночка, вы узнаете, как нелегко их воспитывать.

Леночка. Ну, эта радость нам не к спеху, мы еще пожить хотим…

Клавдия Васильевна. И все-таки это большая радость, Леночка.

Леночка. Есть и другие удовольствия, мама.

Олег. Барахло покупать.

Клавдия Васильевна. Когда старшие разговаривают, тебе лучше помолчать, Олег.

Таня. Устами младенца…

Леночка. Честное слово, это смешно! Мы с Федором покупаем самое необходимое, а вас почему-то это раздражает.

Клавдия Васильевна. Не раздражает, а беспокоит, Леночка.

Леонид. Политика нашего государства в этом вопросе совершенно ясна – максимальное удовлетворение нужд трудящихся. Я думаю, вы здесь заблуждаетесь, Клавдия Васильевна.

Леночка. Совершенно верно! Зачем же тогда строят так много красивых больших домов? Зачем дают прекрасные квартиры? Зачем в магазинах продают ковры, хрусталь, дорогую мебель, сервизы, картины?

Клавдия Васильевна. Да ведь никто же не предлагает продавать за эти блага и удобства свою душу!

Леночка. А кто продает, кто? Федор все зарабатывает самым честным трудом. Кажется, мы живем не какими-нибудь махинациями и спекуляциями.

Федор. И все-таки, Леночка, мама говорит правильно.

Леночка. Что правильно, что?

Клавдия Васильевна. Я говорю, Леночка, о том, что человек может иногда продать в себе нечто очень дорогое, что он уже никогда не купит ни за какие деньги. Продать то, что представляет истинную красоту человека. Продать свою доброту, отзывчивость, сердечность, даже талант.

Леночка. Но кто же из нас продает что-нибудь, кто?

Клавдия Васильевна. Разве я против материального благополучия?.. Что вы!.. Когда я осталась с ними, четверыми, одна, поверьте, я знала, что такое «трудное житье». И когда я выкроила, помню, Федору на первый в его жизни костюм – он тогда в университет пошел, – поверьте, я была гораздо больше счастлива, чем он сам.

Федор (смеется). Ты не обижайся, мама, но мне тогда это было решительно безразлично!

Клавдия Васильевна. Конечно, тогда ты искал других радостей жизни. Ты понимал их, ты старался их добыть.

Федор. Мама, меня и сейчас интересуют совсем не вещи.

Клавдия Васильевна. А что?

Леночка. Мама, Федя действительно сейчас имеет много дополнительной работы, но нам надо купить и то, и другое, и третье… Мне самой его жаль, но это временно – когда мы заведем все…

Клавдия Васильевна. У человека слишком коротка жизнь, Леночка, чтобы он даже временно изменял своим большим желаниям. Так он никогда не успеет дойти до цели.

Таня (Леночке). Ты никогда не заведешь все.

Леночка. Почему это?

Таня. Потому что ты – прорва!

Федор. Татьяна, сейчас же извинись перед Леночкой.

Леночка. Не надо, Федя, все совершенно ясно. Мама, к сожалению, произошла самая прозаическая вещь. Я ее боялась и тогда, когда входила в вашу семью. Вместе нам трудно. И знаете, лучше не обострять отношений. Мы с Федором сегодня же оставим вас в покое.

Клавдия Васильевна. То есть?

Леночка. Нам лучше жить врозь. Все равно мы осенью переехали бы. Но у нас есть возможность и сейчас… И честное слово, это надо сделать… Вам будет гораздо спокойнее без нас.

Клавдия Васильевна. Куда же ты уезжаешь, Федор?

Федор (сумрачно). У Леонида квартира пустая, родители приедут не скоро… Мы пока к нему…

Клавдия Васильевна. Ты это решил твердо?

Леночка. Да.

Клавдия Васильевна. Я спрашиваю Федора.

Федор. Да.

Леонид (беззаботно). Действительно, Клавдия Васильевна, у меня просторно, пусть поживут. Поверьте – лучше будет вам всем.

Коля. Что ты выдумал, Федор!

Таня. Это он не сам выдумал.

Федор. Сам! Слышите, это я решил сам! Для вас же!

Лапшин. А что, Клавдия Васильевна, пускай поживут отдельно. Федор-то Васильевич уже на ногах стоит, не страшно.

Олег. Ты уходишь от нас, Федя?

Леночка. Мы, конечно, будем вам помогать, мама…

Клавдия Васильевна. Сто рублей в месяц?

Леночка. Нет, почему же… мы можем больше…

Клавдия Васильевна. Я не продаю детей, Елена Григорьевна!

Леночка. В конце концов, я ничего не понимаю! Федор – мой муж, мы взрослые люди…

Клавдия Васильевна (перебивая). Вы отлично все понимаете, Елена! (Федору.) А ты-то, ты понимаешь все?

Федор. Мама, ну что действительно особенного…

Клавдия Васильевна (резко). Я прошу тебя не изворачиваться.

Леночка. Мама, мы, может быть, продолжим этот разговор с глазу на глаз?

Клавдия Васильевна. Мне решительно никто не мешает!

Олег. Только трусы боятся чужих ушей!

Клавдия Васильевна (Федору). Ты сейчас решаешь главный вопрос своей жизни.

Леночка (плачет). Вы злая женщина, вы просто хотите развести меня с Федором.

Таня. Не смей так говорить о матери!

Олег. Федя, она тебя без нас съест.

Леночка. Когда Федор отдавал вам все деньги, покупал вам всякие вещи, вы относились к нему совсем иначе.

Федор. Лена, перестань!

Олег. Мы его… из-за денег!.. Мы!.. (Вдруг достает из кармана перочинный нож, кладет его на стол.) Нате, берите! (Вынимает из стола карманный фонарик, тоже кладет на стол.) Нате! (Приносит из коридора футбольный мяч, тоже бросает на стол.) Нате!

Клавдия Васильевна (Федору). Ты мне жаловался, что Перевозчиков еле кланяется тебе, – скоро он совсем перестанет с тобой здороваться.

Лапшин. Клавдия Васильевна, такова наша родительская участь: растим их, растим, а потом приходит какая-нибудь краля и забирает в свою собственность. Закон жизни!

Клавдия Васильевна. Я воспитывала детей, Иван Никитич, не в чью-нибудь собственность, а для людей и для них самих. (Долго смотрит на Федора.) Я не возражаю, Федор, можете переезжать! (Ушла к себе.)

За ней пошли Таня, Коля и Олег.

Федор. Я не могу сейчас уйти из дома, ты понимаешь, Леночка? Я здесь родился, вырос…

Леночка. Если ты не уйдешь сейчас, ты не уйдешь никогда.

Федор. Не сейчас, не сейчас!

Леночка. Ну хорошо, я уйду одна, ты уж мне становишься противен своей беспринципностью! Леонид, скажи ему…

Леонид. Нет-нет, я не вмешиваюсь, у него у самого есть сила воли, и он решит.

Леночка. Во всяком случае, я иду взять вещи. (Ушла.)

Леонид. Ну не будь дураком, она действительно может уйти. Иди, иди к ней!

Федор. Леня, ты мне друг, ну скажи, скажи, что мне делать? Ведь мама права, я куда-то лечу, лечу вниз… Я совсем забросил научную работу, мне самому осточертели мои статьи и эта моя суета в жизни… Я ведь совсем не этого хотел!.. Леня, я говорю с тобой о самом тайном!.. Ты знаешь, иногда мне кажется – я заору, замахаю руками… взбешусь!.. (Прошелся по комнате.) Леночка немножко не понимает меня.

Леонид. Женщины никогда не понимают склада мужского ума. Это им недоступно, знай! Она молоденькая, хорошенькая, ей хочется повертеться, пустить пыль в глаза другим, это молодость, чепуха! Пройдет! Она любит тебя, ты – ее, вот самое главное! Что же вы будете ссориться из-за пустяков!

Федор. Это же не пустяки, Леня!

Леонид. Поверь мне – пустяки, мелочь! Ты здесь издергался. У меня тебе будет спокойнее. Идем, я помирю вас.

Федор. Что делать, что делать – не знаю!

Леонид уводит Федора в комнату, где Леночка.

Лапшин. Вон как шумят… (Сыну.) Ты что мне деньги-то при всех совал?

Геннадий. А что?

Лапшин. Да ты понимаешь, что про меня люди-то подумать могут?! У Лапшина сын – ворюга! Вытянул, так и молчи, коли не попался! Нарочно, что ли, опозорить захотел? Иди-ка сюда!

Геннадий (отбежал в дальний угол комнаты, прижался там). Не пойду.

Лапшин. Иди, хуже будет. (Грозно идет на Геннадия. Подошел к нему вплотную, замахнулся на сына кулаком.)

Геннадий схватил отца за руку.

Ты чего? Пусти руку!

Геннадий гнет отца к земле.

Пусти, говорю! Откормил жеребца!

Геннадий пригибает отца все ниже и ниже к полу.

Пусти, больно! Пусти, увидеть могут… Пусти, заору!

Геннадий (отпускает руку отца). Не трогай больше… И мать не смей…

Лапшин (вдруг улыбнулся, подошел к сыну, потрепал его по щеке). Здоров!.. Идем, ехать пора.

Геннадий. Иди вперед. Иди, говорю!

Лапшин и Геннадий уходят. Входит Федор, в руках у него папка, листы бумаги.

Федор. Мама!

Входит Клавдия Васильевна.

Мама, пожалуйста, я тебя прошу – убери куда-нибудь, но чтобы никто не трогал.

Клавдия Васильевна. Что это?

Федор. Та рукопись… главная…

Клавдия Васильевна. Хорошо. (Взяла рукопись и ушла в свою комнату.)

Входит Олег. Он бросает еще на стол ремень. Братья молчат.

Олег. Я сразу двоих выгнал, а ты не можешь одну! Эх ты!

Федор. Олежка, я, может быть, еще вернусь… Знаешь… может быть…

Олег (увидел аккордеон на полу). Гена аккордеон забыл. (Взял аккордеон и убежал в прихожую.)

Входит Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна (Федору). Я заперла ее в верхний ящик комода.

Федор (тихо, матери). Ты снова хочешь, как тогда?

Клавдия Васильевна. Что?

Федор. Чтобы я умер?

Клавдия Васильевна. Ключ всегда будет висеть здесь. (Вешает ключ на гвоздь под портретом мужа.)

Входят Леночка и Леонид. Они с чемоданами.

Леночка (Федору). Возьми помоги. (Отдает ему чемодан.)

Входят Таня и Коля.

Леонид. Танечка, мы с вами еще будем видеться.

Таня. Где же?

Леонид. Здесь, или вы можете приходить к нам.

Таня. Нет, я не приду к вам. Вы были со мной сегодня откровенны впервые, и я благодарю вас. Только я вам советую: не откровенничайте. Лучше улыбайтесь, как сейчас, это все-таки может обмануть… и убить в другом хорошее.

Леонид. Ничего не понимаю!

С чемоданами в руках входят Лапшин и Геннадий. За ними – Олег.

Лапшин. Ну, счастливо вам оставаться. (Прощается со всеми за руку. Задержался около Тани.) Татьяна, я тут адресок свой написал, передай Марине. Что-то она мне толковала, Таисья-то мне должна, кажется, не помню… Может, и должна… Так ты адресок и передай.

Таня взяла записку. Геннадий тоже прощается со всеми, но не подошел к Тане.

Таня (Геннадию). Что же ты мне руки не подаешь на прощание?

Геннадий опрометью, расталкивая всех, бросается к Тане, жмет ей руку.

На будущий год приедешь?

Геннадий. Нынче же, осенью.

Таня (тихо). Я тебе напишу, у меня твой адрес есть.

Олег (прощаясь с Геннадием). Спасибо тебе за рыб, большое спасибо! Ты прямо к нам приезжай – места хватит. Ты мне нравишься! (Обнимает Геннадия, целует его.)

Геннадий. Эх ты, мелюзга! (Тоже целует Олега.)

Лапшин. Пошли, Геннадий!

Геннадий. Иду!

Лапшины ушли.

Леночка. Ну, вот и мы следом. Присядем на дорогу.

Леонид, Федор, Леночка сели. Таня, Олег, Коля, увидев, что Клавдия Васильевна стоит, тоже не садятся. Леонид, Федор и Леночка поднимаются.

Федор. Скажи что-нибудь, мама.

Клавдия Васильевна молчит.

Леночка. Идем, Федя!

Федор, Леночка, Леонид ушли. Пауза.

Клавдия Васильевна. Ну, будет кто-нибудь еще пить чай?

Таня. Нет, мама.

Клавдия Васильевна. Тогда ложитесь спать, уже поздно. Завтра у всех много дел.

Таня начинает убирать со стола. Олег пошел за раскладушкой, принес ее.

Коля. Мама, если Марина с Зойкой останется одна, я знаешь что решил?

Клавдия Васильевна. Что, Коля?

Коля. Я не буду поступать на дневной, я устроюсь в вечерний или заочный. Стану им помогать. Ей ведь трудно придется. Ты не возражаешь?

Клавдия Васильевна. Конечно не возражаю, Коля.

Коля. И ты сходи к ней сейчас, узнай… Мне так поздно неудобно в дом…

Клавдия Васильевна. Хорошо. (Накинула платок, вышла.)

Олег и Коля устраиваются за ширмой, Таня села к столу, вынула записку, которую ей дал Лапшин, переписала адрес на другую бумажку и ушла.

Входит дядя Вася, в руках у него маленький детский стульчик.

Дядя Вася. Колюха, не спишь?

Коля. Еще нет, дядя Вася.

Дядя Вася. Посмотри, чего я смастерил. (Показывает Коле стульчик.) Внучке. Завтра ей ровно год исполняется. Видал – денек-то и не пропал даром. Вещь!

Коля (разглядывает стульчик). Хорошо, дядя Вася.

Дядя Вася (довольный). А ведь я не столяр, а слесарь – смекнул?.. Ложись, к шести в мастерские. Спокойной ночи! (Ушел.)

Вошла Клавдия Васильевна.

Клавдия Васильевна. У нее, Коля, народу полно – успокаивают. Лобова с ней и ночевать останется. Спи спокойно. (Ушла.)

Олег и Коля за ширмой.

Олег. Коля, а Федору, наверное, сейчас трудно.

Коля. Не маленький.

Олег. А он вернется?

Коля. Не знаю.

Олег. Коля, мне его жаль. Наверное, в жизни самое трудное – быть принципиальным. Да? А ты знаешь, я девчонок-то этих выгнал! Разлюбил начисто! Но как-то на душе пусто… Я думаю вот что: у нас в редколлегии еще такая Инночка есть, блондиночка, симпатичная… Она мне и раньше нравилась…

Коля. Ложись спать.

Олег. Я когда у Геннадия в комнате сидел, стихи в уме сочинил. Хочешь послушать?

Коля. Читай.

Олег.

Как будто в начале дороги

Стою, собираясь в путь, –

Крепче несите, ноги,

Не дайте с дороги свернуть!

Знаю, тропинки бывают,

Ведущие в тихий уют,

Где гадины гнезда свивают,

Где жалкие твари живут.

Нет мне туда дороги,

Пути в эти заросли нет!

Крепче несите, ноги,

В мир недобытых побед!

(Кончил читать. Пауза.) Ну как?

Коля. Подходяще.

Клавдия Васильевна (входя). Я сказала – спать!

Ребята захлопнули две створки ширмы, и на ширме появились их рубашки и брюки. Свет за ширмой погас.

Таня (показываясь из спальни). Мама, иди спать.

Клавдия Васильевна. Сейчас. (Села к столу, задумалась.)

Над ширмой показалась голова Коли.

Коля. Мама, иди ложись…

Таня. Мы тебя любим!

Над ширмой показалась голова Олега.

Олег. Не бойся за нас, мама!

Клавдия Васильевна потушила в комнате свет, прошла вместе с Таней к себе. Тихо, темно. Только лунный луч падает на аквариум, освещая уснувших рыбок.

Занавес

1956

В день свадьбы

Драма в трех действиях

Действующие лица

Салов Илья Григорьевич – ночной сторож.

Нюра, Женя, Николай – его дети.

Рита – жена Николая.

Нелли – их дочь.

Михаил Заболотный.

Василий Заболотный.

Клава Камаева.

Майя Мухина.

Тоня – подруга Нюры.

Оля Кожуркина.

Менандр Николаевич – кладовщик.

Матвеевна.

Сергеевна.

Алевтина Петровна.

Музыканты, парни, девушки, гости.

Действие первое

Двор небольшого дома, расположенный на высоком берегу Волги. Во дворе – врытый в землю стол, верстак с привинченными к нему тисками. Сбоку виден сарай. Во дворе – вещи, вынесенные из дома для просушки и проветривания: мебель, коврики, дорожки и другая разная утварь. В доме раскрыты окна. Там идет уборка, моются полы.

На протяжении сцены Сергеевна периодически выносит ведро с грязной водой, где-то за домом выливает его и несет в дом чистую воду. Иногда она вытрясает на крыльце то занавеску, то накидку, то просто тряпку. С Волги доносятся гудки пароходов, сирены самоходок, жужжание моторных лодок. Полдень. Жарко.

У стола сидят Салов Илья Григорьевич и Матвеевна. Салов диктует. Матвеевна записывает. У верстака – Михаил. Он разбирает какую-то деталь.

Салов….Значит, всего гостей будет сорок шесть человек. Ну, округляй – пятьдесят, может, кто так зайдет, на шум. Теперь пиши, что купить. Мяса килограммов десять уж обязательно – котлеты сделать да в пироги. Нет, десяти не хватит, четырнадцать уйдет. Пиши – четырнадцать. Баранины возьми да свинины. Студень, конечно, надо. Значит, коровьих ног восемь штук или десять. Пиши уж десять. Селедок. Ну, пять-то килограммов обязательно. Посолоней возьми, да только не ржавых, не тощих, жирных выбери. Постного масла два кило уйдет: на винегрет… на винегрет зеленого луку купи килограмма три, на базаре его уже много.

Матвеевна. Дорогой еще, до семидесяти копеек.

Салов. Ничего, свадьба, чай, а не так – вечеринка. Яиц – и в пироги, и к селедке – сотню надо взять. Можно недорогих, не по рубль тридцать четыре, а по девяносто. Капусты возьми кочна четыре, с мясом пироги-то сделаем и с капустой.

Матвеевна. С рыбой бы еще хорошо.

Салов. Рыбы-то, пожалуй, не достанешь.

Матвеевна. А я с утра в артель в Черноусово съезжу, достану. Прямо из невода возьму, и недорого.

Салов. Это хорошо. Съезди, достань.

Матвеевна. Дам на литровку, они мне полную корзину наложат.

Салов. Колбасы бы хорошо.

Матвеевна. Порыскаю.

Салов. Ну, пока все. Бери корзину и иди.

Матвеевна уходит.

(Ей вслед.) Семянок к вечеру купи стаканов пятнадцать.

Матвеевна ушла.

(Развернул лежащую на столе газету, посмотрел в нее, отложил в сторону.) Мишуха, принеси пивка, парит шибко.

Михаил. А где оно?

Салов. В подпол, поди, Нюрка поставила.

Михаил пошел в дом за пивом. Салов встал, подошел к дверям сарая, приоткрыл их.

(Говорит негромко.) Женечка! Женька!

Ответа нет. Салов приоткрыл дверь и снова пошел к столу, но на ходу кого-то увидел за забором.

Менандр Николаич, зайди-ка.

Михаил вышел из дома.

Михаил. Нету там, Илья Григорьевич.

Салов. Значит, в погреб унесла. Поди пошарь – привыкай к дому-то.

Михаил идет к погребу. В калитку входит Менандр Николаевич. Он сильно припадает на одну ногу, видимо инвалид войны. Здоровается с Саловым.

Менандр Николаевич (показывая на выставленное во дворе имущество). К завтрашнему торжеству готовишь?

Салов. Ага!

Михаил. Здравствуйте, Менандр Николаевич.

Менандр Николаевич. Здравствуйте, Миша. Ты что, в вечернюю, что ли?

Салов. Три дня законные взял, положено.

Менандр Николаевич. То-то, смотрю, гуляет.

Михаил ушел. Менандр Николаевич здоровается за руку с Саловым.

Салов. Садись, Менандр Николаич, пивка выпьем.

Менандр Николаевич садится к столу.

Перерыв, что ли?

Менандр Николаевич. Обедать иду.

Салов. Жарища-то какая! Вторую неделю шпарит.

Менандр Николаевич. Сухо… Михаил-то к тебе уж и переехал?

Салов. Нет еще. Хочу по правилам: как завтра зарегистрируются, так уж и сюда. Приходи, субботу и воскресенье гулять будем.

Менандр Николаевич. Влетит тебе это предприятие в копеечку.

Салов. Свадьба.

Менандр Николаевич. Деньги-то где достал?

Салов. Нюрка ссуду взяла, у Михаила подкоплено было, да я страховку жизни получил. Удобная штука, понимаешь! Вносил вроде бы по мелочам, а теперь сразу двести рублей отвалили.

Менандр Николаевич. Одного винища, поди…

Салов. Самогончика добавим. Из Семеновского брательник привезет, добывает там один…

Менандр Николаевич. Не боится?

Салов. Говорят, способ новый придумал. Холодильник у него «ЗИЛ», так он в холодильнике вымораживает. Не гонит, а по-новому – холодом выпаривает.

Менандр Николаевич. Смотри ты!.. Надо узнать, как это.

Входит Михаил. Ставит на стол бутылки, стаканы.

Салов (трогая рукой бутылку). Запотела. Глотку бы не застудить. (Открывает пиво, разливает по стаканам.) Достань-ка, Менандр Николаич, белил цинковых килограммов шесть. Есть на складе-то у тебя или нет?

Менандр Николаевич. Тебе когда надо-то?

Салов. Да сегодня бы.

Все трое выпили пива. Михаил пошел к верстаку и тискам.

Это Николай просил. Катер он купил моторный, да цвет не по вкусу, перекрасить хочет. Хорош катерок. Не видел?

Менандр Николаевич. Нет.

Салов. Он его у пассажирской поставил. Поедешь в город, посмотри. Около шестидесяти сил… Да погоди, он, наверно, на нем сегодня и приедет. Точно! Михаил вон ему бензонасос перебирает взамен.

Менандр Николаевич. Белила есть, как раз завезли. Ясли красить будем. Пока ребятишки в лагере, окрасим. Только ты мне дай бидон, я налью – будто бы молоко. А то неловко, увидит какая собака.

Салов. Мишуха, принеси-ка бидон!

Михаил (заикаясь). А г-где он?

Салов. В кухне, поди.

Михаил ушел.

Менандр Николаевич. С брачком парень-то.

Салов. А ему с Нюркой не по телевизору выступать комментаторами… Да и не всегда он, иногда ровно говорит, без запинания.

Менандр Николаевич. С чего это у него?

Салов. От рождения, видать.

Менандр Николаевич. Нехорошо.

Салов. Чего нехорошо?.. Вон ты хромой, калека, можно сказать, от тебя жена и то не открестилась.

Менандр Николаевич. Так я в Отечественную…

Салов. Одним словом, Нюркино дело, не наше.

Менандр Николаевич. Это точно. А так-то он как?

Салов. Тихий.

Пьют пиво. С Волги доносится басистый гудок теплохода.

Большой сверху идет. «Илья Муромец» должен. Волга-то стала, Менандр Николаич, а? Магистраль! Теплоходы, пароходы, самоходки, толкачи туда-сюда, а?

Менандр Николаевич. Точно. В двадцатых-то годах самолетские-то чудом красоты казались, а теперь их, голубчиков, и не видно в гуще-то, вымирают… Жалко, тоже красавцы были.

Салов. По высокой-то воде им тяжело.

Менандр Николаевич. Жаль только, этими морями Волгу попортили, красоты той нет, тишины, волшебства…

Салов. Зато прогресс.

Менандр Николаевич. Это точно… Роща вон там была, тоже нет, свели.

Салов. Домищи-то какие выставили!

Менандр Николаевич. Домищи – точно. Да… Чего-то уходит, чего-то взамен.

Салов. И на заводе нашем что раньше-то выпускали? Напильники да чугуны с кастрюлями. А теперь экскаваторы.

Менандр Николаевич. Развиваемся…

Салов. Мост пешеходный строят.

Менандр Николаевич. Это хорошее дело. А то по весне да по осени тонут люди-то.

Салов. Николай катер на меня записать пожелал. Говорит: не хочу, чтобы мне этим катером всякий паразит в нос тыкал. Теперь ведь мода такая: раз ты начальник, стало быть, вор. Глупо.

Менандр Николаевич. Еще бы не глупо. Подумаешь, моторка! Да их теперь по Волге тыщи. Слышишь?

Тихо. Слышны звуки идущих по Волге моторных лодок.

Что раньше стрекоз. А помнишь, в двадцатых-то одна ходила, губисполкомовская.

Салов. Помню-помню. Смех! А чья она была?

Менандр Николаевич. Да я ж тебе говорю – губисполкомовская, обчая.

Салов. Да-да, богатеем.

Менандр Николаевич. Жизнь-то разворачивается…

Салов. Шибко.

Менандр Николаевич. А берегов старых жалко. Заводи были, камыши, остров песчаный.

Салов (смеется, пугая его). Погоди, еще издадут приказ – высушить всю Волгу. Скажут – не надо, и конец.

Менандр Николаевич. Кто это скажет?

Салов. Там… Решат и высушат. Один миг! Мол, будет тут проезжий тракт. Зальют, стало быть, русло асфальтом, до краев нальют, укатают и пустят машины. Мол, для скорости…

Менандр Николаевич. Будет тебе…

Салов. Вот те и будет!

Входит Михаил, ставит бидон на стол, идет к тискам.

Менандр Николаевич. Техника, конечно, идет. А я вот что читал: скоро изобретут машину почище телевизора – мысли читать будет.

Салов. Это ты оставь…

Менандр Николаевич. Говорю тебе!

Салов. Не допустят.

Менандр Николаевич. Увидишь.

Салов (сердясь). Закон издадут – не изобретать.

Менандр Николаевич. Да-да. Вот так я сижу с тобой, а в кармане у меня аппарат.

Салов. Не будет этого!

Менандр Николаевич. Будет. Что произойдет-то?

Салов. Неразбериха – вот что. Да разве человек волен над своими мыслями? Мало ли что в голову лезет… Вот тут я как-то сижу в охране с оружием своим, идет мимо Харитонов, бухгалтер наш, хороший человек, приятный, а я думаю: «Вот сейчас наведу я на тебя свое оружие… бац! И ты кверху лапками!..» Вот, брат, какие глупые мысли… Меня за это арестовать надо, а? Как ты думаешь, Мишуха, изобретут такой аппарат?

Михаил. Возможно.

Салов. Одна радость – не доживу.

Менандр Николаевич (берет бидон). Благодарю за пивко.

Салов. Так ты принеси к вечеру.

Менандр Николаевич. Налью. (Пошел.)

Салов (вслед). На свадьбу-то с жинкой приглашаю.

Менандр Николаевич ушел.

Садись, Мишуха, в тенек, а то голову напечет.

Михаил садится к столу, наливает пиво, пьет.

Имущество-то свое ты из общежития сегодня и перенеси, а то завтра кружало будет, завертит.

Михаил. Ладно.

Салов. С чего это ты заикой-то стал? С рождения, что ли?

Михаил. Н-нет.

Салов. Испугали?

Михаил. Дда ттак…

Салов. Это изъян небольшой. А в остальном хороший ты парень, деловой. Рад я, что ты Нюрку мою берешь. Она ничего, здоровая, ровная. Засиделась, конечно, маленько. Двадцать шесть лет – это для женщины возраст, да по тебе все, дурень, тосковала. Чай, уж года три, а то четыре, а ты все тянул чего-то. Чего тянул-то? А?

Михаил. Брак все-таки, Илья Григорьевич.

Салов. Это конечно. Да ты зови меня просто – «папаша», душевнее вроде.

Михаил. Не привык еще.

Салов. Привыкай. Вот, брат, и кончается твоя одинокая жизнь. Учить мне тебя нечему, вы теперь, молодые, ученее нас. Да ты разинь рот-то, поговори со мной.

Михаил. О чем?

Салов. О себе расскажи. О жизни, которая была. Что я о тебе знаю? Шестой разряд, комсорг цеха – и все.

Михаил. В детдоме я воспитывался.

Салов. Это знаю. А родители-то кто были?

Михаил. Неизвестно.

Салов. Приблудный, что ли?

Михаил. Из Ленинграда нас в сорок втором вывезли.

Салов. Стало быть, законные имелись. Это хорошо. Не помнишь их?

Михаил. Не помню.

Салов. Совсем?

Михаил. Совсем.

Салов. Ну, хоть что-нибудь маячит?

Михаил. Ничего.

Салов. Совсем ничего?

Михаил. Совсем.

Салов. Жалко. Интересно бы было… Экой ты, брат!

Михаил. Я себя только с детдома помню, с Перми.

Салов. Да, детдом – это не малина. Конечно, государству честь и хвала, забота, так сказать. Только детдом – нехорошо, из детдомов одно ворье выходит, жулики.

Михаил (смеется). Ну уж!

Салов. Не о тебе говорю, не обижайся. Детдом-то хоть путный был? А то в войну ко всяким таким заведениям примазывались разные, на жратву перли.

Михаил. И у нас было. Потом упорядочили.

Салов. А фамилия твоя от кого пошла, не знаешь?

Михаил. Нас, говорят, когда из Ленинграда вывозили, бомбили сильно, поубивали много. А кто остался, лесами да болотами выводили. Четырнадцать детей, говорят, осталось. Нашли за болотами без единого взрослого, поубивало их. Так всех нас и окрестили Заболотными. Трое еще в Перми умерло, тех уж я помню.

Салов. А остальные где?

Михаил. Ну, Василия-то, моего дружка, вы знаете. А остальные – по Союзу.

Салов. Да, война… (Скомкал газету.) Вот какие командиры воевать собираются, им бы так сказать: давайте-ка, господа-товарищи, мы сначала вас поубиваем, детей ваших и жен, а потом воевать начнем, согласны? Не согласятся ведь, потому сами-то выжить собираются, командиры-то эти… У нас тебе хорошо будет, Михаил. Я человек не трудный, во все времена честный был. Круг твоей жизни замкнулся, причалил, брат. Теперь ровно пойдет, хорошо. В школу-то ты в какой класс ходишь?

Михаил. В десятый.

Салов. Перспектива, значит, есть.

Во двор входит Василий.

Василий (Михаилу). Ты тут? Привет, Илья Григорьевич.

Салов. Здравствуй, баламут. Ты от кого удирал, что ли?

Василий. С чего это?

Салов. Рожа шкодливая.

Василий. Ногу калиткой прищемил.

Салов. Не хвост ли?

Василий. Я узнать – не нужно ли помочь?

Михаил. Вещи из общежития перенести надо.

Василий. Давай. Раньше невесты приданое в дом тащили, а теперь женихи.

Михаил. Равноправие.

Василий. Даже большое. Шиворот-наоборот… Пиво-то всем дают или только родственникам?

Салов. Сквозняк ты, парень, ветрогон. Пей.

Василий (наливает пиво, пьет). Почему сквозняк? Я веселый.

Салов. Чересчур.

Василий. А нам, Илья Григорьевич, много в жизни недодано. Что мы с Мишей в детском доме видели? Думаете, одни конфетки? Золотого детства не было. Оловянное было, железобетон. А теперь мы в люди вышли, сами себе начальство. Надо свое добрать. Жизнь-то хороша, Илья Григорьевич! Хороша, а?

Салов. Ну, хороша.

Василий. Именно. И Волга хороша, и небо хорошо, и во мне все переливается. Работаем мы складно. Висят наши портреты у ворот предприятия? Висят. Значит, с государством мы в ладах. Ну, и жить мы с Мишей должны в свое удовольствие, вольно, а?

Салов. Ты себя с Михаилом не равняй.

Василий. А я и не равняю, разные мы. Он вглубь жизни нырнуть норовит, а я поверху плаваю. Знаю.

Салов. Тебе тоже вглубь-то не мешало бы.

Василий. Не могу. Пузырь у меня внутри большой, наверх выбрасывает. Да и чего там, в глубине, – дышать нечем. Жили мы в глубине-то, знаем. А наверху солнышко светит, воздуху много, одна радость.

Салов. Несерьезный ты человек.

Василий. Это правильно. А почему? Я, Илья Григорьевич, не люблю, когда мне жизнь на завтра откладывают. Завтра, мол, тебе будет хорошо, а теперь потерпи. Мне ведь, собственно говоря, и сейчас хорошо. Я ведь не совсем опилками нашпигованный, на других вон смотрю, вижу – мечутся как угорелые, глаза озабоченные, рыскают. Ох, мол, делом я сейчас занимаюсь, некогда мне, не до веселья, отойдите все от меня, я лучшее добываю. А лучшее-то вот оно, тут. (Стучит себя в грудь.) Не люблю я озабоченных и серьезных, много они о жизни выдумывают, приписывают ей, чего в ней и не имеется.

Салов. Язык-то у тебя хорошо подвешен, да слава о тебе плохая.

Василий. Какая это?

Салов. Сам знаешь.

Василий. От зависти языки чешут.

Во двор входит Оля.

Оля. Здравствуйте.

Салов. Здравствуй, Ольга.

Михаил. Здравствуй.

Василий. Кожуркина, приходи завтра на свадьбу, присматривайся.

Оля. Женя не приезжал?

Салов. Уж целую неделю тут.

Оля. А где он?

Салов. Вон в сарае спит.

Оля. Так уже двенадцать.

Салов. От московской жизни отсыпается.

Оля. А что?

Салов. Ничего. Там, поди, коромысло. С лица сбежал и все спит, спит. А ты-то где была?

Оля. Картошку окучивали.

Салов. Поди побуди его.

Оля. Пусть спит. Я после.

Василий. Да как это возможно! Что он там, зажмуря глаза, видит? Сны? А тут, наяву, такая симпатяга явилась. (Бежит в сарай.)

Слышно, как Василий будит Женю: «Вставай, вставай, самое дорогое-то и проспишь». Василий выталкивает из сарая Женю. Тот в одних трусах, взлохмаченный, заспанный.

Вот он, москвич.

Женя (Оле). Приехала… Я к тебе каждый день заходил, узнавал.

Оля. Мне говорили.

Салов. Так чего ж ты меня спрашивала, приехал ли он?

Оля. А чего мне говорить-то было?

Салов (Жене). Поди ополоснись.

Женя. Я на реку, выкупаюсь. (Берет полотенце, одежду, Оле.) Пойдем.

Оля. До свидания.

Убежали.

Василий. Облизывайся, Михаил. Ты свое отгулял, последний день вольным ходишь. А мне в общежитие вселят теперь вместо тебя какого-нибудь деятеля из-под Чухломы. Э-эх, предал!..

Салов. Хорошая девушка. Да мой-то там, в Москве, завел, поди, кого. В Москве-то, говорят, разврат кишит. Так-то он чистый был. Странный даже…

Василий. Чего странней – в артисты поехал учиться.

Салов. Ну и что, не люди они, что ли, артисты-то?

Василий. Да ты не переживай, Илья Григорьевич, может, из него мировая кинозвезда загорится. Прославит он всю вашу фамилию и наш поселок. Может, и обо мне потом в связи с ним напишут: был у его шурина Михаила дружок Василий Заболотный, парень во всех отношениях замечательный.

Салов. И трепло, какого свет еще не видывал. (Михаилу.) Что это Нюрка-то провалилась? Посуду еще надо доставать, у нас и на десятерых не наберешь.

Василий. Так я один миг, Илья Григорьевич, никто не откажет. Скажу: Мишке-сироте на свадьбу одолжите – на тысячу человек приборов наберу. Народ добрый, любит жалеть.

Салов. Ну, так берешь посудное хозяйство на себя?

Василий. Сказано!

Салов. На пятьдесят персон. Ножи, вилки, тарелки, стопочки, графины бы тоже. Хорошей посуды не бери, перебить могут.

Василий. Сделаю.

Салов. Пойду Женьке пожрать разогрею. (Ушел в дом.)

Василий (оглядывая дом, двор). Хозяйство ты себе отхватил одним махом. Кто был ничем, тот станет всем.

Михаил. Ты от кого тут прячешься-то?

Василий. Пошел купнуться, да чуть на Майку Мухину не напоролся.

Михаил. Она все-таки дочь главного инженера.

Василий. А у меня в этих делах равноправие.

Михаил. Разлюбил?

Василий утвердительно мотнул головой.

Быстро у тебя…

Василий. Ты счастливый, Миша. Ты свою Нюрку полюбил, три года вокруг нее топтался, теперь женишься, и на этом твои сердечные переживания оканчиваются. Теперь ты ее до гроба любить будешь. Тебе и кажется, что у всех так: полюбил, женился, помер.

Михаил. Оправдания, что ли, ищешь?

Василий. А чего мне оправдываться, чудак? Я размышляю. Полюбил я Мухину? Полюбил. А теперь разлюбил? Разлюбил. Вот я и хочу понять, что во мне происходит. Ведь человек-то я хороший.

Михаил. И с Прохоровой у тебя история была.

Василий. И с Прохоровой.

Михаил. И с Мигуновой.

Василий. И с Мигуновой. Да ты не считай, собьешься.

Михаил. И всех любил?

Василий. Всех, клянусь. Я, видать, родился таким. Иду по улице, ни одной более-менее сносной пропустить не могу. Сотворил же Бог такое разнообразие! Ты, поди, идешь, девчонок-то и не замечаешь, а посмотри, как они сами в глаза хотят бросаться! Одна платье такое наденет, всю талию подчеркнет, другая волосы от ушей вверх так зачешет, что самое ее симпатичное местечко вот тут, коло уха, так и высвечивает. Третья кофточку наденет такую рентгеновскую – глазам больно. Ты думаешь, она этот газ-шифон для вентиляции носит? Четвертая туфельками так к тебе в душу и заползает…

Михаил. Недаром они тебе на шею и вешаются.

Василий. Недаром.

Михаил. Что с Мухиной-то делать будешь?

Василий. Скажу: извините, обознался, не за ту принял.

Михаил. Что значит – не за ту?

Василий. Ищу, Миша.

Михаил. Кого?

Василий. Ну, ту, единственную, о которой в песнях поют.

Михаил. Долго ищешь.

Василий. Чем же я виноват, что она где-то прячется! Скажи, ты Нюрку по-настоящему любишь?

Михаил. По-настоящему.

Василий. Выворачивает тебя?

Михаил. Что значит – выворачивает?

Василий. Ну, душу всю, значит, наизнанку рвет?

Михаил. Любовь-то, думаешь, перепой, чтобы наизнанку рвало?

Василий. Я не так выразился… Скрытный ты, разве расскажешь. Помнишь, когда мы на плотине на Куйбышевской работали – мне тогда лет семнадцать было, – влюбился я в первый раз в одну убогонькую. Тосей звали. Не помнишь?

Михаил. Разве упомнишь всех…

Василий. Жениться хотел. А потом понял – не люблю я ее, а жалею. А она тогда без меня вроде и жить не могла. Вот, брат, какое положение. Уж я задним ходом такие петли давал, еле вырулил. Плакала она. А я себя распоследним подлецом чувствовал, убить хотел. А теперь у нее муж – кандидат наук, двое детей или трое, кажется, – узнал я недавно случаем. Меня разве только для смеха вспоминает.

Михаил. Ну и что?

Василий. Так. Нюрка твоя, конечно, ничего. Пообтрепалась она в завкоме в последнее время, обшаблонилась. Раньше как-то душевнее была, ярче… Слушай, откровенно скажи: ты вот только ее и любил?

Михаил. Ее. Ну, еще одна была. Та не в счет.

Василий. Кто это?

Михаил. Нет ее тут, уехала давно.

Василий. Не скажешь?

Михаил. Незачем.

Василий. А которую больше?

Михаил. Несравнимо это.

Василий. В какую сторону?

Михаил. Ну, ладно, не залезай, куда не приглашают.

Василий. Чудной ты, Миша. (Смеется.)

Михаил. Чем это?

Василий. Да я каждое твое дыхание знаю, и вдох и выдох, как ты мое. И в детдоме кроватки наши рядом стояли, и теперь койки в общежитии по одной стенке выровнены.

Михаил. И что?

Василий. Все, друг милый, я про тебя знаю.

Михаил. Что?

Василий. Ладно, не таращь глаза.

Михаил. А ты скажи.

Василий. Ох, любишь ты все в себе в одиночку таскать. Смотри, не надорвись когда. От всех у вас заперто было, да не от моего глаза.

Михаил. Да ты скажи, на что намекаешь-то, балда?

Василий. У-ух, копилка ты беззамковая, навечная!

В калитку входит Майя Мухина.

Майя. Мишенька, с наступающей.

Михаил. Здравствуй, Майя, приходи завтра.

Майя. Обязательно. Потанцуем. Здравствуй, Василий.

Василий. Я думал, ты в город уехала.

Михаил ушел в дом.

Меня, что ли, ищешь?

Майя. Тебя.

Василий. Вот я.

Майя. Вижу… Разлюбил?

Василий молчит. Майя заплакала.

Василий. Ну чего ты… Тебе со мной хорошо было?

Майя. Очень!

Василий. Ну, скажи спасибо, и на этом покончим. Зачем плохо-то делать?

Майя. Гад ты ползучий, вот ты кто.

Василий. Быстро переквалифицировала!

Майя. Вася! (Бросилась к Василию, хотела его обнять, но он отбежал в сторону.)

Василий. Не любишь ты меня, вот что.

Майя. Я? Ты что? Это ты, ты меня не любишь! Я к тебе всей душой.

Василий. Да не душой ты, а телом, вот в чем беда.

Майя. Паразит!

Василий. Не лайся.

Майя. Душа тебе нужна, выродок.

Василий. У тебя же незаконченное высшее образование…

Майя. А у тебя ремесленное. Понимал бы разницу, детдом проклятый!

Василий. Детдом… Правильно я тебя раскусил. Вот уж полную пазуху камней накопила. Детдом!.. У детдома душа есть, веселье, а у тебя эгоизм один. Детдому-то, может быть, именно тихая ласка нужна, слово. А у тебя, знаешь, один ход – полный вперед всем корпусом. Так ведь и обожраться можно.

Майя. Вон как?! Ладно! Слетит твоя рожа с Доски почета, не видать тебе прибыльной работы. (Зовет.) Миша. Миша!

Входит Михаил.

Я тебе официально, как комсоргу цеха, говорю: поставь об этом аморальном типе вопрос. Мало того, что с моей лучшей подругой Мигуновой поступил как последний подлец. Если бы ты, Мишенька, слышал, как она убивалась и плакала. Припала головой мне на плечо, и вздрагивает, и вздрагивает. А если ты по дружбе покрывать его начнешь, то, Мишенька, и тебя пощекотать придется, хотя ты – парень сам по себе безобидный. Учти! (Подошла к Василию.) Добром говорю: пойдем прогуляемся по-хорошему, я не обидчивая.

Василий. Все высказала?

Майя. Все.

Василий. Ну и отдавай швартовы.

Майя. Смотри, Михаил, и на тебя жаловаться будем. Помни, Вася, я сейчас в эту крутую гору бежала не затем, чтобы тут поплакать. В одной книжечке вычитала: женщина, полюбив, способна и на величайший героизм, и на величайшую подлость. Ты, поди, не читал, потому что больше футболом интересуешься. Так попомни! (Ушла.)

Василий. Ну, знаешь, раскрыла всю свою сущность! Я в последнее время чуял, что она нехорошая, но до такой степени…

Михаил (передразнивая). В последнее время… Правильно раньше делали, что по три года ухаживали, выясняли. А у нас теперь чуть защекочет: ай, скорей! Скорей! Как ты сразу-то ее не раскусил?

Василий. Доверчивый я. Показалось мне что-то в ней, померещилось. Что-то она в первые-то разы стоящее мяукала. Видать, тоже из какого-то сочинения напрокат брала. Я и развесил махалки. Нежность-то я люблю.

Михаил. Вот теперь и женись на ней.

Василий. Еще чего! Такая сожрет и по косточке через день выплевывать будет да еще облизываться.

Михаил. Она тебе не Мигунова. Она, знаешь, на плече у всего завода рыдать будет.

Василий. Ну и что?

Михаил. Повертишься. Это ведь я один знаю, что ты парень хороший, хоть и пакостник, а в глазах-то всех как выглядишь?

Василий. Как? Ведь ей, гадюке, хорошо со мной было. Ведь я ей настоящее чувство дарил. Я всегда настоящее, всем. А как настоящее уходит, я и сам ухожу. Я же не обманываю.

Михаил. Ты тут у меня заплачь, все тебя и пожалеют.

Василий. От этого не только плакать, удавиться охота. Что это тебя, понимаешь, норовят в собственность взять? Я не хочу, знаешь, этих узов брака. Я вообще никаких узов не люблю и не признаю. А на тебя со всех сторон узы, узы так и набрасывают.

Михаил. С людьми живешь, не на луне. Поди залетай туда первым, кувыркайся в одиночестве, делай что хочешь.

Василий. А! И туда с земли команду подавать будут.

Михаил. Таких, как ты, без узды оставь – наворочают. Дал слово – держать надо, а в таких делах особенно. Тут уж чужую судьбу в руки берешь, чужую жизнь. Другой человек доверяет тебе ее, согласие дает.

Василий. Э, погоди! Не навязывай мне свой образ жизни. Ты когда начинаешь все эти слова говорить, у тебя правильно выходит. Я и сам понимаю, что так-то, как ты говоришь, лучше. Да в этих делах я почему-то не по фарватеру иду, сносит.

Михаил. Она тебя и в райком потянет.

Василий. Ну, знаешь, райкому только и делов. Так они и мечтают заседать на тему, почему Васька Заболотный от Майки Мухиной ходу дает. Нет, ты скажи мне, на какую пакость я себя три месяца растрачивал! А ей все мало, мало, мало. Не любит она жизнь, себя любит, персону свою. Думает, и весь мир для нее сотворен. Нет, милая, он для всех поровну.

Входит Салов.

Салов. Ты еще за посудой-то не ходил?

Василий. Сейчас иду.

Входят Нюра и ее подружка Тоня.

Салов. Чего так долго?

Тоня. Долго!.. Поди походи из магазина в магазин по такой жарище-то. Одних туфель сто пар перемерили. Привереда она.

Нюра. Так ведь получше хочется.

Тоня. Не узнать тихоню-то нашу. Шумит, как ветер какой! Затаскала. Сиреневые бусы искали. Подай ей сиреневые, вынь да положь. Все ряды обошли, в фабричный район ездили, с ног валимся. Михаил, видишь, ей приказал – сиреневые бусы надеть.

Михаил. Да в шутку я, просто так.

Тоня. А для нее шутка твоя приказом вышла. Вот, брат, какую жену берешь верную. Не нашли только, голубые купили. Может, с голубыми нас и не возьмешь?

Михаил. Возьму.

Тоня. А то мы ведь и другого отыщем, получше тебя. (Нюре.) Примерь туфельки, покажи.

Нюра вынимает из коробки белые туфли на высоких каблуках. Тоня бросилась ей на шею, плачет.

Салов. Чего ты, Антонина?

Тоня. Жалко!.. Такую свадьбу закатим, чтоб на той стороне, в городе, слышно было.

Входит Алевтина Петровна со свертком в руках.

Алевтина Петровна. День добрый, товарищи.

Салов. Здравствуй, Алевтина Петровна.

Тоня. Платье принесла?

Алевтина Петровна (Нюре). Примерить надо.

Тоня. Ну-ка, ну-ка, покажи.

Нюра. Хорошо получается, Алевтина Петровна?

Алевтина Петровна. Уж я тебе так скажу: сошью – никто отродясь такого не нашивал. Кто мне в прошлом году путевку в Мацесту выхлопотал? Ты. Знаю, у Егорова из когтей выдрала, потому справедливая ты. Ему жену прогулять надо было, а мне ноги живые ремонтировать. Плясать на твоей свадьбе буду до упаду на этих-то ногах… Пойдем в дом, чего они тут выпялились-то.

Нюра, Тоня, Алевтина Петровна идут в дом.

Нюра (с крыльца). Миша, а мы в рядах Клавдию Камаеву встретили. Она из Ленинграда теперь сюда совсем переехала. В седьмой школе преподавать будет. Я ее и на свадьбу позвала, и сегодня посидеть. До чего она красивая стала, ужас! (Ушла.)

Василий. Эх, и закрутим мы эти два дня.

Возвращаются Женя и Оля.

Салов (сыну). Поешь тут яишенку, в доме-то кавардак.

Оля идет к столу. Салов уходит в дом. Женя пошел в сарай.

Василий. Миша, пошли вместе посуду выпрашивать.

Михаил не отвечает.

Миша!

Михаил. Что?

Василий. За посудой, говорю, пойдем.

Михаил. За какой посудой?!

Василий. Да ты что, от жары, что ли?

Михаил. Идем, идем…

Василий и Михаил уходят. Салов приносит яичницу, молоко, хлеб, ставит на стол и уходит. Из сарая вышел Женя, в руках его рулон бумаги.

Женя (разворачивает рулон). Видала?

Оля. Что это?

Женя. К их свадьбе делаю. Я, значит, вечером усну, а как рассветет, часа в три просыпаюсь и до шести рисую, пишу. А потом опять спать ложусь. Это свадебная стенгазета. Назвал «Законный брак». (Показывает.) Это Нюра, это Михаил. А в середине отец в виде Бога Саваофа благословляет их.

Оля. А это – ангелы, что ли?

Женя. Какие ангелы! Это их будущие дети.

Оля. Так тут штук десять.

Женя. Ну и что?

Оля. Так много не бывает.

Женя. Во-первых, бывает, а во-вторых, я это для выражения идеи, чтоб ясней было. Ну, нарисовал бы я одного ребенка, двух, что было бы? Так, серый реализм, скука. А когда их тут десяток – забавно. Верно?

Оля. А что это за стихи?

Женя. Пушкин, Блок, Евтушенко. Между прочим, я Евтушенко в Москве видел.

Оля. Разве он живой?

Женя. У-у, темнота!..

Оля. Я теперь все-все советские кинокартины смотрю.

Женя. Хороших маловато.

Оля. Мне все равно. А вдруг я тебя там увижу? Знаешь, сижу в зале, и все мне чудится – вот-вот ты на экране появишься. Кажется, умру от страха, даже зубы стучать начинают.

Женя. Сказать по секрету?

Оля. Ну?

Женя. Только пока никому.

Оля. Конечно.

Женя. Я снимаюсь в одной картине.

Оля. В главной роли?

Женя. Нет, что ты! Ничего не понимаешь… Маленький эпизод, одна фраза. Но очень интересная, и крупный план.

Оля. Что такое крупный план?

Женя. Когда ты во весь экран.

Оля. Один?

Женя. Может, и один.

Оля. Ой, жутко! Когда, когда будет?

Женя. Осенью.

Оля. А какая фраза?

Женя. Фраза такая: «Ты удоем не хвастайся!»

Оля. Как?

Женя. «Ты удоем не хвастайся!»

Оля. Странная фраза…

Женя. Это ведь как произнести.

Оля. Конечно… И больше ничего не говоришь?

Женя. Нет.

Оля. Совсем ничего?

Женя. Совсем.

Оля. Интересно… Что ж ты об этом не писал?

Женя. Боюсь.

Оля. Почему?

Женя. Вырезать могут.

Оля. Как вырезать?

Женя. Вот так: чик ножницами кусок пленки – и тебя нет!

Оля. Совсем?

Женя. Совсем.

Оля. Неужели могут – ножницами?

Женя. Могут.

Оля. Я бы их!..

Женя. Может, и не вырежут.

Оля. Не вырежут, не вырежут, тебя не вырежут, не имеют права!

Женя. Почему это?

Оля. Да как им не стыдно! Одна какая-то несчастная фраза, и ту вырезать… Неужели боишься?

Женя. Ну, знаешь, все-таки…

Оля. А я тебе скажу – пусть вырежут, пусть! И ты не расстраивайся. Важно, что тебя заметили и во весь экран. А если и вырежут, знаешь из-за чего?

Женя. Из-за чего?

Оля. Из-за этой дурацкой фразы. Ну что это такое: «Ты удоем не хвастайся!» – а?!

Женя. Как произнести…

Оля. Да как хочешь! (Произносит фразу на все лады.) Все равно глупо. Пусть режут хоть ножницами, хоть ножом, хоть пилой перепиливают. Ты знаешь, я тебе как кинозритель скажу: из-за одной такой фразы можно в кино перестать ходить, можно и артистов возненавидеть, и доярок, и коров, можно даже из-за этой фразы молоко перестать пить. Ну что это – «Ты удоем не хвастайся!»! Пусть режут.

Женя. Ты, пожалуй, права. Верно, пусть.

Оля. И хорошо.

Женя. И хорошо… А если не вырежут?

Оля. Если не вырежут?

Женя. Да, если не вырежут?

Оля. Ну и что? Никто эту фразу и слушать не будет, мимо ушей пропустят. Зато как тебя во весь экран увидят – ой что будет!.. Да один наш поселок из-за тебя по пять раз на картину пойдет. Ты думаешь, зачем народ в кино ходит? Я вот тебе как кинозритель скажу: время убить и на любимых артистов посмотреть. В общем, я тебе так скажу: вырежут – хорошо, не вырежут – хорошо…

Женя (тихо). Скучала?

Оля. Ждала.

Целуются. В калитку входит Нелли, девочка лет десяти.

Нелли. Здравствуйте.

Женя. Здравствуй, Нелли.

Оля. Здравствуй.

Женя. А мама с папой где?

Нелли. В гору тащатся… Я видела, как вы целовались.

Женя. Ты что, Нелька?

Нелли. Я всегда раньше, чем войти, в щель смотрю: интересно. По-моему, вам еще рано.

Женя. Нелька!

Оля. Дурочка, просто я его обняла за шею, у него по спине жук полз.

Нелли. Какой жук?

Оля. Майский.

Нелли. Большой?

Оля. Огромный.

Женя. Во какой! (Показывает.)

Нелли (показывает). Вот такой?

Женя. Даже больше.

Нелли (Ольге). Поймала?

Оля. Конечно.

Нелли. Где же он?

Оля. Выпустила.

Нелли. Зачем?

Оля. Просто так.

Нелли. Это затем, чтобы он ему опять на спину сел?

Женя. Смотри, будем купаться, утоплю!

Оля. Думаешь, подсматривать хорошо?

Нелли. Я еще этот вопрос для себя не решила. Если бы люди знали, что за ними подсматривают, меньше бы гадостей делали.

Женя. Нахваталась!

Нелли. Не маленькая – с восьмиклассницами дружу.

Во двор входят Николай и его жена Рита. Они несут завернутый в бумагу какой-то большой предмет, ставят его на скамейку. Все здороваются.

Николай. А где отец, невеста?

Женя. В доме.

Николай идет к дому.

Не ходи, там полы моют.

Николай остановился.

Папа, Коля и Рита пришли!

Нелли. И я!

Голос Салова. Иду!

Николай. Садись, Рита, на лавочку, отдохни.

Рита садится и сразу же открывает книгу, которая у нее была с собой. Читает.

Видишь, к завтрашнему хоромы готовят. Нелечка, погуляй пока.

Нелли. Шахматы взял?

Николай. Взял. (Вынимает из-за пазухи шахматы.)

Нелли взяла их, отошла к верстаку и расставляет фигуры на доске. Из дома выходят Нюра, Тоня и Алевтина Петровна.

Нюра (увидев Риту, обрадованно). Рита, вот хорошо, что пришла. У меня, знаешь, голова кругом. Еще не пила, а уж ненормальная! Ты, поди, и забыла, как себя в такой день чувствовала?

Рита. Совсем забыла.

Николай. Десять лет скоро отмечать будем.

Нюра. Здравствуй, Коля.

Николай. Здравствуй, здравствуй… Моя Рита вас всех обогнала (показывает на Нелли), вот она – наш спидометр – года-то показывает, щелкает… Нелечка, поздоровайся с тетей Нюрой.

Нелли не оборачивается.

Николай. Нелечка!

Нелли не обращает внимания.

Ну, пусть играет, она у нас увлекающаяся.

Тоня. Пойду Лешу покормлю, вот-вот с работы явится. Ох, мои двое тоже бегают, щелкают… Я скоро вернусь, Нюра. Пока, товарищи.

Нюра. Алевтина Петровна, ну выпусти ты сантиметра на три-четыре, длинное мне хочется, как раньше.

Алевтина Петровна. Давай так уговоримся: или ты мне доверяешь, или к другой портнихе поезжай, вон хоть в город. Они тебе такое сошьют – не только на свадьбу, на похороны не наденешь.

Нюра. Доверяю я тебе, только…

Алевтина Петровна. И точка. По моде надо. Идем, Антонина.

Нюра (вслед уходящим Тоне и Алевтине Петровне). Уговори ее, Тоня…

Тоня и Алевтина Петровна ушли. Входит Салов.

Салов. Вечером я вас ждал или уж, на худой конец, завтра. (Здоровается с Ритой и с сыном.) Нелечка, иди конфетку дам.

Нелли быстро подбегает к деду. Салов вынимает из кармана конфеты, дает внучке.

Нелли. Я думала, шоколадные… Эти я не кушаю. (Ушла к шахматам.)

Салов (убирая конфеты в карман). Нормальным детям отдам, дура.

Николай. Ну что ты так-то… Ребенок.

Салов. И ты дурак. Ну, ваше дело… Садись тут. Пива хочешь или квасу?

Николай. Все одно.

Салов. Женька, принеси.

Женя ушел.

Николай. Нюра, отец, вот какая ерунда вышла: в командировку я на три дня еду, не могу на свадьбе-то быть. В район, черт-те дери, ехать надо.

Салов. Что значит надо: чай, ты начальник, сам себе голова.

Николай. Из горкома звонили.

Салов. Ты бы объяснил: мол, родная сестра замуж идет.

Николай. Там ведь государственно мыслят, отец.

Салов. Это конечно… Обидно.

Николай. И мне тоже.

Нюра. А ты придешь, Рита?

Рита. Постараюсь. Если Нелли устрою к кому.

Нелли. Никуда я тебя не пущу.

Рита (строго). Помолчи.

Нелли. Я сказала!

Рита (зло). А я сказала – умолкни.

Лицо Нелли вдруг растянулось в гримасу. Она заплакала и бросилась к отцу.

Нелли. Папа, папа, я не хочу ни к кому идти! Па-апа!

Николай. Не плачь, Нелечка, не плачь, никуда мама не пойдет. (Рите.) Ну скажи, что не пойдешь.

Рита молчит.

Скажи, тебе говорят!

Рита молчит, Нелли плачет громче.

Скажи, слышишь! Какая ты, Рита, упрямая. (Целует дочь.) Не пойдет она, не пойдет…

Рита. Не пойду!

Николай (дочери). Ну, вот видишь – не пойдет, не пойдет… Вытри глазки. (Вытирает дочери слезы.) Умница! (Целует ее.) Иди играй.

Нелли. Женя, сыграем партию?

Женя. Некогда.

Оля. Давай со мной срежемся.

Нелли. А ты умеешь?

Оля. Ну, еле-еле.

Нелли. Тогда не буду. С плохим игроком играть – только руку портить. Кто хочет?

Все молчат.

Нелли. Пойду во дворах партнера поищу. (Отцу.) Дай денег на мороженое.

Отец дает деньги.

Больше, больше дай, может, кого угостить придется.

Николай дает еще денег Нелли, и та уходит.

Николай. Дитё! Ну до чего хороша, а? Сладость этакая, прелесть! А умна-то, бестия. Вундеркиндер!

Пауза.

Нюра (тихо). Идиот!

Николай. Своих заведешь, тогда поговорим. Это мы тебе, Нюра, подарок принесли. (Развернул сверток, поставил на стол. Это телевизор.) Он немного барахлит, но у тебя муж на все руки, наладит. В ремонт я его только два раза отдавал. Трубка новая. Мой-то «Алмаз» только экраном побольше, а видимость та же… Ты не сердишься, что я тебе, так сказать, подержанную вещицу сунул?

Нюра. Да что ты! Дорогой он, спасибо тебе. (Целует брата.)

Николай. Хорошо, что продать не успел.

Салов. Это ты молодец. А то мы, когда что выдающееся, к Менандру ходим. У него хоть «КВ», а все же чудо.

Нюра (целует Риту). Спасибо тебе. И Миша-то как обрадуется. Спасибо. (Еще раз целует.) Ох, хорошо, наверно, богатым быть.

Николай. Неплохо.

Салов. А я вот тут, когда Валентину-то Терешкову в космическом полете показывали, смотрю на нее и думаю: батюшки, что же это такое! Она в космосе летает, то есть на том почти свете, а я за ней наблюдение веду, вижу, как она глазками моргает, как ротиком дышит, как шевелится. И знаете, какая меня мысль пронзила? А что, если там, на какой-нибудь планете, какие ли марсиане, юпитериане, что ли, вроде такие же приборы имеют и на нас, земляных людей, смотрят! Вот, положим, сейчас кто-то из них наш двор видит: тебя, меня, ее, – всю нашу земную жизнь рассматривает в прибор какой.

Женя. Вот, поди, смеются-то!

Николай. Любишь ты, отец, философию разводить.

Салов. Старость…

Николай. Никто не смотрит. Выше человека существа нет. Он – венец природы. Самая красота, ум самый.

Нюра. Женя, отнеси его в сарай, а то здесь как бы в суматохе кто не задел.

Женя уносит телевизор. На крыльце появляется Сергеевна.

Сергеевна. Готово. Теперь только просохнет, и можно обратно несть.

Салов. Погоди, Сергевна, рассчитаюсь сейчас с тобой. (Лезет в карман за деньгами.)

Сергеевна. Не возьму. Решила: подарок это от меня Мишке и Нюрке твоей. Да и тебя, вдового, жалко. Была бы жива покойница Александра Ивановна, радовалась бы.

Салов. Завтра-то приходи.

Сергеевна. Знамо. Пока! (Ушла.)

Вернулся из сарая Женя.

Оля (тихо, Жене). Пойдем к нам, у нас не сутолочно. Газету доделаем.

Женя (отцу). Мы к Оле. (Уходит вместе с ней.)

Николай. Как бы нам вскорости еще одну свадьбу не играть.

Салов. Всех вас пристрою и к Александре Ивановне на кладбище рядом лягу. Ждет, поди.

Николай. Насчет белил-то не узнавал?

Салов. Менандр принесет к вечеру.

Николай (дает отцу деньги). Уплати.

Салов. Давай-ка диван в дом втащим.

Мужчины берут диван, несут в дом.

Нюра. Вот, Рита, и моя очередь подошла… Как тебя вижу, ты все с книжкой да с книжкой. Умная!

Рита. А я не для ума читаю, а чтоб жизни не видеть. Это у меня вроде опиума. Наркоз. Мысли свои забиваю, чтобы не лезли.

Нюра. Какие мысли?

Рита. Всевозможные.

Нюра. А что читаешь-то?

Рита. Не знаю.

Нюра. Ты ведь веселая была, помнишь, в школе? Хохотушка. Семья, что ли, так заела?

Рита. Семья.

Нюра. Знаю я, что ты в себе носишь.

Рита. А ты, добренькая, не суйся.

Нюра. Злая ты.

Рита. И что?

Нюра. Ну, не буду.

Рита. Вот так лучше. (Опять уткнулась в книгу.)

Входят Михаил и Василий. В руках у них посуда.

Михаил. Здравствуй, Рита.

Рита. Здравствуй, жених.

Василий. Начальнице привет!

Рита. Здравствуй, вертихвост.

Василий. Не ревнуй. Придет очередь, к тебе подъезжать будем.

Рита. Поскорей бы: руки чешутся.

Нюра (Михаилу). Рита с Николаем телевизор подарили.

Василий. Везет людям!

Михаил. Спасибо. Разве мыслимо такие подарки делать.

Рита. Николай новый купил. Этот старый, попорченный.

Михаил. То-то, на душе легче.

Василий. Мы из него конфетку сделаем.

Нюра. Рита, помоги.

Взяли посуду, ушли в дом. Михаил что-то ищет у верстака.

Василий. Мишуха, ты что?

Михаил. Чего?

Василий. Сник будто – словно тебя перекусил кто.

Михаил. Жара.

Василий. Для меня тоже жара да еще Майка Мухина. И то не чахну. Что с тобой?

Михаил. Отстань, чего липнешь!

Василий. Старое-то со дна поднялось, что ли? Так ведь это пустое, Миша, мираж прошлого, привидение вроде, вчерашний сон.

Михаил. Ну что ты тут распелся! Заткнись, говорю!

Василий. У-у-у, вот это да! Я-то думал – совсем потухло, а у тебя под золой-то тлело еще.

Михаил. Я сказал…

Василий. Молчу. И кой черт ее именно в это время принес сюда!

Михаил. Отвертка-то куда провалилась? (Ищет.)

Василий (подойдя). Вот, у тебя под носом… Она, поди, в Ленинграде замуж вышла.

Михаил. Рашпиль куда-то сунул.

Василий. Вот и рашпиль.

Михаил. Убрать надо. (Убирает инструменты в ящик.)

Василий взял гитару, которая была вынесена из дома и лежала на скамейке, перебирает струны.

Перестань играть.

Василий. Я отвлеченно…

Михаил. Перестань, говорю!

Входит Нюра.

Нюра. Посуды-то еще мало, не хватит.

Василий. Так мы клич кликнули. Шустовы поднесут, Дерябины, Овчинниковы обещали… Нюра, Камаева-то Клавдя замуж выскочила или еще одна бродит?

Нюра. Я впопыхах-то и не спросила. А что?

Василий. Так. Коль одинокая, приударить хочу. (Михаилу.) Пойду за твоими пожитками в общежитие. Постель-то тоже нести?

Михаил. Постель не надо.

Нюра. До свадьбы-то нехорошо.

Василий. Формализм! Нюра, ты сегодня держи Мишку обеими руками, а то, смотри, сбежит накануне свадьбы.

Нюра. Будет тебе, трепло.

Василий ушел. Нюра и Михаил одни.

Костюм-то твой черный отутюжить надо.

Михаил. Поглажу вечером.

Нюра. Я сама сделаю.

Михаил. Мужское это занятие.

Нюра (подойдя). Доволен ты?

Михаил (потрепал Нюру по голове, погладил, как маленькую). А ты?

Нюра. Очень.

Михаил. Вот и хорошо.

Нюра (тихо). Давно тебя люблю. Одного… Чего-то у тебя глаза озабоченные?

Михаил. Дел-то сколько…

Нюра. И не держи в голове. Мы с отцом сделаем, люди помогут. Хорошо будет, весело. (Смеется.) Все ведь не верю, так и кажется – разразится что. (Прижалась к Михаилу.) Хорошо нам будет, Миша.

Входят Рита, Николай и Салов.

Николай (увидев Нюру, обнимающую Михаила). Ай-ай-ай, до свадьбы-то не грешите, нечестно.

Рита (мужу). Я книгу в доме оставила, принеси.

Николай. Риточка, сходи и возьми.

Рита. Принеси, сказала!..

Николай (ко всем). Вот на нее находит иногда… (Уходит в дом.)

Салов. Мишуха, давай еще одну лавку к завтрему сделаем. У меня за сараем хорошая тесина валяется.

Михаил. Давайте, Илья Григорьевич.

Михаил и Салов ушли за сарай. Николай выходит из дома, передает Рите книгу и тоже уходит вслед за Михаилом и Саловым. В калитку входит Клава.

Нюра. Клава! Заходи-заходи, вот еще кто здесь! (Показывает на Риту.)

Клава. Рита! (Обнимает ее.)

Рита. С окончанием!

Клава. Да, все. Спасибо. Переехала сейчас Волгу, иду по улочкам – ноги-то родной земли касаются. Ведь каждый забор знаком, каждое дерево, камень. Три года не видела…

Рита. Истрепала ты нервы в Ленинграде.

Клава. Вам это не понять – когда долго родных мест не видишь. Все так дорого, оживает, и так на душе чисто-чисто.

Нюра. Ой, откуда ты сиреневые бусы достала? В Ленинграде купила?

Клава. Это старые, еще от мамы.

Нюра. Клавочка, дай мне их на эти два дня поносить.

Клава. Они же стеклянные, простые.

Нюра. Ну и что, дай.

Клава (снимая бусы). Пожалуйста. (Отдает их Нюре.)

Нюра. Миша пожелал. Говорит: купи сиреневые – надень. А их нету нигде. (Прячет бусы.) Завтра надену – удивится! Сказала ведь, что не достала, голубые купила.

Клава. Не пойдут они тебе, не к лицу.

Нюра. Все равно.

Клава. Отдай лучше обратно.

Нюра. Еще чего, и не думай. (Смеется.) Опять мы трое, как девчонки, вместе. (Клаве.) Слушай, я изменилась?

Клава. Ни капельки. Похорошела разве.

Нюра. Это я от волнения красная. А ты изменилась!

Клава. Старая стала?

Нюра. Нет. Ленинград-то да институт какой-то на тебе отпечаток положили, вроде совсем не наша. Аккуратная такая стала, интеллигентная. И глаза глубокие. Ученость твоя в них так и отражается. Переменилась ты. А я, значит, нет.

Клава. Ты тоже.

Нюра. Ну уж не сахари. Извертелась я в завкоме-то. Тому путевку, этому пособие, там ребенка в детский сад, тут на похороны подавай, пятым квартиру вынь да положь, десятым – муж жену колотит, тридцать пятым – жена от мужа ушла. Помочь-то всем охота, дело все, надо.

Клава. Доброта твоя известна.

Нюра. Ох и не говори. Доброта-то, она тоже – омут. Иногда кажется, и нету во мне доброты, всю вычерпали до дна, до капельки. Собачиться начинаю, как дрянь какая. Самой потом стыдно, а уж удержаться не могу. Человек-то ведь с болью своей к тебе идет, с делом, а возможности-то у меня какие? Я бы ведь всем путевки в Сочи да в Ялты хоть по два раза в году, все того стоят… Работают-то хорошо, трудно. Всем квартиры, всем пособия – да нету. Одному дам, другому отказывать надо. А ведь отказываешь тому, кому тоже позарез. Плачут которые. Я сама с ними сначала ревела, а потом слез уж и нет, кончились. Омужичилась. Идет кто ко мне с просьбой, я уж вся, знаешь, вытянулась, как собака, стойку какую делаю, так уж по мне и видно: не подходи, укушу.

Клава. Больше, наверно, на себя наговариваешь.

Нюра. Сдерживаюсь, конечно, стараюсь не показать… Может, с осени в вечерний техникум поступлю, в текстильный. На фабрику потом в город устроюсь… Ну ладно, чего я вдруг плакаться начала. Ты-то как? Замужем?

Клава. Нет.

Нюра. Что так?

Клава (мягко, растерянно). Не вышло.

Нюра. А был кто?

Клава. Был.

Рита. Они все, парни-то, сволочи.

Нюра. Уж и все!

Рита. Все. Ты на Мишку Заболотного молись. Юродивый он, нетипичный. И то, поди, поглубже копни, тоже дрянь окажется.

Нюра. Злая ты, Ритка, и завистливая.

Рита. А у тебя все замечательные. Счастливенькая!

Нюра. Знаю я, в чем твоя беда. Не любишь ты Николая.

Рита. А ты докажи.

Нюра. Думаю, ты все Юрку Кожина любишь, по нем сохнешь.

Рита. Вспомнила!

Нюра. Настоящая любовь, поди, и не проходит. Так, утихнет разве, но все равно сосет. Уехал он тогда от тебя.

Рита. А я его сама отвадила.

Нюра. Ну уж!.. Он Любочку полюбил, хоть и хромая она.

Рита. Нарожала ему Любочка троих в два приема, пусть радуется!

Нюра. Любит он зато ее.

Рита. Николай меня тоже любит.

Нюра. Боится он тебя.

Рита. А это мне еще больше нравится. Я хочу, чтобы меня боялись.

Нюра. На страхе хорошее не держится.

Рита. Дура ты, в наше время весь мир на страхе держится.

Нюра. И что хорошего?

Рита. Зато здорово.

Клава. По-моему, мир на человеческих надеждах стоит, бьемся за них… а то бы рухнул.

Нюра. Послушай, неужели ты оттого злая, что Юрка Кожин тебя оттолкнул?

Рита. Дура ты, дура!

Нюра (Клаве). Какой мальчишка-то был, помнишь? И по прыжкам в городе первый, и стометровку, и учился-то как! Недаром сейчас уж аспирант. А красавчик-то какой!

Рита. Ну, развела! Никого я не любила и не люблю. Не стоят они того.

Нюра. Слушай, он тебе, наверно, и сейчас по ночам снится, Юрка-то, его во сне видишь?

Рита (кричит). Перестань, блаженная!

Пауза.

Клава. Не надо, Нюра.

Нюра. Риточка, прости меня. Я ведь не думала, что точно-то так говорю.

Рита. Николая я люблю, Николая, поняла? Думаешь, одна ты счастливая? Я, может, счастливее тебя. Я жизнь без прикрас вижу, а ты еще мордой шлепнешься, тогда запоешь, позлей меня будешь. (Ушла в дом.)

Нюра. Я ведь не хотела ее обидеть. Нехорошо… Погоди, да ведь ты еще и Михаила моего не видела.

Клава. Он разве здесь?

Нюра. Здесь. С отцом лавки к завтрему делают. Гостей-то будет!.. (Зовет.) Миша!

Клава. Да не зови ты его.

Нюра. Почему?

Клава. Делом ведь занят.

Нюра. Пусть хоть поздоровается.

Входит Михаил.

Посмотри-ка, кто…

Михаил (подойдя к Клаве). Здравствуй, Клава.

Клава. Здравствуй.

Здороваются.

Михаил. Как живешь?

Клава. Хорошо. А ты?

Михаил. Я тоже хорошо.

В калитку входит Василий. Через плечо у него перевешены связка книг и книжная полка. В одной руке – чемодан, в другой – настольная лампа.

Василий. Приданое прибыло!

Занавес

Действие второе

Тот же двор. Вечер. Еще не совсем темно, но по ходу действия темнеет все сильнее, хотя ночь светлая, а не темная. Все вещи, которые были вынесены из дома, со двора убраны. На окнах дома висят занавески. В доме горит свет. Оттуда доносится стук ножей, тяпок: готовят кушанья к свадьбе. Над столом висит лампочка под абажуром, протянутая на шнуре. От нее падает яркий круг света на стол и скамейки, стоящие вокруг него. Сергеевна сидит в стороне и рубит тяпкой в корыте, Женя и Оля, разложив на столе свою стенгазету, рисуют.

Матвеевна (высовываясь из окна). Сергевна!

Сергеевна. Что?

Матвеевна. Дрожжи-то куда положила?

Сергеевна. На подоконнике, в кухне, в голубой чашке!

Матвеевна. Кончишь рубить – скрикни меня. (Исчезла.)

Оля. Женя, а в кино по-настоящему целуются или так просто?

Женя. Не совсем чтобы по-настоящему, но и не совсем чтобы так.

Оля. Этому делу у вас в институте тоже учат?

Женя. Какому?

Оля. Ну… целоваться.

Женя. Не то чтобы уж специально, но если по ходу отрывка или этюда надо, то конечно.

Оля. А ты целовался?

Женя. Как тебе сказать… (Замялся.)

Оля. Вот так и скажи – целовался?

Женя. Мне, знаешь, один раз попалось задание… ну, по ходу дела надо было…

Оля. И?

Женя. Я ее обнимаю, а у нее губы какой-то лиловой краской намазаны и изо рта табаком несет.

Оля. Ну?

Женя. Еле пригубил. Чудь двойку не поставили. Мутить начало.

Оля. Подумаешь, двойка!

Женя. Так ведь надо. И любить по заказу надо, и ненавидеть, и восторгаться, и подозревать, и отчаиваться, и воровать. Людей ведь играть буду, а в людях все есть.

Оля. Я бы тоже хотела артисткой стать. Переживать, переживать… А артистам много платят?

Из дома выходит Салов.

Салов. Ребятки, помогите-ка студень в погреб снесть.

Женя и Оля идут в дом.

Сергеевна, ты тут никак всплакнула? Молодость, что ли, вспомнила?

Сергеевна. Какую молодость! Лук рублю, проел. Я и сейчас не старая, чего вспоминать-то! Молодость – пустота. Аппетит на жизнь с возрастом приходит. И понимание.

Женя и Оля проносят студень в блюде и в тазу в погреб. Возвращаются к столу. Салов ушел в дом.

Женя. Тут сверху хорошо бы какой-то лозунг написать, вроде «Любовь не картошка, не выбросишь за окошко!».

Оля. Напиши: «Любовь – это все!»

Женя. Юмора нет. А может быть, так, как на заборах пишут да на скамейках ножом вырезают: «Нюра плюс Миша равняется любовь»?

Оля. У меня целая тетрадка есть, я туда из книг, которые читаю, разные мысли про любовь выписываю. Можно выбрать.

Женя. Замечательно! Мы все эти афоризмы вместо передовицы пустим. Где тетрадка?

Оля. Дома.

Женя. Айда!

Женя свернул стенгазету, унес в сарай. Они с Олей ушли.

Сергеевна. Матвевна!

Голос Матвеевны (из дома). Чего-о?

Сергеевна. Порубила, чего еще надоть?

Голос Матвеевны. Капусту!

Сергеевна идет в дом. В калитку входят Василий и пять-шесть мужчи н.

Василий. Тихо… давайте сюда. Вот тут становитесь, у крыльца. Так… (Расставляет всех по местам.) Как только ворота откроют, так и наяривайте. Всю дорогу, что они от ворот к дому пойдут, без передышки играть, ясно?

Голоса. Ясно.

– Да.

– Понятно.

Василий. Слушай дальше. Столы во дворе стоять будут, в доме-то в такую погоду духота, да и тесно. Как первый тост старик Салов Илья-то Григорьевич произнесет – думаю, ненадолго затянет, не на собрании, – так вы туш, одно колено. Не тяните. Выпить-то уж у всех будет чесаться, так что не два раза, не три, а один. Как «горько» крикнут – тоже туш. Тут уж все три раза можно, пока целуются. Так сказать, оживите момент. Ну, и после каждого тоста по одному разку.

Первый музыкант. Вася!

Василий. Ну?

Первый музыкант. А что вначале-то играть будем, марш?

Василий. Можно и марш. Не похоронный, конечно. Это ваше дело, что умеете, то и играйте.

Второй музыкант. У нас в репертуаре больше торжественные собрания и бальные танцы.

Василий. Можно и танцы, вальс или танго. Хорошо бы просто революционное что-нибудь, вроде «Смело мы в бой пойдем» или в этом духе. Позвончей, главное. Оптимизму дайте. Ясно?

Голоса. Понятно.

– Да.

– Ясно.

Василий. Держать в секрете, не трепать! Сюрприз. Все. Ходу давайте!

Первый музыкант. Вася!

Василий. Что тебе?

Первый музыкант. Выпить бы.

Василий. Чего-о?! Завтра налижетесь.

Первый музыкант. Да я говорю – воды бы кружечку, пересохло в горле.

Василий. Воды тебе!.. Давай без анекдотов.

Первый музыкант. Я, знаешь, в самом деле…

Василий. Ходу отсюда, ходу! Не до смеха. (Выпроваживает всех со двора.)

Показался Салов.

Салов. Где молодежь-то вся?

Василий. На берегу костер жечь собираемся.

Салов. А ты что тут?

Василий. Воды попить зашел.

Салов. А-а-а… (Идет в сарай.)

В калитку входит Михаил.

Василий. Ты чего откололся?

Михаил. Нюра послала платок взять, зябко у воды, тянет. Между прочим, Майя туда пришла, тебя, видать, ищет.

Василий. Меня ли! Поди, кого другого уже высматривает.

Михаил ушел в дом. Из сарая с охапкой дров в дом пошел Салов. Михаил снова вышел во двор.

Михаил. А ты что ушел?

Василий. Так, дела мелкие… Ты подберись, Михаил, смотреть на тебя невозможно.

Михаил. Что это?

Василий. Я тебя отродясь таким не видывал.

Михаил. Каким?

Василий. Чего ты там, у себя в мозгах-то своих, со стороны на сторону катаешь? Смотри, выходку какую не сделай.

Михаил молчит.

Поворотов тут нет.

Михаил (смеется). Ты-то поворачиваешь, когда тебе вздумается.

Василий (испугавшись). А ты себя со мной не равняй. Я – это я. Я на тебя, может быть, молюсь за то, что ты не я, понял?

Михаил сел на скамейку.

Неси платок-то. (Подошел к Михаилу, увидел, что у того в руках два платка.) Два взял? Зачем два?

Михаил. Не знаю, какой ей надо.

Василий. Врешь! Один неси. (Вырывает из рук Михаила один платок.) Иди.

Михаил не двигается.

Иди, Мишуха.

Вошел Салов.

Салов. Миша, у тебя рубля три еще не найдется?

Михаил (достает из кармана деньги). Вот как раз трешка есть.

Салов. В аптеку заодно зайду. Мыла куплю духовитого, одеколону для туалета да нашатырного спирту пузырька два, пирамидону еще. (Уходит.)

Михаил. Вася!

Василий. Что?

Михаил (после паузы). Позови сюда Клаву.

Василий. Кого?! Ты что?!

Михаил. Позови.

Василий (решительно). Не позову.

Михаил (после паузы). Васька! Ведь ты единственный человек, с которым я обо всем могу говорить. Могу я с тобой говорить обо всем, совсем обо всем?

Василий (очень робко). Ну, можешь. Только ты не говори, не надо.

Михаил. А я хочу.

Василий. А я слушать не буду!.. Нет, вы, эти самые примерные, которыми нам в глаза-то тычут, всего страшнее. Уж если вы какое колено отмочите, так мы чистыми детьми оказываемся, ангелами. У черта копыта паленым пахнуть начинают.

Михаил. Позови.

Василий. Не позову. Раньше надо было думать. Ты что, разлюбил Нюрку-то начисто?

Михаил. Не знаю я сейчас ничего. Не говори со мной об этом.

Василий. Брось ты это, брось! Это, Миша, тебя запрет дразнит. Нельзя уж ничего сделать, вот ты и бьешься. По себе знаю. Я уж давно решил, что самые большие удовольствия для человека – это удовлетворение, брат, своих пороков, всего, чего нельзя. Точнехонько! Вот тебе нельзя с Клавдией, так тебя и обуревает.

Михаил. Не то говоришь, совсем не то. Я и сам знаю, что назад нельзя, нету ходу… Во мне сейчас какой-то другой человек говорит, не я – вот этот, весь своей жизнью сделанный, – а тот, настоящий. Он, Вася, интереснее меня, глубже в сто раз. Если бы не та война, я бы тот был, другой. Во мне как бы два, понимаешь, человека есть. Ну ладно, не смотри ты на меня как на свихнувшегося. Позови ее, Вася. Я хоть наговорюсь, я хоть все слова скажу. Я же потом их никогда в жизни никому не скажу. Сегодня-то я еще могу.

Василий. Не надо, Миша.

Михаил. Не надо, считаешь? Нельзя мне, да? Да, нельзя. Ох, Васька, Васька… (Мечется.)

Василий. Ладно… Я позову… Мне что…

Михаил (оживленно). Позови, позови!

Василий. Предлог-то какой выдумать?

Михаил. Не знаю, не знаю, сам сочини, сам.

Василий уходит. Из дома выходит Матвеевна.

Матвеевна. Поставили тесто… Вот, Миша, как жизнь-то твоя переворачивается. Это оттого, что ты хороший человек. Хорошего человека судьба пожметь-пожметь да и отпустит, обласкает еще. Покурить у тебя нет?

Михаил. Есть. (Достает папиросы, угощает Матвеевну и закуривает сам.)

Матвеевна. Садись, покурим. (Садится на лавочку.) Хорошо, а?

Михаил. Хорошо.

Матвеевна. Экой ты молчун. А я говорунов люблю, зубочесов. Мой-то трепло страшное. Приучил, видать. Я, знаешь, не могу одна быть, только в коллективе. Когда одна дома остаюсь, страх нападает, пугаюсь. К кому-нибудь иду или к себе зову. Не выдерживаю одиночки.

Голос Сергеевны. Матвевна!

Матвеевна. Аюшки?

Голос Сергеевны. Где провалилась? Картошку чисть!

Матвеевна. Иду-у! Ох, завтра расколюсь! (Ушла.)

Михаил идет к калитке. В это время входят Василий и Клава.

Клава. Иди, Миша, костер уже поджигают. (Василию.) Чего, ты говоришь, срочно делать надо?

Василий молчит.

Михаил. Иди сюда.

Василий пошел к калитке.

Вася, не уходи. Стань у калитки. Если пойдет кто, знак дай.

Василий. Ты что?

Михаил. Стань, говорю. Да не с той стороны, а с этой.

Клава. Что, Миша?

Михаил. Сядь тут.

Садятся у стола.

Василий (идет к столу и вывинчивает лампочку). Неопытность. (Стал у калитки.)

Михаил. Как же так вышло, Клава?

Клава. Да. Прошло мимо, Миша. Мимо прошло. Одна я виновата. И не жалуюсь. Не меня жизнь обидела, а я ее. Понимаю… Свела она нас с тобой и все знаки подала, а я не прислушалась живого голоса. Сама, думаю, по себе… Что мне в нем показалось, не знаю. Ослепил. Разве я могла думать, что такой красивый, такого большого роста может быть таким маленьким…

Михаил. Обидел тебя?

Клава. Разве тем, что сам себя раскрыл… И как только потухло там все, рассеялось, сразу ты опять передо мной встал. Ведь лучше тебя и человека в мире нет. Как я люблю тебя, Миша мой… Не мой, не мой! Ты меня прости за эти слова, некстати они, и нехорошо, знаю. Я бы тебе этого ни за что не сказала, если бы не свадьба твоя завтра. Потом-то уж совсем неприлично мне будет тебе подобное сказать. Я бы и сюда, в наш город, не приехала, если бы мать не заболела. И за Волгу сюда потому не ехала. Если бы Нюра в рядах не встретилась, и не пошла бы. А уж когда она позвала – неловко, думаю. Да и тянуло, тянуло… Я только хочу, чтоб ты простил меня, Миша, если можешь…

Пауза. На заднем плане видны багровые всполохи от костра.

Василий. Костер запалили.

Пауза.

Михаил. Не люблю ведь я ее.

Клава. Не говори! Не говори так!

Михаил. Жалею только. Товарищеской любовью люблю.

Клава. Привыкнешь, Миша, привыкнешь, она хорошая, добрая.

Михаил. Тебя люблю и всегда любил. Привязался я к Нюре, верно, особенно от тоски. Год идет, два, а кругом все: «Чего тянешь?», «Женись», «Не волынь», «Пора». Я ведь и сам подумал: все так и надо, это и есть жизнь, это счастьем и называется, покоем. А то – к тебе – болезнь вроде была, горячка… Какую-то я ошибку сделал. Только ты не думай, женюсь я на ней, верным ей буду на все время.

Клава. Знаю, знаю! Что ты! Назад поворачивать разве можно!

Сидят молча.

Михаил. Сегодня-то ведь я еще совсем свободный человек. Не хочу быть чистым. Можно я тебя поцелую? Один раз, только один раз.

Клава. Да, можно…

Михаил целует Клаву долгим, горячим, влюбленным поцелуем.

Михаил. Ну и все. Теперь я знаю, что это. Ты знаешь, я сам себя сейчас уважаю. Я каким-то вольным себя чувствую. Хорошо свободным быть!.. Уходи… Погоди, еще раз. (Целует долго.) Ну и все, все!.. Еще!

Клава. Нет-нет, милый, не надо!

Михаил. Да-да. Милая ты моя! Ой-ой-ой-ой-ой! В первый раз я живу!

Клава. Уеду я. Клянусь тебе, уеду. Даже знать не будешь где.

Михаил. Да-да… Ну все!.. Иди теперь вниз, к костру. Я тоже приду немного погодя. Иди. (Подходит к Василию.) Иди, Вася.

Василий. Разорви все, Мишка! К чертовой матери разорви!

Михаил. Нельзя, Вася, нельзя, не сходи с ума!

Василий. Миша, разорви! Разорви, Миша!

Из-за сарая появляется Майя.

Майя. Вы что? (Василию.) Я за тобой, паразитом, пошла. Клавку-то, думаю, подцепил, повел. Подошла к забору, прильнула – дух захватило. Вот что детдомовцы-то вытворяют! Совесть-то где у вас, честность? Такого еще за всю жизнь не только не видывала, не слыхивала и не читывала. (Пошла к калитке.)

Василий (преграждая ей путь.) Куда?

Майя. Ну, конец вам будет!

Василий (удерживая Майю). Миша, Клава, ходу давайте на берег к костру, ко всем. Да по одному, а не вместе.

Майя. Пусти! (Хочет вырваться.)

В это время Михаил и Клава уходят в калитку.

Ты думаешь меня силком взять, глотку мне заткнуть!

Василий (отпуская Майю). Давай, Майя, поговорим с тобой.

Майя. Не уговаривай меня, не на такую напал.

Василий (резко). Ну, Майя, говорю прямо: или ты меня имеешь, или все.

Майя. То есть?

Василий. Только пикни, и я тебя на таком расстоянии держать буду, вот как отсюда до Пантусова.

Майя. Что это ты еще, Василий?

Василий. Ну, иди сюда.

Майя (подходя). Что?

Василий обнимает ее.

Не трожь!

Василий. Как хочешь. (Отпускает ее.)

Майя. Ну валяй!

Василий (обнимает Майю). У-у-у, жару-то в тебе сколько…

Майя. Хороша?

Василий. Хороша.

Майя. То-то… Чего днем-то куражился?

Василий. Настроения не было. Да еще ремеслухой попрекнула.

Майя. Сгоряча.

Василий. И шла бы к ученому.

Майя. Ну их, ученый тебя обнимет, замрет и начнет про какую-нибудь кибернетику говорить.

Василий. Рта не разевай, поняла?

Майя. А что это Мишка-то, подлец какой? Все-то его за порядочного считали, даже я. Передовик, тихий!

Василий. Любовь тут.

Майя. Я видела.

Василий. Да не такая, настоящая.

Майя. Какая это?

Василий. Пойдем к костру.

Майя. А чего нам там делать? Пойдем лучше к тому лесочку, побродим.

Василий. Неловко… потом погуляем.

Майя. Свадьба-то будет?

Василий. Будет, будет.

Майя. А то ведь и не потанцуешь… (Обнимает Василия.)

В калитку входит Салов.

Салов. Тьфу, судить надо за такое безобразие.

Майя. Слава богу, у нас в Советском Союзе за любовь не судят. (Ушла с Василием за калитку.)

Салов (зовет). Матвевна, Сергевна!

Входят женщины.

Молодежь-то от костра сюда идет. На стол-то хоть клеенку постелите, поставьте чего пожевать.

Сергеевна. Знамо.

Женщины накрывают стол клеенкой, ставят недорогие конфеты, печенье. Уходят. Салов хочет включить лампочку, которую вывинтил Василий, но лампочка не загорается.

Салов. Испортилась.

Входит Менандр Николаевич.

Менандр Николаевич (отдавая Салову бидон). Получай. Видал моторку-то. Хороша. (Показывая на бидон.) Тут семь вошло, я уж полный налил.

Салов (отдавая Менандру Николаевичу деньги). Это тебе трояк от Николая на пол-литра.

Менандр Николаевич. Спасибочки. (Прячет деньги в карман.) Ну как, управляешься?

Салов. Вроде все нормально идет.

Менандр Николаевич. Один Женька теперь у тебя жеребчиком бегать будет.

Салов. Молодой…

Менандр Николаевич. Точно… Да он в Москве и сам окрутится, тебе только информацию подаст.

Салов. С парнем легче… Ты что долго-то?

Менандр Николаевич. Присел на горе, на лавочку у старого кладбища, да Волгой полюбовался. Текет, милая, с луной играет. Тысячу бы лет на нее глядел без устали. Чем больше гляжу, тем сильней к ней тянет… Умирать буду – спросят: чего, Менандр, напоследок хочешь? Отвечу: на нее взглянуть… Ох, коротка жизнь человеческая!

Салов. Коротка…

Менандр Николаевич. Коротка-то уж ладно, да смысла в ней нет, Илья. Зачем живешь – непонятно.

Салов. Это, Менандр, наверно, и все так считают. Только вслух не говорят, потому – страшно.

Менандр Николаевич. Точно.

Салов. Только если бы был смысл, уж совсем бы глупость была.

Менандр Николаевич. То есть?

Салов. Вот, допустим, мне скажут: живешь ты затем, чтобы улететь на другую солнечную систему… Слыхал про другие-то галактики?

Менандр Николаевич. Так у меня телевизор…

Салов. Ну вот… А я обратно скажу: зачем?.. Да и не хочу на другую, мне тут хорошо, на Волге… Что другое скажут – я опять: зачем?.. И ежели бы этот исходный смысл появился, вот тогда-то уж настоящая бессмысленность и была бы… А тут природа тебе тайну дает – вроде бы намекает про что-то… Говорит: «Живи, мол!» Ты ей: «Заче-ем?» А она тебе так только хитро глазом подмигивает: «Знаю, мол, зачем! На-адоть!..» Тайна – она и обещает что-то, зовет, тянет. Жить-то и охота.

Из-под горы слышны смех и говор приближающейся молодежи.

Менандр Николаевич. Вон молодым-то все, поди, ясней ясного. Забот-то нет…

В калитку с шумом входят Нюра, Михаил, Клава, Рита, Николай, Василий, Майя, Оля, Женя, Тоня, парни и девушки.

Салов. Мишуха, лампочка, видать, перегорела.

Василий. Сейчас поглядим. (Влезает на стол, вывинчивает лампочку.) Волосок стряхнулся.

Все усаживаются вокруг стола. Сало в, который в это время уходит в дом, возвращается с блюдом, ставит его на стол.

Салов. Семянок вам пожарил, грызите.

Все берут семечки, лущат. Кто руками, кто зубами. Пауза. Только шум щелканья семечек. Кто-то ставит на стол патефон, заводит, проигрывает пластинку.

Нюра. Миша, принеси блюдца, а то весь двор заплюем.

Николай. Михаил, не ходи, сегодня она тебе еще не хозяйка.

Михаил встает, идет в дом.

Тоня. Ох, Нюрочка, сидела в девках, сидела, зато самого видного парня выхватила.

Первая девушка. Непьющий, главное. Мой Сенька всем бы хорош, а напьется – скотина скотиной, рожа тряпкой висит.

Вторая девушка. Ну и не выходи за него.

Первая девушка. А где ты тверезого-то отыщешь? Все парни пьют.

Третья девушка. Что парни! Уж и девки начали…

Первый парень. Женька, не слыхал в Москве – не собираются указ издать, чтоб народ пить бросил?

Второй парень. Как пить дать!

Первый парень. Проблема номер один.

Хохочут.

Третий парень. Нну, артист!..

Входит Михаил. Расставляет блюдца по столу. В них все бросают шелуху.

Второй парень. Петя, поставь-ка там пластиночку. Нюрочка, вызываю…

Нюра и парень танцуют.

Тоня. Ну, Нюра, счастье тебе прямо таланту прибавило.

Николай. Клавдия, если уж ты там, в Ленинграде, не совсем обынтеллигентилась, давай! Раньше-то выхаживала.

Клава. Я уж забыла…

Нюра. Не тоскуй, Клавочка, не могу сегодня грустных видеть… Найдем мы тебе жениха – хорошего, нашего, заволжского…

Василий (тихо, Клавдии). Виду не показывай… Ну, пошла!.. (Взял гитару, подыгрывает.)

Клава танцует, стараясь быть как можно веселее. В это время Майя что-то поспешно шепчет на ухо Николаю. Николай подошел к Василию и вырвал у него гитару, остановил патефон. Музыка оборвалась. Пляска кончилась.

Николай (сдерживаясь). Будет на сегодня…

Нюра. Что ты, Коля, еще посидим часок.

Николай. Поздно… Клавдии вон за Волгу ехать надо. Паром скоро ходить перестанет.

Василий. Так вы ее на своей моторке докатите.

Николай. А я на моторке всех-то не вожу… (Михаилу.) Чего вскочил, Мишуха?.. Завтра работать с утра, по домам, товарищи, по домам!..

Рита. Что ты затеял, Николай?

Николай. Я, как старший брат, о свадьбе беспокоюсь. Чтобы люди-то не усталые были, не сонные. А то выпьют по маленькой, их и развезет – весело ли будет… До свидания, товарищи, до завтра… отдыхайте.

Нюра. Клавочка, завтра пораньше приходи…

Все расходятся.

Николай. Мишуха, останься, я с тобой за бензонасос не расплатился.

Михаил. Да ни к чему это, Николай Ильич, пустяковое дело…

Николай. Пригодится тебе теперь в хозяйстве.

Михаил. Не возьму…

Василий. Пошли, Миша!

Николай. Не пойдет он… И ты подожди.

Майя. Счастливочко!

Николай. Задержись, Майя, на пять минут. А ты, Нюра, поди пока в дом.

Нюра. Что это у тебя вдруг секрет объявился?

Николай. Поди-поди… Сюрприз некоторый.

Нюра (смеясь). Что это уж выдумали… Рита, пойдем со мной.

Рита и Нюра уходят в дом. Остались Николай, Майя, Василий, Михаил. Майя хочет улизнуть.

Николай. Я просил, Майя!

Майя. Да что же вы делаете, Николай Ильич! Я же вам под страшным секретом выдала…

Василий. Вон оно что!..

Николай. А я таких секретов не люблю, Мухина…

Майя. Бросит меня теперь Вася, бросит! Он же запретил мне…

Николай. Не бросит. Не где-нибудь живет, чтобы безобразия разводить… найдем управу.

Василий. Вы уж страху на меня не нагоняйте…

Майя. Васенька!

Василий. Кот тебе теперь на крыше Васенька, туда полезай!

Майя. Николай Ильич!

Николай (Василию). Ты не выставляйся, Василий, и так уж больно на виду. Норму бы лучше давал, чем с девки на девку скакать… Раньше по сто сорок, по сто шестьдесят бывало, а теперь еле сто тянешь. Сто-то пять с уговорами… Девки-то, видать, из тебя силы вытянули.

Василий. Девки?.. Девки, Николай Ильич, они, напротив, силы придают!.. Норму! Перевыполнял я на сто шестьдесят… было. А потом мне эти сто шестьдесят нормой сделали. Что это такое, а?..

Николай. Ладно, на эту тему мы с тобой побеседуем. Вон у тебя какой образ мыслей, Михаил!

Михаил. Что?

Николай. Правду Мухина сказала, будто ты Клавку Камаеву только что на этой лавке тискал?

Майя. Да не видела я ничего, не видела, пошутила!..

Михаил. Я?.. Т… т… т…

Николай. Ну-ну, разродись, косноязычный!.. Иди, Майя, теперь уж мне все ясно.

Майя. Вася!

Василий. Не произноси!..

Майя. За что же вы меня, Николай Ильич, предали?!

Николай. Серьезными словами бросаешься, Мухина. Иди…

Майя ушла.

Стыд-то есть?.. Ты же передовой, вожак до некоторой степени. По тебе, может, простой народ равняется – пример вроде. А ты что?.. Молчишь, молчун?.. Смотри! (Взял бидон с белилами, который стоял в стороне. Ходит по двору.) Честности в вас, молодых, мало, скромности… И нашел когда! В канун свадьбы… потерпеть не мог… Ох, еще работы с вами – невпроворот… Василия это на тебя влияние. Его повадки… (Василию.) Правду про тебя Мухина шепнула, что ты Михаилу свадьбу предлагал поломать?

Василий. Так ведь вы, Николай Ильич, в этом деле одну сторону видите.

Николай. Ты моей точке зрения оценку не давай, не спрашиваю… Ответь на вопрос: предлагал?

Василий. Вам как – правду говорить или посмеяться?

Николай. Предлагал?!

Василий. Ну, предлагал. А толку что?

Николай. Да-да… Мосты строим, Волгу в магистраль превращаем, дома, экскаваторы… а человеком мало занимаемся, мало… Да для такой образины, как ты, персональный дворец построй, всего дай ему вволю – и жратвы, и ширпотреба, – все равно по всем углам пакостить будет… Все ему чего-то еще хочется, чего-то еще, чего-то еще!.. Строй с вами… (Василию.) После свадьбы чтобы ноги твоей не было в этом доме, слышишь?.. А тебе, Михаил, вот что скажу… Не марай кодекс, ясно? Ты думаешь, его зачем по всем стенкам развешивают? Не телевизор мне тебе подарить надо было, а именно его в рамке, чтобы ты на самом видном месте его повесил… Словом, смотри! Выкинешь фокус, всю твою жизнь переломаю, да так, что до самой смерти волком выть будешь. (Ушел в дом.)

Василий. Что молчишь?.. Вот они как доброту-то твою оборачивают, видел, а?.. (Замечает, что Михаил не может говорить.) Ну успокойся, не обращай ты на этого паразита внимания… Ну скажи что-нибудь…

Михаил молчит.

Ну, Мишуха…

Михаил (с трудом). Ч-ч-что?..

Василий. Слушай, поговори ты с Нюркой обо всем откровенно. Она вроде на других баб не похожа – может, поймет.

Михаил. Нельзя.

Василий. Да, напялил ты на себя свою честность и тащишь, как черепаха свою костяшку… Отложи хоть свадьбу-то, не руби под корень в такой-то ситуации.

Михаил. Как же я отложу?.. Как?

Василий. Заболей, что ли.

Михаил. Да нельзя же, нельзя!.. Ты что – уж ничего не соображаешь, что ли. Должен я жениться на Нюре, завтра же должен, завтра!.. Откладывай не откладывай…

Василий. Перед кем должен?

Михаил. Да перед всеми людьми должен, соображай… Перед Нюрой в первую очередь, перед самим собой… Что же я за человек буду, если откажусь от нее?

Василий. Что ты за человек будешь? Да уж хуже-то, чем сейчас есть, и не будешь!.. Порядочным выглядеть хочешь – вон ведь что в тебе сидит. А на самом деле ты подлец, да еще какой! Только в разные наряды разряженный… «Должен»! Этот милый твой долг – что он есть? Перед кем? Так, перед всякими там условностями. А главный-то долг у человека перед кем? Перед природой, вот что… И не честный ты человек, а выдуманный… выдуманный ты человек, точно… Ты вот тут обещался мне откровенно говорить. Ну и скажи.

Михаил. Что?

Василий. Любишь ты Клавдию?

Михаил. Да ведь знаешь, чего спрашиваешь.

Василий. Безумно?

Михаил молчит.

Теперь ответь: любишь ты Нюрку?

Михаил. Так ведь не в любви тут совсем дело…

Василий. Любишь ты Нюрку?

Михаил. Я уже говорил: другой ее любовью люблю…

Василий (зло). Всемирной, что ли, человеческой?..

Михаил (кричит). Да, да! Ведь человек же она!

Василий. Так человеческой-то любовью мы всех любить обязаны. Так и в Библии записано. А Нюрку ты в жены берешь. Тут от тебя другая любовь требуется, особая. Ты со своей человеческой-то любовью и женился бы на всех девках, что без парней голодными рыщут… Да как же ты, не любя Нюрку, в жены ее берешь? Это как у вас, порядочных, называется? Честность?.. Миша, женишься ты на ней, – значит, всю свою жизнь под топор кладешь… уж захлопнется тогда за тобой все… и не жди ничего… А ведь таким, как я тебя сейчас с Клавдией видел, я раньше и не знал тебя. Ведь осветился ты весь… ведь и голос у тебя другой был, и лицо… Ведь друг ты мне, Миша, а не так просто – знакомый человек… Давай за Волгу сейчас перемахнем, в город. Ты хоть поговори с Клавдией не по-воровски, спокойно. Она, мне помнится, на улице Семашко живет… Ее-то со своей честностью уж, как скотину какую, и в счет не считаешь. Ведь она не спит сейчас… ведь она о тебе думает, плачет, поди… Любит тебя.

Михаил. Не поеду я, не поеду! Незачем!.. Да и паром уже, поди, не ходит.

Василий. На лодке перемахнем.

На крыльце появляется Нюра.

Нюра (растерянно). Миша, что это там Николай сплетни про тебя какие плетет?..

Голос Николая. Михаи-ил!

Нюра. Правда это?..

Голос Николая. Михаи-ил!

Михаил. Я тебе, Нюра, все обещаю сказать… (Уходит в дом.)

Нюра (бросаясь к Василию). Вася! Как же это? Ведь свадьба скоро… Что же это выходит?.. Разве я что-нибудь сделала?! Обнимал он ее тут? Обнимал?.. Ты мне все скажи… ты видел… знаешь… Не хочет он идти, что ли? Да ведь он же говорил, обещал…

Василий. Пойдет он, пойдет. Что ты как полоумная-то сделалась…

Нюра. Пойдет?

Василий. Пойдет.

Нюра. Ну и все!.. Ну и хорошо!.. Это он так, поди, шутя обнимал, баловался только, дурил… А Майе уже и показалось… Дура она набитая… и пошла языком звонить… Противно как…

Василий. Нюра!

Нюра. Что, Вася?

Василий. Я к тебе как к человеку обращаюсь.

Нюра. Ну?..

Василий. Только ты спокойно меня слушай, собери мозги…

Нюра. Ну?..

Василий. Если ты человек, Нюра, отпусти Михаила.

Нюра. Куда?

Василий. Совсем отпусти. Сними с него обещание, освободи.

Нюра. Чего?! Значит, в самом деле у него?! От тебя он этой заразе переменчивой научился! Бабник ты, бык племенной, пакостник!

Василий. Меня кроши сколько угодно, ко мне не пристанет… Ты о Михаиле подумай, если уж на самом деле он тебе дорог. О жизни его… Что он видел? Счастья-то ведь настоящего каждый человек ждет. А что у него было? Ведь он сегодня вот тут, на этой лавочке, слезы лил… Понимаешь ли ты это, чтобы такой литой парень, как Мишка Заболотный, слезу выпустил… не удержал? Значит, уж боль-то сверх горла шла… Да когда его в детдоме распроклятая Софья Павловна при всех порола за то, что Степка лишнюю булочку сожрал, а она думала, что это Мишка, а потом в чулан заперла, где его чуть крысы не сожрали, – он и то рта не раскрыл… не то что слезы не выпустил. Только с тех пор заикаться стал, особенно когда при нем что несправедливое творят… А лет так около четырнадцати пермские парни – человек шесть – били его за то, что он от них какую-то девчонку защитил… один оборонялся. Кровь уж из него идет, губа рассажена, один глаз оплыл, из-за уха хлещет – какой-то паразит, видать, железяку ему туда воткнул… ты, поди, и шрама-то за ухом у него не замечала, – а он бьется с ними и молчит, молчит и бьется… Хорошо, я сам увидел, подлетел. Ох и рвали же мы их вдвоем-то на куски!.. А уж когда мы на плотине работали, авария произошла, обвал случился…

Нюра. Что ты из меня жалость-то вытягиваешь?! Что ты от меня хочешь-то?! Адвокат ты распроклятый!.. (Вдруг.) Я-то, думаешь, чурка осиновая, пень, табуретка кухонная? (Заревела.)

Василий подходит к Нюре.

Иди ты к черту, проклятый! На-ка, выкуси!.. Не отдам его, слышишь?! И не помышляй!.. Да я весь поселок подыму!.. И Николай не позволит, и я сама!.. Нюрка добрая, Нюрка сделает!.. Не добрая я! К черту вас!.. Я вам позлее Ритки буду!.. Что стоишь, что зенки-то свои поганые вылупил?.. Уходи отсюда, к черту уходи!.. К чертовой матери!.. (Вдруг налетела на Василия и изо всех сил бьет его кулаками.)

Василий (отбежав к калитке). Осатанела… Да разве кто из вас о Мишке подумает… Все о себе, о себе каждый… Кулаки внутренние!.. Ладно, крутите его, перевязывайте! Никто из вас не любит его, вот что! Зверюги!! (Ушел.)

На крыльце появилась Рита.

Нюра. Риточка! (Бросилась к ней.) Ведь на самом деле у них, на самом деле! Горит он там, Васька проклятый сказал, огнем горит… Нет уж, он пойдет, нет уж, не отдам его!.. Да что это на свете-то творится!.. (Плачет.)

Рита (обняв Нюру). Ну, отложи пока свадьбу на два-три дня… все за это время выяснится, уляжется…

Нюра. Как это – отложи?.. Еще чего!.. Да скорей бы эта ночь проклятая прошла, скорей бы уж мы расписались!

Рита. Нюрочка, а вдруг он на самом деле… Может, он в себе ту любовь таил, настоящую…

Нюра. Да мне-то что! Что мне до этого! Там она с каким-то парнем путалась – сорвалось, так сюда пожаловала, на худой конец моего Михаила подцепить захотела… Гадина она, тварь! Нет, уж не будет этого!.. И любит Михаил меня, любит. Три года со мной одной ходит… Что ему ее-то любить!.. Меня он любит. Я знаю! Меня!..

Рита. Ну посиди со мной тут, посиди иди…

Нюра подошла к Рите и села на лавочку. Рита обняла ее. Пауза.

Пойдет он, ты, Нюра, не беспокойся.

Нюра. Пойдет?

Рита. Пойдет.

Нюра. Васька-то мне тоже это сказал, слово в слово – пойдет…

Рита. Ну и хорошо.

Нюра. Такой у меня праздник на душе был… Ох!..

Пауза.

Рита. Ты меня сегодня Юрой Кожиным попрекнула, помнишь?

Нюра. Не подумала я… нехорошо вышло.

Рита. Не он разлюбил меня, а я его оттолкнула, силой. В лицо ему плюнула, а он мне руки целовал и плакал. Уж только когда за Николая вышла, уехал.

Нюра. Зачем же ты так?

Рита. Помнишь, когда мы еще в школе учились, твой день рождения отмечали? Шестнадцать лет тебе исполнилось… завтра-то как раз десять лет тому будет… Проводил меня Юра до дому, и так мы с ним тогда хорошо у калитки стояли. Вот на этом моя настоящая-то жизнь и оборвалась.

Нюра. А что случилось?

Рита. Проводил он меня, ушел. Ведь и не целовались мы с ним еще… А я не пошла домой. Так мне хорошо было, так внутри пелось. Пошла я по-над Волгой-то к роще. Светать уж начало, розоветь. Вижу, Николай ваш на обрыве сидит. Я к нему подошла… Знала, что он в меня влюблен был, и от этого мне тоже гордо было. Он ведь уж тогда в техникуме на последнем курсе учился… особым мне, десятикласснице-то, казался – и взрослым и недосягаемым в чем-то… Ну, подошла я к нему. Мне от моей любви к Юре всех любить хотелось, всем верила и во все… не то что теперь… Обрадовался он, сильно обрадовался. Пошли мы по роще… А ведь мы тогда, на рождении-то на твоем, вино пили – портвейн да еще настойку смородиновую. Я тот день из минуты в минуту во всех подробностях помню… Тоже от глупой храбрости да от счастья много пила. Мне уж и без вина-то море по колено было – от одной уверенности в жизни… а от вина-то к рассвету совсем шальная стала… развезло, сама не своя… Как уж тогда все это вышло – не хочу говорить… Он-то, может быть, меньше виноват, хотя, дурак, старше меня был, мог бы соображать. Да ничего он не мог, животное этакое!.. Я одна виновата… Мне все Юра перед глазами представлялся… Ну а с утра-то, как проснулась, новая у меня жизнь началась… и по сегодняшний день идет… Юрка-то, бедный, понять не мог, что я на него кидаться стала и с Николаем ходить… А уж что у меня в душе творилось, как я себя душила и казнила… А потом выяснилось – беременная я… Николай-то ваш, как узнал, испугался. Трус он ужасный, жалкий даже… В загс потянул, с перепугу-то… Он ведь меня не настоящей любовью любил, хотелось ему меня, ну и все… И сейчас он меня совсем не любит, боится только. Боится, что убить могу… Убить-то, конечно, не убью, но так мне его иногда отдубасить хочется… Я уж его раза два по морде съезживала… Терпит. После битья-то еще льстивее становится… Есть у него там какая-то женщина… табельщица, кажется… А мне все равно. Так, пугаю его иногда, когда злоба душит. А так – все равно… На работе, конечно, забываюсь, дышу еще, да и то! У всех жизнь нормально идет, смех, дети как дети, мужья… Не могу переносить! Я и на свадьбу твою не потому идти не хотела, что Николай уезжает, – не едет он никуда, это я ему выдумала, чтоб не идти. А теперь приду.

Нюра. Будет свадьба-то? Будет?

Рита. Конечно.

Нюра. Так что же ты тут мне свое-то рассказываешь? Зачем? Мне уж сейчас твоего-то не надо, мне своего хватает…

Рита (грустно). Это я тебе мосточек кладу – через пропасть-то эту.

Нюра. Какой еще мосточек?

Рита. Будь осторожна, Нюра, в ложь не полети… Во лжи жить – все равно что в вонючей яме.

Нюра. Чего ж ты-то тогда от Николая не уходишь?

Рита. Сил нет. Вовремя не оторвешь – так и тянешь.

Нюра. Да ведь любит меня Михаил, любит!.. Что вы тут мне в уши-то жужжите…

Входит Николай.

Николай. Пойдем, Риточка!.. Анна, не переживай, плюнь.

Нюра. Вещи он сюда уже перевез.

Николай. Не нервничай, говорю. Пусть он и не пикнет. Я, может, завтра по такому случаю от командировки освобожусь, попрошу горком.

Рита. Да не ври ты, я уже сказала.

Николай (смеется). Жена!.. Это, знаешь, после партийного руководства вторая сила… Мы тебя в обиду не дадим. (Подходит к сестре, целует ее.) Спи спокойно, полный порядок будет… Риточка, идем.

Рита (целуя Нюру). Приеду завтра.

Николай (зовет). Отец, мы отчаливаем!

Салов появился на крыльце.

Пока!

Салов. До свидания!

Рита. До свидания, Илья Григорьевич.

Рита и Николай ушли. Салов долго смотрит на дочь.

Салов. А я тебе к завтрему тоже подарок приготовил, шкатулочку на базаре купил… ловко сделана… Я поговорил там с Михаилом… он ничего… не обидит. А у мужчин это, Нюрок, бывает… заход вроде… на время… у некоторых.

На крыльцо вышел Михаил.

Мишуха, ты приходи завтра пораньше, лавку доделаем.

Михаил. Хорошо.

Салов. Ночь-то какая!.. Чистая!

Михаил. Да.

Салов. Пойду на дежурство… пора собираться. (Ушел в дом.)

Нюра (подбежав к Михаилу). Мишенька, уедем мы, забудешь ты эту проклятую… Ведь меня ты любишь, меня! Меня? Да?

Михаил. Тебя.

Нюра. Ну вот видишь, видишь!.. Все устроится… Я по завкомовским-то делам когда бегаю, мирю кого – вижу, устраивается… Сидоровы в прошлом году уж как рассорились, насмерть, кажется… Побежала я к нему сперва. Потом к ней… Потом опять к нему… Уж и сама думать стала, что ничего не получится… А ведь вышло… рады они теперь… радехоньки… вышло… Мишенька мой!.. Да неужели все на свете так переменчиво!.. (Обняла его, прильнула.)

Михаил (тоже обнял ее, как ребенка). Поженимся мы, Нюра, завтра, ведь я не отрекаюсь.

Нюра. Точно? Точно?

Михаил. Т-точно…

Нюра. Ну и хорошо, ну и спасибо тебе… Оставайся у нас ночевать.

Михаил. Я уж в общежитие… Ты не бойся, я не сбегу… человек ты мой хороший! (Целует ее в голову.)

Нюра. Любишь ты ее, скажи? Любишь?

Михаил молчит.

Ну не буду, не буду… Ну и что? Пройдет все, вот увидишь, пройдет, забудется… Ну уходи!

Стоят молча.

Дай я тебя поцелую. (Целует Михаила долгим, жарким поцелуем.) Иди.

Михаил уходит. Хлопнула калитка. Нюра села на лавку. Из дома вышел Салов. Он в ватнике, в руках узелок – видимо, пища.

Салов. Ушел?

Нюра кивает головой. Салов идет к калитке.

Как Матвевна и Сергевна уйдут, запри калитку.

Нюра. Женьки еще нет.

Салов. Жди теперь! Через забор перелезет… Спать иди… постарайся… а то лицо мятое будет…

Салов ушел. Нюра неподвижно сидит на лавочке. Слышно, как идет колесный пароход, шлепая плицами по воде. Он дает короткие тревожные гудки.

Из дома выходят Матвеевна и Сергеевна.

Матвеевна. До завтра, Нюрок.

Нюра. До свидания.

Матвеевна. С капустой пироги особливо хорошо удались. Да и все складно получается.

Снова тревожные гудки парохода.

Нюра. Что это как пароход-то раскричался…

Матвеевна. Лодку, поди, предупреждает. Безобразничают… Поперек едут – под самый нос режут… Спешат все… доспешатся… Будь здорова!

Нюра. До свидания.

Женщины ушли. Снова пароход дает короткие тревожные гудки.

Да не кричи ты, не кричи!..

Занавес

Действие третье

Та же декорация. День. Двор чисто убран. Сооружен длинный стол, накрытый скатертями и уже частично уставленный едой и напитками. По забору и крыльцу развешаны цветы живые и искусственные. На ступени крыльца брошена матерчатая дорожка.

Сергеевна и Матвеевна продолжают накрывать на стол, бегая то в дом, то в погреб с кушаньями. Тоня украшает наличники окон полотенцами и цветами.

В калитку входит Майя.

Майя. Ух, разрисовали! Где они?

Тоня. Уже в загс пошли.

Майя. Поплелся, значит, голубчик!

Тоня. А ты как думала?

Майя. Испугался, конечно. Ты слыхала, он с Васькой ночью на ту сторону в лодке катал.

Тоня (она все знает). Хватит брехать-то.

Майя. Люди видели. Вернулся-то на рассвете.

Тоня. Помогай лучше. Скоро придут…

Майя (помогает украшать двор). Закрутил! Клавдя-то не показывалась?

Тоня. Нет.

Майя. Уж, поди, хватит стыда не появляться. Еще погоди, по дороге какое-нибудь колено отмочит… Не дойдя до загса, сбежит. Они, детдомовские, без узды.

Тоня. Будет каркать-то, ворона!

Майя. Увидишь! Барахлишко-то свое он сюда из общежития перетащил?

Тоня. Еще вчера все принес… кроме постели.

Майя. Вон как! Самое-то главное, значит, там оставил.

Тоня. Подумаешь, тюфяк да подушка!

Майя. Хитер!.. А я на Ваську жалобу сочиняю. Аморальный тип, пусть судят.

Тоня. Разлюбила?

Майя. Чего любить-то, раз ушел. Хорош, конечно, но гад.

Тоня. Замуж пора тебе всерьез. Отец у тебя такой уважаемый, завод-то как поднял – на весь Союз! Голова! А ты? Плачут они, поди, с матерью от такого твоего поведения…

Майя. Да разве они молодежь понимают!.. Они всё свои принципы в нос тычут!.. Всё понять не могут, что их век кончился, другой идет. Не хочу я половыми вопросами мучиться, без них дел хватает.

Тоня. Тьфу!

Майя. Плюйся не плюйся, к тому идет – к свободе! Старики повымрут, наши порядки будут, увидишь.

Входят Женя и Оля, они вносят газету, разворачивают ее и пришпиливают на заборе.

Вон молодежь поддержит да еще разовьет… Ишь, что выдумали – стенгазету. (Подходит, читает.) «Любви все возрасты покорны». Пушкин. Не возражаем, пусть всем достанется… «Любить – значит жить жизнью того, кого любишь». Толстой… Однобоко, старик, узко – о себе думать тоже не мешает… «Невесело на свете жить, коль сердцу некого любить». Шевченко… В точку попал, в яблочко!.. «Никто не принуждается к заключению брака, но всякий должен быть принужден подчиняться законам брака, раз он вступил в брак». Карл Маркс… Отжило, милый!.. «В душе померк бы день и тьма настала б вновь, когда бы из нее изгнали мы любовь. Лишь тот блаженство знал, кто страстью сердце нежил. Тот, кто не знал любви, тот все равно что не жил»… Это другое дело. Кто это высказался? Мольер… Приветик!..

В калитку вошли Салов и Менандр Николаевич. Они быстро пересекли двор и скрылись в доме.

Старик-то, как сыч… и не глядит. Поджилки, поди, трясутся. (Читает дальше.) «Если… ты любишь, не вызывая взаимности, то есть если твоя любовь не порождает взаимной любви, если ты своим жизненным проявлением в качестве любящего человека не делаешь себя человеком любимым, то твоя любовь бессильна…» Карл Маркс… Хватит уж Марксом-то пугать!.. «У любви, как у пташки, крылья, законов всех она сильней». Кармен. Сразу видно, своя баба!

На крыльцо вышла Сергеевна.

Сергеевна. Девочки, помощь требуется!

Тоня. Идем, Майя.

Тоня и Майя ушли.

Оля. Как ты думаешь, понравится им?

Женя. Надеюсь.

Из дома выходят Салов и Менандр Николаеви ч.

Менандр Николаевич. Женька, Ольга, добегите-ка до загсу… чего они там застряли? Да когда обратно пойдут, знак дайте.

Оля и Женя ушли.

Да сядь ты, не суетись… Уж пошли, уж распишутся… Чего нервенный-то такой?

Салов. Скоблит по сердцу…

Менандр Николаевич. Чего?

Салов. Веселья нет… радости.

Менандр Николаевич. Это тревога звонит… Принесут справку с печатью, и отойдет.

Салов (подсел к Менандру Николаевичу). У меня, Менандр, у самого в этом вопросе уверенности нет. Честное ли дело идет или наоборот?

Менандр Николаевич. То есть?

Салов. Ну что, бестолковый ты или души нет?

Менандр Николаевич. Была вроде.

Салов. Была!..

Менандр Николаевич. Понял… Тут, Илья, все ясно, двух суждений нет… Ты от своей жены не бегал.

Салов. Я не в пример. Я свою Александру Ивановну одну любил…

Менандр Николаевич. Вот видишь…

Салов. Погоди… Я, говорю, свою Александру Ивановну одну любил, всегда. А что, думал, если мне вдруг при живой жене другая полюбится? Что делать стану? Боялся я этого случая. Не выпал он мне, слава тебе господи!.. Я за себя ручаться не мог, горячий мужчина был… кругом примеров-то множество. Видел я, как люди мучаются этим самым делом… О тех, у кого ветер в таких случаях, о тех не говорю: кобельки, и ничего больше – вошки да блошки… А для кого бедой такое дело оборачивалось, горем… Какой тебе тут природа диктант дает, какую подсказку шепчет, и не знаешь. С одной стороны, порядок, условие, так сказать, такое, договор, его соблюдать необходимо, а с другой…

Менандр Николаевич. К чему это, значит, ты клонишь?

Салов. Вот я и думаю, дело ли Михаил делает, что идет…

Менандр Николаевич. Ты что? Что ме-лешь-то!

Салов. Это я так, отвлеченно говорю, вообще…

Менандр Николаевич. Когда дело до жизни доходит, Илья, философию надо бросать: она что – игра ума, и только.

Салов. Это конечно…

Менандр Николаевич. Да ежели свадьба расстроится – что поднимется-то, чуешь?

Салов. Даже и вообразить нельзя всего шуму-то разного.

Менандр Николаевич. То-то. Ведь закон промеж людей тоже не зря устанавливается.

Салов. Закон, Менандр, порой людям тогда нужен, когда они не знают, где правда. Условие они тогда такое заключают между собой. Временное. До выяснения сути… Вот, к примеру, есть закон – чужого не брать. Вор, ежели взял. А ведь где-то, в высших-то, так сказать, порядках, чужого-то и нет и своего нет… Общее все. Как та губисполкомовская моторка, о которой ты мне вчера напомнил… Конечно, рад я, что Нюрка наконец мужа нашла… И Михаил распишется… Он воли-то себе не даст. Он с детских лет привык себя в руках держать… дисциплину знает… Да какая у них жизнь будет?.. Впереди-то что им маячит?.. Тут вопрос!..

Менандр Николаевич. Вперед-то, Илья, ни один человек не знает. Предполагает только… Привыкнут друг к другу, обтерпятся… и пойдет.

Входят музыканты, которых приводил Василий. В руках у них сверкающие инструменты.

Салов. Вам что, товарищи?

Первый музыкант. Василий Заболотный прислал – играть.

Менандр Николаевич. Вон как… с музыкой, значит.

Салов. Не чересчур ли уж?..

Первый музыкант. В самый раз, Илья Григорьевич, – свадьба! Перезнакомьтесь. (Представляет музыкантов.) Гусев Семен, фрезеровщик… Репочкин Федор Федорович, старший технолог, Лапкин Трофим Константинович, конструктор… Это Вовка Пузин, ремесленное кончает… Товарища Харитонова, поди, знаете, бухгалтер ваш, зарплату вам насчитывает.

Салов (здоровается со всеми). Да еще рано, нету их.

Первый музыкант. А мы – позицию занять… Вот тут нам указано… Становитесь, товарищи.

Музыканты становятся у крыльца. Двор наполняется народом. Некоторые принесли подарки, отдают Салову. Тот складывает их на верстаке. Тут и свертки, и букеты, и вазы, и бутылки шампанского, и подушка, и абажур, и коробки конфет, и этажерка, и духи, и всякая всячина. Все здороваются с Саловым. Часть гостей знает о последних событиях в доме Салова, остальные пришли как на самую счастливую свадьбу, ничего не подозревая. Общий гомон.

Салов и Менандр Николаевич ушли в дом. Возникают следующие реплики:

– Чин чином все разукрасили.

– Люблю свадьбы – счастьем пахнет.

– Пошел Мишка-то, железный!

– Другой бы и хвостом вильнул, не посмотрел бы.

– Точно.

– А куда ему деться было? У всех на виду. Откажись – кончилась бы его карьера.

– Из комсомола вышибли бы.

– С чего это?

– В два счета!

– Я бы первый голосовал, хоть и жалко.

– И глупо!

– Да, тут уж податься некуда, хошь не хошь.

– Пусть он ее любит, ничего, золото она, наша Нюрочка.

– Это точно.

– Нюрка хорошая.

– Слюбятся.

– Газету-то какую выдумали, смех!

– Стол богатый.

– Начисто, поди, выложились.

– Пара-то какая замечательная: что он, что она – счастливые!

– Сурьезные оба.

– Чего-то не по себе мне.

– Брось, весело будет.

– Мой графин с краю поставили – не кокнули бы. (Переставляет графин, на его место ставит другой.)

– А моего тебе, значит, не жалко! (Переставляет. Ставит на его место бутылку.)

– Тут поскорей выпить надо, сразу все в норму войдет.

– Цветов-то, цветов! На такую свадьбу и поменьше бы можно.

– А Клавка, гадюка, носа-то не кажет.

– Еще бы!

– Неужели он ночью к ней в город ездил?

– Ну и что?

– Васька сказал – побродили они коло ее дома, и все. Она и не вышла.

– Верь Ваське!

– У-у, вороны, слетелись смотреть, как на утопленника.

– А верно, почему это народ на всякие несчастья смотреть бежит? Машина кого задавит – бегут, утопленник – бегут. А уж если пожар – полгорода мчит!

– Интересно… событие.

– Обогащение ума.

– Помню, когда первый аэроплан прилетел, все высыпали, хоть по квартирам шарь.

– Раньше воров меньше было.

– Так раньше у нас в поселке полторы тыщи людей жило, а теперь за десяток перевалило.

– И что?

– На душу-то населения воров меньше будет – вот что!

– Точно.

– Ишь ты, ловко! Радио, поди, не выключаешь.

– Молодежь нынче вольности много берет.

– И не говори! Моя штаны надеть хотела, как мужик, на свадьбу-то.

– В Москве, говорят, женщины прямо по главным улицам в штанах ходят.

– А милиции приказ дали – стрелять без предупреждения.

– Ну уж не ври. Забирают просто и бьют.

– Будет вам молоть-то!

– А узкие брюки молодежь у эпохи выторговала. Носют.

– Потому время теперь такое… Раньше-то – у-у! – дали бы им жару!

– «Раньшего» тебе захотелось!

– Не то чтобы… но для порядку.

– Катись ты со своим «раньше»!.. Восемь лет я его зазря из котелка хлебал.

Вбегают Оля и Женя.

Оля и Женя (наперебой). Все!.. Расписались!.. Идут! Идут!

Они снимают перекладину с ворот, распахивают их. Все замерли. В ворота рука об руку идут Нюра и Михаил, молодые муж и жена. Сзади – Василий и другие. Лица Нюры и Михаила каменные. На мгновение они остановились, войдя во двор.

Салов. В дом войдите сперва, а потом уж к столу.

Михаил повел Нюру. Грянул оркестр какой-то душещипательный вальс-марш вроде «Дунайских волн». Михаил ведет Нюру в дом. Следом за ними идут Салов, Николай, Рита, Женя. Все замерли, впились глазами в молодых. Когда молодые скрылись в доме, музыка умолкла и снова возникли реплики:

– Ну, слава тебе господи, все хорошо вышло.

– Чего хорошего-то?

– Зато порядок.

– Платье-то как идет к ней.

– Оно всем пойдет.

– Ни кровинки в лице-то у нее.

– Страху-то натерпелась.

– Выпить бы уж скорей!

– Только это и знаешь!

– Пойдут дети, дела… и забудется.

– Что забудется-то?

– Все.

– Вот то-то и оно!

– Эх, жизня, жизня…

Василий (злобно). Радуйтесь, радуйтесь, свадьба!!! (Вдруг выкидывает несколько плясовых колен.) Э-эха! Э-эх! Весело, свадьба! (Танцует.)

Гости совсем притихли. Из дома выходят Нюра, Михаил, Салов, Никола й, Рита, Женя, и всех как прорвало:

– Поздравляем!

– Счастливо жить!

– За стол, за стол!

– Нюрочка, какая же ты красавица!

– Миша, поздравляем!

– Здорово все вышло!

– К столу, к столу!

– Наливай живей, наливай!

– Садитесь, товарищи, садитесь! Ура! Ура!

Все шумно рассаживаются за стол. Налили рюмки, стопки. Салов встал, поднял рюмку. Все умолкли.

Салов. Ну… вот… мечтала моя Александра Ивановна о твоем счастье, Нюрок… думала она об этом дне… да рано ушла… не дождалась… Живите дружно… уступайте друг дружке… Это необходимо… Чужую волю не гнетите, без воли человеку дышать трудно… Жизнь не в жизнь… уступайте. Ну, счастья вам…

Оркестр грянул туш. Все пьют. Выпили – зашумели.

– По второй наливай, по второй!

Шум. Налили по второй. Чей-то голос выкрикнул: «Горько!» – и как по команде все наперебой закричали: «Горько!», «Горько!», «Горько!». Молодые встают для традиционного поцелуя. Михаил приподнимает вуаль с лица Нюры, берет жену за руки и притягивает к себе. Оркестранты взяли на изготовку инструменты.

Нюра (слегка сопротивляясь, тихо). Не надо.

Реплики.

– Ишь ты!

– Застыдилась!

– Целуй ее, Миша! Целуй!

– Бери!

– Горько! Горько!

Михаил берет Нюру за плечи и приближает к себе.

Нюра (с криком). Не хочу! (Выскакивает из-за стола и бежит в дом.)

Гости тоже повскакали со своих мест, смеются.

Реплики.

– Ишь ты, что выдумала!

– Проворная какая!

– Засиделась в девках-то!

– Туго.

– Силком ее, Миша, бери! Силком!

– Ай да Нюрочка!

– Лови ее, лови! Лови!

Несколько человек бегут в дом и под общий смех вытаскивают Нюру из дома. Держат ее за руки. Нюра хочет вырваться, но не может, даже покраснела от натуги.

– Вот она!

– Бери ее, Миша!

– Целуй!

Общий крик: «Горько!!!» Михаил неуверенно идет к Нюре.

Нюра (кричит). Не хочу!!

Все вдруг утихли, поняли, что это не привередничанье, не шутка, не игра.

Мишенька!.. Не хочу!.. Люблю тебя, Миша!! Не могу твою свободу брать… Не хочу!.. Что же это мы делаем?!.

Майя. Чего ты несешь-то, полоумная?

Нюра (не слушая, со слезами). Я еще ночью все поняла, когда одна во дворе сидела… Все ясно было… Говорят, утро вечера мудреней… Выгодней, может, а не мудреней. В тишине-то чистые мысли идут… ясные… верные… А утром подумала: нет, мой он, мой!.. Только загадала: как распишется – какие у него глаза будут, увижу… Видела, как ты свой смертный-то приговор подписывал… и глаза у тебя совсем спокойные стали, ровные… Люблю же ведь я тебя, Мишенька! Тебя люблю, не себя…

Майя. Да ты опомнись… что город-то говорить будет!..

Нюра. Ну уж если я все это пережить собираюсь, то город как-нибудь переживет!

Василий. Нюра!.. Нюрочка!.. Нюра!!!

Майя. Об отце, об отце-то подумай!

Салов. Говори, Нюрок, говори.

Нюра. Иди, Миша, иди!.. Миша мой! Не могу! (Снимает фату. Кричит.) Отпускаю!!

Оркестр вдруг грянул туш. Кто-то замахал на оркестрантов руками, но дирижер неистово взмахивает руками, и туш гремит два, три и четыре раза. На звуках оркестра идет занавес.

Занавес

1963

С вечера до полудня

Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Жарков Андрей Трофимович, 62 лет.

Ким – его сын, 41 года.

Нина – его дочь, 30 лет.

Альберт – сын Кима, 16 лет.

Алла Васильевна – бывшая жена Кима, 40 лет.

Егорьев Константин Федорович – друг Жаркова, 52 лет.

Лева Груздев – молодой ученый, 31 года.

Действие первое

На сцене три комнаты. Слева – комната Жаркова, справа – комната Кима и Альберта, в центре – столовая. Это квартира в высотном доме на площади Восстания в Москве. Через раскрытую балконную дверь видно только голубое чистое небо, и это заставляет нас предполагать, что квартира высоко.

Все члены семьи – в центральной комнате. На диване – Альберт. Глубоко утонув в мягком кресле и вытянув длинные ноги, сидит Ким. За столом – Нина, а напротив нее глава дома – Жарков Андрей Трофимович. Перед ним листы рукописи, он читает.

Жарков. «…Казалось, никто никогда не увидит голубого неба и сверкающего солнца. Дожди, дожди! Они заливали котлованы, хлестали в лица строителям. Набухли не только ватники, штаны и рубахи – набухли глаза и души. И все же люди сооружали из бревен с набитыми тесинами гигантские сани и волоком, сначала в гору, а потом по размытой жидкой грязи бывшего поля, тащили огромные маховики, трубы, чугунные корпуса машин. Когда-то изготовленные на заводах, вылизанные до блеска, опоясанные красной каемочкой масляной краски, свежие и нарядные, теперь они, облепленные грязью, выглядели в лучшем случае давным-давно отработанным хламом».

Жарков хотел перевести дух, и вдруг в наступившей тишине явственно послышалось мерное посапывание спящего человека. У всех вытянулись шеи – внимание на Кима. Это спал он.

Нина. Ким!

Ответа нет.

Альберт (вскочил и подбежал к отцу). Папа!

Ким не просыпается.

(Трясет его за плечи.) Папа!

Ким открывает глаза, осматривается, понимает случившееся, но решительно не знает, что сказать в сложившейся ситуации. Жарков неторопливо собирает листы рукописи, однако он нервничает, и часть листов валится на пол. Альберт подбегает, подбирает их, отдает деду. Жарков собрал листы, пошел в кабинет. Долгая пауза.

Ким. Как это я… Устал на тренировке…

Нина, Альберт ничего ему не ответили.

Ты говорила – хлеба надо купить, я сбегаю. (Нашел авоську, взял из буфета деньги, пошел, но остановился. Сыну, показывая на двери кабинета.) Пойди постарайся отрегулировать. (Ушел.)

Альберт пошел к кабинету деда, постоял у дверей, раздумывая – войти или нет. Решился, вошел.

Жарков. Я бы попросил не мешать.

Альберт. Дед, ты не очень переживай… Отец пришел с тренировки…

Жарков. Выйди, я работаю.

Альберт помялся у двери и вышел в центральную комнату.

Альберт. Не контактуется.

Нина. Давай потихоньку ужин налаживать.

Альберт пошел на кухню, вернулся в фартуке, с кастрюлей и картошкой, которую он стал чистить на краю стола.

(Придвинула к себе работу, пишет.) Как по-испански «вмещать», не помнишь?

Альберт. Вмещать? (Задумывается.) По-моему, контенер.

Нина. Мне надо не по-твоему, а на самом деле. (Встала, идет к книжной полке.)

Альберт. Сиди, достану.

Нина. Ну-ну, хватит из меня инвалида делать.

Альберт. Смотри!

Нина. Смотрю! (Взяла с книжной полки словарь, листает страницы.) Кон… контенер… Надо же, точно! Башенция у тебя!

Альберт. Гений! Задача решалась несложно: если по-французски контенир, по-английски – контейн, то ихний суффикс «эр» – и готово! Кстати, и наш контейнер из этой компании.

Жарков переходит из своей комнаты в центральную.

Жарков. Егорьев как провалился…

Нина. Может, заболел.

Жарков (подошел к окну, смотрит на улицу). Еще один дом жгут. Вчера нарочно подошел поближе – чудесные доски, балки. Дерево сухое, выстоявшееся, лет семьдесят, поди, сохло. Пустили бы в дело. Хоть на те же рамы. Нет, давай, ребята, одним махом пали!

Альберт. Дед, экономически выгодней жечь.

Жарков (подошел к внуку, потрепал его по голове). Все вы теперь знаете… Как дела, домохозяйка? Лето идет, а ты в Москве пылишься. Чего в лагерь не захотел?

Альберт. Надоело: подъем, зарядка… ста-а-новись!

Жарков. Нет в тебе духа коллективизма. Я себя в молодости в одиночку и не помню.

Альберт. Папа хотел в Прибалтику путевки достать.

Жарков. Странно. Сказал – приду завтра, а скоро неделя этому завтра.

Нина. Позвони.

Жарков. У них в новом доме телефон еще не поставили.

Нина. Тогда съезди.

Жарков. Чего я поеду, – может, он просто не хочет. На аркане потяну, что ли.

Нина. Тогда жди.

Жарков (продолжая смотреть в окно). Здорово огонь жрет… Сквер, что ли, будет?

Нина. Наверное.

Жарков. Москва как на дрожжах поднимается. (Ушел.)

Альберт. Слушай, Нина, дед на самом деле писатель?

Нина. А кто же?

Альберт. Ты знаешь, у меня всегда странное чувство. Для меня писатели только те, которые умерли, а которые живут – как будто они еще не писатели.

Нина. А кто же?

Альберт. Так… люди.

Нина. По-твоему, чтобы стать писателем, помереть надо?

Альберт. Не знаю. Может быть.

Нина. Слушай: практический совет. Ты вчера вечером на девятом этаже торчал со своей девчонкой и прочее.

Альберт. Донесли?

Нина. Там телекамеру установили, по четвертой программе показывают. Мой совет: на четырнадцатом есть закуток, превосходный излишек архитектуры, совершенно необитаемый остров. (Берет пачку сигарет, шарит в ней пальцами. Сигарет не оказалось.) Поди стрельни у отца.

Альберт идет в кабинет.

В кабинете

Альберт. Ниночке – сосочку.

Жарков. На! (Отдает начатую пачку.) Отдай все, у меня еще есть…

Альберт. Дед, а мне понравилось, что ты читал.

Жарков. Не будь лживым.

Альберт. Видал? (Кладет в рот шарик от настольного тенниса, будто глотает его, а потом вынимает из уха. Уходит.)

В центральной комнате

Альберт (отдает тетке сигареты.) Держи. Жалко деда.

Нина. Рассосется…

Звонок в дверь. Альберт идет открывать. Из прихожей вскоре слышится его голос и еще чей-то мужской. Альберт возвращается, за ним – Лева Груздев, мужчина лет тридцати, в меру толстый, в меру худой, в меру элегантен, в меру скромно одет.

Лева (улыбаясь). Пустите?

Нина (опомнившись). Батюшки! Явился все-таки.

Лева (продолжая улыбаться). Что значит – все-таки?

Нина. Все-таки девять лет.

Лева (подходя, здоровается). Здравствуй, Нина.

Чувствуется их неловкость.

Нина (встала). Здравствуй, Лева. Это Альберт, сын Кима.

Лева. Батюшки! Батюшки! Я тебя помню – ты в первый класс собирался.

Нина (Альберту). Узнаешь Леву Груздева?

Альберт. Батюшки! Батюшки! Совсем нет.

Все смеются неловким смехом, когда еще не установились контакты.

Нина. Какой ты респектабельный.

Голос Жаркова. Кто пришел?

Нина. Не отгадаешь. Выйди полюбуйся.

Входит Жарков.

Лева. Здравствуйте, Андрей Трофимович, это я, Лева Груздев.

Жарков (вспомнив). Ух, пропавшая грамота! (Здоровается.) Рад, рад. Откуда?

Лева. Из-под Новосибирска. Есть там один городок…

Жарков. Слыхал, слыхал.

Лева. Тружусь на благо человечества.

Жарков. Давно в Москве?

Лева. Утром приехал. Толкался-толкался по гостиницам, пока ничего. Попозднее в «Киевской» обещали. Гуляю, думаю, дай зайду, авось не забыли.

Жарков. Не забыли. Туз?

Лева. Самое большее – валет.

Жарков. И это подходяще для твоего возраста. Оставайся ужинать. У нас просто. Потом поболтаем, заходи в кабинет.

Лева. Спасибо.

Жарков ушел в кабинет.

Как его успехи?

Нина. Переменно.

Лева. А Валентина Семеновна как?

Нина. Мама умерла в прошлом году.

Лева. Да что ты! Ай-яй-яй! (И почти без перехода.) Я всего на два-три дня в командировку.

Звонок телефона.

Жарков (быстро взял трубку). Вас слушают… Сейчас. Альберт, тебя к телефону!

Альберт (взял трубку второго аппарата в столовой). Алло!

Жарков трубку положил.

Алло!.. Да… Здравствуйте… Спасибо… Да, могу сейчас… Спасибо. (Положил трубку.) От мамы посылка.

Нина. Кто привез?

Альберт. Дроздовы.

Нина. В отпуск приехали?

Альберт. Я не знаю. (Снял фартук, пошел на кухню.) Дед, я картошку поставил, присмотри!

Лева. Представь, забыл, как зовут его мать.

Нина. Алла.

Лева. Да-да, Алла Васильевна. Она что – на юге?

Нина. Очень на юге. В Бразилии.

Лева. Батюшки! Как ее туда занесло?

Возвращается Альберт.

Нина. Купи заодно корму на ужин.

Альберт. Чего?

Нина. Чего-нибудь выдающегося, у нас гость.

Альберт достает из ящика буфета деньги.

Лева. Хотел тебе цветов купить, да побоялся…

Нина. Почему?

Лева. Вдруг, думаю, ты меня этими цветами и по носу… (Смеется.)

Вдруг за окном раздался странный крик.

(Испуганно.) Что это?

Альберт. Режут кого-нибудь на улице.

Крик повторяется.

Лева. Серьезно?

Нина. Серьезно! Душат, возможно. (Смеется вместе с Альбертом.)

Альберт. У нас же зоопарк под окнами. Вон… (Показал на улицу.)

Лева (подходит к окну). Да-да, я и забыл. Неужели все та же птица?

Нина. Может быть, та же, может – ее дети, может – новую привезли.

Лева. Надо будет выбраться полюбоваться зверушками. Давно не видел. Хороши, помню.

Альберт. А я зверей в зоопарке не люблю. И в цирке тоже. В них достоинства нет. Виляют хвостами и ждут своего куска мяса, или рыбы, или еще чего. Смотреть противно.

Лева. Что сделаешь – неволя!

Альберт. Вот когда они кричат, особенно, знаете, по утрам, часов в пять, когда просыпаются. Охают, стонут. Им, наверное, за ночь наснятся их джунгли, саванны, прерии, и они ревут во все глотки. Вот крики эти я люблю. В них есть что-то жуткое, зато настоящее… Я ушел. (Уходит.)

Лева. Умен.

Нина. Все они в этом возрасте выставляются.

Лева. Главная игрушка в доме?

Нина. Есть грех.

Лева. Заметил.

Нина. А как же! Лучик света в полутемном царстве.

Лева. А по какому случаю Алла Васильевна в Бразилии?

Нина. Она ушла от Кима, давно.

Лева. Смотри, какие перемены. А парнишка, значит, у вас?

Нина. Не будет же она его таскать по свету. Да и Ким не отдал бы.

Лева. Он где?

Нина. Ким? Должен сейчас прийти, за хлебом выбежал.

Лева. Где работает?

Нина. На Стадионе юных пионеров, тренер по легкой атлетике. (Закуривает. Замечает взгляд Левы.) Дымлю Лева, дымлю.

Лева. Да, теперь все женщины курят.

Нина. Вот и я не хочу отставать от моды.

Лева (осматривает комнату). Как-то у вас по-другому.

Нина. Запустение. Мне самой иногда кажется – из какого-нибудь угла выйдет привидение и скажет: «Приветик!»

Лева. А что так?

Нина. Течение времени.

Лева. А именно?

Нина. Да и без мамы совсем кавардак. Как ни странно, именно на ней держалась гармония дома. Теперь всё мужики делают. Я помощница липовая. Работают они добросовестно, но топорно. Почин положил Алька. Проснулись мы утром после маминых похорон. Собрались вот у этого стола, моргаем глазами, Алька – на кухню. Смотрим – чайник несет, хлеб, масло, кашу сварил. Они там от школы в походах, видать, наловчились. Ну, и как-то склеил. (Оглядела стены.) А ремонт… Квартира огромная. То заняться некому, то деньги куда-то уплывают. Что улыбаешься? Думаешь, известный писатель, по колено в деньгах ходит. А у него – забыли, когда в последний раз что-нибудь выходило… Пенсия, правда, солидная. Ким, да и я к тому же… Но живем безалаберно. Отец как был со своими размашками, так и остался. Иногда без копья сидим, а попроси у него кто в долг – вон часы со стены снимет, продаст и виду не покажет. Наоборот, шикарным жестом проделает… А точнее – всем все равно. Тьфу, черт, что это я заныла!

Лева. Раньше я проходил мимо вашего дома, задирал голову, мне казалось – в этом доме живут самые счастливые люди. Только счастливые.

Нина. Как же! Вселяли-то сюда кого! Когда узнавали, что я живу в высотном, менялось отношение. Непременно думали – чья-нибудь дочка.

Лева. Ты и есть дочка известного писателя.

Нина. У Ильфа в записных книжках удачно сказано: «Очень известный в прошлом году писатель».

Звонок в прихожей.

Открой, пожалуйста.

Лева идет открывать. Возвращается с Егорьевым.

Егорьев. Здравствуйте, Нина Андреевна!

Нина. Слава богу, объявились! И очень кстати. Отец без вас все комнаты из угла в угол перемерил.

Егорьев. В Кострому уезжал.

Нина. Познакомьтесь. Бывший друг моего бывшего детства Лева Груздев.

Лева (здороваясь). Очень приятно.

Егорьев. Егорьев Константин Федорович.

Нина (зовет). Папа, Константин Федорович пришел.

Но Жарков в своем кабинете нарочито уткнулся в рукопись.

Папа!

Егорьев. Ничего, я пройду к нему. (Уходит в кабинет.)

В кабинете

Егорьев. Здравствуйте, Андрей Трофимович.

Жарков (обиженно и как будто не ожидал Егорьева). А-а-а! Урвал все-таки между делом.

Егорьев. Срочно укатить пришлось.

Жарков. А то, может, надоел? Ты не стесняйся. Я в своей жизни обузой никому не был и быть не позволю. Неохота – отчаливай.

Егорьев. Извините, не мог предупредить. Срочно вызвали, ночным выехал.

Жарков. Ничего-ничего, мы привышные. В этом же доме: раньше, бывало, иду – чуть не в пояс гнутся, смотреть противно. А теперь нос воротят, будто не замечают.

Егорьев. Экспертиза требовалась, меня и послали.

Жарков. Шваль – она себя в любую погоду показывает, как болячка.

Егорьев. На шваль и обижаться не следует.

Жарков. Это говорить легко. Велика ли вошь, а кусает.

Егорьев. Как дела?

Жарков. Дела идут – контора пишет.

Егорьев. Закончили?

Жарков. В общих чертах… Есть время или куда галопом?

Егорьев. Есть-есть, абсолютно некуда спешить.

Жарков. Тогда садись.

Егорьев садится в кресло.

(Садится к столу, пододвигает рукопись, раскрывает листы.) Набирайся терпения, страдай.

В то время как он пододвигал рукопись и находил нужное для чтения место –

В центральной комнате

Лева. Кто-то из новых знакомых?

Нина. Наоборот, очень старый. Еще когда отец работал на строительстве, встречались. В тридцатых. Потом потерялись, а не так давно встретились снова. Константин Федорович – специалист в области синтетических стройматериалов, крупнейший.

Лева. Шишка?

Нина. Агромадная.

В кабинете

Жарков (читает). «Зима пятьдесят девятого была некрепкая, развалистая, и даже в декабре переходить реку по льду было небезопасно. А уж чтобы пустить грузовой транспорт, и речи быть не могло. Строительство начало лихорадить…»

Свет в кабинете Жаркова гаснет.

В центральной комнате

Нина. Тянет, значит, на место преступления?

Лева. Ну вот…

Нина. Ладно-ладно, не буду смущать. Зашел – и спасибо. Молодец. И не пугайся.

Лева. Чего?

Нина. Мужики избегают баб, от которых смываются.

Лева (показывая на листы бумаги на столе). Работа?

Нина. Да. Числюсь инженером в Институте стали и сплавов, а фактически переводчик. Переучилась. Заочно Иняз кончила. (Взяла в руки журнал, показала.) Вот перевожу дискуссию по поводу – какой способ производства стали дешевле: кислородно-конверторный или мартеновский.

Лева (будто заинтересованно). И какой же?

Нина. Откуда я знаю! Весь мир об этом спорит… Видишь, обратно к жизни приобщаюсь. Не бывать бы счастью…

Лева. Самочувствие как?

Нина. Вполне. Говорят, вот-вот – и хоть снова по горам. Ты это дело забросил?

Лева. Ничуть. Нынче маленькой компанией на Ала-Тау собираемся.

Нина. Завидую.

Лева. Ты еще дешево отделалась, Нина. Вспомни Вовку.

Нина. Верно. Такой увалень был, и на тебе – бросился, дурачина, за мной.

Лева. Мы все бросились. А его как-то вынесло вперед… Ты, конечно, не думай, он не из-за тебя погиб. Такой же несчастный случай…

Нина. А может, из-за меня? Он все исподлобья на меня посматривал. Чудной был парень… А ты? Интересно работаешь?

Лева. Сверх! Чудом попал в самый интересный отдел. Везет.

Нина. Везение, Лева, ни при чем, ты способный.

Лева. А там нельзя быть неспособным, Нина. Там такие волшебные условия. И атмосфера… какая атмосфера! Дружная, веселая! Потом – общая обстановка исключительная. Все с нами считаются. Ну, ты понимаешь, у нас не трикотажная фабрика, не кондитерская. Сама понимаешь, какое к нам отношение. Доверяют почти абсолютно. Материально вполне хорошо. Квартирные условия тоже подходящие. Ясли там всякие, садики, детишек мамы-папы хотят – видят, хотят – нет. Парки. Даже свой театр есть. Да-да, настоящий театр, профессиональный. И играют не какие-нибудь примитивки – у нас, знаешь, объяснять прописи некому, все образованные, – а только самые отборные, больше комедии. Мы, люди серьезные, посмеяться любим. Иногда какую-нибудь интеллектуальную затребуем, чтобы потом в перерывах мозги на отвлеченные темы друг дружке об зубы почесать. А главное – люди, Нина, какие у нас люди – один к одному!

Нина. Рай?

Лева. Вроде. Сейчас здесь, в Москве, иду по улицам и думаю: господи, разве это город? Бегут, толкаются, прямо под красным светом между машинами шныряют, милиционер свистит. Какие-то за чем-то очереди, шум, гам.

Нина. А меня когда из Евпатории в Москву привезли, я этот шум-гам как музыку слушала. Видать, насквозь москвичка.

Лева. А я, очевидно, ренегат. Мне везде хорошо, где мне хорошо. (Смеется.) Каждый раз, как из Москвы возвращаюсь, нарадоваться не могу.

Нина. В Москве часто бываешь?

Лева. Стараюсь реже. (Вдруг понял, о чем подумала Нина.) Я не заходил к тебе, потому что…

Нина. Ладно-ладно, не разводи патоку. Я же тебе говорю – рада.

Лева. Искренне?

Нина. А я давно разучилась притворяться.

Шум в прихожей.

Лева. Кто-то пришел.

Нина. Это свой. У всех ключи есть.

Входит Ким. В руках у него сетка с хлебом.

Лева. Здравствуйте, Ким.

Ким. А-а-а… (Быстро оглядел Леву с головы до ног.) Здравствуйте, Лев. (Сестре.) Как отец?

Нина. Оттаивает.

Ким. Я хлеба на два дня купил.

Лева. Давно вас не видел, Ким.

Ким. Как раз столько же, сколько и я тебя.

Лева. Как жизнь?

Ким. Отлично.

Лева. Как работа?

Ким. Лучше всех.

Звонок телефона.

Нина (взяла трубку). Алло! Да, дома… Пожалуйста. Тебя, Ким.

Ким (беря трубку). Слушаю… А! Здравствуй, Боря… Завтра нет, выходной… Побегай один… Да не перебивай… Не жила нужна… Технику отрабатывай, технику. Будь здоров. (Положил трубку. Сестре.) Шкет у меня один сегодня отличился, стометровку за десять и пять прошел.

Нина. Случай?

Ким. Думаю, нет. Великолепные ноги.

Лева (шутливо). А голова?

Ким. Одним – голова, другим – руки, третьим – ноги. Для разнообразия в природе. А то представь: кругом одни умные головы, ни одного дурака. И посмеяться не над кем. (Ушел к себе.)

Лева (глядя вслед Киму). Как постарел… Ему сколько?

Нина. Сорок один.

Лева. На все пятьдесят потянет.

Нина. Неужели? А я и не замечаю.

Лева. И сердит.

Нина. Это он давно такой.

Лева. Понимаю.

Нина. Не только оттого, что Алла сбежала. Знаешь, когда спортивные звезды восходят, все видят, приветливо машут ладошками, а когда закатываются… Кто замечает? Только самые близкие.

Лева. Он, по-моему, на звезду так и не вытянул.

Нина. Чуть-чуть.

Лева. Чуть-чуть, Ниночка, это и есть в науке решение проблемы. Нет чуть-чуть – и ничего нет.

Ким вдруг вскочил, пошел в центральную комнату.

Ким. Альберт где?

Нина. Ушел.

Ким. Вижу, что ушел. Куда?

Нина. К Дроздовым. Посылка пришла.

Ким. Опять эта особа выставляется. Напиши ты ей, что я не хочу этих ее паршивых посылок.

Нина. Возьми и напиши.

Ким. Парень растет нормальным. Так ей надо яд в него вливать, яд.

Нина. Подумаешь, какое-то там барахлишко…

Ким (Леве). Ты представляешь – видимо, и Нина тебе уже сказала: мы с Аллой – пшик! – в разные стороны. Она где-то там, у черта на рогах. Ты скажи объективно: шестнадцатилетнему парню, когда и сознание, и вкусы, и все так нестойко и восприимчиво, она шлет оттуда какие-то пестрые куртки, рубашки, пластинки с этой психической музыкой…

Нина. И что особенного?

Ким. А они, молодые, клюют. Клюют на пластинки, на галстуки, на рубашки. И их – раз, подсекли и тянут к себе, тянут. Они же не понимают. А она-то должна понимать. Не маленькая, должна. Какая бы ни была женщина, элементарные вещи должна соображать. Как была без одного винтика, так и осталась. Попугай! Попугай! Хочешь, я тебе ее портрет покажу?

Лева. Да.

Ким. Оттуда прислала. Очень ее выражает, очень!

Лева. Ким, мне кажется, вы преувеличиваете. Мать – ей хочется.

Ким. Надо думать не о том, что ей хочется, мало ли чего ей хочется, а что ему полезно или вредно. Я знаю, чего ей хочется.

Лева. Чего?

Ким. Хочется перед мальчишкой выглядеть шикарно. Вот, мол, я какая, вот, мол, мы какие там заграничные! Она же его манит. Я знаю, манит, манит. Всадница! (Леве.) Хочешь послушать эту музыку? (Побежал в свою комнату.) Сейчас я тебе доставлю удовольствие. (Налаживает проигрыватель.) Узнаешь ее вкус. Наслаждайся, это сногсшибательно! Она тут вся со всеми потрохами!

Музыка. Ким усилил звук, и она гремит, сотрясая стены.

В кабинете

Жарков (читает, стараясь перекричать музыку). «Зина стремительно помчалась к прорабу и, задыхаясь от бега, от ветра, а главное, от охватывающего ее волнения, еле слышно прошептала потрескавшимися губами: „Петр Степанович, идите в четвертый барак, идите, там…“» (Разъяренный, вскочил, вошел в центральную комнату. Еле сдерживаясь.) Кто это развлекается?

Нина. Ким демонстрирует пластинки.

Жарков вошел в комнату Кима, сорвал мембрану с пластинки. Тишина.

Жарков. Приспичило?

Ким. Я хотел…

Жарков (передразнивая). Многого ты в жизни хотел, хотило! (Ушел и, проходя через центральную комнату, мягко пояснил.) Мешает работать. (Прошел в кабинет.) Извини, Константин Федорович.

Егорьев. Ничего-ничего. Я понимаю.

Жарков. Возьму чуток выше.

Егорьев. Как вам удобно.

Жарков. Немного осталось, потерпи.

Егорьев. Какой вы…

Жарков читает тот же отрывок. Свет в кабинете гаснет.

В центральной комнате

Входит виноватый Ким.

Лева. Музыка действительно впечатляющая.

Ким (сестре). У отца есть, что ли, кто?

Нина. Константин Федорович приехал.

Ким. Что ж ты не сказала?

Лева. Вы хотели показать портрет Аллы Васильевны.

Ким. Потом…

Лева. Поссорились?

Ким. Это я виноват. Писательское самолюбие зацепил.

Нина. Будет-будет… Ты сам что сегодня, особенно не в своих?

Ким. Тренера Антонова, моего учителя, – помнишь? На хозяйственную работу перевели. Лицо у него было… Эх! Видела бы ты…

Лева. Ким, хозяйственная работа тоже работа.

Ким (смотрит на Леву долго, колюче). Конечно. Ты, наверное, кандидат наук?

Лева. Да.

Ким. К докторской подбираешься?

Лева. Делаю поползновение.

Ким. Скоро?

Лева. На будущий год надеюсь осилить.

Ким. Всадник, наверное? (Ушел к себе, лег на диван.)

Лева. Всадник – это означает что-то оскорбительное?

Нина. Чепуха! Выдумки его нездоровой фантазии.

Лева. Что делать с обиженными судьбой?

Нина. Всех вешать. На свете должны жить только удачливые, верно?

Лева (смеется). Желательно.

Нина. Вообще-то, на стадионе мальчишки его обожают, и, очевидно, взаимно.

Лева. А Алла Васильевна бывает здесь?

Нина. Раз в году. Но сюда не заходит и Альберта не видит. Ким, когда узнает, что она едет, берет отпуск и уезжает с Альбертом то на Кавказ, то на Байкал, туристами ходят. Нынче на август взял в Прибалтику. Она в августе собирается.

Лева. Боится – мальчишка уйдет к матери?

Нина. Альберт вырос – паспорт нынче получил… Уйти не уйдет, а побаиваемся – приедет, поманит…

Лева. От такого, знаешь, и может…

Нина. Нет, не думаю.

Лева. Там – Бразилия.

Нина. А тут – мы. Он дом любит… Кстати, а твои где?

Лева. Со мной, на полном обеспечении.

Нина. Не жалуются?

Лева. Нет резона.

Нина. Слушай, ты разродись, произнеси главное. Женат?

Лева. Нет.

Нина. Вона!.. И не был?

Лева. Не был.

Нина. Стрекозлом, что ли, скачешь?

Лева. Не женат, но без пяти минут.

Нина. А!.. Ко мне забежал взять отпущение грехов перед свадьбой?

Лева. Ну, если хочешь…

Нина. Чего хочу?

Лева. Ну, так говорится… Все-таки есть на душе камень…

Нина. Ты совестливый. Другие столько этих камней таскают – каждый по дюжине, а бегают как миленькие, будто порожняком.

Лева. Это верно.

Нина. Жених должен быть чистым. Про невесту раньше, говорят, пели: грядет голубица. А про жениха – грядет голубец, что ли? Хотя нет, голубец – это пищепродукт. Голубок!

Лева. Ты здесь тоже стала немножко раздражительной.

Нина. У нас не рай, – это точно.

Лева (взглянув на часы). Извини, пожалуйста, можно я позвоню в гостиницу, узнаю, как с номером, просили в это время позвонить.

Нина. Давай. (Пододвинула к Леве телефон.)

Лева. Где-то у меня записан номер администратора.

Пока он ищет номер телефона и неоднократно набирает его, так как абонент, видимо, занят, действие переходит в кабинет.

В кабинете

Жарков (читает). «В черной непроглядной ночи огни казались особенно крупными и яркими. Зина любовалась ими, ловила чутким ухом знакомый шум, и ей казалось, будто огромное живое существо дышит в этом бескрайнем пространстве, дышит глубоко, ритмично, и это существо было их общее, выстраданное нелегкими долгими месяцами дитя. Оно появилось на свет, существовало, жило». Все. Не заснул?

Егорьев. Нет.

Жарков. И это лестно.

Егорьев. С вами что-то произошло в эти дни, Андрей Трофимович?

Жарков. Ровнешенько ничего. С чего это тебе померещилось?

Егорьев. Какая-то чрезмерная чувствительность. Мне показалось…

Жарков. Раньше говаривали: кажется – перекрестись.

В центральной комнате

Лева. Занято.

Нина. Набирай без передышки.

В кабинете

Жарков. Ну, валяй, одним махом, не деликатничай. Мы, писатели, народ привышный, рубленый.

Егорьев. По-моему, очень неплохо.

Жарков. Хорошо или неплохо?

Егорьев. Странно вы иногда умеете переворачивать смысл.

Жарков. А я писатель, глаз у меня сквозной, на кривой козе не объедешь. Дрянь, значит, писанина?

Егорьев. Почему дрянь?

Жарков. Вот я и спрашиваю – почему?

Егорьев. Видите, у Тургенева…

Жарков. Я не Тургенев, не Лев Толстой, не Антон Павлович, – это мы уговоримся заранее, Константин Федорович.

Егорьев. Тогда я не знаю, как подойти к разбору вашего произведения. Я вас люблю и уважаю и не хочу сравнивать с теми писателями, которых не люблю, не уважаю и которых вообще за писателей не считаю. Разумеется, я плохой ценитель, Андрей Трофимович. Вероятно, у вас в Союзе писателей…

Жарков. У нас в Союзе писателей каждый свой взгляд норовит навязать. Мне нужно мнение читателя, а не писателя.

Егорьев. И читатели разные бывают. Одни любят литературу попроще, другие – осложненную, а у иных эстетическое развитие столь невысоко, что они не могут провести грани между художественной литературой и нелитературой.

Жарков. Писаниной?

Егорьев. Вроде.

Жарков. Мои опусы из этого разряда?

Егорьев. Нет.

Жарков. Да! А я вот что вам скажу, Константин Федорович. Пренебрегать читателем, у которого вкус еще не до того развит, чтобы Марселем Прустом или Кафкой упиваться, тоже негоже. Ему, чтобы ваших рябчиков с душком расчухать, через эту самую «нелитературу» пройти надобно. На чем русский народ учился, когда при дворе уже Руссо и Вольтера почитывали, а? На лубках, на самых примитивных, на похабных даже… Я свое место понимаю, но и то, что тут накалякано, тоже не последнее дело.

Егорьев. Ну что же, «ты сам свой высший суд, всех строже оценить сумеешь ты свой труд».

Жарков. Не надо, Константин Федорович, Пушкину за спину забегать… Я свое мнение пока при себе держу, вашего дожидаюсь.

Егорьев. Разрешите взглянуть глазами. (Берет рукопись.)

В центральной комнате

Лева (наконец дозвонился). Алло, это администратор?.. Товарищ Веников, говорит ученый Груздев из-под Новосибирска относительно двести восемнадцатого номера, вы обещали… Спасибо, я подожду. (Нине.) Сейчас узнает. Между прочим, очень симпатичный дядька попался. (В телефонную трубку.) Да-да, слушаю… Как – нет? Вы же обещали… (Положил трубку.) Даже говорить не стал. Редкий хам.

Нина. Ну уж, сразу и редкий. Обыкновенный. Оставайся у нас, если не боишься. Вот диван в твоем распоряжении.

Лева. Удобно ли?

Нина. Очень удобно. Он мягкий.

Лева. Не стесню?

Нина. Какой ты деликатный стал, Лева. Раньше гоню тебя из парадного, гоню, а ты до рассвета: постоим да постоим. Нахал был. (Смеется.)

Лева. Остаюсь.

Нина. Узнаю храброго… Помнишь, после экзаменов мы компанией гуляли веселенькие? Ты все рвался перелезть решетку зоопарка, отыскать своего родственника льва. Кричал: «Дайте я пожму его лапу!» Мы тянули тебя с забора, боялись – вдруг лев не признает родню, сожрет. Тебя потом долго дразнили «храбрый Лева».

Лева. Да, безобразили мы тогда лихо.

Нина. Есть что вспомнить… Ты, наверно, с голоду помираешь, деликатный. (Зовет.) Ким, ужинать накрывай! Отец, прием пищи!

В кабинете

Жарков (отбирая у Егорьева рукопись). Ладно, не пыхти. Пойдем, похватай калорий, духу прибавится.

Егорьев. Неплохо, честное слово, неплохо.

Жарков. Пошли! Водки выпьешь и изречешь истину.

Идут в столовую.

(Киму, который уже помогает сервировать стол.) Там, в холодильнике, достань. Отметим окончание. Мой верный друг Константин Федорович прямо сказал: «Неплохо». «Неплохо» – это значит «хорошо». Ведь так устроен русский язык, а? Выйдет книга, денег отхвачу кучу, ремонт произведем, все золотой краской выкрашу.

Ким. Не сглазь.

Жарков. Чего?

Ким. Пока книга не вышла.

Жарков. И не выйдет, да?

Ким. Почему?

Жарков. Вот, Константин Федорович, нет пророка в своем отечестве. Не верят. Этот особенно.

Лева (Жаркову). Знаете, когда у нас сдают работу, все тоже вот так натянуты и нервны. К шефу не подходи – разгрызет.

Ким. Это из-за меня. (Отцу.) Ну что ты злишься, я виноват, извини, пожалуйста. (Егорьеву и Леве.) Папа читал свою рукопись, а я заснул.

Нина. Ким, не афишируй свои доблести.

Жарков. Ты не заснул, а притворился спящим – вот в чем подлость.

Ким (радостно). Что ты, я заснул, честное слово, заснул.

Жарков. Притворился!

Ким. Я до половины второго «Мастера и Маргариту» Булгакова читал. Сложно пишет, а оторваться нельзя. Потом тренировка была, за путевками забегал…

Жарков. Врешь, врешь и врешь! Притворился. Булгаков мне объявился! Физкульт-ура! Что ты сейчас в комнате делал? Читал? Лежал на диване, я знаю! Все спишь, милый? Так вот и жену проспал. И сына как-нибудь продремлешь. Явится она в один прекрасный день, Альберт увидит, какая у него замечательная мать…

Ким. Даже если она сюда со взводом милиции пожалует – ни с чем выкатит.

Жарков. А у Альберта теперь паспорт, он сам решать будет.

Пауза.

Нина. Извержение вулкана.

Егорьев (Жаркову). Вот вы из-за чего сам не свой.

Жарков. Я сам, и я свой. (Накладывая себе на тарелку консервов из банки.) Люблю частик в томате. Знаю – дрянь консервы, а люблю, могу один банку съесть.

Нина. Альберт сейчас что-нибудь вкусное принесет.

Ким. Где он провалился?

Нина (Леве). Мы на консервы да на полуфабрикаты жмем. Как в походе.

Жарков. Второй год в этом походе идем.

Лева. Слыхал. Славная была женщина Валентина Семеновна.

Жарков. А на столовки не переходим. Дом – он все-таки объединяет, верно?

Лева. Не могу поддержать. Я общественная птица. Кафе, столовая, на бегу, на лету. Вы меня извините, но, по-моему, дом – это умирающее устройство. Может быть, и милое, но уходящее навсегда. И мне, представьте, нравится общественное бытие.

Нина. Женишься, тоже гнездо вить начнешь.

Лева. Не думаю. Посуда и пеленки – не мой удел.

Жарков. Детей вообще не надо, ну их к лешему, верно?

Лева. Дети детьми, но ничего не должно держать людей за руки. Тем более так называемый дом со всей своей сложнейшей и тяжелейшей механикой.

Нина. Где-то должно храниться человеческое тепло, Лева?

Лева. Я понимаю, многим может казаться это жестоким, но человечество вступает в новый цикл бытия, и оно решительно разрушает наши милые бабушкины патриархально-крестьянские взаимоотношения. Разрушает и дом.

Нина. Дома не будет. Не грустно ли это, Лева?

Лева. И больно, вероятно. А как было страшно боярам, когда Петр Великий вытряхнул их из долгополых меховых шуб и переодел в кургузые кафтаны? В шубах человеческое тепло сохранялось густо и надежно. Но сквознячок не помешал. А как сейчас изменились взаимоотношения детей и родителей! Где авторитет отца? Где покорность или хотя бы элементарная вежливость детей? Улетучилась и продолжает улетучиваться. А ведь это самое полное разрушение дома. Иные семьи что объединяет? Крыша над головой, ночлег, и все. Объединяет сон. А утро – и все в разные стороны, и каждый за своим. Еще пятьдесят-сто лет – и семейный дом будут показывать в музее.

Жарков. Смотри-смотри, тут, знаешь, есть своя логика.

Егорьев. Есть логика, но нет смысла.

Жарков. Свежий ветерок, Константин Федорович, свежий ветерок. Нас под горочку, на канавку.

Ким. И правильно! И верно! Уйдет, все под метлу истории! И поскорей бы! Пусть провалятся наши идиотские переживания. Кому они нужны? Ни обществу, ни тем более личности. Человек должен быть железным, целенаправленным, и не надо этой всякой там дружбы, великой, единственной любви…

Лева. Разрешите, я вам расскажу факт о единственной любви.

Нина. Ну-ка, ну-ка, давай об этом по-научному.

Лева. Да, объективно. К нам приехали ребята – молодые социологи, разослали кучу анкет, чуть ли не всем мужчинам. Подписи не требовалось. Вопрос был один: сколько раз вы любили? Выяснилось: ни одного, понимаете, ни одного ответа, где фигурировала эта знаменитая единая и неделимая. Два, три, пять, семь и, извините, больше. Заметьте, были опрошены деятельные, умные, современные…

Егорьев….животные.

Лева. Нет, Константин…

Жарков….Федорович.

Лева. Нет, Константин Федорович, у нас там все люди порядочные. Вы женаты?

Егорьев. Допустим.

Лева. Вы знали только свою жену? Пожалуйста, если возможно, откровенно.

Егорьев. Нет, я был женат дважды.

Лева. Вот видите!

Егорьев. Я женился рано. Потом у меня были неприятности, и жена оставила меня, потому что…

Лева. Это совершенно несущественно – почему и отчего. Видите, и она полюбила другого, и вы утешились, нашли другую… Это все естественно и в извинениях и пояснениях не нуждается.

Жарков. Погоди-погоди. Жена от него ушла, когда его мальчишкой по недоразумению арестовали. Он тогда желторотый был, подписал акт приемки со всей юношеской доверчивостью. Утром ревизия грянула, а на объекте такие безобразия обнаружились… Его, голубчика, потянули, а супруга сдрейфила, поскорей за одного полувоенного от страха выскочила!

Лева (не сдаваясь). Опять-таки это несущественно. Мы берем факт, так сказать, в чистом виде.

Егорьев. Социология – не бухгалтерия, Лев… Извините, как ваше отчество?

Лева. Можно звать просто – Лева.

Егорьев. К чему такая инфантильность, вы не ребенок.

Лева. Лев Иванович.

Егорьев. Обилие равно повторяющихся фактов, Лев Иванович, есть только предмет для размышления, а не объяснение явления. Например, один добрый человеческий поступок более выразителен, чем болтовня десятка злых людей о доброте.

Ким. У меня в секции взрослых один социолог занимается. Тоже все спрашивает, подсчитывает, вычисляет. Говорит: «Скоро я все объясню математически точно». А по-моему, совсем запутается и с ума сойдет. У него и сейчас так – голова дергается. От этого и в секцию записался.

Входит Альберт.

Нина. Ну наконец-то. А посылка где?

Альберт не отвечает.

Что ты?

Альберт (неестественно улыбаясь). Мама приехала.

Нина. Когда?

Альберт. Она у Дроздовых. Ждала меня. Я ее видел.

Занавес

Действие второе

Те же комнаты. Поздний вечер. В кабинете – Жарков и Егорьев. На столе бутылочка. Они изредка потягивают винцо. Егорьев просматривает рукопись.

Жарков. Ты, поди, на ночь больше Сартра или Хемингуэя почитываешь, а?

Егорьев. Я действительно новой литературой интересуюсь.

Жарков. Моя, значит, старая?

Егорьев. Я этого не сказал.

Жарков. Непонятный ты человек. Завтра, можно сказать, академиком будешь, пузо растить надо. Неужели тебя всякие модные свистуны сбивают? Ведь они отчирикают и сдохнут. Ты мне скажи, что ты больше всего в художественной литературе уважаешь?

Егорьев. Чудо. То, что откуда-то с неба падает помимо воли и разума. Чего никогда не выдумаешь. От чего все – и главные мысли твои, и характер, да и само содержание даже – особым смыслом освещается. Вот, например, возьми того же Гоголя…

Жарков. Да оставь ты классиков в покое. И так нас ими до смерти заколачивают. Ты лучше скажи, у кого теперь – с чудом?

Егорьев. Есть. И порядочно. Ну если не с чудом, то с небольшим чудиком. А маленькое чудо тоже чудо и тоже светит.

Жарков. Ах, Константин Федорович, большая ты голова, но в этом деле темная. Во-первых, писатель – это рабочая лошадь, а не поимщик чуда. Что же, по-твоему, я сидеть в кресле должен и ждать, когда это чудо с твоего неба ко мне в ладошки свалится?

Егорьев (подумав). В общем, да.

Жарков (продолжая). А во-вторых, может, оно тебе туда в твои протянутые длани такое швырнет – потом весь век рук не отнимешь.

Егорьев. Мне думается…

Жарков. В наше время важно знать, что пишешь, для чего, для кого. Ты вот нос морщишь, а меня вчера в редакции похвалили, сказали – роман нужный, особенно для молодежи. И не какой-нибудь мелкий юнец это сказал, а человек почтенного возраста, всеми ветрами до седины продутый. Во-вторых, тема – у меня – не какая-нибудь комнатушечная или постельная…

Егорьев. Эта тема, Андрей Трофимович, и раньше в нашей литературе разрабатывалась.

Жарков. И что?

Егорьев. Видимо, ее надо подавать как-то по-новому.

Жарков. Как?

Егорьев. А вот это один талант знает.

Жарков. Так… крепко стукнул… За что я таких, как ты, интеллигентиков не люблю: за чистоплюйство, за выставную честность. Я с вами себя все время жуликом чувствую, проходимцем. Да с какой стати! Чем я хуже вас? Если ты интеллигентный человек, ты не тычь мне в нос свою интеллигентность, пощади, будь поделикатнее.

Егорьев. Я же вам ничего обидного не сказал, Андрей Трофимович.

Жарков. Все обидное. И чудо твое обидно, и это твое «что-то новое», думаешь, тоже приятно? И даже само слово «талант» в данном случае звучит как-то нехорошо… Чуда тебе надо. Не любишь ты советскую литературу, вот что.

Егорьев. И – враг народа. Человек вы прекрасный, Андрей Трофимович.

Жарков. А мне надо, чтобы ты меня за писателя считал.

Егорьев. Я считаю.

Жарков. Врешь. Где ты столько лет пропадал, когда меня и в газетах, и по радио до небес превозносили? Ведь читал, слыхал? А не объявлялся. Почему? А когда меня кое-где прикладывать начали, ты вдруг высунулся. Считаешь меня за писателя?

Егорьев. Считаю.

Жарков. Я писатель?

Егорьев. Вы писатель.

Жарков. Повтори.

Егорьев. Вы писатель.

Жарков (вдруг обхватил голову руками). Ох-ох-ох-ох-ох!

Егорьев. Чего это вы?

Жарков (как бы стряхнув с себя что-то). Ничего, продолжай.

Егорьев. Вы описываете сегодняшнее строительство, а ведь оно у вас, Андрей Трофимович, на довоенной технике тащится… Вы меня извините, но и организация труда теперь иная. Вот возьмите ту сцену, где ваши строители по бездорожью чуть ли не целые корпуса волоком волокут…

Жарков (останавливая). Погоди.

Егорьев. Не в этом, конечно, дело, приметы быта – они антураж, гарнир… В середине всей литературы – человек… Под увеличительным стеклом, под микроскопом, под ярким светом таланта… И возникает истина… Я читаю – она и мне открывается, и своим светом и в меня бьет… Я расту, так сказать, может быть, совершенствуюсь… А где этот человек в данный момент находится – в комнате, в степи, за чертежной доской, в постели с возлюбленной или под судом стоит, – не все ли равно, он везде быть может и в любом положении достоин внимания… А нелитература – она все лжет про человека!.. И не совпадает… получаются два человека: один – выдуманный, а другой – настоящий, живет своей поразительной сложной жизнью… Много вы на земле всяких диковинных сооружений соорудили, да и я участие то тут, то там принимаю… А это ваше теперешнее занятие на самое великое строительство претендует – строительство человека, того, кто будет стоять на этой самой моей материальной базе. Кто там, на фундаменте-то, прогуливаться будет? Ежели какая скотина, так спрашивается: зачем я по ночам в командировки езжу? Не хочу тогда. А я верю – и езжу.

Жарков. Помолчи, Костя.

Егорьев. Не обижайтесь.

Молчат.

В центральной комнате

Лева вешает на спинку стула пиджак, потом вносит из прихожей чемоданчик и достает из него мыльницу, электробритву, зубную щетку, пасту.

Входит Нина. Она приносит постельные принадлежности, кладет их на стул, передает Леве полотенце.

Нина. Хочешь – сполоснись в ванной.

Лева. С удовольствием. Хоть и самолетом, а все-таки с дороги. (Берет у Нины полотенце.)

Нина (не отпуская края полотенца). Любопытно… Слушай, у тебя нет такого чувства, будто мы снова в этой комнате… и все вернулось обратно «в те баснословные года»?

Лева (у которого этого чувства нет). Действительно есть. (Взял полотенце, бритвенные принадлежности и ушел, видимо, в ванную.)

Нина стелет на диване постель. Ким выходит из своей комнаты.

Ким (увидев, что Нина стелет постель). Своего беглого обхаживаешь. Я бы его в загривок выставил.

Нина. Ты максималист, требуешь от людей более, чем им дано от Бога.

Ким. Этот берет только от черта.

Нина. Что не спишь?

Ким. Дай – чего ты там на ночь глотаешь.

Нина. Дожил! (Достает таблетку, дает Киму.)

Ким. Что это за чертовня?

Нина. Обыкновенный димедрол.

Ким. Не сдохнешь от него?

Нина. Я, наверно, килограмм проглотила. Видишь – дышу.

Ким. Она нарочно тихо прискакала.

Нина. Конечно.

Ким. Хищная зверюга. Хитро подстроила. Вызвала, будто за посылкой. Такие – капканы ставить умеют.

Нина. Сам виноват. Нечего было прятать Альберта.

Ким. Мы уезжали, ты же знаешь.

Нина. Окстись, кому ты врешь! Тоже капканчики налаживать мастер.

Ким. Думаешь, претендовать на него будет?

Нина. Если нормальная мать – обязательно. Помнишь, как тогда ревела?

Ким. Напоказ! Этот номер у нее не пролезет.

Нина. Не трясись. Ну, повидается с ним и укатит. Не возьмет же с собой.

Ким. Хорошо, что мидовцам не разрешают с детьми старшего возраста жить по заграницам.

Нина. Разве не разрешают?

Ким. Нет. Я узнавал.

Нина. Чего же ты трясешься?

Ким. Взбаламутит она парня… Вот скажи, зачем он стал изучать португальский язык?

Нина. Так он…

Ким (перебивая). Потому что у них там, в Бразилии, по-португальски.

Нина. Ну-у, бредишь, просто бредишь! А французский ему зачем, английский? У парня дар божий. Радоваться должен.

Ким. Португальский – из-за нее.

Нина. Несчастный ты человек!

Ким. Альберт тебе не говорил, какие у нее планы?

Нина. Нет. А какие?

Ким (зовет). Альберт!

Альберт (выходит из своей комнаты). Что?

Ким. Она не сказала – зайдет сюда или нет?

Альберт. Кто «она»?

Нина. Мама.

Альберт. Мама сказала, что хотела бы вас всех повидать.

Ким. Зачем?

Альберт. Слушайте, что вы на меня наваливаете ваши взаимоотношения! Мама дала телефон. На, возьми. (Достает визитную карточку матери, протягивает отцу.)

Ким. Зачем она мне?

Альберт. Позвони, переговори, выясни.

Ким. Что?

Альберт. Я откуда знаю – что! (Молча постоял немного.) Все?

Нина. Все, Альберт.

Альберт пошел к себе.

Ким (вертя в руках визитную карточку). Визитная карточка, ишь ты!

Нина. Веди себя поумнее, парень и так в расстроенных.

Ким. Что я такого сказал?

Нина. Смотри! Сам ему в ту сторону светофор открываешь.

Ким. Да? (Вдруг быстро пошел в свою комнату. Весело.) Слушай, тип, мне сегодня лихо повезло.

Альберт. В чем?

Ким. Догадайся!.. Путевки в кармане. (Достает из пиджака путевки.) Вот – твоя, моя. Тут вся Прибалтика. Таллин, говорят, хорош, Рижское взморье. Побродяжим, а?

Альберт. Побродяжим.

Ким. У меня точно – и деньги скопил, и путевки выхлопотал. Знаешь, их нарасхват, не так-то легко. Но у меня в ЦК профсоюза один старый дружок обнаружился. Шурка Лапин. Не слыхал о таком?

Альберт. Нет.

Ким. О-о-о, в свое время великолепный спринтер был. Вы, молодые, ничего не помните… Я его за бока. Побегал, а достал. Рад?

Альберт. Конечно.

Ким. На будущий год еще что-нибудь придумаем. Может, знаешь: Кижи, Валаам и прочее. Тоже, говорят, исключительно!

Альберт. Папа!

Ким. Что?

Альберт. Я не знаю, как тебе сказать…

Ким (весь натянулся как пружина). Как всегда… попроще…

Альберт. Только ты не волнуйся.

Ким (у него даже перехватило дыхание). Ну-ну… Я тебе по дороге записную книжку купил. Вроде дневника. Замечательная книженция, чуть не забыл. Вот, видал, как стали у нас делать – не хуже других, а может, и получше. (Отдает Альберту книжку.)

Альберт. Спасибо.

Ким. Что скажешь – хороша, верно?

Альберт. Отличная книжка, спасибо.

Ким. Да, у меня в группе экстра-парень объявился: стометровку за десять и пять прошел… Ну, что хотел сказать?

Альберт. Я, конечно, не поеду… но мама сказала… ей удалось добиться разрешения взять меня с собой в Лондон. На все лето. Их в Англию переводят. И если я хочу…

Ким. Совершенно ничего не понимаю!

Альберт. Ну… маме разрешили, чтобы я…

Ким. Что у нее за дикая мысль!

Альберт. Почему дикая? Она говорит: если я буду целое лето говорить по-английски… Кстати, к нам в страну многие приезжают изучать русский язык… И если я поеду туда… Маме разрешили…

Ким. Дикая, абсолютно дикая идея!

Альберт. По-моему, не дикая. По-моему, интересная.

Ким. Ты бы поехал?

Альберт. В принципе не вижу ничего особенного.

Ким. Что значит – в принципе?

Альберт молчит.

Хочешь?

Альберт. Я не поеду, конечно.

Ким (врывается в центральную комнату). Акула! Я же тебе говорил – она акула! Как это маленькие-то, самые хищные называются, как? Как? Забыл! Как?

Нина. Что еще?

На крик Кима выходят Жарков, Егорьев, а позднее из ванной – Лева.

Жарков. Можно, в конце концов, хоть ночью не орать, как в зоопарке…

Ким (абсолютно не обращая ни на кого внимания). И все делается тихой сапой, шито-крыто. Ей разрешили! Ловко! Бандиты. Им все разрешают. Им все подносят на блюдечке.

Альберт (который вслед за отцом вошел в комнату). Я не поеду, сказал же.

Нина (Киму). Объясни ты – куда, кто, к кому, зачем?

Ким (показывая на Альберта). Вот он пусть объяснит, он! Вот эти пестрые платочки, свитерочки, пластиночки, картиночки, привет оттуда, не забывайте нас! И он готов мчаться! Ему на всех начхать с высокого дерева! Отец не помрет! Дед – подумаешь! Больная тетка – леший с ней! Туда, туда, в их общество!

Альберт (еле сдерживаясь.) Я же сказал – не по-е-ду.

Ким (всем). Прилетела жар-птица, обронила перо, засверкало, аж в глазах больно у Иванушки-дурачка. Выхлопотала ему возможность ехать с ней в Лондон. Их туда определили. (Альберту.) Собирайся, принц, лошадь подана, у крыльца! Ножку в стремя, давай подсажу, мой мальчик, все подсадим… Завтра она, конечно, сюда пожалует к нам, озарит, осчастливит. Встретим! С портретом ее встретим! С портретом! Где же он, где? В переднем углу повесим! С портретом! (Бежит в свою комнату, вытаскивает из-за шкафа свитый на палку холст, разворачивает его, возвращается в центральную комнату, машет портретом.)

На портрете Алла изображена в полный рост в ослепительном сиянии солнца, нарядная и смеющаяся.

Вот она, вот! Любуйтесь! С портретом! С портретом! (Расстилает холст на полу и вдруг начинает топтать изображение ногами.)

Нина. Ким!

Жарков. Перестань!

Альберт. Псих!

Ким. Что ты сказал?! Что ты сказал?!

Нина. Не смей, Ким.

И вдруг раздается сильный и властный голос Егорьева.

Егорьев. Прекратить!

От этого неожиданного возгласа наступает тишина. Пауза. Альберт резко повернулся и убежал к себе. Ким сел на постеленный диван. Тишина. За окном раздается тот же крик. В ночи он еще слышнее. Нина идет в комнату Альберта.

(одновременно).

В комнате Альберта и Кима

Нина. Ну чего ты, Жук, ну? (Трясет Альберта за плечо.) Будя… чего ты? Ну не молчи… не молчи… Разрядись… Ну на меня гавкни, ну?

Альберт. Как он так может…

Нина. Отец у тебя отличный, Алька. Судьба ему определилась невеселая. А он никому худого никогда не делал. Сейчас сорвался. Сам знаешь почему. Не суди, друг, не суди. (Улыбнулась.) Помни, Жук, каждый из нас на этой земле не только судья, но и подсудимый.

Альберт. Я же не поеду. Я просто так сказал… Мама предложила, но я же не говорил «да». Зачем же он так…

Нина. Тихо, тихо… Ложись спать, ложись. Ну давай, заворачивай ходули.

Альберт. Не хочу.

Нина. Ну, посидим. Не спорь с ним сегодня. Ни слова. Будь выше принципиальности, понял?

Альберт (помотал головой). Я и не собирался ехать, а он подумал…

Нина. Ладно, ладно. Жук, мы должны быть на высоте.

Альберт. Ну ты подумай, разве бы я мог сказать «да», разве бы мог?

Нина. Все, все!.. Никто бы этого и не подумал.

Пауза.

(Берет со стула книжку.) Что читаешь? Батюшки, к Достоевскому подобрался!

В центральной комнате

Егорьев. Половина второго, пора по домам, Андрей Трофимович.

Жарков (сыну). Всю жизнь физкультурой занимаешься, а в здоровом теле нездоровый дух. Попридержи себя хотя бы до утра. Придет – объяснитесь.

Ким. Она его заберет.

Жарков. Что значит – заберет? Чемодан он, что ли? Нельзя так, Ким… (Вместе с Егорьевым ушел в кабинет.)

Лева. Ким, я думаю, вам действительно нет оснований волноваться.

Ким. Это я сам знаю – есть основания или нет оснований.

Лева. Конечно, я понимаю.

Ким. Ты не понимаешь.

Лева. Самое паршивое, Ким, когда начинаешь распускать свои страсти. Они владеют тобой, теряешь рулевое управление и, знаешь, до первого фонарного столба. Потому – всмятку.

Ким. Вон, посмотри на это окошко.

Лева. Вижу. Помыть бы не мешало.

Ким. На подоконник посмотри.

Лева. Что примечательного?

Ким. А то, что твоя Нина сползла с этого дивана, доползла до этого окошка, влезла на этот подоконник. Я случайно, чудом тогда в комнату вошел. Я ее за окошком на весу за ногу поймал… Мы здесь два года по очереди около нее дежурили. Все, даже Альберт, а ему тогда еще и девяти не было. (Ушел к себе в комнату.)

В комнате Альберта и Кима

Ким. Иди убаюкивай своего гада.

Нина. Приведи утром апартаменты в порядок, хотя бы для вида. Может, действительно зайдет. (Ушла.)

В центральной комнате

Нина. Разоблачайся – и на боковую.

Лева. Да… у вас тут раствор перенасыщенный.

Нина. Перетерпи. Вернешься в свой эдем, отряхнешь наш прах со своих ног.

Лева. Конечно, и у нас там споры, столкновения мнений…

Нина. Спокойной ночи, дорогой! (Подходит к Леве и целует его.) Боже, куда ты попал! (Ушла.)

Лева начинает укладываться. Аккуратно развешивает свои вещи. Достал из чемодана вешалку, развесил брюки, часть вещей кладет на стул.

В комнате Альберта и Кима

Ким. Тетка твоя права. Если Алла завтра заглянет, пусть увидит – не хуже, чем у других. Давай устроим маленькую показуху, а?

Альберт. Попробуем! (Начинает убирать комнату. Делает все удивительно старательно. Ему действительно хочется, чтобы комната выглядела праздничной.)

Да и Ким трудится добросовестно.

В центральной комнате

Лева лег, пристроил к дивану ночничок, взял журнал, просматривает его.

В комнате Альберта и Кима

Ким. Если хочешь ехать… в общем, я не неволю.

Альберт. Нет.

Ким. Смотри.

Альберт. Не поеду.

Ким. Может, действительно стоит. В какой-то степени я даже могу понять.

Альберт. Нет-нет!

Ким. Ну, нет так нет… Знаешь, нам с тобой неплохо будет. Обойдем пешком всю Прибалтику. Красота там, говорят. Посмотрим, как живут латыши, эстонцы. Потом – у тебя последний год школы, там университет. Языки? Так у нас преподают великолепно. Знаешь, возьмем учителя, найдем самого лучшего, самого дорогого. Я могу. Все будет здорово, все! Решено… Она пусть завтра приходит, пусть. Очень хорошо мы ее встретим. Пусть не думает. И ты не бойся. Это я сейчас глупо. Не беспокойся, мы ее встретим, угостим. Ты утром сбегай купи чего хочешь. Вот у меня еще восемь рублей осталось, на. Я кофе сделаю. Я кофе хорошо варю, верно?

Альберт. Да.

Ким. Смешно! Мы с ней все время один кофе пили – бразильский.

Альберт подходит к отцу, целует его в щеку.

(Оглядев комнату.) Преотлично! Утром приоденемся, побреемся – тоже, мол, не лыком шиты. Где мой хороший костюм? Где он? (Достает из шкафа черный костюм на вешалке, осматривает его.) Смотри, не измялся. Вполне! (Вешает на дверцу шкафа.) Ботинки начистим.

Альберт. Давай.

Ким. Потом, потом. Я сам утром.

Альберт. Моя очередь, и все равно спать не хочется. (Взял две пары ботинок, пошел их чистить. Проходит через центральную комнату.)

Лева (оторвавшись от чтения). Мир?

Альберт. У вас одеяло сползать будет, давайте подставлю стул. (Ставит к дивану стул.)

Лева. Спасибо. Ты тут, в доме, видать, действительно гвоздь. Из-за тебя целая баталия.

Альберт. Спокойной ночи.

Лева. Спок, спок!

Альберт ушел.

В комнате Альберта и Кима

Ким очищает с портрета следы от ботинок и раздумывает – повесить или нет. Свернул в трубочку.

В кабинете

Жарков. Какой я отец… Все на самотек пустил. Да и что сделаешь. Когда пишешь, получается расчудесно, все концы со всеми концами в самом лучшем виде сходятся. А жизнь – она совершенно непостижимая. Какие законы, отчего так, а почему не этак, зачем? На свете и есть только одна правдивая и невыдуманная книга – сама жизнь.

Егорьев продолжает читать рукопись.

Ким неплохой парень, а вот как-то не сложилось. Почему? В романе я бы объяснил: неправильное воспитание, дурные черты характера, влияние среды особенно или что-нибудь в этом духе. А тут – понятия не имею. И Аллу любил прямо-таки самозабвенно, и работает всегда честнее честного, на сына не надышится. Альберт – парень действительно славный. Если уйдет, тут потускнеет все, ряской покроется. А Нина? Что за жизнь у молодой женщины! Ей ребенка охота, я знаю. Она как-то обронила это, не выдержала. А где его возьмешь? В обществе она не бывает. Не на улице же мужика ловить будешь… Ну ладно, пока, устал я что-то. (Встал.)

Егорьев. Разрешите, я возьму рукопись домой, внимательно прочту.

Жарков. Не разрешаю. Вдруг по дороге потеряешь – вещь ценная. Я еще ночью над ней поработаю.

Прощаются.

Зачем на Волгу-то гонял?

Егорьев. В Волгореченске ГЭС строят, самая большая в Европе будет.

Жарков. Все светишь.

Егорьев. Не вам завидовать.

Жарков. Это конечно.

Проходят в центральную комнату.

Егорьев. Приятных сновидений, молодой человек!

Лева. Всего доброго!

Жарков. Читаете. Как у человека голова сконструирована… Набиваешь ее, набиваешь, и все влезает. Мясорубка!

Лева. Да, неплохое запоминающее устройство.

Жарков. Я тут читал – скоро ваш брат ученый нам в мозги электроды совать будет, питать, так сказать, умственно, чем требуется. Не больно будет?

Лева. Не бойтесь, вам это еще не грозит.

Жарков. А я и не против. Может, воткнуть штырь – и ты талант, и на тебя с неба чуда посыплются. Чуда, чуда – только лови их за хвост да за ножки.

Жарков и Егорьев выходят. Слышно, как запирается дверь.

Жарков (возвращается). Удобно?

Лева. По-царски!

Жарков. Спокойной ночи!

Лева. Спокойной ночи!

Жарков ушел к себе в кабинет. Через центральную комнату проходит Альберт, неся начищенные ботинки.

Альберт. Вам надо лечь в нашей комнате, с папой. А я бы – сюда. Проходная – мешаем.

Лева. Командировочный!.. Значит, не пущают?

Альберт. Куда?

Лева. С матерью.

Альберт. Я и сам не хочу.

Лева. Почему?

Альберт. Не хочу.

Лева. Хочешь.

Альберт. Странно вы рассуждаете.

Лева. Противоестественно не хотеть. Я, конечно, чужой в доме, Альберт, я тебя знаю мало, ты меня и того меньше, и уеду я через день-два… Боюсь, они тебе тут сообща перебьют ноги на всю жизнь.

Альберт. То есть?

Лева. Понимаешь, как бы тебе сказать помягче и с полной откровенностью… Ну, тебя в школе, конечно, учили: за идеалы надо драться, жертвовать и так далее?

Альберт. Учили.

Лева. Это ведь все правда, друг мой. Жертвовать! Не знаю, поймешь ли, но в искренности моей можешь не сомневаться: говорю тебе – отвечаю себе. И никто так не искренен, как спутник в вагоне, случайный встречный. Таковым меня и считай… В доме у вас не ахти.

Альберт. Это я чувствую.

Лева. Молодец!

Альберт. Но мне хочется, чтобы было хорошо.

Лева. Просто молодец!

Альберт. И я люблю свой дом.

Лева. Полный молодец! Видишь ли, в течение жизни, даже такой недлинной, как твоя, у человека, Альберт, образуется множество невидимых нитей, связей, самых неожиданных, часто самых приятных. Слыхал, говорят, даже каторжник может полюбить свои кандалы. Увы, мы любим свои цепи или нити – называй как хочешь. Вот у тебя есть дедушка, тетка, наконец, отец. Все люди чудесные, я их давно знаю – и ты уже повязан по рукам и ногам. Друзья в школе, наверное, есть и девочка. Нити, нити, ты понимаешь?.. Но у тебя есть еще и большая цель. Надеюсь, есть? И вот когда все эти нити – а их так много, что если эти паутинки свить вместе, то получится такой, знаешь, здоровенный, толстенный канат, что и кораблю в десять тысяч лошадиных сил не отвалить от причала, если этот канат не сбросить с причальной тумбы, сколько ни пыхти… так вот, когда твой идеал цели приходит в противоречие с этим канатом, туго, друг, приходится, здорово туго! Они любят тебя, они дышат тобой, ты главная игрушка в доме и лучик света в полутемном царстве, как о тебе мне только что твоя тетка сказала. Они будут держать тебя здесь. И ты из любви к ним можешь потерять главное.

Альберт. Могу.

Лева. И все несчастные и убогие на всем свете будут тебе аплодировать, обнимать, целовать и кричать: ай, какой он хороший, ай, какой он добрый!

Альберт. Это плохо?

Лева. Почему? В общем, трогательно. Словом, может, мне и не надо было соваться, но ты мне показался парнем довольно интересным, и я объяснил тебе ситуацию. Все остальные будут тащить тебя в совершенно противоположные стороны. В общем-то, решать будешь сам. Свобода выбора. Распроклятая штука… Знаешь, в школе у нас не учат реальной жизни, оттого мы потом и набиваем себе шишки на лоб на каждом шагу или просто поступаем неверно.

Входит Ким.

Ким. Ты что пропал?

Лева. Философствуем на отвлеченные темы.

Альберт. Иду.

Ким и Альберт проходят в свою комнату.

Ким. О чем это ты с ним?

Альберт. Так… Не очень разберешь о чем.

Ким. Без четверти три. Ложись.

Укладываются спать.

В центральной комнате

Лева взбил свою подушку, устроился поуютнее и погасил лампу.

В кабинете

Жарков все время сидел спокойно в кресле, вытянув ноги, и о чем-то сосредоточенно думал. Сейчас он встал, тихо раскрыл шкаф, выдвинул ящик письменного стола, отворил дверцы его тумбочек и стал вынимать рукописи, пачку за пачкой. В то время как в центральной комнате идет действие, Жарков связывает бумаги бечевками.

В центральной комнате

Входит Нина. В руках у нее пол-литровая стеклянная банка, в которую поставлена зажженная свеча. Остановилась. Прислушалась. Полная тишина. Идет к дивану, смотрит на спящего Леву. Умышленно роняет со стола чайную ложку. Лева не просыпается. Но в своей комнате Альберт приподнял голову с подушки.

Альберт. Что-то упало.

Ким. По-моему, чайная ложка. Командировочный пить, наверно, захотел, шарится. Спи…

Альберт. Там кто-то ходит, по-моему, слышишь?

Ким. Спи, спи, не выдумывай, никто не ходит. Он, наверно, и шлепает.

Нина капает каплю воска на руку Левы и тут же тянется к полке над диваном. Лева просыпается.

Нина. Тихо, тихо! Разбудила! Хотела взять словарь. Не спится. Чего, думаю, терять время, поработаю. Ты уже уснул?

Лева. Да. Намотался за день.

Нина (подсела к Леве на диван). Поболтаем немножко.

Лева. С удовольствием.

Нина (смеется). Какое уж тут удовольствие! У тебя глаза слипаются. (Дотрагивается пальцем до его глаз.)

Лева инстинктивно отстраняет голову.

Тю-тю-тю, какой ты пугливый… Она красивая?

Лева. Кто?

Нина. Без пяти минут.

Лева. По-моему.

Нина. Веселая?

Лева. В каком смысле?

Нина. В самом обыкновенном – серьезная или веселая?

Лева. Разная.

Нина. Это превосходно – разная. Человек должен быть вечно разнообразным и меняться каждый час, как ребенок, верно?

Лева. К лучшему, разумеется.

Нина. Нет, я не об этом. Просто меняться. Вот ты сейчас совсем иной, и мне интересно. Того – худого, лупоглазого – и в помине нет. Теперь вот ты какой складный (берет его руку), и рука мужская, не цыплячья… А меня сильно перевернуло?

Лева. Тоже повзрослела.

Нина. Да не тяни ты свою руку обратно, не тяни, девица!

Лева. Как хочешь.

Нина. Да уж уступи, я больная, а больные – эгоисты… Вот твоя рука, забирай, прячь под одеяло.

Лева. Я понимаю, ты никогда не сможешь простить мне.

Нина. Не угадал. У меня было время все обмозговать и занять твою сторону. Сначала – да, бесилась, всякие выкобены выкобенивала, да еще какие! Рассказала бы – ахнул. А потом очухалась: что особенного! В тебе говорил здоровый молодой эгоизм, вроде инстинкта самосохранения. Если бы ты остался со мной, не дай бог, женился бы на мне из сострадания или недомыслия, я бы все равно рано или поздно увидела бы эту твою жертвенность, на физиономии твоей прочла, вот на этой – такой симпатичной, между прочим, – и тут же бы, в тот же миг, все своими руками переломала. Любым способом, самым категорическим, может, даже диким, жертвы, друг мой, приносят идолам. И не из любви, из страха. На кой мне это черт?

Лева. А мне кажется, ты все время сердишься на меня.

Нина. Сама удивляюсь! Оправдала тебя целиком и бесповоротно. А вот увидела, и какая-то муть поднялась, чего-то все смешалось. Думаю, это тоже нечто патриархальное, вроде того, о чем ты вчера за столом изрекал, из того, что человечество донашивает. Нет, на эту тему все, камень снимаю, понял?

Лева. Жизнь есть жизнь, верно, Нина?

Пауза.

Нина. Это хорошо, что ты сейчас в горизонтальном положении: падать будет некуда.

Лева. А что?

Нина. Можешь ты сделать мне подарок?

Лева. Какой?

Нина. Только давай так: я буду говорить, а ты молчи, обкумекивай. Понял? Больше всего на свете я хочу ребенка, своего ребенка. До умопомрачения. Чувствую, знаю – жизнь моя будет осмысленной и полной. Ты постарайся представить, что такое одинокая женщина. Одна. Знаешь, даже доктор сказал: «Вам было бы хорошо иметь ребенка». Еще не говори… обдумывай. Я воображала себе вот такую встречу с тобой, вдвоем, наедине, один раз в жизни. Подари мне ребенка. Я знаю, ты порядочный человек и ты не можешь. Если б ты, Лева, переступил через эту свою убогую порядочность! Знаешь, порядочный человек – он далеко не все понимает в жизни, хотя, может быть, и шибко учен. У него только порядок – оттого его и зовут порядочным. А жизнь, Лева… в ней беспорядка хватает, ей нужны и беспорядочные люди. Может быть, тоже для порядка.

Лева. Нина, ты еще найдешь человека…

Нина. Смех, Лева, в том, что я люблю тебя. Вот где твой камешек-то! Видать, оттого, что ни с кем не якшалась, что ли? Я тебе неприятна?

Лева. Нет, почему же…

Нина. Чего тебя держит? Нравственность, мораль? Я говорю, может быть, не так и нехорошо, я все понимаю – у тебя твоя без пяти минут, я обо всем думала. Она никогда не узнает, и я все забуду. Чем угодно клянусь. Завтра ты уедешь. Раз в жизни переступи через порядочность, и, вот помяни мое слово, когда-нибудь в старости ты поймешь – раз в жизни ты был поистине большим человеком. (И вдруг закрыла лицо руками.) Ты уж не веришь ли всему, что я тут горожу? А? Смотри не вздумай!.. (Встала, смотрит на Леву.) Если б ты знал, как мне приятно: вот ты тут на диване, и во всем нашем громадном доме тепло.

Лева. Нина!

Нина. Что, мой порядочный?

Лева. Я понимаю тебя…

Нина. Ты понимаешь только себя, Лева, и себе подобных. Ты там, у себя, Лева, все с машинами и с машинами. Вот уж поистине, с кем поведешься, от того и наберешься… Ребенок у меня будет, конечно, только жаль – не твой. Поскорей бы разлюбить тебя. (Заплакала.)

В кабинете

Жарков влез на стул, снял с окна штору, сложил в нее рукописи, взвалил узел себе на спину, перевязанную пачку взял в руки.

В центральной комнате

Лева. Зачем плакать, Нина?

Нина. Требуется. Ты давно ревел?

Лева. Мужчины переживают по-своему.

Нина. Все равно реветь надо. Кто давно не плакал – черств, холоден и опасен. Знаешь, отчего слезы горькие и какая там соль? Особая, Лева. Если она не выходит из человека, он костенеет, получается склероз души. А поплачет – соль вытечет, и душа мягкая, способная к движению. Ей-ей, ученые доказали. Кто его знает, Лева, если бы я сейчас не плакала, может быть, взяла и убила бы тебя. Спи, светает.

Лева. Нина!

Нина. Светает. Мораль идет. Теперь ничего нельзя: мораль, бука! Спи!.. А Вовка тогда из-за меня бросился, и ты это знаешь.

Лева. Если тебе так хочется.

Нина. А тебе так не хочется. Знаешь, какая главная разница между нами, Лева? Я живу тут, в этой суматошной Москве, в нашей не очень уютной квартире, среди своих забот и печалей, и все же чувствую себя рядом с Богом. Ты – среди своих машин порядка, точности и думаешь, что ты бог. (Ушла.)

Через центральную комнату идет Жарков, уносит рукописи. Тихо вышел, слегка хлопнув дверью.

В комнате Кима

Альберт опять приподнял голову с подушки.

Ким. Что ты?

Альберт. Кто-то вышел.

Ким. И мне показалось… Чего не спишь?

Альберт. Сам не знаю.

За окном рассвело, и издалека, как эхо, начинают доноситься звуки из зоопарка. Первыми просыпаются птицы, позднее и звери.

Это бегемот.

Ким. По-моему, слон.

Альберт. По-моему, бегемот.

Ким. А по-моему, слон.

Альберт. Может, и слон.

Ким. Может, и бегемот.

Звуки.

Лама.

Альберт. Лама.

Ким. О чем вы говорили с матерью?

Альберт. Не помню.

Ким. Я ведь не выпытываю.

Альберт. Нет, я на самом деле не помню. Я растерялся. Вошел – она стоит, как на портрете. Потом все время смеялась. Назвала меня дылдой.

Ким. Почему?

Альберт. Ну, наверное, потому что вырос.

Звуки.

Это орел.

Ким. Может, выпь.

Альберт. Может.

Ким. Как она выглядит?

Альберт. По-моему, красивая.

Ким. Изменилась?

Альберт. Я ведь ее плохо помнил.

Ким. Обо мне спрашивала?

Альберт. Да.

Ким. Что?

Альберт. Как ты живешь.

Ким. Что ты сказал?

Альберт. Хорошо.

Ким. Это правильно. Она была с мужем?

Альберт. Нет, одна. И Дроздовы.

Ким. Почему она сразу выпалила, чтоб ты ехал?

Альберт. Она прилетела только на три дня.

Ким. Зачем?

Альберт. Говорит, если я согласен, надо начать оформление. Даже сказала, потребуется мой паспорт. Но я не поеду.

Звуки. Целая симфония звуков. Просыпаются звери. Как будто в девственном лесу. Ким встал с постели.

Чего ты?

Ким. Окошко пошире открою, душно. (Идет к окну. Что-то увидел на улице.) Смотри-ка!

Альберт. Чего? (Вскочил, подбежал к окну.) Дед… Чего это он тащит? Папа, он что – с ума сошел! Смотри-ка, смотри!.

Ким. Беги за ним, Аля, беги!

Альберт рванулся. Ким удержал его за руку. Смотрят в окно.

Альберт. Ай! Уже горит, горит!..

Ким распахнул настежь окно. Звуки из зоопарка стали значительно слышнее. В эти звуки вливаются шумы просыпающегося города. Может быть, слышен звон первого трамвая.

Занавес

Действие третье

Та же декорация. В комнатах наводится чистота. Ждут приезда гостьи. Ким гладит рубашку. Нина сервирует стол. Входят Альберт и Егорьев. Здороваются.

Егорьев. Он дома?

Нина. Ушел куда-то.

Егорьев. Это я виноват, я. Зная его характер, надо было деликатнее.

Нина. Думаю, виноват другой дяденька.

Ким. Ну что я могу с собой сделать? Не могу скучные книги ни читать, ни слушать, засыпаю. А вообще-то, отец умнее всех нас, вместе взятых. Оттого последние годы и злой, и замкнутый. Он ведь, Константин Федорович, в писатели неестественным образом произвелся. Инженер был отличный, вы это лучше моего знаете. Вел дневники на строительстве Челябинского, показал кому-то из заезжих – не то журналисту, не то писателю, их по строительствам всегда как грачей. Тот дневник забрал, а потом отца в Москву вызвали, и не куда-нибудь, а в Союз писателей: дескать, напишите роман. Я помню, как отец нам об этом рассказывал, хохотал и все приговаривал: «Я писатель, а? Вот умора!» А к нему каких-то помощников приставили – взвод! – и соорудили эту самую «Дорогу к счастью». Роман по тем временам вполне стоящий. Премия, квартира, газеты…

Егорьев. Это не беда, Ким Андреевич. Большинство писателей сначала другими профессиями владели…

Ким. Так ведь те сами из других профессий в писатели выходили. А кого за уши тянут, только в несчастные люди вытянуть могут, и другим на горе.

Егорьев. Неужели подчистую в огонь?

Нина. Видимо. Пройдемте в кабинет.

Нина и Егорьев идут в кабинет. Егорьев осматривает пустые ящики и полки. Ким прошел к себе в комнату, продолжает переодеваться.

В комнате Кима

Ким (Альберту, который пришивает пуговицу к своей рубашке). Надень курточку, которую она в последний раз прислала, а я тот дурацкий галстук. Пусть радуется. (Ищет галстук.)

Альберт. Ты же его кому-то отдал.

Ким. Нет, он, по-моему, лежит где-то. (Нашел галстук, повязывает его.) Ты ей так и скажи: так, мол, и так, хочу готовиться в университет. Пойду по научной части, аспирантура и прочее. Я, надеюсь, не противоречу твоим замыслам?

Альберт. Нет.

Ким. Меня беспокоит не столько твое профессиональное будущее, тут я уверен, но ты можешь попасть в такой круг людей – вытопчут душу, и не заметишь. Есть, знаешь, такие мастера на это дело.

Альберт. Папа… я тебя прошу, разговаривай с мамой спокойно.

Ким. Встретим и проводим ее на самом высоком уровне. Вот увидишь. Не бойся, я держать себя умею.

В кабинете

Егорьев (осмотрев все полки). Пусто!

Слышно, как хлопнула дверь в прихожей. Вошел Жарков. Нина и Егорьев вышли к нему навстречу в центральную комнату.

Здравствуйте, Андрей Трофимович!

Жарков. Ты что это с утра пожаловал?

Егорьев. Любопытства не преодолел. На вашу заморскую даму взглянуть хочется.

Жарков. А-а-а… Ну, пошли в кабинет, пока ее нету.

В кабинете

Егорьев. День-то какой! Золото. Подарок москвичам к выходному. Не воспользоваться ли и нам с вами? Катанем на Клязьминское, возьмем удочки.

Жарков. Алька за тобой бегал?

Егорьев. Нет, я сам по себе…

Жарков. Вот, брат… таким макаром… Двух жизней не проживешь, так хоть одну дожить не по-собачьи. Я ведь раньше счастливый был, так сказать, изнутри счастливый. Бывало, прочту мало-мальски талантливое, радуюсь, целый день счастливым бегаю – отчего, и сам не знаю, дурак дураком, будто сам сочинил. А теперь чуть где талант проклюнется, прочту, пойму, что талант, и злобой начинаю наливаться, зла ему желаю, погибели. И ежели этот талант, в газете или на собрании там, кто облает, не только не вступлюсь – приятное что-то чувствую. А? Вот, брат, какой я изнутри теперь. А ты меня все похваливаешь, на прежнюю меру равняешь. Кто чужой радости радоваться не умеет – зверь, страх живущим, тайный и потенциальный убийца. А уж ежели чужому таланту не радуется, совсем пропади он пропадом!.. Не писатель я. Был читателем, и то надо было Бога благодарить, а теперь и читатель-то стал плохой, испорченный. И ты прав: нет чуда, не падает с неба, не приходит из леса, или из города, или вон из того угла – ничего не получится. Так, сочинительство. Да еще если выгоду ищешь – непременно скверное сочинительство, с подлинкой… Эх, был бы моложе, к тебе на работу попросился б, хоть в подсобные.

Егорьев. Андрей Трофимович! Когда-то, давно, когда ко мне, можно сказать, весь мир спиной встал, вы взяли растерявшегося мальчишку за плечи и сказали: иди ко мне, вкалывай. Я вашу руку до сих пор вот здесь, на плече, чувствую. Что я для вас могу сделать, скажите?

Жарков. А я тебя не по доброте взял, а за талант. Я, друг милый, кадры умел подбирать. (Засмеялся.) Я ведь что хочешь делать могу. Когда отец с собой на малярные работы брал, мне и клей нюхать, и кистью махать… Хочешь, подметки поставлю? Умею. Мы с руками. Да еще сто двадцать целковых пенсия. Кум королю! Подожди, может, и попрошусь… Давай мебель переставим, по-новому хочу.

Переставляют мебель.

В центральной комнате

Нина продолжает накрывать на стол. Входит нарядно одетый Ким.

Нина (оглядев его). Вот давно бы так. У тебя же отличный вид. Просто хоть куда парень!

Ким. Без десяти, а ее еще нет.

Нина. Без десяти, потому и нет.

Ким. Это она нарочно тянет, марку выдерживает… Если нажимать будет или как-нибудь в обход, думаю, поможешь?

Нина. Ты не будь резким.

Ким. Увидишь. У меня, знаешь, даже хорошее настроение. Как перед соревнованием. Когда у меня перед соревнованием бывало хорошее настроение, я всегда выигрывал. А твой где?

Нина. В делах и бегах.

Ким. Это хорошо. А то начал бы философствовать, путать. Он гад. Что ты около него усилия делаешь? Не тот предмет.

Нина. Я бы его разгипнотизировала.

Ким. Ему, поди, и не хочется.

Нина. Разве человек под гипнозом знает, чего ему хочется, чего нет. Впрочем, женится – сам переменит режим.

Ким. А он никогда не женится.

Нина. Уже невесту имеет – слыхал вчера?

Ким. Врет, наверно. Это он от тебя на всякий случай забаррикадировался, сочинил. Такие всю жизнь по скорожралкам будут бегать – во всех смыслах… (Зовет.) Папа!

Жарков (входя). Что?

Ким. Она сейчас придет… Если начнет насчет Альберта…

Жарков. Соображу.

Ким (осмотрев комнату, стол). По-моему, все отлично, а? (Ушел.)

Жарков (Нине). Ты за ним – в оба! Как бы выходку не выкинул.

Нина. Убрать со стола ножи и вилки, что ли?

Жарков. Я серьезно. (Ушел.)

Звонок. Ким быстро идет открывать дверь. Возвращается с Левой. Ким уходит к себе.

Лева. Представь, гостиницу получил. «Урал». Уже за номер заплатил. Мой.

Нина. Бедный диван, не произвел впечатления.

Лева. Диван отличный. Злоупотреблять не хочу.

Нина. Думаешь, я бы и этой ночью пришла?

Лева (собирая вещи). Конечно не думаю. Ты гордая.

Нина (продолжая сервировать стол). А может быть, и пришла, вот взяла бы и пришла. Ты вчера среднестатистической нас ошарашивал. Мне ведь, знаешь, даже убедительным показалось. Черт, думаю, нас знает, может быть, мы все действительно на какой-то прабабушкиной кислой закваске. А ночью сообразила: нет, Лева, ни под каким… Вот если я сейчас опрошу всех людей земного шара, есть ли среди них, ну, допустим, Шекспир, Джордано Бруно или там Толстой? Нет ведь, не отыщется. И что сие значит? Ничего, пустой факт, и только. А если я спрошу этих же самых жителей: «Кто из вас хотел бы быть Архимедом, Толстым или Шекспиром?» – ведь все бы хором загалдели: я, я, я! А это что значит? Уже нечто… Нет, Лева, не в том дело, сколько им подобных на текущий сезон, пусть ни одного. Их и всегда-то было негусто, несколько штук на столетие, а то и один на тысячу лет. Но это именно они приоткрыли куда-то дверку, заглянули в нее и по секрету сказали людям, что они люди. Мы потянулись за ними, встали с четверенек на два копыта и вот стоим здесь, в Москве, на площади Восстания. А твои среднестатистические вроде бы всех обратно – на четвереньки. Не желаю.

Из своей комнаты высовывается Ким.

Ким. Не звонок?

Нина. По-моему, нет.

Ким. Мне послышалось. (Исчез.)

Лева. Бедняга. Как он ее боится.

Нина. Да, боится и ждет.

Лева. Я знаю.

Нина. Нет, он ее все годы ждет. Вдруг с ней случится какое-нибудь несчастье и она вернется обратно сюда.

Лева. Надо же!

Нина. К чему бы это, верно?

Лева. Нельзя, нельзя так, Нина. Надо уметь освобождаться.

Нина. От чего?

Лева. Хотя бы от страдания.

Нина. Во имя чего?

Звонок в дверь. Во всех комнатах замерли.

Ким (сыну). Открой!

Альберт бежит к двери. Все ждут.

Голос Альберт. Проходи, проходи!

Входит Алла Васильевна. Она еле держится на ногах, но не показывает вида. Вошел Жарков.

Нина. Ровно двенадцать. Как дипломат.

Алла. Привычка.

Лева. Простите, это вы сейчас прогуливались внизу около дома?

Алла. Я? Вряд ли. Я только что подъехала. (Овладев собой, подходит к Нине.)

Нина. Здравствуй, Алла.

Алла. Здравствуй, Нинок. (Подходит к Груздеву.) Алла Жаркова.

Лева. Лева Груздев. Узнаете?

Алла (очевидно, и не замечая его, машинально). А-а-а… Здравствуйте, Андрей Трофимович.

Жарков. Здравствуй. Давненько тут не была.

Алла. Семь лет четыре месяца и два дня. (Идет к Киму, но тот сам быстро подходит к ней.) Здравствуй, Ким.

Ким (целуя Алле руку). Здравствуйте.

Алла. Не надо! Мы же с тобой с первого класса. Скажи – здравствуй.

Ким (посмотрев на Альберта). Здравствуй.

Нина. Ты разве все еще Жаркова?

Алла. Да, я не меняла фамилии.

Жарков. Мой друг, Егорьев Константин Федорович.

Алла. Очень приятно.

Ритуал окончен. Наступила пауза.

Нина. Ну, что стоим, как в церкви, айда за стол. У вас там по-заграничному как раз в это время ленч?

Алла. Мне все хочется по-русски – чай из самовара.

Нина. Самовары теперь в Москве только в ресторанах для иностранцев, и то электрические.

Все рассаживаются за столом.

Алла. Моя чашка…

Жарков. Твоя.

Нина. Халупу не ремонтировали с твоего отъезда.

Жарков. Скоро наведем глянец.

Пауза.

Лева. Как там у вас в Бразилии?

Алла. Как везде на свете – бурлит.

Лева. Скажите, вот вы много ездите по свету, какое к нам в мире отношение?

Алла. Очень разное. Одни любят, другие нет, третьи боятся, четвертым безразлично, потому что заняты своими повседневными делами. Многие смотрят с надеждой. Люди на земле живут трудно. Где бедность, где неуверенность, будешь ли сыт завтра, если сыт сегодня, боязнь атомной войны, различные внутринациональные проблемы, а больше всего страдают от всевозможной несправедливости. Многие надеются, что мы до конца построим общество, где человек никогда не будет причинять страдания другому человеку.

Ким. Если бы не всадники, куда бы быстрей шло дело.

Лева. Слушайте, все-таки что за таинственные всадники обитают в этом доме, может быть, посвятите?

Нина. Я тебе говорила – выдумки Кима. Всадниками он называет тех, кто, взобравшись на свою лошадку, лупит во весь свой собственный карьер.

Ким. И не видит, куда его лошадь ставит копыта. Куда и на кого.

Лева. Но я, слава богу, никого не топчу.

Нина. Конечно, ты ходишь там аккуратно по усыпанным гравием дорожкам.

Ким. И в чем беда? В молодости мы все норовим взобраться на лошадь. А потом уже забываем – откуда ты, зачем старался… Скакать начинаем!

Алла. Бывает и так, Ким. Но что сделаешь! Если бы можно было заглянуть в книгу судеб и узнать, стоит ли идти на риск…

Ким. Не стоит.

Лева. Простите, Ким, но вы, кажется, хотели стать чемпионом мира?

Ким (глядя на Аллу). Многим не понравилось, что из этого вышло.

Алла. Значит, ты уже никому не рекомендуешь делать попыток?

Ким. Из своих друзей – нет.

Алла. Альберт писал, ты работаешь тренером.

Ким. Да.

Алла. Как же ты учишь своих воспитанников? Не рвитесь слишком далеко вперед, не помышляйте? Или у тебя неперспективные ребята?

Ким. Это моя работа.

Алла. Ты не хотел бы одного из своих учеников видеть чемпионом мира?

Альберт. Конечно хотел бы, да, папа?

Ким. Надежд негусто.

Альберт. Ты же сегодня говорил – у тебя парень стометровку за десять и пять прошел.

Алла. Видишь!.. Один раз я в океане заплыла далеко и вдруг потеряла из виду берег. Сама не пойму, как сбилась. В какой он стороне, понятия не имею. Плыву, а куда – не знаю. Сделалось так безысходно и жутко. Силы начали исчезать. Думаю – утону от страха. И действительно начала тонуть. И вдруг увидела край. Успокоилась, поплыла уверенней. И представьте себе – ошиблась. Это был не берег, а рыболовецкие суденышки в океане. Меня подобрали.

Альберт. Ты хорошо плаваешь?

Алла. Для сорокалетней женщины сносно. Держу форму. А то и так смеются: русские бабы самые толстые.

Нина. Интересно там живешь?

Алла. Насыщенно.

Ким. Легко?

Алла. Нет, Ким, не легко, я изрядно устала. Помнишь, ты учил: самый лучший отдых – расслабить все мускулы хотя бы на пять минут. Я этого сделать не могу ни на секунду. Все годы.

Нина. Почему?

Алла. Нас там маленькая колония, и каждый шаг на виду – и свой и ваш. Чуть что – и все глаза на нас: на меня, на Георгия, на шофера, на повара – на всех.

Лева. Вы, вероятно, сильная женщина.

Алла. Наверное, оттого, что много дралась в детстве. Нас было в семье пятеро: четверо мальчишек и одна я. Приходилось лупить на все четыре стороны. Да, я люблю перелеты через океан, рев стадиона. В Южной Америке футбол – это почти коррида. Вокруг стадиона рев, высокие сетки от разъяренных зрителей, иногда пальба из пистолетов.

Альберт. Надо же!

Ким. Бываешь на футболе?

Алла. Ты же приучил. Да и надо где-то выбрасывать из себя отрицательные заряды. Посидишь, посвистишь…

Альберт. Ты свистишь?

Алла. Бывает. (Пауза.) Ким, я хотела бы поговорить с тобой.

Ким. Да-да, пойдем ко мне. (Встал.)

Алла. Вы нас извините. (Тоже встала.)

Ким. Идем.

Они проходят в комнату Кима, и действие переходит туда. Алла осматривает комнату.

Алла. Я на самом деле уже часа два брожу вокруг нашего дома…

Ким. Нашего?

Алла. И утром – уехала, шаталась без цели, как маленькая. Объездила новые станции метро, вышла на проспект Калинина… (Замолчала.) На моей кровати спит Альберт?

Ким. Да.

Алла (показывая на портрет). К моему приезду?

Ким. Да.

Алла. Милый Ким, мы никогда не говорили с тобой о том, что случилось. Я не буду оправдываться, я хочу объяснить. Всю жизнь мы были с тобой такими долгими, близкими друзьями, и я думала – эта наша с тобой дружба и есть любовь. И мне было хорошо с тобой, всегда. И я любила тебя как друга. И сейчас люблю. А потом случилось другое: пришел Георгий, и пришла любовь, Ким, не дружба. Я обманула тебя невольно. Я и сама обманывалась. Но когда поняла, почувствовала – ахнула и уже обманывать тебя не могла.

Ким. Да-да, теперь модно уходить от жены, от детей и говорить: я не могу жить в семье не любя, это было бы с моей стороны безнравственно.

Алла. Я знаю, ты чище меня, выше. Ты и остаешься для меня лучшим человеком, которого я встречала на земле. Георгий иногда резок, порой излишне прямолинеен, но… Ты честный.

Ким. А как же мне не быть честным! Меня всю жизнь учили быть честным. И в пионерской организации, и дома, и в комсомоле. (Взвинченно и раздраженно.) Только, я вижу, честные люди нужны для того, чтобы их били по мордам нечестные. Нет, я больше не хочу быть честным. Я тоже буду таким… таким…

Алла. Не будешь.

Ким. Почему это? Еще как буду! Вот увидишь.

Алла. Не будешь. Ты обречен на честность. Она твой крест, если хочешь. Ты будешь нести его до конца. Мне даже иногда казалось, Ким, что ты не мог приходить на беговой дорожке первым, потому что тебе неудобно было быть первым…

Ким. Глупости!

Алла….и жаль тех, кто бежит сзади.

Ким. Я и не думал о них.

Алла. Мне очень понравился Альберт. Ты сотворил, мне кажется, отличного парнишку.

Ким. Он сам себя сотворил.

Алла. И сам, конечно.

Ким. Ты приехала нарочно сейчас, когда он получил паспорт?

Алла. Да. Я считала годы, потом месяцы, потом дни.

Ким. Он остается здесь. Мы с ним все обсудили.

Алла. Мне бы хотелось помочь ему подняться высоко, чтобы он далеко видел.

Ким. У нас здесь и так одиннадцатый этаж…

Алла. И потом… я бы тоже хотела ему что-то дать, Ким.

Ким. Что?

Алла. Ты дал ему доброту, прямодушие, любовь к людям – это замечательно. Я постараюсь дать ему стойкость.

Ким. Чего?

Алла. Доброту, любовь, прямодушие надо уметь защищать, Ким, а то его могут просто сбить с дороги. Ты боишься, он не выдержит, собьется с пути, начнет скакать во весь свой собственный карьер?

Ким. Да, боюсь.

Алла. Я тоже, Ким. Но что же делать?

Ким. Оставить его в покое.

Алла. И это будет правильным решением? Ты уверен?

Ким. Во всяком случае, безопасным.

Алла. За них всегда страшно, Ким: где он бывает? С кем? Почему пришел так поздно? Кажется, от него попахивает табаком… Он всегда будет приезжать к тебе, Ким…

Ким. Ты не считаешь, что у тебя и так всяческих радостей, отвлечений, увлечений выше головы? А здесь отец, Нина, я. Может быть, и нам хоть что-нибудь останется?

Алла. Я могу сдаться, Ким, сдаться и уйти. Сказать всем «до свидания», поцеловать Альберта, пожать тебе руку и уйти. Никто ничего не заметит. Биться головой об стенку и реветь я буду дома. Я привыкла жить только мечтой об Альберте, его замечательными письмами, фотографиями, которые он присылал, шуточными рисунками. Но речь уже не обо мне и не о тебе, Ким. О нем. Вообще о нашем общем будущем… Ким, только не сердись, милый… Может быть, ты держишь Альберта здесь затем, чтобы я пришла обратно?

Ким. Что ты о себе воображаешь? Что? Идем, пусть он скажет тебе сам, пусть!

Алла. Ким, подожди, подожди, милый!

Ким. Не смей называть меня милым.

Алла. Не спрашивай Альберта.

Ким. Это еще почему?

Алла. Давай снимем с него эту проклятую свободу выбора, облегчим. Нам же все-таки более по силам, мы взрослые.

Ким. А тут нечего выбирать, он уже выбрал. Иди, услышишь.

Алла. Ему будет трудно, пойми.

Ким. Очень даже будет легко, увидишь. (Идет в центральную комнату.)

Алла. Ким, не надо! Это ужасно, Ким! Этого нельзя… (Быстро идет за Кимом.)

Действие переходит в столовую.

Альберт. Папа, ты хотел сварить кофе.

Ким. Сейчас, сию минуту. Скажи, Альберт…

Алла (порывисто прерывая). Я прошу извинить меня, но я не могу дольше оставаться. Через тридцать минут должна быть у высокого начальства, а знаете, как начальство не любит, когда являются не вовремя, особенно высокое. (Смеется.)

Нина. Да ты что? Поговорить не успели.

Альберт. Мама!

Егорьев. Вот они, деловые люди, не позавидуешь.

Алла (быстро собираясь). Мы созвонимся, и я завтра приеду непременно. У меня для всех маленькие подарки… Вам, Андрей Трофимович, я такую сверхмодную ручку привезла! Такой «Войну и мир» напишете запросто… ну, хотя бы «Отцы и дети». Всего доброго, всего доброго! (Прощается со всеми.)

Ким. Альберт!

Алла. Пожалуйста, не надо, Ким.

Ким. Альберт!

Альберт. Что, папа?

Ким. Мы с матерью сейчас решили – тебе стоит поехать. Стоит. Государству нужны широко образованные люди. Есть возможность изучить язык… Это полезно.

Нина. Ким!..

Ким. Да-да. И пожалуйста, прошу всех без ахов и охов. (Алле.) Если ты прилетела всего на три дня, видимо, надо начать оформлять. Паспорт… тебе… ты сказала, нужен его паспорт… Я сейчас, сейчас… (Идет в свою комнату, лихорадочно ищет паспорт.) Забыл, совершенно забыл, куда его положил. Вот голова стала… Ага, нашел! (Снова выходит в центральную комнату, отдает Алле паспорт.)

Алла (совершенно растерянно и робко). Но тогда нужно, чтобы Альберт пошел со мной. Я должна его познакомить…

Ким. Сейчас?

Алла. Да… Я, конечно, могу позвонить, перенести на завтра.

Ким. Нет, зачем же, сейчас так сейчас… Иди-ка сюда, Альберт!

Альберт подходит к отцу.

Ну, ты веди себя… ты понимаешь…

Альберт. Папа, я не хочу ехать.

Ким. Это неправда, ты хочешь, я знаю. Не считай, пожалуйста, своего отца глупцом. Ты хочешь.

Альберт. Может быть, не надо?

Ким. Вопрос решен, ты знаешь. Если я решил – решил.

Лева (тихо, Альберту). Переступаешь? Молодец!

Альберт. Только бы мне потом переступить через вас.

Алла. Ну, Альберт, пойдем.

Альберт. Идем, мама.

Алла прощается со всеми за руку. Подошла к Киму и вдруг, взяв его голову в руки, стала его целовать, целовать, целовать.

Ким (отстраняясь, всем). Всегда была экзальтированная… эксцентричная. В школе в седьмом классе влюбилась в преподавателя географии. Так в учительской раздевалке себе на память от его пальто кусок материи отрезала. Огромный. Потом хулиганов по всей школе искали.

За окном раздался крик.

Альберт. Дед… Нина… Папа… Если я когда-нибудь забуду… все это… И этот крик за окном… и вас… Если изменюсь… и стану этим… я прошу: где бы я ни был, где бы… найдите, пожалуйста, найдите меня и сделайте со мной все, что хотите… (Пауза.) Папа, а в Прибалтику мы еще съездим. И Кижи увидим… обязательно.

Альберт и Алла уходят. Большая пауза.

Лева кладет последние предметы в свой чемодан. И вдруг мы слышим всхлипывания. Как ни странно, это плачет Лева. Он выпрямляется и неловко, тыльной стороной ладони, по-ребячьи вытирает слезы.

Нина. Что это тебя разобрало?

Лева. Выплыло… Что-то выплыло… Оттуда, из детства. (Стоит, плачет. Пауза.) И мне пора… Пойду. (Улыбаясь сквозь слезы.) А то отберут номер, хоть и заплачено. У нас, знаете, могут. (Возится со своим дорожным чемоданчиком.)

Нина подходит к неподвижно стоящему Киму, обнимает брата за плечи.

Нина. Ничего, Ким, ничего… Может быть, он по той беговой дорожке добежит, наш Алька. Ну не может не добежать! В нем ты, я, наш дом, все вокруг. Добежит! И станет чемпионом мира, а?

Ким. Все нормально! Все очень нормально! Побольше надо будет работы взять, побольше!.. Побольше!.. А путевки я сдам… Один, конечно, не поеду. Одному зачем? Верно?

Нина. Жаль, я не могу с тобой.

Ким. Сдам, а они кому-то достанутся. Вот повезет людям, верно? Кому-то здорово повезет, да?

Занавес

1968

Content

Виктор Розов
Летят журавли

Вечно живые Драма в двух действиях, шести картинах

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Картина вторая

Картина третья

Действие второе

Картина четвертая

Картина пятая

Картина шестая

В добрый час! Комедия в четырех действиях, пяти картинах

Действующие лица

Действие первое

Картина первая

Действие второе

Картина вторая

Действие третье

Картина третья

Картина четвертая

Действие четвертое

Картина пятая

В поисках радости Комедия в двух действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

В день свадьбы Драма в трех действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье

С вечера до полудня Пьеса в трех действиях

Действующие лица

Действие первое

Действие второе

Действие третье