Тимур Нигматуллин

Я не вру, мама…

© Т. Нигматуллин, 2025

© ТОО «Издательство «Фолиант», 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме с помощью каких-либо электронных или механических средств, включая изготовление фотокопий, аудиозапись, репродукцию или любой иной способ, или систем поиска и хранения информации без письменного разрешения издателя.

* * *

Спасибо моей жене Анастасии Нигматуллиной

за помощь в создании этой книги.

Т.Н.

Часть первая

Глава 1

Первым врать нельзя

– Тоже ссытся? – Толстая женщина с шалью на плечах посмотрела на мою маму. – Сколько лет?

– Восемь, – ответил я, – срусь.

– Ну-ка! – Мама дернула меня за рукав. – Шесть ему. Шутит. Вы крайняя?

– Вон крайняя. – Толстуха поджала губы, превратив их в куриную гузку, и кивнула в сторону сгорбленной старухи, сидящей рядом с кабинетом врача.

Мама, не отпуская мою руку, прошла в центр коридора и присела на лавку.

– Вы крайняя?

– Грызет до мяса. С корнем выгрызает, – сказала старуха, показывая свою руку со следами укусов и обглоданными ногтями.

– Не смотри, – закрыла мне глаза мама. – Иди поиграй, пока время есть.

– Так что с вашим-то? – не успокаивалась толстуха, передвигаясь поближе к нам. – Заикается? Мой ссытся. Достал уже, все в доме мочой провоняло. Лоб уже здоровый, по бабам пора, а он мокрит, – сказала она, подсев к маме. – Ваш тоже подозрительный какой-то! Небось по бу́ху его?..

– Слушайте! – вскипела мама. – Что вам надо?

– Ничего, – обиделась толстуха и вновь превратила свое лицо в куриную попку. – Тоже мне, секреты от своих. Вы, видать, из этих – из интеллигентов. Все хотите чистенькими остаться. Не выйдет!

– Вашего бьют, – сказал я и указал на окно. – Слышите, плачет?

– Где? – Толстуха мгновенно вскочила и рванула к выходу.

За ней, согнувшись, поплелась старуха, с таким обреченным видом, что мне стало не по себе. Я таких коров у отца на мясокомбинате видел: в глазах слезы, понимают всё, но идут…

Толстуха, вернувшись, тяжело задышала:

– Что он врет у вас постоянно-то? Никто там никого не бил… Ты чего врешь взрослым? То восемь лет, то бьют Димулю моего. Играются они спокойно с Алисой.

– Иди тоже поиграйся, – строго сказала мама, – далеко только не уходи.

Я метнулся к двери на улицу. Навстречу мне ковыляла старуха, с точно таким же видом, как и уходила. «К смерти, что ли, готовится», – подумал я и вышел во двор.

В песочнице под навесом копошились Димуля и Алиса, строя то ли замок, то ли крепость. Разницу между этими строениями я не особо понимал. И там, и там башни, стены, бойницы. Дядя Наум говорит, что у многих вещей в этой жизни разница только в названии, а по сути они одно и то же. Пример привел еще. После этого примера со мной Бабай не разговаривает, мол, я его, коммуниста и ветерана войны, к фашистам приравнял. А это не я, это дядя Наум.

– Что строите? – Я присел рядом с Алисой.

– Тюрьму, – сухо ответила она, зачерпнула песок лопаткой и прилепила его к стене.

– А кто сидит?

– Людоеды, – сказала Алиса, – других съели.

Я с интересом разглядывал девочку. Белые колготки, сандалии с цветочком на застежке, на голове алый бант. Лицо худое, заостренное. Сидящий рядом Димуля, наоборот, одутловатый увалень с густыми бровями и мощным лбом. В сказках таких, как он, барскими сыночками называют.

– Тебе сколько лет? – спросил я Алису.

– Семь, – ответила она и пристально посмотрела на меня. Изучив лицо, опустила глаза ниже и уставилась на мои руки. Я заметил, как уголок ее рта чуть скривился, оголив нижние зубы, и тонкая струйка слюны вытекла на песок.

– Алиса, – послышался над нами тихий голос, – нам пора. – Старуха погладила ее по голове и, выдергивая из оцепенения, слегка толкнула в плечо. Алый бант качнулся, девочка подняла глаза и, словно пережевывая что-то, сглотнула слюну. – Папа ждет. Пошли.

Мы с Димулей остались в песочнице вдвоем. Оказалось, что ему десять лет. Лепить крепость он не умел, только рисовал на песке солнце с торчащими в стороны лучами. Солнце получалось овальное и больше смахивало на сороконожку, застрявшую в песках.

– Говорят, я идиот, – улыбнулся Димуля. – Мама говорит, что пенсию мне должны давать. А на пенсию можно в Боровом купаться часто. Ты тоже за пенсией?

Я молча пожал плечами.

– Мама говорит, я в папу такой. Папа тоже идиот. Только ему пенсию не платят. У тебя есть папа?

– Есть, – сказал я, – на мясокомбинате работает.

Димуля, дорисовав солнце-сороконожку, принялся тыкать веткой в песок. Тыкал он монотонно, продавливая ряд за рядом глубокие ямки и оставляя за собой дырявое песочное поле.

Мне наскучило сидеть с ним в песочнице, и я решил прогуляться по территории больницы. Ее ограждал высокий забор с острыми железными прутьями. Я попробовал перелезть через него, но после третьей безуспешной попытки решил, что исследование длины забора тоже подходящее занятие для настоящих следопытов, и двинулся к сторожке, маячившей в конце тропинки.

Здание больницы было вдвое короче забора. За ним стояло точно такое же двухэтажное строение из серого кирпича. На синей вывеске была выведена цифра «3». Между зданиями протянулся ряд клумб с цветами. Обойдя двухэтажку, я оказался во внутреннем дворике, где вместо песочницы посередине находилась площадка типа баскетбольной, с сетчатым ограждением. Внутри «сетки» гуськом ходили взрослые мужики в полосатых больничных пижамах. Я подошел поближе и просунул пальцы в ячейку.

– Куда, пацан! – раздался крик со стороны сторожки, и в тот же миг чьи-то руки притянули меня к сетке за пальцы и вцепились мне в волосы так крепко, что я не мог и шелохнуться, впечатанный в ограждение всем лицом.

Что было дальше, я помню совсем смутно. Напротив моих глаз раскрылась пасть, обдав меня зловонием, и мне привиделось, что сквозь гнилые корешки развалин зубов вспыхнул раздваивающийся, как змеиный язык, огонь. Пламя лизнуло меня по щеке и заскользило выше, выдавливая правый глаз.

– Агата держите, суки! Угандошу! – услышал я перед тем, как потерять сознание.

Мама плакала, наклонившись надо мной:

– Опять ты в беду попал.

– Хорошо, успели, – вытирая испачканные кровью руки, сказал стоявший рядом с мамой санитар в белом халате. – Там буйных выводят. Им таблетки дают. Голод постоянный. Жрут всё, что видят. Смотрите осторожней тут.

Я огляделся. Внутри «сетки» уже было пусто. Лишь разорванные клочья одежды валялись возле ограды и чья-то кровь блестела на асфальте.

– Ты меня опять напугал, – сказала мама, утирая слезы, – обещай больше не лезть куда ни попадя.

– Обещаю, – сказал я и соскочил с лавки. – А где Димуля с Алисой?

– Положили их. Пошли, наша очередь.

В кабинете детского психотерапевта было скучно. Из интересного – только молоток, которым он трижды ударил меня по коленке, и я, чтоб его не обидеть, два раза дернул ногой. Врач сказал, что его зовут Анатолий Иванович, можно просто дядя Толя, и протянул мне конфету.

– Диатез, – сказал я.

– Правда? – спросил маму Анатолий Иванович.

– Сочиняет, – вздохнула мама, – поэтому к вам и пришли.

– И часто он так? – Врач стал записывать что-то в тетрадь.

– Постоянно. Правды я от него никогда не слышала. И в кого только такой…

– Дядя Наум говорит, что в Горбачева.

Анатолий Иванович сначала поднял глаза на меня, затем взглянул на маму, чему-то усмехнулся и продолжил писать. Закончив свои записи, он закрыл тетрадь и, покрутив ручку, спросил:

– Ложиться вместе с сыном будете?

Мама вздрогнула.

– Иначе никак, – внушительно сказал Анатолий Иванович, – надо, пока не поздно, его в реальность вернуть. Он верит в то, что сочиняет. Это опасно. Дядя Наум – это кто?

– Сосед. Алкаш. Но спокойный. – Мама произнесла эти слова с какими-то нотками надежды, как будто то, что сосед алкаш, но спокойный, могло решить мою судьбу в этой больнице. – Сын к нему часто в гости ходит, когда мы с мужем на работе. Точно ложиться надо?

– Ты зачем к клетке полез? – обратился ко мне Анатолий Иванович. – Еще чуть-чуть, и разорвали бы тебя на кусочки. Туда буйных на прогулку выводят. Ты с Алисой в песочнице играл?

– Нет, – удивился я тому, откуда этот лысый, как колено, врач знает про песочницу.

– Вот отсюда все видно, – показал на окно Анатолий Иванович, – да и она говорила: мальчик в матросском костюме красивый и пальцы красивые у него. Что скажешь?

Самое противное, когда припирают к стенке с двух сторон. В окно меня видел. Алиса сказала. Но правда еще противней, когда она к тому же и не твоя.

– Не играл, – отвернулся я от Анатолия Ивановича, – она играла.

– А-а-а. Философ, значит. Ну-ну. Дело не в этом. Ты бабушку с ней видел? Не отвечай. Знаю. Не видел. Так вот. Старуха та, с ногтями вырванными, Алисой изъедена. И на ногах такая же история. Это Алиса во вкус входит. Тренируется, так сказать. А после полностью сожрет. Разделает или живьем загрызет – этого пока сказать не могу. Но то, что сожрет, – факт!

– Да что ж вы ребенку такое! – всплеснула руками мама. – Вы что?

Анатолий Иванович строго посмотрел на нее, потом снова на меня:

– У тебя два выхода. Или перестаешь врать, или с такими, как Алиса, лежать будешь. Димуля тоже рядом с тобой окажется. Только мочится он не под себя, а на других. Весело?

Мама, вытаращив глаза, безмолвно смотрела на врача.

– Ну что скажешь? – спросил Анатолий Иванович, выдержав паузу. – Выбирать тебе.

Я посмотрел на маму. Она стала цвета мела, который я кушал по утрам в садике, тыря его с доски.

– Ложусь тогда, – сказал я и сжал кулаки.

– Врет? – спросил врач маму.

– Врет, – еле выговорила она. – Значит, можем идти?

– Вот это ему давайте по вечерам. – Анатолий Иванович протянул маме бумажку. – Ничего серьезного. Травяные отвары.

На выходе мама чуть задержалась и, обернувшись, спросила:

– Дядю Наума изолировать?

– Зачем? – удивился врач. – Пусть ходит. Ко мне через месяц. Посмотрим, что получится… Давай, читать учись, – подмигнул мне Анатолий Иванович и обтер свою лысую голову носовым платком.

Дома перед сном мама протянула мне какую-то горькую жидкость, пахнущую травами. На поверхности отвара плавали мелкие оранжевые лепестки.

– Как называется? – поинтересовался я.

Мама прочитала название на лекарственной коробке.

– Календула или ноготки.

– Так ноготки или календула?

– Тебе что больше нравится? – Мама погладила меня по голове. – То и выбирай.

Я посмотрел на свои пальцы.

– Ноготки, наверное.

– Не врешь? Помнишь, что дядя доктор сказал?

– Не вру, – ответил я и, пожелав маме спокойной ночи, укрылся одеялом.

Ночью за стеной орал дядя Наум, призывая Горбачева называть вещи своими именами.

Глава 2

Уроки татарского

Своего деда я называю Бабай. По-татарски значит «дедушка». А бабушку называю Абика, что в переводе означает «бабушка». Больше слов на татарском я не знаю и вот сижу учу их с Бабаем на кухне, пока Абика печет пирог – балиш.

– Исенмесез, – говорит он мне, покачиваясь в кресле-качалке, – как будет?

– Привет, – отвечаю я.

– Какой тебе «привет»! Совсем ты двоечник, что ли? «Здравствуйте» будет.

– Ну, здравствуйте!

– Ати?

Я поднимаю глаза к потолку и делаю вид, что вспоминаю. На самом деле я не помню, как переводится «ати», но зато помню, во сколько в кинотеатре «Октябрь» начинается сеанс фильма «Короткое замыкание», который я уже посмотрел пять раз и могу увидеть в шестой, если правильно отвечу на все вопросы Бабая.

– Так как будет ати? – спрашивает он.

– Папа, – наугад отвечаю я и попадаю в точку.

– Молодец, балам[1]! – радуется Бабай и что-то говорит по-татарски Абике, затем поворачивается ко мне и протягивает лист бумаги с ручкой. – Теперь сочинение на тему «Родной город».

Бабай забыл, что я не умею писать и читать, могу только говорить, и об этом ему напоминает Абика:

– Ана алты ел. Не умеет еще.

– Тогда я буду писать, а ты начитывай. – Бабай заносит ручку над листом и приготавливается записывать.

– Город наш небольшой… – в поисках образов для сочинения я выглядываю в окно, выходящее на реку, – стоит на красивой реке Ишим. По Ишиму плавают люди и лодки с парусами. Мы купаемся в реке каждый день, когда тепло, хотя и не умеем плавать…

– Не спеши! – Бабай протирает платком очки. – С чем лодки были?

– С парусами, – говорю я и продолжаю «начитывать»: – Вечерами мы с папой катаемся на катамаранах или рыбачим. Однажды мы с ним прыгали с моста, который он называет «Висячка».

– Маскара[2]! – повернулась к нам Абика. – Ты слышишь, что он говорит?

– Катамараны и рыбачат… – Бабай не успевает записывать за мной. – Дальше что?

– Дальше мы делали плот и спускались по Ишиму с дачи до поселка Кирова и пели песню. – Я встал из-за стола и громко пропел, подражая эстрадному певцу Кобзону: – «А ты не плачь и не горюй, моя дорогая, а если в море утону – знать, судьба такая!»

– Астагфирулла[3]! – воскликнула Абика.

Бабай окончательно отстал и, прекратив записывать мой бред, снял очки.

– Такое ощущение, что мы не на целине живем, а в морском порту. У нас что, в городе, кроме твоего Ишима, больше ничего нет?.. Вот Ишим прошел через город, и что дальше?

– В Иртыш ушел, – ответил я.

– А дальше?

– В Обь нырнул.

– А потом?

– В Карское море вошел!

– А Обская губа? – Бабай поднялся с кресла-качалки и подошел к карте на стене. – Помнишь, я тебя учил, что сначала вот сюда, – он ткнул пальцем в точку у самой верхней кромки суши, закрашенной коричневым цветом, – а потом только в Карское море. И в конце куда девается?

– В Ледовитый океан, – радостно произнес я, предчувствуя, что занятия подходят к концу.

Бабай вновь уселся в свое кресло и о чем-то задумался. Тем временем Абика достала из духовки балиш, сняла его с противня и поставила на стол.

– Давайте кушать, – сказала она, разливая по кисюшкам[4] чай с молоком, – потом учиться будете.

Я слопал три огромных куска яблочного балиша и выпил две кисюшки чая. Бабай все время молчал. За едой он часто молчал. Это я то болтал, то ерзал на стуле, то вставал и убегал в другую комнату, словно забыл там что-то важное. За это мне делали замечания, заставляя постоянно мыть руки.

– И что же получается, – наконец-то заговорил Бабай, – сочинение твое какой смысл несет? Что общего у нас с рекой?

– Общего? – переспросил я и ухватил еще один кусок балиша в тот момент, когда Абика стала собирать со стола.

– Пережуй сначала, потом ответишь, – строго сказала она.

Пережевывая сладкий теплый татарский пирог, я соображал, что может быть у нас общего с рекой. Зачем я ее вообще вспомнил, рассказывая про родной город. В садике нас учат говорить о зерне. Мы и картинки рисуем про зерно постоянно. Золотой Колос. Золотая Нива. Золотое Зернышко. Не город, а зернохранилище какое-то.

– Вот ты начал с Ишима, – стал подсказывать мне Бабай, – мол, твоя речка бежит через город, а потом впадает в другую речку. Какая из них получается больше?

– Иртыш, – сообразил я, – он больше.

– А Иртыш, по твоим словам, впадает в другую, значит?..

– Ну, значит, Обь еще больше, – понял я подсказку Бабая. – А Карское море, то есть губа вначале Обская, вообще огромная, и море еще огромнее, а уж океан – тот вообще полмира занимает!

– Правильно, – сказал Бабай. – И выходит?..

– И выходит… – повторил я за ним.

– Что…

– Что…

– Мы…

– Мы…

– Мы, люди, живущие на берегу реки Ишим…

– Ишим, – не стал я произносить вслух все предложение.

– Тоже причастны к Арктике и являемся началом большого пути.

– Ни фига себе, – всерьез удивился я и почесал макушку. – Вот это да!

– А ты думал! – довольный своим выводом, сказал Бабай. – Это и есть родной город. Родная земля. Понимаешь? Все взаимосвязано. Ты на Ишиме с моста прыгнул, а в Карском море волна пошла. Ты в парке дерево вчера пнул? А в Африке баобаб сломался и упал на слона.

– Больше не буду, – расстроился я из-за вчерашнего поступка, – честно, не буду деревья пинать.

– Зато ты на даче редиску посадил. И в Индии Раджив Ганди накормил десятки детей.

– Редиской? – поразился я. – Моей редиской, что ли?

– Уф-ф, – домывая посуду, вздохнула Абика, – больше совсем нечему учить ребенка, что ли?.. У тебя кино не началось еще?

Я вспомнил про фильм. До кинотеатра «Октябрь» бегом минут пять. Время считать по часам я не умел. Пытался ориентироваться по солнцу, как Гойко Митич в фильме «Чингачгук – Большой Змей», но выходило слабо. Дядя Наум говорит, это потому, что я не настоящий индеец. Лишь по папе.

– А сколько время? – Я заерзал на стуле, вмиг забыв про родную землю и редиску для голодных детей в Индии.

– Успеешь. – Бабай снял со спинки кресла свою полосатую пижаму, достал из кармана рубль и протянул мне. – И на мороженое.

Надев сандалии, я рванул в кинотеатр. Пробежал мимо Вечного огня. Посмотрел на неподвижно стоящих возле него пионеров и, поймав на себе их гордый взгляд, полетел дальше.

В кинозале было битком народу. Помахав рукой знакомым пацанам, я уселся поудобнее в кресло и начал смотреть кино, грызя бумажный стаканчик, оставшийся от мороженого. В тот момент, когда робот номер 5 раздавил Кузнечика, до меня наконец-то дошли слова Бабая о редиске и Радживе Ганди.

Глава 3

Фетровые облака

Квадратная мусороуборочная машина с огромным красным транспарантом, закрепленным вдоль кузова, двигалась впереди колонны. Люди с праздничными бантами, плакатами, портретами, флагами и цветами тянулись за ней, подстраивая свой шаг под движение «мусорки». Сначала шли друг за другом красиво, не ломая строй по краям. Демонстранты то и дело, словно по указке, одновременно поднимали руки вверх и махали, выкрикивая лозунги и заготовленные речовки. Со стороны главной площади фоном доносилась музыка. Сидя на плечах дяди Наума, я тоже вскинул руки и заорал: – Мир! Труд! Май! Слава КПСС!

Дядя Наум, не сбавляя шаг, снял меня с плеч и, держа за подмышки, сказал:

– Сейчас отцу с матерью отдам! Вон за трактором шагают.

Я посмотрел вперед и заметил отца – он нес огромный портрет Ленина на шелковой ткани. Владимир Ильич, похожий на черную головешку, вырывался из алого пламени мирового костра. Алое пламя колыхалось на ветру, и головешку постоянно затягивало обратно в костер, что не давало ей окончательно потухнуть.

– Не буду больше, – пообещал я дяде Науму и попросился снова к нему на плечи.

Колонна свернула с улицы на главную площадь и, обогнув фонтаны, вышла к городской трибуне, на которой стояли дядьки в серых плащах и фетровых шляпах. Я замахал им пучком гвоздик.

– Мимо президиума, – раздался из динамиков красивый твердый мужской голос, – шествует колонна конструкторского бюро «Целинпрогресс». Рабочие этого бюро неоднократно побеждали во всесоюзных конкурсах и состязаниях. Разработанный ими аппарат усиленного доения признан наиболее успешным в данной области сельского хозяйства и животноводства. Удои молока уже в этой пятилетке будут удвоены! Ура, товарищи!

Наша колонна вздрогнула и, повернув голову в сторону президиума, выкрикнула троекратное «ура». Дядьки в фетровых шляпах вяло помахали нам в ответ, о чем-то переговариваясь между собой. Музыка сменилась на «Утро красит нежным светом…», и диктор объявил следующих за нами работников другого производства, которые пришли в этот день поздравить президиум.

Обернувшись назад, я увидел ползущий в глубине колонны красочный макет комбайна, сделанный из фанеры. Комбайн ехал задом наперед и постоянно отклонялся в сторону президиума. Его поправляли на ходу, подталкивали руками, не давая сбиться с пути окончательно.

– Хлеборобы, – голос из динамика возвышенно произнес это слово, – наши заслуженные первоцелинники! Наша опора и надежда! Обязательства о сборе более ста центнеров с гектара выполнены! Целинная пшеница в очередной раз доказала свое превосходство! Ура, товарищи!

– Ура! – заорали хлеборобы и, поднимая руки вверх, замахали искусственными рыжими колосьями пшеницы.

В этот момент комбайн осел на асфальт! Строй сбился. Идущие следом труженики уперлись в него, и комбайн под давящей массой пополз в сторону трибуны. Полз он красиво. Передняя часть, где должна была быть жатка, оказалась сзади, и, разваливаясь на глазах, комбайн тащился, словно подбитый танк, прямо на людей в фетровых шляпах. Его понесло юзом, изнутри, как танкисты из горящего танка, поочередно выбегали комбайнеры. В руках у них были граненые стаканы.

– Добухались, – весело сказал дядя Наум, – их там десять человек шло. Литра три вылакали небось.

Комбайн остановился, не дотянув метра два до президиума, подбежавшие к нему люди вытащили из-под фанерных обломков за ноги двоих мужиков. Люди в фетровых шляпах сбились в кучку и стали похожи на стайку голубей, к которым крадется кошка.

– «Нива-пять», – как ни в чем не бывало продолжал голос из динамиков, – легендарный комбайн. Только в этом году силами «Целинмаша» были собраны средства для помощи голодающим Анголы на сумму более двух миллионов рублей! Ура, товарищи!

Товарищи хлеборобы вяло ответили на этот призыв и, подбирая на ходу остатки комбайна, прошагали мимо. Песня «Утро красит нежным светом…» сменилась маршем «Прощание славянки». Наша колонна вышла за пределы площади и рассыпалась на кучки.

– Таньку с «Сельмаша» не видел? – поздоровавшись с дядей Наумом, спросил курчавый тип с красным бантом на лацкане пиджака. – С утра не могу поймать.

– Не прошли еще, – сказал дядя Наум, – за комбайном идут.

– Твой? – курчавый поднял голову на меня. – Чёт совсем не похож. Цыган как будто!

– Соседей. Их награждать будут, попросили меня присмотреть. Вы где собираетесь?

Курчавый махнул рукой на Центральный универмаг, возвышавшийся рядом с площадью:

– В скверике. За ним. За сиренью, в общем. Приходи. Таньку дождусь и туда.

Дядя Наум молча развернулся и двинулся к универмагу. Отстояв длинную очередь за соленой мойвой, лимонадом и батоном хлеба, мы пошли в сиреневый сквер. По пути то и дело дяде Науму попадались знакомые, и они обязательно спрашивали друг у друга, кто где будет отмечать. В ответах перемежались «сиреневый сквер», «яблочные доли», «вишневые запруды», «каменный водопад»… Пару раз дядя Наум менял маршрут, мы уходили то в сторону Ишима, то, наоборот, брали курс на вокзал, но в итоге сирень победила.

– Она ближе всего, – сказал дядя Наум, опускаясь на лавочку. – Смотри не грохнись. Крепче держись.

Голова у дяди Наума гладкая, словно бильярдный шар. Держаться можно только за уши, оттягивая их в стороны.

– Оторвешь если – глухой буду, – заметил он и откупорил бутылку, извлеченную из внутреннего кармана. – Когда лимонада будешь просить – не услышу.

– Понял, – рассмеялся я, чуть сбавляя силу натяжки, и добавил: – Одному пить нельзя! Помнишь, врач что сказал? Кто один пьет, тот алкаш.

– Это они всё коллективное хотят, – наливая в стакан, пробормотал он, – бессознательное. Чтоб всё стадно было. Раз один – значит, непорядок! Значит, что-то себе на уме держит. Надо вместе, чтоб думать не мог… Давай держись крепче!

Он чуть отклонился назад. Я стиснул сильнее его уши и, держась за них, рассматривал небо. Голубое, с плывущими островками воздушной ваты, оно на секунду застыло передо мной, а потом картинка, словно в калейдоскопе, вернулась к кусту сирени.

– Это кушать можно? – Я протянул руку к кусту и сорвал небольшой цветок. – Люди едят?

– Люди все едят, – разворачивая кулек с мойвой, ответил дядя Наум. – Будешь?

– Нет, – сморщился я от запаха мелкой вонючей рыбы, – гадость же. Я вот не все ем. Лук не ем, чеснок вареный, вот эту рыбу соленую тоже не ем.

– На то оно и детство. Выбирать еще можешь. А как взрослый станешь – всё! Выбора не будет. Что в продаже есть, то и берешь. А будешь нос воротить, то и того не получишь. Держись!

Картинка мира вновь сменилась, и, разглядывая небо, я успел заметить, что одно облако было похоже на фетровую шляпу, как у людей на трибуне. Шляпа плыла одиноко, в стороне от других облаков, которые тянулись чуть ниже.

– Можно, – занюхивая рыбой, наконец ответил дядя Наум. – Когда ешь, смотри только: как пятилистник попадется – мне дай!

Отломив ветку сирени, я стал обкусывать цветочки, перед этим рассматривая их.

Сиреневая роща потихоньку заполнялась людьми. Со стороны площади приходили кучками и поодиночке празднично одетые демонстранты. Мужчины шли в костюмах. На женщинах были платья. Зачем они надели платья, когда на улице прохладно, я слабо понимал. Наверное, чтобы мужики снимали пиджаки и накидывали их на плечи своих спутниц. В этом была логика, но красота сбивалась. Сидящие на лавках женщины в мужских пиджаках сутулились и по-куриному хохлились, к тому же цветастые юбки выбивались из-под серых пиджаков и делали их похожими на замерзших кентавров. Я приметил двух кентаврих с явно выраженным конским началом. Они чересчур громко смеялись и постоянно курили.

Дядя Наум налил себе в третий раз и выпил, уже не закусывая. Я снова увидел небо и, не заметив на нем изменений, заскучал.

– Мы так и будем одни тут отмечать? – спросил я. – Неинтересно.

– Щас, – многозначительно ответил мой носитель и повертел головой по сторонам. – Одни в гробу только лежать будем, да и то если за забором похоронят… Серго? Ты ли это? Дорогой! – Он помахал рукой толстому мужику, который веселил двух кентаврих на соседней лавочке.

Серго обернулся на крик и, узнав в дяде Науме своего друга, совсем не радостно крикнул в ответ:

– С Первым мая!

– Мамая, – сострил дядя Наум, вставая и прихватывая с собой кулек мойвы.

Я успел отломить еще одну ветку сирени и, словно падишах, катающийся на слоне, водил ею по лысой башке дяди Наума.

Поздоровавшись с Серго и его спутницами, тетей Раей и тетей Фаей, мы стали вливаться в их коллектив.

– Вливаемся, – улыбнулся дядя Наум и поставил под лавку недопитую бутылку водки. – На стол! – Помахав мойвой, он аккуратно разложил кулек на лавке.

Я тоже изобразил участие в общем деле, протянув ветку сирени сразу двум тетям.

– Кавалер, – захихикали они. – Твой?

– Муратовых, – ответил дядя Наум. – Их сегодня телевизором награждают. Меня попросили присмотреть.

– Так ты нянь! – воскликнула тетя Рая с пиджаком Серго на плечах. – То-то я смотрю, еще трезвый. А мы сначала вино.

Тетя Фая сидела без пиджака. Я заметил, как она дважды оценивающе глянула на дядю Наума, и на третий раз он, все-таки сняв свой пиджак, накинул его ей на плечи, оставшись стоять в одной рубашке.

Вино они выпили быстро. За один присест. Я отломил новую ветку и считал количество лепестков на каждом сорванном цветке. Попадались одни четырехлапные.

– Так вы что там за аппарат удоя изобрели? – Серго, составив четыре граненых стакана в один ряд, разлил в них водку. – Как может в два раза больше тянуть?

– А вот так, – расхохоталась тетя Рая, наклонившись чуть вперед, и потрясла грудью. – Я тоже могу!

– Рая, совсем, что ли, – одернула ее тетя Фая. – Тут же дети.

– Дети? – осоловело посмотрела по сторонам тетя Рая. – Где дети?

– Выше глянь, – подсказала ей тетя Фая, – на ученом кто сидит?

– А-а-а… Так он знает уже всё! Да? Знаешь? Ты же уже взрослый! – Тетя Рая встала с лавки и подошла вплотную к дяде Науму. – Видал, как комбайн упал?

Говорила она мне, хотя смотрела на дядю Наума. Выходило, что обращалась все же к нему, а ответил все равно я:

– Видал! Хлеборобы!

– Хлеборобы, итить твою за ногу, – засмеялась тетя Рая. – Да в нашей стране все падает! Да? Верно же говорю? – Она неожиданно протянула руку к дяде Науму и схватила его за пояс штанов. – И тут тоже небось шатко-валко! Да?

От ее движения дядя Наум дернулся, и я чуть не слетел с плеч, но в последний момент ухватился за его уши, растянув их со всей силы в разные стороны.

– Вот и проверим вечером, – выпрямившись, сказал дядя Наум, – что падает и где доить.

Все быстро выпили, закусили мойвой, закурили.

– Что он у тебя сирень лопает постоянно? – удивилась тетя Фая. – Как ни посмотрю на него – ест цветы. Голодный, может? Мойву будешь? – Она откусила голову от рыбешки и протянула ее мне. – С хлебом вкусно, но хлеба нет.

– Спасибо, – ответил я, – не хочу.

– Держи, пацан. – Серго достал из кармана бублик и сунул его мне под нос.

– Да не голодный он, – сообщил им дядя Наум, – пятый лепесток ищет.

– А-а-а, ну это дело небыстрое, – уважительно проговорил Серго. – Еще по одной? Так что за аппарат-то, серьезно? У меня теща в колхозе мучается, может, вынести можно?

– Нет никакого аппарата, – произнес дядя Наум, держа стакан как микрофон. – В том году нам поставили задачу разработать механизм для удоя. А как ты удои увеличишь, если коровы те же и молоко точно такое же. Вот как?

– А вот так. – Тетя Рая только собралась показать, как это можно сделать, но ее остановила тетя Фая.

– Не знаю, – пожал плечами Серго. – Но вы же что-то придумали?

– Придумали, – туманно ответил дядя Наум. – Дояркам тоже поставили план – удвоить. Нам и им. Вот вместе и придумали. Молоко водой бодяжим и все.

– А аппарат?

– Модель тринадцать восемьдесят пять в красный цвет перекрасили да резинки на присоски потолще сделали.

– Молодцы! – радостно воскликнула тетя Рая и залпом осушила стакан. – Вот можете, когда хотите! А когда хотите – хер вас поймешь!

– Рая! – вновь дернула ее за руку тетя Фая. – Ну дети же.

– Да пусть идет погулять! Чего он прилип на шее? – возмутилась тетя Рая. – Ты чего его, вечно таскать на себе будешь?

– Нельзя отпускать – сбежит! – сказал дядя Наум и тоже опорожнил стакан. Пил он, уже не запрокидывая голову, и я перестал следить за облаками.

Народу в скверике стало полным-полно. Пришел курчавый тип с Танькой. Они покружили по лавкам, выпили возле нашей и ушли дальше. Музыка на площади перестала звучать, лишь шум поливальных машин доносился с проезжей части. Город начал готовиться к массовым гуляньям. По скверу прошелся милицейский патруль с повязками на руках. Все отмечающие праздник быстро попрятали стаканы и бутылки и с серьезными лицами стали говорить о чем-то важном.

– Главное сейчас в Москве! – сказал Серго. – Там демонстрация ого-го! Миллионы людей на площадях. Горбачев стоит. О перестройке говорит… Говорите со мной, – прошептал он, – чтоб мимо прошли.

Тетя Рая громко икнула. Патруль взглянул на нас.

– С Первым мая! – радостно сказал я, протягивая им ветку сирени.

– С первым. – Молодой патрульный внимательно оглядел нас и, засунув большой палец за ремень, двинул дальше.

– Прошли… – выдохнул Серго. – На работу сразу катают. Пиво даже нельзя.

– Сухой закон, – напомнила тетя Фая, – сухари можно.

Все замолчали и сидели в тишине до тех пор, пока не появился шатающийся мужик в разодранной до пупа рубахе. Мужика заносило из стороны в сторону, и он еле держался на ногах.

– Нальете? – присаживаясь к нам, спросил он. – Худо.

– Да какое худо? – удивился Серго. – Еле стоишь!

– Вот. – Мужик достал из кармана сложенный лист бумаги, развернул его и расстелил на лавке. Затем достал бутылку водки, яблоко и пару конфет. – Давайте! А то худо! Заберут все равно. Успеть бы!

– Ну, давай, – согласился Серго. – А это кто? Из Политбюро новый кто-то? – Он указал на развернутый лист бумаги с напечатанным портретом. – Не видел раньше по телику.

– Да хер его знает. Новый, старый… – Мужик тяжело задышал. – Выдали на парткоме каждому, сказали нести. Я рамку сломал и для дела оставил.

– На… На… Ну этот же, наш новый, – узнала на портрете кого-то тетя Фая. – Ну недавно, после русского встал. Насыбаев вроде. Из металлургов, кажется.

– Хер его знает, – разом повторили за мужиком Серго и дядя Наум и, стукнувшись стаканами, выпили водку.

– Меняются каждые полгода, – занюхивая яблоком, заметил Серго, – запоминай их. Я уже вас не помню, как зовут, а его и подавно забуду.

– Это точно, – горестно сказал мужик, – я вас и не помню! Ну, бывайте! – Он поднялся и, зашатавшись, пошел дальше.

– Давай, – сказал дядя Наум и тоже засобирался домой. Я нарвал еще сирени, устроился поудобней у него на шее. – Пацана отведу домой и приду. Рая! Вечером, не забыла, проверка гидравлики? Ко мне пойдем проверять.

– Не забыла, – смотря куда-то в землю, ответила тетя Рая и снова икнула.

– Пиджак потом заберу, – обратился дядя Наум к тете Фае. – Мигом туда – обратно!

Наш миг растянулся до позднего вечера. Путь домой через празднующий город оказался непростым. Вышли из скверика мы вроде бы правильно – в сторону Ишима. Но сразу же свернули в другую сторону, потому что дядя Наум решил зайти к своему другу Жасику. От Жасика мы пошли к Петру. От Петра к Вахе, от Вахи к Алику, и как назло никого из них не было дома. Покружив по району, мы вернулись к скверику с сиренью. На нашей лавке уже никого не было. Серго и две кентаврихи куда-то делись. Лишь портрет лежал на скамье. Я попросил дядю Наума нагнуться, поднял лист и запихал его в куртку.

Стало темнеть. Отломив еще три ветки сирени, я стал усиленно объедать с них цветки в надежде встретить пятилистник.

Дядя Наум, то шатаясь, то плывя, наконец-то добрался до нашего дома и пришвартовался у подъезда.

– Где вас носило? – закричала мама с балкона. – Ничего доверить нельзя. Попросили же один раз в жизни!

– Я его не потерял, – прошептал дядя Наум и, сняв меня с шеи, лег на лавку. – Не потерял…

Быстро заскочив домой, я сунул ветку сирени в карман штанов и уже на балконе, приделав к палке прищепку, прицепил на нее лист бумаги с портретом. Засунув конец палки между перил, стал внимательно разглядывать оставшуюся ветку сирени.

Мама с кухни позвала ужинать.

– Ну, давай, пятилистник… Ну где же ты?

– Кушать, – донеслось до меня приказание мамы. – Живо руки мыть!

– Ну пожалуйста… – Доедая остатки цветков, я уже почти потерял надежду встретить его, как вдруг, просчитав четыре лепестка, увидел: пять!

– Считаю до трех! – уже грозно сказала мама. – А то «Спокойной ночи» не включу!

– Пять, ма! – заорал я, забегая на кухню. – Я его нашел.

– Кого? – удивилась мама. – Кого ты нашел? Ты нас с папой видел в колонне?

– Видел, – сказал я, и ударивший в нос запах котлет, тушеной капусты и сладкого компота вывернул мои внутренности наизнанку.

– Ты что ел?! – ужаснулась мама и подхватила меня за руки.

Всю ночь возле меня простоял тазик. Утром приехала скорая помощь, и врачиха, щупая мой живот, радостно сообщила:

– Ничего страшного! Вот от мойвы по городу отравление – там да. А этот всего лишь сирени переел. Выживет.

От слова «сирень» меня вывернуло опять. Вытирая пол, мама причитала:

– Это ж надо додуматься… Это ж надо так…

Через день мне стало легче. Я отдал засохший пятилистный цветок сирени дяде Науму, который болел и не вставал с кровати.

– Поможет! – Я протянул ему цветок. – Волшебный!

– Спасибо, друг… – вымученно улыбнулся дядя Наум. – Теперь уж точно поможет. Только в магазин сгонять надо. Сможешь? К Райке… Она даст!

– Смогу, – кивнул я и, получив от него горсть монет, выбежал на улицу.

Ветер, неожиданно задувший с утра, завывал на улице, поднимая пыль с земли и кружа ее по двору. Среди летающего мусора я увидел лист с портретом, который прицеплял на балконе. Портрет то взмывал вверх, то крутился у самых луж. Пытаясь поймать его, я бегал за ним по всему двору, пока лист окончательно не закрутило и не унесло в небо, по которому плыли фетровые облака.

Глава 4

Донор

Кошка под нашим балконом орет так, что ее вопли слышны даже на другом берегу Ишима. Кошку зовут Сиама, она уже неделю так орет, призывая дядю Наума открыть ей дверь и пустить домой.

– Что ж ты, фашист, ее не пустишь? – возмущаются соседи.

– Она провинилась, – отвечает дядя Наум, – не плодится! Как расплодится – сразу пущу.

– Ненормальный! – крутит пальцем у виска тетя Хеба. – Где была твоя мама, когда ты рос?

Дядя Наум уже неделю в запое. После майских праздников его уволили с работы, и он стал тунеядцем.

– Тунеядец, – говорит тетя Таня Пиркина, – лучше бы из города выгнали.

– А я партию не просил меня из Витебска на целину отправлять! – парирует дядя Наум. – Я бы дома уже давно человеком стал.

– И тут станешь, – мирно говорит моя мама, – для начала пусти кошку домой.

– Не пущу, – отрезает дядя Наум и уходит с балкона. – Алкаш, – говорит тетя Хеба.

– Пропащий человек, – добавляет тетя Таня Пиркина. – Домой заходи! – зовет меня мама. – У нас совет будет.

Домашний совет назначили на три часа дня. Раздвинули стол, постелили клеенку с фиолетовыми розами и поставили чайник с пиалами. Тетя Хеба принесла хворост. Тетя Таня сайку с изюмом. Мама разлила чай.

– Он месяц пил этот отвар, – начала мама. – Календулы!

В это мгновение в дверь постучали и сразу открыли ее. В квартиру зашел папа, потом дядя Ставрос Иваниди и дядя Наум.

– Этого зачем? – удивилась тетя Хеба. – Он же синий!

– У него педагогическое образование, – сказал папа и подтолкнул дядю Наума вперед.

Тот, пошатываясь, прошел в зал и осторожно присел на диван. Следом за ним, так же пошатываясь, пролез в комнату дядя Ставрос и сел рядом с дядей Наумом. Последним зашел папа. Шатался он так же, как и другие.

– Совет в Филях, – икнул дядя Ставрос. – Кого судим?

– Моего, – ответил папа.

– Главное, чтоб не вышка! – мрачно произнес дядя Наум.

– Так! – подскочила со стула тетя Хеба. – А ну живо отсюда! – Она замахала руками и стала орать так, что кошка Сиама от испуга замолкла и перестала истошно мяукать.

– Гласности у нас никогда не будет! – воскликнул дядя Наум и потащился к выходу.

– И демократий тоже, – добавил дядя Ставрос.

– Я с ними, – сказал папа и тоже вышел из зала.

В коридоре мужики о чем-то быстро договорились и вышли на улицу. Мама разлила в пиалы чай, и совет продолжился.

– И что, помогло? – поинтересовалась тетя Таня.

– Врать меньше стал? – Тетя Хеба густо намазала сайку маслом и протянула ее мне. – Сколько лет?

– Шесть! – ответил я.

– Как фамилия? – спросила тетя Таня.

– Муратов, – пожал я плечами.

– В школу когда идешь? – спросила меня мама.

– Через три месяца! – Словно разведчик-предатель, я раскрывал все карты противнику.

Неожиданно из-за двери выскочила голова моего друга Коли Иваниди:

– Кого больше любишь, папу или маму?

– А ну брысь отсюда! – кинула в него тряпку тетя Хеба. – Давай иди, а то и до тебя очередь дойдет.

Кудрявая башка моего друга нырнула обратно за дверь, и я услышал, как футбольный мяч скачет по ступенькам нашего подъезда.

Сколько продлится этот совет, я не знал. Месяц исправно пил настойку от вранья, которую дал мне врач, и пытался говорить правду. Получалось не всегда. То есть я не всегда хотел ее говорить. Например, зачем говорить то, что и без тебя всем прекрасно известно. Это все равно что в поддавки играть. Дяде Науму правда вообще не нужна. А тете Хебе нужна, но выборочная. Мама и папа и так про меня всё знают. А тете Тане Пиркиной, по-моему, вообще фиолетово, что я говорю. Она даже не слушает. Бабай с Абикой слушают всегда, слушают внимательно и верят, от этого врать им неудобно. Врать всегда неудобно, когда тебе верят искренне. Еще есть тетя Валя – воспиталка. Ей врать скучно. Всегда один и тот же ответ: «Вот все будут играть, а Муратов в углу стоять». Двух своих друзей, Иваниди и Пиркина, я в расчет не беру – у нас с ними договор! Мы не врем друг другу ни при каких правдивых обстоятельствах.

– Я считаю, еще один поход к врачу обязателен! – подвела итог совета тетя Хеба. – Нужно закрепить начатое. Врет он уже меньше. Хотя вчера насочинял мне, что в «Целинном» колбасу дают! Так что лучше сводить.

Мама взглянула на тетю Таню.

– Я тоже так считаю, – кивнула та. – Он своим враньем Давида путает. Всякую ересь ему несет. Сказал, что Шимон Перес его дядя, а Нетаньяху – тетя, хоть и притворяется дядей, и скоро они поженятся. Давид всю ночь плакал, пока я ему валерьянки не дала. Так что своди, пусть еще раз проверят. Может, он нам тут врет, что он не врет?

– Свожу. – Мама погладила меня по голове. – Иди поиграй, а мы пока тут чай попьем.

До темноты мы с пацанами гоняли во дворе мяч. Я был Фетисовым, Пиркин – Яшиным, Иваниди считал себя Гераклом и Марадоной одновременно. Мне разрешали играть допоздна только в тех случаях, когда назавтра нужно было идти к стоматологу или вырвать что-нибудь из гланд. Понимая это, я справедливо считал, что последняя просьба приговоренного к расстрелу – закон, и пытался как можно дольше пользоваться этим законом. Отец нашел меня возле футбольных ворот и занес спящего домой.

Утром мы с мамой пошли в больницу.

Свежевыкрашенный желтой краской коридор детской психиатрической больницы напоминал початок вареной кукурузы, на который налепили таблички «Не прикасаться». От обилия этих табличек желание прикоснуться было настолько велико, что я сразу же сделал это пальцем.

– Написано же, – с горечью сказала мама. – Ну ты как специально, что ли? Палец теперь твой не отмоется! Понимаешь?

– Зато вот! – Я показал на отпечаток указательного пальца, оставшийся на стене. – Это печать!

Мама вздохнула и постучала в дверь.

Врач был тот же.

– А, фантазер! Помню. Помню! Ну как дела? – Он пожал мне руку, как взрослому, и указал на стул маме. – Присаживайтесь. Рассказывайте!

– Что? – спросила мама.

– Да хоть что, – сказал Анатолий Иванович. – Что хотите, то и говорите.

Мама смутилась. Сначала посмотрела на меня. Затем взглянула на врача и уставилась в окно.

– Ну-с, – Анатолий Иванович открыл тетрадь и взял ручку, – если мама не знает, что говорить, давай тебя послушаем. Тебе есть что сказать? Как этот месяц провел?

– Нормально, – сухо ответил я, понимая, к чему ведет этот хитрый дядька. Рано или поздно я сорвусь, и он поймает меня на вранье. И, как обещал в прошлый раз, положит в больницу к той девочке. Главное не сорваться! – А как та девочка поживает?

– Какая девочка? – не поднимая глаз от тетради, спросил Анатолий Иванович. – Ты про кого спрашиваешь?

– Ну та… – Я поерзал на стуле, вспоминая ее имя. – Которая бабушку хочет съесть.

– Бабушку съесть? – удивленно переспросил Анатолий Иванович. – Какую бабушку?

– Алиса! – вспомнил я имя девчонки с бантом, которую видел в больнице месяц назад. – Мы с ней в песочнице игрались! Вы не помните, что ли?

Анатолий Иванович отодвинул тетрадь в сторону, скрестил руки на груди и усмехнулся.

– Надо же, помнишь… Вы, мама, можете выйти. Мне с вашим сыном один на один поговорить надо, – каким-то глухим голосом прибавил он. – Идите!

– Хорошо, – словно под гипнозом, сказала мама. – Я за дверью буду.

Оставшись вдвоем с врачом, я немного оробел. Высокий, в очках, похожий на лысую гориллу, врач приоткрыл окошко и закурил, выпуская дым в окно.

– А что тебе Алиса? – спросил он. – Ты почему про нее спросил?

– Запомнил просто, – пожал я плечами, понимая, что лучше отвечать коротко.

Ну не будешь же действительно говорить врачу, что девочка Алиса запомнилась не просто и календулу называть ноготками ты решил неспроста. Алиса вызывала интерес. И не потому, что хотела съесть бабушку, а потому, что смотрела не так, как другие. Она смотрела оценивающе. Будто бы изучала твое лицо, скользила по нему, считывая все неровности, впадинки и родинки. Я так на букашек смотрю. Веточкой расправляю им лапки, на спину переворачиваю и смотрю. Так и Алиса смотрела на меня – словно я букашка!

– Запомнил, значит, – прищурил глаза Анатолий Иванович. – А не врешь ли ты, часом?

– Каким часом? – не понял я.

– Таким часом! Что ты в Алисе увидел? – щелчком отправив докуренную сигарету в окно, спросил Анатолий Иванович. – Если честно не скажешь, то всё! Понял?

– Что всё? – опять не понял я.

Анатолий Иванович подошел ко мне и, подняв за подмышки, уставился мне в глаза. С минуту он разглядывал меня, и я все понял. Взгляд его был такой же, как у Алисы. Точь-в-точь! Только смотрел он на меня как на засушенную букашку, которую уже прикололи к листку альбома. Разница была невелика. Просто у Алисы я был живой, а у Анатолия Ивановича уже мертвый и интерес мог вызывать лишь как возможный экспонат коллекции. Мурашки побежали по моему телу, и я задрыгал ногами.

– Значит, вот что! – Анатолий Иванович опустил меня на пол. – Слушай внимательно. Слушаешь? – Он снова закурил, но уже не у окна, а сидя за столом.

– Да, – кивнул я и выпучил глаза. – Тайна?

– Тайна, – затягиваясь, хрипло сказал Анатолий Иванович. – Это дочь моя. Дочка, понимаешь?

– Да!

– Жить она среди людей одна не может. Понимаешь?

– Да!

– Что да? Что ты можешь понять в шесть лет? Ей либо здесь всю жизнь провести, либо лучше… – Он осекся и вытер рукой пот со лба. – Либо ей нужен человек, который сможет ей помочь. Человек ее возраста. Понял теперь?

– Понял, – таинственно сказал я, хотя ничего на самом деле не понял.

– Она не сумасшедшая, – продолжил Анатолий Иванович, – вернее, не совсем сумасшедшая. Такие дети рождаются редко. Один на сто миллионов. Ей нужен донор! Понимаешь?

– Конечно! – с готовностью кивнул я. – Я все понимаю.

– Что такое донор? – требовательно спросил он.

– Это тот, кто нужен вашей дочке, – выкрутился я, – с кем она не будет совсем сумасшедшей. Если вы про меня говорите. Я готов! А бабушка?

– Бабушка… Это не бабушка. Это няня ее. – Лицо у Анатолия Ивановича стало серым. Жилки на висках набухли, казалось, вот-вот лопнут. – Она не старая еще. И шестидесяти нет. Алиса все высосала… А мама ее при родах умерла. Сможешь ли ты?.. – Он опять уставился на меня и как будто бы оценивал, способен ли я быть тем самым донором его дочке.

Что мне оставалось сделать? На моем месте любой Фетисов сказал бы, что сможет.

– Смогу, – сказал мой Фетисов, – даже не переживайте! Что делать-то?

– Прости меня Боже, – прошептал Анатолий Иванович и поднял трубку телефона.

Глава 5

Шахматы

Фамилия у Алисы была красивая – Бениславская.

– Бениславскую приведите, – сказал Анатолий Иванович в телефон, а потом мне: – Смотри, Муратов, внимательно смотри. А вдруг не сможешь?

Я стал озираться и разглядывать кабинет врача. Ничего особенного, чего бы я раньше не заметил. Кушетка, стол, два стула, зеркало, шкаф с какими-то книгами…

– На Алису смотри, – заметив мое замешательство, уточнил Анатолий Иванович. – Сейчас приведут.

– Понял, – перестав оглядываться по сторонам, ответил я и развернулся к двери.

Послышались шаги, и дверь кабинета открылась. На пороге возник худощавый дядька в белом халате, за руку он держал маленькую девочку, одетую в полосатую больничную пижаму.

– Заходи, Гриша, – вставая из-за стола, произнес Анатолий Иванович и добавил: – Алиса, встречай друга.

Я краем глаза увидел в коридоре маму. Словно забыв про меня и не замечая ничего вокруг, она читала лежащую у нее на коленях брошюру.

Гриша слегка подтолкнул девочку в кабинет, перешагнул порог и закрыл за собой дверь. Мама так и не отвлеклась от брошюры.

– Вот, – непонятно кому сказал Анатолий Иванович, – думаю, сами разберетесь. Гриша, выйдем!

Державшийся за дверную ручку Гриша открыл дверь и, пропустив Анатолия Ивановича, захлопнул ее, оставив нас с Алисой вдвоем в кабинете.

«Смотри, Муратов, внимательно смотри. А вдруг не сможешь?» – вспомнил я слова врача и, со всей силы выпучив глаза на девочку, стал ее рассматривать. Она, не сдвигаясь с места, тоже смотрела на меня. Ее взгляд я помнил с прошлой встречи, да и ее саму хорошо запомнил, чего опять смотреть-то? Одного раза в жизни хватает, чтоб запомнить человека.

Мы с Иваниди по фильму «Два капитана» так память тренируем. Мне хватает пяти секунд, чтоб понять, какую конфету он стащил со стола, а какую доложил. Пиркин, правда, это считает баловством и предлагает сыграть с ним в шахматы. Но с ним играть неинтересно – он не играет, а этюды учит по книжке, и я должен ходить так, как сто лет назад ходил Ботвинник. А если я не хочу ходить, как Ботвинник? Хочу ходить, как сам хожу, что тогда?

– Тогда ты дугак, – говорит Пиркин, – чтоб научиться, нужно учить пгавила.

– Правила я и без Ботвинника знаю, – говорю я, – папа научил.

В спор вступает дядя Наум:

– Чтоб научиться играть, надо забыть, что это игра!

– А когда проиграешь? – спрашиваю я, двигая пешку навстречу ладье Пиркина.

– Тогда надо вспомнить, что это была всего лишь игра, – отвечает дядя Наум.

– Живи играя, проигрывая играй?

– Что-то типа этого, – улыбается дядя Наум и встает со скамейки. – И вообще лето на дворе, а вы с шахматами. Кто купаться идет?

Алиса подошла ко мне вплотную. Зрачки ее то сужались, то, наоборот, расширялись, становясь похожими на кружевные салфетки. Тетя Хеба такие салфетки вечерами плетет, потом на столе раскладывает. Словно паучиха паутину расставляет гостям. Не дай бог в эту паутину попасть.

– Да что же вы за люди такие? – орет она на меня и своего сына Колю. – Вы разве не видите, что тут салфетки лежат! Кто варенье над ними лопает? Вандалы!

Так и у Алисы, глаза словно паутинки – подбирают жертву по размеру, фокус ловят.

– О чем ты все время думаешь? – Алиса взяла мои руки и стала рассматривать их. – Никак не могу к тебе подвязаться. Где ты вот сейчас был? Я смотрела и не могла понять тебя. Обычно я сразу цепляюсь к людям.

– За что? – искренне удивился я и, чтобы перевести разговор, тоже стал рассматривать свои руки. – Вот от жабы. Видала?

– Что от жабы? – не поняла Алиса. – Ты не ответил на мой вопрос. У тебя как будто два лица. Какое из них настоящее?

– Бородавка от жабы, – ткнул я подбородком в сгиб указательного пальца. – За домом болото, там жаб полно. Тростинкой надували, одна какнула на палец. От какашки вылезла бородавка. Если хочешь ее вывести, нужна нитка и цыганская игла… – Я стал нести галиматью, чтоб не отвечать на ее странные вопросы. – Нужно замотать ниткой бородавку и сильно стянуть. А потом воткнуть иглу!

– Жаб надували? – недоверчиво спросила Алиса. – Тростинкой?

Я хотел показать руками, как нужно надувать жаб, но мои руки держала Алиса, и поэтому я просто стал надувать щеки, все сильнее и сильнее, и, когда они стали видны мне самому, шумно выпустил воздух, вытянув губы вперед. В этот момент Алиса внезапно сжала мои руки, потянула их вверх и, не давая мне опомниться, вонзила зубы в кончики пальцев. От боли я хотел заорать и даже попытался это сделать, но после того, как выпустил наружу весь воздух, в легких не осталось и намека на крик.

– Дура, что ли? – на остатках дыхания фальцетом произнес я и со всей силы оттолкнул ее.

Пижама на Алисе сбилась, воротник съехал в сторону, но сама она удержалась на ногах и чуть пригнулась, напоминая сжатую пружинку.

– Ты чего? – Я сжал кулаки и двинулся на нее. – Чего как девчонка кусаешься?

В эту секунду дверь кабинета распахнулась, и Анатолий Иванович в два прыжка оказался между нами.

– Так она и есть девочка, – миролюбиво сказал он, – они же все кусаются. Так, Муратов?

Я разжал кулаки и оглядел свою левую руку. Сразу на трех пальцах чуть ниже ногтей алели следы от зубов. Шли они неровно, на среднем пальце укус выделялся сильнее.

– А чего она? Я ей про жабу рассказывал, хотел показать. А она укусила! Ладно бы я обзывался или за косу дернул. А так?.. – Я досадливо пожал плечами.

Алиса стояла позади Анатолия Ивановича и молча смотрела на меня. Ее молчаливые взгляды не то чтобы раздражали или пугали, но вообще малоприятно, когда на тебя кто-то постоянно пялится.

– И пусть не пялится! А то заеду в ухо! – предупредил я больше ее, чем Анатолия Ивановича. – Кто будет пялиться, того как ту жабу надую! Понятно?

– Понятно, понятно, – чему-то улыбаясь, сказал Анатолий Иванович и поцеловал Алису в лоб. Потом крикнул в открытую дверь: – Гриша!

Тот же самый худой и молчаливый дядька в белом халате зашел в кабинет, взял Алису за руку и увел. Я снова увидел сидящую за дверью маму, которая продолжала читать брошюру. Странно было не то, что Алиса меня укусила, и не то, что Анатолий Иванович про донора какого-то полдня мне рассказывал или что немой Гриша ходил туда-сюда, – странно, что мама всего этого не видела или не замечала и сидела себе спокойно, читала какую-то книжку.

– Мама! – не выдержал я, пытаясь окрикнуть ее, пока дверь не закрылась. Но мама даже не шелохнулась.

Анатолий Иванович достал из шкафа липучку с насосом.

– Давление померяем. Не больно!

Он мне померил давление, затем послушал мое сердце, прикладывая к груди холодную плоскую железячку, постучал по коленке, оттянул веки и, наконец, сел за стол и начал что-то записывать в медицинскую карточку, периодически закуривая. Тушил он сигареты в пепельнице из кости в виде небольшого черного черепа.

– Настоящий череп? – спросил я, устав сидеть молча на кушетке.

– Из Ялты привез, – не поднимая голову, сказал Анатолий Иванович, продолжая писать. Наконец он захлопнул карточку и, выйдя из-за стола, опустился на корточки возле меня. – Ну что, договорились?

– О чем? – В голове у меня начала складываться картинка, что донор – это не совсем то, что я думал.

– Ты с Алисой. За это я тебя в больницу не положу на лечение. Идет? – Анатолий Иванович вытер пот со лба. – Как пацан пацану обещаю. Но и ты должен пообещать, что все останется между нами. – Он протянул мне руку.

Пацан пацану. Все останется между нами. Что все? Что меня его дочка укусила? Или что я ее хотел надуть, как жабу. Мама еще делает вид, что нет ее тут. Папы нет. Иваниди тоже… Были бы рядом, живо бы тут всё на место поставили, а так один. Одному, с одной стороны, проще, с другой – труднее. Но делать ход все равно тебе самому.

– Живи играя, проигрывая играй, – сказал я, протянув руку навстречу. – Слово пацана! Чё делать-то надо?

– Особо ничего, – Анатолий Иванович пожал мою руку, – надо быть всегда рядом с ней. Сидеть рядом, гулять рядом. Находиться недалеко от нее все время. Она девочка хорошая… Многое ей нельзя только! Раз в месяц мы с тобой будем видеться, чтоб мерить давление. Она это знает, ты знаешь, я знаю. Это и будет наша тайна…

– Кусать меня, что ли, будет? – перебил я Анатолия Ивановича. – Как бабушку-няню свою? Не, я на это не согласен. То есть сразу говорю: будет кусать – в лоб получит!

– Ведь не надувал ты жабу, верно? Наврал ей? – сухо спросил он. – Наврал, я знаю. А она это чувствует. Врешь ей – кусает. Не врешь – не кусает. По-моему, честно.

– Честно, – согласился я и сознался: – Не надувал. А откуда тогда бородавка?

– От верблюда, – вздохнул Анатолий Иванович, поднимаясь с корточек. – Ты, главное, запомни, что если что, то место тебе в палате с тем ссыкуном обеспечено. Помнишь?

– Помню, – тоже вздохнул я. – Как только мне с ней быть все время рядом, если она тут в больнице лежит? Да и не могу я все время рядом быть. У меня скоро школа.

Анатолий Иванович открыл дверь и, изменив голос на глухой бас, громко сказал:

– Ну все, мама! С сыном все в порядке! Он здоров, если будут обострения, то обязательно ко мне. Можете не волноваться!

Мама, словно все это время не читала брошюру, а была с нами, подняла голову, улыбнулась и встала со скамейки.

– Календулу давать?

– А? – нахмурил брови Анатолий Иванович. – Какую календулу?

– Ну, вы ему прописали в прошлый раз. Отвар пить. Нам скоро в школу, мне нужно будет учительницу попросить, чтоб давала ему.

– Уже лишнее. – Он зачем-то погладил меня по голове и подмигнул: – В школе как раз и увидимся! Ну всё, свободны.

На крыльце мама взяла меня за руку и о чем-то расспрашивала. Говорила, что я заслужил мороженое и в «Целинном» она обязательно купит.

– А можно два? – спросил я и, словно почувствовав что-то, обернулся.

В крайнем от крыльца окне в форточку курил человек. Рядом с ним на подоконнике стояла маленькая девочка в больничной пижаме и смотрела на нас с мамой.

– Мама, – резко одернул я руку, – мне надо тебе сказать.

– Что, сынок? – удивленно спросила она, прикладывая ладонь к моему лбу. – Что сказать?

Я вновь посмотрел назад. В окне уже никого не было. Лишь штора, задернутая до середины, колыхалась от ветра.

– Два это много. Одного хватит.

– Умница, – обрадовалась мама и, заметив наш автобус, торопливо спустилась с крыльца.

Глава 6

Первый

И вот настал самый важный день в моей жизни! Важнее всех предыдущих, важнее даже будущих дней. Ну кто скажет, что пятнадцатое сентября важнее первого? Никто! Тем более последний год мне только и говорили про первое сентября, а сегодня все собрались, чтоб напомнить.

– Сынок, – говорит папа, – первое сентября – это как Юрий Гагарин перед стартом!

– Первое сентября, – хмурит брови Бабай, – это как День Победы в сорок пятом!

– Мы все будем гордиться тобой, – целует меня в лоб Абика. – Ты наш Лобачевский!

Только мама молчит, смотрит на меня и молчит. То портфель достанет, то тетрадки в него сложит, то вынет и пересчитывает. Ручки, ластик, карандаши, пенал…

– А промокашку? – вскидывая руки, с оханьем прерывает она свое молчание. – Мы забыли промокашку! Как он в школу пойдет без промокашки?!

Все, кроме меня, начинают носиться в поисках промокашек, которые я давным-давно израсходовал на самолетики. Я делаю вид, что без промокашки в школу идти глупо, бесполезно, и самое главное – все будут сидеть с промокашками, а я без. Как убогий, бишара!

– Что он у нас, бишара, что ли? – сокрушается мама. – Все будут сидеть с промокашками, а он без!

Папа смотрит на часы и выбегает на улицу.

Весь дом напоминает пчелиный улей. У нас ищут промокашки. Из квартиры Иваниди доносятся крики: «Я тебе говорила, в этих туфлях в футбол не играть! Говорила? Что ж ты, ирод-то, наделал?!» У Пиркиных дела всегда после еды, а еда у них больная тема: «Дава, школа еще никогда не была важнее завтрака, и кто скажет тебе иначе – не слушай! Ты помнишь тетю Варю, так вот тетя Варя – директор школы, и она всегда завтракает». Даже из квартиры дяди Наума доносится что-то, связанное со школой:

– Да, Светлана Ивановна, конечно! На линейке я буду обязательно в галстуке. Понял, Светлана Ивановна. Мячи, конечно, принесу! Пока! То есть до свидания, извините, не привык еще!

Ровно через час во дворе дома возле наваленной строителями кучи песка собирается наш отряд первоклашек с гладиолусами и портфелями в руках. На всех синие костюмы, белые рубашки, черные туфли. На Коле Иваниди кепка, которую тетя Хеба зачем-то напялила на его кудрявую голову. От этого Коля стал похож на важного карлика, который собирается жениться.

– Все в сборе? – осматривает собравшихся дядя Наум. – Тогда песню запева-а-ай! Раз – два! Шагом марш в школу!

– Совсем там с дуба рухнули, – крутит у виска тетя Хеба Иваниди, – алкаша в физруки взяли. Посмотреть бы на того, кто это придумал. Завтра же в гороно пойду.

– С другой стороны, свой человек в школе за детьми присмотрит. Блат! – резонно замечает дядя Владик Пиркин.

– Тоже мне блат – он уже хороший! Даром что пиджак надел и галстук у Ставроса выпросил. Все равно схожу в гороно!

Наверное, это единственный случай на моей памяти, когда мы всем двором идем вместе, держась за руки. Я держу маму и Абику, Бабай идет рядом и держит гладиолусы, слева от него шагают тетя Хеба, дядя Ставрос и их сын Иваниди. Чуть позади нас семья Пиркиных наставляет Даву на все одиннадцать предстоящих лет учебы. Справа от них, в галстуке и пиджаке, несет за спиной сетку с футбольными мячами дядя Наум. Мы идем самой лучшей дорогой от дома до школы. Той дорогой, по которой мне предстоит еще много раз пройти, стирая на ней чьи-то следы и оставляя свои. Тропинка огибает заросли полыни и кусты боярки, подводя нас все ближе и ближе к асфальтной улице. Все когда-то идут в первый раз в школу. Абика с Бабаем вели в школу мою маму, их, в свою очередь, отводили их родители, а тех…

– Куда он делся? – крутя головой по сторонам, спросила мама сразу всех. – Сына в школу ведем!

– Найдется, – ответил за всех Бабай, – я его знаю!

Перед школьными воротами наша делегация сделала остановку. Мне вновь поправили воротник, Даве объяснили, кому дарить цветы, а Иваниди погрозили пальцем.

– С богом, – выдохнул дядя Наум и, перетаскивая сетку с мячами через крутящийся турникет, протиснулся во двор школы.

Мы последовали за ним.

Вдоль всего парадного входа на бетонной площадке стояли празднично одетые дети. Рассортированные согласно своему росту школьники о чем-то живо разговаривали и смеялись. Я огляделся по сторонам, ища знакомые лица.

– Вон наши, – подтолкнул меня в плечо Коля, – и воспиталка тут уже.

– Где? – Я не заметил, куда он указал пальцем.

– Да вон! У крыльца. Давай туда. Догоняй, – сказал Иваниди и юркнул в толпу, пробивая себе путь локтями.

Я посмотрел на маму. Уговор был, что на линейке я стою один. Без родителей. Это важно! Это архиважно, и мы об этом договаривались.

– Я помню, сынок, – сказала мама. – Давай! Иди к друзьям!

– Спасибо. – Я обнял ее и, забрав гладиолусы у Бабая, рванул следом за Иваниди. За мной побежал и Дава Пиркин.

Добравшись до своей группы, мы поздоровались со всеми пацанами и даже девчонками, что случалось довольно редко. Обычно это бывало или на день рождения, или когда ты сильно обидел их. Сегодня это произошло спонтанно и, скорее всего, завтра уже не повторится. Тетя Валя, нарядная, в синем платье, вся нагруженная цветами, стояла рядом с нами и с любовью смотрела на всех. Увидев меня, она слегка улыбнулась и, получив предназначенный ей букет гладиолусов, сказала спасибо. Если это и есть школа, если так всегда и будет – то я готов стать отличником. Я готов не баловаться и дарить цветы. Здороваться и стоять со всеми на линейке. Я согласен не врать, да и зачем врать, когда так ярко светит солнце и твои друзья светятся еще ярче. Мои мысли прервал писк микрофона: женщина с тугой, словно канат, косой вышла на середину линейки.

– Здравствуйте, дети! – громко сказала она. – Меня зовут Светлана Ивановна! Я завуч начальных классов! – Женщина сделала паузу и обвела взглядом всех нас. – Сегодня, дети, вы вступаете в новую жизнь! Еще не совсем взрослую, но ответственную! Ответственность – это то, чему вы должны научиться с первых дней учебы! – Светлана Ивановна вновь оглядела нас и продолжила: – Все мы, и я в том числе, когда-то давно пошли в первый класс. Все мы учились! И сегодня это право – право учебы, право новых знаний и побед принадлежит вам! И от вас требуется учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал… – Завуч в третий раз замолкла, и я понял, что молчать она будет до тех пор, пока не услышит, кто нам это завещал.

– Ленин! – раздался звонкий крик слева от меня.

Вся линейка услышала этот возглас и дружно подхватила его:

– Ленин! Дедушка Ленин! Владимир Ильич!

– Ленин, – тихо прошептал я от удивления.

Первый крик принадлежал девочке с двумя красными бантами. Школьная форма с белым фартуком, розовые колготки, чуть скривленный правый уголок рта. Алиса стояла сзади и смотрела на меня. Я обомлел. Значит, Анатолий Иванович сдержал свое слово, и «это» началось. Значит, слово пацана, которое я дал ему, тоже надо было держать свято, как самураи дорожат своей честью. Вот только самураям тысяча лет, а пацанам – то есть мне – всего шесть.

«Сможешь держать честь – значит, пацан! Значит, самурай! А нет – полицай», – напутствовал меня дядя Наум и еще добавил, что в будущем самураи в Японии останутся, а вот пацаны у нас сгинут – перестройка растопчет. И мы якобы последние, кто так называет себя.

– А тех, кто не будет слушаться, – услышал я голос над головой, – мы оставляем на второй год! Как фамилия? Почему отвернулся и не слушаешь?

Я поднял голову. Светлана Ивановна с микрофоном в руке нависала надо мной, желая знать, кто я такой и откуда. Стоявшая рядом тетя Валя что-то сбивчиво ей объясняла.

– Понятно. Муратов, значит. Разберемся! – прищурив глаза, сказала завуч. – А теперь, дети, все по своим классам! Первый урок и первый звонок! Удачи вам!

С трелью звонка началась сутолока. Потеряв из виду Алису, я попытался догнать свой класс, проталкиваясь через толпы одинаковых костюмов, букетов, портфелей. Со всех сторон лезли незнакомые лица детей и провожающие их взрослые. Заметив кепку Иваниди, я побежал к нему. Дорогу мне преградил отец.

– Уф, успел, – запыханно сказал он. – Звонок только что был! Где портфель?

Не успел я расстегнуть портфель, как возле нас оказалась мама.

– Вы меня вдвоем убьете скоро! – чуть не плача, сказала она. – Один первый звонок сына пропустил, второй на линейке в обратную сторону развернулся и уснул. Ты где был? – спросила она папу. – А ты чего там увидел? – сразу же последовал вопрос ко мне.

– Вот… – Отец достал из кармана стопку тетрадок. – Во всех промокашки! Успел!

– Ладно, – пожал я плечами. – Я пошел?

– Беги быстрее! – закричала мама. – На первый урок не хватало опоздать!

Я метнулся к парадному входу. Залетев на ступеньки, обернулся. Мама вытирала платком слезы, папа махал рукой с кипой тетрадок, и я, потянув на себя массивную дверь, вошел в школу.

– Опаздываем, – как-то иначе, чем в садике, сделала замечание тетя Валя. – Проходи и садись на свободное место.

– Спасибо, тетя Валя, – сказал я, заходя в класс.

– Валентина Павловна Карамысова, – поправила она меня. – Мы уже не в детском саду!

Все передние парты были заняты. Второй и третий ряд тоже. Лишь на самом последнем, у стены со шкафами, остались свободные места. Иваниди с Пиркиным сидели на первой парте, разложив перед собой тетради с ручками.

– Сегодняшний наш начальный урок посвящен Родине! Все мы знаем, что столицей нашей Родины является… Какой город? – спросила нас Валентина Павловна.

– Москва! – хором ответил класс.

– Правильно, Москва!.. Муратов? Ты сядешь когда-нибудь?

Я все никак не мог выбрать себе место. Одна пустая парта стояла возле окна, другая возле стенки, и с обеих доску не было видно нормально.

– У окна, – наконец выбрал я место, где мне предстояло учиться всю дальнейшую жизнь. – Можно?

– Садись, – разрешила Валентина Павловна и продолжила: – Так вот. Мы с вами должны знать не только столицу нашей Родины, но и многое другое. Наша Родина самая большая в мире и самая справедливая. Как называется наша Родина?

– Советский Союз! – снова хором ответил класс.

– Верно! И состоит она из?..

Тут класс промолчал. Из чего состоит наша Родина, точно никто не знал.

– Из городов?

– Нет.

– Из стран?

– Тоже нет. Ребята, вы можете найти ответ в названии Родины! – подсказала Валентина Павловна.

– Из советских! – догадался Иваниди. – Родина состоит из советских.

– Ну… ты на верном пути. – Учительница прошла к доске и начала что-то рисовать.

– Советских Союзов? – неуверенно проговорил Иваниди.

– Республик! – закричал я, вспоминая уроки географии Бабая. – Пятнадцать республик! Греческой среди них нет.

Класс на слове «греческой» рассмеялся. Иваниди развернулся и кинул в меня ручку. Я бросил в него пенал, но промахнулся и попал в Пиркина. Дава, изобразив смертельное ранение, свалился со стула. В классе начался хаос, все стали кидаться друг в друга тетрадями, карандашами, в ход пошли портфели. Валентина Павловна от неожиданности сначала забилась в угол и ошалело смотрела на эту вакханалию, затем стала истошно орать. На крик прибежала Светлана Ивановна, следом за ней в класс втиснулся дядя Наум с сеткой мячей.

– А ну-ка! – грозно прикрикнула на нас завуч. – Это что такое? Вы в школе. Мигом по местам!

Класс словно только и ждал этого окрика. Разом все успокоились и расселись за свои парты, аккуратно сложив руки.

– Кто зачинщик? – Светлана Ивановна обвела взглядом класс. – У кого хватило ума на первом школьном уроке в своей жизни устроить такое? – Она остановилась на мне.

Дядя Наум, стоявший рядом с ней, сказал:

– Это от перевозбуждения у них. Искать виновных непедагогично.

– И все же виновные должны быть наказаны, – игнорируя его слова, произнесла завуч. – Кто?

Никто не хотел говорить. Молчала даже моя бывшая воспиталка тетя Валя, а теперь учительница Валентина Павловна. Молчал и класс. Но молчать – это одно, а смотреть – совсем другое. Когда на тебя смотрят и молчат, вывод сделать нетрудно.

– Встать! – глухим басом приказала Светлана Ивановна. – За мной!

Я встал, не зная, собрать вещи с парты или оставить. Решил, что лучше все же оставить, и, провожаемый сочувствующими взглядами одноклассников, вышел из класса. Через секунду за мной выскочил Иваниди.

– Куда нас? – шепотом спросил он.

– Не знаю, – так же шепотом ответил я, – наверное, выгоняют из школы.

В учительской было шумно. В одном углу за столом толстый дядька размахивал руками и возмущался:

– Курят уже! Как паровозы. Поймал двоих за школой. Родителей вызвал. А им что – стоят ухмыляются.

– Время такое, – сокрушенно покачала головой старушка в массивных очках, – хорошо хоть не пьют.

– Начнут, – убедительно сказал дядька. – Помяните мое слово: еще года два – и начнут!

– Куда катимся, – вздохнула старушка и, приподняв очки, взглянула на нас.

Дядя Наум зашел в учительскую, не выпуская сетку из рук.

– Вот новая парочка хулиганов, – развела руками Светлана Ивановна, – на первом же уроке устроили свару, напугали новенькую учительницу… довели до слез.

– Она не новенькая, – сказал я.

– А есть разница, какую доводить до слез? – удивленно спросила старушка. – То есть вы считаете, молодые люди, что старых учительниц можно?

– Они больше так не будут, – вступился за нас дядя Наум. – Не будете же?

– Не будем, – согласились мы с Иваниди. – В первый и последний раз!

– Поверим? – с надеждой повернулся к старушке и толстому дядьке дядя Наум. – Светлана Ивановна, дадим будущему шанс?

Старушка вновь приподняла очки, рассматривая дядю Наума.

– А вы, собственно…

– Новый учитель физкультуры Наум Вячеславович Миник, – не дав ей закончить, представился дядя Наум. – Витебский педагогический. Выпуск семьдесят второго.

– Надо же… – подозрительно сказала старушка. – Откуда такие кадры? Светлана Ивановна, а как же Альберт Михайлович?

– Альберт Михайлович уже сдал свои документы. Уезжает Альберт Михайлович! Физруков нету. Не-ту! А тут с образованием. – Светлана Ивановна подошла к столу, взяла папку с документами и стала внимательно их читать. – В какой класс определили?

– Да, вот в какой? Везде полный комплект! В первый «Ж», там еще одно место оставалось, – вытирая пот со лба, затараторил толстый дядька. – Как раз в их класс и отправили, – кивнул он на нас с Иваниди.

– И писать и читать уже умеет, – добавила старушка. – Вообще любопытная девочка, вам бы на нее взглянуть, Светлана Ивановна.

– Нагляжусь еще. – Завуч захлопнула папку. – Ну что с этими делать? Намучаемся с ними. Может, сразу в садик обратно?

Учительская поплыла у меня перед глазами. Толстый дядька, старушка, завуч, физрук, отличницы, двоечники… Первое сентября, которое я ждал всю свою жизнь, заканчивалось. И заканчивалось совсем не так, как представляли его мои родные и я сам. Ладно, понятно, что я не Юрий Гагарин, конечно, мне далеко до Лобачевского, и даже День Победы – это праздник, до которого мне еще предстоит тысячу раз проиграть, чтоб понять его смысл. Никто ничего великого от меня пока не ждал… но не так же проигрывать – в первый день учебы с позором вернуться в садик!

– Не-е-т! – закричал я. – Последний шанс!

– Последний шанс, – спохватился Иваниди, имея неплохой навык выпрашивания таких шансов перед батиным ремнем, – самый что ни на есть последний.

– Дадим им шанс, – соскочил со стула присевший было дядя Наум. – Под мою ответственность!

Светлана Ивановна недоверчиво посмотрела сначала на нас, затем на дядю Наума, подумала и, прихватив с собой папку, двинулась к двери со словами:

– Под вашу. И чтоб никаких больше драк!

– Никаких! – клятвенно заверил дядя Наум. – Они у меня лучше всех будут учиться!

Пока мы шли от учительской до классного кабинета, дядя Наум учил нас жизни в школе:

– Здесь не все зависит от оценок. Понятно? Какие бы вы умные ни были – поведение важнее! Запомните: кто балуется, не слушается, ведет себя как ему вздумается – тот первый кандидат на вылет!

– А второй? – поинтересовался я.

– А второй тот, кто задает неудобные вопросы, – подмигнул мне дядя Наум и открыл дверь в класс.

Изменения там были налицо. Внушительная педагогика Светланы Ивановны подействовала. За партами все сидели тихо, Валентина Павловна что-то рисовала мелом на доске и не спеша объясняла классу:

– Когда кто-то хочет ответить или что-то сказать, то он?..

– Поднимает руку, – сказала Вика Разина, которая еще в садике научилась поднимать руки по команде. – Вот так! – Она подняла правую руку, приставив локоть к пальцам лежащей на столе левой руки так, чтобы образовался прямой угол.

– Правильно, – расцвела Валентина Павловна. – Вике за урок ставим пять!.. Заходите, – прибавила она, заметив нас с Иваниди.

Мы молча прошли в класс. Иваниди, подойдя к своей парте, обнаружил на своем месте Алию Махметову и стал недоуменно озираться по сторонам. Пиркин молча сидел рядом с Алией и делал вид, что она всю жизнь сидела рядом с ним и никакого Иваниди и в помине рядом не было. Алия, подражая Пиркину, тоже притворялась, что знать не знает, почему к их парте подошел этот кучерявый мальчик. Вообще, весь класс делал вид, что все так и было.

– Я запомню, – зло сказал Иваниди и пошел выбирать себе другое место.

За моей партой сидела Алиса. В принципе, я еще в учительской понял, кто такая девочка, которая умеет читать и писать. Еще бы не уметь. Семь лет. В семь лет я тоже буду уметь читать и писать, уже практически умею, диафильмы Давиду с Колей озвучиваю, и они верят.

Алиса расположилась ближе к проходу, оставив мне место возле окна. Тетради мои она сложила в стопку, аккуратно разложив рядом с ними ручки и цветные карандаши. Пенал, который я кинул в Иваниди, лежал на краю парты.

– Привет, – сказала она как ни в чем не бывало. – Садись, будем учиться.

– Тоже мне, – не найдя ничего лучше, ответил я и, обойдя ее стул сзади, сел на свое место.

– Не обижайся за тот случай, – шепнула Алиса, – я не специально, понимаешь?

– Какой случай? Ты о чем? – Я прикинулся, что не понимаю, о чем она говорит. – Не помню.

Уголок рта Алисы скривился, и она чуть прищурила глаза.

– Ты опять врешь? Ты же знаешь, мне врать нельзя, я это сразу чувствую!

– Свалилась ты на мою голову, – прошипел я и повернулся к ней. – Чё пристала? Не помню! Не помню! Помню! Ты больная дура!

– Муратов! – раздался окрик Валентины Павловны. – Ты что, совсем совесть потерял? Пяти минут не прошло, а ты за старое! Вон из класса!

Второй раз за первое сентября я покидал класс. Теперь уже с вещами на выход. Урок про Родину, как вести себя на уроках, как в школе, что вообще можно, а что нельзя, – ничего из этого я так и не услышал. Зато увидел все остальное. Некоторые, наверное, из школы только один раз в жизни вылетают – когда последний звонок. А мне повезло: первый звонок – и два раза!

За школой курил дядя Наум, у ног его лежала сетка с мячами.

– Да ну ее, – в сердцах кинул я портфель на землю, – не хочу.

– Кого? – усмехаясь, спросил дядя Наум.

– Школу эту. То нельзя, другое тоже нельзя. Что можно?

– Быстро ты сдался, – вновь усмехнулся он. – А я вот мячи никак до спортзала не донесу. Поможешь?

Мы потащили мячи в спортзал.

– Еще эта теперь рядом, – не выдержал я, – сумасшедшая.

– Кто такая? – рассыпая мячи по спортзалу, спросил дядя Наум.

– Да девчонка рядом села! – пожаловался я, пнув мяч в ворота. – Такая странная вообще.

– Э-э, брат, – присаживаясь на лавку, вздохнул дядя Наум, – они все странные. Одни меньше, другие больше. Кто-то вообще тебя сожрать готов!

Я изумленно посмотрел на него. Неужели знает? Когда я проговорился? А слово пацана? Да нет, не мог я. Я ему вообще про Алису ничего не говорил. Папа ее, врач, с меня слово взял. Нет. Не мог. Но дядя Наум ясно сейчас сказал «сожрать готов».

– Все помешаны на вранье. Думают, им врут постоянно. Так что ты, главное, Светлане Ивановне на глаза не попадайся. И этим двоим из учительской. Понял?

– А кто они?

– Стукачи.

– Кто?

– Совет общественности при школе. Активисты. Меня уже заложили. Смотри, ты тоже на примете.

– Понятно, – сказал я и схватил портфель.

По всей школе разнесся звонок, и здание ожило. Стали слышны шаги, топот, смех и радостные крики детей.

– Перемена, – сказал дядя Наум, – пошли на улицу.

На школьном дворе кучками стояли школьники. Кто-то играл в классики, кто-то чертил мелом кружки. Первый урок в моей жизни закончился.

– Домой отпустили. – Ко мне подошел Иваниди. – Щас Даву дождемся и пойдем.

Дава вышел на крыльцо с Махметовой. Алия была выше него на целую голову, крупнее и плечистей. Но это не помешало ей отдать свой портфель Пиркину. С двумя портфелями в руках Дава смахивал на интеллигентного грузчика или таксиста, который за дополнительную плату решил донести багаж до дверей клиента.

– Да пошел он, бабник, – сказал я. – Сами уйдем.

Школьники стайками растекались по улице, уходя каждый в свою сторону. Улица заполнилась бело-черным цветом, бантами и радостными криками мигом повзрослевшей детворы.

– Вон новенькая идет, – указал на другую сторону улицы Иваниди, – которая с тобой сидела. Чего ты на нее орал?

– Портфель хотела, чтоб я нес!

– Правильно тогда, – одобрил Иваниди. – Сначала портфель, потом сожрут с потрохами.

– Тебе тоже дядя Наум сказал? – уже не удивляясь случайностям, спросил я, перепрыгивая через лужу. – Ты откуда это знаешь?

– Батя говорил, – важно ответил Иваниди, – я подслушал.

По той же тропинке, по которой шли в школу, мы возвращались домой. Алиса шла параллельным курсом и не обращала на нас внимания. Дойдя до набережной, мы свернули в кусты, и я сказал Иваниди притормозить.

Пока Иваниди обдирал боярку, я наблюдал, в какой двор свернет Алиса. Она прошла розовую девятиэтажку, повернула налево и остановилась возле серого пятиэтажного дома, смотрящего окнами на центральный проспект. Покрутилась возле скамейки, счистила о бордюр прилипшую к ботинкам грязь и внезапно обернулась в мою сторону. На секунду-другую мне показалось, что она меня видит. Но как? Расстояние приличное. Да и кусты. Алиса рукой разгладила подол платья, развернулась и зашла в подъезд.

– Дого ешо Аишу паить бушь? – спросил Иваниди с полным ртом ягод.

– Выплюнь, – сказал я, – ничего не понятно.

Он выплюнул ягоды, отломил ветку и стал размахивать ею, как саблей. Мне тоже пришлось отломить кленовый побег. Сражаясь на мечах, догоняя и перегоняя друг друга, мы наконец пришли домой.

– Вечером у нас праздник!

– У нас тоже, – грустно ответил Иваниди. – Но вдруг не узнают?

– Не знаю, – пожал я плечами и зашел в подъезд.

Вечером меня поздравляли. Хвалили и радовались.

– Первый полет засчитан! – светился от счастья папа. – Муратовы в космосе!

– Засчитан! – восклицал Бабай. – Дальше будет легче!

– Наша гордость, – целовала меня в лоб Абика.

И только мама молчала. Смотрела на меня молча и то брала мой портфель и задумчиво листала чистые тетради без промокашек, то снова ставила его на стул.

Глава 7

Сказки

Мы с Бабаем сидим на кухне и наблюдаем, как Абика печет балиш. Запах выпечки приковал нас к столу, и мы вынужденно обсуждаем мировые проблемы, то и дело поглядывая на духовку.

– Что в мире происходит? – спрашивает Бабай, прихлебывая чай из стакана.

– В каком? В капиталистическом или в социалистическом?

– В твоем мире – в школьном! Другие миры мне по телевизору в программе «Время» показывают.

– А-а-а, в школьном… В школьном особо ничего. Я сижу на задней парте, доску мне не видно, учительницу я не слышу. Когда говорят: «Встань, Муратов, и отвечай», я встаю и отвечаю.

– И что ты отвечаешь, если тебе ничего не видно и не слышно? Так же и двойку схлопотать можно!

– Я отвечаю: «Ставьте мне двойку, учительница. Я ничего не знаю!»

– Так прямо и говоришь?

– Так прямо и говорю.

– Молодец! Горжусь внуком!

Пока мы с Бабаем несем эту ахинею, Абикин балиш подрумянивается и слегка потрескивает в духовке.

– Не упустишь? – переживает Бабай.

– Не сгорит? – волнуюсь я.

– Не мешайте! Дальше друг другу лапшу на уши вешайте, – надевая рукавицы, говорит Абика и вытаскивает противень из духовки. – Еще рано!

– А за четверть что вышло, раз ты ничего не знаешь? – продолжает Бабай разговор. – Тебя больше не выгоняют с уроков?

– Еще как выгоняют, – говорю я, – постоянно выгоняют. Мало им того, что я сижу на задней парте и ничего не вижу, так они еще правило придумали: кто вертится – тот живо встал и вышел из класса!

– Так и говорят? – удивилась Абика. – Маскара!

– Так и говорят! – подхватил я ее возмущение. – А как я должен увидеть доску не вертясь?

– Бедный балам, – вздыхает Абика. – А почему ты на первой не сидишь? Завтра пойду к вашему директору и задам ему этот вопрос!

– Вот-вот, пойди! – специально подзуживаю я бабушку. – Только у них система такая: плохо видящие отличники на первых партах, зрячие двоечники – на последних. Никакого социализма. Еще пугают постоянно. Узурпаторы!

– Кем пугают? – возмущенно спросила Абика.

– Им, – показал пальцем я на Бабая, – постоянно им пугают.

– Алла сактасын[5]! – воскликнула Абика и удивленно посмотрела на Бабая. – Ты что там натворил?

– Я? – поперхнулся чаем Бабай.

Мне пришлось отвернуться к окну, чтоб никто не увидел мою улыбку. Конечно, в школе нас «бабаем» не пугают, а вот в садике – да, было! В школе уже непедагогично за нарушения пугать или ставить в угол. Либо вон из класса, либо красным цветом в дневнике. Без предупреждения и отговорок. У меня полдневника красным залито. У Иваниди весь. Пиркина учительница любит за отсутствие подвижности и ставит ему четверки. А Алису всем в пример ставит!

– Алиса, – говорит Валентина Павловна, – это тот ученик, на которого надо равняться!

– Алиса, – шепчу я ей, – дай списать. Убери локоть! Мне сказали на тебя равняться.

Списывать у Алисы трудно. Она левша, а сидит справа от меня. Рукой своей левой половину парты отрезала – ничего не видно!

– Сам, Муратов. Сам! – высокомерно говорит Алиса. – Я тебе уже говорила: у нас с тобой хоть и есть совместная тайна, но за партой она не действует!

– Тогда я врать тебе за партой буду! Поняла? Вон у тебя бантик сбился и висит.

– Примитивно, Муратов, – не отрывая взгляд от доски, говорит Алиса и приподнимает левую руку над партой. – Быстрее только!

Рисовать буквы «Ж» бессмысленно. Мне все равно не удастся никогда в жизни так ровно вывести этого жука-аккуратиста. У Алисы «Ж» идеальное. У меня – лишь бы было похоже.

– Списывая, вы навсегда лишаете себя возможности развивать самостоятельно свой мозг, – поучает нас Валентина Павловна. – Вы уподобляетесь паразитам, живущим за счет других. Муратов, тебе охота быть паразитом?

– Нет, – отзываюсь я и смотрю в окно.

Там на горках вдоль всего школьного забора гурьбой катаются первосменники. У них сегодняшние занятия уже закончились, и густо выпавший за ночь снег стал им естественной преградой по пути домой. Ну кто пройдет мимо снежной горки? Разве что Пиркин, несущий махметовский портфель, он может.

– На прошлом уроке мы проходили времена года и месяцы, – продолжает урок Валентина Павловна. – Муратов нам сейчас это озвучит!

Я пытаюсь понять, что от меня хотят. И вечно этот тон, всегда в приказном порядке. Муратов встал, Муратов сказал, Муратов озвучил… Она даже «Муратов, вышел вон из класса» говорит так, как будто у меня нет выбора. Дядя Наум считает, что выбор всегда есть. Надо только его сделать.

– Сентябрь, октябрь, ноябрь, – говорю я.

– Какое время года? – спрашивает Валентина Павловна и заносит ручку над своим журналом.

Я чувствую, что у меня есть шанс получить если не первую пятерку в жизни, то уж точно четверку. И ответ на вопрос я знаю, и стою ровно, не вертясь.

– Первые два месяца – осень, – отвечаю я.

– Почему только первые два? – вопросительно глядит на меня учительница. – А ноябрь?

– Ноябрь – зима.

– Нет, осень, – подсказывает мне Алиса. – Какая зима?! Осень скажи.

– Еще раз, – смотрит на меня Валентина Павловна. – Ноябрь – это?..

– Зима, – упрямо повторяю я. – Сами в окно гляньте. Какая это осень?

– Ты понимаешь, что получишь за это двойку? – прищуривает глаза Валентина Павловна. – Зачем ты упираешься?

– Понимаю, – киваю я в ответ. – Но за окном зима.

– Шестая двойка подряд. – Валентина Павловна рисует жирную пару в моем дневнике. – Это твой выбор!

– Ты что, не мог сказать осень? – Алиса трогает меня за руку. – Ты же знал.

– Знал. – Я отворачиваюсь к окну. – Только это не осень.

Осени в нашем городе мало. Весны еще меньше. Лета не досыпали, а вот зимой щедро удобрена земля целинная. Говорят, поэтому у нас пшеница хорошая, овес тоже ничего и ячмень по три центнера с гектара. Главное – все осенью убрать, чтоб под снегом не осталось, но по нашему календарю это нереально…

– Это русские придумали, – смеется Бабай, – бабайкой пугать! Детей своих пугают так. А я вот возьму и приду в школу. А? Вот так и приду: в пижаме и тапочках!

– Не надо, – я оторвал взгляд от окна, – пошутил я, в садике пугали. Сейчас одумались.

– Уффалай, – вздыхает Абика, – нашли, чем пугать детей.

Балиш в духовке скоро будет готов, запах яблок так и хочет свести нас с Бабаем с ума и притягивает все ближе и ближе к плите. За окном падает снег, валит так, словно его кто с неба сыпет ведрами на наш город, и вот уже трудно различить, где дорога и где пешеходный переход, а уж где тротуар – и вовсе непонятно, и люди, сбившись кучками, шагают посредине улицы.

– А чем их еще пугать? – подливая себе чай в стакан, сказал Бабай. – Фрау Стефани, что ли?

Я частенько слышал от него про эту фрау. Кто такая, так и не понял. Бабай изредка упоминал ее, но дальше не говорил. Боялся сам, что ли? Хотя он-то точно бояться не будет! С фашистами дрался, из автомата стрелял, а тут бабка.

– А что, фрау эта – она как бабка Яга, только по-немецки? – спросил я. – Старая и с бородавкой на носу?

Бабай поднялся с кресла, подошел к окну и чуть задвинул занавеску. От этого на кухне стало темнее и свет от духовки замерцал, словно исходил из сказочного сундука с сокровищами.

– Стефани не Яга, – сказал Бабай. – Знаешь, чем отличается? Ягу одолеть можно, если план иметь, а со Стефани так не выйдет.

– А как выйдет? – Я весь подобрался в ожидании предстоящей истории. – Из автомата?

– И из автомата ее не возьмешь, – словно сожалея, сказал Бабай. – У нас, по крайней мере, не вышло…

– Опять ты за старое, – перебила его рассказ Абика. – Чего вспомнил? Не надо!

Тут в дверь постучали. Пришли мои родители. Абика достала из духовки и поставила на стол балиш. Поев, мы с Бабаем оделись, взяли санки и вышли на улицу, чтобы набрать картошки из гаража. Снег засыпал гаражные ворота, и нам пришлось откапывать их руками.

– Так что эта фрау-то? – решил до конца разузнать я у Бабая историю. – Бронированная, что ли? Раз из автомата нельзя.

– На фашистов работала, – ответил Бабай, откидывая снег в сторону, – в лагере надзирательницей была. Лютая баба. С солдат живьем кожу снимала и ремни шила. Ремни те на деревьях вешала, а вместо пряжек трещотки цепляла. Лес по ночам играл на ветру. Немцы ее специально держали. Для страху. На такое кто способен, тот явно не человек и не животное даже… – Бабай посмотрел на меня, словно решая, продолжать или нет. – Не страшно?

– Нет, – затаив дыхание, сказал я, – я сказок не боюсь.

– В лагере слух ходил, – продолжил Бабай, – что Стефани и людей ела, а к другому мясу не прикасалась. Редко такое в жизни встретишь, а бывает. Такие люди не сумасшедшие, нет. В крови у них с детства жажда просыпается. Немцы в этом сильны были, науку целую расовую выводили. По полочкам всё разложили. Одни рабы, другие слуги, третьи господа. Но даже они Стефани опасались. Комиссию из Берлина привезли. Анализ крови у нее брали. Потом своих солдат к ней водили ночью. Новую расу якобы делать… Было в ней что-то такое, что заставляло холод от ее взгляда испытывать. Жутко на душе становилось, когда она смотрела, словно выжимала твои соки из тела. Две ее напарницы как мумии рядом с ней ходили, высушенные все, а лет им не больше двадцати тогда было…

– Так ты ее убил? – садясь в сугроб, тихо спросил я. – Фрау эту?

Бабай тоже присел в сугроб.

– Нет. Не знаю точно. Когда бунт мы в лагере подняли, свалка началась. Не поймешь, кто куда бежит, где наши, где фашисты. Я Стефани в последний момент заметил, у кочегарки она форму свою скидывала, чтоб скрыться. Подлетел я к ней и со всего размаху кроватной дугой по голове ударил. А потом меня кто-то оглушил. – Бабай потянул створку ворот обеими руками. – Когда очнулся, кровь повсюду. А Стефани нет. Наши видели ее, говорят, к лесу бежала голая, левая часть лица срезана от виска до подбородка была у нее, кровь фонтаном хлестала. Видать, это я так дужкой рассек. Может, и померла там, а может… Помоги, не сиди с открытым ртом на морозе!

– Эх, Бабай, – с горечью сказал я и тоже ухватился за дверь. Наконец железная створка отодвинулась, и мы зашли в гараж.

Потом мы поехали домой. Бабай, зацепив веревку от санок за пояс, разбежался и резко повернул вправо. Санки, мешок картошки и я с ними заодно на скорости врезались в большой сугроб, разбивая его. Снежинки, разлетевшись по двору, словно конфетти, тихо кружились в уже появившемся лунном свете и медленно падали на землю.

Наигравшись, мы зашли домой, и я вспомнил про домашнее задание. Нужно было прописью на всю страницу написать букву «З». Писать нетрудно, трудно писать красиво. Чему, видать, нас и хотят научить в школе. Рисуя проклятую «З», я думал о Стефани. Бабай описал ее так, что казалось – она мне знакома, она где-то рядом. Но этого не может быть. Во-первых, война давным-давно прошла, и той фрау-надзирательнице было бы сейчас за семьдесят. Во-вторых, фашисты среди нас? Если в первый сказочный вариант еще можно было с большой натяжкой поверить, то второй уж точно разбивался о суровые реалии целиноградских будней. За семь моих неполных лет я не видел в городе ни одного фашиста. Разве что в играх, но это совсем другое дело.

Глава 8

Война

– Так, – сказал дядя Наум, – за фашистов Иваниди, Муратов и… – Он обвел взглядом всех, по-комиссарски выискивая среди строя солдат тех, кто уже продался за шнапс германскому рейху. – И Хеба Иваниди!

– Сдурел совсем? Это тебе не физра твоя! – крикнула ему с балкона тетя Хеба. – Помяни мое слово, доберусь я до гороно, и плакала твоя карьера педагога-алкоголика. Коля, живо домой! Никаких войнушек на сегодня. Холодно!

– Дезертир сбежал с фронта! – зажмурив глаз от яркого зимнего солнца, сказал дядя Наум. – Обойдемся без нее. Вместо дезертира фашистским захватчиком будет Дава Пиркин.

Даву Пиркина фашистом дядя Наум назначал в самом последнем случае, когда уже больше некого было ставить. По распорядку, установленному им же, мы с Иваниди безоговорочно были фашистами.

– Ты бы хоть менял их иногда местами, – возмущается дядя Ставрос, увидев, как его сын Коля Иваниди вскидывает руку вверх и исступленно орет «Зиг хайль!». – Что он у вас постоянно фрица исполняет.

– Греки как тут оказались? – излишне вежливо интересуется дядя Наум. – Выслали во время войны. А почему выслали? Белого коня Гитлеру готовили. Так что пускай твой кудряш немного повоюет за фашистов.

– А мой почему? – спрашивает папа, увидев, как я с криком «Хенде хох!» веду Пиркина на расстрел. – Вроде белого коня не готовили. Ставь его капитаном Красной армии.

– Крымские татары, – начинает дядя Наум.

– Казанские! – парирует папа.

– Это вы на трибунале будете потом доказывать, – говорит дядя Наум и выстраивает меня с Иваниди в одну шеренгу. – В общем, всё как всегда. Вы вон там на высоте, – он указывает на дамбу, подступ к которой мы предварительно залили водой, – мы наступаем. Задача – уничтожить врага всеми доступными способами, а именно: снежки, толкание и подножки. Пиркин сегодня за вас, хотя это нонсенс, конечно. Итак…

– А ты чего никогда фашистом не бываешь? – не выдерживает тетя Хеба. – Чего всегда за наших?

– Кто-нибудь видел белоруса-фашиста? Никто не видел! – Дядя Наум незаметно отпивает из бутылки свое горючее и вновь прячет его в карман полушубка. – И никто не увидит. Белорусы не сдаются! – орет он и бежит по ледяной горке навстречу трем фашистам, которые заняли оборону на выступе дамбы.

– Хайль Гитлер! – кричит Коля Иваниди и поднимает огромный скатанный им шар снега. – По противнику прямой наводкой огонь!

Шар летит прямиком в дядю Наума и сшибает его с приступа, не давая закрепиться на первом условном плацдарме – возле куста боярки. Все поле боя отмечено условными обозначениями. Бояркин куст. Вторая плита. Яма. Скамейка. И если забраться на самый верх, то победой можно считать взятие бетонной ограды, которая отделяет насыпь от реки.

– Первая атака отбита! – ору я. – Швайн! Партизано! Капут! – и швыряю залпом подготовленные заранее снежки.

Дядя Наум идет, не прячась и не закрывая лицо руками. За это он платится сбитой на снег кроличьей шапкой и расквашенным носом, из которого начинает капать кровь. Это на минуту задерживает наступление партизан и добавляет зрелищности военным действиям. С балконов выглядывают зрители, возле подъезда папа и дядя Ставрос о чем-то горячо спорят.

– У-у-у-у! – яростно кричит наш одинокий советский воин. – Я сейчас превращаюсь в танк! А танку такие, как вы, саложопики не страшны! Берегитесь и прячьтесь в свое фашистское логово! Эй, вы, наверху! Ваше время истекло! Победа будет за нами!

– Сдавайся! И мы тебя пгостим! У нас гуляш и много шнапса! – призывает противника к благоразумию Пиркин, который перед боем досконально изучил фашистские лозунги. – Кгасные комиссагы тебе этого не дадут!

– Это точно, – восклицает дядя Наум, – не дадут!

– Дава! – кричит с балкона его мама Таня. – Где ты нахватался этой пошлости? Как тебе не стыдно?

– У нас тепло и много женщин, – никак не может остановиться Пиркин. – Сдавайся, и ты будешь счастлив!

– Я уже думаю. – Дядя Наум отхлебывает из бутылки. – Но пока рано! «В бою не сдается…» – запевает он и бежит прямо на нас, широко распахивая полушубок. Зелено-красный мохеровый шарф, словно флаг белорусского войска, гордо развевается над Ишимским взгорьем.

– Айн. Цвай. Драй! – хором считаем мы и обрушиваем на дядю Наума шквал снежных снарядов, которые как шрапнель осыпают его со всех сторон.

В ухо! В глаз! В щеку! Еще раз в глаз! Огромный снежок впечатывается в нос дяде Науму, и тот падает на лед. Из внутреннего кармана полушубка льется танковое топливо, стекая вниз по горке.

– Я подбил! – радостно кричит Пиркин. – Я этого советского сбил! Ахтунг!

– Иуда, – сокрушенно говорит дядя Наум и скатывается с горки к самому подъезду.

Фашистское войско, спускаясь с неприступной высоты, победоносно возвращается к подъезду. Встречают нас не совсем так, как хотелось бы.

– Историческая несправедливость восторжествовала, – говорит тетя Хеба. – Ты бы, Коля, постеснялся хоть! И ты, Муратов. А ты, Давид, вообще меня удивил. Не ожидала! Как вы дальше с этим жить будете?

Эйфория от победы быстро улетучивается, и мы, словно пытаясь исправить ход войны, мутузим друг друга снежками. Сначала падает сраженный Пиркин и, пытаясь спастись от братоубийственной войны, разумно лезет под лавочку.

– На одного фашиста меньше, – прикладывая снежок к носу, гундосит дядя Наум. – Посмотрим, что с остальным вермахтом станет!

Иваниди, накидав мне за шиворот кучу снега, сам проваливается в сугроб и застревает там по пояс. Я, пытаясь его добить, тоже ухожу под снег и машу варежками, как белым флагом, призывая кого-нибудь протянуть мне руку помощи.

– Остальные от собственного слабоумия самоликвидировались. Печальный итог войны, но другого и не ожидалось. Держитесь. – Дядя Наум вытаскивает нас с Иваниди из снежного плена.

Мимо нашего стана побежденных проходит моя мама с двумя авоськами в руках, она смеется и рассматривает наши «ранения».

– Пока вы тут воюете, – говорит она, – в «Целинном» мандарины дают. Вот! – Мама поднимает повыше авоськи с оранжевыми шариками.

По двору разносится вопль, сравнимый с грохотом салюта в День Победы.

– Мандарины! – орет тетя Хеба, выскакивая на улицу в халате. – Ставрос! Шубу мою захвати, я очередь займу!

– И мне! – кричит ей вдогонку тетя Таня Пиркина. – Я мигом!

– Мандарины! – радостно кричим мы, барахтаясь в снегу, подкидывая его вверх. – Скоро Новый год!

Темнеет у нас в городе быстро. Вот еще было светло, а через секунду – раз, и хоть глаз выколи. Когда темно, то всех зовут домой. Всех – это нас с Иваниди. Пиркин уже дома и лопает мандарины.

– Ты кем будешь на Новый год? – спрашивает у меня Иваниди, обметая веником снег со своих валенок. – Я слоном.

– А я ежом! Отец уже шапку делает.

– Тоже нормально, – говорит Иваниди и уходит домой.

Дома стоит запах мандаринов. Шкурки мы не выбрасываем. Посыпаем их сахаром и ставим банку в холодильник.

– Вот, – мама протягивает мне мандарин, – отнеси раненому бойцу.

Дверь в квартиру дяди Наума никогда не запирается. Я толкаю ее и захожу без стука к нему домой. Дядя Наум спит на кровати перед включенным телевизором, укрывшись полушубком. Я сую мандарин ему под подушку и тушу свет в комнате. Возможно, утром он подумает, что мандарин принес Дед Мороз, а может, и нет. Тут смотря во что он верит. Я сам уже слабо в это верю. Но записку под елку на всякий случай приготовил.

Глава 9

Раненый еж

Дедом Морозом была наша классная. Я ее сразу узнал. По глазам.

– А ты кто у нас? Что приготовил Дедушке Морозу на Новый год? – спросила классная – Дед Мороз. – Стишок или песню?

Кто я? Как будто не знает, кто я. Сама вчера говорила: «Муратов, для таких, как ты, врунов Нового года не будет. Все будут веселиться, а ты будешь скучать. Понял?» Как в воду глядела Валентина Павловна. Скучаю.

– Ежик я.

С этими словами мне пришлось слегка покрутить головой, чтоб классная заметила картонные иголки на моей шляпе. Сильнее двигать головой я не мог. Отец, всю ночь делавший для меня наряд ежа, то ли увлекся, то ли реально думал, что голова ежа весит как пятилитровое ведро с водой. Изведя на шляпу все газеты, он не успокоился, и в ход пошли журналы «Работница», которые мама собирала по годам в тяжелые подшивки. Наутро возле моей кровати лежала серая, утыканная иглами и шишками ежовая шляпа, с вытянутым вперед носом и широкой, словно губная гармошка, улыбкой. Помимо того, что она была чересчур тяжелой для моей шестилетней шеи, так еще и оказалась мала.

– Не может быть, – сказал отец, натягивая шляпу мне на голову, – я все замерил.

Пока он нахлобучивал на меня эту бандуру, я все думал: «Почему нельзя было просто купить, как всем пацанам, костюм мушкетера или, на крайний случай, рыцаря? Ну зачем были эти ночные мучения с ежом? Для чего?»

– Клей ссохся, – удрученно сказал отец, – не просчитал. Ну ничё. Сейчас.

Он сходил на кухню и принес марлю.

– Больной еж? – предположил я.

– Нет, раненый, – загадочно сказал он и марлей примотал шляпу к моей голове.

Шляпа составляла полный наряд ежа. Видать, на нее ушел весь пыл и изобретательство отца. Я так и отправился на утренник, придерживая руками голову, чтоб она не свесилась набок.

Дети на утреннике играли. Мушкетеры бегали за принцессами. Рыцари ставили подножки снежинкам. Робин Гуды метились в зайчишек. Лишь одинокий ёж стоял возле стены, обхватив голову руками.

– Зуб болит? – поинтересовалась Алиса в наряде мышонка. Нормальном таком наряде. Черное платье, ушки на резинке, хвостик из ваты и никаких лишних килограммов оригинальности.

– Нет, – сказал я, – это ранение.

– Мне недавно папа зуб вырвал. Привязал ниткой к двери и дернул. Может, и тебе так? – Она посмотрела на меня с сочувствием, на которое способны только девочки ее возраста, и предложила: – Хочешь, я рядом с тобой буду стоять?

– Вот еще. Не надо, – ответил я тоном, на который способны мальчики на любом отрезке своей жизни.

– Ну, как знаешь, – сказала Алиса и убежала к елке.

Вначале все шло неплохо. Дети резвились, играла музыка. Вышел Дед Мороз с красным мешком и стал звать Снегурочку. Вместе с ним звали ее и дети. На третий или четвертый призыв Снегурочка вышла, и все стали радоваться и хлопать. Затем Снегурочка обежала всех, хватая каждого за руку и присоединяя к общему хороводу.

– Ты чё тут стоишь, а ну, давай в круг, – сказала Снегурочка голосом нашей технички тети Маши и потянула меня за собой.

Зазвучала музыка. Валерий Леонтьев заторопил наш хоровод вокруг елки, и под песню «Все бегут, бегут, бегут, а он горит…» все дети побежали. Бежал и я, то хватаясь за голову, то тыкаясь ею в бок Снегурочки.

– Муратов, она чё у тебя, железная? Ты мне весь живот уже избил, – пыхтя и на бегу спросила тетя Маша.

– Нет, бумажная. Отец из бумаги с клеем сделал, – ответил я, мотыляя от тряски головой в разные стороны. – Еж я. Раненый.

– А-а-а, – возвращаясь в образ внучки Деда Мороза, произнесла техничка и продолжила скакать, держа меня за руку.

Так мы отскакали Леонтьева. Потом были «Танец маленьких утят», «Чунга-Чанга», «Песня Красной Шапочки». На «Песне Мамонтенка» я завалил хоровод – не удержал голову и боднул Снегурочку, которая от неожиданности свалилась по ходу пляски и утащила за собой всех детей с Дедом Морозом в придачу.

– Хорошо хоть елку не снесли, – басом прогремел голос завуча начальных классов Светланы Ивановны Тарковской, зашедшей в зал как раз в тот момент, когда Снегурочка, потирая свой бок, сказала:

– Ежа бы этого нах… Теперь синяк под платьем видно будет.

С появлением завуча праздник Нового года чуть выровнялся. Превратился в линейку. Во главе встал Дед Мороз, потом Снегурочка, и дальше шли звери, мушкетеры, волки. Замыкал строй еж. Собственно, и стих я читал последним. С мамой его учили, когда отец шляпу клеил.

– Ленин, – просто отвечает.

– Ленин! – Тут и сел старик.

Все захлопали. Светлана Ивановна пригладила волосы рукой, поправила галстук у себя на шее и принялась всех награждать. Кого за стих, кого за поведение, кого просто за то, что есть такой вот ребенок на свете; некоторых она целовала.

Меня наградили за костюм.

– Самый оригинальный костюм на нашем утреннике… у Муратова. Похлопаем, ребята, этому настоящему ежу!

Все опять захлопали. Но на этот раз несильно, так как подарок был по-настоящему крутой – пластмассовый КамАЗ с откидным бортом и красной кабиной. Это не пупсики, не грабли для песочницы или другие отходы пластмассовой промышленности. Это КамАЗ, на который можно загрузить целое ведро песка или снега!

Обняв КамАЗ, я вернулся в строй.

В детской раздевалке все ребята просили у меня померить шапку ежа.

– Тяжелая. Твой батя сам сделал?

– Сам, – отвечал я.

– Круто!

– Настоящая, – показывал всем я свою шляпу, – бронебойная.

Возвращаясь домой, я на веревке тащил за собой по снегу КамАЗ. В его кузове лежала улыбающаяся шляпа ежа.

Дома отец смотрел фильм по телевизору.

– Ну как, отличный наряд? – спросил он меня.

– Нормальный… КамАЗ подарили. Крутой!

– Молодец, – сказал отец, – а ты сомневался.

Я решил проведать Иваниди, у которого оказалась аллергия на мандарины, и он не смог пойти сегодня на праздник. Для таких, как он, больных и хворых, школа решила провести утренник отдельно и назначила его на завтра.

Дядя Ставрос что-то шил на кухне. Пыхтел и матерился.

– Ты не знаешь, сколько пальцев у слона? – крикнул он мне.

Сколько пальцев у слона, я не знал. Быстро проскочил в спальню и показал Иваниди КамАЗ.

– А у нас завтра будет, – кашляя, сказал Коля и достал из-под кровати какой-то розовый балахон с длинным рукавом посередине. – Вот. Слоном буду. Папа ноги шьет. Ты не знаешь, сколько пальцев у слона?

– Восемь! – закричал я на весь дом.

– Точно восемь? – раздался голос из кухни. – Хотя да… по-моему, восемь.

На следующее утро Иваниди в костюме слона вели на утренник под руки. Самостоятельно передвигаться слон не мог.

Глава 10

Манка на приманку

Если зима в нашем городе всегда наступает неожиданно, то с весной все иначе. Ее ждут, зовут и даже колдуют над календарем. Март у нас месяц зимний, а вот апрель самый что ни на есть весенний, и первые ручейки, лужи и рыбалки случаются именно в апреле.

– Эй, – кричит мне тетя Хеба с балкона, – ты Колю не видел?

– Не-а, – отзываюсь я, сматывая леску на своей бамбуковой удочке, – не видел. Увижу – скажу, чтоб живо шел домой.

– Ты посмотри на этого горе-рыбака, – охает тетя Хеба, – сам меньше удочки, а еще умничает. Не вздумай ему это сказать! Пусть подольше гуляет. Понял?

– Хорошо. Понял!

Коля сидит сразу за насыпью дамбы и все сам прекрасно слышит. В руках у него банка из-под зеленого горошка «Глобус», набитая землей.

– Черви вялые, – сокрушенно говорит Коля, доставая из банки длинного, но тощего червя. – Худой, как мамина жизнь! Ты перловку принес?

Все утро я варил перловку. Первая партия из-за малого количества воды сгорела. Вторую я превратил в кашу и слопал ее. Третья более-менее походила на ту, которую я видел, когда отец брал меня с собой ловить рыбу, и, решив, что на сегодня хватит кулинарии, я пошел на рыбалку.

Ишим весной мутный и быстрый. Именно весной, в сезон дождей и паводка, талые воды сливаются с речкой, и она, увеличиваясь в объеме, достает до самого бортика дамбы, где уже битый час сидим мы с Иваниди и пытаемся поймать язя.

– На тополях надо было сесть, – выговариваю я претензию Иваниди, – сел бог знает где. Тут и чебака даже нет.

Иваниди возмущенно машет руками, показывая в сторону тополей:

– Вон они, тополя! В воде стоят. Как там рыбачить?

– Тогда на камнях, – не отстаю я от него. – Чего на камнях место не занял?

– На камнях бабка Шурка рыбачит. С утра там сидит. Сгонять ее, что ли?

– А на плите?

– И на плите народ, – с горечью сказал Коля, – поздно встали мы.

– Ты должен был встать. Мне перловку варить досталось.

Коля снял крышку с моей кастрюли, зачерпнул пригоршню перловки и пошевелил растопыренными пальцами.

– Хоть одну насадить можно?

Я промолчал. И вправду, зерна не цеплялись на крючок, сразу разваливались при попытке их насадить. Переварил, упустив момент, когда перловка крепкая, не разваренная. Еще от мамы достанется: «Сколько раз тебе говорила не таскать кастрюли на рыбалку. У одной дно черное. В другой каша в цемент превратилась. Третью вообще в грязи вывалял!»

Рыбалка только на первый взгляд отдых. А так: Иваниди проспал – все лучшие места заняты; я с перловкой не справился – ловим на худого червя. Пиркин вообще не пришел, а должен был с манкой явиться. Бабка Шурка – рыбачка высшего уровня. С утра села с удочкой, только и видно, как подсекает да вытаскивает подъязков одного за другим.

– Камень в нее, что ли, кинуть, – задумчиво сказал Иваниди и сразу переключился на Давида: – Где этого Пиркина носит? Небось пока не пожрет, не выйдет.

Рыбачить мы надумали в выходные. Первый лед сошел совсем недавно, зима была лютая, и реку взрывали, заложив динамит в специально выбуренных лунках. Как идут льдины по Ишиму, разгоняясь на течении, заскакивая одна на другую, словно играют в «козла – погонщика», как целые острова снега плывут вдоль берега, царапая его своими изрезанными боками, мы смотрели еще совсем недавно и даже успели прокатиться на черном айсберге, прибившемся к нашему берегу. Кататься строго запрещалось, вдоль реки стояли таблички с перечеркнутыми человечками на льду, и приходилось осторожно, чтоб никто не видел, сползать на айсберг и, отталкиваясь от берега палкой, кружить вдоль камней. Тогда с Иваниди мы чуть не утонули – слетев с айсберга, по пояс провалились в воду. Спасло нас то, что куртки, словно колокола, надулись и держали нас на плаву, и мы выползли на берег, зацепившись руками за бетонные камни. Сушились под ивами, чтоб никто не видел, иначе ходу на реку нам бы больше не было…

– Сидите? – раздался позади нас голос Алисы. – Лучше бы уроки учили, чем рыбачить.

– Явилась – не запылилась, Алиска-Ириска, – не оборачиваясь, проворчал Иваниди. – Вас забыли спросить, что делать.

– Привет, – улыбнулся я ей. – Давай с нами! Сейчас язь пойдет.

– Делать мне больше нечего. – Алиса не стала спускаться к нам. – Тебя папа вечером к нам зовет. Приходи в шесть!

В этот момент у меня дернулся поплавок и слегка пошел против течения. Я подхватил удилище, двумя руками выдвинул его чуть вперед.

– Подсекай! – закричал Иваниди. – Тащит уже!

– Пусть еще, – затаив дыхание, ответил я, не сводя глаз с поплавка. Он, еще пару раз дернувшись, затих.

– Эх ты, – разочарованно сказал Иваниди, – ушла.

Я вытянул удочку. Крючок был пуст. Алиса тоже ушла, оставив нам небольшой кулек с конфетами и пряниками.

– Тоже мне, заботница, – доставая пряник, произнес Коля. – Чего приходила – непонятно. Ты к ним в гости, что ли, ходишь?

– Хожу, – пришлось сознаться мне. Алиса тоже молодец, при нем это сказала, не могла на ухо или отозвать. Хватило ума. Теперь начнется.

– Тили-тили-тесто, – запел Коля и осекся.

Теперь клевало у него. Он не стал, как я, ждать сильного удара и сразу дернул удилище. Леска вылетела из воды, описала дугу и улетела ему за спину. На крючке болтался ершик.

Коля забегал вокруг, словно туземец, исполняющий ритуальный танец после удачной охоты на слона. Он бил себя по губам, выкрикивал какие-то слова и то и дело вскидывал голову, улюлюкая и завывая.

– Уха будет на славу, – наконец членораздельно сказал он, остановившись, и стал снимать ерша с крючка. Ерш, как всякий хищник, заглотил крючок глубоко, в самое брюхо, и снять его было непросто. Помучившись минут пять, Иваниди в конце концов не выдержал: – Рвать надо. Я не могу. Давай ты?

Рвать чужую добычу несложно. Я со всей силы потянул за леску, вытащил из брюха крючок и передал его Иваниди. У того на глазах набухли слезы.

– Ну а как еще? – пожал я плечами. – Не лови больше ершей. Мелкие и крючок глотают.

Ближе к обеду мы проголодались. Конфеты и пряники были сметены враз. Пиркин все не шел, и мы стали подъедать перловку.

– Вкусно, – закидывая горсть перловки в рот, сказал Иваниди. – Ты дома ешь перловку?

– Нет, – с набитым ртом ответил я, – только на рыбалке. Дома невкусно почему-то.

– М-да… – многозначительно произнес Иваниди и замолчал.

Рыба совсем перестала клевать. Мы расстелили полотенце, легли на него и стали рассматривать бегущие по небу облака.

– Слушай, а чего ты к ней в гости ходишь? – неожиданно спросил Коля. – Папа еще зовет. Даже Пиркин к Махметовой не ходит. Портфели только носит. А ты не носишь, а в гости ходишь.

– Сидим рядом, вот и хожу, – сказал я, не зная, как ответить по-другому. – Папа ее спрашивает, как она учится и ведет себя.

Иваниди повернулся ко мне и приподнялся, опираясь на руку.

– Ее папа спрашивает у тебя про свою дочку?

– Да, ее папа спрашивает у меня про свою дочку!

– То есть у двоечника про отличницу?

– То есть у троечника про отличницу. Чего прикопался? Завидно?

– Да так, – ложась обратно, сказал Коля. – Странно все это. И врешь ты! Не знаю почему, но врешь. Не сочиняя, как всегда, а скрывая что-то. Хочешь правду?

– Давай. – Я чуть сжался от поворота разговора. – Что за правда такая, о которой я не знаю?

– Не нравится мне твоя Алиса, – сухо произнес Иваниди. – Смотрит подозрительно. Губы кривит. Я один раз с ней на физкультуре в паре был, когда ты болел. Мы мостик друг другу помогали делать. Так у меня такое ощущение было, будто она меня не держит за спину, а душит. Я ей в лоб хотел дать, потом передумал. А когда домой пришел, то голова трещала весь вечер. Я бы про это и не помнил, но она сама на следующий день спросила, как моя голова. Как будто знала!

– У меня не болит, – честно ответил я, – выдумываешь ты все.

– Может быть… Смотри! Идут! – Коля вскочил с полотенца и стал показывать пальцем в сторону нашего дома.

Из-за насыпи, поднимаясь на дамбу, шагала семья Пиркиных. Впереди шла тетя Таня, за ней дядя Владик с двумя огромными сумками в руках, а чуть сбоку тащился одетый по-зимнему Давид.

– Он что, в валенках? – открыл рот от удивления Иваниди.

– И в ушанке, – изумился я.

Пока мы с Колей не могли поверить своим глазам, семья Пиркиных приблизилась к нам. Тетя Таня, бегло осмотрев наш рыбацкий плацдарм, вытащила из сумки раскладной стульчик и поставила его рядом с нашим полотенцем, затем она достала термос, одеяло, какие-то невообразимо большие тарелки и банку соленых огурцов. В этот момент дядя Владик расстелил поверх нашего полотенца клетчатый плед и стал раскладывать на нем вилки и ложки. Давид все это время молчал, поправлял сползающую ему на глаза солдатскую ушанку, тер валенками о бетонную плиту.

Расставив все тарелки, чашки, корзинку с хлебом, тетя Таня достала из сумки что-то большое в кухонном полотенце и стала его разматывать. Завернутой оказалась огромная кастрюля. Размотав полотенце полностью, она поставила кастрюлю на разделочную доску, которую извлекла из той же сумки. Иваниди, пораженный таким зрелищем, даже хрюкнул.

– Ребята, – торжественно сказала тетя Таня, – спасибо вам, что взяли Давида с собой на рыбалку. – Она сняла с кастрюли крышку и, отложив ее в сторону, стала разливать черпаком по тарелкам манную кашу. – Когда мы узнали с Владиком… с дядей Владом, что Давид варит на рыбалку манную кашу, мы очень удивились…

– Очень, – пробурчал нарезавший хлеб дядя Владик.

– Ведь он никогда ее не ест. А она ему нужна! – Мама Давида говорила так восторженно, что нам с Колей казалось, что мы в ее глазах герои, совершившие какой-то подвиг. – Варить он не умеет. Поэтому мы с папой решили ему помочь. Если вы Давидику всегда будете поручать варить манную кашу, то мы с папой будем этому рады.

– Очень, – снова пробурчал дядя Владик.

Тетя Таня положила в тарелки ложки и поднялась с пледа.

– Ну… – она сложила ладони лодочкой, – мы вас оставляем. Рыбачьте! Если всё съедите, мы еще принесем. Владик!

Дядя Владик помог тете Тане перебраться через насыпь, обернулся, как-то устало посмотрел на нас и исчез вслед за женой.

Первым наше молчание прервал Иваниди:

– Ты чё, больной?

Упревший в ушанке Пиркин обливался потом, и смотреть на него было страшно.

– Нет. Но тут дует… – промямлил он. – На всякий случай.

– Я про кашу. – Иваниди потихоньку отходил от шока. – Как ты эту жижу насаживать собираешься? Мы тебе что сказали сварить?

– Манку, – ответил Пиркин. – Я и начал. Взял кастгюлю. Тут мама увидела. Я же манку не ем. Спгашивает: «Зачем тебе манка?» Я говогю: «На пгиманку».

– На приманку, – расхохотался я, – манку на приманку.

Вслед за мной зашелся от гогота Иваниди, сначала мутузя себя по коленкам, затем схватился за живот и стал подпрыгивать.

Наконец и Пиркина пробрал смех, и Давид, не снимая ушанки, хохотал вместе с нами. Когда сил ржать уже не осталось и заболели животы, мы присели на плед.

– Валенки хоть сними, – сказал я Давиду, – жарко ведь.

– Обещал не снимать. Это сейчас тепло. А вечегом холодно, – разумно ответил Дава.

– Вкусная манка, – первым попробовал кашу Иваниди, – наваристая.

– Я дома не ем, – зачерпнул я ложку.

– Я тоже, – поправляя сползающую ушанку, Давид осторожно подул в тарелку, – но это же гыбалка.

Объевшись манки, огурцов и хлеба, мы развалились на пледе и незаметно уснули.

Разбудил нас голос дяди Наума:

– Страшно подумать, что будет, когда вы пить начнете. Этот хоть тепло оделся, сразу чувствуется опыт вековых скитаний. А вы двое в апреле месяце да на голой земле. Вставайте быстрее, пока яйца не заморозили! И это… Кто ерша так изуродовал? Через жабры надо было!

Пока мы собирали свои вещи, дядя Наум успел слопать тарелку остывшей манки и закусить огурцом.

– Я никак в толк не возьму, – поражаясь количеству тарелок и кастрюль, повторял он одни и те же слова, – вы сюда жрать пришли или рыбачить? Если жрать, то рыбалка удалась! Если рыбачить, то хоть пожрали на славу. Ваше здравье! Эх!

Ершика мы вечером отдали кошке Сиаме. Та, больно уколовшись об его плавник, стала опять истошно орать, перекрикивая даже тетю Хебу, разорявшуюся из-за вхлам загаженных школьных штанов сына.

Глава 11

Мама, не плачь!

– Ты плачешь, мама?

– Это лук.

– Нет, это не лук. От лука так не плачут. Почему ты плачешь, мама?

– Говорю же тебе, это лук. Чего пристал?

– Это из-за собрания в школе? Меня ругали?

Мама вытерла рукавом халата глаза и посмотрела на меня. Глаза ее были еще полны слез.

– Тебя постоянно ругают и называют вруном. Что ж, мне из-за этого вечно реветь, что ли? Говорю тебе, это лук. Но ремня ты вечером от отца получишь! Знаешь это? То-то.

– Знаю, мама, – надевая сандалии, сказал я, – знаю. Ты просто не плачь больше… Даже от лука!

Во дворе под высушенным, словно бивень мамонта, карагачем на корточках сидит такой же врун, как и я, – мой друг Коля Иваниди и долбит жженые пивные крышки, подскакивающие вверх от ударов о порепанный асфальт.

– Принес? – спрашивает он.

– А то, – показываю я ему куль сизого карбида.

– Где взял?

– Дядя Наум подкинул.

Иваниди достает пустую пластмассовую бутылку из-под «Белизны», и мы пошли к колонке.

По дороге Коля рассказывает, как его дед, адмирал армии греческого Сопротивления, подрывал фашистские субмарины смесью под названием «греческий огонь».

– Заходили они сразу в Салоники, это город такой там есть, значит.

– Знаю!

– Откуда? Хотя неважно. И вот на него армада подводных лодок, а греков всего триста матросов, все голубоглазые и светлые, – залихватски рассказывает черный как смоль, с горбатым носом и мелкими мавританскими кудряшками Коля Иваниди, – а дед на них со своей командой. Секрет у них был. «Греческий огонь» назывался. Фашисты про него не знали и сгорали под ним.

– Точно фашисты были? Не персы?

Коля останавливается посреди улицы и удивленно хлопает своими огромными ресницами.

– А кто? Мне батя сам рассказывал.

– Ладно, – соглашаюсь я.

Подойдя к водяной колонке, я понял нашу наиважнейшую стратегическую ошибку. Карбид мы мелко разобьем, тут проблем нет, в бутылку его закинем, тоже вроде ничего сложного. Да и воды набрать дело пяти секунд. Но место дислокации врага от нашего уже заряженного снаряда находится не меньше чем в полукилометре, и вряд ли два бойца греческого Сопротивления донесут его даже бегом.

– Чё делать? А ничего не делать, – заработала мысль Коли, – на месте воды и наберем.

Раздробив карбид и запихав его в бутылку, мы рванули к вражеской крепости. У ворот храма при монастыре как раз зазвонил колокол.

– Матушка, – плохо играя роль разведчика, Коля, хромая, подошел к монашке, – водицы бы испить.

Монашка, не обращая на нас внимания, что-то пробурчала и двинулась дальше. Пришлось заходить в храм самим. Коля быстрым взглядом заметил стоявший у купели чей-то бидон с водой и подкрался к нему. Я с бутылкой из-под «Белизны», зажав ее в руках, словно защитник Севастополя связку гранат, двигался вслед за ним.

– Быстрее, – подтолкнул меня Иваниди, – открывай. Сейчас зальем. – Он наклонил бидон к горлышку бутылки, и карбид зашипел.

Заполненную до верха бутылку я закрутил намертво крышкой, огляделся по сторонам и швырнул ее в сторону монашек. Времени на отход у нас было не более двух минут.

Рвануло, когда мы были уже за воротами храма. Колокол на секунду прервался, а потом послышался более глухой и учащенный перезвон. Звук показался мне похожим на фрагмент из фильма про Александра Невского.

– Сделали! – радостно сказал Коля и вытер пот со лба. – Будут помнить день Бородина!

– Не переборщили с зарядом? – Я опасливо озирался на храм, зашевелившийся как встревоженный улей. Бегали монашки, мужики в белых рубахах, местная пацанва тоже прискакала посмотреть, что взорвалось. – Как бы чего не вышло.

– Дед говорил, – выпрямившись, словно он и был тем самым дедом с «греческим огнем» у стен города Салоники, – да и в школе говорят постоянно: религия – зло. Не боись! В октябрята нас еще примут за это! Как узнают, сразу примут. Хотя, может, еще придется доказывать. Завтра знаешь сколько будет желающих себе эту заслугу присвоить?

– Может быть, – пожал я плечами.

Фрагмент из фильма о Невском с протяжным колокольным звоном уже плотно засел у меня в мозгу, и временами мне казалось, что это мы с Иваниди стоим с другой стороны Чудского озера в тевтонских доспехах, а все эти снующие туда-сюда бабы и мужики во дворе храма как раз больше похожи на защитников отечества.

Перед заходом домой мы с Колей пожали друг другу руки и пообещали хранить молчание по поводу нашего героического поступка.

Дома меня ждал разговор с отцом.

– Ты ел?

– Ел, – ответил я.

– За то, что тройки и врешь постоянно, «Графиню де Монсоро» смотреть не будешь!

– Ну папа…

– А что там в церкви взорвалось, не слышал? – меняя тему, спросил он.

– Слышал. Говорят, «греческий огонь» какой-то.

– Чего? – удивился отец. – Мать, ты слышишь?

Но мама этого уже не слышала. Предчувствуя беду, она, скорее всего, в очередной раз принялась резать лук.

А из соседней квартиры, где жили Иваниди, раздался жуткий крик тети Хебы:

– Ирод! Я тебе покажу деда! Какие фашисты?! Ладно Муратовы! Им-то что этот храм? Но ты! Иваниди! На православной земле взорвать! Ой, люди бедные… Ой, не могу…

Причитания тети Хебы неслись до тех пор, пока не пришел отец Коли, дядя Ставрос, и с этого момента начались причитания Коли Иваниди. Они напоминали вой подбитого истребителя. Истребитель падал медленно, оттого и вой был с перерывами на перекур. Отец меня никогда не бил, а вот дядя Ставрос периодически делал из сына спартанца. Как помочь другу, когда его бьют? Тоже влезть в драку. Но если его бьет собственный отец? Не кидаться же с кулаками на дядю Ставроса. Эту дилемму я все никак не мог решить. А выть в унисон другу, наверное, глупо.

– Что это у них? Никак не пойму. Умер кто-то? – спросил отец и, включив телевизор, погрузился в мир далекий, но, наверное, более близкий ему по духу. – Всем спать! – сказал он и окончательно ушел в дебри французских реалий.

– Мама? Ты не плачешь?

– Нет, сынок. Это лук.

– Лук капает на мою подушку?

– Да, сынок. Спи.

Всю ночь мне снился колокол. Женщина-звонарь в черной рясе била и била в него, монотонно, раз за разом, пытаясь разбудить кого-то или из последних сил до кого-то достучаться. Словно луковая шелуха, с каждым ударом с колокола слетала стружка и он становился тоньше и тоньше, пока не превратился в слезу… и, капнув мне на щеку, не разбудил меня утром.

Иваниди с опухшим, как тыква, лицом пошел со мной в школу после обеда. Кто устроил взрыв в храме, мы решили никому не говорить и в будущем взрывать только настоящих фашистов, которых в нашем мире еще хватает. Взять хотя бы этого противного Пиночета с его хунтой. А то, со слов дяди Наума, мы чуть не подвигли народ к единству, а это во времена перестройки приравнивается к террору.

Глава 12

Приетини

Наша классная руководительница Валентина Павловна Карамысова – самая красивая, так считают все девчонки нашего класса и не сводят с нее глаз. Я так не считаю, но все равно пристально наблюдаю за ней у доски.

– Смотри, – толкаю я в локоть Алису, – сейчас налево пойдет.

И впрямь учительница идет налево и вытирает доску. – А сейчас направо, – снова мешаю Алисе записывать урок, – я ею управляю. Дядя Наум сказал, если бабе долго в глаза смотреть, то она твоя. Училка – баба? Баба! Я уже сорок минут смотрю.

– И что? – шепчет Алиса, ненароком разглядывая мои пальцы. – Смысл какой в этом? – Она машинально вытирает платком чернила с моего указательного пальца.

– А в том, – отвечаю я, – что за весь урок она меня ни разу не спросила, я ею управляю. Вот смотри! Сейчас сядет за стол и скажет: «Ну всё. На сегодня урок русского языка закончен. Все молодцы и Муратов тоже».

– Ну всё, – говорит Валентина Павловна, – на сегодня урок русского языка закончен. Все молодцы! И Муратов тоже!

Я победно смотрю на Алису.

– Он ведь не забыл, что завтра на политзанятиях мы слушаем рассказ его деда про участие в войне? Помнишь, Муратов? Чего ты так на меня уставился, как будто в первый раз видишь?

Помню? Конечно, не помню. Бабай на даче, дача аж на левом берегу – у теплиц за городом. Девятое мая уже прошло. Кому нужны эти политзанятия? Да и не придет он.

– Если дедушка твой старенький, то ты можешь с его слов рассказать о его героических поступках и подвигах. Ну всё! Всем до завтра!

Класс мигом сорвался с парт, словно волной смыл все на своем пути и уже в коридоре, чуть отдышавшись, превратился в подобие строя. Я вышел последним.

– Не забудь, Муратов, – говорит напоследок классная, – уже все рассказали про своих воевавших дедушек. Политзанятие – это очень важно! Особенно для мальчиков. Знаешь почему?

– Знаю. А вдруг завтра война!

До Бабая я добрался ближе к вечеру. Он сидел на маленьком табурете среди грядок и крутил в руках свой переносной приемник в кожаном чехле. Абика неподалеку возилась с сорняками.

– «Маяк» не ловит, – пожаловался Бабай, – помехи. Обещали Джека Лондона. А вместо этого шипение змей. Ты на помощь?

– За помощью, – ответил я и притащил еще один табурет. Установив его у куста с крыжовником, вытащил из кармана лист бумаги и карандаш и сказал: – Рассказывай!

Абика обернулась с улыбкой:

– Симонов прям!

Бабай сдвинул бумажную шапку-кораблик на затылок и снял со стоящего рядом пугала свою полосатую пижамную куртку. Накинув ее на плечи, он чуть приподнялся с табурета, расправил резинку семейных трусов и сказал:

– О чем?

– О героических поступках на войне. О своих подвигах, короче.

– Туф, – выдохнула Абика. – Я-то думала, натворил что-то.

– Разговорчики в строю, – важно заметил Бабай, выдрал из грядки редиску и, обтерев землю, протянул мне: – Аша, кушай! А я пока с мыслями соберусь.

Я захрустел редиской и приготовился записывать.

– Готов! – начал Бабай. – Сначала про Южный Буг. Знаешь, что это?

– Река, – сказал я, – протекает по Подолью, Брацлавщине, имеет притоки…

– Вот, – Бабай с гордостью посмотрел на Абику, – вот что значит моя школа! Так вот, наступали мы на Украине. Весна, распутица. Грязи по колено. Полностью, значит, обездвиженные стоим. День стоим, два стоим, неделю… А у меня друг Ванька был. Иван Саныч, значит, сейчас. Надоело нам с ним стоять, и мы решили покружить по местности. Идем с ним, думаем, где бы что полезное увидеть. Кружили-кружили, да к деревне вышли. Смотрим, а там бочка железная стоит. Бочка, знаешь, в походе какая важная штука?

– Нет, – отозвался я, записывая за Бабаем, – ну, важная, наверное.

– На, – он протянул мне еще одну редиску и продолжил: – Мы к этой бочке. Огляделись по сторонам, нет никого. Пустая изба – горелая, а рядом бочка. Мы к ней. Я Ваньку предупреждаю, чтоб близко не подходил, может, минирована. Смотрим – вроде нет мин. Гранатами тоже не обвязана. Решили взять. Подбежал я к бочке и пнул ее, а сам в сторону на всякий случай. А из бочки вой раздался! Натуральный вой. Орет кто-то.

– По-немецки? – Я открыл рот от удивления. – Фашиста-языка поймали?

– Нет. По-непонятному орет, – Бабай почесал шею, – истошно так орет. Я Ваньке приказ даю идти слева к бочке, а сам напрямую к ней подбежал. Крышку снимаю и туда автомат. А там!..

Абика бросила сражение с лебедой и к нам повернулась. С соседней дачи мужик на забор повис и слушает.

– И голосок такой противный: «Приетини… Приетини…» Ванька орет: «Шмаляй!» А я чую, говном несет из бочки…

– Уффалай, – сказала Абика и продолжила чистить грядки.

– По-румынски приетини значит «друг, приятель». И щуплый такой, меньше тебя этот румын был… – Бабай оглядел меня. – Хотя нет, ты меньше. И воет он так жалостливо и плачет. И это… того… усыр он, короче.

– Это что такое? – не понял я.

– Ну, обосрался от страха, – серьезно сказал Бабай. – Румын в бочку от страха залез, когда нас с Ванькой увидел, а когда я по бочке пнул, он и в штаны наложил, – совсем радостно закончил Бабай.

– Астагфирулла, – произнесла Абика, – опять ты за свое.

– Ну так правда же, – сказал Бабай, не перестававший периодически крутить приемник.

– И вы?.. – с надеждой спросил я. – Вы его связали и к нашим в блиндаж увели? Как румынского языка? И награду получили?

Я уже примерно вообразил, как на политзанятиях представлю это дело, опуская мелкие подробности.

– Зачем? – удивился Бабай. – Зачем он нам обосратый сдался. Да и какой из румына язык? Это все равно что тебя взять. Был бы немец, то другое. А этот… Мы ему пинок пониже спины дали и бочку в часть откатили.

– И всё? – я попытался выхватить еще что-нибудь из этого рассказа. – Ну вас хоть похвалили?

– Не помню, – сказал Бабай и опять покрутил свой приемник.

Пересказывать завтра в школе на политзанятии историю моего деда про обосравшегося от страха румына в бочке не имело никакого смысла. Если бы его хотя бы в плен взяли. А то вообще отпустили врага. Румын он или немец, какая разница? Фашист и в Африке фашист… Надо было заводить еще один разговор с Бабаем, только уже с другого боку.

Мы пообедали в летней кухне. Абика сварила татарскую лапшу, мелко нарезала свежий зеленый лук и поставила на стол шаньги.

– Сначала суп, – сказала она строго, – потом остальное.

За едой я пытался вспомнить, сколько наград видел на пиджаке у Бабая. Много! Медаль «За отвагу» видел. Орден видел. Еще какие-то нашивки за ранения. А он мне про румына.

За чаем я вновь вытащил листок.

– Что, опять для политзанятий ваших? – удивленно спросил Бабай. – Мало?

– Мало, – удрученно сказал я, – совсем мало информации о твоих боевых подвигах. Надо еще. Вот, может, про Сталинград что-нибудь расскажешь?

– Истинный Симонов, – восхищенно сказала Абика и погладила меня по голове, – может, вырастешь, журналистом станешь.

– Железнодорожником будет, – убежденно сказал Бабай, – журналистов и так полно. Радио аж задыхается, не работает от их напрягов.

– Так и что про Сталинград? – продавливал я новую историю.

– Ну а чё там, – Бабай пошелестел бумажкой от карамельки. – Тоже случай был.

– Так, – я приготовился записывать, – и что за случай такой?

– Стали нам водку и махру на фронте выдавать. По приказу на каждого бойца. Ну вот, значит, все берут, и я беру.

– Махра – это что? – переспросил я.

– Сигареты такие, – подсказал Бабай. – Ну вот, всем выдают, а мы же мусульмане…

– Я вообще-то октябренок, – вставил я, – бога нет.

– Это у тебя нет. И в октябрята тебя только осенью примут. А я водку и махру на сахар менял. Мне же пить нельзя, и курить не курю. А сладкое, – Бабай потянулся за новой карамелькой, – люблю. Вот и менял.

– Еврейские какие-то замашки, – не выдержал я его очередного героического рассказа. – Чё за торговля на фронте? Все воюют, а ты водку на сахар меняешь.

– Где тут торговля? – улыбнулся Бабай. – Я мусульманин, пить водку – не пью, и тогда не пил, и сейчас не пью. А зима стояла лютая. В кипяток сахар кинешь, кровь играет. И в голове не дури́т. Все четко видишь. Все чувствуешь.

– Ясно, – разочарованно сказал я и решил в последний раз попытаться выудить из Бабая хоть один стоящий рассказ про войну. Иначе в школе при всех да при Валентине Павловне стоять мне и краснеть. Врать опять, что ли? Или про ту фрау Стефани из сказок вообще говорить? Алисе обещал не врать больше. Вынужденно получается. А то у всех деды как деды… Вон у Иваниди дед «греческий огонь» по субмаринам пускал. А у Пиркина разведчиком был, правда с фронта не вернулся. Зато истории красивые. Советские такие! Хоть в «Пионерской правде» печатайся. Далась мне эта «Пионерская правда», до сих пор понять не могу, зачем читаю, раз еще не пионер. Дядя Наум говорит, что для октябрят журнал «Мурзилка» есть. Его мне и надо читать. Там больше правды.

В этот момент приемник настроился, и из динамика послышался красивый бархатный голос чтеца:

– «Раньше он, по глупости, воображал, что каждый хорошо одетый человек, не принадлежащий к рабочему сословию, обладает силой ума и утонченным чувством прекрасного. Крахмальный воротничок казался ему признаком культуры, и он еще не знал, что университетское образование и истинное знание далеко не одно и то же…»[6]

– Все, поймал, – радостно сказал Бабай, – «Мартин Иден». Завтра продолжим, балам.

Абика убрала все со стола и увела меня в дачный домик. Пока Бабай слушал Идена, я слушал ее.

На следующий день на политзанятии, стоя у доски, я начал свой рассказ о героических подвигах деда с ранения на Сталинградском фронте и закончил его форсированием Южного Буга.

– Два ранения! – восхищенно сказала Алиса.

– Спасибо, Муратов! – произнесла Валентина Павловна. – Жаль, твой дедушка сам не пришел рассказать нам об этом. На таких людей мы и должны равняться! А теперь, дети, можете идти.

Класс взорвался и, запихивая учебники в портфели, посыпался на выход.

Я вернулся за парту и, складывая вещи в портфель, наблюдал за Валентиной Павловной. Рядом сидела Алиса и наблюдала за моими пальцами.

– Щас вздохнет и в окно посмотрит, – сказал я шепотом Алисе.

Учительница вздохнула и посмотрела в окно.

– Щас скажет: «Весна-то какая! Сирень цветет!»

В это мгновение в класс ворвалась завуч:

– Валя, все мечтаешь? В «Детском мире» босоножки выкинули. Все наши туда. Давай мигом!

Так и не произнеся слов про весну и сирень, Валентина Павловна быстро засобиралась и выскочила из кабинета, сминая пятками задники туфель.

– Дурак твой дядя Наум, – сказала Алиса, – ничего в бабах не понимает.

Я посмотрел на нее, в ее большие, чуть раскосые глаза.

– Может, и дурак. По мороженому и лимонаду?

– Да! – кивнула Алиса. – Давай.

Я схватил ее портфель и, закинув его за спину, вышел из школы, думая о том, что, может, не всем в глаза смотреть надо, а только тем, кто этого хочет.

Глава 13

Сталкер

В мае наш город засыпало теплым снегом. Растущие повсюду тополя сбросили столько пуха, что улицы покрылись огромными сугробами, и город стал напоминать новогоднюю елку, подбитую ватой.

До каникул оставалось каких-то пять минут, и за эти пять минут мой мир рухнул.

– И я всем напоминаю, – заканчивая свою речь, сказала завуч Светлана Ивановна Тарковская по кличке Сталкер, – что на лето, кроме Муратова, может остаться любой желающий, у которого хватит ума вытирать дневником все что вздумается. Оправдания, что прихватило живот и так далее, будете объяснять совету дружины. Всем понятно?

Строй школьников, собранных в актовом зале, вздрогнул, набирая воздуха в легкие, и на выдохе гаркнул, сотрясая хилые стекольные рамы:

– Понятно!

– Хороших каникул, дети! – сказала завша и махнула рукой, словно дирижер перед оркестром. – Свободны!

Строй мгновенно превратился в бесноватую толпу, устремившуюся по стертому дощатому полу к выходу.

– Муратов, останься! – завша успела поймать меня за рукав и притянула к себе. – Что думаешь? Тарковская была моим наказанием за грехи.

– Я тебя насквозь вижу, – как-то сказала она мне в учительской, – все твои грехи знаю. «Преступление и наказание» слышал? Вот я и есть наказание, так как своей совести у тебя нет и не будет.

Жила она неподалеку от школы в частном кирпичном доме с огромным огородом и сеновалом. Для чего ей нужен был сеновал, я не понимал. Коров она с мужем не держала, коней у них тоже не было. Ее дом напоминал мне рубку корабля, а огород был словно корабельная палуба с мощными тополями-мачтами вдоль бортов. Вечерами после школы Сталкер со своим мужем Иваном Алексеевичем копалась в огороде, пропалывая грядки клубники или поливая плантации зеленого чеснока. Детей я у них не видел. В школе поговаривали, что дети давно выросли и уехали на БАМ, оставив родителей на дальнейшее покорение целины. Впрочем, на одиноких стариков эта парочка мало смахивала. Особенно Сталкер.

– А что тут думать, – вздохнул я, – все лето к вам на русский ходить буду.

– Сам виноват, – посмотрела она на меня, – в октябрята тебя уже не возьмут. Ты же в первом классе сейчас?

– Да, в первом, – ответил я.

– И пионером вряд ли станешь. Вообще ты кем хочешь быть?

– Археологом.

– Копать, значит, любишь?

– Искать.

– Вот и проверим. Знаешь, где я живу? Вечером приходи. В шесть часов жду тебя. Свободен.

Ровно в шесть вечера я стоял возле калитки Сталкера. Дверь открыл Иван Алексеевич.

– Помощник, – сказал он и махнул рукой, – заходь.

Я зашел во двор и закрыл за собой калитку. Рядом с крыльцом дома лежала лохматая дворняга.

– Не бойся, – сказал Иван Алексеевич, – своих не кусает… Светочка! К тебе пришли.

Светочка… Я представил Сталкера Светочкой, но получилось слабо. Зато предательское чувство ее похожести с моими врагами ощутил сполна. Такое чувство у меня уже однажды просыпалось. Дело было в садике, когда меня по каким-то причинам не забрали родители и я ночевал с воспиталкой на одной раскладушке. Еще утром она меня била скакалкой по жопе, а уже ночью укрывала одеялом и рассказывала сказку, чтобы я уснул. Как же мне трудно было на следующий день вывести ее из себя и заставить прекратить называть меня ласкательными именами. Она трижды прощала мне нарушение тишины, а на четвертый тихо сказала: «Я уж подумала, что ты нормальный, Муратов» – и стеганула скакалкой по спине.

И вот то же самое наступило и сейчас. Мне налили чай с малиновым вареньем и расспрашивали, как живут мои родители.

– Нормально живут, – ответил я, – на румынский гарнитур третий год копят. Вы же их видите на родительских собраниях.

– А дедушка с бабушкой?

– Абика с Бабаем живут тоже хорошо. Мне на велосипед копят, – ответил я и в знак любезности тоже задал вопрос: – А ваши дети как поживают?

Иван Алексеевич взглянул на жену и потер колени.

– Ну что, за дело? – сказал он. – Пошли покажу, где лопаты.

Я поднялся из-за стола и последовал за ним. Завша осталась на кухне, задумчиво рассматривая чайную ложку.

Огород Тарковских был засыпан пухом. Грядки клубники, чеснока и лука утопали под толстым слоем белых тополиных семян. Пух тянулся от дальнего края двора вплотную к дому, переходя через сеновал, словно через горный перевал.

– Ваня, подожди! – Сталкер с граблями в руках подбежала к нам.

Я засмотрелся на нее. Волосы собрала в пучок. Гамаши, стоптанные кеды. Клетчатая рубашка завязана узлом спереди. Такую я ее еще не видел. В школе – в строгом костюме, на улице – в сарафане или плаще и на каблуках. А тут словно Клара Лучко, что мчится навстречу Будулаю.

– Смени одежду. Замараешь свою. – Она протянула мне сложенные вещи. – Новые, не ношенные. Что смотришь? Твой размер.

Я развернул трико и олимпийку. Приложил к себе. Действительно, мой размер.

– Переодевайся и к нам, – улыбнулась она и стала граблями елозить по огороду, собирая пух к мусорному баку возле забора.

Я забежал в дом и быстро скинул брюки и рубашку. Натянул трико, пролез в олимпийку и посмотрел в зеркало. Нормально. Всегда такую хотел. Синяя, с красными полосками на плечах. Замочек под горло. В верхнем углу зеркала на стальном креплении была зажата фотокарточка. Вынув ее из зажима, я пригляделся. Молодая Сталкер с Иваном Алексеевичем стояли возле городских фонтанов. Между ними стоял мальчик примерно моего возраста. Я вернул фотокарточку на место и вышел из дома.

Иван Алексеевич двигался с метлой от забора, сгоняя пух. Ему навстречу граблями тянула пух Сталкер. Меня они уже не замечали. На крыльце возле кувшинчика с водой лежал коробок спичек. Я поднял его. В голове мгновенно созрел рационализаторский план. Пока эти двое мучаются с пухом, собирая его по всему огороду, я поступлю иначе.

С третьей попытки ручеек, сделанный наподобие бикфордова шнура, вспыхнул и побежал к огороду. На секунду остановившись на кромке пухового одеяла, застилавшего огород, огонек рванул дальше, расползаясь по всему периметру заснеженного поля.

Сначала ко мне обернулся Иван Алексеевич, затем ошеломленно взглянула Сталкер и, роняя грабли, бросилась к убегающей от нее линии огня. Белое покрывало огорода вмиг превратилось в огненный ковер, запылав со всех сторон. Один огонек лизнул сеновал, и стог сена, захрустев, вспыхнул, как облитый керосином хворост. Повсюду что-то загоралось и трещало. Сарай позади дома, деревянный загон, уличный туалет… Иван Алексеевич метался из стороны в сторону, пытаясь потушить эту огненную фиесту своим пиджаком. Сталкер носилась по двору, пытаясь спасти от пламени хоть что-нибудь. Я тоже носился, то падая, то ползая по огороду, туша необдуманные последствия своего рационализаторского плана.

– Пожарку! – наконец заорал Иван Алексеевич. – Ноль один! Скорее!

Три боевых пожарных отряда тушили дом Тарковских до позднего вечера. Тремя брандспойтами были залиты все комнаты кирпичного дома. Полгорода сбежалось поглазеть, как горит дом на набережной.

– Основное спасли, – сказал капитан-пожарный. – Кто поджег, знаете?

– Нет, – ответила Сталкер, – не знаем.

– Тимуровцу награду дайте, – пожал мне руку капитан, – он вызвал нас. Сообразил. Осторожней с огнем. Целиноград пылает!

– Хорошо, – устало произнесла Сталкер, вытирая сажу с лица, – будем.

Во дворе возле сгоревшего сарая сидел Иван Алексеевич. Я сел рядом. Он тяжело вздохнул и посмотрел на меня:

– Зато пуха нет. Правда?

– Извините меня, – чуть не плача, сказал я, – не специально. Я думал…

– Знаю. Сам в детстве хату спалил. Корова заживо сгорела. А тут, подумаешь, сарайку в пепел превратили. – Он подмигнул мне. – Сталкер только с тебя до осени не слезет.

– Это ладно, – улыбнулся я и, не сдержавшись, рассмеялся во весь голос.

Иван Алексеевич тоже захохотал, хватаясь за живот. Услышав наш смех, из дома выбежала Светлана Ивановна, моя завша, и, глядя на нас, залилась смехом, размазывая слезы по испачканному сажей лицу…

Наутро в школе было тихо. Все ученики отправились на заслуженные каникулы. В учительской сидели я и Светлана Ивановна в строгом драповом костюме и на каблуках.

– В июне на тебе Паустовский и Бианки. На выбор.

– Паустовский, – сказал я.

– Через месяц проверю. Не прочитаешь, сразу на второй год. Вопросы?

– Полное собрание?

– Если такой умный, то и Бианки возьмешь.

Я решил больше не испытывать судьбу и покорно кивнул.

Весь июнь я читал Василия Яна. Отец выписал книги из московского издательства еще в январе и получил их к лету. Отложив романы про Спартака и Македонского, я погрузился целиком в татаро-монгольское иго. Читал я по вечерам, днем же помогал Сталкеру и Ивану Алексеевичу строить новый сарай.

Ровно через месяц я отвечал на вопросы завши по книге «Лесная газета», которую прочитал с Бабаем еще зимой.

Глава 14

Дикоображный еж

– Встаньте! – сказал судья. – Иваниди, Муратов, вставайте и отвечайте честно. Кто вас надоумил?

– На что надоумил, дядя судья? – спросил Иваниди, удивленно разглядывая судью и поворачиваясь ко мне. – Что мы сделали-то?

Я пожал плечами и огляделся по сторонам. В актовом зале школы на длинных рядах скамеек, выстроенных по типу картофельных грядок, вплотную друг к другу сидели люди. Словно ботва на ветру, они колыхались туда-обратно и, как ботва, молчали, лишь изредка реагируя на слова судьи и ответы подсудимых.

Я заметил своих родителей рядом с родителями Иваниди. Мои мама и папа, опустив головы, мяли что-то в руках, и было это архинеобходимо, даже важнее, чем слушать вопросы судьи. Родители Иваниди, наоборот, жадно искали встречи с глазами своего сына. Дядя Ставрос демонстративно хлопал себе по рукам сложенным солдатским ремнем, тетя Хеба же просто приподнималась и высматривала то судью, то Колю и потирала ладони. Если дядя Ставрос своим показательным выступлением никому не мешал, то с тетей Хебой было сложно. Ее пятая точка полностью закрывала обзор судебного процесса как минимум трем соседям сзади.

– Какой я вам дядя судья? – возмутился судья. – Встаньте и отвечайте, как положено!

– А как положено? – вставая, спросил я. Иваниди тоже встал.

– Гражданин! – ответил судья.

– Хорошо, гражданин судья, – ответил я. – В чем нас обвиняют?

– Вас обвиняют в том, что вы своровали и съели курицу, – он открыл красную папку, лежащую перед ним на школьной парте, – петуха и собирались съесть ежа!

– Вранье! – закричал кто-то из зала. По голосу было непонятно, кто именно. Я уловил похмельную тональность дяди Наума и обернулся. – Это был дикобраз, а не еж!

Дядя Наум сидел вместе с семьей Давида Пиркина и пытался оправдать меня и Иваниди. Семья Пиркиных вместе с Давой чуть отодвинулась, когда он крикнул, и приближаться больше не собиралась.

– Я же говорил, что это еж! – воскликнул Иваниди. – Дикобразы больше. А вы мне не верили!

Дядя Ставрос в это мгновение хлопнул ремнем так, что окна в актовом зале задребезжали.

– Спокойствие, – напомнил всем судья и продолжил расспрос: – Значит, с курицей и петухом вы согласны? То есть вы сознаетесь, что вытащили из клетки, – он вновь заглянул в папку, – курицу белохвостку и петуха обычного азиатского и приготовили их на даче путем зажаривания на костре? Так?

– Это были фазаны, – поправил я судью и вновь оглянулся на дядю Наума, – фазан и фазанка.

– Да. Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич, – возмущенно добавил Иваниди. – Никаких куриц мы не ели.

Дядя Наум отвернулся от моего взгляда и погладил по голове Давида Пиркина. Мама Давида, тетя Таня, испугавшись за сына, посадила его к себе на колени.

– Не морочьте мне голову, – сказал судья, – вот фото из зоопарка! С пятном на голове – это петух азиатский. Курица белохвостка также запечатлена на снимке. Вот смотрите. – Он повернул фото к залу. – Разве это фазаны?

– Курица и петух, – раздались возгласы в зале.

– Это не фазаны.

– А почему имена такие?

– Да, почему Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич? – жадно рассматривая нас, спросил судья. – Еще раз повторяю свой вопрос. Кто вас надоумил воровать и жарить птиц из зоопарка и кто их так назвал? Вы понимаете, что вам грозит? Уголовно-политическое преступление!

Сначала Иваниди загадочно закатил глаза, затем он как-то странно вздохнул и, шумно выдыхая носом воздух, как чайник в момент закипания, закричал:

– Какие курицы? Дядя Нау…

Я успел закрыть ему рот ладонью, и его возглас впитался в мои линии жизни и смерти, которые почему-то шли пунктиром.

– Кто? – не расслышал судья. – Какой дядя? И встаньте, встаньте, когда суд идет.

В очередной раз оглянувшись, я увидел сидящего прямо за мной дядю Наума.

– Вставайте же… – бормотал он. – Да проснитесь вы наконец, олухи… сколько спать можно? Утро скоро! Встаньте, дебилы!..

Дача дяди Наума находилась недалеко от города в дачном массиве «Целинник», который раскинулся за автомобильным мостом по левую сторону от изгиба Чубарского лога, где начинались заросли боярышника и джиды.

Близость дачи к Ишиму делала ее привлекательным местом для летних ночевок, а анархический склад ума дяди Наума и вовсе превращал ее в оазис свободы и лучшее место на земле для меня и Иваниди. Пиркин дачу тоже любил. Но родители Давида считали, что любить дачу и ночевать там вещи все-таки разные, и Дава мог только воображать, как это – ловить с фонариком раков, заходить ночью с бреднем на брод, растягивая мотню все дальше и дальше по течению. Ограничения побуждали Давида все делать в дневное время, поэтому он старался как можно больше успеть до заката солнца: ловил раков в жару, сидел с удочкой на солнцепеке, жарил картошку на углях, когда другие отлеживались в теньке. Иваниди и мне повезло больше. Но было условие, что наши родители в любое время могут прибыть на дачу и проверить, чем мы там занимаемся. Сначала проверки были частыми, затем все реже и реже. И в итоге ничего серьезного предъявить нашему дачному лагерю не нашлось, кроме замечания дяде Науму по поводу висящего на кусте смородины женского купальника.

– Дети же тут! – сказал мой отец.

– Я у нее, – ответил дядя Наум, – на соседней даче живет.

– Файкин, что ли? – спросил отец.

– Райкин! – показал на верхнюю часть купальника дядя Наум.

– Точно, – многозначительно ответил отец и, оставив нам сумку с продуктами, уехал в город.

Наше дачное времяпровождение устраивало всех. Родители отдыхали. Мы тоже. Отдыхал даже дядя Наум, переходя на полное довольствие соседей.

Я потер глаза. Спавший рядом Иваниди по привычке сложил на меня ноги и похрапывал, отвернувшись к стене.

– Проспали, что ли? – Резко скинув с себя ноги Иваниди, я спрыгнул с кровати. – Сколько времени?

– Ровно сорок шесть лет тому назад бомбили Киев, – сказал дядя Наум. – Давай буди грека! Все готово.

Растолкав Иваниди и дождавшись, когда он окончательно придет в себя, мы вышли из домика. Дядя Наум протянул нам два трико и клетчатые рубашки.

– Рванье пропотевшее зачем? – зевая, спросил Иваниди. – В шортах не пойдет?

– Маскировка, – натягивая на себя трико, предположил я и угадал.

– Сегодня утром в городе стало известно, что пропали фазаны из зоопарка, – сказал дядя Наум, – более того, городу известно, что воры были маленькими и пролезли внутрь через оградку и вылезли опять же через нее. Воры, написано в газете, были в шортах и майках. Андерстенд?

– Понятно, – кивнул Иваниди и нахлобучил на голову кепку с надписью: «Москва-80». Пластмассовый козырек кепки был изгрызен, словно ногти на руках нервного ребенка.

– Алиса твоя, – Иваниди ткнул меня локтем, – и чего ты с ней возишься? Вчера притащил ее сюда. Зачем?

– Затем, – не пускаясь в спор, отрезал я и прибавил: – Перчатки возьми, а то дикобраз колючий.

– Все из-за нее. Если бы не она, Михаил Сергеевич не убежал бы и не спас бы Раису… – Коля сплюнул на цветок мальвы. – Всё из-за баб. Бабы зло. А твоя – само зло!

– Отстань, получишь!

– Давай рискни!

– Врежу!

Только я собрался кинуться на Иваниди, как между нами возник дядя Наум.

– Я щас вам обоим врежу! За мной и без разговоров до зоопарка. Там на месте план придумаем. Быстро, – тихо сказал он и, открыв калитку, вышел на улицу.

Мы молча двинулись за ним.

Вчерашний день – а вернее, ночь – был спланирован заранее. Неделю, а то и больше, мы готовили похищение фазанов из зоопарка.

– Как Д’Артаньяны, на вертеле зажарим, – облизывая губы, мечтал Иваниди.

– Как Робин Гуды! – распалял я азарт, размахивая ивовым прутиком. – В лесу на костре!

– Как люди в момент перестройки, – мрачно заметил дядя Наум. – Как люди – это редкость!

План был расписан просто. По подобию цезарского! Пришел! Увидел! Задушил!

Но простыми в исполнении оказались только первые два пункта. С третьим возникла неувязка. И если фазаниха с белым хвостом то ли была очарована шортами Иваниди, то ли его греческие возгласы напоминали ей на генном уровне, что жертва богам должна терпеливо ждать своей участи, – фазан с пятном на голове имел совершенно другое мнение. Сначала он подлетел и больно клюнул меня в мочку уха, затем изощренно избил меня крыльями, размахивая ими, как бешеный ангел, низверженный в ад. Я упал на пол клетки и, закрыв руками голову, сдался на милость врага. Пятнистый фазан и не думал меня прощать и продолжал долбить клювом точно в позвоночник.

– Сука, – раздался возглас дяди Наума. – Иваниди, спасай кента!

Коля, зажав под мышкой фазаниху, кинулся мне на помощь. Он сшиб ногой фазана с моей спины и рухнул на него плашмя. Фазан, кряхтя, пытался вылезти из-под иванидиевского живота, цепляясь когтями за дощатый пол.

Не поднимаясь, я повернул голову к происходящей драке и встретился глазами с фазаном. Ненависть и злоба глядели на меня, наливаясь кровью, не мигая – фазан, казалось, запоминал лицо обидчика, чтобы при случае отомстить ему по полной.

– Врежь ему, – прошептал Иваниди, – он мне сейчас живот когтями раздерет.

Я сжал кулак и потушил ярость в глазах фазана, со всей силы ударив его по шее.

– Быстрее, вылазьте! – замахал нам рукой дядя Наум. – Кипеж подняли.

До дачи мы добрались бегом. Иваниди держал фазаниху за шею, напоминая волка, который тащит добычу в зубах. Я бежал за ним, взвалив фазана на плечо. За мной несся дядя Наум, и на нем оседали пух и перья нашей добычи.

– Как назовем? – пыхтя, спросил Иваниди.

– Зачем им имена? – догоняя его, удивился я.

– Как зачем? Это трофеи. Охотники всегда своей добыче имена дают.

– Ты борщу тоже имя даешь? – рассмеялся я. – Борщ Иван Петрович?

– Ага, – расхохотался Иваниди, – галушка Тамара Ивановна. Нет. Честно! Дядя Наум, как назовем? Может, муратовского – Боец! А мою, например, Белая?

– Блондинка еще скажи, – тяжело дыша, отозвался дядя Наум. – Пятнистого на лбу – Михаил Сергеевич, а твоя пусть будет Раиса Максимовна. Пойдет?

Иваниди на бегу почесал голову и согласился, хотя потом бурчал, что странновато свои трофеи называть с отчеством. Может и аппетит пропасть из-за уважения.

Заперев трофеи в сарае, мы легли спать, предвкушая вечерний ужин. В моем понимании он должен был пройти под первобытный танец у костра. Иваниди снились мушкетеры. Дядя Наум ушел к тете Жанне за специями. Каждый из нас мечтал о своем. Хотя делали мы одно дело…

Алиса пришла к вечеру. Она изредка появлялась у нас на даче. То ли проверяла, чем занимаемся, то ли приглядывала за нами. Каждый раз возмущалась, какие мы грязные, и пыталась вернуть нам человеческий облик. Рыбалка и раки ей были неинтересны. Печеная картошка тоже. Из всего дачного ее внимание могли привлечь либо бабочки, либо стрекозы. Первых она ловила за крылья, вторых за хвост. Затем отпускала и долго смотрела им вслед.

Так же она поступила и с нашей добычей.

– Где?! – взревел Иваниди, чуть ли не разрывая на себе рубаху. – Где пятнистый? Дядя Наум? Где Михаил Сергеевич?

На крик сбежались мы с дядей Наумом. Я сразу заметил отстраненный взгляд Алисы. Проследив за ним, я увидел вдалеке, уже у самой кромки дачного поселка, низколетящих фазанов. Михаил Сергеевич, подталкивая Раису Максимовну, словно лебедь лебедушку, улетал все дальше и дальше от нашего стана.

– Сваливают, – указал я на них пальцем. – Убежали!

Дядя Наум взглянул в сторону улетающих фазанов и сухо сказал:

– Этого и следовало ожидать. Не нужны мы им. Сначала они улетят. За ними другие…

Дверь в сарайчик была открыта. Не сильно мудря с выводами, Иваниди сразу вычислил предателя, и лишь мое вмешательство спасло Алису от его кулаков.

– Дура ты! – заорал я на нее. – Вали отсюда! Иди давай. Чего приперлась?

Алиса молча посмотрела на меня, пожала плечами и, фыркнув, как ни в чем не бывало открыла калитку и вышла.

– Всё из-за баб, – схватился за голову Иваниди, – даже войны! Батя говорит, и сейчас перестройка из-за бабы одной. Эта еще… твоя дура. Правильно ты ее! Молодец. Чё жрать-то будем?

– Наловим? – предложил я и с чувством какого-то мелкого удовлетворения взялся за удочку. Чувство это частенько посещало меня. Самое страшное было в том, что после него начинались уже не мелкие, а огромные угрызения совести, и рыбалкой их было не унять.

Ночью дядя Наум и Иваниди, засыпая на пустой желудок, вспомнили, что в зоопарке в соседней клетке был дикобраз. Иваниди настаивал, что это еж и ежа он есть не будет, потому что еж это еж и надо быть совсем дураком, чтоб жрать колючки. Вот дикобраза он бы с удовольствием съел и даже готов самолично без Муратова поймать его.

– На том и порешили, – сделал заключение дядя Наум. – Подъем в четыре утра! Спать!

Возле зоопарка все было так же. Никакой усиленной охраны не наблюдалось. Отсек с дикобразом находился ближе к выходу на Ишим. Мы пробрались через кусты дикой облепихи, изрядно порвав одежду, и наконец вышли к клетке с дикобразом.

– Мелкий он чё-то, – засомневался Иваниди, – стремно, на ежа похож. Я видел ежа. Один в один.

– А дикобраза видел? – разумно поинтересовался дядя Наум и продолжил: – Так, Муратов, ты первый! Иваниди, ты второй! С двух сторон залазьте и на него сразу. Перчатки наденьте!

Я первый пролез в клетку и, дождавшись Иваниди, по команде дяди Наума двинулся на дикобраза. Тому было хоть бы хны. Как сидел, уткнувшись мордой в пол, так и продолжал сидеть. Я пнул его ногой по колючкам. Дикобраз не сдвинулся с места.

– Чё это с ним? – удивился Иваниди и ткнул его перчаткой. – Живой?

– Не знаю. Вроде дышит. Сопит, по-моему. Слышишь?

Иваниди сначала присел, затем лег рядом с дикобразом и даже задержал дыхание, прислушиваясь.

– Вроде дышит, – шепотом сказал он, – давай поднимай его.

Я схватил дикобраза двумя руками и держал перед собой, не зная, что дальше делать со скрюченным клубком иголок.

Дядя Наум замахал нам рукой, сигналя, что пора сваливать.

Мы с Иваниди вылезли из клетки и потопали к дяде Науму. Я держал наш трофей в вытянутых руках, как кубок победителя.

– Кидай в сумку, – сказал дядя Наум, раскрывая авоську.

Дикобраз тихо упал в сетчатую сумку и стал похож на небольшой пятнистый арбуз, который болтается на самом дне продуктовой корзины.

– Довели страну до жопы с ручкой, – пробурчал дядя Наум, и мы пошли на дачу.

В этот раз никакого азарта и даже чувства победы я не испытывал. Разглядывая лицо Иваниди, я понял, что Коля тоже без куража, дух Д’Артаньяна так и не проснулся в нем, несмотря на удачную охоту. Лишь дядя Наум то ли притворялся, то ли подбадривал нас, рассказывая истории про индейцев майя. Истории все были со смертельным исходом. Одних убивали иглами дикобраза, смазанными жабьим ядом. Другим эти иглы втыкали в голову, и человек ходил, точно солнце с лучами, постепенно превращаясь в желтый сдувшийся мячик. Ну и третьим, особо, видать, отличившимся у майцев, предназначались иглы с нектаром кактусов. От этих историй аппетит угасал, а вот нежелание прикасаться к дикобразу, наоборот, крепло.

На даче мы посадили дикобраза в сарай, крепко прижав к двери два кирпича, и пошли спать. Иваниди и мне не спалось.

– Может, назовем как-нибудь?

– Кого? – встрепенулся Иваниди. – Трофей?

– Ну да. Колючка?

– Детское какое-то имя, – запротивился Коля. – Шипы!

– Шип! Нормально, – согласился я. – Пошли посмотрим, как там Шип поживает?

Мы тихо вышли из домика и повернули к сараю с подпертой кирпичами дверцей.

– Там, не убежал! – сказал Иваниди.

Осторожно убрав кирпичи, мы приоткрыли дверцу.

Внутри валялась пустая авоська. Шипа в сарае не было.

– Сбег, – обомлел Иваниди. – И этот тоже…

Я дернул его за рукав и показал на маленький подкоп возле задней стены. Из хода в земле торчали иголки.

– Поймаем щас! Окружай!

Выскочив наружу, мы оббежали сарай и уставились на нору, выходящую из-под стены. Из норы торчала маленькая подслеповатая морда, сморщенная так, что видно было только вздернутый носик.

– Не убежит, – присаживаясь на корточки, сказал Иваниди.

– Куда ему от нас-то. – Я сел рядом. – Не сможет.

Тем временем мордочка, фыркая и кряхтя, все больше и больше протискивалась наружу. Появились лапки-крючки, затем блеснуло бронзовое пузо, вытянулись задние лапы, протиснулась спина, и, как только задница Шипа появилась из норы, мы с Иваниди чуть отодвинулись назад.

– Не убежит, – сказал Коля.

– Куда ему от нас, – заметил я.

Шип с минуту разглядывал нас, а мы его. Затем он осторожно сдвинулся влево и засеменил в сторону кустов малины.

– Догоним, – спокойно сказал Иваниди.

– За пять сек, – согласился я.

Перед зарослями малины Шип повернулся к нам и фыркнул.

– Ну, давай быстрее, – хлопнул в ладоши Иваниди.

– Давай, Шип! – закричал я и кинул в него подобранную веточку.

Шип еще раз фыркнул и юркнул в малину, исчезая там навсегда.

Вечером у костра дядя Наум рассказывал, что в газете написали, что в зоопарке пропал еж.

– Еж пропал. Замечены те же лица, только одеты они были в трико и клетчатые рубахи. А курицу и петуха нашли. Вернее, они сами прилетели. Милиция выставила у зоопарка усиленный наряд.

– Какие такие курица и петух? – удивился Иваниди. – Они что там, совсем умом хворают?

– А у них всё не так! Дикобразы – ежи. Фазаны – курицы. Дурдом, а не страна, – ответил дядя Наум. – Ну ничего. Когда-нибудь этот бардак закончится и заживем мы совершенно в другой стране. Готовы?

– Готовы! – сказал Иваниди. – Родители уже чемоданы собрали.

– Готовы! – ответил я и представил себя в другой стране. Как именно представить нашу страну другой, я не знал, поэтому выбрал Монголию, так как, по словам отца, туда даже переезжать не нужно, все само и так переедет.

– Кто-то фыркает, слышите? – спросил дядя Наум. – В малине. Вот так: «Фырк-фырк».

– Нет, – сказал я.

– Не слышим, – добавил Иваниди.

– Ладно, – согласился дядя Наум, подбросил в костер ветку и ушел спать.

До утра мы с Иваниди слушали фырканье и фыркали в ответ. А утром пришел Пиркин и сказал, что зоопарк переехал в Павлодар, но зато к нам приехал цирк, и говорят, что там будут настоящие летающие дикобразы.

Глава 15

Диаволы

Солнце над нашим домом встает позже, чем над всеми другими. Медленно поднимаясь со стороны многоэтажек, оно лишь к обеду заглядывает в мои окна. К этому времени в нашем доме уже все на ногах.

– Сто двадцать три жильца живут, и даже солнце к нам не хочет идти, – недовольно ворчит тетя Хеба, выбивая хлопушкой пыльный коврик на балконе. – Сто двадцать три жильца, из них сто двадцать терпимые еще люди, а трое – сущие диаволы.

Она всегда так говорит: диаволы. Это про меня, про своего сына Колю Иваниди и дядю Наума.

– Какие сто двадцать три жильца? – отвечаю я ей, загибая пальцы. – Иваниди, то есть вы, Муратовы, то есть мы, Пиркины с первого этажа, которые уже на чемоданах, и дядя Наум. Всего одиннадцать!

– Тебе мало, что ли? Одиннадцать человек в подъезде дома, который и двоих не выдержит. Ты хоть знаешь, сколько дому лет?

Знаю, отец рассказывал, что дом построили временно для первоцелинников.

«Чтоб не замерзли в степи, – говорил он, – года на два-три, не больше, и обещали построить нормальный дом. А этот стоит уже тридцать лет. И еще столько же простоит, новые у нас будут только обещания».

– Тридцать пять лет этой деревяшке, – продолжает тетя Хеба, – кому он нужен – одноподъездный, щитосборный дом? В Греции знаешь какие дома? Из мрамора. А тут из камыша.

Я смотрю с балкона на Ишим. Не знаю, как тете Хебе, а мне нравится. Хотя солнце могло бы и пораньше к нам заглядывать.

Все жильцы нашего дома собираются переезжать отсюда. Иваниди в Грецию. Пиркины в Израиль. Дядя Наум в Германию.

– А мы? – спрашиваю я отца. – Мы куда поедем? В Монголию?

– Тут умрем, – отвечает отец, паяя какую-то деталь от телевизора, – где родились.

– А я где родился?

– В первой городской.

– А там тоже по национальности принимают?

– Блин! – Отец прижег палец паяльником. – Иди погуляй. Разрешаю.

Двор наш – это заросли прибрежного камыша с небольшим пятачком песка, наваленного около дамбы. Строители не достроили лестницу к бетонному заборчику на верху дамбы, и мы карабкаемся по насыпи, каждый раз покоряя ее в одном и том же месте. Внизу бежит Ишим. За Ишимом раскинулся парк. За парком – еще один парк. А дальше степь!

– Спорим, что я на одной руке переплыву Ишим, – предлагает мне пари Коля Иваниди.

– Я уже переплывал.

– А спорим, – не отстает он, – что я с машинного прыгну в речку.

– Я уже прыгал.

– Щучкой?

– Солдатиком.

– А щучкой слабо?

Прыгать щучкой с моста в реку, где на дне лежат брошенные бетонные блоки с арматурой, глупо. Хотя если разобраться, то и солдатиком глупо. Глупо вообще прыгать туда, откуда есть шанс не вернуться. Но это для Давы Пиркина глупо. А для меня с Иваниди в порядке вещей.

– Дугаки вы, – предупреждает нас Дава, – совсем у вас нет чувства…

– Какого еще чувства? – перебивает его Иваниди.

– Дава, у меня есть предчувствие! – говорю я.

– И что оно тебе говорит? – ухмыляется Коля.

– Что надо прыгать. Щучкой еще никто из пацанов не прыгал. Мы первые.

К этому времени Иваниди уже снял майку и остался в красных кумачовых трусах – тетя Хеба то ли перешила ему свои, то ли раскроила флаг, посчитав, что его можно использовать. Трусы словно знамя колыхались на Иваниди, то опадая, то надуваясь шаром и предательски обнажая мужские места моего друга.

– Ничего, – сказал Коля, потирая ноги, – чувства, может быть, и нет, но зато есть цель! А цель оправдывает чувства.

– Самосохганения, – закончил свое предупреждение Давид. – Одумайтесь!

Мы с Колей залезли на мост и, прижавшись к перилам, поползли на середину, туда, где глубина Ишима под ним достигала метров четырех-пяти. Прыгать с краю было опасно, а на середине шанс какой-никакой еще имелся.

– Кто первый? – тащась передо мной на коленях по наваренной узкой площадке, спросил Иваниди.

Периодически отмахиваясь от развевающихся на ветру трусов моего друга, я сказал:

– Давай вместе.

– За руки?

– Щучкой за руки?

– Я на олимпиаде видел, – сказал он, поправляя трусы. – Синхронные прыжки называются.

– Давай, – согласился я и, доползя до середины моста, остановился.

Смотреть вниз было страшно. Ишим ускорял течение с заходом под мост и с такой силой закручивал водовороты, что, казалось, он хочет вымыть на дне глубокие ямы, пробуриться вниз и слиться с подземными водами. По бокам от омутов как рифы возвышались бетонные блоки с торчащими из них, будто мурены из нор, черными арматуринами. Вода загрязнилась от работающего неподалеку земснаряда, и поднятая к поверхности муть не давала разглядеть безопасные для прыжка места.

– В воронку надо, – сказал я, приподнимаясь с колен, – один вариант только. Прыгаем в воронку, вон ту, – я указал на самый большой омут, – добиваем до дна, оттолкнемся ногами и выйдем метров за десять от нее, вот туда – к берегу!

Иваниди, придерживая трусы, тоже поднялся и стоял на самом краю узкой площадки. Напоминал он мне в этот момент Гавроша на баррикадах. Только, в отличие от настоящего Гавроша, Иваниди, разорвав флаг Франции, забрал у «Свободы» себе на трусы только красный цвет.

– Согласен, верное решение, – утвердил мой план Коля и, покрутив головой от левого берега Ишима до правого, добавил: – Только давай чуть передохнем и прыгнем.

– Давид! – заорал я Пиркину. – Давай к нам!

Ответа не последовало. Я прижался к перилам и приподнялся. Давы нигде не было.

– Да у него чувство же, – снисходительно сказал Коля, – вот и слинял. Ну и бог с ним. Все равно прыгать он не будет.

Минут пять мы сидели на краю площадки и болтали ногами над Ишимом, поглядывая, как ведет себя воронка, в которую задумали прыгать. По мосту изредка проезжали машины, спешащие на левый берег города с дачами и лесопосадками.

– У тебя есть дача? – зачем-то спросил Иваниди. – У нас нет. Мама говорит, в Греции будет. Оливки растить начнем.

– Есть, там, – я махнул рукой в сторону противоположного берега. – Картошка да малина.

– В Греции есть все, – вздохнул Иваниди.

– Да ты достал уже со своей Грецией, – не выдержал я. – Когда уже уедете?

– Ты просто завидуешь, – спокойно ответил Коля. – Все уезжают: дядя Наум, Давид. Одни вы никуда не едете.

– Едем.

– И куда?

– В Улан-Батор!

Иваниди энергично почесал свои ноги.

– Врешь?

– Тебе? Я и другим уже перестал врать. А тебе вообще никогда не врал.

– В Монголию? Чё, честно, что ли?

– Ну честно. Отец сегодня сказал. Клад Чингисхана искать будем. Могилу его.

От восхищения Иваниди даже хрюкнул.

– Вот это да. А меня возьмете?

– А как же Греция, оливки? Да и тетя Хеба тебя не пустит.

– Сдалась мне эта Греция. Чё я там не видел? А оливки противные. Ты их ел? Я же тебе давал. Ты выплюнул. Не ел даже. И зачем мне эти оливки там? Я что, дачник, что ли?

– Подумаю. Как говорит Валентина Павловна, посмотрим на ваше поведение, Николай Ставросович Иваниди. И если поведение будет хорошее, то быть вам октябренком.

Коля засмеялся и плюнул в реку. Плевок закрутило на ветру, и он шмякнулся аккурат на мою ногу.

– Не специально, – извинился Иваниди, – надо учитывать поправку на ветер. Встаем? За руки?

Я кивнул и обернулся еще раз посмотреть, куда пропал Дава.

Со стороны улицы, которая выходила сразу на мост, бежали два человека. Один мелкий – это и был Давид – и один высокий, лысый, в растянутой серой майке.

– Стойте, дебилы! – заорал высокий мужик. – Стойте, вам говорю!

Иваниди тоже обернулся:

– Дядю Наума нашел. Родаки-то все на работе. Вот жук. – Коля снова плюнул в реку. На этот раз плевок точно вошел в воронку.

Тем временем дядя Наум и Дава уже забежали на мост и, размахивая руками, орали нам.

– Муратов, ну ты же вроде не совсем дурак, не прыгай! – кричал дядя Наум. – Иваниди, не слушай этого цыганенка, не вздумай прыгать! Вы, двое придурков, стойте!

– Поздно, – решительно сказал Иваниди и, схватив меня за руку, шагнул в пустоту.

Поскользнувшись на площадке, я не успел как следует оттолкнуться и просто рухнул вниз. Секунды две мы держались за руки в воздухе, а потом разделились, как ракета-носитель со своей ступенью.

От удара об воду плашмя грудь сильно сдавило, и весь воздух, который я во время полета набрал в легкие, вышел наружу. Кружа по воронке, я уходил вниз и пытался сгруппироваться, чтобы, достигнув дна, оттолкнуться посильнее и выплыть подальше от опасного места. Где упал в воду Иваниди и что с ним вообще происходит, было непонятно.

Грудь горела, легкие сжимались все сильнее и сильнее. «Может не хватить даже до дна», – подумал я и почему-то вспомнил маму и папу. Я всегда в такие моменты про них вспоминаю. Когда на льдине плавал, и она оторвалась от берега, когда на тополь залез и не мог слезть, когда головой застрял между перил и торчал так весь день, когда язык прилип на морозе к железным качелям… Вот и сейчас, уходя на дно Ишима, я подумал не о русалках и кикиморах, живущих в реке, а о них. Папе и маме. Сидят себе на работе и работают, чтобы купить к следующему лету румынский спальный гарнитур.

Чья-то рука схватила меня за волосы и потащила вверх…

На левом берегу, среди зарослей ивы и тальника, мы с Иваниди выкручивали трико, держа его с двух сторон.

– Сильнее крутите, рыбий корм ходячий! – прикрикнул на нас дядя Наум. Сам он сидел на валуне, рядом сушились развалившиеся сигареты.

– Особенно ты крути сильнее, голожопый! Тебя вообще спасать не надо было. Какая от тебя польза? Семь лет, а ума как у царя Приама. Ты вот скажи, – дядя Наум налил водки в стакан, – какого хрена он попер против всех?

Иваниди, потерявший в полете трусы, стоял голый и, дрожа на ветру, крутил вместе со мной мокрое трико дяди Наума.

– Среди вас, умственно недоразвитых моих соседей, только Давид Пиркин более-менее способен думать. Муратов и Иваниди еще не научились. Да и вряд ли научатся. – Он громко выдохнул и залпом выпил полстакана водки.

Давид сидел рядом с ним и поддакивал:

– Я говогил им: «Это безумие! Одумайтесь!»

– Молодец, Дава! Далеко пойдешь! Вот когда совсем далеко уйдешь, не забудь, что был у тебя такой сосед дядя Наум. Который, возможно, еще живой и живет где-нибудь. Найдешь его, меня то есть, и приедешь в гости. А в гости что?..

– Что? – переспросил Дава.

– С пустыми руками не ходят… Эй вы, крутите сильнее! Капли совсем не капают. Голожопый? А ты как домой пойдешь? Это же по всему мосту, потом по улице. Потом во двор! А там как раз и мама, и Алиса вдруг в гости придет? Муратов? Алиса вдруг в гости придет, а один голый, а другой с красной рожей от удара об воду. Вот она обрадуется!

– Не придет, – сжимая в руке трико, сказал я, – она в деревню уехала.

– Я из ивы сплету, – огрызнулся Иваниди, – как древние греки.

Дядя Наум налил себе еще водки.

– Это неистребимо. Ты, Иваниди, уже сам как древний грек. Не учишься, не читаешь, не работаешь. Скоро Зевсу молиться начнешь. Вино уже пьешь. Да, Дава?

– Да! Начнет! – радостно сказал Дава. Сегодня он был приближенным к нашему спасителю, поэтому кулак ему я показал, чтоб дядя Наум не заметил. – Вы когда сиганули, то сгазу непгавильно. Надо так, – Давид поднялся и, чуть сгорбив спину, вытянул руки перед собой, – а вы взяли и упали пгосто. Дядя Наум только успел мне бутылку отдать, а сигагеты не успел и за вами. Сначала Колю вытащил, а потом тебя. Ты вообще уже на дне был. Еще секунда, и всё. Да, дядя Наум?

Эта парочка наших спасителей стала мне надоедать и я, последний раз крутанув трико, протянул его дяде Науму:

– Всё, сухое! Спасибо вам! Я пошел домой.

Иваниди, обдирая, словно козел, иву, соорудил два венка. Один нахлобучил на голову, другой, побольше и похожий на юбку, натянул на себя вместо трусов.

– Все равно пипку видно, – заметил дядя Наум, – ну это если внимательно посмотреть. А кому ты нужен, внимательно на тебя смотреть? Никому. Так что шуруйте до дому и сидите там тихо. А если будете баловаться, то я всем расскажу про эти прыжки. Понятно?

– Понятно, – промычали мы с Колей.

– И это, не забудьте. Я вас спас. И вы мои должники. Завтра будем в войнушку играть во дворе. Поняли?

– Поняли.

Мы забрались на мост и двинули в сторону дома. Дава с дядей Наумом остались сидеть на валуне и ждать, когда высохнут сигареты.

Возле дома Иваниди мрачно сказал:

– Мама все равно спросит за трусы. Что сказать?

– Скажи, порвал и выкинул.

– Обо что порвал?

– Ну, скажи, до кустов не дотянул.

– Ладно, что-нибудь придумаю. – Он пожал мне руку. – Кстати, ты до дна достал?

– Нет, – ответил я.

– А я достал, – улыбнулся Иваниди, – мягкое такое, как кашица. Ногой нащупал какой-то замочек.

– Клад? – удивленно спросил я. – Не врешь?

– Я тебе когда врал? Завтра надо с берега туда заплыть и проверить.

– Завтра в войнушку играем.

– Послезавтра. Там точно что-то есть.

Вечером мама рассматривала мое лицо и грудь:

– Аллергия на что-то? Ты что ел?

– Оливки.

– Не ешь больше. И где ты их находишь?

– В Древней Греции всё есть, – сказал я и пожелал маме спокойной ночи.

Солнце над нашим домом встает медленно. Позже всех жильцов. Даже позже меня.

Тетя Хеба говорит, что поэтому диаволы так часто посещают это место и переезжать отсюда нужно как можно быстрее.

Глава 16

«Комарово»

– Тоже петь? – Огромная тетка с пионерским галстуком на шее оценивающе посмотрела на меня. – Сколько лет?

– Семь! – отрапортовал я.

– Ну-ка! – дернула меня за рукав Сталкер. – Девять ему. Врет. Алиса?

Стоявшая рядом Алиса прочитала с бумаги:

– Песня «Комарово». Исполняют ученики сто десятой средней школы имени Буденного: Пиркин, Иваниди, Муратов… – Она искоса взглянула на меня и прибавила: – Четвероклассники.

Я оторопел. Какой четвертый класс?! Только первый окончили. Мало того что завуч меня перебила и зачем-то на два года взрослее сделала, так и Алиса соврала и глазом не моргнула. Будто бы всю жизнь не меня, а ее от вранья лечат. Рот даже не скривила, зубки свои хищные не обнажила.

– Мелкий какой-то, – недоверчиво сказала тетка. – Точно девять? Пионер?

– Октябренок, – поправляя сползающий с правого плеча ремешок гитары, ответил я, – в пионеры в третьем примут.

– Опять врет, – сказала Сталкер и достала из сумки смятый пионерский галстук. – Сняла с него… для образа. – Она подтянула меня к себе и повязала мне галстук. – Лучший наш тенор среди четвертых классов! Пионер! Отличник! Активист! Иди, активист, погуляй!

– Чего он врет-то у вас постоянно? – Тетка открыла тетрадку и стала туда что-то записывать.

– Исправляем, – хором произнесли Сталкер с Алисой, и я, не став испытывать больше судьбу, убежал искать свой ансамбль.

Конкурс «Целинные напевы» проходил в здании недавно построенного Дворца пионеров. Дворец стоял на дамбе, в том самом месте, где Ишим, изгибаясь полумесяцем, круто брал влево, чтобы дальше, вытянувшись в струнку, бежать до «Тайваня» и, разбиваясь об него, змеиным языком растворяться в камышовых зарослях и бродах ниже по течению.

Дворец пионеров, будто замок на утесе, нависал над Ишимом, мощно застолбив себе самое красивое место – на изгибе реки! Дворец делился на две части: основная, с центральным залом, бассейном, театром и спортзалом, и астрономическая обсерватория с куполом-маковкой, тянувшимся к небу, словно набухший бутон тюльпана, готовый вот-вот раскрыться под палящим пыльным целинным солнцем. Этот купол был и подарком нам, и сущим наказанием.

Месяц как построили Дворец. Месяц как мы исследовали его вдоль и поперек. Месяц как мы не можем найти ключик к открыванию купола…

Иваниди с Пиркиным сидели у двери в обсерваторию.

– Папа говогит, – сказал Дава, – кто сегодня победит, тот и нажмет на кнопку, чтобы купол откгыть.

– Там не кнопка, а рычаг, – уточнил Иваниди.

– Кнопка, – заартачился Давид, – папа сказал, он видел, как устанавливали.

Иваниди положил свою гитару на колени как гусли и, тренькая струной, пропел:

– А папа сказал, а мама сказала, а дедушка – тот ничего не сказал! А ты, Муратов, чего нам сказал? Куда ты ходил и там что сказали?

– Сказали, что если мы через пять минут не будем готовы, то купол точно откроют без нас.

Иваниди с Пиркиным вскочили со ступенек. Пиркин поправил свой наряд из жилетки, брюк и синей рубашки. Коля закинул гитару за плечо.

– А где остальные струны? – Я заметил, что его гитара стала однострунной.

Иваниди пожал плечами:

– Пригодятся же.

Концерт шел в актовом зале, который одновременно служил и театром, и залом для самодеятельности. Со всех школ города собрали ансамбли, вокалистов и танцевальные группы. Что-то около тридцати коллективов. Пускали всех в зал по очереди. За очередью следила та самая тетка с пионерским галстуком на шее. Двери открывались в зал, когда предыдущий участник выходил и ведущий объявлял следующего.

– Не толпитесь, – громко говорила тетка, – лучше слова повторите. Следующие, готовьтесь!.. Пятнадцатая школа! Готовы?

– Чунга-чанга, – взревела толпа, разодетая в яркие желтые костюмы, – чудо…

– Там будете орать! Ясно? – Тетка показала пальцем на дверь. – Тут головой кивните, что готовы, и хватит. Готовы?

– Чудо-остров… – начал было коллектив и, спохватившись, закивал головами, будто початки кукурузы забило током.

Я огляделся по сторонам. Сталкера и Алисы не было видно. Куда подевались наши руководитель ансамбля и представитель школы, неясно. Вообще многое было неясно. Кроме одного.

– Нас подставили! – шепнул я на ухо Иваниди. – Погляди.

– Нас подставили? – на автомате переспросил Коля. – Погляди!

– Что с тобой? Что ты все время повторяешь? – То, что с Иваниди происходит что-то странное, я понял еще у обсерватории. Вел он себя иначе, чем всегда. Повторял слова, напевал. Выдрал струны на гитаре – так это ладно. А вот то, что он не замечает, что вокруг все минимум на года два старше нас, уже не ладно!

– А что мне делать? – растерянно спросил Коля. – Слов песни я не знаю, на гитаре играть не умею, на сцене тоже не стоял. «Хочешь двойку за четверть?» – спросила она. Я сказал: «Нет!» «Иди и пой тогда!» Где Пиркин?

– Вон, – я показал на стоящего у гардероба Даву. Запрокинув голову, он что-то шептал люстре.

Алиса – наш руководитель ансамбля – всю организацию по подготовке к конкурсу взяла на себя. За один день нашла Давиду жилетку с металлическими пуговицами, рубашку с манжетами, для меня и Коли раздобыла настоящие гитары. Мне досталась с надписью: «ДМБ-82». Иваниди получил инструмент с надломленным грифом, который постоянно надо было придерживать рукой, чтоб не отвалился окончательно.

– Песню какую-нибудь знаете? – спросила Алиса. – Только чтоб все вместе.

– «Антошка», – ответил Коля.

– Не пойдет.

– «В траве сидел кузнечик», – опять предложил Коля.

– Постарше надо репертуар.

– «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла, – начал напевать Иваниди. – Гоп-стоп, ты много на себя взяла…»

В этот момент в класс зашла Сталкер.

– Как успехи? – Завуч, не обращая на нас внимания, подошла к Алисе. – Бениславская, смогут?

– Смогут, – заверила ее Алиса и прижала руку к груди. – Слово октябренка!

Сталкер повернулась к нам:

– Пиркин, Иваниди, Муратов, не подведите! Городской конкурс!

– Слово октябренка! – повторили мы Алисин жест и опустили руки, когда завуч вышла из класса.

Каждый из нас участвовал в конкурсе по собственному соображению. Я – по просьбе Анатолия Ивановича, Иваниди, получается, за оценки, а Пиркину кто-то напел, что купол откроет тот, кто лучше всех споет. Пиркин, выходит, добровольно записался, в отличие от нас, и теперь молился на люстру.

Выяснилось, что вместе мы нормальных песен не знаем. Либо совсем детские, либо совсем взрослые, будто наше культурное развитие остановилось на уровне «Пойдем копать картошку» и выглянуло на куплете «Маруся Климова, прости любимого».

– Даже «Прекрасное далеко» не знаете? – Алиса строго посмотрела на меня. – Как вы вообще живете?

– Ну вот так и живем, – сказал Иваниди и поправил гриф гитары. – Некогда нам петь, важнее дела есть! Скажите какую – такую и споем.

– Может, «Комарово»? – предложил я и запел.

Пиркин тут же подхватил, замычал Иваниди, и из кабинета русского языка поплыла песня…

Сначала Сталкер, затем Карамысова, потом председатель комсомольской ячейки Наташка Архарова по прозвищу Горнистка, активисты-пенсионеры из методического кабинета, физрук дядя Наум заглянули к нам на репетицию и наконец сама директриса утвердила программу.

– Только не Муратов солист. У него вообще слуха нет, орет просто. Иваниди, я вижу, слов не знает, но это и к лучшему… Пиркина солистом поставить! – подытожила директриса и вышла.

– И-и-и… – взмахнула рукой Алиса, – начали!

Так Пиркин украл мою песню и теперь напевал ее, стоя под люстрой.

– Дава, – толкнул я его в плечо, – ты видишь, что нас подставили?

– Я с самого начала знал, – отрешенно сказал он.

– Что ты знал?

– Что конкугс между четвегтыми классами. Наших в Алма-Ату забрали. А нас вместо них. Алиса со Светланой Ивановной гешили, что мы пойдем.

– Так это же вранье. Обман! – Я совсем запутался. – Мы же не четвероклассники.

– Конечно, – согласился Пиркин, поправляя жилетку, – но на благо общества. На благо школы. Ты газве не понимаешь?

– Нет, не понимаю, – признался я.

– А надо бы… – Дава на секунду задумался и добавил: – Взгослеть надо! Пойдем к выходу. Ского, навегное, уже наш выход.

Огромная люстра под сводчатым потолком Дворца пионеров блистала хрусталем, позолотой и сотнями ярких лампочек и напоминала праздничный торт. Я задрал голову и зажмурился от ее сияния. Сквозь ресницы казалось, что свет переливается перламутром, играет блестками и расплывается, скользя по всему залу. Я зажмурился сильнее и, раскинув руки в стороны, закружился. Мир, сузившись до размера щелочки между век, превратился в яркую полоску, которая, как молния перед грозой, разрезала воздух, крутясь вслед за мной. Алиса, ради которой я перестал врать, сама врет и делает это вместе с нашим завучем. Алиса, которая не выносит вранья, врет людям на благо этих же людей. Алиса врет…

– Муратов, одурел? – Бениславская схватила меня за руку.

Голова закружилась, и я, потеряв равновесие, навалился на Алису. Она с трудом удержалась на ногах и обняла меня.

– Ты зачем это сделала? – спросил я. – Это же плохо!

– Вырастешь – поймешь, – сказала она. – Наш выход. Ты нормально?

Нормальным меня в этот момент назвать можно было с трудом. Мир не то чтобы перевернулся. Нет. Все так же. Стою на ногах. Руки держат гитару. Тело движется к входу в актовый зал. Тетка с красным галстуком на шее кричит мне в ухо: «Врун! Я тебя запомнила». Пиркин идет к центру сцены. За ним вышагивает очумевший от внимания Иваниди. Мы стоим на сцене Дворца пионеров. На дворе бабье лето восемьдесят седьмого года, и звучит моя любимая песня «Комарово»…

Когда Пиркин запел «…где качается на дюнах Шегеметьевский багкас», у гитары Иваниди отвалился гриф. Он подхватил его и, словно шаман с бубном, стал лупить им по корпусу гитары. Пиркин в жилетке, в рубашке пел про карельские скалы, про клады и про то, что их не надо, про краешек земли. Зрители хлопали и подпевали. В дверях показалась группа в костюмах кукурузы и тоже подпевала нам.

Я снова зажмурил глаза, и мир пропал. Пропали все. Мир. Сцена. Дворец пионеров. Люди, сидевшие в зале. Сталкер. Алиса. Я сам исчез. И только песня плыла по Ишиму, повторяя все изгибы и повороты реки, отдаваясь эхом в дальних камышовых зарослях и там затихая.

– Мама?

– Что, сынок?

– А Комарово – это где?

– Под Ленинградом.

– Который раньше был Санкт-Петербургом?

– Да, сынок. Спи!

– А ноготков у нас не осталось?

– Календулы?

– Да.

– Ты уже не болеешь. Спи!

Я засыпал и, проваливаясь в сон, вздрагивал от доносившихся из-за стены криков дяди Наума, который материл московских монтажников, наглухо заваривших раздвижные створки купола обсерватории.

Часть вторая

Глава 1

Прямая речь

– Алиев?

– Я!

– Бениславская?

– Здесь!

– Иваниди?

– Он уехал, учительница!

– Кто еще уехал?

– Пиркин!

– Махметова?

– Куда я поеду? Здесь я!

– Муратов?

– Его нет, учительница!

– Тоже уехал?

– Нет, его просто нет!

– Десять минут ждем Муратова, и ставлю ему «Н».

– Он будет, – приподнимаясь из-за парты, заверяет Алиса Бениславская. – Он успеет!

Учительница идет к доске и пишет тему урока.

– Тема урока – прямая речь. Алиса, пока мы все ждем Муратова, расскажи нам правила оформления прямой речи на письме. Прошу!

Правила прямой речи просты: не обзываться, не отворачиваться от противника, выигрывая – быстрее сматываться, что и делает ученик 5 «Ж» класса средней школы номер 110 Муратов (то есть я), обыграв двоих старшеклассников в фантики. Старшеклассниками эти двое зовутся номинально, по возрасту. В реальности это два второгодника: рыжий Гога остался из-за математики, что не мешает ему на глаз определять количество фантиков в стопке; у черного Маги с поломанным носом трудности с русским языком как в школе, так и в жизни, но этот минус с лихвой компенсируется одним предложением, которое он выучил наизусть: «Отдал быстро!»

– Гоги и Магоги, я же честно выиграл!

– Ты хлюздил! – Рыжий Гога подался ко мне. – Покажи ладонь! И что еще за Гоги и Магоги, а?

– Отдал быстро! – взревел Мага и схватил меня за руку.

Игра шла в закрытой кабине памятника первоцелинникам – тракторе «Кировец», установленном на искусственной сопке посредине лесопосадки. Зеленая полоса начиналась при въезде в город со стороны аэропорта и шла стеной до самой школы. Я огляделся по сторонам: если и бежать, то лучше сразу в школу.

– Мылом намазал, – Гога провел пальцем по моей ладони, – прилипали фантики.

– Урою! – снова взревел Мага и на секунду отпустил мою руку.

Этого мне хватило, чтобы толкнуть дверь «Кировца» плечом и выпрыгнуть из кабины на землю. Ранец слетел с плеч, я его подхватил и метнулся сквозь кусты акации на тропинку, ведущую к школе. Вылетев из трактора, Гога и Магога погнались за мной, словно доисторические охотники за мамонтами.

Эх, был бы Иваниди рядом, разве сверкали бы так мои пятки? Но Иваниди уехал. Уехал в самый неподходящий момент. За лето он сравнялся ростом с Гоги и Магоги, вышел против них раз на раз, побил обоих и навсегда отвадил их от шатания по нашему двору в поисках «отдал быстро». Но это навсегда продлилось ровно до его отъезда. Даже при том, что я действительно схитрил в игре, вопросов бы не было и не понадобилось бы спасаться бегством. Но Иваниди ест оливки в Греции, ровно так же, как и Пиркин ест их в Израиле. А Муратов, убегая, на ходу колется о кусты шиповника, которыми густо усажена дорога к школе…

Пиркины уехали первыми. Еще вечером тетя Таня с тазиком воды сидела у нас в квартире перед телевизором и тетя Хеба уступала ей место, отодвигая в сторону свой зад, а уже на следующее утро дядя Владик, смущаясь и краснея, вручил тете Хебе бумагу.

– Что это за расписка, Владик? – щурясь, спросила тетя Хеба. – О чем она, я без очков не вижу.

– Долговая, – краснея еще больше, сказал дядя Владик и постучал в нашу дверь.

Оказалось, что Пиркиным должны все! Мы со своим румынским гарнитуром, Иваниди – после спасения сына от милиции. Даже дядя Наум – хотя Пиркины ему никогда не занимали – умудрился попасть на довольно приличную сумму.

– Примерно три ящика выпил за их счет, – сказал он, рассматривая цифры на бумаге, – всего три ящика с восемьдесят шестого по девяносто первый. Муратов, скажи мне, зачем людям, уезжающим из Союза, эти рубли в момент, когда Союз рушится?

– Не знаю, – пожал я плечами, пытаясь настроить телевизор дяди Наума.

Ручка переключателя каналов была отломана, и приходилось их перещелкивать плоскогубцами. По экрану шли волны, и телик с шипением показывал то разворошенный муравейник, то косые бегающие линии. Наконец мелькнула картинка, и я застопорил плоскогубцы, прижав их вплотную к надписи «Чайка». Сквозь помехи вырисовывался профиль диктора, словно он вещал не из Останкино, а был посланником инопланетян и продирался через черные дыры, толщи атмосферных слоев и ядерные грибы Семипалатинского полигона с какой-то важной новостью для землян. Профиль мерцал, заикался, затем разделился на части и стал заикаться уже женским голосом.

– Чуть левее поверни, – тяжело сказал дядя Наум, – не могу суть уловить.

Я аккуратно сдвинул плоскогубцы влево, картинка сначала поплыла, смещаясь с центра экрана, затем расползлась и зависла в верхнем правом углу, соединив два дикторских профиля в сиамских близнецов, которых разбил речевой паралич. Одновременно с ними в нижней части экрана кто-то дергал руками, делая судорожные знаки пальцами, и хлопал в ладоши. Самого человека видно не было, лишь кисти рук тряслись и кривлялись.

Дядя Наум подошел к телевизору, присел возле него на корточки и крутанул ручку звука. Шипение прекратилось, и он уставился на взмахи рук, считывая по ним информацию. Так продолжалось до конца эфира передачи.

– Всё, – тихо произнес дядя Наум и устало сел на кровать.

– Что всё? – не понял я. – Ты что, по рукам читал?

– Один болеет в Крыму, другие вакцинацию против хвори начали. – Он вздохнул и стал выворачивать свои карманы. – Хотя, может, и пронесет… Так сколько это в год? Двенадцать бутылок где-то? Раз в месяц за их счет получается. Последнюю пятилетку Союза в долг закончили. Отдавать чем? В таком состоянии я умею читать и на хинди. Информация сверху идет. Я даже с закрытыми глазами мир вижу. Телевизор – это так, усилитель… Или все-таки у Фаи попросить?

Мысли дяди Наума в запое перепрыгивали с одного на другое. Отследить их было трудно, он даже не перескакивал с темы на тему, а просто выкладывал все, о чем думал или хотел думать. Иногда казалось, что это ахинея, набор слов, выданных наобум. Впрочем, последнюю пятилетку Союза я прожил рядом с ним на одной лестничной площадке и привык к такому потоку сознания.

– Мейджор и Коль озабочены. НАТО собирает экстренное совещание. Фая и Рая не дадут. Период вакцинации не более трех дней, дальше держать карантин бессмысленно и пагубно для организма. Если, конечно, организм живой еще. Спать?

– Спать, – утвердительно сказал я, выключая свет в комнате. – Утром зайду.

Дверь в квартиру дяди Наума не закрывалась на ключ. Замок был сломан, при очередной попойке кто-то вышиб верхнюю петлю. Я прихлопнул дверь и спустился во двор. Возле сухого карагача сидел на бордюре Иваниди, глухо издавая проклятия в адрес Пиркиных.

– Это что ж получается, – заметив меня, он вскочил, – я, значит, за Давида вступился, Гоге в жбан, Магоге нос сломал, меня в милицию, ИДН сразу, батя с маманей, чтоб отмазать, деньги предложили, Пиркины заняли, а теперь расписку в нос суют?! За их же сына и требуют?!

– А где Давид? – Я пожал руку Иваниди. – Он сам что говорит?

– Вон, – Коля указал рукой на окно Пиркиных, – смотрит, машет что-то по-глухонемому. Боится выйти и сказать.

Давид в окне действительно махал нам и пытался что-то показать руками.

– Да пошел он, предатель, – в сердцах произнес Иваниди, показывая кулак Пиркину.

В августе темнеет рано. Из всех летних месяцев он самый короткий. Только вроде бы гулять вышел, а уже и в школу пора. Закончив четвертый класс, мы все получили свидетельства об окончании начальной школы и собирались перейти в пятый. Первым, получается, учить русский язык не будет Пиркин. Интересная несправедливость. Ведь только у него, не считая Алису, пятерка по русскому. И вот отличник, пионер и подающий надежды шахматист перестает быть отличником и пионером, и нас покидает лишь подающий надежды шахматист.

– Что он там машет все? – не выдержал Иваниди. – Закрыли его, что ли?

Я прижал руки к ушам, показывая Пиркину, что его не слышно. Тот пропал из окна. Затем выскочил на балкон, опять замахал руками. Иваниди, наконец, понял, в чем дело, и мигом подскочил к створкам балкона, надавил на них, приподнимая вверх зажатый снаружи гвоздь. Створки раскрылись, и Пиркин выпрыгнул на улицу.

– Цветы тети Тани затопчешь, – предупредил я его, показывая на клумбу из гладиолусов и мальвы под балконом Пиркиных.

– Она уже не следит за ними, – отдышавшись, сказал Давид. – Коля, ты не подумай, я им говогил: «Одумайтесь! Он же меня спасал!»

– Говогил, – передразнил его Иваниди. – Что ты им мог говогить? Мычал, как всегда. Я за вас, но и не против них?

– Нет, – Давид чуть ли не закричал, – я сказал: «Коля за меня заступился. Как вы можете?»

– А они что? – мрачно спросил Коля.

– Мама сказала: «Не твоего ума дело!»

– А папа? – больше по инерции произнес Коля.

Давид опустил голову.

– Ясно, – махнул рукой Иваниди, – и не ума дяди Владика…

С минуту все молчали. Иваниди смотрел на карагач. Я разглядывал истоптанную клумбу. Пиркин ковырял ботинком землю. Луна, застопорившись над Ишимом, светила так сильно, что любой жест или взгляд было видно как днем. Река отражала лунный свет, освещая и дом, и двор, и нас самих, застывших, как три памятника некогда единого ансамбля, посвященного дружбе народов. Первым ожил памятник, ковыряющий землю.

– Вот! – Давид вытащил из-за пазухи шахматную доску.

– Ты чего, с дуба рухнул? – перестав разглядывать карагач, удивился Иваниди. – Играть собрался?

– Слоновья кость, – таинственно сказал Пиркин.

– А, ты же у нас шахматист! – произнес Иваниди с наигранным восторгом. – Вот там и наиграешься, да?

– Не в этом дело. – Давид приоткрыл доску, и фигуры блеснули под луной. – Может, кому пгодать?

– Зачем? – не понял Коля.

– Пгодадим, деньги я отдам маме. Доски она хватится только потом. Я вытащил ее из тайника. Туда никто в пути не полезет.

– Кому продать? – Иваниди изумленно таращился то на меня, то на Давида.

– Карамысовой, – предложил я наобум.

– Валентине Павловне? – теперь удивился Пиркин. – Нет, она сама у нас занимала. Отдала пятегкой по гусскому.

– Сталкеру? – следуя моей логике, сказал Иваниди.

– Ты еще скажи директрисе, тогда точно ИДН обеспечена нам троим!

Я принялся перебирать в уме, кому можно продать эту доску. Из друзей, кроме Давы, никто в шахматы не играет, я бы купил, но у меня только фантики, платить нечем, дядя Наум всегда без денег. Разве что Анатолий Иванович… Да! Я видел дома у Бениславских шахматы и тоже необычные, из чьей-то кости!

– Папе Алисы! – торжественно сказал я, словно только что решил самую трудную на свете задачу по математике.

У подъезда Алисы пацаны притормозили, переминаясь с ноги на ногу, замямлили про позднее время и что лучше будет, если я сам зайду.

– Вы же дгузья. – Давид передал мне шахматы.

– Я их семейку не очень – интеллигенты! – оправдывался Иваниди, подталкивая меня к двери.

В тысячный раз, а может, и стотысячный я стал подниматься пешком на девятый этаж, где жили Бениславские. Внизу на первом этаже раздался шум, и голос Давида приглушенно крикнул:

– Иваниди нам тысячу должны! Дешевле не отдавай!

Поднявшись на девятый этаж, я сначала хотел нажать кнопку звонка рядом с позолоченной табличкой «Д.М.Н. А. И. Бениславский», но передумал и осторожно постучал пальцем в обитую кожей деревянную дверь. С минуту подождав, я постучал уже сильнее и прислушался. За дверью послышался какой-то шум. Один раз что-то с глухим стуком упало на пол, и это «что-то» ойкнуло и затихло. Затем раздались тяжелые шаги, словно по полу тащили волоком мешок картошки, каждый раз с усилием упираясь ногами в пол. Затем все стихло. Не выдержав, я позвонил. Звонко прозвучав, мелодичная трель пропала в глубине квартиры, вновь оставляя меня одного на площадке. Я уже собрался повернуться и уйти, когда дверь распахнулась и на меня строго посмотрела Алиса в пижаме:

– Муратов, ты офигел? Одиннадцать ночи!

– Вот! – Не найдя слов для извинения, я протянул ей шахматную доску. – Мне Анатолий Иванович нужен.

– Заходи. – Алиса зевнула, одновременно показав рукой, что вход мне разрешен. – Ты вообще совесть потерял, думаешь, он с тобой играть сейчас будет?

Перешагнув порог, я снял кеды, поставив их на ворсяной коврик, и надел тапочки. Без тапочек здесь ходить было запрещено. В самый первый раз, пять лет назад, когда я впервые попал к ним домой, мне озвучили три правила: надевать тапочки, ничего не трогать без разрешения и не заходить в домашний кабинет Анатолия Ивановича, где «Д.М.Н.» принимал больных. За пять лет я нарушал их все. Ходил без тапочек, постоянно все трогал и даже заглянул в кабинет папы Алисы. Ничего особенного там не оказалось: белая кушетка, ширма, стол, шкаф со склянками и огромный, величиной с человеческий рост железный сейф. Естественно, интереснее всего был сейф, и, как все самое интересное, он постоянно был заперт; я неоднократно пытался заглянуть внутрь, обстукивал его, залазил наверх, рассматривал снизу, но тщетно.

Алиса повела меня по длинному коридору на кухню. Паркетный пол слегка поскрипывал в тишине квартиры. Основной свет не горел, освещение шло от настенных бра с красными плафонами. Полумрак добавлял таинственности, как будто это вовсе и не квартира моего врача, а старинный замок, и меня на встречу с Графом ведет не соседка по парте в пижаме с зайчиками, а привидение в белом балахоне и со свечкой в руке.

Миновав коридор, мы вышли в гостиную, к которой примыкали детская, спальня, кабинет и кухня. Гостиная также была в полумраке. Свет шел от телевизора в углу комнаты, стоявшего рядом с пальмой в кадке и журнальным столиком. Свернув на кухню, мы остановились.

– Чайник закипел, на столе варенье и печенье, Муратов. Папа сейчас выйдет. Я спать.

Алиса, как всегда, была точна в своих действиях. Мне никогда в жизни этого не удастся достигнуть. Я даже представить себе не могу такой вариант, что она приходит ко мне в одиннадцать ночи, чтобы встретиться с моей мамой или с папой, и я говорю: «Бениславская, заварки нет, сахара тоже, вместо печенья хлеб. Я пошел смотреть телевизор». Конечно, я ни на шаг не отойду от нее. А если выгонят, то ухом приклеюсь к двери!

Не дожидаясь моего ответа, она развернулась и ушла к себе в спальню, оставив меня одного на кухне. Я положил шахматную доску на стол и подошел к окну. Девятый этаж – в нашем городе выше только звезды – давал отличный обзор. Из кухни Бениславских была видна не только моя двухэтажка, но и школа, Ишим, дамба, даже вокзал, находившийся в самом конце географии. Все было как на ладони, луна отлично заменяла уличные фонари. Если чуть сдвинуть левее и обзор начать не из кухни, а из Алисиной комнаты, то в бинокль можно разглядеть мою детскую. Почему я раньше этого не заметил? Да и не только мою. В бинокль весь наш город как под микроскопом, все окна, все подворотни и подъезды. Сама квартира Бениславских так устроена, что окна выходят практически на весь город, кроме левого берега, но на левом что смотреть? Дачи и трусы дачников? Баклажаны с помидорами?..

– О чем думаешь? – неожиданно раздался у меня за спиной голос Анатолия Ивановича.

Он открыл кухонный кран и стал смывать с рук коричневую жижу, густо налепившуюся на пальцы. Жижа уходила трудно, оставляя разводы на его ладонях.

– Да так, – уклонился я от ответа, – вид хороший.

Анатолий Иванович закрыл кран, вытер руки о вафельное полотенце и, скомкав, выбросил его в мусорную урну.

– Глину трудно отстирать, – сказал он и, обратив внимание на шахматы, добавил: – Шикарные. Сыграем?

В другой раз я бы не отказался, но во дворе ждали Пиркин с Иваниди. Сидят на лавке, волнуются. Есть из-за чего волноваться. Пиркиным завтра улетать, а Давида нет. Мама кинется искать сына, начнет рыться в вещах…

– Не могу, – расстроенно произнес я, – в другой раз. Честно. Я за помощью пришел.

Анатолий Иванович налил нам чай, жестом указал мне сесть и, макнув печенье в чашку, внимательно посмотрел на меня.

– Я тебя сколько лет знаю? Пять? За пять лет ты себя со всех сторон показал. Доверять тебе можно, помогать тоже, но осторожно. Когда ты последний раз врал? Уже и не припомню… Наверное, года три назад, когда говорил, что сейф не трогал. Так?

Я кивнул.

– И сейчас ушел от ответа, не сказал, о чем думаешь. Но враньем это считать нельзя. Тут ты прав. Если правду говорить не хочешь, то, значит, не уверен в ней; как дозреет правда, сама с языка вылетит! Так с чем пришел?

– Купите? – указал я пальцем на шахматы. – Очень деньги нужны.

Анатолий Иванович пододвинул шахматы к себе, отщелкнул замок и приподнял верхнюю часть доски.

– М-м-м… – оценивающе произнес он и, отложив размякшее печенье на салфетку, встал из-за стола.

Свет от напольного торшера изогнул тень Бениславского так, что мало что осталось от живого прототипа. Черная глыба растеклась по цветастым обоям, превращаясь в подобие сгорбленного старика с длинными жидкими волосами, спадающими до плеч. Нос старика, как сломанная кочерга, висел ниже подбородка, едва держась на вывалившейся, словно жирный блин, нижней губе. Я вздрогнул. Тень обернулась на меня и, сместившись в сторону, пропала.

– Дурацкая люстра. – Анатолий Иванович задел лысиной бахрому на краю купола люстры и приостановил ее рукой. – Выкинуть бы, да некогда. Посиди, сейчас приду.

Печенье на столе, разбухнув, развалилось на части, и ручеек чая добрался до моей салфетки. Чтобы остановить его, я сделал баррикаду из сухого печенья.

– Держи. – Анатолий Иванович положил на шахматы стопку купюр. – Вечером, конечно, не дают, но раз срочно надо…

Деньги – это не фантики. Как себя вести в такой ситуации, я не знал. Были бы фантики, живо пересчитал бы, выцепил самые крутые и ценные, а хлам и рваные – в сторону. А тут? Считать? Или сразу в карман? Но сколько там их… Пиркин сказал тысячу просить.

– Там ровно? – смущаясь, спросил я. – Мне тысяча нужна.

– Чуть больше, – улыбнулся Анатолий Иванович, – они чуть больше стоят. Все по-честному. Надеюсь, они не…

Не дав ему договорить, я схватил деньги и, засунув их в карман, поднялся со стула.

– Спасибо! Я тогда…

– И нам спать пора, – кивнул Анатолий Иванович.

Надев кеды, я мигом выскочил из квартиры и побежал вниз.

Пиркин спал, положив голову на колени Иваниди. Коля ее придерживал, аккуратно отгоняя назойливых комаров от щек Давида. Луна, словно озверев, светила еще сильнее, не давая малейшего шанса провернуть сделку под покровом темноты.

– Ну не воруем же, – одобрительно прошептал Иваниди, – пусть светит. Значит, все нормально делаем. Сколько дал?

Пиркин, расслышав во сне вопрос, пробурчал:

– Тысячу надо. Тетя Хеба и дядя Ставгос должны тысячу. Мугатовы отдали. Не было бы у них Абики и Бабая, фиг бы отдали. Дядя Наум, навегное, не отдаст…

– Отдаст, – я толкнул его в бок, – тут хватит.

Пиркин поднял голову с колен Иваниди и, протирая глаза, спросил:

– Я вслух, что ли?

Пересчитав деньги трижды, мы разделили их на две части. Толстую пачку забрал Давид со словами:

– Скажу маме, тетя Хеба мне пегедала. А тете Хебе скажу, что годители осознали.

Пачку поменьше забрал я. Отдать должен сам дядя Наум, чтобы ни у кого не возникло вопросов. Вопросы, откуда у него такая сумма, конечно, будут, но это уже к делу не относится.

Наутро, когда Пиркины вынесли чемоданы на улицу в ожидании такси, тетя Хеба обнималась с тетей Таней. Моя мама тоже обнималась с тетей Таней и зачем-то с тетей Хебой, как будто и та уезжала. Папа, дядя Ставрос и дядя Владик курили возле подъезда. Отдав еще в восемь утра деньги дяде Науму, я ждал, когда наконец он появится и вручит их Пиркиным. Дяди Наума до сих пор не было.

Мы с Иваниди и Пиркиным тоже стояли возле подъезда и не знали, что делать. Обниматься как женщины не хотелось, курить как мужики мы еще не научились. Просто стояли и молчали, каждый думал о своем. Иваниди – о времени, когда и он уедет, Пиркин – о прилете в Израиль, а я – о том, что и пионер, и отличник, и даже подающий надежды шахматист вчера ночью остался все-таки тут, в нашем городе, а навсегда уезжает мой хороший и надежный друг Давид Владиславович Пиркин…

Дядя Наум успел в самый последний момент. Когда тетя Хеба вытирала глаза платком, а моя мама подняла руку для прощального взмаха, раздался крик:

– Стойте!

Все обернулись и увидели дядю Наума, вылезавшего из такси. Он оббежал машину, шатаясь, открыл багажник и стал оттуда что-то доставать. Он трижды нырнул в недра багажника и трижды вынырнул наружу.

– Владик, Танька, чё уставились? – заорал он. – Забирайте. Возвращаю. Иваниди, Муратов, помогите!

Мы рванули к дяде Науму на помощь. Возле машины один на другой были составлены три ящика с водкой.

– Каждый по одному! – схватив верхний ящик, скомандовал дядя Наум и понес его к такси Пиркиных. Мы с Колей подняли ящики и последовали за ним.

Тетя Таня, высунув голову с переднего сиденья, махнула нам рукой, и такси, чуть пробуксовывая, рвануло из нашего двора, оставляя после себя сизое облако гари.

– Не понял! – ошеломленно оглядел соседей дядя Наум. – Долг же привез. Теперь что? Так нечестно!

Тетя Хеба выхватила из его рук ящик с водкой, развернулась и зашла в подъезд.

Дядя Ставрас и папа поступили так же, забрав ящики из наших рук.

– Теперь начнется, – сокрушенно сказала мама. – Ты, Наум, как всегда, в своем репертуаре.

Дядя Наум присел на лавочку и удрученно закурил.

– Убей, не понимаю, – проговорил он, – зачем людям, которые уезжают из Союза, когда Союз рушится, нужны рубли…

Выскочив из лесопосадки, я перебежал улицу и на секунду оглянулся. С двух сторон меня настигали второгодники. Рыжий Гога бежал слева, срезая мне путь к воротам школы, черный Мага преграждал дорогу к калитке; выход был один: перемахнуть через забор, как Сергей Бубка, только без шеста и страховочных матов на той стороне. Ранец в руках создавал дополнительные трудности, но он был забит фантиками, и бросить я его не мог.

Чугунный забор высотой под два метра можно было взять, только если с разгона попасть левым носком кедов в маленькую щель между наваренными поперечными зигзагами и, не дав застрять ноге в этой щели, сразу же перебросить правую ногу, перекатываясь всем телом на другую сторону. Гога уже приближался ко мне, поэтому я дернул чуть правее, где Магога еще не успел закрыть мне ход к забору. Я на бегу закинул ранец за спину и прыгнул на забор.

Раз – левый носок аккуратно вошел в прорезь. Два – одновременно правая нога летит вверх, а левая тянется за ней. Три – живот огибает верхнюю планку. Четыре – ноги приземляются на асфальт. Пять – пружинят и вновь бегут!..

– И?.. – учительница по русскому языку посмотрела на Алису. – Третий вариант прямой речи – это вариант, когда что?..

– Я больше не буду, – влетая в класс, шумно выдохнул я.

– Не буду что? – занесла ручку над журналом учительница. – И почему без стука?

– Я больше не буду… – повторил я, чуть отдышавшись, и добавил: – Опаздывать!

Алиса строго посмотрела на меня и, развернувшись к учительнице, сказала:

– Третий вариант прямой речи – это когда сначала идет прямая речь, потом слова автора и затем снова прямая речь. Например: «Я больше не буду, – отдышавшись, пообещал Муратов, – опаздывать».

– Заходи, Муратов, – убрала ручку от журнала учительница, – поверим тебе.

Я прошел к парте и сел. В приоткрытую дверь класса просунулись две башки с высунутыми, словно у псов, языками. Рыжая башка зло сверкнула глазами. Черная водила носом, вынюхивая жертву.

– Лаптев, Гумаров, вы что тут потеряли? – грозно спросила учительница, и головы скрылись за дверью.

– Чуть тройку из-за тебя не получила, – Алиса, прищурившись, посмотрела на меня, – сколько могла, тянула время. Ты в лесу, что ли, был? – Она сняла с моей головы зарывшийся в кудри листок. – Чтоб больше не опаздывал, понял?

– Угу, – кивнул я, открывая тетрадь. – Число какое?

Алиса отодвинула левую руку, и я увидел аккуратно выведенную надпись: «Двадцать второе сентября». 1991 год.

Глава 2

Булатик

Тропинку, ведущую от дома к школе, я знаю наизусть.

Могу по ней идти задом наперед, могу с закрытыми глазами, а могу и вовсе представить, что это не тропинка, а разбойничья дорога с поваленными деревьями и ямами-ловушками да силками на путников. Вон за тем смородиновым поворотом надо быть наготове, сжаться, правое плечо выдвинуть чуть вперед, ранец, словно щит, на него закинуть и выскочить резко – тогда есть шанс, что от внезапности Соловей-разбойник свистнуть не успеет, а там два прыжка до рябиновой развилки допрыгнешь, и начнется Шервуд…

Тропинка петляет, то заводя влево, то убегая направо, точно запутать хочет, пытается сбить с пути. И ведь получается… В самом начале пути нас, идущих в школу, было много. Так во всех сказках бывает. Выходят толпой, а доходит почему-то один. И тот далеко не самый умный и сильный – дурак по сути, – а глядишь, дошел. Бабай с Абикой, мама с папой, тетя Хеба, дядя Ставрос провожали нас в школу только в первый день первого класса. Дядя Владик и тетя Таня оказались упорнее – шагали с нами до того дня, когда Давид истерику закатил, что ему неудобно тащить махметовский портфель и держать при этом маму за руку. Он прав, конечно, держать лучше Махметову, если тащишь ее портфель. Тетя Таня поворчала-поворчала и сдалась. Тем более она понимала, что устами сына говорит совсем не он, а высокая, смуглая, настойчивая, как квасная пчелка, Махметова.

Еще совсем недавно, весной, мы шли в школу втроем. Иваниди списывал на ходу у Пиркина домашнее задание, я собирал гербарий для коллекции, а тропинка, словно безостановочный конвейер, крутила наш шаг все быстрее и быстрее. Пиркин в новый класс не пошел, Иваниди, отучившись неделю, тоже уехал, и вот уже я один иду по этой разбойничьей дороге, где из каждого куста можно ожидать нападения шерифа Ноттингема или, что куда более реально, Гоги и Магоги, охотников за моим забитым фантиками ранцем.

– Муратов, слышишь? – раздался крик сверху.

Я задрал голову. На тополе возле поворота к школьному забору сидел Булатик. Упираясь ногами в толстую нижнюю ветку, он махал мне рукой.

– Помоги слезть!

– Ты чего туда забрался? – подойдя к дереву, спросил я. – Сам слезай теперь. Спрыгни и все. Невысоко же.

Булатик сделал обиженное лицо:

– Ты забыл, что я высоты боюсь? Помоги, будь другом, подставь спину!

– Еще чего! – возмутился я. – Ты забыл, что высоты боишься, а я спину тебе должен подставить. Давай прыгай.

– Не буду! – воскликнул Булатик. – И не подумаю даже.

– Ну и сиди там. – Я взглянул на часы. – У меня урок через пять минут начнется. Я обещал больше не опаздывать.

Булатик громко вздохнул и заплакал…

Весь город знал этого человека. Но не это удивительно, а то, что он тоже всех знал и помнил. А самое удивительное – всех любил.

Дядя Наум уверен, что в будущем люди вообще любить разучатся и любовь к ближнему скатится до уровня инстинктов. Все как у животных будет. Зато животных будут любить больше, чем людей. Но на то он и дядя Наум, чтоб так говорить. А вот Булатик… он любил всех!

Одни считали его гением («Как один человек может всех знать?»), другие думали, что он работает на КГБ («Он даже знает, во сколько я вчера с работы домой вернулась. Утром мне кричит с карусели, мол, Тулешовна, а ты чего так поздно с работы пришла»), третьи реально предполагали, что его ударила молния и у него открылся дар памяти. Но как бы кто ни гадал, в целом все сходились в одном: Булатик сумасшедший. С утра до вечера ходить по городу, знать всех по именам, помнить, кто и во сколько куда пришел, может только человек, у которого явно что-то не то с головой. А любили его потому, что никто так не выслушает и не улыбнется, как этот мужчина с аббатской плешью, в помятом и великоватом ему двубортном костюме на голое тело, готовый даже поплакать вместе с тобой и обнять так крепко, словно пытается забрать все твои тревоги в свое сердце.

Тайна появления Булатика в городе была не разгадана. Говорили, что он пришел к нам со стороны Караганды, также утверждали, что жил он тут всегда и что домов у его семьи в каждом районе не счесть, поэтому точно нельзя узнать, где он живет, и убедительно при этом заверяли, что ночами Булатик пропадает в тайном лазе у Кубринского дома, где со времен революции захоронен клад Халила. Для меня главное было, что говорили все это одни и те же люди, и, значит, верить этому было нельзя.

– Можешь хоть сколько плакать, – безразлично сказал я, – но только учти: чем больше слез на тополь ты прольешь, тем быстрее он засохнет!

Булатик мгновенно перестал плакать и недоверчиво посмотрел на меня сверху.

– Я в ладошку слезы собирал… – Он протянул руку, пытаясь показать мне собранные слезы. – Неужели ты думаешь, что я не знаю, как соль может убить дерево?

– Откуда я знаю, знаешь ты это или нет. Ты вон забыл, что высоты боишься, мог и это забыть тоже. Как ты еще не забыл, где живешь, удивительно!

– Может, я и забыл.

– Тогда какого черта забрался на дерево и рыдаешь, как маленький ребенок? Шел бы лучше дом искал.

– Так я и хотел с высоты его увидеть. Чем выше заберешься, тем дальше видно. Разве ты этого не знал?

Так спорить с Булатиком на уровне «знал – не знал, забыл – не забыл» можно было вечность. Я решил схитрить.

– Давай, пока ты сидишь на дереве, я попробую разглядеть твой дом с земли? Крыша какого цвета?

– Крышу я не видел, – удрученно произнес он. – Как бы я мог увидеть крышу с земли?

– Хорошо, – набираясь терпения, сказал я. – А стены дома какие? Сколько этажей? Есть ли калитка или это подъезд?

Булатик осторожно, чтоб не упасть, почесал рукой голову.

– Желтые стены. Забор по всей длине. Высокий, с пиками на конце. И площадка во дворе. Знаешь, где это?

– Таких домов немного, – честно ответил я. – Этажей сколько?

На мгновение мне показалось, что Булатик хочет спрыгнуть с дерева. Он присел, вытянул руки вперед и примерился к прыжку, но затем вновь поднялся и схватился за ствол тополя обеими руками, задрожав всем телом, будто от испуга.

– Ты чего? – ошеломленно спросил я.

Булатик стал озираться по сторонам.

– Не хочу туда, – зашептал он, – там страшно. Два этажа в доме. Я на втором сплю. Я тебя там, Муратов, видел, давно! Ты туда приходил. Как ты ушел оттуда? Еще никто не уходил, а ты ушел! Сбежал?

– Куда приходил? – От постоянного задирания головы у меня стала болеть шея. – Давай слезай уже!

– В дом наш. Мы там живем. Ты тоже там должен жить, а не живешь! Иваниди с Пиркиным, друзья твои, уехали, ты один остался! Дом рано или поздно тебя заберет! Он тебя помнит…

– Да какой дом! – не выдержал я и закричал: – Не приходил я к тебе домой, знать не знаю, где ты живешь! Никто не знает!

Булатик замолчал, пытаясь наглухо застегнуть пиджак, словно хотел окуклиться и зарыться в осеннюю листву тополя.

Какой-то желтый дом двухэтажный, с высоким забором, куда якобы я приходил и потом сбежал. Бред, да и только. Двухэтажных домов в городе у нас много, желтых еще больше. И все такие дома строили пленные японцы. Бабай говорит, что японцы и желтые дома – это лучшее, что мог придумать Сталин. Абика же говорит, что тогда другой краски не было и всё красили охрой. Но ни один из этих домов не огорожен высоким забором с пиками.

– Возле вокзала?

– Я слышал стук колес.

– Да его по всему городу слышно, – разочарованно сказал я, теряя надежду разгадать тайну, где живет Булатик. – Может, кто еще в гости приходил? Ну, кроме меня.

– Дядька всегда там!

– Что за дядька?

– Лысый такой. Вот такой. – Булатик провел пальцем вокруг своей плеши. – Он тебя знает!

– Откуда? – Я уже перестал удивляться словам Булатика. – Или это я к нему приходил?

– Не знаю, – Булатик опять почесал голову, – но я слышал, как он сказал: «Муратов скоро вернется сюда…»

– Кому сказал?

Тут Булатик замолчал. И как я ни пытался узнать у него, что за лысый дядька и с кем говорил обо мне, он не проронил и слова. Что я только ни пытался делать: с разбегу бил ногой, словно тараном, по стволу тополя; кидал комья земли в Булатика, пытаясь сбить его с высоты; делал вид, что ухожу и оставляю его одного на дереве. Все было впустую. Он молчал. Тогда мне пришлось вновь пойти на хитрость. Я нагнулся и подставил спину, чтоб он смог стать ногой на нее, и тогда мне оставалось чуть потрясти спиной, чтобы испугать Булатика, который сразу бы рассказал, что за лысый и где говорил про меня. Только-только правая нога Булатика опустилась мне на спину, как раздался голос:

– А теперь, класс, обратите внимание на этот гимнастический снаряд. Можно остановиться.

Я в согнутом состоянии пытался краем глаза разглядеть собравшуюся толпу. Насколько мне позволяло положение, успел заметить махметовские туфли, сапожки Алисы, кеды Алиева и голос Сталкерши.

– Муратов, наверное, учит геометрию и прямой угол. Дети, как вы думаете, сколько градусов составляет муратовский угол?

Класс захохотал. Булатик, как циркач, балансирующий на шаре, тоже засмеялся, и уже не я пытался трясти спиной, а он от смеха тряс меня, придерживаясь руками за тополь.

– Девяносто! – закричали с одной стороны.

– Сорок пять! – крикнули с другой.

– Если не спрыгнешь, я сброшу! – закричал я, пытаясь разогнуться.

– Я высоты боюсь, – то ли засмеялся, то ли заплакал Булатик.

– Зачем ты его на спину поставил? – изумленно спросила Алиса. – Он же тяжелый. Ты весь красный уже!

– Олег Попов! – хохотал Алиев. – Прости, друг!

– Оставим их, дети! – резюмировала Сталкер, и смех приглушился. Класс смеялся с разрешения учительницы, с ее запретом юмор у класса соответственно пропадал. – Кто не учится, кто опаздывает, тот всю жизнь будет работать грузчиком и таскать на себе тяжести. Дальше мы идем строем до школы, Махметова руководит организованным переходом! Алиса, я понимаю, что Муратов сидит с тобой за одной партой, но, оставаясь рядом с ним, ты выбираешь его путь. Он тебе нужен? Уходим!

Когда последние шаги стихли, я рухнул на землю. Булатик грохнулся рядом со мной. Лежа на земле, я разглядывал небо. Не по-осеннему теплое, без туч и облаков, как чистая страница, оно раскрывало передо мной возможность заново начать этот день…

– У тебя есть папа и мама?

– Не знаю. Наверное, есть.

– Ты всех в городе знаешь и любишь. А маму и папу не знаешь.

– Я знаю только тех, кто хочет, чтоб я их знал.

– Это как?

– По глазам видно. Смотрит на меня человек, значит, знает меня. Я тоже на него смотрю, как он на меня, – значит, знаю.

– А любишь как?

– Сильно…

Я поднялся с земли, надел ранец на спину. Первый урок пропустил, но есть надежда успеть на второй. Пятый класс не первый, разные предметы разные учителя ведут, меняются, тут главное – ко всем не опоздать, хотя тоже бывает.

– Не залазь больше, – махнул я рукой Булатику, – спасать не буду!

Булатик растерянно улыбнулся и обнял меня так сильно, что я решил: вряд ли этот день можно начать с чистого листа. Да и вообще любой другой день трудно начать заново, когда он уже начат и ты видел утро, день, солнце… Вот попытаться его исправить можно, и чем быстрее зашагаю к школе, тем быстрее это исправление начнется.

– Девочке! – крикнул мне вдогонку Булатик. – Девочке он сказал.

Решив не оборачиваться, я побежал в школу, сшибая на ходу все расставленные ловушки шерифа Ноттингема.

Глава 3

Окна

В самом начале перестройки в магазинах начались очереди за деликатесами. Когда пропали деликатесы, очереди потянулись за дефицитом. Потом мы стояли за тем, что дают. Стоять за чем-то нужным стало бессмысленно, бесполезно и безнадежно.

– Муратов! – тетя Рая поправила чепчик тыльной стороной ладони. – Муратов! Мура-а-атов! Уснул, что ли? Что брать будешь?

– А что дают? – Я оглядел пустые витрины магазина. – Мне Бабая навестить.

Тетя Рая вздохнула и, нагнувшись под прилавок, зашуршала бумагой.

– Соленые арбузы! – Она, словно штангист в рывке, подтянула две трехлитровые банки к груди и, задержав дыхание, выставила их на полку. – По тридцать копеек каждая. Уф-ф… Пусть выздоравливает!

Я отсчитал деньги, запихал каждую банку в авоську и, сказав спасибо, пошел навещать Бабая и Абику, стараясь по дороге сильно не размахивать сетками.

Бабай заболел летом. Окучивая картошку на даче, он еще утром весело напевал песни под свой радиоприемник, но к обеду неожиданно занемог.

– Не слышу ничего, – сказал он, – словно контузия! Мир плывет…

Вокруг него забегали, помогая встать, лечь, перевернуться, снова встать, и, наконец, вызвали скорую помощь.

– За семьдесят, а на даче с картошкой, – укоризненно сказал врач, забрал на носилках Бабая и увез его в больницу.

Из больницы Бабай вернулся уже другим. Он совершенно перестал слышать, мало ел и все время смотрел в окно, словно что-то хотел там увидеть. Целыми днями он сидел на кухне в своей полосатой пижаме и молчал. Другие тоже молчали и только вздыхали, глядя на него. Сядут рядом с Бабаем и вздыхают. Соседи, родственники, друзья и товарищи. Вслед за мной зашел проведать Бабая сосед Салман Ахметович.

– Ну как он, – спрашивает Салман Ахметович у Абики, – держится?

– Держится, – присаживается на стул Абика, – с утра каши поел. Сейчас сорпа[7] готова будет.

– Это правильно, – говорит седой, как ворох салфеток, Салман Ахметович, – держаться надо. Майра мне тоже говорит: держись!

– Балам, – зовет меня Абика, – своди Бабая в туалет.

Салман Ахметович под руки поднимает Бабая и передает его мне. Я веду его по коридору, осторожно, не торопясь, стараясь не сбить тихий шаг. Это очень трудно. Бабай все время заваливается вперед, и я, чуть не плача от безнадежности, прошу его:

– Бабай, Бабай… ты слышишь меня? Давай еще пару шагов, и дошли. Помнишь, как ты рассказывал мне про румына? Про фрау Стефани? Давай еще чуть-чуть. Жаль, что ты меня не слышишь…

– Почему не слышу? И при чем тут румын и фрау Стефани? – неожиданно бодрым голосом заявляет Бабай. – Чего ты мне старую рухлядь подсовываешь? Я ее давно уже нафталинами просыпал и дырки от моли зашил. Где твои арбузы? А ну-ка быстро доставай их! Думаешь, легко целыми днями в окно смотреть? Ты вот сколько можешь в окно смотреть? То-то же. Не веди меня в туалет. И отпусти, чего как маленького держишь? Сам дойду. Живо в кабинет давай!

В кабинете Бабая я вытаскиваю из авосек две банки арбузов и одну прячу под кровать.

– В «Целинном» давали, – говорю Бабаю. – Аж две урвал!

Бабай застегивает на все пуговицы свою пижаму, словно это и не пижама, а гимнастерка, и садится за свой стол.

– Арбузы где растут? – спрашивает он меня строго. – Поле как называется?

– Бахча, – пыхчу я, ковыряя ножичком крышку трехлитровой банки, – я в пятом классе уже. Забыл?

Бабай накручивает воображаемый ус на щеке и важно спрашивает:

– А тыква?

– Тоже.

– А кабачок?

– На даче. – Мне удается сковырнуть вверх край крышки, и я оттягиваю резиновый жгутик, цепляющийся за горлышко банки. – Кабачок растет на даче. Тебе семечки вытащить или с ними?

Бабай подставляет тарелку, и я перекладываю на нее из банки два бледно-розовых куска арбуза.

– Тоже на бахче, – откусывает он от ломтя соленого арбуза, – кабачок – это тыква.

– Какая тыква? – возмущаюсь я. – Тыква – во! – Я оторвался от еды и показал руками медведя. – А кабачок – во! – Я изобразил тушканчика.

– Сам ты медведь и тушкан! Хотя больше тушкан, конечно, – смакуя арбуз, говорит Бабай. – Кабак по-татарски как?

– Как?

– Тыква!

– Неправда! – мотаю я головой. – Кабачок – это кабачок. У тебя что ни крути, все татарское выходит. Любое слово, по-твоему, татарское? Так не бывает. Иваниди, у него все слова греческие. Имена все греческие, представляешь? Любое имя ему скажи, он сразу говорит, что это с древнегреческого такое-то значение. Но Иваниди ладно. Пиркин Дава вообще заявляет, что все еврейское: деньги, бога, науку и даже мир они придумали. Так? А приходишь к тебе, у тебя и тыква – кабачок и тушкан – тушканчик. Все слова придумали татары. Так кто же прав?

– Все правы, – улыбается Бабай, – но кабак – это тыква… Телевизор давно смотрел? Что говорят? – переводит он разговор в другое русло. – Какие новости?

– В Югославии война, – начал я голосом диктора программы «Время» пересказывать Бабаю последнюю сводку, – сербскими отрядами совершены убийства мирных хорватских граждан в деревнях…

– Дальше, – не дослушал мою новость Бабай, – дальше давай.

– А теперь новости из Камбоджи. На минувшей неделе. – Я на секунду запнулся, вспоминая, что происходило в Камбодже на минувшей неделе. – А, вот… На минувшей неделе силами ООН отряды боевиков из различных течений были собраны в Брюсселе. Однако…

Бабай отодвинул тарелку с арбузами и потрогал шею, словно поправляя галстук; лицо его в этот момент было таким серьезным, что я испугался и замолчал.

– То-то, – чуть расслабился Бабай и внимательно посмотрел на меня. – Чего ты мне ерунду всякую рассказываешь? В стране что происходит?

– А ты сам не знаешь? – увильнул я от ответа, потому что это больная тема для Бабая, говорить правду – ему станет хуже.

– Откуда мне знать? – удивился Бабай. – Сижу тут сыч сычом, в окно смотрю, сорпу пью. Телевизор каких-то мексиканцев показывает. Ладно бы хоть «Жизнь Клима Самгина», и на это согласен, так нет, рыдают там все, плачут. Как новости, так я сплю уже. От Салмана, кроме «держись», ничего путного не услышишь. Колись, – Бабай заговорщицки подмигнул мне, – совсем плохо?

– Совсем, – кивнул я, – рушится там у них все. Уже даже тысячу рублей выпустили. Я сам не видел, но по телевизору показывали. И Ельцин там, Горбачев, этот… Гайдар.

– Аркадий?

– Угу, – сказал я, – он самый. Не знаю, наверное, придумают что-то.

Бабай замолчал, как будто обдумывал новости. Затем он вздохнул и продолжил молчать.

Я закрыл банку арбузов и поставил на пол. Так мы просидели минуты две-три. Бабай вздыхал и молчал. Я уже подумал, он уснул, и стал заглядывать ему в лицо, как вдруг он произнес:

– Ничего уже не придумают. Поздно думать, когда деньги такие пошли. Ты, балам, знаешь что? – Бабай наклонился ко мне поближе. – Ты об этих тысячах не думай. Не нужны они – пустые! Сегодня они тысячу начали печатать, завтра десять тысяч… и чем больше нулей у себя перед глазами люди видеть будут, тем меньше в них настоящего останется, человеческого. Страна на чем держится? На деньгах разве одних? Да хоть миллион денег печатай, от этого страна богаче не станет. Страна на душах людей держится, есть в людях душа – быть стране, нет души, деньги одни – то и страна эта копеечная. И гнаться вечно будешь то за тысячей, то за миллионом, то за миллиардом… Угонишься?

– Не знаю, – честно ответил я.

– То-то и оно, – сказал Бабай, вставая. – Ладно… ты эти арбузы спрячь, а банку одну на кухню. Салмана угостим.

Я спрятал банку под стол и, взяв другую, пропустил Бабая вперед.

На кухне Бабай смотрел в окно, Салман Ахметович пил чай, Абика готовила сорпу.

– Ты уснул там, что ли? – спросила она меня. – Сначала слышала, говорил с кем-то, потом замолчал.

– Довели страну до ручки, – возмутился Салман Ахметович, увидев, как я ставлю банку с арбузами на сервант. – Майра сегодня тоже две таких из магазина принесла. Говорит, в Центральном ничего нет, только арбузы людям дают.

– Да, – соглашается Абика.

За окном проехал автобус. Брызги, разлетавшиеся из-под колес, заляпали прохожую в бежевом плаще, и женщина аккуратно стряхивала грязь носовым платком. Следующий автобус так резко затормозил, что люди в нем стали падать, как домино, сбивая друг друга, и в итоге навалились на самого водителя. Тот нервно отталкивал от себя грохнувшегося мужчину и все никак не мог тронуться.

На остановке, пропустив два автобуса, стояли парень с девушкой. Стояли и держали друг друга за руки, словно их сковали одной цепью и они решали, на каком автобусе ехать, когда у каждого свой путь. Октябрьский ветер нервно гонял по улице огромные тополиные листья, разбивая их в жёлтую труху. Наконец, девушка отцепила свою руку и, заскочив в автобус, робко помахала парню. Тот махнул в ответ, и двери автобуса, захлопнувшись, скрыли ее из виду. Парень долго стоял, разглядывая, как листья забиваются под железные обручи остановки, и пытался плотнее запахнуть свою короткую джинсовку.

–…Я ей и говорю: «Довели страну до ручки. Сегодня соленые арбузы, завтра дыни, потом тыквы начнут совать. Дальше что?»

– Да, – соглашается Абика.

– А она говорит: «Не знаю»… – Салман Ахметович развел руками. – Вот и я не знаю, что дальше начнут.

– Кабак, – подсказал я.

– Какой кабак? – не понял Салман Ахметович. – Кафе?

– По-татарски тыква, – сказала Абика.

– Это хорошо, – Салман Ахметович пожал мне руку, – язык свой надо знать. Кабак, значит.

Абика поставила на стол кастрюлю с сорпой. Я достал кисюшки и сел возле Бабая. Салман Ахметович сел напротив нас и разлил сорпу по тарелкам. Бабай не шевельнулся, продолжая смотреть в окно.

– Такой человек был! – сказал Салман Ахметович. – На станции, когда познакомились в пятьдесят первом… – Он поднял свою огромную волосатую руку и сжал кулак. – Камень! Что он, интересно, там видит?

– Целый день, – горестно произнесла Абика. – Сама не знаю.

Я посмотрел в окно. Парня на остановке уже не было. Лишь лист тополя мотыляло вдоль бордюра по осенней грязи. Ветер рванул со всей силы, и лист, взлетев, врезался в железную стойку остановки, словно ставя точку на сегодняшнем дне.

Глава 4

Дядя Наум

Из школы дядю Наума уволила комиссия гороно. Ни тетя Хеба, ни мама Давы, ни старушка-активистка Марья Ивановна в этом не были виноваты, даже более того, тетя Хеба, столько раз грозившая накатать на дядю Наума жалобу, сказала:

– Этот хоть и алкаш, но зато педагогика налицо. У Коли только по физкультуре были приличные оценки.

Все родительское собрание разом повернулось к тете Хебе. Та невозмутимо добавила:

– Невооруженным взглядом видно, что человек пострадал за любимое дело.

Любимым делом дяди Наума было приводить в тренерскую женщин. Женщины все как одна были в футболках, трико и кедах. Правда, на спортсменок они походили мало, смахивали больше на дачниц, которые, забыв переодеться, оказались в городе. Впрочем, классы это мало волновало. Дядя Наум выпинывал мяч из тренерской, и мы играли в футбол.

Комиссия приехала неожиданно. Без звонка! Так же неожиданно в ней находился и папа Алисы, Анатолий Иванович. Он, улыбаясь, разговаривал со всеми преподавателями в школе. Карамысова разводила руками, Сталкер пожимала плечами, и, когда дело дошло до дяди Наума, уже сам Анатолий Иванович стал разводить руками и пожимать плечами. Вердикт психологической комиссии гороно был однозначен: «Уволить».

– И это в разгар сухого закона, – мрачно сказал заведующий гороно Борискин, – да и где? В школе!

Мимо него пробежали две дачницы в кедах.

– Тоже?

– Что тоже? – мгновенно оказалась возле Борискина Сталкер и, проследив его взгляд, сказала: – Нет. Это наши уборщицы.

Борискин провел рукой по волосам и так же мрачно заметил:

– Ну, тут я понимаю, что уволим этих – придут другие.

Все учителя закивали в знак согласия, и Анатолий Иванович подвел итог:

– Его бы лечить…

Дядя Наум в больницу не лег. Собрал рюкзак, помахал нам, как Гагарин перед взлетом, и сказал:

– Уезжаю!

– Куда? – спросила тетя Хеба.

– Зачем? – поинтересовалась тетя Таня Пиркина.

– Проспись сначала, – посоветовала моя мама.

– В Витебск. Домой. Моя целина закончилась, – резюмировал дядя Наум и шагнул за дверь.

Мы молча провожали его взглядом, и только тетя Таня Пиркина, вытирая слезу, сказала:

– Вот всем бы так было легко…

Первое письмо от дяди Наума пришло из Ташкента. В письмо была вложена фотография мужика в халате и тюбетейке, продающего арбузы, – это был дядя Наум! На обороте фотографии он написал: «Ташкент – город хлебный. Арбузы выслать не могу – испортятся!»

– Сам главное чтоб не испортился, – сказала тетя Хеба.

– А как же Витебск? – разглядывая фото, непонимающе проговорила тетя Таня Пиркина.

– Видать, тоже не так и легко, – вздохнула мама.

Далее письма с фотографиями стали приходить из всех уголков нашей Родины. Я повесил в подъезде карту Советского Союза и флажками отмечал путь домой дяди Наума.

– Вам письмо! – говорит почтальон, и вся наша дружная соседская семья выбегает во двор. – На этот раз… Хебе Иваниди.

Тетя Хеба вскрывает письмо и достает фотографию.

– С приветом из города-героя Керчи, – читает она и плачет.

– Чего ты плачешь? – спрашивает почтальон. – Что случилось?

– Вот, – передает она нам фотографию. – Он там рыбу ловит.

Мы разглядываем фото. Дядя Наум стоит в лодке с высоко поднятой над головой рыбой. Из одежды на нем только трусы и шляпа.

– А плачешь-то чего? – не успокаивается почтальон.

– Так я родом оттуда, – говорит тетя Хеба и устремляет взгляд на Ишим.

Когда пришло письмо из Набережных Челнов, папа не плакал. Зато сказал, что скоро заплачет «КамАЗ».

Письма приходили из Краснодара, Ленинграда, Владивостока, Читы и Днепропетровска. Наконец, пришло письмо из Магадана. Дядя Ставрос закурил сигарету и произнес:

– Доигрался.

Я отмечал на карте все передвижения нашего соседа, словно это и не дядя Наум, а какой-то полярный исследователь, заблудившийся среди айсбергов, или герой-разведчик, продвигающийся в тыл врага окружными путями.

– Трудная дорога домой, – важно произнес Коля Иваниди, – целое испытание.

– Это да, – отмечая на карте город-герой Смоленск, сказал я. – Но, наверное, уже завтра будет дома. Смотри, Витебск через мизинец. – Я приложил палец к карте и проложил путь от Смоленска до Витебска. – И дома!

– Скорее бы, – вздохнул Дава, – и оттуда отпгавит нам письмо с зубгом.

Но следующее письмо было не с хозяином Беловежской пущи, а со штемпелем Целинного ЛОВД нашего города с просьбой дать соседские характеристики для гражданина Миника Н. В.

«Всем двором, а именно: Пиркины, Муратовы, Иваниди – подтверждаем, что гражданин Миник Н. В. является нашим соседом и что в течение более полугода он отсутствовал в проживаемой квартире нашего дома по причине поездки в г. Витебск для встречи с родными и близкими. Товарищ Миник Н. В. за годы проживания в нашем доме показал себя хорошим и отзывчивым человеком, добропорядочным соседом и большим любителем путешествий по нашей Родине. Подписи: Муратовы. Иваниди. Пиркины. Примечание: фотографии путешествий прилагаем».

Из ЛОВД дядю Наума нам выдали на поруки.

– Ставрос, ты его хоть на «Сельмаш» к себе кем-нибудь пристрой, – сказал капитан Асахов, – пропадет же. Взяли на вокзале. Спал на лавочке. При себе ничего! Хорошо, я был на смене. А так бы в районку попал. Черные живо в бичи перевели бы. Сейчас там много таких батраков. Наум, не спи! Завтра чтоб устроился на работу!

– Устрою, – пообещал дядя Ставрос, и они вдвоем с папой вывели дядю Наума из милиции.

Дядя Наум спал трое суток, а потом еще трое суток молчал. Так же молча он рассматривал фотографии из своих путешествий, которые я выложил перед его кроватью, переворачивал их, читал надписи…

Наконец он сказал:

– Муратов, ты в подъезде карту повесил?

– Угу, – ответил я, – отмечал передвижение по нашей Родине. Классно вышло!

Дядя Наум на своей карте пальцем отмерил расстояние от Смоленска до Витебска и покачал головой:

– Классно, только лучше бы ты повесил карту мира.

– Почему? – поинтересовался я. – Ты и так не все наши города объездил. Вон еще где не был! – Я ткнул пальцем чуть выше Красноярска.

– А повесил бы карту мира, то был бы тут! – Он провел пальцем от Витебска выше, туда, где заканчивалась цветная часть, и остановился возле самого края карты, затем перешел на стену и провел палец еще дальше, туда, где висела радиоточка. – Может быть, я туда хотел!

– Туда? – удивился я. – В розетку?

Дядя Наум вздохнул и опять замолчал.

Через неделю он уже работал на «Сельмаше». А еще через неделю – на «Казмаше», где, по его словам, он окончательно понял, что ему нужно от жизни, и перевелся грузчиком в магазин «Целинный».

Тетя Хеба била пыльный коврик на балконе и громко возмущалась на весь двор, не понимая поступок дяди Наума.

– Не понимаю, – говорила она, – уехал. Остался бы в Керчи. Ловил бы кефаль. Ел сыр. На дубленку бы не копил. А тут грузчик! В богом забытой стране. В богом забытом городе. В богом забытом доме. На богом забытой реке…

Дядя Наум, сидевший на лавочке, тихо сказал:

– Бог, который забыл про это место, еще не умер. И поэтому я здесь. Иначе зачем он меня сюда вообще направил? Помнит он про нас или нет, но мы-то про него помним. Как понадоблюсь в другом месте – заберет.

– Сталин нас сюда направил и его партия! – шарахнула хлопушкой тетя Хеба. – При чем тут бог вообще?

– Я и говорю, – сказал дядя Наум, – Сталин!

С тех пор как Пиркины и Иваниди уехали, в доме живем только мы и дядя Наум. В квартире его за все время проживания мало что менялось. Телевизор, тахта, стол, книги, гитара и гиря были постоянны. Появлялись и пропадали магнитофоны, кассеты, пуфики и шторы. Однажды у него был настоящий видик. Фильмы он мне никогда по нему не показывал. Говорил, что немецкий в моем возрасте можно учить и на слух. Я слышал крики убийств и выучил пару фраз про фантастику. Потом видик пропал, и дядя Наум опять стал водить к себе дачниц-спортсменок, обучая их немецким фразам.

– С уроков сбежал? – спросил дядя Наум, крутя плоскогубцами ручку телевизора. – Может, вообще перестанешь ходить?

– Каникулы осенние.

– А с рюкзаком чего тогда? – он ткнул плоскогубцами в ранец у меня на спине. – Чего ты вечно с ним шатаешься?

– Фантики.

– В стране черт знает что творится, а у этого фантики, – удивился дядя Наум и докрутил телевизор до Горбачева. Горбачев стоял посреди арбузного поля и разговаривал с какими-то сельчанами в белых халатах.

– Теперь понятно, откуда эта бахча взялась, – заявил дядя Наум, – но это ладно… Главное, чтоб он завтра к ассенизаторам не поехал. А то ложек столько в доме нет.

Первый этаж в нашем доме пустует. В квартире Иваниди воет ветер, у Пиркиных от голода воет какая-то собака, которая умудрилась попасть в их квартиру через приоткрытое окно и вылезти обратно не может.

– Она думает, эти Пиркины что-то оставили? – Дядя Наум берет гитару. – Пииркины-ы-ы что-то оставили, – распевает он свою песню, – что-о-о могут оставить они? Они! Они? Оставить могу-ут… Что, Муратов, они могут оставить?

– Память? – предполагаю я. – Оставить могут только память?

– Оставить могут только память, – подхватывает дядя Наум, – зачем нам нужна она? У нас своей вполне хватает, мы помним все, что не забыли, и вспоминаем то, что хочется забыть. Муратов? – Он словно о чем-то вспомнил и прекратил петь. – Слушай, сегодня какое число?

– Пятое ноября, – говорю я, – скоро праздник.

– Точно, – повеселел дядя Наум, – пятое. У меня день рождения. Угощаю! Пошли в парк!

– В парк? Сейчас?

– Ну да, в парк. За карусели я плачу. Одевайся, буду ждать тебя на улице.

Идти в ноябре в наш парк занятие малоприятное. Мороженое уже не продают, карусели не работают, детская железная дорога закрыта, и сам парк напоминает скелет рыбы, который обглодали так, что по нему не сразу и поймешь, рыба это или останки суслика.

– Самое важное в парке что? – спросил дядя Наум, вышагивая по дамбе в сторону моста. – Разве карусели со сладкой ватой?

– А что? – Я перепрыгнул через лужу. – Что важное?

– Самое важное в парке – это встреча на лавочке. Вот представь, – дядя Наум остановился и зажег сигарету, – мы приходим в парк. А там никого. Нам скучно? Отчасти да. Мы ходим по парку, ищем людей, пытаемся веселиться. Знаешь, как трудно уметь веселиться? Очень трудно. Еще труднее изображать веселье. Пытаться быть как все. Ты только представь: куча людей, которые изображают веселье. Едят тонны сладкой ваты, пьют газировку, облизывают стаканчики с мороженым – и все ради того, чтоб казаться веселыми. Но им не везет. Веселья нет. Люди лихорадочно ищут причины невеселья… и находят. Какие?

– Не знаю. – Я поднял плоский камешек с плиты и лягушкой запустил его по Ишиму. Камень восемь раз скользнул по воде и нырнул вглубь. – Мне всегда весело.

– Ну это тебе, – парировал дядя Наум, – ты и воробьям дули показываешь. А вот люди, – продолжил он, – они ищут веселье. Понимаешь? А его нет. Виноват кто? Погода виновата. Карусели закрыты. Шашлык невкусный. Река холодная. В Анапу лучше бы поехали. Дети обкакались. Лавочка занята…

– И что делать?

– Вот! – подытожил дядя Наум. – Вот это самое главное. Ответ – ничего! Не нужно заранее настраиваться на веселье. Зачем? Гораздо честнее и правдивее идти в парк и искать встречи на лавочке. Вот я хотел бы там встретиться с прекрасной незнакомкой, которая бы сидела с книжкой и чуть поеживалась от прохладного ветерка. Я бы накинул на нее свой пиджак и молча сел рядом. Никакого мороженого и шашлыка, без пива и тошных разговоров. А потом я проводил бы ее до дома и ждал бы, когда на ее кухне включится желтый свет от настенного бра… А ты? Ты бы кого хотел увидеть на лавочке?

– Рэмбо!

– Кого?

– Джона Джеймса Рэмбо. Он сидел бы на лавочке с луком и смотрел на небо. Я бы сел рядом и тоже смотрел на небо.

– Зачем? – спросил дядя Наум.

– Чтоб сбить вертолет, – сказал я, – американский.

– Понятно, – вздохнул дядя Наум и свернул через заросли боярышника в парк.

На первой от моста лавочке, аккурат возле поворота к каруселям, никого не было. Не было и на второй, и на третьей, и даже возле аттракциона «Сюрприз» лавочка пустовала. Парк был пустой. Одиноко читающих женщин, Джона Рэмбо или других персонажей, дающих настоящее веселье, не было. Лишь у самого выхода из парка, возле памятника Илье Муромцу, мы встретили наконец человека. Это был фотограф дядя Алик. Он одиноко сидел на лавочке и, попивая пиво из трехлитровой банки, рассматривал треногу с фотографиями.

– Напиться пивом в ноябре, – поздоровавшись с ним, сказал дядя Наум, – помимо материальных выгод…

– Имеет тот еще резон, – продолжил дядя Алик, – что это временный, но выход. Пока нам водки не нальют.

Дядя Наум достал из карманов две бутылки водки и поставил их рядом с треногой.

– Что за праздник? – вытаскивая из сумки фотоаппарат и стаканы, спросил дядя Алик. – Кого сегодня чествуем?

Я только хотел сказать про день рождения, но дядя Наум опередил меня и, сорвав зубами крышку с бутылки, торжественно произнес:

– Муратов юбиляр!

Дядя Алик моментально сфотографировал меня.

– У вас крышка закрыта, – показал я на объектив.

– Это неважно, – сказал дядя Алик, – пленки все равно нет. Фотографирую на долгую память, а не для альбомов… Поливаю я! – Он расставил на лавочке три стакана и разлил в них водку.

– За юбиляра! – поднимая стакан, заявил дядя Наум.

– Будь здоров! – поддержал дядя Алик. – До дна!

– Он не пьет, – спохватился дядя Наум и забрал у меня стакан, – рано еще!

– Тогда я еще раз его сфотографирую, – сказал дядя Алик, вставил в фотоаппарат пленку и снял крышку с объектива. – В мае заберешь фото. Улыбайся!

Я улыбнулся. Дядя Алик долго смотрел в видоискатель, словно ловил ракурс, затем отложил фотоаппарат в сторону и прищурился:

– Глаза выпучи!

– Зачем? – спросил я.

– Ну, выпучи! И не улыбайся.

Я выпучил глаза и перестал улыбаться.

– Я тебя вспомнил, – сухо сказал дядя Алик, – это ты весной с кудрявым мне под треногу карбид кинул. Было?

Дядя Наум закашлял.

– Точно он! – вскинул руки дядя Алик. – Наум, я тебе говорю, он это. Кинули в меня бутыль с карбидом… он шарахнул так, что Муромец чуть не грохнулся. Фотографии по всему парку разлетелись! Я в тот момент фотографировал… – дядя Алик потянулся к треноге и развернул ее к себе. – Вот. Вот этих! – Он ткнул пальцем в фото на картонке. – Девочка чуть заикой не осталась!

От греха подальше я встал с лавочки и отошел за спину дяди Наума. Карбид бросали мы с Иваниди. Но бросали не в фотографа, а в воду. Другое, конечно, дело, что не долетел…

– Юбиляр… – миролюбиво начал дядя Наум.

– Бандит! – крикнул дядя Алик и разлил водку в стаканы. – Сегодня карбид, завтра бомбу кинет! И в кого? В творческую интеллигенцию. В фотографов!

– За юбиляра! – сказал дядя Наум.

– Провалиться ему на этом месте! – выпил дядя Алик.

– Можно фотографии посмотреть? – спросил я, выглядывая из-за спины дяди Наума.

– Смотри, – запивая пивом, ответил дядя Алик и пододвинул ко мне треногу, – только руками не трогай.

Тренога с трех сторон была обклеена фотографиями. В основном это были семейные фотоснимки, на которых родители и дети, держась за руки, стояли возле памятника Муромцу или на фоне Ишима. Со всех фото смотрели счастливые, веселые люди. Кто-то смеялся, кто-то обнимал детей или жену, кто-то, подняв детей на руки, весело ждал вылетающую птичку. На одном фото был запечатлен ветеран с женщиной в цветастом платье. Ветеран надел медали и, вытянувшись в струнку, высоко поднял подбородок. Женщина в платье, взявшись за его локоть, крепко прижималась к нему, словно хотела поймать его перед взлетом. На другой фотографии молодой отец посадил дочку себе на плечи и придерживал ее руками. Белые огромные банты на голове у девочки, как купола, тянулись к небу и под самой кромкой фотокарточки переходили в облака. Просмотрев две стороны треноги, я перешел на третью. Все-таки не прав дядя Наум, говоря о веселье, либо же все эти люди на фотографиях хорошие актеры – и не различишь, счастливы они или притворяются. Вот женщина с мужчиной, обнявшись, держат на руках завернутого в одеяло ребенка. А вот молодая пара: девушка держит цветы, а парень приобнял ее за талию. А вот…

– Бениславская! – от неожиданности я произнес имя Алисы вслух.

Дядя Алик повернулся ко мне и уточнил:

– Вот. Этих фотографировал, когда ты и тот кудрявый карбид кинули. Рука дернулась, и так вышло. Будь здоров!

– За юбиляра! – подсказал дядя Наум.

Фотография была странной. Видать, в момент взрыва Алиса чуть съежилась и стала выглядеть намного взрослее, чем была, – словно карлик, который притворяется ребенком, засел в песочнице и пытается играть со всеми. Так и Алиса, в детском платье и со сладкой ватой в руках, хочет показаться всем вокруг маленькой девочкой, у которой только одна забота – чтоб за косы не дергали. Но взгляд? Я еще раз внимательно посмотрел на фото. Волосы Алисы аккуратно падали на плечи. Губы сжаты так, что их не видно. Глаза как две намертво пришитые пуговицы, смотрят ровно в объектив. Нет! Она на фото не боится, взрыва еще не было. Анатолий Иванович широко улыбается фотографу и держит в руке пиджак. Внизу фотокарточки виднелась надпись: «Семнадцатое мая».

– И потом все взлетело на воздух, – распугивая голубей, рассказывал в пятый раз историю взрыва дядя Алик, – ты понимаешь?

– Понимаешь, – сказал дядя Наум, – я бы сам в тебя карбид кинул.

– Будь здоров!

– За юбиляра!

На второй бутылке они забыли и про взрыв, и про день рождения. Дядя Алик поднял тост за искусство.

– Вот мы сидим в парке, – сказал он, – в пустом парке. Я, ты и Муратов. Мы пьем, Муратов постоянно разглядывает фото. Вот скажи мне, Наум, – дядя Алик поднял свой фотоаппарат и потряс им, – я как художник-проявитель могу гордиться тем, что моими картинами так интересуется молодежь? В Лувре и то… настолько долго картины не рассматривают. Значит, это искусство?

– Нет, – ответил дядя Наум. – Ты бы еще голых баб повесил, их бы тоже рассматривали. Что ему еще тут делать? Тем более там его одноклассница. Он ее любит.

– Любит?

– С первого класса.

– С первого? – удивился дядя Алик. – Ну если с первого… тогда ладно. Я тоже одну любил с первого класса.

– И?

– Фотоаппарат купил.

– Зачем?

– Фотографировал ее.

– А она?

– А она, – вздохнул дядя Алик, – а она сказала: «Одними снимками сыт не будешь» – и вышла замуж за Борискина.

– Из гороно который?

– Угу, – кивнул дядя Алик. – Будь здоров!

– За Борискина! – поднял стакан дядя Наум. – Пусть живут счастливо!

– И без искусства, – мрачно добавил дядя Алик.

К концу второй бутылки дядя Алик уснул. Он лег на лавочку и поджал ноги. Фотоаппарат свисал с его шеи, немного не доставая до земли.

– Пусть спит, – укрывая его треногой, сказал дядя Наум, – ему так лучше. Пойдем к реке?

Мы пошли к реке, прихватив с собой недопитую банку пива. Дядя Наум нес ее под мышкой, периодически оглядываясь на спящего фотографа.

– Страшное зрелище, – произнес он, отпивая из банки, – старый фотограф, который любит женщину, которая живет с Борискиным, одиноко спит на лавочке в пустом ноябрьском парке. В его фотоаппарате нет пленки, он укрывается треногой былых побед и ему снится сон. Какой?

Я зажмурил глаза и представил сон фотографа. Молодой дядя Алик стоит с женой Борискина в парке и держит на руках маленькую девочку с алыми бантами. Жена Борискина нежно обнимает дядю Алика и влюбленно смотрит ему в лицо. Затем к ним подходит фотограф, который и есть Борискин, и говорит: «Одними снимками может быть сыта только птичка, и она сейчас вылетит». Дядя Алик, жена Борискина и дочка улыбаются, и в эту секунду раздается сильный взрыв…

– Ничего, – сокрушенно сказал дядя Наум, разглядывая осколки разбитой трехлитровой банки, – к счастью, у нас есть еще водка.

Река в ноябре холодная. Ледяная. Ветер разогнал всех рыбаков с дамбы и пытается прогнать нас, нагоняя волны в нашу сторону. Волны разбиваются о бетонную плиту меньше чем в метре от нас. Я бросаю камни в Ишим, пытаясь побить рекорд Иваниди в восемнадцать лягушек.

– У тебя когда день рождения? – спросил дядя Наум.

– В апреле. А у тебя?

– В январе.

– А сегодня что? – Я перестал кидать камни и сел рядом с дядей Наумом. – Зачем придумал?

– Веселья хотел, – ответил он и хлебнул водки из горлышка, – не вышло.

Я вспомнил про фотографии и счастливые лица людей.

– Может быть, не в лавочках дело? – спросил я.

– А в чем? – Дядя Наум занюхал рукавом выпитое. – Хотя, может, и не в лавочках.

– Тебе сколько лет в ноябре?

– Сорок было, – посмотрел на меня дядя Наум, – сорок уже.

– А если бы у дяди Алика была пленка?

– И что? – не понял дядя Наум. – Были бы фото тогда.

– Какие?

– Ну какие… Ты камни кидаешь. Я с бутылкой. Дай камень. – Он протянул руку и выбрал серый плоский камешек. – В лавочках дело… в лавочках… Все равно найду ту, которая будет сидеть и читать книгу в ожидании моего пиджака!

Он резко замахнулся и молнией запустил камень над водой.

– Считай, – сказал дядя Наум, запрокидывая голову, – а я добью!

Лягушка подскочила двадцать два раза и на другом берегу Ишима вспугнула воробьев.

На обратном пути я посмотрел на лавочку, где мы оставили фотографа. Дяди Алика уже не было. В кустах боярышника мелькнул чей-то силуэт. Сквозь надвигающиеся сумерки я не смог понять, что держал человек в руках: треногу или лук. Но то, что у этого человека лицо перемазано сажей, – это было точно.

Глава 5

Родина

Каждый год сразу после осенних каникул мы спасали Родину. С первым выпавшим снегом она просила нас о помощи, давая клятвенное обещание, что не забудет об этом. Родина, как уснувший на улице бродяга, замерзала под снегом, и, конечно, мы спешили ей помочь!

– Пока вы школьники, – Тарковская, словно генерал перед новобранцами, вышагивала вдоль построенных на общей линейке классов, – пока вы молоды, Родина не просит от вас больших жертв.

– А мы и не дадим ей нас убить! – выкрикнул из строя кто-то из старшеклассников.

– Нету больше той Родины!

– Развалилась!

– Хватит с нас жертв!

Выкрики раздавались со всех сторон, и Тарковская замолчала. Старшеклассники начали снимать комсомольские значки и швырять их на пол. За ними последовали пионеры, бросая галстуки под ноги. Вскоре мозаичный пол центрального коридора школы оказался усыпан алыми, как лужицы крови, островками, между которыми, будто созвездия, мерцали россыпи значков.

– Мы не рабы! – снимая галстук, воскликнула Махметова.

– Пусть Родина сама себя спасает, – рванул узел Алиев.

– Муратов, а ты? – аккуратно развязывая галстук, спросила Алиса. – Ты разве не с нами?

Я потрогал шею: галстук был забыт дома. Разве что воротник с пуговицами швырнуть под ноги Тарковской и закричать про Родину. Но почему-то стало стыдно. Стыдно видеть, как Тарковская – сама Тарковская, гроза школы, Сталкер! – жмется к стене, растерянно что-то бормоча. Будто виновата перед нами, что мы больше не хотим помогать Родине. Мама обычно в таких случаях говорит: «Где-то я тебя упустила, сынок. Где? Я всегда учила тебя добру, вежливости, состраданию. Читала тебе книги, старалась привить лучшее… Так когда же я тебя упустила?»

Смотреть на Тарковскую было больно. Строй школьников разваливался на глазах, и оставалось совсем немного, чтобы кто-нибудь вышел из него. Первым покинул линейку 11 «В». За ним гуськом ушли другие классы, наступая на алые галстуки и значки. Десятые, девятые, восьмые… Наш класс потянулся за остальными и вышел с линейки. Через пару минут в коридоре остались лишь ничего не понимающие первоклассники, классные руководители, я и Гога с Магогой.

– Перемирие, – подмигнул мне Гога, – такое вокруг творится, надо держаться вместе!

– Что вообще происходит? – ошарашенно крутил головой Магога.

– Исход рабов, – сказал я.

– Откуда?

– Гораздо интересней куда, – раздался над нами голос Тарковской. – А вы почему не ушли?

Гога с Магогой одновременно пожали плечами.

– Чтоб еще раз на второй год остаться? – задал вопрос Гога.

– Мы не хотим! – заявил Магога.

Тарковская вздохнула и направилась ко мне. С каждым ее шагом моя жалость к ней улетучивалась.

– Ну а ты, Муратов? Ты почему остался?

– Галстук дома забыл.

– А если бы не забыл?

Я промолчал. Да и что говорить: о том, что галстук я постоянно дома забываю, она и так прекрасно знает. А правду в такой ситуации я говорить еще не научился. Наверное, кто-то и способен открыто сказать: «Светлана Ивановна, мне стало стыдно. Может, из-за Родины, может, из-за вас. Не смог уйти!» Но я говорю:

– Светлана Ивановна, Родина тут ни при чем. Мне тоже не хочется на второй год. Сами знаете, какие у меня оценки.

– Знаю, – кивает Тарковская и оборачивается к классным руководителям. – Ученикам выговоры не делать, оценками не душить. Уроки вести в обычном режиме. Понятно? Расходимся по классам. Побузят и успокоятся. – Она повернулась к нам. – Муратов, Гумаров, Лаптев, в общем, завтра в восемь утра сбор у ворот школы. Как говорится, матч состоится в любую погоду, – возможно, еще кто-нибудь захочет исправить свои оценки. Одеваемся потеплее. Едем спасать капусту.

На следующий день спасать капусту из-под снега согласились еще два человека: Бениславская и очкарик-комсомолец. Очкарик был единственным, кто не снял значок.

– Опоздал на линейку, – бубнил он, – а снимать его без публики глупо.

Алиса, в отличие от меня, сказала правду:

– Светлана Ивановна, Родина тут ни при чем. Перед вами неудобно!

Утром автобус, миновав ухабы и колдобины городских улиц, вырулил на трассу.

– Вот! – водитель показал пальцем на вывеску перед выездом из города. – «Хвала рукам, что пахнут хлебом!» Для кого это написано?

– Для кого? – заинтересовался Гога, подсаживаясь поближе. – А можно к вам на площадку сесть?

– Можно, – разрешил водитель и назвался: – Дядя Саша.

– Гога.

– Грузин? – Дядя Саша закурил сигарету.

– Георгий Валентинович Лаптев. – Гога почти вплотную подобрался к водителю.

– Рулить не дам, – предупредил дядя Саша и продолжил «хлебную» тему: – Для баранов написано! Чтоб бараны помнили, кто им хлеб дает!

Гога устроился поудобнее и поддакивал водителю.

– Вот эти руки, – дядя Саша оторвал ладони от руля и показал их Гоге, – вот эти руки пахнут хлебом! Не будет рук – всё!

– Что всё?

– Хана придет! Бараны за пару лет всё затопчут, вытопчут и засрут. Уже начали! Тут ума много не надо, – он резко крутанул руль, и Бениславская схватилась за меня, чтобы не свалиться с сиденья, – дороги уже перестали ремонтировать, завтра технику разворуют, а послезавтра… – Водитель не договорил и притормозил у поста ГАИ.

Пока он показывал документы гаишнику, Гога вытянул у него из пачки две сигареты. Одну положил в карман куртки, другую мял в руке.

– Все нормально! – объявил дядя Саша. – Проверка документов… На чем я остановился? А, вот! Вот эти руки, – он вновь покрутил ладонями перед носом Гоги, – чем они пахнут?

Гога принюхался.

– Шипром.

– Вроде не похож на барана, – задумчиво произнес водитель и добавил газу. – Каким еще шипром?

– Хлебом? – исправился Гога. – Ваши руки пахнут хлебом! Прикурить дадите?

Дядя Саша протянул ему спички. Мигом рядом с Гогой оказался Магога:

– Покурим!

Я обернулся к Тарковской. Она сидела на заднем ряду и молча смотрела на происходящее. Неужели не остановит Гогу с сигаретой? Галстуки, значки, утрата Родины… Теперь сигареты! Свобода, о которой так долго рассказывал дядя Наум, наступила или вот-вот наступит, если Сталкер и дальше будет молча сидеть и смотреть на нас, словно и не завуч она, а так, знакомая тетка, у которой своих проблем хватает. Зачем ей другие? Двоечники Гога с Магогой, врун Муратов, который сжег ее дом, отличница Бениславская и очкарик-комсомолец. Зачем ей, тетке, все эти трясущиеся на кочках дети и водитель-хлебороб? Ради чего она будет делать им замечания, когда нужно занять очередь в «Целинном», пока не раскупили «что дают», когда зарплата не успевает за ценами, когда вообще лучше заниматься своими делами, а не Лаптевым, закуривающим сигарету. Что должно было проснуться в человеке такое, чтобы заставить его подняться и, стукнув кулаком по сиденью, заорать:

– Лаптев, Гумаров! А ну-ка живо выбросили сигарету!

Крик раздался такой силы, что водитель от испуга резко затормозил, и Тарковская, не удержавшись за поручни, рванула вперед и сшибла Гогу и Магогу. Те, кубарем слетев с места возле водителя, грохнулись на пол.

– Вы думаете, галстуки сняли и всё? Свобода? Такая она в вашем понимании? Все можно? – Завуч, опираясь на руки, присела на площадку. – Нет, не всё! Человеком остаться надо. – Она потрогала огромную шишку, вскочившую у нее на лбу. – Хоть сто галстуков надень или сними, хоть тысячу раз скажи, что не раб и Родина тебе не нужна, – ты от этого лучше не станешь. Это все дополнение, атрибутика, одежда… Но если нутро гнилое и только одежда из тебя делает человека, то когда снимешь ее, у тебя ничего не остается, кроме того, чтоб стать свиньей или… – Тарковская взглянула на водителя и закончила: – Или бараном, который считает, что он человек!

Дальше мы ехали молча. Гога долго крутил в пальцах сигарету и, наконец, сломал ее. Бениславская развязала рюкзак и угостила меня бутербродом. Я жевал и смотрел в окно. Поля тянулись сразу от поста ГАИ. Вдоль дороги сидели невысокие заросли смородины, за ними аккуратными квадратиками была изрезана вся степь. Плешивые поля чередовались с полями, покрытыми срезанной ботвой. Картофель, морковь и свеклу уже убрали, и только вилки капусты, как порвавшиеся от перекачки мячи, торчали на неубранных участках. Мы проехали совхоз имени Куйбышева, расположенный ближе всего к городу, затем колхоз имени Щорса, где Ишим сворачивал в сторону и расползался небольшими болотцами по степи, и, наконец, остановились в селе Родина.

– Приехали! – объявил дядя Саша. – Высаживаемся. Ждать буду у водокачки. Все видят, надеюсь, водокачку? – Он обернулся к Тарковской.

Не обращая на него внимания, завуч вышла из автобуса. Нас никто не встречал. Возле здания сельпо было пусто. Тарковская постучала в дверь.

– Выходим-выходим! – поторопил нас дядя Саша. – Чего расселись?

Бениславская схватила рюкзак и выбежала из автобуса, вслед за ней выскочили Гога, Магога, очкарик-комсомолец, я вышел последним. Двери автобуса захлопнулись, и, выпустив облако гари, дядя Саша уехал в сторону водокачки.

– Точно приехали, – сказал очкарик, – похоже, тут тоже все галстуки сняли. Водитель уехал, припасы по дороге сожрали, замерзнем к утру, и найдут нас к весне. Только Сталкер выживет.

– Почему только Сталкер? – Магога поежился от ветра. – Я выживу тоже. Из капусты берлогу построю, зиму протяну. Да?

– Все выживут. – Алиса пальцем показала на поле.

Со стороны капустных участков шагал мужчина с мешком на плече. Одет он был странно: высокие сапоги, черное драповое пальто с рыжим воротником и летняя шляпа, привязанная лентой с узлом под подбородком. Черные волосы выбивались из-под шляпы, кудрями спадая на плечи.

Тарковская заметила мужчину и двинулась к нему навстречу. Тот подхватил еще один мешок и, закинув его на шею и чуть сгорбившись, шел к нам.

– Сто десятая школа приехала! Здравствуйте! – закричала Тарковская. – Где товарищ Панов?

Мужик подошел к нам и сбросил мешки на землю.

– Зачем кричишь, красавица? – улыбнулся он, обнажив два ряда золотых зубов. – Уехал твой Панов.

– Куда уехал? – растерялась Тарковская. – Он нас ждать должен был тут. Вот, – она показала на нас, – детей привезла. Капусту кто убирать будет? Ваша фамилия не Валынов?

– Заря, – ответил мужик, открывая портсигар. – Валынов тоже уехал. Насовсем уехал. В Липецк или Тамбов. Хотите работать? За нашим табором становитесь. Барон заплатит. Полоса десять рублей. Пошли, красавица, покажу, где начать.

– Какая я вам красавица? – возмутилась завуч. – Вы вообще кто такой?

– Заря, – повторил мужик и вновь широко улыбнулся. – Мы это поле купили. И другое тоже купили. Мы всё тут купили. Зачем, красавица, бесплатно работать? Давай к нам, мы заплатим! А?

Второй раз в жизни стало неудобно из-за Тарковской. Вчера на линейке завуч хотя бы держала себя в руках, но здесь, в степи, посреди грязной, чавкающей под ногами жижи, под пронизывающим ветром и хмурыми снеговыми тучами Тарковская сломалась. Она опустилась на корточки и, закрыв руками лицо, зарыдала.

Я дернул Гогу за руку. Тот растерянно заморгал. Магога крутил головой, пытаясь понять, что происходит. Очкарик невнятно бормотал себе под нос. Лишь Бениславская, не обращая внимания на вой завуча, сказала:

– Веди нас, Заря! Где ваша капуста?

– Пойдемте, – кивнул золотозубый Заря и повел нас, обходя мешки собранной белокочанной.

Мы двинули за Алисой, стараясь ступать след в след.

– Хоть какая-то польза от нее, – сказал Гога, – по грязи меньше идти. Веди нас, Бениславская, вслед за Зарей!

– Заткнись! – попросил я Гогу.

– Запевай, – пробурчал очкарик и затянул песню про Щорса.

Сталкер замыкала колонну, размазывая по лицу серые поводья грязи.

Если бы в этот момент над нами пролетал кукурузник, то летчик увидел бы не идущих на сбор капусты горстку двоечников, цыгана, очкарика и завуча школы, а уходящий на задание щорсовский отряд – на задание, с которого вряд ли вернется большинство бойцов.

Вот Заря закинул на плечи связку пустых мешков и, придерживая шляпу, складывает их на голову, словно перевязывает ее белой повязкой. Вот Алиса поправляет падающий со спины рюкзак, как полевая медсестра, бережно хранящая остаток лекарств. Очкарик-комсомолец, как не бросивший партбилет и очки политрук, гордо, но хило вытаскивает сапог из засасывающей его грязи и, не удержав равновесие, грохается плашмя в лужу. А вот Гога и Магога отвешивают друг другу пендели для скорости. Летчик, конечно, удивился бы такому развитию событий с поджопниками, но возвращаться бы не стал, так как керосина в баке осталось только на посадку…

– С цыганами уйду! – говорит Магога. – Попрошу их барона.

– А что ты умеешь делать? – спрашивает очкарик. – Зачем ты им?

Магога чешет голову, выпячивая нижнюю губу.

– Воровать он умеет, – подсказывает другу Гога.

– Воровать умею! – гордо подтверждает Магога. – Очень хорошо воровать умею.

– И что же ты воровать умеешь? – Очкарик вытирает грязь с лица.

– Коня, – опять подсказывает Гога.

– Коня!

– И как ты его воровать будешь?

– Как? – переспрашивает Магога у Гоги.

Теперь уже Гога чешет голову и выпячивает губу.

– Нагнись! – кричу я Магоге. – Спину нагни!

– Зачем?

– Покажу, как воровать коня.

Магога нагибается и упирает руки в колени. Я со всего разбегу запрыгиваю ему на спину и кричу:

– Будулай вернулся! Эге-гей, ромалы! Клавдия, я люблю тебя!

Заря обернулся на нас, и блеск его зубов, словно солнечная радуга, озарил серый, грязный горизонт капустного поля.

Тарковская пришла в себя к концу пути. На наваленном из капустных кочанов холме сидел бородатый дед и курил самокрутку.

– С какой школы? – оглядывая нас, спросил он. – Панов говорил, школьники приедут. Это вы?

– Мы, – тихо сказала Светлана Ивановна, – сто десятая.

Дед, не двигаясь с места, начал тыкать пальцем, пересчитывая нас:

– Ек, дуй, трин, шгар… пандж.

– Как переводится? – зачем-то спросил Гога.

– Двоечников одних прислали? – усмехнулся дед. – Двоечникам по пять рублей.

– А отличникам? – поправил очки комсомолец.

– Отличникам по десять.

– А если хорошисты? – поинтересовался Магога.

Дед оценивающе посмотрел на него.

– Ты двоечник. Этот тоже. – Он указал на меня. – Подойди поближе.

Я подошел и остановился напротив деда.

– Как фамилия? – спросил он.

– Муратов.

– А ее? – дед кивнул на Алису.

– Чего ты все время спрашиваешь? – рассердился я. – Сам свою капусту собирай. Расселся тут, пальцем тычешь. Царь горы? А если скину?

– Яша! – Дед присвистнул. – Яв кэ мэ! Шунэса[8]? Панко!

Из-за капустной горы неожиданно выскочили два похожих на чертенят пацана в болоньевых куртках и спортивных шапочках. Ростом они были чуть ниже меня, у каждого в руке палка.

– Без палок только! – приказал дед.

Пацаны, побросав палки, шагнули мне навстречу.

– Двое на одного нечестно! – дико заорал Гога и метнулся мне на помощь.

Заря ловко поймал его и, скрутив руку, задержал около себя.

– Урою! – взвыл Магога и попытался освободить друга.

Заря так же скрутил руку ему и, держа обоих, словно псов на привязи, широко улыбался.

Яша и Панко с двух сторон подступились ко мне. Молча, не издав ни звука, пацан в красной шапочке бросился на меня. Я отпрянул, хватая его за руку. Он вывернулся и лягнул меня по колену. Сразу же другое колено кто-то обхватил и дернул на себя. У меня было два выхода. Или пытаться устоять на одной ноге, пробуя отбиться от красной шапочки, или падать на него, зарываясь вместе с ним глубже в грязь. Первый вариант грозил полным поражением, вариант второй обрекал нас на долгую и мучительную борьбу до полного истощения сил. Я рванул ногу и прыгнул на красную шапку.

– Муратов, не дай ему подняться! – раздался крик Гоги.

– Ниже голову. В лоб ему упри! Рукой дави в грязь! – подсказывал Магога.

Сверху на меня набросился цыганенок в белой шапке и что есть сил мутузил кулаками по плечам. Я все сильнее и сильнее вдавливал в грязь лицо красной шапки. Надавив ему на шею, я уже перестал чувствовать удары сверху, все глубже и глубже проваливаясь в жижу. Пацан внизу захрипел.

– Хватит! – заорала Тарковская. – Вы с ума сошли? Хватит!

Вдруг сверху перестали сыпаться удары и раздался истошный крик:

– Она мне ухо откусила!

Чьи-то руки вырвали меня из грязи и отшвырнули в сторону. Я, пролетев пару метров, упал в лужу и, побарахтавшись, поднялся на ноги. Алиса стояла возле деда и молча смотрела на него. Дед разглядывал ее. Сталкер, очкарик, Гога и Магога собрались в кучку и молчали.

Алиса повернулась ко мне, и я увидел на ее губах кровь. Белая шапочка с бордовыми пятнами валялась в грязи. Яша и Панко стояли рядом с горой капусты. Один из них держался за шею, другой прикладывал платок к виску. Я дотронулся до своего правого уха – оно пылало, будто превратилось в разваренный пельмень.

Дед сполз с горы и прикрикнул на Яшу с Панко. Те мигом скрылись за капустой, словно чертенята вернулись в табакерку. Затем он наклонился над Алисой и о чем-то зашептался с ней. Заря, перестав улыбаться, перегородил мне путь к деду.

– Дай пройду!

– Обожди. Барон сам позовет.

Дед, договорив с Алисой, посмотрел на меня.

– Если бы не она… Яша с Панко научили бы тебя вежливо разговаривать со старшими, – сказал он, – ты, Муратов, спасибо ей скажи. Спасла тебя!

– Спасибо! – язвительно сказал я. – Если бы не она… Внизу кто был? Банка? Яшка?

Дед молчал, хмуря брови.

– Капусту будем собирать или нет? – очнулся очкарик. – Зачем мы вообще сюда приехали? Светлана Ивановна?

Тарковская постепенно возвращалась в свое обычное состояние. Состояние террора и наказания.

– Если вы, – она обвела взглядом нас и повернулась к цыганам, – и вы тоже… Вот если вы сейчас всё не прекратите, то одни останутся на второй год, а другие получат. Какой там у вас срок по счету? Второй? Третий?

– Что надо делать, красавица? – серьезно спросил ее Заря. – Что?

– Капусту собирать! – почти кричала Светлана Ивановна. – Пока не пропала!

– Давно пора. – Дед скрутил самокрутку и напомнил: – Этим троим по пять рублей, остальным по десять.

– Мне не надо, – гордо сказала Тарковская. – Не нужны ваши деньги!

– И мне, – добавила Алиса.

– И мне, – пробурчал очкарик-комсомолец, – раз уж значок до сих пор при мне.

Мы с Гогой и Магогой промолчали из принципа.

– Тоже мне, альбиносы, – сказал Гога, срывая кочан капусты.

– Кто такие? – открывая мешок, спросил Магога.

– Деньги которым не нужны… Муратов, слышишь? А хорошо ты того, в красной, придавил. Я слышал, он хрипеть начал.

– Алиса чего? – так и не успев поговорить с Бениславской, спросил я. – Как умудрилась?

– Сам не заметил, – искренне изумился Гога. – Стояла рядом со Сталкером и раз – уже на белой шапочке, а тот как взвоет.

– Ухо, мое ухо! – повторил возглас белой шапочки Магога. – Ой, мои уши, мои уши.

Бениславская взяла первый ряд от кромки поля и уже прилично нас обгоняла. Рядом с ней срывала капусту Сталкер, за Сталкером, ближе к нам, работал очкарик.

Я не выдержал и побежал к Алисе.

– Уф, я думала, эти двое отомстить хотят, – сказала она, поднимая голову.

– Ты ему ухо откусила?

– Мочку только, – уточнила Алиса, – и то не откусила, а надкусила.

– Зачем? Я уже побеждал!

Алиса наконец перестала срывать капусту и вытерла руку о тряпку.

– Он нож достал.

– Кто?

– Сверху кто был.

Нож, конечно, менял дело. Но кусать ухо живого человека? Смог бы я укусить живого человека? Да и при чем тут живой, как будто бы я мертвого мог бы укусить.

– Ты его сам чуть не утопил в грязи, – точно читая мои мысли, заметила Алиса. – И всё, не мешай. Иди капусту срывай.

Спорить с Алисой в таких случаях бесполезно. Это не Иваниди или Пиркин: сказали – передумали. У Бениславской всегда железно. Я вернулся к своему ряду. Гога и Магога внесли рационализаторство в сбор капусты и прилично вырвались вперед.

– Догоняй! – крикнул мне Гога. – Смотри, вот так! – Он пыром пнул капусту, и Магога, как вратарь, метнулся в сторону. В руках у него был раскрытый мешок.

– Теперь я, – сказал Магога, зажав капусту между пяткой правого ботинка и носком левого. – Диего Марадона выходит один на один с Ринатом Дасаевым и… – Он дернул обеими ногами, перешвыривая вилок через голову.

– И!.. – радостно вопит Гога, ловя капусту в мешок. – Сборная Советского Союза выходит в полуфинал. Аргентина остается ни с чем!

– Это Советский Союз остается ни с чем! – пяткой пиная кочан, кричит Магога. – Отец вчера сказал. Хана Союзу!

– Муратов, ты за кого?

– За Советский Союз. – Я разгоняюсь и со всей силы шарахаю ботинком по капусте. – Горбачев и Рейган, слышали анекдот?

– Нет, – хором кричат Гога и Магога, – рассказывай!

Я рассказываю, как Горбачев и Рейган попали в лабиринт.

Первым бежит Горбачев. Везде надписи на английском. Горбачев видит надпись: «Выход налево» – и бежит налево. На следующем повороте другая надпись: «Американская шутка. Выход направо». Затем бежит Рейган. Бежит, бежит и видит табличку «Выход прямо». Рейган обрадовался и бежит дальше. Добегает до тупика, а там на кирпичах нарисованы красные серп и молот. А под ними текст: «Советская пошутайка. Выхода нет».

Гога и Магога, схватившись за животы, смеются во весь голос.

Пыром, навесом, пяткой и щеточкой мы обработали три ряда. Капусты собрали больше, чем Алиса, Сталкер и очкарик вместе взятые. Качество капусты, правда, хромало, некоторые вилки стали просто кочерыжками.

– Другого я от них и не ожидала, – вздохнула Тарковская, – все как обычно.

Дед отсчитал нам деньги.

Дядя Саша подогнал автобус к самой кромке поля и махал нам рукой. Пока цыгане не видели, мы с Гогой прикрыли Магогу. Тот тащил волоком два мешка ворованной с поля капусты. Один мешок мы отдали дяде Саше, другой разделили поровну.

– Светлана Ивановна, возьмете? – Я протянул Сталкеру вилок.

– Возьму, – улыбнулась чему-то она и прибавила: – Знаешь, Муратов, в какое интересное время мы начинаем жить?

– Нет, – помотал я головой, подавая капусту Алисе, – не знаю.

Автобус тронулся, и мы поехали домой. В наших краях ночь в ноябре наступает быстро. Еще пять минут назад был день, и сразу ночь. За окном темень, очкарик поет про Щорса, Гога и Магога делят между собой капусту. Бениславская читает книжку про какую-то королеву, водитель дядя Саша матерится на баранов и дорогу, а наша завша Светлана Ивановна Тарковская рассказывает про интересное время:

– Кучка школьников во главе с завучем школы работает на капустном поле, которое необходимо убрать, пока не погиб урожай, цыганский барон платит им за это деньги, отличники и завуч отказываются, а двоечники зарабатывают и при этом воруют у цыган капусту, честно разделяя ее среди своих. Интересное время настает…

– Интересное, – соглашаюсь я и отдаю последний вилок своей капусты очкарику, – только надо было воровать больше.

– Наверное, – растерянно говорит Тарковская.

Кутаясь в свою куртку, она постоянно оглядывается назад. А я смотрю вперед, пытаясь понять, далеко нам еще ехать или эта дорога уже скоро кончится.

Глава 6

Письмо

«Привет, пацаны! Как вы там? Как тетя Хеба и тетя Таня? Как дядя Ставрос и дядя Владик? Пишу вам из главпочтамта, поэтому сразу одно письмо на всех. Почему вы не написали мне, как добрались? Я ждал… У нас всё хорошо. Наступила зима. В школе все сняли галстуки и значки. Карамысова уехала в Липецк. Сталкер собирается в Саратов. В твоей, Дава, квартире поселились новые жильцы. Дядя Баха и тетя Алиша. Дядя Баха – милиционер. Коля, у нас временное перемирие с Гогой и Магогой, не знаю, сколько оно продлится, но, по-моему, осталось недолго. За дядей Наумом приехала его мама из Витебска. Живет теперь с ним и собирает его домой. В общем, все уезжают! От Алисы привет! Она стоит рядом и исправляет грамматические ошибки. Я обещал ей участвовать в конкурсе танцев. Представляете меня танцующим на сцене? Я – нет. Но обещал, и никуда не денешься. Подвести не могу! Ладно, пацаны, пишите, адрес знаете.

И еще, пацаны… Советского Союза больше нет!»

Первым делом новые жильцы спилили березу, которая росла перед окнами квартиры Пиркиных. Береза была большая, в два моих обхвата, и наклонялась в сторону реки. Весной, когда ветер с Ишима задувал к нам во двор, дерево слегка поскрипывало и даже плакало. Дядя Ставрос утверждал, что это сорт такой – плакучий. Тетя Хеба говорила, что береза – это душа нашего двора и когда что-то случается, то она плачет вместе с нами или, наоборот, смеется, когда нам весело. А дядя Наум заверял всех, что сорт и душа – это, конечно, красиво и романтично, но на самом деле ветки царапают крышу, и так и получается этот протяжный стон.

– Слышите? – поднимает он палец вверх. – Это береза скребет шифер!

– Нет! – кричит ему со двора Иваниди. – Это я дюбелем на асфальте надпись корябаю.

– Какую еще надпись? – восклицает тетя Хеба. – А ну, быстро прекрати!

– Ленин жи! – подсказывает Дава Пиркин. – Он написал Ленин жи! Он букву «в» забыл как писать.

– А, это можно, – соглашается тетя Хеба. – Главное, ты смотри за ним, чтоб другое не написал.

– Про «в» он помнит, – докуривает сигарету на балконе дядя Наум, – он про букву «д» забыл.

Весь двор весело смеется, и сквозь хохот слышно, как береза смеется вместе с нами.

И вот ее спилили.

На месте березы остался пень, слегка припорошенный снегом и кучами свежих опилок. Сам ствол березы валялся рядом, перекрыв дорогу к дамбе. Еще утром, уходя в школу, я тряс ветки, чтобы набрать в рот снежинок, а теперь разглядываю обрубок, торчащий посреди пиркинского палисада, словно это и не пень, а перископ подводной лодки, которая сбилась с пути и чуть-чуть не доплыла до Ишима. Перископ вмерз в толщу льда, и теперь остается лишь ждать, когда снега растают и лодка сможет продолжить свой путь.

Возле подъезда стояли папа и дядя Наум. Они курили, отводя взгляд от поваленного дерева.

– Билеты уже взяли? – спросил папа.

– Плацкарт до Москвы. Дальше на местных поездах, – ответил дядя Наум. – Разберемся.

– Ясно. – Папа притушил сигарету и кинул ее в мусорную урну. – Пьешь?

– Не лезет.

– А там чем займешься?

– Найду чем, – дядя Наум запрокинул голову, – книгу начну писать.

– Про что?

– Не знаю… Про целину, например. Как жили мы тут. Что делали. О чем мечтали. И что оставили.

Папа опять закурил и впервые повернулся к срубленной березе.

– А что оставили?

Дядя Наум опустил голову и тоже посмотрел на валяющийся ствол дерева.

– Что-то, наверное, оставили. – Он подошел к пню и смахнул с него снег. – Чтобы появился пень, надо сначала спилить дерево, а чтобы выросло дерево – надо его посадить. А чтоб посадить дерево, надо что?

– Нужен человек, который его посадит, – вмешался я в разговор, – и лопата.

– Вот, нужен человек, – присаживаясь на пень, подытожил дядя Наум.

– Философ ты, Наум, – с какой-то грустью сказал папа, – но, правда, посадили много!

– Не в этом вопрос, – задумчиво произнес дядя Наум, – не в много или мало, а на сколько хватит.

– Чего? – не понял папа.

– Пилить на сколько хватит. Двадцать? Тридцать? Сорок лет?

В это мгновение из окна раздался голос нового соседа:

– Мужики, стойте! Я сейчас!

Через минуту дядя Баха выскочил на улицу. В правой руке у него был топор, а в левой он держал нож.

Папа с дядей Наумом молча отступили назад, прикрывая меня собой. Дядя Баха со всего размаху рубанул топором по пню и сразу же воткнул в пень нож.

– Один момент! – прокричал он и убежал в подъезд.

Я выглянул из-за спины отца.

– Может, палку хоть взять? – спросил дядя Наум.

– Он один, нас двое, – сказал отец, – не кинется.

Подъездная дверь вновь распахнулась, и я увидел огромный кусок сырого мяса, застрявший в дверном проеме. Мясо напоминало ляжку коровы или лошади, с которой содрали шкуру. Над порогом болталось копыто.

– Мужики, помогите, – кряхтя, попросил дядя Баха и в очередной раз рывком толкнул мясо.

Дядя Наум с папой подбежали к подъезду и, схватившись за висящую ногу, рванули ее на себя.

– Толкай! – закричал папа. – Толкай, Баха!

– Тяни, – заорал дядя Баха, – сейчас пройдет!

– Муратов, – завопил дядя Наум, – убери к едрене фене эту лавочку! Мы себе позвоночник сломаем.

Пока я тащил лавочку к ограде палисадника, освобождая путь, ляжка, наконец, проскочила в дверной проем, и дядя Баха скомандовал:

– Ногу на пень!

– На пень? – не понял отец.

– На пень! – повторил дядя Баха, выруливая из подъезда. – Да не туда! Наум, заворачивай левее! Еще левее! Вот. Кладем на пень ровно! Рядом с топором! Отлично!

Ляжка лежала на пне, как голова преступника на эшафоте. Отец снял шапку и вытер рукой лоб.

– Ты ее дома держишь, что ли?

– Согым сегодня привезли из аула, – уперев ногу в пень, сказал дядя Баха и выдернул топор, – еще не успел порубить. Дерево пилил.

Он со всей силы ударил топором по ляжке.

Раздался хлюпающий звук, и кровавые ошметки мелкими бусинками разлетелись вокруг пня.

– Сейчас здесь и здесь топором, – он провел пальцем две черточки, – а потом ножом.

Дядя Баха еще пару раз взмахнул топором, разделил ляжку на три части и взял нож. Вокруг него, как искры от сварки, разлетались мелкие, словно занозы, кусочки костей и сухожилий. Искры мигом таяли на снегу, образуя теплую алую кашу.

– Вот бы Таня удивилась, выглянув сейчас в окно. – Дядя Наум присел рядом с пнем.

– Таня? – отрезая от ляжки большой кусок мяса, спросил дядя Баха. – Женщин к мясу допускать можно только на варку. Разделывать нельзя давать.

– Да жила тут одна, – сказал дядя Наум, – цветы растила.

– А, – кивнул дядя Баха, – цветы можно. Ну что? Всё! Мясо занесу, и через три часа на бешбармак.

Он схватил разрубленные части мяса.

– Только чтоб обязательно! Моя уже казы с карта[9] поставила!

Так же быстро, как и появился, дядя Баха занес мясо домой, и мы вновь остались стоять у пня втроем. Пень теперь напоминал не перископ, а кратер потухшего вулкана, откуда вылились остатки магмы. Магма растеклась и застыла, оставляя за собой красные рытвины.

– И ради этого нужно было спилить березу? – Дядя Наум пристально посмотрел сначала на меня, затем на отца. – Вот чтоб колоду сделать?

Отец пожал плечами и, подтолкнув меня к двери, зашел в подъезд.

Ровно через два часа дядя Баха постучал сначала к нам в дверь, затем в дверь дяди Наума.

– Соседи, – сказал он, – ждем вас! Моя уже тузлук[10] сделала!

За круглым низким столом, скрестив ноги, сидели папа, мама, дядя Наум и я. Баба Оля из Витебска ноги скрестить не смогла, и ей поставили небольшую табуретку, на которой она сидела, словно царь на троне в окружении своих слуг. Она то и дело вскакивала, стремясь помочь тете Алише на кухне.

– Не привыкшая я, – твердила она одно и то же, – сидеть не могу! Дайте хоть хлеба нарежу.

Хозяева дома придерживали ее за плечи и не давали подняться.

– Мы тоже не привыкли, чтоб старшие бегали, – говорила тетя Алиша, – я потом ночью спать не смогу. Стыдно будет!

Баба Оля кивала в знак согласия и замолкала. Ровно на две минуты, чтоб в очередной раз попытаться встать. Так продолжалось, пока дядя Наум не сказал:

– Мама, хватит! Вы все равно не умеете готовить коня!

– Коня? – тихо переспросила баба Оля. – Какого коня?

– Вареного, – уточнил дядя Наум, – вареного.

– Брешешь, – недоверчиво произнесла баба Оля, – коней не едят. Кто же до такого-то додумается. – Она стала поочередно смотреть на нас, ища подтверждения своих слов.

Сначала папа начал рассматривать узоры на скатерти, потом мама заинтересовалась ложкой, и только-только я собрался сказать правду, как дядя Баха торжественно внес в комнату огромный табак[11] с дымящимся мясом.

Мясо громоздилось на блюде, то выпрастывая ребро, покрытое блестящей прослойкой жира, то закругляясь колесиком и оборачивая соседние ломти, будто закрывая их от нашего взгляда. Гигантские куски мяса, похожие на холмы и сопки, возвышались посередине табака. Внизу под ними расстелился слой тонко раскатанного теста, закрывающий дно блюда. По краям, в виде башенок, охранявших это богатство, возлежали пропитанные жиром картофелины.

– Ох, – от изумления баба Оля приподнялась со стула, – да куда ж столько-то…

Дядя Баха поставил блюдо на стол и, взяв нож, стал разрезать мясо. Резал он красиво, разделяя куски по частям. Обжигая пальцы, он дул на них и перехватывал куски другой рукой, раскидывая их по блюду. Вскоре все мясо было нарезано, и дядя Баха сел за стол. Рядом с ним села тетя Алиша.

– Бисмилля, – произнес он, сложив ладони вместе. Вслед за ним сложили ладони папа, мама и тетя Алиша. Папа подмигнул мне.

– Я пионер, не буду! – упрямо сказал я.

– Не заставляй старших ждать! – подтолкнул меня дядя Наум и тоже сложил ладони. За ним повторила жест ничего не понимающая баба Оля.

– Я пионер, – повторил я и чуть сблизил ладони.

– Бисмилля, – с чувством произнес дядя Баха, – пусть у всех всегда будет достаток и мир!

Он поднес руки к лицу и словно умылся. Все остальные тоже подняли руки к лицу и умылись. Больше всех старалась баба Оля. Она с усердием потерла ладонями лицо, трижды проводя от самого лба до подбородка. Каждый раз она с удивлением смотрела на гору мяса и вновь, словно стараясь избавиться от наваждения, закрывала лицо ладонями.

– Сначала старшим, – протянул ей тарелку дядя Баха. – Почет и уважение!

Дядя Наум перехватил тарелку, выцепил оттуда пальцами белый кружок и отправил его себе в рот.

– Она не сможет карта, – пояснил он, протягивая тарелку бабе Оле.

Дальше все начали есть. Мама аккуратно, вилкой кушала с тарелки. Папа, дядя Баха, дядя Наум и я ели из общего блюда руками. Тетя Алиша постоянно бегала в кухню – то подогревала тузлык, то кипятила чай. Баба Оля нахваливала тесто и картошку.

– Вкусно, – сказала она, раздавливая на тарелке картошку, и прибавила: – А детки ваши?

– В ауле, – ответила тетя Алиша, – у нас так принято. У родителей Бахытжана живет старший. А младшая – у моих.

Баба Оля кивала и вновь давила картошку со словами:

– Правильно! В городе тяжко. В Витебске работы нет. А в деревне не пропадешь. Правильно! И картопля, и поросята.

– Лучше все будет! – убедительно сказал дядя Баха. – Лучше. Теперь Москвы нет. Партии нет. Наше теперь все. Сами же себе хуже не сделаем.

– Сделаем, – неожиданно сказал дядя Наум, – как на этом блюде будет. – Он подтолкнул кусок казы к центру табака. – Как в бешбармаке будет. Казы – лакомый кусок? Лакомый. Все его хотим. Все тянемся. Но чтоб дойти до него, – дядя Наум распрямил средний и указательный пальцы и подвигал ими, словно ногами, по блюду, – то на картошку наступим, – он раздавил пальцами картофелину, – то тесто размажем, то искромсаем, – пальцы вдавили мясо, расплющив его, – и тянуться будем, пока всё вокруг себя не уничтожим, пока руки по локоть в… – он всем показал свой локоть в жиру, – пока не испачкаем в этом.

– Наум, – сухо произнес папа, – остановись!

– Поздно, – с сожалением в голосе сказал дядя Наум, – билеты уже взял.

Над столом повисло молчание. Тугое. Напряженное. Словно тетива натянулась. Будто от бабы Оли до дяди Бахи, от мамы до папы, от меня до дяди Наума по этой тетиве пустили ток, и кто первый заговорит, того он и ударит.

Из кухни вернулась тетя Алиша. Не услышав разговор, она непонимающе смотрела на нас, разливая чай.

– Спать пора, завтра в школу, – нарушила тишину мама. – Было очень вкусно, рахмат. Теперь ждем вас у нас. На выходных. – Она поднялась из-за стола.

Вслед за ней соскочила с места тетя Алиша и убежала в кухню. Вернулась она с большой эмалированной кастрюлей.

– Саркыт[12]! – протянула она кастрюлю маме. – Дома покушаете.

Все стали собираться домой, и тетя Алиша вновь убежала на кухню, чтоб вынести очередной саркыт.

– Бог ты мой! – Не успев толком встать из-за стола, баба Оля вновь села, увидев протянутый ей дядей Бахой тазик мяса. – Это ж нашей деревне всю неделю ести! Куда ж столько?

– У нас так принято, – сказал дядя Баха, – в дороге скушаете.

Последним из-за стола поднялся я. Когда все вышли из квартиры, я еще завязывал шнурки на ботинках. Дядя Баха провожал меня в коридоре. Кухня, примыкавшая к коридору, была завалена мясом и кастрюлями. Окно кухни выходило во двор, как раз на то место, где раньше росла береза Пиркиных.

– Вы ее зачем срубили? – спросил я. – Чтоб мясо рубить?

– Кого ее?

– Березу.

– Нет, – дядя Баха поманил меня пальцем, – выгляни в окно. Что видишь?

Я шагнул в сторону кухни и заглянул в нее.

– Двор, – сказал я и, подумав, добавил: – И свет с дамбы!

– Вот! – Дядя Баха похлопал меня по плечу. – А раньше была тень. Давай домой! Завтра еще сухой карагач спилим.

Поднимаясь в квартиру, я догнал бабу Олю, которая осторожно шла по лестнице. Наступая на очередную ступеньку, она, цепляясь рукой за перила, прислушивалась к звуку, идущему со двора.

– Плачет кто-то, – баба Оля приложила ладонь к уху, – может, замерзает? Помочь, может?

– Ветер, – сказал я, – больше плакать уже некому.

Баба Оля покачала головой и, тихо вздохнув, стала подниматься дальше.

Глава 7

Лыжня

Как только наступают первые морозы, Ишим застывает. Без снега, тонкой, как яичная скорлупа, матовой пластинкой растягивается от правого до левого берега хрупкая наледь. Осторожно, будто бы проверяя на прочность реку, кристальными иглами выглядывают островки льда, одни срастаются между собой, а другие лопаются под волнами и, сбиваясь в кучи, грудами битого стекла торчат над поверхностью воды в ожидании следующих морозов. С каждым днем все больше и больше река застывает в ледяной корке, надежно укрываясь от черных снеговых туч и колючего ветра, идущего со стороны степи. Сначала сдается середина реки, в обе стороны тянутся от нее ледяные края – до камышей, до бетонных плит и плакучих ив растягивается хрустальная простыня. Кромка льда ненадолго останавливается у берега, давая надышаться реке воздухом, и она, как выброшенная на берег рыба, жадно, взахлеб пытается урвать напоследок пару глотков. Наконец и эта кромка исчезает под снежной кашицей, и вся река покрывается льдом.

Вслед за первыми морозами придут вторые, за ними третьи и четвертые, и вот когда морозы уже не идут, а стоят, лед становится метровым, а Ишим превращается в широкий центральный проспект нашего города. Между двумя мостами, пешеходным и автомобильным, расположилась бетонная дамба, и там, где раньше бежала вода, сейчас бегут лыжники, сдавая очередные нормативы. Я бегу предпоследний, позади меня – физрук Камалиев Булат Серикович, а впереди размахивает ногами Махметова, не давая мне место для обгона.

– Дорогу! – ору я ей. – Уйди!

– Обгони! – тяжело дышит Махметова.

– Я на физру опоздал и то догнал тебя. Уйди с дороги!

– Не уйду! – Махметова специально ускоряет ход. – Ты троечник, тебе можно последним. А мне пятерка нужна!

Бежать на лыжах дело нетрудное. Колея накатана вдоль реки и ведет через мосты, парк и обратно, к тому месту, откуда стартуешь. Мы бежим от автомобильного, по дуге выходя на пешеходный мост, дальше «елочкой» поднимаемся на дамбу и сквозь посадки парка выходим на реку у автомобильного моста. Круг семь километров, из них километр по дуге уже прошли и вот-вот выйдем на пешеходный мост, где виднеются спины Бениславской и Алиева. Они в лидерах. У них и лыжи свои марки «Юность», и палки хорошие, и, самое главное, ботинки настоящие, с креплением. Теплый носок – и бежишь, ни о чем не думаешь. Я же бегу мало того что в валенках и на лыжах «Снежок», так и палки достались разной длины. Одна до головы достает, вторая у пояса болтается. Так толстовский Филиппок в школу шел. А я за оценками спешу! За спиной у меня забитый до отказа фантиками рюкзак. От этого бежать еще труднее, но рюкзак оставлять в раздевалке опасно.

– Ничего, Муратов, – подгоняет меня сзади Булат Серикович, – помнишь, как ты на футбол пришел? С коньков лезвие открутил и в этих ботинках явился. Я тогда не сразу заметил, а ты мне по ноге шарахнул ими! Не помнишь? А я помню! Так что шуруди палками! Ать-два!

Когда плетешься самый последний – важно не паниковать! Хуже все равно не станет, с паникой или без, ты и так идешь самый последний. Гораздо лучше думать о чем-нибудь героическом. Например, о лыжнике Смирнове, бегущем позади пяти норвежцев и двух канадцев, или о Вяльбе с Лазутиной, обогнавших друг друга. О чем-нибудь таком, что может отвлечь тебя от Махметовой, которая и сама не идет, и другим не дает. Здесь нужно переключиться на взгляд со стороны. От третьего лица думать. Вроде: «Лыжник Смирнов обходит первого норвежца, совсем молодого еще Вендер Юбита. Вендер отстает от нашего легендарного лыжника на целую спину… и вот…»

– И вот Муратов обгоняет Махметову, которая совсем уже выдохлась, но все равно из-за страха получить плохую оценку мешает нашему легендарному лыжнику и не уступает лыжню. Муратов уверенно обгоняет лыжницу, переходя на елочный ход. Это успех, товарищи! Впервые в истории нашего города кто-то кого-то обогнал по всем правилам. Ура!

– Заткнись!

– Но не тут-то было, товарищи! Ударом палкой в спину Махметова попыталась свалить нашего лыжника и… свалилась сама! Муратов оглядывается на нее. Время безжалостно работает против него, товарищи. Но на то он и Муратов, что лежащая в снегу Махметова, да-да, та самая Махметова, толкнувшая его палкой, стоит гораздо дороже олимпийских медалей. Муратов подходит к ней и помогает ей подняться. Вы только посмотрите, как аплодируют трибуны нашей дамбы, все зрители подняли вверх флаги и машут ими в знак того, что данный поступок заслуживает уважения…

– Алия, – сказал я, поднимая Махметову на ноги, – лучше договорись с Сериковичем, пусть тебе хоть четыре поставит. И не злись на меня… Ладно?

Отношения с Алией испортились после репетиции бального конкурса, в котором я обещал выступать в паре с Алисой. Махметова тоже участвовала в конкурсе, но партнера у нее не было. Пиркин уехал, Алиев танцевал с Настей Шеремеевой, Гога и Магога сразу выпадали из всех возможных пазлов совместного существования с Махметовой. Она так и сказала:

– Я лучше умру! Муратов еще куда ни шло, но эти двое – нет!

У Махметовой всегда так. Сначала: Муратов куда ни шло! А затем:

– Давай ты от Алисы уйдешь? А мы с тобой выступим? Бениславская все равно хуже меня танцует. – Алия подошла к станку и плавно подняла левую ногу вверх, вытягивая руку в сторону. – Я третий год на танцах. Согласен?

Танцевала Алия и вправду неплохо, но обещал-то я Алисе. Да и репетировали мы с ней уже два месяца. Не виноват же я, что Пиркин уехал, а Гога с Магогой ей не нравятся.

– Нет, – покачал я головой, – не могу.

– Почему? – Махметова опустила ногу и подошла ко мне. Выше она меня ненамного, но этого «ненамного» хватает, чтоб я поднимал на нее глаза, а она смотрела сверху. Алия как-то по-кошачьи выгнулась и с прищуром разглядывала меня. – Почему же не можешь?

– С Алисой танцую. – Я посмотрел в глаза Махметовой. – Алиса обидится.

– Не обидится, – она взяла меня за руку и положила другую руку на плечо, – с чего ей обижаться? Мы лучше смотримся!

– Точно? – неуверенно спросил я.

– Точно, – шепотом произнесла Махметова, – наша пара выиграет! Давай, с левой ноги…

В этот момент в зал зашла Бениславская. Она, не глядя на нас, сняла шапку и стряхнула с нее снег. Затем так же быстро, как солдат на утреннем подъеме, расстегнула петли на шубе и скинула ее на пол. Шуба тихо упала на пол актового зала, но это показалось грохотом на фоне гробового молчания. Махметова чуть сжала мне руку и, будто не замечая Алису, повторила:

– С левой ноги… и раз!

Я только-только поднял левую ногу вверх, как Алиса, направляясь к нам, спокойно сказала:

– Муратов, начнем с упражнений. Вторая позиция.

Я посмотрел сначала на Алису, затем на Алию. Что одна, что другая вели себя так, будто я не человек, а робот, и что мне скажут, то я и должен делать.

– С левой, – уперто повторила Махметова.

– Вторая позиция, – приближалась к нам Алиса.

– И…

– Начали…

– Раз…

Расстояние между Алисой и Махметовой сокращалось. Между ними теперь стоял только я. Алиса подошла ко мне и взяла за руку.

– Вторая позиция, – глядя в глаза Алие, спокойно произнесла она, и та резко выпустила мою руку, отходя назад.

– Он сам сказал. – Махметова скривила лицо. – Подумаешь… больно нужен. Криволапый и косой!

Неожиданно Алиса в два прыжка подскочила к Алие и схватила ее за плечи. Махметова от боли присела и, повернув голову назад, испуганно таращилась на Алису. Я увидел, как Алиса наклонилась к ее лицу и прошептала:

– В следующий раз не прощу! Иди…

Махметова от страха быстро крутила глазами, пытаясь понять, ударила ее Алиса или нет. Затем с воплем выскочила из актового зала, и было слышно, как раздаются ее крики в коридоре. Крики были одинаковыми: «Сумасшедшая! Укусила меня! Вот смотрите!»

– Ты укусила ее? – изумленно спросил я. – Опять за свое?

– Я что, дура кусать? – ответила Алиса. – Мальчишки дерутся, девчонки кусаются. Что ей кричать еще? И опусти левую ногу, предатель, стоишь как болван!

После этого случая Махметова стала меня недолюбливать и даже сейчас, лежа в снегу с задранными вверх лыжами, не хотела протягивать руку.

– Булат Серикович, – закричал я физруку, – да поставьте ей четверку! А то она вставать не хочет.

Физрук помахал палкой мне в ответ, и я, подмигнув Алие, устремился дальше, обгонять идущих впереди норвежцев и канадцев.

В яркий, солнечный зимний день, когда солнце стоит высоко, а ветер еще не дошел до нас из степей, смотреть на покрытый белым снегом Ишим открытыми глазами невозможно. Белоснежное зимнее покрывало, раскинувшееся по всей реке, блестит так ослепительно, что волей-неволей прищуриваешься, чтоб не поймать зайчиков. Снег отражает солнечные лучи, рассыпая их миллиардами мелких, поодиночке невидимых блесток и превращая всё в монолитное сверкающее полотно, от которого, если долго на него смотреть, можно ослепнуть. Яркими вспышками, играя на солнечных лучах, переливается весь окоем.

– Настя, – догнал я Шеремееву возле кафе «Ласточка» на дамбе, – дай дорогу. Спешу за четверкой!

– Если сбавлю ход, – рассудительно ответила Настя, – то я сама четверку не получу. Обгоняй, Муратов, по-честному!

– Шеремеева, – дыша ей в спину, спросил я, – а ты правда в Монголии была?

– Была, – подтвердила Настя, – папа там служил.

– Дай дорогу монгольскому лыжнику Усык-Турык-Багатуру, – закричал я, – у монголов еще ни одной награды! Обещаю: когда выиграю – все награды подарю тебе!

Настя рассмеялась:

– Усык-Ты… Нет там таких имен!

– А какие есть?

– У папы был генерал Бямбасурен.

– Дай дорогу Бямбасурену, – рассмеялся уже я.

– Пусть этот Бямбасурен сам заслужит победу, – возразила Настя. – Раз он такой хороший лыжник.

Мне понравились ответы Насти, и я решил по-честному, не включая режим «Легендарный лыжник Муратов в очередной раз доказал свое превосходство», обогнать ее. Шеремеева училась в нашем классе уже в третий раз. В первом классе ее папа с семьей поехал служить в Армению, затем они вернулись к нам в третьем классе, чтобы спустя две четверти уехать вновь, но уже в Молдавию, а после Молдавии Шеремеева, отучившись две недели, вновь уехала – теперь в Монголию. Не удивлюсь, что, когда мы придем к финишу, там ее будут поджидать мама и папа с чемоданом, чтобы в очередной раз уехать из нашего города. Из каждой поездки Настя возвращалась чуть улучшенной версией себя. В Армении она научилась слушать других так, как никто в нашей школе друг друга не слушает. Из Молдавии Настя вывезла умение понимать других, и многие стали обращаться к ней за советом, а из Монголии… Сейчас я понял, что в последней поездке Настя обрела способность убеждать. Убедила же она только что монгольского Бямбасурена обогнать ее согласно правилам? Убедила!

Я обернулся:

– Спасибо!

– Беги, – улыбнулась Настя, – получи свою пятерку.

Пятерка требовалась мне для выравнивания оценок перед окончанием четверти. Половина учителей в школе считает, что я еще не потерян для общества.

– Ведет он себя, конечно, так себе. Но зато он знает имена отца, коня и меча Македонского!

– Географически Муратов подкован. Но только географически. Да, он умеет с закрытыми глазами показывать на карте страны. Но зачем?

– По труду я ему ставлю пятерки. Но я всем ставлю пятерки!

– Я тоже. Хотя поют все ужасно.

– Рисуют еще хуже.

Другая половина учителей считает, что шанса у меня нет и весь этот маскарад с учебой пора заканчивать.

– Только «жи – ши» и «цыган на цыпочках» знает. Фазана помнит. «Иван родил девчонку…» тоже понимает. Но не могу же я в таком виде все ему преподавать!

– Сочинение, опять же, пишет. Галиматья одна. Я ему говорю: Муратов, еще раз напишешь сочинение на сорока восьми листах, читать не буду! Приносит на сорока семи. И только «жи – ши» там без ошибок. Про что? Да про себя, от третьего лица. Раздвоение личности? Нет. Он там за нами наблюдает! Вы, Светлана Ивановна, тоже есть. Пух с ним тушите.

– С математикой у него не ахти. Спрашиваю, в чем дело? Что не понятно? Все, говорит, понятно. А сам сидит, сочинение про вас, Светлана Ивановна, пишет. А там одни ошибки и вообще без пунктуации.

– Вы что, ему и русский, и литературу, и математику в пятом преподаете? – удивляется Сталкер и, словно вспомнив что-то, сама себе отвечает: – Ну да. Эрна уехала. Регина с Эльзой тоже. Скоро Альберт Феликсович уедет. Будете и физику вести.

– Лыжи покажут, – ставит точку на педсовете Булат Серикович. – Дойдет до финиша первым – получит пятерку. Не дойдет…

Надо дойти. Надо! Палки разные – не беда. Наваливайся на ту, которая меньше, а высокую чуть дальше от себя кидай. Толчок от короткой. Длинной по ходу добавляй. Чем сильнее толчок, тем легче скользить на моих коротышках. Главное, чтоб лыжи одинаковые были. Остальное – дело техники.

Я задышал глубже. Поворот по ишимской дуге уже прошли. Под мостом надо резать колею, сворачивая чуть левее от опор моста к подъему на дамбу. Тут важно не сбавить темп по сугробам и остаться незамеченным физруком.

Я посмотрел на скос дуги и, поймав момент, когда Булат Серикович замешкался у Махметовой, рванул наперерез лыжной трассе.

Основная группа лыжников поднималась по дамбе «елочкой». Кто-то падал, кубарем слетая вниз, и вновь поднимался наверх. Другие осторожно переставляли лыжи, идя лесенкой. Это самый сложный участок трассы, на котором, даже если ты вырвался далеко вперед, можно очень быстро попасть в отстающие. Для этого хватает пару раз слететь с подъема.

Я, не сбавляя хода, заскочил на покрытые снегом бетонные плиты дамбы. Среди поднимавшихся не было ни Бениславской, ни Алиева. Значит, они уже прошли опасный участок и бегут по парку. Догнать их становилось все труднее и труднее.

Внезапно мощный толчок сбил меня с ног и потащил обратно на лед. Я грохнулся на бок, волоча лыжи по снегу. Сверху один за одним на меня падали сбитые лыжники. Полкласса, как домино, посыпалось с горки, перекатываясь через друг друга, и, набирая массу, этот живой ком подминал все новых и новых участников забега. Лыжи и палки торчали во все стороны, девчонки визжали, пацаны, наоборот, хохотали, закидывая друг другу снег за шиворот.

Когда ком наконец-то остановился, я ползком выкарабкался из него и стал искать свои лыжи и палки. Лыжи валялись чуть левее от барахтающейся в сугробе толпы, но с палками было хуже. Длинная сломалась пополам, и теперь это были два обрубка с торчащими осколками пластика. Короткая же потеряла лапку, превратившись в небольшую пику. Я схватил ее и побежал к подъему. Времени на осторожность уже не было. Быстро переставляя лыжи и чуть подпрыгивая, я упирался палкой, чтоб снова не улететь вниз. Наконец лыжи твердо встали на снежный наст. Накатанная колея уходила сразу в парк, петляя среди заснеженных деревьев. Внизу, у начала дамбы, показались поднимающиеся друг за другом лыжники, и я, оттолкнувшись палкой, исчез в узкой парковой аллее.

Если бы я не опоздал на физкультуру, то не нужно было бы догонять и обгонять других одноклассников. И лыжи были бы другие, и, главное, палки одного размера. А теперь вместо палки – лилипутское копье и до Алиева с Бениславской как до луны пешком. Маши не маши ногами, вряд ли по прямой их догонишь. А не догоню – учиться мне с классом на год младше. В одном классе с Гогой и Магогой, целыми днями слышать: «Отдай. В лоб получишь. Ты хлюздил. Где фантики?» Эх, если бы не опоздать…

– Муратов! – Крик раздался так близко, что я от испуга шарахнулся влево от колеи и, налетев на обросший снегом куст смородины, протаранил новую тропинку в парке. – Где фантики?

– Рюкзак отдай! – заорал из-за дерева голос Гоги. – Теперь-то точно не уйдешь!

Еле удержавшись на лыжах, я ошалело замахал перед собой палкой, стараясь разглядеть, за какими кустами прячутся эти двое. Теми, что ближе к колее, с остатками бордового боярышника, или за волчеягодником правее? Других вариантов, где могли засесть Гога с Магогой, не было.

Снежинки, разлетевшиеся с помятого куста, медленно оседали, и посреди наступившей тишины стали слышны крики со стороны дамбы. Это уже первые, кто поднялся с реки, вышли на парковую колею. Решать нужно было быстрее. Я был зажат между настоящим и будущим, выбирая, что важнее. Отбиваться от Гоги и Магоги или же догонять Алиева с Бениславской? Отобьюсь от одних – не догоню других. Каким бы ни было настоящее, в кустах и с пикой в руке, но оно уже есть, уже наступило, и если его не менять, то завтра это настоящее станет будущим.

Я опустил палку. И снял рюкзак со спины.

– Слово пацана. Дайте дорогу. Гога, Мага, слышите? Давайте быстрее, мне бежать надо. Рюкзак ваш будет.

Куст боярышника зашевелился, и из него, как два кукушонка из часов, выпрыгнули усыпанные снегом Гога и Магога. Они удивленно таращились на меня, переводя глаза с пики в руках на рюкзак и пытаясь понять, что происходит.

– Да быстрее вы, – я перебрался через поломанные ветки смородины, – Алиева догонять еще. Другие догоняют! Рюкзак так не отдам. Продам. Но недорого. Идет?

– Сколько? – уточнил Мага.

– Сто хватит? – предложил Гога.

– Хватит! – Я положил рюкзак на снег и подтолкнул его ногой. – Сам рюкзак вечером заберу. Фантики там все на месте.

Крики настигающих меня лыжников послышались уже совсем рядом. Еще пару минут, и весь класс столпится посреди узкой аллеи, и тогда смысл в решении проблемы в настоящем будет нулевой. В толпе мне точно не оторваться, обгоняя всех и каждого, кто снова окажется впереди.

Гога быстро взял рюкзак и, приоткрыв его, ухмыльнулся. Потом резко закрыл и потопал навстречу лыжникам, пробивая колею в снегу.

– Этих мы с Магой задержим, не переживай. А Алиев далеко не уйдет. Мы ему лыжу перед тобой сломали. Беги давай!

– И этим сломаем, – заверил Мага, – беги.

Я в последний раз взглянул на рюкзак с фантиками, перекинул палку в левую руку и побежал вперед, углубляясь в лесопосадку.

Догнать Алиева не составило труда. Лыжная колея, дважды вильнув влево, огибая заросли ирги и боярки, потянулась вновь в сторону реки и уперлась в огромный тополь на краю Солдатского пляжа. Почему пляж назвали Солдатским, я не знал, а вот почему тополь все называют дубом, было очевидно. Это старое, покрытое толстой перекрученной корой дерево возвышалось над всеми другими деревьями и зрительно перегоняло даже чертово колесо, виднеющееся на другом конце парка. Тополь рос чуть дальше от посадок и, словно слон, охраняющий свое стадо, грозно раскинул ветви-бивни в разные стороны, выставляя напоказ врагам свое страшное оружие. Сейчас на его черной коре висели снежные гирлянды. Пушистые белоснежные шапки громоздились рядами сугробов на ветвях и обломанных сучьях исполинского дерева. У подножия тополя изгибающиеся корни поднимали буграми покрытую снегом землю, образуя впадины и уютные лежанки. Из одной из таких лежанок торчал синий «петушок» алиевской спортивной шапки.

Колея вела в обход тополя, выходя сразу на реку, и Алиев оказался справа. Он молча сидел в сугробе и крутил перед собой обломок лыжи, словно не веря, что она сломалась и теперь это просто деревяшка.

– Жалко лыжу, – притормозил я около тополя, – хорошая.

– Отец убьет, – сказал Алиев и шарахнул обломком по дереву. – За ноги повесит на этом суке и убьет!

– Тебя? За лыжу?

– Не меня, – Алиев покрутил головой по сторонам, – этих придурков убьет. Вот так! – И он снова постучал обломком по тополю.

– Алиса далеко? – Я решил больше не задерживаться и, глубоко вздохнув, покатил дальше по пологому скату заснеженного Солдатского пляжа.

– Вон! – крикнул Алиев мне вдогонку. – К мосту уже подбирается!

Автомобильный мост был практически финишем нашей гонки. От него рукой подать до бетонных блоков, а там уже и натянутая Булатом Сериковичем синяя изолента.

– Я всем уже объяснил, – выталкивая меня на лыжню, сказал физрук, – но тебе как опоздавшему и особо опасному человеку повторяю: ленту не рвать! Она у меня на все классы должна быть использована. Если первым добежишь, то просто дотронься. Понял? Держи палки!

– Понял! – кивнул я и взял две лыжные палки в руки. – А чего они разные?

Булат Серикович промолчал и, взглянув на меня, чему-то улыбнулся.

Бениславская шла красиво. Под лучами зимнего солнца в своем алом дутом лыжном костюме и легкой бежевой шапочке с фиолетовым помпоном она, казалось, не бежит, а парит над лыжней, сливаясь с уходящим вдаль горизонтом. Она напомнила мне оленя из мультика про Серебряное копытце, который, не касаясь земли, легко перескакивает с одного холмика на другой. Так и Алиса еле заметным движением рук переставляла поочередно левую и правую палки и все выше и выше поднималась к небу. Я же, как настоящий монгольский мерген Бямбасурен, по-настоящему вспотел, выдохся и высунул язык наружу, но не оставил надежды догнать свою добычу.

Жадно вдыхая воздух, я выдыхаю его через широкие азиатские ноздри и прищуриваю глаза, чтоб в очередной раз набраться сил для рывка. Расстояние до моста не больше полета стрелы, и здесь главное для охотника – не промахнуться. Я подбрасываю в воздухе лыжную пику, ловлю ее над головой и делаю сильный замах в сторону ускользающей добычи. Замираю, и…

– Ай! – крик Алисы разнесся над всем Ишимом. – Больно!

Алиса сидела на мосту, откинувшись на железную ограду. Лыжи ее были аккуратно сложены одна на другую и вместе с палками лежали неподалеку. Сама она виновато улыбалась и показывала на левую ногу.

– Представляешь, Муратов, я только поднялась на мост, как вдруг левая нога… – Алиса поморщилась, не договорив.

– Что левая нога? – Я положил свои пики рядом с ее лыжами. – Сломала?

– Как будто стрельнули в нее. Больно так… – Алиса вновь поморщилась и осторожно дотронулась до ботинка.

Я взглянул на пику и сказал:

– Как будто пикой ткнули?

– Точно, пикой! – подтвердила она и пальцем показала место, куда якобы воткнулась пика. – Под пятку удар был.

Как на моем месте поступил бы настоящий монгольский мерген Бямбасурен, я не знал и поэтому предложил Алисе подняться. Могло быть совпадением то, что Алиса подвернула ногу в тот миг, когда я замахнулся пикой как копьем? Могло! Но не кидал же я, в самом деле, лыжную палку в Бениславскую. Так, прицелился просто.

Алиса поднялась, опираясь на меня, осторожно ступила на левую ногу. Перенеся вес, она слегка надавила на нее, затем отпустила мою руку и шагнула.

Я оглянулся в сторону реки. Группа лыжников, сравнявшись со старым тополем, взяла передышку и, видимо, расспрашивала у Алиева, что случилось. Если мы с Алисой задержимся здесь еще на пять минут, то расспрашивать будут уже нас, и кто-то из этих канадцев и норвежцев придет к финишу первым.

– Вроде прошло. – Бениславская вставила ботинок в лыжное крепление. – Ты беги, а то я тебя обгоню.

– Вряд ли, – усмехнулся я, – я же тебя догнал!

Бениславская тоже усмехнулась:

– Ну, побежали тогда. – Не дожидаясь моего ответа, она плавно оттолкнулась и покатила вперед.

На мосту лыжни не было. Тут можно не дышать друг другу в спину, а идти рядом, набирая силы для финишной прямой.

– Вот здесь я спас Иваниди! – показываю я Алисе место нашего прыжка с моста. – Он уже утонул, но я его поймал за волосы и вытащил вон туда, – киваю на левый берег Ишима.

Бениславская молчит. Руками крепко палки держит и так же крепко от снега отталкивается.

– Потом еще раз нырнул, – продолжаю я, – и сундук нащупал. Ручка на нем висела. Слышишь?

– Угу, – говорит Бениславская, не разжимая рта.

– Колчак когда уходил, золото в Ишиме затопил. Тот сундук – его. – Говорить как Алиса я не умею, пар валит изо рта, как у паровоза на полном ходу, и у меня все чаще перехватывает дыхание.

Рано или поздно Алиса сорвется и начнет возмущаться моим враньем. Но мне только этого и надо. Едва она собьется с ритма, я резко перейду на ее полосу и перегорожу дорогу к финишу. А там главное шире палками раскидывать, и никто уже не обгонит.

– Еле-еле я его на берег вытащил, – поворачиваю лицо к Алисе в надежде на ее крик возмущения, – тяжелый, зараза. А на сундуке замок висит. Вот такой. – Я оторвал обе палки от снега и размахнулся ими в стороны.

Алиса даже не взглянула на меня.

Пришлось пойти на хитрость. Немного ускорив шаг, я обогнал ее на корпус и резко развернулся. Алиса от неожиданности встала как вкопанная и, оперевшись на палки, посмотрела на меня.

– Иваниди нашел камень… – Я чуть согнулся от сдавившего грудь воздуха и замолчал.

– И что? – спросила она таким тоном, будто я ей рассказывал не про клад и Колчака, а про свои двойки по математике. – Ты, Муратов, думаешь, что мне больше делать нечего, чем реагировать на твое вранье и фантазии? Ври себе на здоровье. Мне до этого давно уже нет никакого дела. Дай дорогу!

Я от неожиданности опешил и выпрямился.

– Я не вру. Честно.

– Рада за тебя, – твердо сказала она, – твое дело, врать или не врать. Только твое. Хочешь – ври. Хочешь – не ври. Хочешь – спасай Иваниди. Хочешь – Колчака. О себе не забудь.

– А как же ты? – растерянно спросил я. – Я же донор. Если я буду врать, то ты того…

Алиса подняла правую руку и слегка отвела ее за спину.

– Если ты продолжишь стоять тут, то мы оба того. Давай на ходу.

Не дожидаясь моего согласия, она сделала шаг, и мне пришлось развернуться.

С полминуты мы катили молча. Я слышал, как скрипит снег под ногами наших лыж, как прокалывают наст острые пики, как с легким свистом выдыхает Алиса и как бурлит мое непонимание ситуации.

– Ты действительно веришь в то, что если не врешь, то я перестаю кусаться? – неожиданно спросила Алиса.

– Верю, – сознался я. – Дядя Толя сказал тогда в больнице. Я донор. Я вру – ты кусаешься. Я не вру – ты не кусаешься. Я думал…

Бениславская, заметив лестницу, сбавила ход и пропустила меня вперед:

– Ты первый спускайся. Вдруг на меня упадешь еще сзади.

Я проскочил на лестницу и стал спускаться. Вслед за мной шагала Алиса, чьи слова все больше и больше становились для меня непонятными.

– А что он должен был тебе сказать? Моя дочка тонко чувствует ложь?

– Как это – тонко?

– Вот видишь. Ты и сейчас ничего не понял, а тогда… Ты врун, Муратов. Если бы я всегда кусалась, когда ты врешь, то давно бы уже не училась в школе. Ты только мне перестал врать. Другим ты врал так же и даже больше. Ты сам уже давно не замечаешь, когда врешь, а когда говоришь правду.

– Так зачем же тогда меня дядя Толя к тебе приставил и обещал чуть что в больницу положить?

– Помнишь про жабу?

– Какую еще жабу? – Спустившись с лестницы, я повернулся к Алисе.

Она стояла чуть выше, и мне пришлось поднять голову, чтобы встретиться с ней глазами. Зрачки Алисы сужались и вновь расширялись. Словно две раскинутые паутинки, пытаясь поймать меня в свои сети, подбирали размер. Я отчетливо вспомнил, какую жабу имеет в виду Бениславская. В тот день, когда дядя Толя привел Алису и познакомил нас, у нее были точно такие же глаза. Алиса тогда укусила меня, и я хотел ударить ее в ответ. А жаба…

– Которую ты тростинкой надувал. Помнишь? Хотя как ты можешь помнить все свое вранье. Я тогда сказала, что у тебя два лица. Мне показалось, что ты говоришь правду, не фантазируешь. Но я точно знала, что ты жабу не надувал. Мне нужно было понять, какое твое настоящее лицо.

– И какое? – Я сглотнул слюну.

– К сожалению, то, что стоит сейчас передо мной… – задумчиво произнесла Алиса. – Муратов, скажу тебе честно. Я наизусть тебя выучила. Когда ты врешь, когда говоришь правду, чего боишься и что не любишь. Ты был интересен, и я пыталась тебя раскусить, а не укусить. Честно пыталась. Папа это заметил. Пристроил тебя возле меня. И пока я тебя изучала, я стала меньше реагировать на вранье. Знаешь что?

– Не знаю, – я растерянно стал чертить острием лыжной палки на снегу фашистскую свастику, – я думал, тебя спасаю. Помогаю. Зачем меня вообще тогда папа твой постоянно домой звал и давление мерил? А?

– Ты хороший человек. Но последнее, что нас с тобой держит, – это не твое вранье, а наш конкурс. Для меня это самое важное. Мы его должны выиграть. И потом мы уедем.

– Куда? – уже совсем поникшим голосом по инерции спросил я. – В Россию?

– В Америку я уезжаю, – сказала Алиса. – Главное – наш конкурс. Завтра ровно в одиннадцать часов во Дворце пионеров. Не подведи. Обещаешь?

– Обещаю, – ответил я.

Алиса, соскочив с лестницы, встала на лыжню и пошла к финишной изоленте.

Слез не было. Не было и разочарования. Была пустота, сквозь которую то и дело проскакивали лыжники, обгоняющие меня перед самым финишем. Я шел на своих коротких лыжах вдоль трассы и волочил за собой по снегу лыжные палки, думая, что по этой пустоте шагаю не я, а другой, какой-то лишний в этом мире Муратов, и он, этот Муратов, шагает так уже целую вечность, а пустота все не кончается и не кончается…

– С дороги! – раздался истошный голос позади Муратова, и кто-то ткнул его лыжной палкой. – Сшибу!

Пустоту изнутри разрывала Махметова. Она каким-то чудом дошла до финиша и обезумевшим танком неслась навстречу победе.

Я отошел левее, давая ей дорогу.

– Ничего страшного, – раздался еще один голос рядом со мной, – подумаешь, беда. Зато ты очень красиво шел. Я видела.

Настя Шеремеева оказалась по правую руку. Сквозь пустоту я ее сразу не заметил.

– Долго идешь? – спросил я.

– Недолго, – улыбнулась Шеремеева, – пересдать можно.

На финише стоял Булат Серикович и задумчиво смотрел на нас с Шеремеевой.

Сначала он что-то хотел нам сказать, затем передумал и, громко свистнув в свисток, закричал:

– В честь новогодних праздников всем пятерки!

Я обернулся к Шеремеевой, но ее уже не было рядом.

Глава 8

Все вернулось на свои места

– Вставай, сынок! Просыпайся!

– Я уже не сплю!

– Ты просил разбудить тебя.

– Мне нужно помочь дяде Науму с вещами, а потом – Светлане Ивановне.

– Ты успеешь на конкурс танцев?

– Успею!

– Сегодня у тебя трудный день!

– Очень, мама… Я справлюсь!

Мама гладит меня по голове, и я чувствую, какие у нее теплые руки.

Автобус везет нас по ночному городу. В предрассветной тьме искрят под инеем троллейбусные провода. Блестят мутным светом линзы светофоров. А со стороны железнодорожных путей мороз разносит по всей округе скрип вагонов. Белый дым из печных труб столбами уходит в небо, достигая декабрьских низких звезд. Я раскорябал на заиндевелом стекле небольшую дырочку и дышу на нее, пытаясь растопить окошко.

В салоне темно. Сквозь полумрак видны силуэты пассажиров в полушубках. Возле сидений стоят чемоданы и сумки. Первый шестичасовой рейс почти пустой. Мы едем на вокзал с дядей Наумом и бабой Олей. Остальные едут до хлебобулочного комбината – утренняя смена.

– Внучок, – оборачивается ко мне баба Оля. – Рюкзак точно взяли?

– Точно, – говорю я. – Сам нес.

– А где торба с колесиками? – испуганно спрашивает она.

– В ногах стоит, – успокаиваю ее я. – Держу, чтоб банки с вареньем не разбились.

– Что бы мы без тебя делали. Помог, спасибо! – благодарит меня баба Оля.

– Не за что, – отвечаю я и дальше дышу на окно.

Дядя Наум, уткнувшись в стекло лицом, молчит и что-то ищет во внутреннем кармане тулупа. Он снял мохеровый шарф и зачем-то накрыл им свои руки. Хлебобулочные работники, соскочив с мест, разом вышли на остановке. Дальше мы едем одни.

Дядя Наум купил билеты на день конкурса.

– Я четыре чемодана возьму. А ты два. Мама, сам понимаешь… – сказал дядя Наум.

– Понимаю, – согласился я.

Следом позвонила Светлана Ивановна. Она сначала спросила про конкурс.

– Ты готов? – строгим голосом сказала она. – У тебя с Бениславской выход в одиннадцать!

– Готов, – ответил я.

– Тогда… – Светлана Ивановна слегка прокашлялась, – поможешь? После конкурса надо на кладбище сходить. Иван Алексеевич просил помочь оградку поправить.

Голос Сталкера стал тихим и даже робким. Она словно извинялась передо мной, что просит помочь. Я не задумываясь согласился.

– Так получается, что все заняты. Соседи работают, – сбивчиво объяснила она. – В школе неудобно просить. А больше и некого… Придешь?

– Я помогу.

– Вот! – Голос Светланы Ивановны обрел былую твердость, будто нащупал жесткое основание, на котором уже не нужно ничего бояться. – Значит, после конкурса мы с Ва… Иваном Алексеевичем будем ждать тебя у калитки. Уроки сделал?

– Сделал, – сказал я и положил трубку.

Перед сном я обдумал план действий. Сначала отнесу сумки дяди Наума, затем побегу на конкурс. Автобус к шести. Успеем! Странно, конечно, что столько друзей у дяди Наума, а помочь он меня просит. С Тарковской вообще непонятно. Весь город ее знает. Все боятся и любят. А оградку – снова Муратов. Возможно, и вправду остальные все заняты. Одному мне, как всегда, нечего делать…

Ровно в шесть утра мы зашли в автобус и уже минут пять как тащимся по темным заснеженным улицам города. Баба Оля постоянно трогает чемоданы и пытается понять, где мы едем. Дядя Наум и я смотрим в окно – кроме снежной наледи, ничего не видно.

– ЗАГС! Есть на выход? – раздается голос водителя автобуса. – Все до вокзала?

– До вокзала, – отвечает за всех дядя Наум. – Других остановок уже нет.

Водитель все равно затормозил на остановке и открыл двери.

В автобус забежал кто-то в полушубке и нахлобученном на голову лисьем малахае. Он схватился за поручень и, заблокировав ногой дверь, ошалело закрутил головой по сторонам.

– Я с вами!

– Булатик, твою мать! – закричал водитель Кашин. – Я думал, человек какой. Давай быстрее! Первый рейс по смене иду.

Булатик убрал ногу, и двери с грохотом захлопнулись. Автобус тронулся и кое-как двинулся дальше, дергаясь так, словно на двигатель напала икота. Он то замирал, перехватывая воздух, то резко набирал скорость под маты и ругань водителя. Все схватились за поручни, чтоб не упасть. Наконец мотор автобуса окончательно заглох, и Кашин, взяв монтировку, вышел на улицу.

– Опоздаем! – Булатик сдвинул малахай на затылок и закрыл лицо руками. – Только чудо спасет нас.

В автобусе наступила тишина. Первым ее нарушил крик Кашина:

– Никто никуда не уедет, если с толкача не дадим!

– Надо помочь, – поднялся с сиденья дядя Наум. – Мама, сидите!

Мы с Булатиком тоже вышли из автобуса и уперлись плечами чуть выше бампера.

– Муратов, чудо только сможет помочь, – повторил Булатик.

– Толкай лучше, – сказал я и навалился на автобус.

Булатик тоже навалился, усиленно сопя и кряхтя.

– Под колеса подложить нужно. – Он сунул руку в карман полушубка и вытащил толстую линейку. – Давай ты!

– Сам чего?

– Я боюсь, – сознался Булатик. – Если колесо выскочит?..

– Я тоже боюсь.

Водитель Кашин, выглядывая в окно, размахивал рукой.

– И-и, взяли! – скомандовал он.

Дядя Наум прислонил рукав тулупа ко рту, словно захотел дунуть в рожок, и подмигнул мне.

– И-и, еще раз! – закричал водитель Кашин. – Еще чуть-чуть!..

Автобус никак не мог заползти на небольшую горку, то и дело скатываясь вниз. Дядя Наум залез чуть ли не под колесо и оттуда, задирая бампер вверх, толкал автобус вперед. Булатик, уперев ноги в снежный навал у бордюра, грудью ложился на автобус, выталкивая его на подъем.

– Не получится… Не получится без чуда! – причитал Булатик. – Эх…

Баба Оля вышла из автобуса и подошла к Булатику.

– Давай чудо, сынок.

Булатик посмотрел на нее и снова залепетал свое заклинание:

– Чудо нужно, чудо! Мы хотим чудо!

– Надо ехать, – тихо сказала баба Оля. – Хата не топлена, алоя не политая, да сена животинке кто даст? Соседи-то к Новому году в город уедут. Жаль, погибнет скотина с голоду. Подсоби, сынок!

Булатик прекратил причитать и закрутил своим малахаем по сторонам.

– Корова одна? – спросил он недоверчиво. – Кушать нечего?

– Скоро одна останется, – подтвердила баба Оля. – Домой пора. И так загостились тут.

– Еще поднажали! – не давая опомниться Булатику, скомандовал водитель Кашин, и мы из последних сил налегли еще раз. Булатик подскочил с правой стороны, закряхтел, вцепившись в автобус, словно краб клешнями.

С третьего толчка уставший пазик въехал на горку, прокатился под нашим напором метров пять и, вздрогнув пару раз, затарахтел.

– Быстрее по местам! – заорал водитель. – Пока снова толкать не пришлось. У дураков, говорят, силы немерено.

Дядя Наум занес ногу над ступенькой и обернулся. Сразу за ЗАГСом город уходил вниз, по склону расползались в разные стороны сотни частных домов и пятиэтажек. Город только начинал просыпаться, загораясь светом в окнах и фарами машин. Одно за другим окна вспыхивали в ночи, создавая причудливую световую гирлянду по всей округе.

– Кто еще из нас дурак, – задумчиво произнес дядя Наум, поднимаясь по ступенькам в салон.

До вокзала ехали без остановок. Водитель Кашин, боясь опять заглохнуть, пару раз проскочил на красный свет. Булатик допытывал бабу Олю про корову:

– Может, ее к нам? У нас сена много в степи.

– Да старая она, – смеялась баба Оля. – Как я прям.

– А может, ее на самолете?

– А? – не расслышала баба Оля. – Чего говоришь?

– На самолете к нам, раз старая, – убеждал ее Булатик.

– Тогда, поди, можно!

Автобус остановился перед самым вокзалом. Мы вытащили все сумки и чемоданы и поочередно отнесли их на перрон. Поезда еще не было. На перроне ходили такие же уезжающие, как и мы, да пара железнодорожников с флажками в руках.

Дядя Наум давал напутственное слово:

– Рае скажи…

– Что?

– Нет, ничего. Фае скажи…

– А ей что?

– Забудь.

Наконец на главный путь подали состав. Я помог затащить вещи в купе. Потрогал, горячий ли титан, обсмотрел все окна и проверил пломбу на стоп-кране.

– Ехать можно? – улыбнулся дядя Наум. – Давай прощаться.

Он обнял меня так сильно, что я почувствовал, как хрустят мои позвонки.

– До свидания! – еле слышно сказал я. – Только вы точно доберитесь до дома.

– Прощай, дружище! – похлопал меня по плечу дядя Наум, и я заметил слезы у него в глазах.

Плакали все, даже у меня предательски заблестели глаза. Но больше всех рыдал, конечно, Булатик. Он снял с головы малахай и, уткнувшись в него, выл так сильно, что пассажиры, курившие на перроне, решили, что это уже сигнал отхода поезда, и заскочили в тамбур.

Дядя Наум, усадив бабу Олю в купе, вышел покурить. Баба Оля смотрела на нас из вагона, раздвигая съезжающие по веревке занавески. В какой-то момент она забеспокоилась и встала, размахивая руками, как будто что-то случилось. Дядя Наум закурил вторую сигарету. Баба Оля выбралась обратно через полуприкрытую дверь в тамбур и, держась за ручку двери, стала смотреть на сына. Тот сначала отвел глаза в сторону, затем решительно подошел к поручням и сказал:

– Мама, я не могу ехать. Я тут останусь.

– Только не пей, сынок. – Баба Оля наклонилась и обняла голову дяди Наума.

– Не буду!

– Обещаешь?

– Я не вру, мама, – сказал дядя Наум и погладил ее руки. – Садитесь уже в купе.

Баба Оля, смахнув слезу, прошла в вагон.

Поезд тронулся, и я стал махать рукой на прощание. Сначала мимо меня проехали какие-то задумчивые люди, затем промелькнул упертый в стекло лоб пацана, следом показался цветастый платок бабы Оли. В следующих окнах были уже незнакомые мне лица: старые и молодые, веселые и грустные, женщины и мужчины, старики и дети. Поезд набирал скорость, двигаясь все быстрее и быстрее, и лиц было уже не разобрать. Как старые фотокарточки, летели они друг за другом по ветру, высыпаясь из общего когда-то альбома. Стертые да смазанные картинки одна за одной превращались в ленту фотопленки, раскручивающуюся от сигнального флажка проводника последнего вагона. Проводник махнул мне напоследок желтым флагом и захлопнул дверь.

Поезд вышел со станции, предупреждая кого-то об этом протяжным мощным гудком. Перрон вмиг опустел. Булатик стоял, поеживаясь на ветру, махая уже непонятно кому. Рабочий в сигнальном жилете взял метлу и стал сгребать снег, лежащий вдоль платформы. Я взглянул на часы.

– Семь только.

– Сейчас еще один будет, – сказал Булатик, – его тоже проводить надо. Я каждый день провожаю.

– Зачем? – Я тоже поежился от налетевшего холодного ветра. – Знакомые?

– Всех знаю, – ответил Булатик. – И меня все знают.

– Вовнутрь, а то замерзнем! – скомандовал дядя Наум, вытирая глаза. – Или менты заберут.

Булатик сокрушенно помотал головой. Он театрально вскинул руки к груди:

– Вы идите, а я тут буду. Людей провожать нужно. Чтобы память осталась.

– Ну как хочешь. – Дядя Наум достал из рукава пустую бутылку водки и бросил ее в урну. – Муратов, за мной! Пирожки куплю с ливером.

Мы оставили Булатика на перроне. Он одиноко стоял под железнодорожным семафором и тер одну об другую ладони. Под фонарными линзами расплывался пар, обдавая Булатика розовым отсветом.

– Все равно уедут, – открывая вокзальную дверь, сам себе сказал дядя Наум, – никакой сумасшедший их не задержит.

Внутри было тепло. Рядами, от окна к центру зала, стояли спаренные сиденья. В дальнем углу у касс спала буфетчица, уткнувшись белым чепчиком в сгиб локтя.

– Проснется – чаю и пирожков купим, – сказал дядя Наум и положил на спинку сиденья свой малахай. – Садись! Пока погреемся. – Он чуть склонился набок, укладывая голову на малахай. – Муратов, тоже ложи. Мягкий! Я тебя толкну… А давай в Антарктиду со мной поедешь? Новая жизнь начинается, и лучше начать ее на самой кромке ледяной глыбы, бок о бок с пингвинами.

– Не могу, – присаживаясь на сиденье, ответил я. – В школу ты за меня ходить будешь?

Дядя Наум хмыкнул.

– Там и без меня, наверное, весело.

– Весело, – я зевнул в кулак, – обхохочешься. Конкурсы, танцы, лыжи!..

– Знаю. Физрук, правда, из меня не вышел. Может быть, свою школу открою. Спортивную. Будешь у меня первым учеником.

– Не буду. – Я снова зевнул и наклонил голову к малахаю. – Ты бабе Оле наврал и мне наврешь. Водку свою в жизнь не бросишь. Чего ты врешь всем постоянно? Ты же взрослый человек.

Дядя Наум внимательно посмотрел на меня и сказал:

– А корову она самолетом вышлет. Моя мама раз обещает, то сделает.

– Вышлет, конечно, – согласился я, закрывая глаза. – Корове, наверное, билета три надо.

– Зачем ей три? Она в грузовом отсеке поедет.

– Замерзнет…

– Точно…

– А надо тепло. Тепло все любят, и…

У мамы очень теплые руки. Теплее их, наверное, нет ничего на свете. Я все утро мерз в автобусе, на перроне, на вокзале и, как только мама погладила меня по голове, сразу же согрелся. Мама говорит:

– Ты точно успеешь на свой конкурс?

– Точно, мама. Погладь еще меня.

– Но тебе уже надо ехать.

– Я успею! Я не вру, мама…

– Знаю, сынок… знаю. Ты все успеешь! Ты молодец! Но надо вставать.

– Но там холодно. Дай еще чуть-чуть согреюсь.

– Не дам! Вставай давай!

Я приоткрываю глаза и смотрю на маму. Сквозь яркие солнечные лучи ее лицо все ближе и ближе наклоняется ко мне.

– Вставай, я тебе говорю. И ты тоже вставай. Спать на вокзале нельзя!

– Мама, это не ты! Кто ты?

– Дежурная по вокзалу. Вставайте оба, пока я вас в милицию не сдала!

Тетка в синем пальто и с кокардой на меховой шапке наклонилась над нами и тормошит меня за плечо, поднимая с сиденья.

– Наум. И ты… Муратов вроде. Вы чего разлеглись? Уже десять. Вам спать негде? А ну живо домой!

– Десять, – потягиваясь, зевает дядя Наум. – До обеда еще долго…

– Десять! – Я в ужасе подлетаю с сиденья. – А конкурс?

Водитель Кашин не едет, а ползет по городу. Мимо нас бегут пешеходы, летят машины, пролетают троллейбусы – а наш автобус ползет!

– И так будет всегда! – возмущенно говорит Кашин. – Всегда, если на этом автобусе не поменяют тормоза.

Не выдержав, я выскочил из автобуса. Рядом со мной бежит дядя Наум, на ходу размахивая своим малахаем.

– Эге-гей! – орет он прохожим. – Разойдись! Танцоры диско спешат!

– Вылитые Митхун и Чакраборти, – сообщают нам прохожие. – Не поскользнитесь!

– Улю-ля-я!.. – завывает дядя Наум. – Расступись! Барышников опаздывает!

– Маленьких лебедей давай! – кричат нам со всех сторон. – А мы посмотрим!

Я бегу, и в мыслях крутится одно и то же: «Если опоздаю, то подведу Алису. Подведу школу. Подведу всех. Всех и каждого, кому обещал. Бениславская вчера сказала, что я ей неинтересен, она думает, что я врун и меня не исправить. А я не вру! Я другой! Я должен ей это доказать. Пусть уезжает в свою Америку или куда там она хочет. Не это главное. Кусает она или раскусывает людей, тоже неважно. Важно другое, доказать ей, что она ошибается».

– Ару-арх! С дороги! Зашибем!.. – орет дядя Наум.

Возле Дворца пионеров было много народу. Вперемежку с родителями стояли дети, держа в руках плакаты с номерами школ. Дворник сметал от центрального входа ошметки грязного снега. Вахтерша с повязанной на животе шалью дежурила у проходной.

– Ну куда, куда? – Она перегородила мне дорогу. – Отдышись сначала. Весь мокрый!

Я наклонился, уперев ладони в колени, и учащенно дышал. «Не может быть! Опоздал? Как же так! Самое главное – и не успел. Обещал маме, Алисе, школе – и не успел».

– Может, еще… – Я взглянул на вахтершу, судорожно хватая воздух ртом. – Что-то…

– Да что? – воскликнула она удивленно. – Куда ты, заполошный?

– Мадам, – встрял в разговор дядя Наум, – перед вами будущая звезда больших и малых! Дайте дорогу. Или вы теперь являетесь цензурным органом?

– Органом? – удивленно произнесла вахтерша. – Ноги нормально отбейте и заходите.

Я быстро почистил ноги об решетку у двери и зашел внутрь. Холл заливал яркий свет громадной люстры, висевшей в самом центре потолка. Люстра переливалась сотнями хрусталиков, и под бликами огней казалось, что конкурс должен вот-вот начаться и я, наоборот, не опоздал, а пришел самым первым, чтобы включить все приборы и настроить аппаратуру. Еще немного, и через парадный вход зайдут люди: папы и мамы, дедушки и бабушки, танцоры и болельщики. Войдет весь наш город, все те, кому этот праздник важен и нужен. И мне, как самому первому, остается только включить музыку и объявить танец: «А теперь ламбада!»

– Ламбада!

В актовом зале раздалась музыка, и из открытой двери показался мужчина в обтягивающем тренировочном костюме; за ним, держа руки у него на поясе, двигалась женщина в ярком зеленом трико, за женщиной – еще одна женщина, тоже державшаяся за чужую талию. Длинная цепочка дрыгающихся людей, как пьяная гусеница, все вылезала и вылезала из актового зала. Танцоры, свернувшись в круг, заползли под люстру и стали тереться друг об друга в такт музыке, размахивая при этом ногами в разные стороны.

– Тренировка началась, – сказала вахтерша, – на коммерческой основе. А конкурс отменили. В раздевалке все ваши танцоры сидят. А тут… вот! – Вахтерша ткнула пальцем в хоровод. – Лампада!

Развернувшись, я пошел в раздевалку. Дядя Наум юркнул в буфет, радостно выкрикивая с порога:

– Айгулька, а я как раз к тебе!

В раздевалке стоял ор. Кричали все. Алиев прыгал по скамейке, пытаясь рукой достать до лампочки. Махметова кого-то била туфлей по голове и тоже орала. В дальнем углу я увидел Алису. Бледно-розовое танцевальное платье, пышный бант, белые чешки – Алиса сидела возле шкафчика и комкала в руках широкую ленточку.

– Алиса, – шепотом произнес я, – я не опоздал. Как и обещал. Задержался на вокзале. Ты же знаешь дядю Наума, я провожал его.

– Знаю. Так у тебя было ответственное задание. Конечно, ты мог задержаться.

– Да-да, конечно, ответственное. Я же ответственный.

Она посмотрела на меня, словно ждала эти слова, и вытерла слезы.

– Ты плачешь? – удивился я, впервые видя, как она плачет.

– Мне больно. – Она вздохнула и встала со скамьи. – Я думала, ты не придешь.

– А конкурс? Мы же готовились. – Я старательно подбирал слова. – Как же так…

– Да черт с этим конкурсом, – улыбнулась Алиса. – Ты впервые в жизни сдержал слово и не соврал. Может, в буфет? Там, говорят, тульские пряники с джемом. Идем?

Я взял Алису за руку, и мы вышли из раздевалки. Зал был залит солнцем. Квадратики мозаики пылали лазурным светом, образуя дорожку из мелкой ряби. Мы с Алисой шагали по ней как по воде, и нам в спину эхом звучала музыка из конкурсного танца. Я наклонился вперед, приглашая ее на танец, и мы закружились легко, воздушно, едва касаясь носочками пола.

Та-та-та… Та-та-та-та…

Мир на мгновение застыл, превратившись в одно большое море – голубое-голубое, над которым ярко и высоко светил оранжевый солнечный круг. Я закрыл глаза и почувствовал, как под солнечным светом бьются два сердца, пульсируя под водой в одном такте.

Та-та-та… Та-та-та…

– Муратов! Конкурс на следующую неделю перенесли! – раздался крик, и мир сразу разбился, превратившись в обшарпанный, усыпанный осколками мозаики пол. Вновь заорала ламбада, и танцоры паровозиком двинулись по центральному кругу зала.

Алиса отпустила мои руки и ошарашенно посмотрела на дядю Наума. Тот кивнул ей, завернув на шее шарф.

– Ты же говорил, его провожал. – Не мигая, Алиса уставилась на меня. – Ты мне соврал. Зачем?

Не дожидаясь ответа, она побежала к раздевалке. Я кинулся за ней вдогонку. У шкафчика схватил ее за руки и прижал к себе.

– Укушу, если не отпустишь, – сухо произнесла она. – И папе скажу. Понял? Больше ко мне ни на шаг.

– Да он сам не уехал. Я объясню. Постой.

Она накинула куртку и вышла из раздевалки. Алиев с Махметовой разом покрутили пальцами у виска.

На улице Алисы уже не было. Я прошелся вокруг Дворца пионеров и увидел на крыльце шатающегося дядю Наума.

– Бабы, они такие. Ты с ними осторожней, – забормотал он. – Такое придумать могут. Закачаешься. Нервные всегда еще. Так что, брат… Домой пойду. Спать!

– Доведу до дома.

Подставив плечо, я ухватил дядю Наума за пояс, и мы вместе, как сиамские близнецы, поковыляли домой. У подъезда меня уже ждали Сталкер с Иваном Алексеевичем. Дядя Наум подмигнул им и зачем-то спросил:

– Перед ребятами не стыдно? Они же готовились. Эх, вы…

До кладбища мы добрались на машине. Иван Алексеевич крутил руль, показывая и рассказывая мне, как нужно водить при гололеде. Мы доехали, вышли у центральных ворот и, петляя по тропинке, добрались до могилки возле рябинового куста. Иван Алексеевич откопал в снегу лопату с коротким черенком и протянул ее мне:

– Там надо поддеть за ножку. Примерзла. Щель узкая, я сам не пролезу.

Оградка была зажата между кустом и кирпичной стеной. Я протиснулся вдоль нее и оказался у дальнего угла. Воткнув лопату под снег, надавил ногой на штык. Лед треснул. Напуганная скрипом стая ворон взлетела в небо и закружила над нами. Я еще раз надавил на лопату, приподнимая угол оградки.

– А теперь с той стороны, на меня. – Иван Алексеевич сдвинул железную оградку. – Муратов, левее давай. Ага… Еще… Светочка, так пойдет? Вроде ровно.

– Пойдет. – Светлана Ивановна поднесла ладонь к переносице. – Теперь на месте.

Я протиснулся через щель обратно и встал рядом с ними. Сталкер протянула мне две искусственные гвоздики:

– Артемка тут наш. Ты его видел на фото.

Я вспомнил фотографию у них дома: молодая Светлана Ивановна и Иван Алексеевич стоят с мальчиком. Так вот, значит, кто это был. Это их сын…

Открыв железную калитку, я осторожно прошелся вдоль могилки, очистил снег с плиты и положил на нее гвоздики. Выпрямившись, я задумался на секунду и сделал то, что уже давно разрешили не делать – отсалютовал по-пионерски, потом повернулся к Сталкеру.

Светлана Ивановна посмотрела на меня, набрала в ладонь пригоршню снега и вытерла им свое лицо.

– Никуда я не поеду, Ваня. Никуда…

Вороны, покружив в воздухе, сели на рябиновый куст, сбив с него зимнюю шапку. Снежинки завертелись над оградкой и, падая на красные лепестки гвоздики, таяли, словно исполнив свое настоящее предназначение в последнем танце.

Та-та-та… Та-та-та…

Примечания

1

Сынок (тат.).

2

Кошмар! (каз.)

3

Спаси Аллах! (араб.)

4

От каз. кесе – «небольшая пиала».

5

Спаси Аллах! (каз.)

6

Цитируется перевод Р. Облонской.

7

Мясной бульон (каз.).

8

Иди ко мне! Слышишь? (цыг.)

9

Казы – колбаса из конины (каз.). Карта – национальный деликатес из конских кишок, вывернутых жиром внутрь (каз.).

10

Соус к бешбармаку, бульон с тонко нарезанным луком и черным либо красным перцем (каз.).

11

Большое расширяющееся кверху блюдо для подачи бешбармака (каз.).

12

Саркыт – гостинцы, которые раздают после окончания застолья у казахов.

Content

Тимур Нигматуллин
Я не вру, мама…

Часть первая

Глава 1 Первым врать нельзя

Глава 2 Уроки татарского

Глава 3 Фетровые облака

Глава 4 Донор

Глава 5 Шахматы

Глава 6 Первый

Глава 7 Сказки

Глава 8 Война

Глава 9 Раненый еж

Глава 10 Манка на приманку

Глава 11 Мама, не плачь!

Глава 12 Приетини

Глава 13 Сталкер

Глава 14 Дикоображный еж

Глава 15 Диаволы

Глава 16 «Комарово»

Часть вторая

Глава 1 Прямая речь

Глава 2 Булатик

Глава 3 Окна

Глава 4 Дядя Наум

Глава 5 Родина

Глава 6 Письмо

Глава 7 Лыжня

Глава 8 Все вернулось на свои места

Примечания