Юля Тихая

Долгая ночь

© Тихая Ю., 2024

© MORO.san, иллюстрация на обложку, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

Издательство АЗБУКА®

* * *

I

Что этот Арден – не нашего полета птичка, стало ясно сразу.

Он появился во вторник, весь такой нарядный, в брюках со стрелками и полосатой рубашке. На дворе давно стоял ноябрь, занятия третьего года больше месяца как начались, мы прошли герундий и имперфект, – а этот явился, будто бы так и надо.

Просто зашел, представился и сел.

«Красавчик», – нарочито громко прошептала мне Ливи.

Пришелец повел ухом, обернулся, безошибочно нашел нас взглядом и улыбнулся эдак… многообещающе.

Ну, что сказать – и правда ничего. Высокий, складный, загорелый. Темные с рыжиной волосы собраны в ухоженную косу с вплетенными цветными нитками, а линия ото лба до кончика носа такая прямая, что хоть сейчас в палату мер и весов.

Молодой – чуть постарше ребят из высшей школы. Наверное, из студентов выгнали, а служить не хочется, вот и устроился на вечерку.

Арден разглядывал нас с Ливи, класс разглядывал Ардена. Не знаю, о чем думал он, а я примеряла на него зверей согласно общей классификации.

На грызуна совсем не похож. На птицу – тоже не слишком, эти обычно и в человеческой форме легкие, субтильные, а Арден не сказать чтобы шкаф, но плечи у него убедительные. Может, олень? Да, пожалуй, олень бы ему подошел.

В общем, Арден мне не понравился.

Зато преподавательница пришла от него в восторг.

Не знаю, кто его учил раньше, но задачки по спряжению он щелкал как орешки, даже не задумываясь. Пока я пыхтела с таблицами, выискивая нужный тип, он уже выписывал все формы столбиком и следил за другими слушателями со скучающим видом. На творческих заданиях, пока лучшие из лучших, скрипя, справлялись со штуками типа «чтобы плохое ушло и пришло туда», Арден выдавал какую-то заумную ерунду вроде «чтобы корень горя был вырван окончательно и безболезненно, а все его тело обратилось в молчаливый прах, кроме одного семени, и это семя нашло сердце своего создателя и там проросло» – все это в восьми лаконичных знаках, вычерченных с каллиграфической точностью.

В общем, в тот вторник класс почувствовал, как далеко ему до мастерства. Ливи восхитилась, а я, наоборот, приуныла.

Четверг, правда, восстановил статус-кво и макнул Арденово самомнение в суровый бассейн механики сплошных сред, а затем там же и придавил алтарной плитой ритуалистики.

Потом я перестала следить за его успехами. Оно мне разве надо? Достаточно и того, что Ливи при любом удобном случае принималась хлопать ресницами, пытаясь казаться глупее, чем она есть. Так себе брачные ритуалы, если подумать.

В общем, да – Арден мне не понравился.

А еще – я его не узнала.

* * *

Вечерняя школа при университете Амриса Нгье готовила артефакторов, аптекарей и «специалистов широкого профиля» (или, по-другому, неучей, неспособных справиться с программой специализации). Занятия проводились либо поздно вечером, либо совсем рано утром; добрых две трети материала нам и вовсе оставляли на самостоятельное изучение.

Удовольствие это – ниже среднего, но зато уже через пять-шесть лет можно было получить диплом.

Контингент здесь разношерстный. Денире, например, хорошо за шестьдесят: в ее молодости женщины учились либо в столице, либо на повитух, и вот сейчас, донянчив внуков, она записалась на вечерние курсы реализовывать детскую мечту. Калау-Бьёрли давно состоялся как артефактор, но документы имел колдовские и из-за того не мог брать госзаказы; на занятиях он отчаянно скучал, но посещал все исправно, как положено. А Морет вполне мог бы быть обычным институтским студентом, если бы шесть дней в неделю не батрачил в мастерской.

Я тоже, наверное, чего-нибудь могла бы. Если бы да кабы.

Но что толку думать о разных «если», когда уже случилось все, что случилось, когда все уже сложилось вот так, и я приняла добрый десяток решений, которые нельзя теперь отменить?

Иногда – в основном ветреными вечерами, когда на подоконник гостевого дома надувало маленький сугроб, а простыни хрустели от мороза, – я подолгу сидела, вглядываясь то в огни ламп, то в неровное сияние своего артефакта, и представляла себе ту, другую жизнь. И картинки получались по большей части красивые, и пахли они гретым домашним вином и маминым марципаном, но грустно почему-то не было, и сожалений не было тоже.

Что толку, – качал головой кто-то внутри меня, – что толку думать об этом, Кесса? Это время прошло; эти ворота закрылись; этот путь давно заметен снегом. Ты ушла другой дорогой, ты ушла далеко, и другая дорога привела тебя в другие места – так разве здесь есть чему удивляться? Ты лучше других знаешь, что есть вещи несовместимые: что, как ни крути, не связать в одну жизнь мечту об артефакторике и семейный очаг, дальнюю дорогу и родительский дом, твою свободу и тот марципан. Не бывает, чтобы рядом – закованная в лед река и пляс стрекоз над летним лугом; ты выбираешь что-то одно, а что-то другое остается туманным маревом несбывшегося.

Ты уже выбрала, Кесса. Это теперь – твоя дорога; вот и иди, и не ной уж, пожалуйста, будь так добра.

Я и не ныла. Ну, разве что иногда.

По правде говоря, я прижилась здесь – в бойком приграничном Огице, где на виляющих вверх-вниз кривых улочках, среди оранжевых крыш и многочисленных лестниц причудливо смешались дети Луны, колдуны и двоедушники. Формально Огиц подчинялся Кланам и молился Полуночи, но до Клановых земель отсюда можно было добраться только рекой, а на север, в горы, уходила железная дорога – и оттого получалось, что и горы были как будто немного ближе.

Здесь – я даже начала говорить «дома» – у меня была плохо протапливаемая комнатка, место в мастерской, учеба в вечерней школе, друзья и даже кое-какие перспективы. Хорошая дорога, гладкая, и просматривается до самого горизонта.

В школе я, правда, близко сошлась только с Ливи: состав слушателей был довольно своеобразный, и все держались подчеркнуто нейтрально.

Тем страннее было то, что уже в пятницу Арден подсел за наш с Ливи ряд и протянул мне руку:

– Арден.

Я неловко пожала его ладонь:

– Кесса.

Руки у него – не артефактора. Тонкие чуткие пальцы без единого шрама от застарелых ожогов, вытатуированные на фалангах знаки, уходящие выше, на запястья и под рукава… Что ты здесь делаешь, заклинатель?

– Красивая штука, – кивнул на мою парту Арден. – Штормгласс?

– Только в основе. – Я показала кончиком паяльника на крошечную колбу в нижней части артефакта. – Это для двойного контроля. Так-то он на словах, вот здесь и здесь…

Про свой курсовой проект я могла говорить бесконечно: это была давняя задумка, и в рамках вечерней школы у меня наконец были и оборудование, и материалы, и даже время. На пластину я планировала вывести прогноз осадков на ближайшие три дня; определенные успехи уже имелись, но хвастаться пока было нечем.

– Это тестовый образец, – спохватилась я.

Пластина показывала три снежинки на делении «сейчас». Город стоял голый, небо было пустое, воздух утром пах осенней простудой. Вот уже несколько дней подмораживало, но снег – пока – не начался.

– Еще не откалиброван, – окончательно смутившись, добавила я.

– Очень крутая идея. – Кажется, Ардену тоже было неловко. – Ты молодец, Кесса.

Я пожала плечами и придвинула к себе справочник.

Тишину разбивали только треск электрических ламп, негромкие разговоры и сонное сопение преподавателя. Почти весь класс занимался своими проектами. В основном в вечернюю школу идут люди, уже знакомые с профессией изнутри: бывшие студенты, чьи-то подмастерья и самоучки, – и практики превращаются во вполне приятное и продуктивное общение с коллегами.

Арден ваял простенький оберег от сглаза по сборнику упражнений, и нельзя было сказать, чтобы у него хорошо получалось.

– Возьми кисть потолще, – посоветовала я, глядя, как он мучается с клеем.

Порывшись среди своих инструментов, я выбрала кисть с жесткой щетиной и протянула ему. Арден посмотрел на нее, затем на меня, а потом аккуратно взял меня за руку, поднес ее к лицу – и понюхал!

Рыбы его сожри!

Я резко выдернула ладонь.

– Ты больной?!

– Может ты не в курсе, хамло, – Ливи аж привстала, чтобы просверлить его гневным взглядом, – но здесь приличные люди так не делают!

Мастер Кеппмар оторвался от газеты и кашлянул. Ливи, пыхтя, как болотный дух, села. Я картинно отодвинулась вместе со стулом.

Арден смотрел… странно, глазами смертельно больного, которому вдруг сказали, что не лихорадка у него вовсе, а обычный насморк. Потом он моргнул, и это выражение стерлось с его лица.

– Твой артефакт торопится, – сказал он ровно, – снег будет только вечером. Замени ро на тиу. И могу я все же одолжить?..

Я положила кисть на стол между нами, продолжая сверлить его взглядом.

– Спасибо, – кивнул он мне, будто так и надо. – Извини, Кесса. Я не имел в виду ничего такого.

Это прозвучало ужасно знакомо.

Но мало ли в мире двоедушников с хрипловатыми голосами, в которых слышатся шепот леса и смутная вина?

И я, выбросив из головы всякие глупости, шумно сгрузила на стол между нами внешнюю крышку артефакта. Ро, говоришь, на тиу; торопится ли, или ошибается, или просто не то в нем и не там… Однажды мои прогнозы начнут наконец сбываться, это я знаю точно. А до остального мне нет никакого дела.

II

Сначала я слышу запах.

Он забивается в нос, щекочет небо, ввинчивается в позвоночник. Внутри все гудит; кишки комкаются в узел; сердце колотится, его стуком можно глушить рыбу; голову дурманит, будто мне снова девять и отец налил за праздничным столом стопку водки.

Потом я их вижу – взбитый в пену снег, горящие глаза, острые морды. Зубы. Когти. Зубы.

Зубы.

Желтоватые. Влажные.

Вываленные языки. Розоватые десны. Капля слюны.

Зубы.

Что-то подскакивает внутри. Я пячусь. Кровь застит глаза.

Я маленькая, я такая маленькая, что один этот зуб больше моего уха. Мои когти им – комариный укус; я сама им – смешная игрушка, меня можно швырнуть одним ударом лапы, как мяч, меня можно трепать, рвать, драть, и светлый мех смешается с осколками костей и кашей из крови и требухи.

Я разворачиваюсь и бегу.

Изо рта – пар, белый-белый, густой, как можжевеловый дым. Солнце слепит. Снег раскален, снег жалит лицо, я тону в нем, тону, и с каждым прыжком все труднее выдернуть себя из пучины.

Если я остановлюсь, я ухну в него с головой. И тогда за мной придут они. Они все ближе; они совсем рядом; я слышу их запахи, я чую азарт и адреналин, и их желание догнать, поймать, присвоить стучит у меня в ушах. Я скачу зигзагами, как подстреленный заяц, я несусь, и деревья все ближе.

Ныряю в подлесок, оборачиваюсь и понимаю: да им все равно. Они проламывают заснеженные кусты, как бумагу, и я как-то вдруг сразу верю: нет здесь такого дерева, которое они не смогли бы покорить.

Прятаться негде. Бежать некуда, но я бегу. Пусть я куплю лишь полминутки времени, но это значит – еще целых тридцать секунд до того, как зубы распорют мое брюхо.

Несусь на шум. Впереди – гомон бурной реки, перемалывающей обломки льдин; позади – грохот чужого дыхания.

Вот один из них останавливается, закидывает голову и воет, и у меня все стынет внутри.

Они найдут меня здесь. Они совсем близко, и когда они догонят – когда зубы сомкнутся у меня на шее – все закончится.

Моя смерть гонит меня к реке, и река в этот сезон тоже дышит смертью.

Я не знаю, умею ли я плавать.

Я вся, кажется, состою из этого запаха – чужого, пронзительного, свернувшегося в горле ядовитой змеей.

Это запах борщевика. Это запах волчьего лыка. Это запах родового проклятия, мха на кладбищенских арках, манка над болотным бочагом, свечей во славу Полуночи.

Это запах смерти.

Я смотрю в ее глаза – и прыгаю. Вода заливается в панически распахнутую пасть, и льдины с треском сталкиваются над головой.

* * *

Я проснулась и села.

Вдох – выдох – и колотящееся сердце, успокаиваясь, признает: это все давно неправда, это все прошло и осталось далеко позади.

Ты выплыла, Кесса. Ты справилась, и ты нашла другую дорогу, где больше ничем не пахнет.

Я потянулась к часам: довольно рано, но ложиться снова нет уже смысла. Отбросила одеяло, села, и холод вцепился в голые колени; умылась, почистила зубы и сжевала сваренное с вечера яйцо.

Рыбы сожри этого Ардена. Должно быть, он совсем недавно в Огице и еще не привык, что какие-то вещи, естественные на центральных территориях, здесь считаются ужасным хамством (спасибо за это всем богам сразу).

Это в Кланах при знакомстве можно и обниматься, и целовать руки, и зарываться носом в волосы: двоедушнику дай волю, и он обнюхает тебя с ног до головы, уделив особое внимание промежности. Как же можно иначе, когда и зверь, и тело требуют подробностей и близости! Запахом размечена твоя дорога, в запахе сказано, где ты есть и куда идешь – и он скажет много больше имени, титулов и любых других слов.

Другое дело – дети Луны, сотканные из света. Понюхай такого, и будешь проклят до конца своих дней. И хотя все они чем-нибудь да пахнут, сами лунные убеждены, что они – лишь искры разума, капсула «я», а телесность вторична и дана во бремя и испытание. Пока двоедушники охотно примеряют друг на друга клички, лунные берегут свои девять имен, а искры с их крыльев обнажают реальность.

Хотя кто бы говорил о реальности, если ее, конечно же, нет, как нет ничего верного, ничего однозначного, ничего настоящего? Всякий колдун знает, что он – лишь натянутая нить родовой крови между «тогда» и «потом», и нет разницы, где быть и кем – важно лишь быть в нужное время.

Город Огиц вырос при университете, а Амрис Нгье страстно верил, что все мы равны; ходят слухи, что сам он был рожден колдуном, но однажды отказался от Тьмы и стал поклоняться Луне. Все это, конечно, байки, но с самого основания здесь не принято излишне выпячивать свою природу. Двоедушники не оборачиваются в людных местах, не обнюхивают каждого встречного и не метят заборы; дети Луны не ходят голые, не бросают тела пустыми и не летают над городом; колдуны не пускают кровь на улице, молчат об увиденном завтра и не ходят в чужие сны.

Амрис Нгье верил, что таково оно – общество будущего и что сознание властвует над сутью. Примерно за это его, говорят, и утопили, а потом разорвали на пятнадцать частей, и каждую из частей сожгли, пепел смешали с глиной, из глины налепили человечков, а человечков закопали в разных концах Земель.

Ничего удивительного, что он плохо кончил. Но если бы он попал сегодня в Огиц, он был бы, пожалуй, немного горд.

Я обожала Огиц, и именно здесь мне наконец почти перестали сниться кошмары. И не снились бы еще много лет, может быть, даже никогда, если бы одному пижонистому хаму не пришло в голову меня понюхать.

Сам он, кстати, – я призадумалась – ничего так пах, нормально. Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. Пожалуй, если бы я была не я, не здесь, не сейчас – я бы не отказалась понюхать его… повнимательнее.

Этой мысли я усмехнулась криво. Хамло ли он там и насколько, я знаю свою дорогу безо всяких запахов.

Я уронила лицо в холодную воду. Поморгала, вымывая из себя сон и глупые мысли, и привычно запустила руку под рубаху.

Он был там – я никогда с ним не расставалась. Толстый медный круг, покрытый мелкой вязью слов; немного вплавленного метеоритного железа, осколки гагата, пыль с аместистовой друзы, мелкие камни в инкрустации; крошечная деревянная бусина, натертая маслами; заточенная в стекло горошина ртути. Я проколола булавкой подушечку пальца, и тягучая капля крови пробежала по выцарапанным знакам.

Я гладила грани артефакта, а губы шептали сами собой заученные слова, – они давно слились в моей голове в один длинный-длинный знак, в котором совсем потерялись и глагольные формы, и падежи.

Мир вокруг меня дернулся – и застыл: привычный, плоский, бледный. Зверь накрыл нос хвостом и, убаюканный тенями, затих.

С каждым разом получалось все проще и проще.

Наверное, однажды зверь уснет так глубоко, что уже не сможет проснуться. Что ж, если такова цена – Полуночь знает: я готова.

* * *

Что бы я ни говорила себе поутру про мужские запахи и обнюхивание, Арден об этом не знал и вечером снова обнаружился на нашем с Ливи ряду.

Я была вымотана длинным днем в мастерской и занудным клиентом: дядечке поделочный изумруд был все недостаточно изумрудным, он перебирал камни почти полтора часа, причитая и жалуясь, и только громадным усилием воли я заставила себя не подсунуть ему вместо камня граненую стекляшку. По субботам нам читали дисциплины специализации, и обычно я с огромным удовольствием проводила часы в мире чудесных артефактов, но сегодня почти жалела, что вообще когда-то задумалась об образовании.

Арден был омерзительно свеж, надел свободные брюки с ярко-красными кожаными подтяжками и излучал доброжелательность.

И пах, да. Лесом, заклинаниями и далее по тексту.

– Кесса, – сказал он, белозубо улыбаясь, – извини за вчерашнее. Я только неделю в Огице.

Я пожала плечами:

– Проехали.

– Погуляешь со мной завтра?

Я заморгала. Ливи ненавязчиво обошла нас широким кругом, встала позади Ардена и отчаянно мне закивала: мол, соглашайся, тетеря, такой красавчик, я же говорила.

– М-м-м, – неопределенно сказала я.

– С меня пунш, – соблазнял Арден.

Ливи страшно завращала глазами и пыталась показывать что-то жестами: больше всего было похоже, что она грозилась открутить мне шею, если я откажусь.

– Ладно, – сдалась я. – В полдень у башни с часами.

Арден расцвел, как будто я согласилась не на пунш, а на некромантский ритуал и взять всю вину на себя.

Медный круг оттягивал шею. Зверь в тенях дернул ухом. Арден улыбнулся, а я почему-то вдруг разозлилась, – но тут в кабинет зашел преподаватель, вокруг зашуршало, захлопали тетради, и виды отражателей оказались для меня во много раз интереснее любой потенциальной личной жизни.

III

Конечно же, я передумала почти сразу.

Конечно же, Ливи разболтала о «свидании» («прогулке», шипела я, отстаивая терминологическую корректность) девчонкам, и утром воскресенья они вломились в квартиру, когда я еще не успела придумать каких-нибудь убедительных аргументов никуда не идти.

– Однотонное белье, – наставляла Ливи.

– Шерстяные подштанники, – вторила ей Трис.

Щелк, щелк, щелк – это Бенера зарылась в мой шкаф и перебирала там вешалки, пытаясь выбрать что-то подходящее из весьма скудного ассортимента.

– А-а-а, – возмущался на руках Ливи Марек.

Вот уж кому вся эта девичья дребедень была глубоко по барабану: он висел на матери, грыз ее косу и явно не мог взять в толк, почему вся эта суета – и не вокруг него.

Юному джентльмену было восемь месяцев, он отрастил себе смачные щеки, а сейчас у него вовсю резались зубы. Как со всем этим Ливи умудрялась посещать занятия, было для меня загадкой. На первом курсе она таскала нас с девочками на дискотеки в порту, к концу года – вопреки воле рода – успешно вышла замуж за старшекурсника и почти сразу забеременела. Летом ее супруг поступил на корабль и из первого же плавания вернулся с новостью: где-то там в другом порту ему встретилась-де прекрасная нимфа, такая же веселая, только без орущего младенца. Последовал бурный скандал и скоротечный развод.

Практичная Трис тогда высчитывала, как будет выгоднее: трясти содержание или потерпеть, но Ливи терпеть не хотела, Ливи хотела выдрать ему усы и собрать с ними икебану. Род в лице сестры, бабушки и прочих лиц твердил: «Мы же говорили», – а Ливи в ответ грозилась выйти из рода и уехать в лунные горы.

Все это совершенно не мешало ей теперь пытаться устроить нашу с Бенерой личную жизнь, равно как и самой с интересом присматриваться к потенциальным кавалерам.

– Мужики – козлы, – весомо сказала Трис. – И морозить ради них жопу – не дело!

И кинула в меня подштанниками.

Щелк, щелк, щелк: Бенера все никак не могла на чем-нибудь остановиться. Как это бывало с лунными, она никогда не мерзла, и, забываясь, рассматривала легкие блузы наравне с теплыми платьями; в какой-то момент мне даже показалось, что она снова немножко не здесь, как с ней иногда случалось, но тут Бенера наконец определилась и вынула темно-синий свитер с треугольным воротом.

– А как тебе его запах? – спросила она между делом, запуская тонкие пальцы мне в волосы. На ногтях плясали искорки, и от их прикосновений растрепанные лохмы вились локонами.

– Никак, – проворчала я.

Трис смотрела на нас со смесью укора и умудренной жизнью усталости: мол, я-то понимаю, что ничего хорошего из этого не выйдет, но главное, чтобы вам было весело.

В целом я тоже не ждала от этой прогулки ничего такого уж и с удовольствием обменяла бы ее на хорошую книгу. Но пессимизм Трис как-то исподволь заставлял меня делать все ровно наоборот и мотивировал даже лучше восторженности Ливи.

– Во имя Рода! Ты что же, совсем не понюхала? А что, если он тебе не подходит?

– Такое вполне возможно, – пожала плечами я. – Может, ты и права. Наверное, не стоит идти.

Ливи взвыла и мстительно ссадила Марека на руки Трис.

– Еще как стоит! А что, если он – твоя пара? Ну, в смысле другая. Да даже если и нет, он такой красавчик!

– Совершеннолетний, опять же, – мрачно поддакнула Трис. Марек тянул ее за ухо, пытаясь, видимо, оторвать сувенир на память.

Трис не повезло: ее истинный оказался ее на семь лет младше. Она была яркой девушкой и молодым специалистом, а он – прыщавым подростком. Вот уже второй год Трис ездила в Кланы раз в сезон и ждала, пока он повзрослеет и поумнеет, но пока об особом прогрессе не было слышно.

– А правда – вдруг? Он вроде свободный. И нюхал тебя с интересом!

– Хватит. – Из-под свитера мой голос звучал глухо. – Не смешно. Вот уж кого я точно ни с кем не перепутаю, так это свою пару.

* * *

– Ты ни с кем его не перепутаешь, – говорит тетя Рун.

Мне девять, и ее руки пока ничем особенным для меня не пахнут: кисловатая нотка теста, печной дым, квашеная капуста, – все то, чем окутан человек. Слышать ее зверя я пока не умею.

Все слова про истинных я знаю давно: ты узнаешь его сразу, кто бы он ни был, где бы ни пересеклись ваши пути. Полуночь не сводит вместе дороги случайных душ.

– Как Ара?

На мгновение она забывает плести мои косы, но затем пальцы снова приходят в движение.

– Как Ара, – спокойно говорит она.

Ара – моя сестра. Она прекрасна, как Принцесса Полуночи, она играет на гитаре и пишет стихи, плетет охранные чары, как кружево, и, обласканные морозным ветром, они кажутся собранными из снежинок и отражений звезд.

Все любят Ару. Ару нельзя не любить. Однажды я вырасту и буду на нее похожа.

– Ты можешь не идти, – снова напоминает тетя Рун.

– Но там Ара.

Мы идем, но там не Ара. Там обледенелая фигура, отчего-то немного похожая на Ару. Но Ары там больше нет.

Она лежит на столе вся в белом, – много позже я узнаю, что это ткани выцвели от каких-то минеральных солей в воде, но платье не смогли снять, не повредив тела.

Лицо у нее серое, искаженное.

Мне не нужно чуять, чтобы знать: ее зверь уже ушел. Ее душа давно отлетела. Ее сердце остановилось в ледяной воде, куда она кинулась с моста.

– Почему он уехал? – в который раз спрашиваю я. – Как он мог уехать? Он же не мог ее не узнать!..

– Тш-ш, – шипит тетя Рун.

В волосах Ары – лед. Она уродлива и страшна, но я-то знаю: она прекрасна, как Принцесса Полуночи, она лучше всех.

Кто-то – может быть, это я – кричит, захлебываясь, пока крик не превращается в вой.

Я буду на нее похожа. Я буду на нее похожа. Я вырасту, и я буду на нее похожа.

* * *

Я выпуталась из свитера и встряхнула головой.

Они хорошие, мои девчонки – такие разные, иногда чуть-чуть буйные, но хорошие. И, конечно, они не Ара. Никто не Ара; воды той реки давно утекли; та дорога заросла травой, а у меня теперь – другая.

И на этой дороге нет моей пары, потому что я запретила себе пахнуть и чуять. Потому что я напоила артефакт кровью, убаюкала зверя туманами.

Потому что все закончилось, да. Все закончилось.

– Ну правда, вдруг…

– Хватит. – Я выправила воротник рубашки из свитера. – Ливи, ты сама говорила: нюхать людей – неприлично.

– Сексом трахаться тоже неприлично, ну и что?

Трис закрыла Мареку уши руками:

– Не слушай эту глупую женщину, малыш.

– Тоже мне, специалистка по детям…

– Ливи!..

Я покачала головой. Хорошие они, веселые; и пришли все утром в воскресенье, хотя я не звала и не просила, но Ливи, конечно, все поняла.

– Не забалтывайся про артефакты. – Ливи материнским жестом поправила мне волосы. – Спроси что-нибудь про него, мужчины это любят. Смотри ему в лицо, но не переигрывай. За еду пусть сам заплатит, он же приглашал. И понюхай! А то вдруг он воняет козлом, зачем тебе козел, сама подумай?

– Совершенно ни к чему, – очень серьезно подтвердила я. – Ты же знаешь, я не согласна ни на кого, кроме Большого Волка. Я же сама тоже волчица, р-р-р.

– Балда, – отмахнулась Ливи.

Марек жизнерадостно агукнул и засунул палец Трис в нос.

* * *

– Мы узнали его сразу. – Ара кружится по комнате, ее пальцы летают, выплетая защитные узоры. – Его запах будто становится тобой, и он теперь мой, а я – его. Это как… взрыв. Ох, Кесс!.. Мы гнались за ним через все небо и – смотри-ка – догнали!

Она так счастлива, а я не могу обрадоваться: ведь это значит, что Ара уедет. Я не хочу, чтобы она уезжала. Ара такая ужасно взрослая, а я совсем, совсем не умею без нее.

– А я ведь видела его, видела! Когда мы гадали по воде, давно, еще до Охоты. Это судьба, Кесс, настоящая!

– Красивый? – ревниво спрашиваю я.

– Да какая разница? Полуночь сплела нам одну дорогу. Будь он хоть одноглазым, он все равно мой.

Она подмигивает заговорщически и смеется:

– Но он хорош! И его тур, там такие рога… и туры, говорят, хозяйственные.

Я обнимаю ее, утыкаюсь в нее носом – передник пахнет теплом и травами, – а она снова смеется.

Я знаю, что мама недовольна: они, мол, совсем еще дети; это ее вторая Охота; стоило бы подождать. Но Ара такая взрослая, Ара такая упрямая, и Ара всегда знает, чего она хочет.

– Ну же, кнопка…

Я отпускаю ее, и она укрывает себя плетениями. Накидывает полушубок, надевает сапоги, застегивает на руке часы. Подмигивает мне:

– Маме не говори.

И она уходит. И она никогда не вернется.

А я вырасту ее бледной тенью.

* * *

– Готова?

Я оглядела себя в маленьком настольном зеркале. У меня нет ариных белых волос: так, мышиная коса, которую надо стричь покороче, чтобы не выглядела совсем уж бедно. Черты лица у меня грубее, губы тоньше, глаза блеклые.

Я не уродина, нет. Просто Ара была волшебная, а я – обычная.

Поэтому и поймала Ара тонконогую серну, а я, как язвительно заявил брат, «мохнатую крысу».

Ливи подвела мне губы карандашом и отстранилась довольная:

– Главное, не кипишуй. А полезет кусаться – зови полицию!

Трис украдкой вздохнула.

А молчаливая Бенера вдруг порывисто меня обняла.

– Я сделаю тебе призму, – сказала она тихо. – Которая усилит твою искру.

Ее серебряные глаза светились лунной силой.

– А я ловец, – щедро пообещала Ливи. – От плохих снов.

– Ты его, главное, все-таки понюхай. – Трис была, как всегда, скептична. – Клин клином, как говорится. К тому же это бесплатно…

Наверное, они все были правы. Мне пора что-то делать, если одного неуклюжего жеста постороннего зверя достаточно, чтобы так выбить меня из колеи. Я давно другая; я давно сильнее.

Стоит сходить на эту прогулку хотя бы для того, чтобы вспомнить: прошлое – прошло.

IV

Мой погодный артефакт все-таки торопился, а не показывал ерунду: снег начался еще в ночь на субботу и шел без перерыва больше суток. К полудню воскресенья Огиц был весь укутан снегом, как пуховым одеялом; солнечные лучи плясали в белизне сугробов, а небо было синее-синее, словно выкрашенное эмалью. Башню с часами тоже засыпало, да так, что тонкая стрелка забуксовала и остановилась. Теперь там, наверху, суетились люди.

Я не опоздала, но Арден уже меня ждал: сосредоточенно вытаптывал снежный пятачок рядом с декоративным указателем. Дорожки с утра почистили, но они были еще совсем узкие, такие, чтобы только-только разминулись двое.

– Привет, – неуверенно сказала я.

Арден разулыбался в ответ и размашисто меня обнял, а потом сразу отпустил.

Я помялась.

– Куда пойдем?

– Ну. – Арден нахмурил брови, а потом, просветлев лицом, похвастался: – Я знаю, что река где-то там, и могу без подсказки найти трамвайную остановку! Так что, если ты готова доверить мне выбор маршрута…

«Клоун», – сказала бы я в любой другой день.

Но тут почему-то хихикнула.

– К реке не советую, там холодно и пахнет машинным маслом, – серьезно сказала я. – А трамвай считается прогулкой?

Арден задумался.

– Не уверен… но вообще я подготовился!

И он жестом фокусника вынул из внутреннего кармана туристическую карту Огица.

Так и стояли под указателем, в снегу, полностью скрытые полотном расправленной карты. Плохонькую бумагу трепал недружелюбный ветер, слои типографской краски кое-где сходились неточно; зато – красиво, и причудливые башенки и горгульи были мелко вырисованы тонкими линиями.

– Смотри, мы здесь. – Арден ткнул пальцем в нарисованную башню с часами, ни капли не похожую на настоящую. На карте башня была выше и как-то наряднее. – Тут какие-то лестницы, а тут аллея с… эм-м… ну, наверное, это головы.

– Это бюсты ректоров. Ничего интересного. А тебе не холодно?

Арден надел и пальто, и шапку на меху, и даже пушистый шарф, – вот только на тонких перчатках у него были отрезаны пальцы, открывая покрасневшую от мороза кожу и черно-синие татуировки знаков.

– Не, привык.

Я неуверенно стянула варежку и легонько коснулась его руки. Пальцы ледяные, а четкие линии символов – почти обжигающие.

Арден вздернул бровь, видимо, усмотрев в моих действиях какой-то подтекст, и я проворчала:

– Отморозишь до ампутации, придется податься в фармацевтику.

– А ты умеешь вдохновить, – фыркнул он.

– Купи большие варежки, – сурово велела я. – Можно сделать разрез по первой фаланге и носить поверх перчатки. Если понадобится – быстро освободишь пальцы.

– Есть, мэм!

Арден отсалютовал шутливо и щелкнул каблуками, но всерьез, ясное дело, не принял.

– Все неправильно. – Он тряхнул головой. – Это я должен бурчать, что ты по такой погоде и на каблуках!

– Я похожа на дурочку?

– А я на дурачка?

Я вздохнула.

– Ладно. Ладно, молчу. Пойдем, наверное, к лестницам? Там красиво.

Для своего университета Амрис Нгье выбрал треугольник, ограниченный по длинным сторонам Великим Лесом и горами и морским берегом – по короткой. В его времена вся эта местность была испещрена меандрами – многочисленными излучинами реки, похожими на кружево или морозные узоры. Амрис в своей монографии назвал их «кольчугой большой змеи». С тех пор петли меандров кое-где прорвались, испрямив русло, но университет, и вместе с ним Огиц, остался стоять в кольце.

Берега Змеицы круты и холмисты, и во всем городе есть ровно одна прямая улица. Она так и называется – Прямая, дорогу для нее местами проломили прямо через горную породу. В остальном же горожане подстраивались под то, что дано им природой, а оттого и карта – даже туристическая, упрощенная – похожа на хаос детских каракулей.

Я выбрала кружной путь. Мы прошли мимо технологической выставки, где в широкой витрине громоздились артефакты и аппараты во главе с новинкой, пузатым экраном для домашнего кино, распугали голубей перед телеграфом и полюбовались хитросплетением труб над площадкой таксопарка. Я показала Ардену видовую платформу и красный мост, облепленную каменными горгульями резиденцию рода Бишиг и – издалека, близко к нему посторонних не пускали – хрустальный дворец старших лунных. Университет он ведь, наверное, догадался осмотреть самостоятельно?

По дороге болтали. Арден дурачился, черпал снег с перил и подоконников, лепил снежки и кидал то в деревья, то в меня. Я изловчилась и спихнула его в сугроб, но он потянул меня за рукав, – и я рухнула частично на него, а лицом прямо в снег.

– Почему артефакторика? – спросил Арден, когда я отплевалась.

Мы играли в вопросы, и я судорожно придумывала, что бы наврать про запах, – но он так и не спросил.

– Штуки, – неловко улыбнулась я. – Сделал штуку, и она вот, стоит, настоящая, можно потрогать. А еще знаешь, в ней все совершенно логично, никакой тебе ерунды. Взаимосвязи, противовес на каждую силу. Можно просто взять и выучить, и этого достаточно. А ты к нам каким ветром?

И кивнула на знаки на пальцах.

Руки он, к слову, так и не отморозил, хотя и окунал их в снег безо всякого повода, – только татуировки как будто немного посинели.

– Расширение кругозора, – обезоруживающе улыбнулся он. – Мой мастер настоял, что мне следует… как он выразился… «смещать горизонты». Предлагал вообще поступить помощником адвоката на пару лет, но мама воспротивилась.

«Мой мастер», мысленно повторила я. Что он из непростой семьи, было понятно даже по пальто: его наверняка шили на заказ. Но личный наставник и «помощником адвоката на пару лет» – до этого даже моя буйная фантазия не дошла.

Поэтому, видимо, и Огиц, и вечернее: старшие решили, что «мальчику пора взрослеть», но обставили это со всем возможным комфортом.

– И надолго ты сюда?

– Э нет. – Арден погрозил мне пальцем. – Моя очередь спрашивать. Скажи, что тебе нравится в Огице? Или ты местная?

– Нет, я из Амрау, это на Подножье. У нас там даже приличных школ нет, а я хотела учиться. Пыталась поступить в университет, но не прошла по баллам.

Это была правда, по крайней мере частично. Мне почему-то ужасно не хотелось ему лгать, тем более что он явно старался не задавать неудобных вопросов.

Стоило подумать об этом, как Арден мазнул по мне неясным взглядом и все испортил:

– Странно, что родители отпустили тебя так далеко. Наверное, они очень тебе доверяют.

Я скрипнула зубами.

– Я была убедительна.

Арден хмыкнул, снова зачерпнул снег и принялся мять его в ладонях.

Мы шли вдоль трамвайных путей: справа кутались в сугробы склеившиеся друг с другом открыточные домики, а слева за кованым забором убегал вниз крутой склон.

Ни черта я не была убедительна. Убеждать – вообще не мой конек. Я просто собрала вещи, залезла в багажник чужой машины и уехала. Самым сложным было поменять документы: за них пришлось нацедить очень сомнительному колдуну в очень негостеприимном подвале целую пинту крови, и сейчас я ни за что не пошла бы на это. Но тогда я была парализована ужасом, от этого сделалась совершенно бесстрашной, и мимолетная рекомендация едва знакомого двоедушника показалась мне достаточной.

Точно знаю: меня искали. Однажды я даже видела лисицу, – она приехала в город спустя ровно восемь дней после того, как я отправила родителям первую и последнюю открытку. Но я была не дура и к тому времени уже давно носила свой артефакт. Он был далек от совершенства и весил почти три фунта, зато мой зверь спал, и его личный запах, отрезанный от меня туманом, был неслышен для двоедушников.

– Не куксись. – Арден легонько подтолкнул меня плечом.

Я вскинула на него взгляд, и он протянул мне ледяную фигурку белки. Она сидела у него на ладони, совсем как живая: маленькое тельце, крошечные лапки и пушистый хвост, свисающий к земле.

– Ты ее… слепил?

Даже касаться белки было страшно: казалось, протянешь руку – сломается. Лед был прозрачный, а шерстинки в хвосте – тончайшими, тоньше вышивальной иглы.

– Сделал. – Арден прищурился, словно это ничего такого, но было видно, что он на самом деле доволен. – Снег на словах.

– Словах?! Да ты гонишь. Покажи!

Арден огляделся, – мы все еще были на той же пустынной улочке, и где-то вдали громыхал трамвай. Он аккуратно ссадил белку на забор, так, чтобы она любовалась заснеженным склоном и далекими оранжевыми крышами, а затем зачерпнул полную пригоршню снега, – я, торопливо стянув варежки, сделала то же самое.

– Это не сложно. Сначала превращаем в воду…

Это я умела, но дала ему возможность сказать первым, и не разочаровалась.

– Впитай три мои вдоха, чтобы это стало дышать и собралось из воздуха каплями, чтобы чистая вода стала быть вместе, а все лишнее ссыпалось на дорогу пылью, чтобы вода стала непроливаемым шаром над моей ладонью, безопасным для людей и зверей и послушным моей воле…

Или что-то вроде того – честно говоря, я поняла около трети слов.

– Зачем, – я моргнула, – через возгонку?

– Это проще, чем плавить, а потом дистиллировать, – охотно пояснил Арден.

Проще. Проще, рыбы его сожри!

Я картинным жестом ссыпала свой снег и отряхнула руки.

– А дальше, наверное, ты просто превратишь воду в лед в форме белки. И как же будет белка?

– Амрас. – Кажется, он удивился. – «Маленький зверь с хвостом-тенью». Твой родной Амрау – «дом белок». Ты не знала?

Я развела руками:

– Институтов не кончали.

Стало неуютно. Наверное, мне и правда стоило бы это знать, как и еще сотню-другую разных умеренно бесполезных вещей. Нет ничего такого в том, чтобы не иметь особых способностей, но безграмотность – безграмотность отлично лечится старанием.

– Хочешь, будет не белка? Придумай кого-нибудь другого.

– Летучая мышь.

– Эм-м… не знаю, как будет летучая мышь. Но могу попробовать описать.

Он пыхтел над водой минут пять. Сперва я вслушивалась, потом окончательно запуталась и перестала. Мимо проскрежетал трамвай; они в Огице напоминали жизнерадостные красные сосиски и ходили связкой из трех или четырех крошечных коротких вагончиков. Только так получалось маневрировать на извилистых улицах.

Наконец Арден счел формулировку достаточно точной, отпустил заклинание – и вода смерзлась… ну… скажем, это было отдаленно похоже на огурец с ушами. Арден выглядел уязвленным и смотрел на свое творение обиженно, а я кусала губы, чтобы не засмеяться.

– Ты это все на ходу сочиняешь? – спросила я, пока Арден устраивал огурец по соседству с белкой. – И вот это вот про… чтобы корень горя был вырван окончательно и безболезненно – тоже?

Он едва заметно поморщился.

– Да это так, лингвистическое упражнение. Заклинать на возврат лучше бы как-нибудь по-другому. И где обещанные красивые лестницы? И виды? Если надо, могу ради них еще как-нибудь опозориться!

Я не выдержала и рассмеялась.

Он был очень забавный: глаза улыбались, а длинная темная коса распушилась. С ним было немного, как-то по-хорошему, неловко, а еще – очень легко.

Я аккуратно погладила ледяную белку и улыбнулась:

– Уже совсем близко.

V

Если по правде – Огиц весь состоит из лестниц. Чтобы добраться до мастерской, я каждый день сначала выхожу на балкон своего третьего этажа, спускаюсь оттуда по уличной лестнице во внутренний двор, а из двора потом поднимаюсь по другой лестнице на улицу. Там трамваи едут по крутому склону, а люди шагают по тротуару, составленному из широких ступеней. Мне – вниз, до проспекта. Потом два квартала по прямой (но чтобы перейти мост, нужно сначала подняться по лесенке, а потом спуститься), затем на перекрестке направо и вверх по узкой лестнице четыре пролета. Потом высокое крыльцо – и я на месте.

Словом, в Огице лестницами никого не удивить. Но то все лестницы утилитарные, а есть еще другие – для красоты.

Вообще мы могли бы по ним и подняться, от часовой башни это почти по прямой. Но тысяча двести заснеженных ступеней вверх – то еще удовольствие, поэтому я повела Ардена кругом, и вот теперь мы наконец добрались до верхней площади.

Здесь склон становился чуть более пологим и оттого – застроенным. Забавные дома – с одной стороны в три-четыре этажа, с другой в один, – лепились к земле, а между ними вились десятки лестниц и тянулись паутиной провода.

– Они выложены цветной плиткой, – пояснила я, когда мы подошли к перилам. – Вон, где почистили, немного видно. Летом здесь очень красочно.

– И так хорошо.

Тут и правда было хорошо. Солнце разбросало по снегу золотые блики, а ветер гнал по склону блестящую серебром поземку. По правую руку горел фонарями кампус, а слева мигал трамвайными огнями серпантин.

– А во-он там, – я перегнулась через перила и вытянулась, – такое темное, видишь? Это станция канатной дороги. Ее уже много лет строят, но так и не запустили.

Арден стоял чуть позади, и, наверное, станции ему не было видно. А выпрямившись, я вдруг обнаружила, что он как-то естественно приобнимает меня за талию.

Постояла. Взвесила. Через плотную ткань пальто и пушистый шарф я не чувствовала ни чужого тепла, ни его близости, но рука оказалась неожиданно тяжелой.

Лежит прилично, можно сказать – культурно. И перчатки опять же.

И вообще, взрослые ж люди.

Я скосила взгляд в сторону и поняла, что Арден оперся свободной рукой на перила, чуть склонился, и наши лица оказались на одном уровне. Нос у него, конечно… только на монетах и чеканить, – для всего остального можно было бы обойтись носом и попроще. Глаза темные, не разглядеть, какого цвета; волосы выбиваются из-под шапки.

А губы тонкие, по-мужски бледные.

Арден смотрел на меня будто бы с ожиданием, и я смутилась. Неловко облизнула губы. Снова посмотрела ему в глаза и совсем растерялась.

Мне кажется, или он и правда хочет чего-то такого?

Я зажмурилась и почти сразу ощутила легкое касание в уголке губ, и еще одно, и еще – пока я не ответила рваным выдохом.

Мне влажно. Немного странно. Дыхание теплое, а губы холодные, но я быстро отогреваю их своими; чужие ресницы щекочут лицо.

Арден чуть сдвинулся в сторону, распрямился, обнял меня второй рукой. Мне пришлось привстать на носочки, чтобы не разрывать касания губ, – носы все-таки мешаются, но можно чуть склонить голову – и я кое-как подстроилась под движения, коснулась чужих губ языком и пустила его глубже.

Поцелуй был теплый, медленный и безвкусный. Я раскатала воздух по небу, мой спящий зверь насторожил уши, поднял нос; артефакт болезненно нагрелся, и я сглотнула предчувствие запаха.

Арден легко прикусил мою губу и медленно отстранился.

– Зайдем куда-нибудь? – Его глаза улыбались. – Я обещал тебе пунш.

* * *

В единственном на верхней площади кафе не подавали пунша, и я заказала какао. Его принесли в большой толстостенной кружке, а рядом в блюдце – крохотные зефирки. На столиках кое-где романтично горели свечи, а из радиоприемника негромко звучал музыкальный спектакль.

– Если бы ты могла сделать абсолютно любой артефакт, – Арден влил в чайник мед и теперь размешивал его длинной ложкой, – что бы это было?

Я улыбнулась в кружку.

Это был почти опасный вопрос, и у меня не было на него простого ответа, только неловко-лживые и уклончивые. Но во мне размягчилось что-то, согрелось; выворачиваться и нервничать стало лениво, и я сказала, прищурившись:

– Секрет.

Арден глядел на меня остро, и мне вдруг сделалось легко – и захотелось его подразнить.

– Могу сказать номер два. – Я прокатилась подушечкой пальца по борту кружки. – Но даже не знаю… возможно, тебе не понравится. Посчитаешь, что я меркантильная.

– Если ты думаешь, что я не люблю деньги, – тебя дезинформировали!

– В общем, я бы сделала такую ма-аленькую коробочку… которая сама собой переводила бы слова в заклинания. Со всеми герундиями и конъюнктивами, склонениями и падежами. Чтобы – щелк! – и ледяная летучая мышь.

– А не баклажан с глазами?

– Огурец с ушами!

– У него не было пупырышек.

– Ты что, огурцов никогда не видел?

– С ушами?

– Неважно. Это золотое дно!

– Огурцы?

– Да нет же! Переводчик! Только представь: покупаешь артефакт – и становишься могущественным заклинателем. И даже учиться пятнадцать лет не надо!

– Тебя убьют, как только ты заикнешься о такой разработке, – серьезно сказал Арден. – И спихнут все на подлое заклинательское лобби. Скандал, политика, революция. Улицы утопают в крови. И все потому, что кое у кого излишне тонкий художественный вкус!

– Ну знаешь ли. – Я сделала неопределенный жест. – Это, можно сказать, издержки.

И спрятала улыбку в какао.

Мы болтали обо всяких глупостях: о том, какие бывают преподаватели, о том, почему Амрис Нгье не выстроил свой университет в месте с климатом помягче, и даже о том, когда в Огице все-таки закончат канатную дорогу. Потом долго размышляли, кем было бы родиться интереснее – колдуном или лунным, а Арден рассказывал что-то уморительно смешное про текущую крышу в доме Волчьего Совета.

– Ты же работаешь где-то, да?

– У Чабиты Ту. – Я кивнула. – У нее мастерская на Весенней улице, это за голубым мостом.

Арден помолчал немного, будто сомневался, и все-таки спросил:

– А много здесь вообще мастерских?

– Штук тридцать. – Я пожала плечами. – Может, чуть меньше, не знаю. Но тебя, наверное, не возьмут, разве что совсем уж на подай-принеси… у подмастерьев работа в основном с материалами, а у тебя с ними, по-моему, пока не очень.

– Говори прямо: руки из жопы.

Арден фыркнул, и я тоже рассмеялась.

– Отойду на минутку.

Я сидела у окна, грея в руках пустую чашку из-под какао. Я немногого ожидала от этой прогулки: это Ливи могла сколько угодно язвить про красивое белье, красавчиков и приятное времяпрепровождение, – а я не великая сердцеедка. Думала, будет неловко, муторно, скучно и немного терапевтично. Для того и пошла: впитывать, что другие дороги – есть и что те, старые, давно уплыли в густой влажный туман.

Нельзя же всегда быть букой, Кесса. У тебя теперь новая жизнь, так живи ее, пожалуйста, как-нибудь так, чтобы не было мучительно стыдно за потерянное время.

И девчонки подначивали: сходи. Он, в конце концов, не кусается (а если кусается – так на то прогулка и в публичном месте, чтобы визжать и звать полицию). Даже если окажется занудой, ничего в этом такого; главное, ты вспомнишь, что так тоже – можно, и найдешь потом кого-нибудь другого, хорошего и ненапряжного.

Арден не был занудой. А я сама с ним становилась какой-то другой: смешливой, легкой и смотрела на него… словом, как-то не так смотрела. Целоваться, правда, было странно, мокро, неудобно и бессмысленно – но зачем-то же люди это делают? Может, это просто уметь надо.

В общем, я почти решила повторить этот эксперимент на обратном пути, когда где-то в стороне раздался оглушительный грохот и звон.

Я подскочила на месте, вытянула шею. Вокруг – я видела это краем глаза – гости тоже повставали, обернулись. Возрастная лунная мгновенно закуталась в свет так, что взгляд с нее соскальзывал сам собой; двоедушник-подросток ощерился звериными клыками, а сквозь жидкие бакенбарды пробилась жесткая темная шерсть.

Грохнуло в середине зала, – там кто-то вскрикнул и затих, потом что-то загремело, заскрипело, снова хлопнуло. Между двумя дверями – судя по табличкам, в гостевой туалет и на кухню – теперь разрастался дымный гриб какой-то непонятной пыли. Вокруг как-то бессмысленно суетились официантка и бармен; гости отходили подальше, закрывая лица шарфами; наконец из кухни вышла массивная женщина в поварском колпаке, велела открыть пошире окна и входную дверь, а потом одним экономным движением подняла с пола корявую конструкцию и прислонила ее к стене.

Тут и стало ясно: это упал стеллаж, втиснутый в центре зала в декоративных целях. Что-то разбилось, смешалось, и теперь в кафе пахло сумбурно и странно.

Какой-то треск – и с пола вместе с еще одним фрагментом стеллажа встал помятый, всклокоченный Арден.

Я запоздало заволновалась, но он не выглядел пострадавшим. На светлой рубашке – фиолетовое пятно, по виду – от чего-то вроде варенья; Арден весь, с ног до головы, был усыпан каким-то белесым порошком.

Я выбралась из-за стола, подошла ближе и поскорее зажала нос ладонью: запах был просто невероятный, к сожалению – в плохом смысле.

– Что это? – мрачно спросил Арден у бармена, явно опасаясь шевелиться. Порошок клубился пыльными тучами.

– Преимущественно мука, – дипломатично сказал тот.

Гости расползались по углам. Официантка принесла распылитель с водой и принялась брызгать вокруг, чтобы хоть как-то прибить эту гадость к полу. Арден оглушительно чихнул.

– Мука так не воняет.

– И еще специи, – согласился бармен. – Разные, для десертов. Корица, ваниль, имбирь, цитрусовая цедра тертая, высушенная мята, мускатный орех, гвоздика, черный перец…

– Перец?!

Женщина с кухни подняла мятую банку и бросила гневно:

– Да, мы добавляем его в пряники! И чего вы вообще ожидали, когда полезли в шкаф?!

– Я?! Полез?! Я выходил из сортира, когда эта херня рухнула мне на голову!

И он снова расчихался.

Тут наконец откуда-то из служебных помещений вышла женщина в ярко-зеленой юбке и с таким властным лицом, что сразу стало понятно: начальство.

Тогда все угомонились. Ардену помогли стряхнуть с себя остатки пыли и отмыть лицо; потом они долго разговаривали с хозяйкой и в итоге, видимо, решили обойтись без полиции. Все это время Арден пронзительно, скорбно чихал.

– Извини, – сказал он мне, освободившись. – Провожать тебя, наверное, не стоит, а то ты тоже вся пропахнешь этой дрянью. Увидимся на занятиях.

– Может, тебе к врачу? – неуверенно предложила я. Арден снова чихнул, а потом закашлялся; на его скуле наливался цветом здоровенный синяк. – Мало ли что…

– Фигня, – мрачно и сипло припечатал он. – Ничего такого, что не смывалось бы душем.

Из кафе мы вышли вместе. Он все-таки проводил меня до трамвая, хотя я и отказывалась; помахал мне рукой – и пошел в другую сторону, неловко прихрамывая.

VI

В понедельник у нас был пустой день, а во вторник Арден на занятиях не появился.

Девочки успели перемыть ему все кости и вытащить из меня подробности, о которых я сама не помнила. Ливи, услышав про «ну, кажется, целоваться мне не очень нравится» дразнила меня синим чулком и занудой, а Ардена заочно записала в импотенты. В пересказе звучит не слишком красиво, но в моменте было очень смешно, возможно, потому что все это перемежалось страстными рекомендациями никогда не спать с мужчинами: ведь от этого бывают дети, а дети потом делают из тебя дойную корову и иногда путают ее с коровой мясной. У Марека настал неприятный период, когда резались одновременно зубы и родовой дар, и от этого Ливи сделалась несчастна и совершенно невыносима.

Трис, старшая сестра для четырех девчонок, была не так категорична. Она даже с единственным наследником Бишигов управлялась легко, и Ливи всерьез уговаривала ее съехаться. Правда, не усматривая проблемы в детях, Трис бурчала на другое: всем мужикам только одно и надо, и мы-то, девчонки, влюбляемся – а он встретит свою истинную и упорхнет в далекие дали, забыв попрощаться.

Я не стала ей напоминать: вообще-то это как раз она встретила на Охоте безусого юнца и сразу же рассталась с обаятельным беркутом, с которым встречалась до того почти три года.

«Я не хочу портить ему жизнь обреченными отношениями, – сказала тогда Трис. – Так для всех будет лучше».

Ливи назвала ее дурой, но Трис не прислушалась: у колдунов не бывает парности, колдуны отрицают судьбу, а оттого свободны в своем выборе.

«Да я, блин, вольна как птица! Как целый сучий альбатрос!» – веселилась тогда Ливи.

Но это, конечно, ничего не изменило.

И вот теперь Трис снова канючила: ты понюхала? понюхала? может быть, он хоть чуточку тебе понравился?

А я закатывала глаза и отбрыкивалась.

Бенера взирала на этот цирк со своей извечной одухотворенной улыбкой и молчала. Зато она сделала-таки сияющую призму.

– Она усилит твой свет, – обещала лунная. – Она напомнит тебе, кто ты такая.

Призма излучала мягкое сиреневое сияние и ставилась в изголовье кровати, чтобы светить на меня-настоящую, меня-без-публичного-лица, меня-не-умеющую-лгать-даже-себе, – иными словами, на меня-во-сне, но такого понятия у лунных почему-то предусмотрено не было.

Я поспала с ней два дня, но не почувствовала никаких изменений. Да и какая, по правде, разница, кем быть, если мы выбираем дорогу, а значит, и то, где окажемся?

– Не парься, – беспечно сказала Ливи в среду, заметив, как я обшариваю взглядом полупустую аудиторию, – от пары синяков еще никто не умирал.

Но я, конечно, все равно волновалась.

* * *

Арден все-таки пришел, – ко второму семинару, пропустив «Материалы». Был он помят, несвеж и мрачен.

– Привет, – робко сказала я, вглядываясь в его лицо.

Нападение стеллажа не прошло бесследно: синяк на скуле переливался от желтого к фиолетовому, на лбу образовалась небольшая шишка, на носу – тонкие свежие царапины.

Арден смерил меня колючим, недружелюбным взглядом, прошел мимо и сел в дальнем ряду.

– Я что-то пропустила? – удивленно спросила Ливи.

– И я, видимо, тоже.

Я помрачнела.

Не то чтобы я так уж хотела каких-то любовей. Не то чтобы я увидела его и растеклась розовой лужицей или чмокнула разок и потеряла голову. В этом и прелесть не-парных отношений у двоедушников: вы всегда знаете, что это временно и никуда не идет, и просто проводите вместе тот отрезок времени, который удастся украсть у судьбы, – ко взаимному удовольствию.

Иногда, конечно, это приводит к тем еще драмам. Я даже видела однажды, как волк жил на две семьи, «истинную» и «по любви», – но на то он и волк, что волкам кое-что можно, что не полагается всем остальным.

Ерунда это все. Передумал – ну и ладно. Не больно-то и хотелось.

– Кесса, – строгим голосом сказала Ливи.

– М-м?

– Рот, – так же строго сказала Ливи.

И для наглядности ткнула себя пальцем в лицо.

– Что – рот?

– Он у тебя есть, – ласково, как дурочке, объяснила дорогая подруга, – чтобы через него разговаривать.

– Еще чего не хватало, – пробурчала я.

Тут пришел преподаватель, и, к моей большой моей радости, разговор увял сам собой.

Скажет тоже: разговаривать. Нет, я совсем не против разговоров, речь вообще грандиозное изобретение человечества, и дело не только в словах. Где бы мы были все, если бы не коммуникация? Наверное, так и бегали по лесам, пушистые и тупые.

Но одно дело – договориться о чем-нибудь там полезном и совсем другое – прийти к мальчику после не слишком удачного свидания и сказать: чего это ты со мной теперь не здороваешься?

Может, я у него со шкафом ассоциируюсь. А что? Гипотеза не хуже прочих.

В общем, я мялась и сомневалась, но после занятия, когда все стали потихоньку собираться и расходиться, не выдержала.

– Как ты себя чувствуешь?

Встала в проходе и напустила на себя независимый вид. А что ладошки потеют, это никому не видно.

– Жить буду, – мрачно сказал Арден. – Нюх пока не вернулся, если ты об этом.

– Да нет. – Я растерялась. – Я в целом. А что с нюхом?..

Арден разглядывал меня внимательно, будто пытался найти в моем лице следы то ли коварства и злодеяний, то ли раскаяния. Я не находила в себе ни того ни другого, а Арден смотрел так колюче зло, что мне захотелось извиниться и поскорее уйти.

Я сцепила руки и больно вдавила ногти в ладонь. Ливи, может, иногда та еще сучка, но здесь она права: мы люди, и мы умеем разговаривать. Я достаточно в своей жизни бегала от разговоров, так, может, стоит прервать этот порочный круг – хоть бы и в мелочах?

Арден вздохнул. Прикрыл глаза, перебросил косу вперед. Встал рядом со мной, опершись на подоконник, сложил руки на груди.

Мы смотрели вместе, как слушатели расходятся по своим делам. Последней из аудитории вышла Ливи, и она, подмигнув мне, плотно прикрыла дверь.

Конечно, она дождется меня в коридоре, а чуть что – влетит в комнату с посохом наперевес. И это почему-то придало мне мужества.

– С нюхом, – наконец сказал Арден, – черный перец. А также цитрусовая цедра, мята, имбирь, какая-то дрянь типа махорки и рыбы знают что еще.

– Ну да, – сообразила я, – воняло там знатно.

– Я надышался этим так, что обжег горло. – В его голосе слышались обвинительные интонации. – Сходил-таки к эскулапу, он матерился как сапожник и выписал всяких микстурок. А вчера я выехал из города и пару часов рыл носом снег. Полегчало, но не особо.

Он бросил на меня неясный взгляд и, чуть смягчившись, добавил:

– К счастью, это поправимо. Нюх должен восстановиться за несколько недель. И на том, как говорится, спасибо…

– Ох. – Я и правда расстроилась: для двоедушника мало что хуже, чем остаться без запахов. – Эти ребята, из кафе. Они хоть сделали что-нибудь? Там не знаю, хоть врача бы оплатили…

Арден пожал плечами.

– Да нет. Я не сразу понял, что это так серьезно, хозяйка еще и предъявила, что я помял ее банки и привел что-то там в негодность. В общем, разошлись без взаимных претензий.

– Ну, это не дело. – Я сжала кулаки. – Это же реальная травма! Может, обратиться в полицию? Пусть хотя бы заставят их всю мебель прикрутить понадежнее, это же может очень плохо кончиться!

– Полиция не заставляет просто так. – Он покачал головой. – Полиция сперва разберется, кто все это устроил и не было ли среди специй каких-нибудь артефактов, которых там быть не должно…

– Ну и пусть разбирается! В чем проблема-то?

Арден прищурился.

– Хочешь сказать, это не ты?

– Я?! Мне-то это зачем?..

– Да вот и я думаю. – Он усмехнулся. – Вроде как незачем?

Я тряхнула головой.

– Слушай, – осторожно сказала я, готовясь, если что, отпрыгнуть и завизжать, – а ты не думал, что у тебя… ну… мания преследования? Типа, знаешь ли, не то чтобы весь мир вращался вокруг тебя, и шкафы, они иногда это… падают. Сами.

– Ага. На все воля Полуночи. – Скепсис в его словах был неприкрытым. – На тебя вот много шкафов упало за последние… скажем, лет пять?

– Два, – с вызовом ответила я. – Навесной в мастерской, он сорвался с петель, кучу посуды перебило. И платяной на квартире, там ножка подломилась. И вообще, даже если представить, что у тебя завелся таинственный недоброжелатель… это ведь на редкость дурацкое покушение!

Арден с сомнением перебирал пальцами, а потом вдруг чихнул. И еще раз, и еще, и чихал он почему-то смешно и как-то очень мило.

Я порылась в сумке и подала ему платок.

– Извини. – Он шумно высморкался. – Я и правда с чего-то решил, что… в общем, всякие глупости. Ты знаешь, что красавица?

Я неловко рассмеялась.

Ара. Ара была красавица. А я…

Но Арден не дал мне додумать эту мысль: его пальцы легонько подхватили мой подбородок, он сам оказался вдруг очень близко, и я откинулась на стену.

Мы смотрели друг на друга, глаза в глаза. Я могла бы, наверное, отстраниться, но вместо этого привстала на цыпочки, и Арден понял меня правильно: склонился и поцеловал.

Он теперь немного пах лекарством, а в остальном ничего не изменилось: те же мягкие, чуткие губы, смешение дыханий, чужое тепло. Я немного освоилась и отвечала увереннее, и, может быть, поэтому получилось интереснее: я тянулась ему навстречу, а Арден не слишком осторожничал, но и не напирал.

Дышать стало вдруг тяжело, и я отстранилась.

– Ливи, – вспомнила я. – Меня ждет Ливи.

Арден выглядел разочарованным, а потом вдруг прищурился:

– Ты ведь помнишь, что у меня руки из жопы?

Я кивнула, неуверенно трогая губы пальцем: они казались слегка припухшими.

– Может быть, ты как прекрасная и премудрая принцесса спасешь меня от позора и поможешь с практикой? В субботу. Мне кажется, ты из тех девчонок, которых это повеселит!

– Мне кажется, или ты только что назвал меня занудой?

– Ну не-е-ет. – Его глаза смеялись. – Ты все перепутала. Я назвал тебя принцессой! Соглашайся?

Я посмотрела в его лукавые глаза и на испещренные знаками пальцы, вспомнила, как эти пальцы касались моего лица… и пожала плечами:

– Ладно.

VII

Чабита Туа была крысой, и этим в целом было все сказано.

Среди колдунов бродят нелепые убеждения, что крыса, мол, грязное животное. Что крысы разносят заразу, калечат друг друга, грызутся за теплый угол и что двоедушники-крысы такие же – бессмысленно драчливые, подлые и планирующие предательство с первой же встречи.

Наверняка эти стереотипы не взялись из воздуха. Когда-то давно, до прихода Полуночи, в Кланах были совсем другие порядки. Тогда у волков рождались только волки, а у крыс – только крысы; и мой родной Амрау был наречен, видимо, еще в те времена, когда весь населяющий его народ был белками. Тогда судьба определялась не Охотой, но самим фактом рождения, а дорога твоя была определена с первого шага.

В народной памяти остались сказки о тех временах, и это были не слишком добрые сказки. В этих сказках правили хищные кланы, а любой волк мог задрать всякого, кто не понравится, и назвать это «знахарством» и «заботой о Лесе»; в этих сказках лисы держали в страхе мелкие птичьи кланы и забирали птенцов, превращая тех в рабов для не слишком чистоплотных целей; в этих сказках холоднокровные не имели права покидать Гажий Угол под страхом смерти – своей и всех близких. Кое-что из этого еще живо в приметах: мы ругаемся рыбами, называем неприятного человека «мерзляк» и не пускаем лисов к младенцам, потому что это, дескать, дурной знак.

Были в тех сказках и Война Кланов, и коварный Крысиный Король, и Большой Волк. Но потом пришла Полуночь и забрала зверей в свою свиту. С тех пор нельзя родиться двоедушником, можно только войти в Охоту и поймать за хвост свою дорогу. Вместе с правом крови умерли и старые Кланы, а родились другие, сегодняшние.

Так вот: может быть, когда-то во времена Войны Кланов и Крысиного Короля и имело смысл говорить, что крысы лживы и готовы на все ради выгоды. Но сегодня – сегодня это прошлый век и глупые предубеждения.

Чабита Туа – настоящая крыса. Крысы – умны. Крысы знают, чего хотят.

Правда, иногда они хотят чего-то невозможного.

– Не уверена, что у меня получится, – сказала я, стараясь вложить в голос все возможные сомнения, в том числе в адекватности заказчика и хотя бы теоретической реализуемости запроса. – Клиенту стоит обдумать полную замену артефакта, он может описать свойства, и мы…

– Не учи бабушку кашлять, – отмахнулась Чабита.

Несмотря на возраст, ее сложно было воспринимать бабушкой. Всегда подтянутая, с аккуратной стрижкой, в ярко-красном кожаном фартуке, – она вся казалась продолжением натруженных рук, испорченных реактивами и инструментами.

Чабите я, можно сказать, досталась по наследству. Когда я только приехала в Огиц, провалила вступительные экзамены и кое-как записалась на вечерку, стало ясно, что остатка украденных из дома денег хватит от силы на пару месяцев очень грустной жизни. Жить грустно я была согласна, но так недолго – пожалуй, все-таки нет; и я, потыкавшись в разные углы, пошла служить к пожилому колдуну, промышлявшему холодильными артефактами. В его мастерской всегда было холодно, как в Бездне, а я занималась тем, что бесконечно паковала маленькие ледяные кругляши в транспортные коробки. Дела у мастера шли не очень, и ближе к весне он разорился. Мастерскую купила Чабита и по какому-то невероятному стечению обстоятельств решила оставить меня при себе, а со временем даже сделала подмастерьем.

Видимо, для того чтобы однажды принести мне горсть мятых гвоздей, каменное крошево и осколки стекла и сказать: собери.

Мастерская Чабиты, в отличие от многих других мастерских Огица (часто – куда более крупных), специализировалась на ремонте. Но «ремонт» и «абсурд» – это разные слова.

– К вечеру справишься?

– Попробую, – вздохнула я.

И, что уж поделать, села работать.

Запрос был срочный, поэтому чистку захворавшего погодника, которой я занималась до этого, пришлось отложить. Было немного жаль убирать полуразобранный артефакт в коробку: это была тонкая, точная, профессиональная работа – одно удовольствие держать в руках.

Я вытерла стол, поправила лампы и блок с инструментами, вынула чистый разметочный лист и с неохотой придвинула к себе новую задачку.

Обломки артефакта сложили, или, вернее сказать, кое-как ссыпали в жестяную банку из-под муки. Это плохое соседство: мы советуем паковать сломанное в бумагу и дерево, а если вещь совсем в плохом состоянии – засыпать каменной солью в стеклянной банке по размеру. Трясти в жести – верный способ доломать все то, что еще можно было бы спасти. Ну что ж, не всякий владелец – артефактор, и клиенты порой делают глупости. Не он первый, не он последний.

Я вытаскивала обломки пинцетом, по одному, и сразу раскладывала на разметочном листе. Итак, что тут у нас?

Медное кольцо, слегка гнутое. Еще одно кольцо, широкое, как браслет, с выбитыми знаками, – оно почти не пострадало. Несколько медных полос-креплений, два болта, один из них сильно погнут. Тонкий кругляш, грубо пробитый по центру, – предстоит понять, был ли он изначально сплошным или же было предусмотрено отверстие, расширенное внешней силой. Очень много осколков стекла. Нечто вроде медной булавки с крошечным опалом. Усы металлической оплетки. И, собственно, камень – в прошлом довольно крупный, прозрачно-розовый синтетический рубин, расколотый на десятки фрагментов.

Мне приходилось восстанавливать разбитые камни, но «восстановить» – это не более чем косметический ремонт, когда камень выглядит как целый, но артефакт, конечно, не работает вовсе или работает много слабее прежнего. Это может иметь смысл с дорогими камнями высокой чистоты, которые трудно заменить, но вряд ли найдется настолько увлеченный любитель искусственных корундов, чтобы собирать эдакий пазл. Кроме того, рубин был «потушен» – прошедшей через него силы оказалось достаточно, чтобы вымыть из камня его родные энергии.

Я положила блюдце с осколками под микроскоп, посовмещала их так и эдак, осмотрела грани на предмет знаков (не нашла). Судя по всему, рубин был огранен кушоном; я внесла обмеры в лист – клиенту нужно будет предложить замену.

Против моей воли работа увлекла. Может, и не от клиента она вовсе, а Чабита решила устроить мне внеплановый экзамен? Такие задачки иногда давали мастера вечерки, когда по части чертежей или обломкам нужно было установить, что за артефакт это был и что делал. И Чабита опять же отказалась толком раскрывать контекст. Сказала только: деталей, мол, немного, сама разберешься.

Стекло более-менее складывалось в нечто вроде верха от лампочки и было порядком выпачкано мукой и еще каким-то темным порошком с красными включениями. Я заглянула в банку, перевернула ее над белой тканью и постучала по дну. Мука и рубиновая крошка – больше ничего.

Я нахмурилась.

Знаки на меди все простые, из них был искорежен вмятиной только один, но его смысл легко восстанавливался из общей структуры.

Одно лишь не ясно: бывают ли такие совпадения?

И если нет, то… зачем?

* * *

– Вещь одноразовая, – мрачно сказала я Чабите и расстелила перед ней схематический рисунок. – Она пришла в негодность после использования. Камень и колба подлежат замене, крепления нужно перековывать. Этого хочет клиент? Его интересует декоративное восстановление или функциональное?

В мастерской было почти пусто, только за дальним столом склонился над микроскопом мастер Финеас. Он уже не первый месяц возился с Волчьей Короной, присланной из столицы. Ради короны Чабита не поскупилась и наняла охрану, а в мастерской вдобавок к уже имеющимся сейфам появился еще один, здоровенный и навороченный.

Сама Чабита что-то считала по приходному журналу. Карика, еще одного подмастерья, сегодня не было, а Нино уже убежала домой.

– Продолжай, – велела она, не отрываясь от записей.

Я покусала немного губы.

– Пластина – основа артефакта. Вот здесь была впаяна опаловая булавка, она принимает сигнал от управляющего артефакта. Сигнал передается на кольцо со словами, которое срабатывает как взрыватель. Корунд пробивает калеттой стопор и взрывается сам… я не рассчитывала мощность, но, думаю, это возможно. Наверху артефакта – стеклянная колба, в ней, вероятно, была смесь табака и красного перца. Когда пробит стопор, все это разлетается вокруг вместе со взрывной волной. Падают вещи, какие-нибудь условные шкафы. Если поблизости окажется человек, может получить травмы. Ну и, конечно, отравление лакриматором. Двоедушник, вероятно, получит ожог слизистых, в зависимости от концентрации – от частичной потери обоняния до слепоты. У нашего клиента, не сомневаюсь, имеется при себе разрешение?

Чабита будто бы в задумчивости щелкнула калькулятором. Я никогда раньше не сталкивалась ни с чем противозаконным, у меня и работа-то была обычно – почистить, заменить камень, подправить крепления. Всякая мелочь, мне даже собирать ничего пока не доверяли. А тут – это. И неясно, что решит Чабита: вызывать на клиента полицию – вроде как невыгодно, но и оказаться соучастниками преступления – тоже, это вряд ли полезно для деловой репутации.

Поэтому ее ответа я ждала с внутренним содроганием.

– А клиент был прав. – Чабита глянула на часы и хмыкнула. – Не зря попросил отдать его именно тебе.

VIII

От неожиданности я резко вдохнула и забыла, как выдохнуть.

– Мне? – получилось хрипло, скрипуче.

– Тебе, тебе, – подтвердила довольная Чабита. – Ты молодец, Кесса. Как раз тот возраст, чтобы нарабатывать связи! Я доплачу тебе за эту штучку пять процентов.

Я молча кивнула. Страх сжимал горло.

– Не поняла, – сурово сказала мастер, – и где же спасибо?

– С-спасибо, – пробормотала я, все еще не отрывая взгляда от артефакта. – А что еще он говорил? Про эту… вещь.

– Да ничего особо, он торопился. Я с него пока взяла только за диагностику, но он должен подойти вечером, обсудим, чего хочет. Ты посчитала по материалам?

– Нет пока. Посчитаю.

Я с сомнением посмотрела на часы.

Чабита принесла мне обломки в обед, и я, к собственному удивлению, справилась довольно быстро. На улице только-только собрались сумерки; заката из окон мастерской не было видно. Еще час, и мне пора будет идти на занятия.

Посчитать я, конечно, все успею. Но во сколько придет клиент? И хочу ли я его увидеть?

Я сомневалась все то время, что заполняла калькуляцию. Сомневалась, пока распределяла фрагменты по лоткам. В конце концов, может, ему просто кто-то (кто?) меня посоветовал (с чего бы это?). Может быть, это все – одно большое дурацкое совпадение. Я еще сама посмеюсь, когда это пойму.

Это все была, конечно, полная ерунда. Я могла усыпить своего зверя артефактом, но несмотря на все – я оставалась двоедушницей; и, конечно, я знала точно: совпадений не бывает, бывают лишь дороги, причудливо переплетенные по воле Полуночи, бывают причины и следствия, бывают судьба и предназначение.

Может быть, я и сбежала, выбрала – и оказалась на другом пути. Может быть, какие-то дороги пройдены, а какие-то обратились несбывшимся. Но это не значит, что у Полуночи нет для меня никаких планов. Так, может быть, это – один из них?

– Чабита… – Я положила на стол расчеты и негромко добавила: – Я сегодня задержусь до закрытия.

В мастерской была клиентка: полненькая улыбчивая лунная, категорически раздетая и совершенно очаровательная. Через легкий шифон платья просвечивало решительно все, а сама женщина с огромным интересом разглядывала музыкальные шкатулки, выставленные на витрине ломбарда.

Чабита кивнула и короткими жестами погнала меня из-за стола: мол, не распугивай покупателей.

Я ушла в дальнюю часть, за шторы. Вытерла стол, перемыла инструменты, напряженно вслушиваясь, как клиентка щебечет про то, что от подруги ей тоже досталась шкатулочка, да вот беда – поломалась и не играет, и нельзя ли что-нибудь сделать? Чабита терпеливо объясняла, что при всем желании ничего не может сделать, пока клиентка не принесет шкатулочку сюда, в мастерскую. Но как же так, расстраивалась лунная, я же просто не хочу ее тащить, она размером примерно во-от такая, и сбоку у нее был зеленый камушек, а теперь нет, может, она поэтому сломалась?..

От выезда мастера на дом клиентка категорически отказалась и в итоге ушла ни с чем.

Я вынула погодник – и вернулась к чистке.

Он был удивительно красив, но сейчас это почему-то меня не увлекало. Я погружала крепления в растворы и терла их замшей, а сама все оглядывалась – не хлопнет ли дверь? А может быть, сейчас?

Вечером пришли подряд трое, но один отдал в ремонт расческу для сушки волос, а еще двое забрали законченные заказы. Я сидела как на иголках.

Не знаю, что бы я стала делать, если бы он появился. Грозила бы полицией? Задавала неприятные вопросы тоном прожженного детектива? Примерзла к полу, икала и не могла поднять взгляд?

В общем, даже и хорошо, пожалуй, что он не пришел.

* * *

Я долго не могла решить, рассказывать ли обо всем этом девочкам.

Вроде и не произошло ничего. Ну, на человека упал шкаф – такое бывает, иногда и калекой от этого можно остаться. Ну, принесли артефакт, передали лично мне…

Конечно, я не выдержала: я вообще довольно плохо умела молчать. От девочек у меня был только один секрет, да и тот постоянно жег язык. Мы сдружились с Ливи на первом курсе, она познакомила меня с Трис, а Бенера появилась как-то позже, после Ливиного дня рождения, – и я привыкла делить с ними тревогу, спрятанную в шуршащей обертке бессмысленной болтовни.

Наверное, мне стоило бы сперва поговорить с Арденом. Но Арден не соизволил явиться на занятия, и преподавательница ритуалистики прокомментировала это недовольно и хлестко.

В общем, в перерыве Ливи стала жертвой моего путаного красноречия. Я рассказывала довольно бессвязно, перескакивая с одного на другое, а она слушала, не перебивая и хмурясь.

– Как ты думаешь, – она перешла на громкий шепот, – это не может быть связано с?..

– Нет, – резко перебила я. – «С» это точно не связано.

Ливи пожевала губу. У нее под глазами залегли темные тени: Марек не давал ей спать, а соседка смотрела за ним, только пока Ливи была на занятиях.

– Хрень какая-то, – резюмировала Ливи.

– Хрень, – согласилась я.

В итоге решили: сказать Ардену, на клиента посмотреть из-за шторы, не нервничать и не делать глупости. Ну как – «решили». Скорее, Ливи решила. И, я была уверена, уже завтра утром она донесет это решение до Трис, а Трис решит что-нибудь еще, новое и оригинальное.

Вечером Чабита сказала, что клиент так и не пришел и она ему позвонила, – как культурный человек, он оставил на карточке номер телефона. По телефону Чабиту заверили, что новость о завершенной диагностике обязательно передадут «мастеру Родену».

Я не знала никаких мастеров Роденов – ни артефакторов, ни вообще. Имя было непривычное. Трис, которая зашла ко мне утром с ворохом рекомендаций по общественной безопасности, только пожала плечами, но пообещала полистать телефонный справочник.

Вечером, когда мы встретились втроем после занятий (Арден снова отсутствовал), на меня высыпали целый ворох находок от детективного агентства «замученная мамочка и скучающий провизор в академическом отпуске». Так, Ливи раскрутила мастера Кеппмара на пространную беседу о взрывателях и уголовном праве, из чего выяснила, что все изделия со словами типа «взрыв» должны проходить сертификацию и использоваться исключительно квалифицированным персоналом и что в профессиональной среде не принято использовать в такого рода изделиях медь – в связи с ненадежностью конструкции.

Трис, в свою очередь, порадовала нас списком шестнадцати Роденов из городской телефонной книги, по большей части колдунов, но затесались и двоедушник, и даже лунный. Правда, мастером из них был только один, почетный профессор алхимической кафедры, и про него как раз было известно точно: на зиму он всегда уезжал греть кости на острова и вряд ли в этом году изменил своей привычке.

Номер, по которому звонила Чабита, оказался блочным. Отвечал по нему консьерж одного из кварталов на улице Колокольчиков. К блоку было приписано шесть многоквартирных домов, четыре из которых сдавались покомнатно внаем. Ливи горела желанием выбраться «на разведку», стучать в двери и расспрашивать всех про «мастера Родена», но благоразумная Трис категорически это запретила.

В итоге утром в пятницу я была готова уговаривать Чабиту обратиться-таки в полицию. Однако это не потребовалось, потому что вместе с ежедневной почтой в мастерскую принесли письмо.

В нем клиент писал так:

«По заказу № 1618: принял решение отказаться от восстановления артефакта, обломки отправьте на списание. Передайте Кессе мою благодарность и пожелания скорой встречи с истинной любовью».

К письму прилагались какие-то документы и довольно крупная купюра, которую Чабита, хмыкнув, отдала мне.

– Поклонник?

– Не знаю, – растерянно сказала я.

Чабита поцокала языком и развернула документы.

Это были копии сертификатов, спецификаций и отчетов о том, что экспериментальный образец полицейского артефакта проходит третий и завершающий этап испытаний, признан безопасным и передан в мастерскую в нефункциональном виде.

А я вдруг поняла, что все это время не давало мне покоя.

Если это тот самый артефакт из кафе – как можно было собрать все обломки из хаоса, что образовался из-за упавших со стеллажа банок? Кто-то сидел среди тысячи стеклянных осколков и выбирал из них именно те, что входили в артефакт? Лишнего стекла не было, а осколки складывались точнехонько, словно артефакт взорвали аккуратно и все останки сразу ссыпали в банку. Все детали – даже самые мелкие – были на месте. Как найти ту же опаловую булавку на дощатом полу, среди банок и обломков стеллажа?

Нет, нет, даже если очень постараться – это вряд ли вообще было возможно. Да и убирать в кафе начали почти сразу: Арден еще беседовал с владелицей, а бармен уже сметал осколки с пола.

То есть кто-то отдельно сделал артефакт, очень аккуратно его взорвал, а потом отправил мне обломки – практически в подарочной упаковке.

Правильно говорила Ливи: отношения с мужчинами не доводят до добра. Ладно еще «это самое» и какие-нибудь дети! Но мутная история? Я ведь, кажется, вляпалась именно в такую?

IX

«Мутный тип» и «подозрительный хрен», как успели обозвать его девочки, появился на занятиях в субботу.

Я слегка опоздала – за ночь намело, и засов в коридоре намертво примерз к петлям, – и все занятие могла только издали сверлить его взглядом. Арден сел в переднем ряду и отчаянно сражался с проклятийным амулетом. Это была довольно противная работа по схеме из учебника: в артефакт нужно было собрать сорок восемь крошечных плиточек черного турмалина, и Арден справлялся с ней из рук вон плохо. Когда он в который раз попытался проклеить камень и металл поливинилацетатом, я почти захотела вмешаться, но Ливи вовремя перехватила мою ладонь.

Точно. Да-да. Я холодна и в сомнениях. Да. А еще я не бегаю за мужчинами, особенно если подозреваю, что они хотят меня подставить невесть перед кем. Я взрослая, разумная женщина. Так и есть.

Ливи смотрела на меня с жалостью и плохо скрываемой иронией.

Зато в таком настроении я неплохо продвинулась со своей работой, и мой артефакт наконец показал правдивое, снежное и холодное, «сейчас». Правда, на «завтра» он теперь предсказывал тропический ливень, но это уже был прогресс.

В перерыве Ардена подозвал мастер Кеппмар и долго втолковывал что-то про «неудовлетворительную базовую подготовку», – я не прислушивалась, перебирая мутноватые школьные кварцы. Потом Ливи отвлекла меня новым списком слов в человеко-марековском словаре, и в итоге с Арденом мы пересеклись только в обед, когда занятия подошли к концу.

– Погуляем? – предложил он, ослепительно улыбаясь.

– Надо поговорить, – решившись, сказала я.

– Согласен, – он сразу же посерьезнел. – Мне срочно требуется дополнительный семинар по клеям. Ты ведь не бросишь меня с ними наедине?

Его глаза смеялись, а у меня даже не получалось позавидовать: бывают же такие люди, только поглядишь на него – и тянет улыбаться. От меня, наоборот, можно подхватить нечаянную депрессию.

– Поговорить, – повторила я, поневоле заулыбавшись, – о другом.

– Как скажете, миледи! – Он склонился шутливо и попытался облобызать мне ладонь, но я отобрала руку. – Могу ли я препроводить вас в столовую?

Ливи увязалась с нами, хотя обычно убегала домой сразу же: по субботам занятия начинались рано утром и были длиннее обычного, и Марек, заскучав и потеряв маму, устраивал бурные истерики. Серьезный разговор при Ливи не клеился. За обедом Арден травил какие-то байки про серийных маньяков, которые, честно говоря, не способствовали аппетиту.

– В студию? – предложил он, когда мы сдали подносы.

– Давай, – согласилась я, мазнув взглядом по подруге.

Ливи сделала зверское лицо, показала двумя пальцами сначала на свои глаза, а потом – на Ардена и сказала сурово:

– Только людные места!

Я вздохнула.

В кафе на верхней площади была уйма народу. Но, прямо скажем, это совершенно ничему не помешало.

* * *

При кафедре артефакторики была оборудована студия – нечто вроде открытой мастерской, где слушатели могли в свободное время закончить учебные проекты или просто попрактиковаться. Заведовала студией мастер Гаррес, которая в каждом посетителе подозревала то ли мошенника, то ли вредителя. Возможно, из-за нее, а может – из-за довольно бедного парка оборудования студия не пользовалась особой популярностью.

Вот и сегодня, несмотря на холодную, совсем не прогулочную погоду, здесь было пусто и уныло, только мастер читала в углу толстенную монографию в обернутой газетой обложке.

Мы выбрали дальний стол. Арден защелкал лампами, а я несколько раз глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду. И, набравшись смелости, сказала:

– Мне в среду отдали артефакт якобы на ремонт. Стеклянная колба с табаком и перцем, на взрывателе. Передали лично мне, потом отказались забирать и отправили денег. Такая… такой штукой вполне могли бы уронить на тебя тот стеллаж. Со специями.

На мгновение лицо Ардена заострилось, а затем снова расслабилось.

– Может, у тебя появился поклонник? – легкомысленно спросил он.

Сговорились они с Чабитой, что ли?

– Мне не кажется, – осторожно сказала я, – что это поклонник. Мне ни разу еще поклонники не присылали деньги… и это ведь очень странно, разве нет? Сначала на тебя падает шкаф, а потом мне присылают артефакт, который…

– Кесса, – Арден звучал очень серьезно, – видимо, мания преследования передается воздушно-капельным путем. Какой еще взрыватель?

– На словах типа хура.

– Допустим, и при чем здесь я?

– Смесь перца с табаком! Это же то самое, чем тебя задело, разве нет? Идеально подходит. Там в конструкции антенна с опалом, с управляющего артефакта подается сигнал, он уходит на взрыватель, рубин пробивает…

Он слушал внимательно, как будто что-то просчитывал внутри. И даже почти не закатил глаза, когда я рассказала про поиски мастера Родена и улицу Колокольчиков.

– Теперь ты понимаешь? Это же, получается… покушение?

– Кесса, – терпеливо уговаривал Арден, – мне, честно, очень приятно, что ты обо мне беспокоишься. Но это пахнет паранойей. Какое еще покушение? Кому бы это было нужно? Если ты читаешь детективы – пожалуйста, перестань. Может, этот… как его… Роден познакомиться с тобой решил.

– Ага, – с сарказмом согласилась я. – И поэтому же он прислал деньги, а не пришел, собственно, знакомиться. Очень логично.

– Ну извини уж, пожалуйста, в таких сложных схемах ухаживаний я не специалист…

Я нахмурилась и скрестила руки на груди. Мастер Гаррес смотрела на нас из дальнего угла студии, и ее взгляд поверх завернутой в газету книги не сулил нам, бездарям и бездельникам, ничего хорошего.

Арден, видимо, уловил что-то такое в моем настроении и пошел на попятную:

– Хорошо-хорошо! Допустим. Но скажи мне: может ли быть такое, что полиция приехала, все осмотрела и не поняла, что это был взрыв?

Я повертела у себя в голове конструкцию. Даже если мощность не такая большая, характер повреждений на дереве… и то, как разлетятся осколки…

– Вряд ли, – признала я.

– Ну вот. – Арден довольно улыбнулся. – Значит, ты можешь быть спокойна.

– Ты обратился в полицию?

– Да! Конечно, я обратился в полицию. И они, представь себе, даже кое-что нашли.

Он мстительно выдержал паузу.

– И что же? – Я все-таки не вытерпела.

– Антисанитарию и погрызенные крысами ножки! Теперь владелица кафе меня ненавидит, потому что их закрыли на тридцать суток. Выдали стопку предписаний толщиной с Легендариум. Так что, думаю, то, что кто-то принес сломанный артефакт на ремонт в мастерскую, которая специализируется на ремонте сломанных артефактов… это сто процентов ее коварный план.

Я с сомнением пожевала губу.

– Ну не бывает же таких совпадений?

– Да почему же? Я как-то в школе пушил хвост перед девчонкой и пересказывал ей сплетни про новую преподшу, а оказалось – это она и есть! Вот каковы были шансы? А среди сплетен было, между прочим, про матриархат у гиен и особенности их… э-э-э… репродуктивной системы. Да, я был не очень умный. Гормоны, все дела.

Он шутил, но у меня все равно было как-то неспокойно на душе.

– Это все как-то… уж очень маловероятно. Ты же сам двоедушник, ты же знаешь, что совпадений…

Арден вздохнул.

– Совпадений не бывает, Лесом правит Большой Волк, Принцесса Полуночи открывает врата в мир духов, а истинная пара означает вечную любовь, которая накрывает с головой и не сравнима ни с чем. «Встретить истинную и умереть с ней в обнимку» – так, кажется, у нас принято?

Я прикусила губу. Он не знал об этом, конечно, но я была последним человеком, который станет говорить про вечную любовь.

– Крысиного Короля забыл, – неловко пошутила я.

– Хорошо, – покладисто сказал Арден. – Еще Крысиный Король бегает вокруг и всех обманывает. Думаю, чисто из спортивного интереса.

Я фыркнула и вдруг поняла, что мы сидим за рабочим столом, совсем близко друг к другу, и тонкие мужские пальцы с иссиня-черными татуировками переплетаются с моими.

Это было… неожиданно приятно. И когда Арден легко поцеловал мою ладонь, прикусил костяшки, подул – я против воли вспыхнула.

– Выбрось все это из головы, – посоветовал он. – Расскажи лучше про клей.

X

«Он водит тебя за нос, – сказал мне внутренний голос. – А ты и ведешься! На ласковые улыбочки, эти вот руки красивые, эти вот губы, ну и все остальное. Сейчас еще растечешься розовой лужицей и будешь моргать. И в смысле, ты уже растеклась?»

«Ну была ведь поли-и-иция, – скулила розовая лужица. – Поли-и-иция ведь сказала, что это ничего такого! И документы все клиент прислал! Признай, ты просто психанула и возомнила о себе невесть что».

А если Ливи была права? Если это действительно «связано с», а ты вовсе и зря отмахнулась? У тебя что, на старости лет совсем инстинкт самосохранения выключился? Может быть, ты просто мечтаешь втайне вернуться в Амрау и жить положенную жизнь, и все эти шесть лет по чужим документам были совершенно зря? А, а, Кесса, ну-ка? Так ты не стесняйся тогда, так и скажи! И давай тогда билеты сразу купим, чего медлить. Собирай чемодан да поехали.

Вовсе даже и ничего такого! Просто я уже взрослая девочка и различаю повышенную тревожность и здоровую картину мира. Пора прекращать все это и жить как все: гулять с парнями, работать, планировать будущее и знать, что иногда вещи просто случаются, нет в этом ни воли Полуночи, ни злого умысла. Все так живут, Кесса. Все так живут.

А если все будут в окно прыгать?..

У внутреннего голоса был голос мамы. И внутренний голос был, конечно, прав: мне следовало быть в тысячу раз осмотрительнее.

Но в Ардене – в его внимании, в его улыбке, в привычке вертеть в татуированных пальцах кончик рыжеватой косы – было что-то, из-за чего у меня отключался мозг.

А может быть, что-то во мне настолько устало бояться, что совсем перестало различать, где паникерство, а где – разумная предосторожность.

Поэтому, пока внутренний голос истерил, семафорил и требовал устроить Ардену допрос с пристрастием, с проверкой всех возможных документов на водяные знаки, я, глупо улыбаясь, уже читала вводную лекцию по адгезивным свойствам материалов. Арден слушал внимательно и даже записывал, но по задаваемым между делом вопросам было ясно, что его знания химии в лучшем случае фрагментарные.

– Как вообще тебя зачислили на третий курс? Мы это полтора года учили.

– Не знаю. – Арден пожал плечами. – У меня были документы на перевод, как-то там по ним сделали. Да ничего страшного, нагоню как-нибудь. Ты ведь поможешь?

Я глядела на него с сомнением. Даже если он решил окучивать зажатую отличницу ради дополнительных занятий, план был не то чтобы обречен, но явно имел тенденцию к провалу. Потому что Арден не понимал разницу между олигомерами и полимерами и руки у него действительно росли не совсем откуда надо.

Не из жопы, нет. Если ты долгие годы учишься сложным мелким жестам, так нужным заклинателям, у тебя, конечно, развивается потрясающая мелкая моторика. Арден мог двинуть мизинцем ровно так, как было нужно для какого-то из заклинаний, – зато круглозубцами он чуть не отхватил себе полфаланги.

Ладно хоть почерк хороший, на том спасибо.

Потерпев поражение на теоретическом поприще, я решила зайти с другой стороны. В конце концов, для того чтобы делать, что нужно, не обязательно понимать, как оно все работает. Можно просто выучить, какой клей для чего подходит, – их всего в мастерской штук пятнадцать, невелика проблема.

Здесь Арден совсем расслабился и расхулиганился: сманивал мою ладонь в свои пальцы и поглаживал, целовал, покусывал.

А в какой-то момент заявил:

– Ты такая серьезная!

И стоило бы, наверное, огрызнуться, – но я покраснела. И, синхронно убедившись, что мастер Гаррес увлечена монографией, мы поцеловались.

Было что-то в том, чтобы целоваться быстро, коротко, опасаясь быть увиденными.

И мне, пожалуй, начинало нравиться. От его губ, от вкуса его дыхания, от тепла, от близости – от всего этого душераздирающего комплекса ужасно глупых вещей у меня ускорялось сердце и дурманился разум. Я вся делалась какая-то веселая и хмельная, будто оказалась вдруг в нужный момент в лучшем месте Леса.

И торопиться незачем, и идти некуда, – потому что вот же оно, то самое, твое. Не нужно больше бежать, можно замереть вот здесь – и остаться, раствориться в этих касаниях, покориться ощущениям и начать наконец жить.

– Мы так ничего не выучим, – почти жалобно сказала я, с трудом от него отрываясь – в очередной раз.

– Бутираль фенольный, – невнятно сказал Арден, – в желтом тюбике. Какой-то из видов можно развести и бухнуть, но лучше не надо.

– Пожалуйста, не надо.

«А ведь это еще только клеи, – рассеянно подумала я. – Страшно представить, что будет со смывками и очищающими пастами, мама дорогая».

Так и занимались, – признаться честно, не слишком продуктивно.

– Слушай, – Арден опять юлил: я отказывалась складывать за него турмалиновый оберег, а ему, очевидно, это занятие не приносило особой радости, – а какие в Огице есть мастерские?

– Чтобы без клея? Никаких.

– Да нет, вообще. Чтобы знать, куда стремиться! Ты же наверняка их все знаешь.

– Ну, положим, не все…

Я тоже успела заскучать, – работа над амулетом продвигалась довольно медленно, – и с готовностью отвлеклась на новую, чуть менее заумную лекцию.

Огиц вырос при университете, и в нем не было ни промышленности, ни сельского хозяйства. Зато выпускники, не пожелавшие покидать город, создали здесь крупные профессиональные сообщества.

Алхимики в основном работали чуть в стороне, через реку, где под стеклянным куполом зеленела большая оранжерея. А мастерские, расположенные прямо в городе, обеспечивали артефактами добрую половину Кланов. Были здесь и крупные, многолюдные мануфактуры, и узкоспециализированные заведения, и целых три экспериментальных лаборатории. И, конечно, бесчисленное множество частных мастеров.

– …например, мастер Абер по выходным арендует у Чабиты стол. Он делает потрясающие артефакты для бездонных сумок. Очень тонкая работа, шестнадцать патентов. Стоят страшных денег.

– А вот если мне нужно что-то такое… штучное. Куда обращаться?

– Смотря что… Лучше, конечно, найти мастера, который на чем-то таком специализируется. Скажем, все в той или иной степени умеют ремонтировать, но Чабита в этом правда лучшая. А если никого такого нет, то, наверное, в лаборатории.

– И как найти, кто специализируется?

Арден выглядел задумчивым и очень сосредоточенным.

– Есть справочник в гильдии, но там по большей части ерунда понаписана. Здесь же все всех знают. Что тебе нужно?

Он тряхнул головой.

– Мне? Да мне-то ничего. Просто подумал, что как артефактор я не очень, но, возможно, меня наймут где-то как заклинателя. Судя по уровню местной лингвистики…

Я покрутила идею так и эдак.

– Может быть. Зайди в лаборатории, в «Белом журавле», по-моему, нет своего специалиста по словам, они иногда сдельно нанимают из университета. Почему бы и нет?

И, увидев, как Арден просветлел лицом, спохватилась:

– А твой наставник согласен, что это достаточно… «смещает горизонты»?

Но Арден только фыркнул:

– Я могу не пересказывать в подробностях.

И подмигнул.

Наконец злосчастный оберег от проклятий был закончен. Вышел он кривоватый, и потери силы на одной из граней были гораздо выше допустимого, но я решила, что мастер Кеппмар сочтет результат удовлетворительным.

– Погуляем завтра вечером? – предложил Арден, когда мы шагали к остановке. Как-то естественно получилось, что он держал меня за руку. – Можем заранее выбрать заведение побезопаснее!

– Извини, – я смутилась, – завтра никак, у меня уже планы. Может, вечером на неделе? Или ты опять будешь прогуливать?

– Ну, если на меня больше ничего не упадет…

И мы засмеялись.

Взрыватель, покушение – подумать только, какие глупости. Даже в детективах пишут, что в первую очередь важен мотив. А тут такие сложности, и ради чего – повышенной тревожности у одной там слушательницы вечерних курсов?

Бедный мастер Роден, должно быть, безудержно икает от всего того, в чем я его мысленно обвинила! Такие артефакты наверняка применяют в полиции, а это – экспериментальная разработка. Клиент, наверное, не сам ее сделал, а привез сертифицировать, но тут понадобился второй образец, и он решил восстановить уже взорванный…

К тому же в стекле явно был красный перец, а Арден говорил только про черный…

Совпадения. Просто совпадения, которые бывают в обычной жизни. Не такие уж и маловероятные, если подумать.

Вдалеке показался трамвай, – он катился через снег, цветной и рогатый. А мы стояли на улице, переплетая пальцы, и это было очень холодно и очень приятно.

– Арден! Ты ведь не стал бы мне врать, правда?

Он улыбнулся.

– Конечно. – Он взъерошил мне волосы ладонью: покровительственный и какой-то нежный жест. – Конечно же, я не стал бы тебе врать.

Трамвай, подняв облако мелкого снега, остановился. Мы коротко поцеловались, я вскочила на ступеньки, и вагончик со звоном тронулся. Поправила шапку, накрутила прядь на палец – и долго смотрела, как фигура Ардена скрывается за поворотом.

Конечно же, он мне врал.

XI

Был еще только ноябрь, а на улице – зима, и запах осенней простуды совсем смыт морозной свежестью.

Снег лежал обманчиво-воздушный, хрустальный, и по нему плясали, красуясь, солнечные лучи. Молочный дым паровоза превращался во влажную изморозь, оседая на первых вагонах белесой вуалью; мягкое свечение заснеженных фонарей такое открыточное, словно вот она, Долгая Ночь, уже на пороге.

Казалось, что сейчас, еще минутка – и железнодорожный вокзал утонет в густых ультрамариновых сумерках, небо загорится тысячами цветных огней, и с запада на восток побегут вереницей воздушные призраки-звери.

Пока же звери не бегали. Перрон шумел и гомонил группой подростков из училища, и среди них возвышался, как печальный рыцарь, красноглазый пожилой двоедушник.

Нам с Трис повезло, и группа оказалась в другом вагоне.

Лунные никогда не спят, но проводят едва ли не треть суток на тонком плане; колдуны регулярно посещают свои склепы; а двоедушники – двоедушники иногда выбираются погулять, потому что без этого зверь болеет и чахнет.

Первое время после побега я клялась себе: больше никогда, никогда-никогда, ни за что я не стану превращаться. Увы, даже в навеянном артефактом сне зверь оставался зверем, и понадобилось всего-то одиннадцать недель, чтобы он начал буянить и прорываться наружу, ни о чем меня не спрашивая. Тогда я ненавидела его, ненавидела превращения, и каждую вынужденную прогулку отбывала с такой тоской, словно гуляла не по лесу, а по каменному квадрату тюремного двора накануне расстрела.

Потом, уже в Огице, постепенно смирилась. А когда Трис разошлась со своим беркутом, мы стали выезжать с ней вместе, и это даже стало почти приятным.

Сегодня, правда, Трис была неразговорчива: поездка в Кланы каждый раз надолго портила ей настроение.

– Ну что, – спросила она с мрачной решимостью, когда поезд, загудев, тронулся, – ты понюхала?

– Нет, – признала я. – Как-то… не складывается.

– Ну и зря. Сними эту свою пакость и понюхай. Мозги на место встанут. Ну или наоборот.

В Огице многие двоедушники носили простые амулеты, подавляющие запахи: без этого не так-то просто соблюдать местную новую мораль, запрещающую лишние контакты. Трис знала, что мой артефакт сложнее, но не знала насколько, – потому что иначе даже такая нигилистка, как Трис, пожалуй, перестала бы со мной здороваться.

– Не хочу я его нюхать!

– Что, не знаешь, что расстроит тебя больше?

– Ну тебя.

Трис откинулась на сиденье. За окном мелькала темная рябь реки. Течение здесь было быстрым, а русло – глубоким; в самые суровые зимы Змеица все-таки замерзала, и тогда по реке ходили туда-сюда забавные шумные пароходики с металлическими носами, со скрежетом вспарывающими ледяной панцирь.

– Конрад все такой же мерзкий, – сказала Трис, когда мимо пронеслась стелла с названием города. – Просто невыносимый. Хочешь глянуть?

Это был риторический вопрос: она уже протягивала мне фотокарточку.

Они и правда смешно смотрелись вместе. Ради Кланов, богатого белокаменного дома и вот этого палисадника, засаженного голубой елью, Трис была в платье – длинном, сиреневом, нежном и совершенно ей не подходящем. На голове у нее красовался некий головной убор из мелких металлических цепочек. Трис тонкокостная, как все птицы; здесь она была наряжена и накрашена, как романтичная барышня, и все равно выглядела на все свои двадцать четыре.

Конрад с лета не изменился: такой же сутулый дрыщ, слишком быстро вымахавший вверх и пока не сумевший к этому привыкнуть. Трис называла его «прыщавым», но на фото этого не было видно, зато наметились скудные дурацкие усы, которые мальчику следовало бы сбрить, чтобы не позориться.

Та еще, конечно, парочка. Но не это было плохо, – хуже всего здесь были лица.

Конрад смотрел прямо в камеру подростковым взглядом темного властелина и победителя по жизни. А Трис смотрела только на него глазами бесконечно влюбленной женщины, весь мир которой померк на фоне Того Самого Мужчины.

– Отвратительно, – сказала я, потому что это было ровно то, что Трис хотела от меня услышать.

Как-то раз Ливи сказала: «Не нравится – не езди, нашла себе тоже проблему», и тогда они с Трис кошмарно поссорились. После этого Трис никогда больше не разговаривала о Конраде, когда мы были все вместе.

– Жуть, да?

Я кивнула и протянула ей карточку, и Трис спрятала ее обратно в кошелек.

В Огице она не носила платьев. Только штаны, фланелевые рубашки в клетку, жилеты мужского кроя, летом – тяжелые ботинки, которыми можно убивать. Она даже стриглась по-мальчишески, и ей ужасно это шло; наверное, на нее и натянули ту штуку из цепочек, чтобы скрыть отсутствие девичьей гордости-косы.

– Он предложил мне ему отсосать, – доверительно сказала Трис, и меня передернуло. Дяденька, сидевший в полупустом вагоне неподалеку от нас, тихонько крякнул и спрятался в газету. – И, видит Полуночь, я почти согласилась. Как подумаю – блевать тянет.

– Вот скотина. Какое еще отсосать?..

– Ну, – Трис хмыкнула, – я буду думать, что это он так пошутил.

Брр, Полуночь, какая гадость.

– Я приезжаю каждый раз, – Трис смотрела в окно, и ее голос звучал глухо, – и каждый раз думаю: ну вот сейчас-то я ему объясню, что я другая. Что мне нравится в Огице, что я хочу однажды открыть аптеку. А потом я его чую – и все. И ничего не надо, кроме того, чтобы он мне улыбнулся. Потом я, обливаясь слезами, уезжаю. В поезде трезвею, и прям так и хочется под этот же поезд и кинуться.

Каждый раз после таких поездок Трис становилась мрачной и неуживчивой. Это длилось неделями, и даже если она не сообщала нам об отъезде, мы все равно понимали сразу же, как только ее видели.

Я знала, что она каждый раз боится не вернуться. Нескольких часов достаточно, чтобы пропитаться запахом пары – «этой отравой» – и изо всех сил оттягивать разрыв. К счастью для Трис, родители Конрада считали, что присутствие пары будет отвлекать мальчика от учебы, и провожали ее на вокзал.

Я знала, что она ненавидит все это и все равно ездит. Потому что Конрад – волчонок, и, хуже того, его отец – волк, и это он оплачивает ей жилье, и возможность уйти из аспирантуры в «академический отпуск», и врачей ее матери, и хорошую школу для сестер.

Наверное, поэтому Трис ничего не планировала. Просто ждала, что, может быть, Конрад повзрослеет и она сможет его полюбить. Или не сможет, но запах затуманит сознание достаточно, чтобы это не было важно.

Еще я знала, что Трис отчаянно верит, будто бы у двоедушников может быть не одна пара, а несколько, – и поэтому нюхает всех, кого видит. А еще – ужасно мне завидует.

Потому что я все-таки уехала, а она – не смогла.

– Так что знаешь, Кесс…

Она сказала это вдруг, продолжая давно позабытый разговор, и снова замолчала.

– М-м?

– Может, и не надо тебе его нюхать.

* * *

Двоедушники говорят: запах пары ни с чем нельзя перепутать.

Пара становится твоей судьбой, разделенной на двоих дорогой. Ее жизнь – продолжение твоей, а ты сам растворяешься в ней и в вашем чувстве.

Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.

Ты состоишь из этого запаха – чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в легкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.

Истинная пара дана тебе Полуночью. Это великий дар – такой же, как предназначенная тебе судьба. Отныне и навек ты не одинок на своей дороге; ты проходишь ее, держась с кем-то за руки, и за одно это ты должен быть благодарен.

Пара пахнет лучшими запахами – так говорят двоедушники. Пара пахнет всем тем, что ты так счастлив учуять, что почти боишься встретить это на самом деле.

Для меня это был запах волчьего лыка, запах манка над болотным бочагом, запах мха на кладбищенских арках.

Это был запах смерти.

XII

Мы вышли в Красильщиках, на второй пригородной станции. Между ней и рекой громоздилась махина завода: здесь, как ясно из названия, алхимики создавали красители, их потом разливали в тюбики, банки и бочки и отправляли кораблями. Это было одно из двух крупнейших предприятий Огица, и оно даже обросло кое-какой собственной инфраструктурой.

Но двоедушники любили Красильщики совсем за иное: по другую сторону от станции был крошечный дачный поселок, а за ним – пустое поле и молодой лес с довольно бедным пролеском. Самое то для приятных воскресных прогулок.

Подростки во главе с красноглазым вышли здесь же, и Трис успела скривиться, но оказалось, что их ждал автобус. Погрузились с шумом, с гомоном, автобус запыхтел темным дымом и уехал, а мы пошли по дорожке к дачам.

К крайнему дому предприимчивый владелец, видимо устав от бесконечных голых задниц в своих кустах, пристроил нечто вроде общественных раздевалок. За весьма скромную плату здесь можно было на пару часов арендовать ящик для вещей и крючок для куртки. Пахло плюшками с корицей; кто-то болтал, звучал глухой из-за перегородок смех; даже Трис понемногу расслаблялась.

Я стянула платье и белье, сложила, завернула в ткань тяжелый круг артефакта. Зажмурилась, переступила босыми ногами по холодным плитам пола.

Вдох – выдох.

Ну что, красавица, просыпаемся?

Звать сложно, – словно туман заклинания не только усыпляет, но и гасит любые звуки. Зверь недовольно повел ушами и глубже зарылся носом в лапы. Я позвала снова, дернула за светлые усы, и ласка наконец открыла черные глаза-бусинки, глянула на меня гневливо.

Говорят, ласки никогда не бывают довольны. Вот и моя уже сменила шубку на роскошную белую, а смотрела так, будто я ее раздела до нитки.

Ласка зевнула. Я поманила ее жестом, и она, лениво потянувшись, прыгнула наконец в меня.

На какую-то секунду наши тела соприкоснулись: мои пальцы и ее цепкие лапы, моя сухая от работы с растворами кожа и ее мягкий мех, – а потом мы прошли друг через друга, и она соскочила на каменный пол, а я осталась в тихом тумане.

Галка Трис – конечно же, она обернулась быстрее меня – испытывающе склонила голову, а потом оглушительно гаркнула.

* * *

Дать зверю волю – это как смотреть экспериментальное кино в большом гулком зале.

Примерно так я видела бы мир, если бы легла на пол, надела очки, резко усиливающие контраст цветов, поверх очков взяла бы снайперский бинокль, а вдобавок еще нацепила вдовью вуаль на манер шор для лошади.

Ласка – мелкий зверек, в несколько раз меньше домашней кошки, «крыса-переросток», как шутил мой брат. Но, смешно сказать, я внутри крошечной ласки чувствую себя человечком на фоне корабля.

Песчинкой. Искрой разума. Точкой, в которую сжато «я»; а вокруг – воздух, вокруг – пустота.

Я чуяла, как запах плюшек щекочет звериный нос, а за ним приходит лавина других, новых запахов. Я чувствовала, как холодит подушечки лап пол. Но все это было как-то далеко, не по-настоящему, не со мной.

Ласка легкими прыжками добежала до дверей, пролезла под рядом шерстяных занавесок, закрывающих дверной проем, нырнула в сугроб. Застряла в нем, повертела хвостом, замолотила лапами.

Я села в туман, обхватила колени руками. Мне не было ни холодно, ни стыдно, хотя вообще-то я терпеть не могу быть голой, а от любого сквозняка мгновенно покрываюсь гусиной кожей.

Но здесь было хорошо. Зверь резвился в снегу, походя сощерился на какую-то чужую белку, проследил, как галка наворачивает в небе неуклюжие круги. Шум близкого леса убаюкивал, под снегом слышалось мирное дыхание ленивых мышей, где-то пискнула синица. Это был живой, яркий, полный звуков и запахов мир, и ласка давно тосковала по чему-то такому.

Это ее мир, не мой. Это она хочет скакать и охотиться ради забавы. А я устала от всего этого, и от разговоров про пары, и от судьбы, и от Полуночи.

Я ужасно устала быть человеком. И пока она там, я могу наконец им не быть.

Туман кружился: уютный, мягкий, дурманящий запахами. Его завихрения складывались в какие-то образы, за которыми мне никак не удавалось разглядеть цельной картины. Меня качало, как на волнах, в голове мутилось, а туман обнимал меня, и это было так хо-ро-шо…

Я закрою глаза только на минутку, пообещала себе я.

* * *

Они приезжают вдвоем.

Если бы я не знала, я бы приняла их за кошек: такие же точеные, ленивые движения, пропитанные вальяжной грацией. Одна уже почти седая, желтоглазая, одета богато; вторая – лет на пять меня старше, в штанах и с пистолетом.

Обе обвешаны артефактами так, что озоновый запах лезет в нос. У обеих на груди, под воротником, крупные кованые знаки с волчьей головой.

Папа склоняет перед ними голову, а мама суетится и от этого проливает чай мимо чашки.

Гостьи смотрят снисходительно. Я стою в центре комнаты и не знаю, куда от них скрыться.

– Принято думать, – говорит мне старшая певуче, когда дежурные приветствия произнесены и родители оставляют меня с ними наедине, – что ласка – милая, симпатичная зверушка, нечто вроде котенка. Но знаешь ли ты, что ласка способна задушить гуся и отбиться от коршуна, правит лошадьми и частенько убивает для развлечения?

Я молчу. У меня никогда не было знакомых ласок. Я знаю медведей и оленей, енотов и выдр, бобров и куриц, много белок, двух лосей и даже одну рыбу, но вот ласок никогда толком не видела. У нас, в Амрау, их никто не ловил.

И в книгах, что я читала, в Большой Сотне зверей ласок тоже не было.

– Это ошибка, – говорю я и сама слышу, как жалко это звучит. – Я думала, это мышь.

Младшая заливисто смеется.

– Полуночь никогда не ошибается, милая. Ты выбрала свою судьбу, твоя судьба выбрала тебя. Тебе не о чем беспокоиться, мы научим тебя быть лаской. Это почет в Кланах, это влияние, это яркая жизнь, полная приключений.

У меня сухо во рту.

– Каких еще, – я сглатываю, – приключений?

– Ласки созданы для секретов, – говорит старшая.

– Тех секретов, за которые убивают, – подсказывает младшая.

И подмигивает мне.

Я не хочу никого убивать, и никаких секретов тоже не хочу. И чтобы они приезжали, я не хотела.

– Я хочу учиться на артефактора, – говорю я. – Разве нельзя?

– Конечно, можно. – Она морщится. – Но зачем? Была бы ты вороном, тогда конечно. Но Полуночь высветила для тебя другую дорогу. Мы служим волкам, участвуем в самых крупных событиях и делаем большое дело. Мы – тень за Волчьим Советом. Неужели же ты никогда не мечтала о могуществе? Вот оно, прямо перед тобой. Ты особенная, милая, у тебя яркая судьба. Зачем тебе прозябать в этой дыре?

– Ласку не ловят трусливые мыши! – Младшая всплескивает руками. – Это судьба для хитрых, ловких, сильных. Мы думаем быстро, делаем смело. И ты такая, как мы!

У меня дрожат руки. Я хочу, чтобы они – быстрые, смелые, хитрые – поскорее уехали. Я та самая трусливая мышь, которых они, очевидно, презирают; я привыкла быть маленькой; мне ничего этого не надо: ни могущества, ни приключений, ни яркой судьбы.

– Я понимаю. – Старшая ласка улыбается мне покровительственно, а потом берет мою руку в свою холеную цепкую ладонь, и я замираю. – Ты пока не веришь, что тебе можно думать о чем-то большом. Это даже хорошо, скромность украшает. Я тоже боялась уехать от материнской юбки, но где бы я была, если бы не уехала? А сейчас я тень Второго Советника и хранительница Волчьей Короны, я стою между Кланами и Бездной.

Кажется, я что-то произношу. Она о чем-то меня спрашивает, и мы почему-то говорим о мечтах и амбициях, о красивой жизни и о том, чего я хочу.

Я мечтала, может быть, поймать тонконогую серну, – как Ара. Но мышь тоже была бы ничего: мыши домовитые, запасливые, у мышей тепло и спокойно. Я мечтала, может быть, об уютном доме, о своей мастерской, мастерить погодные артефакты и чтобы моя пара оказалась журавлем. Но училища и синицы было бы вполне достаточно.

Сейчас я хочу исчезнуть, и оттого отвечаю невпопад.

– Мы будем в Амрау до конца праздников, – наконец говорит старшая.

– Это еще два дня, – подсказывает младшая.

– Ты можешь поступить правильно и уехать с нами. А можешь, конечно, остаться. Однажды твоя дорога все равно приведет тебя к ласкам, но время – время уже будет утеряно.

Она скорбно качает головой, а потом приподнимает пальцами мой подбородок и заглядывает в глаза:

– Подумай.

XIII

– …Кесса! Кесса!

Звуки доносились до меня смутно, как через вату.

– Кесса! Ты там сдохла, что ли?!

Меня тряхнуло, да так, что зубы больно стукнулись друг о друга. Я кое-как разлепила глаза; вокруг было белым-бело, туманно, сонно, холодно; я обняла себя руками, уткнулась носом в голые колени, отогреваясь дыханием.

Я посижу так совсем немного. Совсем чуть-чуть…

Место, где я сидела, снова затрясло, как будто шкатулку со мной швырнули вниз по лестнице. Хвататься не за что, и я, неуклюже взмахнув руками, упала, больно ударившись копчиком.

Пол был такой холодный, что жег кожу.

– Слушай, подруга, это ни хера не смешно! Ты грибов, что ли, объелась?!

Голова раскалывалась, во рту поселился металлический привкус. Я потрогала пальцами нос и с удивлением обнаружила на них густую, как гуашь, грязно-черную кровь, смешанную со снегом.

Снег? Откуда на моем лице снег?

Я смотрела на свои пальцы, моргая, а снег все падал и падал, и снежинки, вальсируя, медленно опускались на мою ладонь. Я проследила за ними жестом – и поняла, что снег идет у меня из глаз.

Почему-то это совсем меня не удивило. Снег из глаз – право слово, совершенно обычное дело.

Бывают же из глаз искры, не правда ли?

– Кесса? Кесса, посмотри на меня!

Да хватит же так орать! Хочешь общаться – так не сиди в тумане, тупица!

Так я хотела ответить, но получился только сдавленный хрип.

Кажется, со мной действительно что-то не так. Я простыла? Заболела? Но это же не повод, действительно, припереться в мой туман, как к себе домой, и здесь верещать! Я ведь не одета!

Но как же здесь, Полуночь, холодно!

Я стиснула стучащие зубы и кое-как поднялась на ноги. Вокруг куда ни глянь – морозный туман; снег катился по моим щекам, протапливал дорожки по коже, мешался с кровью. Кровь лилась из носа липким потоком и была почему-то не красной, а буро-черной с прозеленью.

С чего я вообще взяла, что кровь должна быть красной? Может быть, мне это приснилось?

Нет, нет. Мне снилось что-то хорошее. Там было тепло; там пахло домом и можжевельником…

– Да Кесса же!

Я сощурилась, огляделась, – но так и не нашла крикливую гостью.

– Ты кто?

Слова вылетели из моего рта двумя темнокрылыми птицами. Они кружили над головой и оглушительно чирикали, и от них недовольно отстранялся уютный туман.

И тут я наконец вспомнила: прогулка. Трис. Ласка.

Видимо, у меня проблемы с контролем. Такое иногда случается с молодыми двоедушниками, именно поэтому первые обороты советуют проходить под присмотром наставника, лучше – со зверем того же вида. Первые месяцы после Охоты мы с лаской были, наоборот, практически командой мечты; видимо, подростковые проблемы решили догнать меня сейчас.

Я нахмурилась, с трудом выуживая из памяти упражнения, которым меня учили в детстве. Что-то там про дыхание… нет, это не очень сейчас актуально. Расфокусировать зрение? Мысленно вставить свои руки в звериные лапы? Как же там это делается?

Все это далось мне с большим напряжением, и все же я кое-как вытянулась ниточкой к звериным когтям – и поняла, что бессмысленно молочу лапами по воздуху.

Распахнула глаза. Там, за туманом, были снег, разлапистые елки и перепуганное лицо Трис.

– Кесса? Кесса! Моргни, если ты меня слышишь.

Это было непросто: в ласке обнаружилось много-много непривычных, сложно устроенных мышц. Я протянула руки к ее глазам и с усилием притянула друг к другу веки.

– Охренеть, конечно, тебя перекосило, – пробормотала Трис и ощутимо расслабилась. – Так, дорогая, смотри: я тебя выпускаю и я приперла тебе шмотки. Чтоб ты знала, ты вообще меня не заслуживаешь!

Мир несколько раз перевернулся: судя по всему, Трис заковала ласку в какие-то чары, а теперь отпустила. С заклинаниями у нее всегда было не очень, поэтому стоит обрадоваться, что мне не оторвало лапы.

Плюх! Это мягкая тушка стекла-сползла на снег. Ласка удивленно повела носом – и обернулась ко мне.

Зрение раздвоилось. Я смотрела ее глазами – и в ее глаза.

– Ну, давай, – прохрипела я. – Ты же знаешь, что там я главная.

«Тоже мне, разглавнилась», – могла бы сказать ласка.

Но вместо этого она тихонько тявкнула и прыгнула в меня.

На какое-то мгновение наши тела соприкоснулись – а потом меня болезненно-резко выдернуло на снег.

* * *

Несколько мгновений я сидела на снегу, держась за раскалывающуюся голову, и мысленно пересчитывала свои ноги. В сознании почему-то все никак не укладывалось, что их две, – при этом я не смогла бы сказать, сколько их должно быть.

– Выглядишь просто кошмарно, – заявила Трис и кинула в меня что-то мягкое. Оно ударилось в лицо и упало мне на колени. – Одевайся, дура, жопу застудишь.

Трусы. Это были трусы. Обычные такие, светленькие, в цветочек. Вроде – мои?

– О-ох, – простонала я.

Жопе реально было холодно. Жопа сидела в сугробе и была, кажется, глубоко этим шокирована.

Я кое-как, стуча зубами и с силой опираясь на Трис, отряхнулась от снега, натянула на себя одежду и сунула артефакт в карман, – влажная подмороженная кожа отзывалась на прикосновения болью. На ноги подруга пожертвовала мне вторую пару носков, и в сапоги они влезли с трудом, зато дополнительный платок пришелся очень кстати.

В лесу уже густели кисельные сумерки. Мы сидели – Трис на аккуратно отряхнутом бревне, я прямо в сугробе – на крошечной, свободной от леса проплешине. Почти ровный круг, совсем небольшой, с почерневшим пнем в центре. Видимо, здесь в дерево ударила молния.

Снег был утоптан сапогами Трис; среди ее следов – множество мелких цепочек, оставленных крошечными лапками. Вокруг пня широким кругом были разложены окровавленные тельца мышей.

Меня замутило, но я все же заставила себя присмотреться.

Ласка не жрала мышей, нет, либо делала это где-то в другом месте. Она перегрызала им горла, разрывала шкуры, отрывала лапы и хвосты и раскидывала коченеющие трупы жутковатым натюрмортом.

Снег был пропитан мышиной кровью.

– Что-то ты разбушевалась, мать, – нарочито легко сказала Трис, картинно цокнула и покачала головой. – Мы и нашли-то тебя с трудом, ты тут до рассвета собиралась дрыхнуть? И драться с моей галкой было вообще не обязательно!

– Извини, – прохрипела я.

– Ай, проехали.

Я тупо смотрела прямо перед собой. Во рту засел металлический привкус, терпкий и тошнотворный, и я отчаянно надеялась, что это не вкус мышиной требухи.

Кое-как умылась снегом. Кровь из носа текла обычная, красная.

– Готова? Нам бы поторопиться, чтобы успеть на поезд. И я сожрала бы чего-нибудь.

Вот что-что, а есть я точно не хотела. Мне вообще казалось, что я сделаюсь теперь убежденной вегетарианкой. Но я все равно кивнула.

Интересно, когда бы я очнулась, если бы не Трис?

И как бы я выбралась из леса – по всем этим сугробам и холоду, голая и не в себе?

Это и так оказалось не слишком просто. Мы возвращались по следам: они шли ровной строчкой, словно Трис точно знала, куда ей идти. Наверное, так оно и было. Она могла сперва найти меня галкой, а потом обратиться и переодеться, чтобы вернуться ко мне человеком. Она упоминала, кажется, что ласка пыталась драться.

Когда мы вышли к поселку, совсем стемнело. По полю носились, поднимая снежные клубы, два молодых оленя; в длинном павильоне с раздевалками горели теплом редкие окна.

– Мне все время кажется, что за мной наблюдают, – тихо пожаловалась я. – Как будто бы взгляд жжет спину.

– Радоваться надо, – проворчала Трис.

Но было как-то нерадостно.

Вечерний поезд мы все-таки пропустили. Сидели на перроне и ждали ночной, которым возвращалась с производства в город последняя смена; Трис купила в ларьке жирный беляш в промасленном бумажном свертке и жевала его, урча и вытирая пальцы снегом.

Она ничего не говорила и не читала мне нотаций, как стала бы делать Ливи, и за это – и за все остальное – я была ужасно ей благодарна.

– Ничего не хочешь мне сказать? – пытливо спросила Трис, когда мы наконец сели в поезд.

Я покачала головой.

XIV

Ночью мне снились кошмары. В них я снова и снова убегала от оскаленной, наполненной пеной лисьей пасти, ныряла в ледяную воду, тонула, плыла, потом опять бежала, потом почему-то разрывала в кровавую кашу мышей, а затем желтые зубы смыкались на моей шее.

Белое пятно-стрелка между залитыми кровью глазами. Моя бурая кровь, заливающая темно-рыжую шерсть. Брызги, пачкающие роскошный светлый мех на груди.

Хруст. Это ломаются мои кости.

Я не просыпалась с криком уже лет пять; все это давно уже пройдено; но надо же – ничего не забыла, но надо же – каждый раз, оказывается, как первый.

Утром долго сидела, обхватив голову руками и понемногу раскачиваясь. Горьковатый привкус крови так и не вымылся с языка.

Наконец решилась. Стянула с шеи перекрученный шнурок, погладила толстый медный круг, покрытый вязью слов. Узор метеоритного железа загадочно мигал, играя бликами; капля ртути тягучей волной омывала свою стеклянную тюрьму; промасленная деревянная бусина пахла чем-то травным, лесным. Я проколола палец левой руки и долго давила подушечку, пока темная кровь не собралась в горошину.

Капнула.

– Возьми мою кровь, чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…

Слова во мне давно проникли друг в друга, перемешались, склеились в единую цепь намерения и чувства.

Я услышала, как ласка тихонько пискнула, недовольная. На секунду мы посмотрели друг другу в глаза: в ее – пугливая растерянность, в моих – усталая жесткость.

Она склонила мордочку и спрятала нос в лапах, и снотворный туман затопил ее белую шерсть.

Каждый раз в такие моменты мне почти ее жалко. Я знаю: как любой зверь, она хочет другого. Она хочет воплощаться, она хочет участвовать, она хочет разделить со мной жизнь, все события и все мои порывы. И, наверное, ей давно надоело спать.

С другой стороны, никто не заставлял ее попасться мне. Я-то обозналась; а она могла бы выбрать кого-то другого, не так ли? Оскалиться, зашипеть, метнуться хищной молнией – и не даться мне в руки.

От этого всем стало бы лучше.

В Огице многие пользуются амулетами, их приносили иногда и в мастерскую Чабиты, и мне приходилось их чистить. Они обычно довольно простые: из гагата вытачивают гладкие кольца и покрывают знаками, иногда добавляя бусину окаменевшего дерева. Двоедушники носят их на плотном шнурке на шее, а кое-кто даже вместо серег.

Эти амулеты никого не усыпляют, нет. Они лишь немного ослабляют запахи, – артефакторы говорят: разжижают воздух. Что там с воздухом, я, честно говоря, не очень понимаю, но знаю, что так двоедушники слышат чужие запахи приглушенно, а их собственный запах становится мягче и ненавязчивее.

Ни одну лисицу не обмануть такой поделкой. Лисы делят запахи на тебя-человека, тебя-зверя и тебя-их-обоих, могут вынюхать на столичном железнодорожном вокзале пассажира, который был здесь вчера, и различают такие оттенки, которые не подвластны мне даже теоретически.

Нет смысла прятаться от лисы: она все равно найдет тебя, где бы ты ни был. Другое дело, если лисе будет нечего искать.

Я бежала поздним вечером, в праздничный день. Это давало мне кое-какую фору: у меня было никак не меньше двенадцати часов до того, как родители меня хватятся.

Конечно, они не сразу поняли бы, что я ушла далеко. Могли бы решить, что я побежала к девчонкам, или опять кукую в кладбищенском лесу, или спряталась в мастерской. Мама всерьез заволновалась бы к вечеру, и только утром папа обратился бы в полицию.

Около полутора суток. Около полутора суток, чтобы исчезнуть насовсем.

Я была тогда… ну, здорово не в себе. В крови плескался такой коктейль из паники и адреналина, что всякая река была мне не то что по колено – по щиколотку. Я забрала деньги не только из своего приданого, но и из кошеля, который готовили для Ары; я украла материалы у наставницы; я работала с ртутью без тяги и даже без респиратора. Я склоняла слова, как придется, и откатом от неумелых заклинаний мне чуть не вышибло мозги.

Первый артефакт был раза в четыре тяжелее сегодняшнего, весь корявый и неопрятный, но он работал. Мой человеческий запах, смешиваясь с чарами, погружал зверя в сон, – и вместе со зверем засыпали и его запах, и его нюх. Я долго шла по воде, а потом вытащила из чемоданов чужую одежду, вымылась в снегу и натерла пальцы пахучей кедровой корой.

Потом бегала несколько месяцев, случайно выбирая маршрут. Сменила документы. И прожила в столице почти полгода, чтобы убедиться: они действительно потеряли мой след.

Смешно, но сейчас я даже не могу толком оценить, сложно ли это было. Звучит вроде как «не очень»? Или, наоборот, «чересчур»? Первый год свободы превратился в моей памяти в переваренную кашу на воде, из тех, в которых, как в клейстере, застревает стоймя ложка – и невозможно понять, из чего вообще она сделана.

Тогда ласка тоже вредничала. Однажды, еще до Огица, я вообще очнулась в двадцати километрах от города, в вонючей норе и на птичьих трупах; к счастью, было лето, и я кое-как смогла добраться обратно.

Но чем дальше, тем слабее она становилась и тем гуще был окружающий ее туман. Однажды, должно быть, мой зверь уснет насовсем и утонет в этой молочной дымке.

Я надеюсь, что тогда ласка снова станет воздушным призраком и побежит вслед за колесницей Полуночи через чернильное небо, горящее тысячами огней. Я надеюсь, что для нее тогда снова начнется Охота, и кто-то другой – не я – свяжет с ней свою судьбу.

Тогда я перестану быть двоедушницей. И моя дорога станет наконец из далекого, тоскливого несбывшегося – воспоминанием.

Это будет больно, я знаю. Это будет страшно, потому что кто ты такой – лунный без имени, колдун без рода, двоедушник без судьбы?

И все равно я отчаянно жду. Потому что только это и будет свободой.

* * *

В понедельник Чабита сердилась и загоняла всех так, что все эти философские глупости вылетели из головы.

Отдавали на чистку погодник, и где же он? Вот? А почему же некрасивый? Ну да, реставрировать не просили, но нельзя же отдавать клиенту такое!..

В смысле – раствор для чистки серебра кончился? А куда ж ты его дела? Пьешь его, что ли, за счет мастерской?.. Будешь теперь учитывать расход по журналу! Да, каждый раз. Да, в миллилитрах! Потому что нечего транжирить, или что же – не твое, так и не жалко? И вот здесь в расчетнике подпиши.

Какие еще пять процентов? Он же так и не пришел!..

В общем, до самого вечера все работники старались пореже попадаться Чабите на глаза, и только мастер Финеас был, как всегда, совершенно спокоен, – потому что это как раз он и занимался причиной всех наших бед. Волчья Корона, начищенная до сияющего блеска, покоилась в тяжелом сейфе – ящике с бронированным стеклом – на бархатной подушечке с кистями. Хаос из синеватых камней, тонкая ковка, серебряные капли – корона была хороша, и совсем скоро она ляжет на голову прекрасной Принцессы Полуночи. Пока же рядом с сейфом стоял суровый недружелюбный детина, вооруженный автоматом и еще неведомо чем.

Ласки приехали перед самым закрытием, и я не смогла удержаться от соблазна на них поглазеть. Притаилась за шторой, смешавшись с группкой таких же любопытных.

Их было трое. Старшая ласка совсем не изменилась с нашей прошлой встречи: тот же острый нос, цепкий взгляд, совершенная до последнего локона укладка, морщинки-лапки в уголках глаз. Ее сопровождали две девушки помладше: суровая на вид заклинательница и девица с глупыми косичками.

Чабита называла старшую Матильдой, – я сильно сомневалась, что это ее настоящее имя. Ради высокопоставленных посетителей гостевую дверь заперли, включили софиты над столом, и Чабита вынесла корону.

Она блистала, и даже Финеас, под мышкой у которого я оказалась при этом подглядывании, зачарованно вздохнул.

Мы за шторой ждали каких-то спецэффектов, но их не было. Ласка надела белые перчатки, аккуратно переложила корону в простую коробку для украшений, а коробку – в небольшой саквояж. Подписали документы, обменялись бланками с водяными знаками; девица с косичками аккуратно сложила их вчетверо и убрала во внутренний карман. Они коротко попрощались – и ушли.

«Бездельники», – ругалась потом Чабита на нашу зашторную встречу шпионов. – «Позорите мастерскую!»

Словом, все было как обычно.

Во вторник я согласилась-таки погулять с Арденом, и после занятий мы довольно мило посидели в кофейне у канала. Он делал мне лиричные комплименты, я краснела и пыталась отшучиваться; потом болтали о заклинаниях, о том, почему в изначальном языке два будущих времени, о мастерских, женской дружбе и кинематографе. Арден рассказывал смешные байки про свою учебу, а я, стараясь не сболтнуть лишнего, про кедровый лес у подножья Амрау и то, как детьми мы собирали землянику и продавали проезжим варенец в стеклянных стаканах и пирожки с салом, луком и картофелем – по местному рецепту.

– О! Я их помню. Пока едешь в машине, они ужасно вкусные, а если есть просто так – ни о чем.

Я засмеялась, а потом спохватилась:

– Ты бывал в Амрау?

– Четыре или пять раз. – Он кивнул. – Одна… чтоб ей икалось… в общем, одна женщина предсказала мне, что я встречу там свою пару.

И даже в этот момент во мне ничего не екнуло. Может быть, Трис была права, и легкая влюбленность просто несовместима с мыслительной деятельностью. А может, я все-таки отморозила себе мозг, пока ласка скакала по сугробам и грызла мышей.

Так или иначе, но я ничего не сказала, ни о чем не подумала и даже не спросила – встретил или нет. Вместо этого я опять глупо засмеялась, и мы заговорили про колдунов, предсказания и то, существует ли будущее.

Словом, осторожность – не моя сильная сторона.

XV

Арден снова вызвался проводить меня до трамвая, и мы шли вдоль канала, никуда не торопясь. Давно стемнело; шел мелкий-мелкий, совсем слабый снег, который снова верно предсказал мой погодный артефакт.

Болтали о всяком. Арден травил байки о народных обычаях. В столице, например, были приняты купания в проруби накануне Охоты, хотя в учениях Полуночи об этом ничего не было явно сказано; я вспомнила, что мы в Амрау пекли пироги, обязательно с брусникой в сливках, а Арден даже никогда такого не пробовал.

Потом соревновались, кто вспомнит больше наизустных формул. Забавно – и, пожалуй, логично, – я выиграла: заклинателей учили составлять свои, а не пользоваться готовыми. Особенно я гордилась довольно сложной фразой для заметания следов на снегу: Арден попытался сочинить свой вариант, но не преуспел.

Стояли под фонарем в обнимку, и мягкие губы сцеловывали снежинки с моих ресниц.

И как раз когда я с легким замиранием внутри подалась навстречу поцелую, Арден вдруг напрягся и текучим, хищным движением развернулся к переулкам.

Рука на моей спине напряглась. Я рассеянно потянулась Ардену вслед, подняла взгляд на лицо и споткнулась о желтый отблеск его глаз. Между бровями – морщинка, странно искажающая идеально ровный нос. Заострившиеся скулы, напряженные губы, мелькнувший за ними клык.

Что он там учуял – подземного гада?

Я попыталась принюхаться, шмыгнула носом и чихнула. Терпко пахло водой из канала и рыбьим духом; от переулка тянуло залежавшимся мусором, прелым бельем и немного мочой.

– Подожди меня здесь минутку, – сказал Арден. – Мне кажется, там кое-кто знакомый…

Он мне улыбался, а лицо оставалось острым, звериным, с гротескными тенями. Маска балагура, весельчака и любителя баек сползла-стекла с него, как змеиная кожа, и то, что я увидела под ней, мне не понравилось.

Арден дождался моего кивка. Я облокотилась на перильца, нашла рукой фонарный столб. Арден стянул с рук перчатки без пальцев и небрежно сунул их в карман, а потом мягким неслышным шагом двинулся к темному повороту.

Я встревоженно огляделась. Набережная была пуста. Где-то вдалеке прозвенел трамвай, но сюда, я знала, линия не сворачивает.

Что за хрень? Перчатки-то зачем – драться? Или это у них какие-то объятия дружеские, а я напридумывала ерунды…

Какое-то время было тихо. Троллейбус, мигнув издали фонарями, проехал мимо. Я нервно разминала пальцы, отгоняя от себя воспоминание с хищным лицом Ардена; наверное, он все-таки никакой не олень, а рысь или росомаха… можно было бы спросить, но тогда он спросил бы тоже, а врать не хотелось.

Среди девчонок принято вздыхать на крупных хищников: они-де мужественные, сильные, и вообще с ними как за каменной стеной. Даже будучи подростком, я не хотела ни за одну мохнатую стену спрятаться: какой бы рыцарь ни был великолепный, если ты постоянно с кем-то дерешься, это обязательно плохо кончится.

Лучше бы встретить какого-нибудь лося. Тоже большой, но зато какой спокойный.

О чем я вообще думаю? Вовсе и не обязательно вообще что-то такое происхо…

В переулке хлопнуло, грохнуло, раздался звон стекла, а потом – приглушенный вскрик.

Небо ужалило запахами. Зверь внутри рванулся, ощерился.

Долгие секунды я сомневалась. Но потом снова зазвенело, заскрежетало, до меня долетело робкое эхо заклинаний – мои пальцы сами собой сжались в кулаки, – и я припустила бегом.

Не в переулок, нет, – я же не дурочка.

Поскользнулась, чуть не упала, с трудом выровнялась. Вскарабкалась по заснеженной лесенке. Дверь телефонной кабины замело и приморозило, я какое-то время пыталась сбить лед ботинками, сдалась и кое-как заговорила на словах – пар поднялся горячим облаком. Стянула варежки, сорвала трубку и с силой вжала в корпус крупную красную кнопку экстренных служб.

Гудок. Пауза. Гудок.

Ноги вытанцовывали нервную чечетку.

– Шестое отделеение, сержант Глес Дорика, где вы находитесь, что у вас случилось?

Как он может быть – на такой-то работе – таким спокойным?!

– Я на Вальсовом мосту. – Голос не слушался. – На углу набережной и переулка Тореза что-то… взорвалось. Пахнет кровью и адреналином.

Полицейский задал мне еще какие-то вопросы, я кое-как на них ответила.

– Оставайтесь на месте, – сурово велел мне сержант. – Наряд прибудет в течение десяти-пятнадцати минут.

Пятнадцать минут!

За пятнадцать минут можно принять корону Полуночи, или поймать своего зверя, или утонуть в горной реке. Что уж говорить о том, чтобы убить одного там двоедушника!

«Ты сошла с ума», – сказало что-то внутри меня. Просто придурошная. Тебе сказали оставаться на месте, а ты что придумала, самоубиться? Ты так старалась проложить свою собственную дорогу, – и все для того, чтобы просто взять и глупо подохнуть, да?

Я даже не отмахивалась от этих мыслей, они просто летали вокруг и гудели, как помойные мухи, мерзкие и бессильные. Все мое внимание занимали карманы и сумка.

Не может же быть такого, чтобы у артефактора не нашлось ничего полезного?

Запутавшись в застежках, я выругалась, высыпала вещи прямо на снег. Разворошила ладонями – где я успела потерять варежки?

Пучок проволоки. Блюдце. Полная нитка крупных бусин красного граната. Неограненный турмалин не слишком высокого качества. Перья. Бытовой клей. Стеклорез с алмазным напылением.

У меня отчаянно дрожали руки, но стоило коснуться инструментов, и панический мандраж отступил. Я всадила в турмалин чары; расстелила на мосту шарф, ссыпала гранат на край и криво-косо вычертила знаки; губы будто сами вспомнили слова, которыми Арден создал огурец с глазами, и заковали ими бусины в шары ледяной брони.

Это все заняло, может, минуту или полторы.

Старшая ласка, та, что представилась в мастерской Матильдой, говорила: мол, ласки – они находчивые. Если очень надо, ласка сошьет парашют из мужской рубашки и такой-то матери, десантируется на врага и разгрызет ему горло зубами.

Тогда, шесть лет назад, я подумала: Полуночь, какой ужас. И что же, кто-то может подумать, что это – про меня?

Но нужно, кажется, признать: она не во всем ошибалась.

В переулке больше не гремело, но воздух загустел от чар и недосказанных слов. Страх во мне забрался куда-то в правое подреберье и свернулся там колючим клубком, освободив от себя разум; я перетащила поближе шарф со снарядами и осторожно выглянула за угол.

Все было… не очень. «Кое-кто знакомый» оказался крепким на вид, совершенно лысым мужчиной, – Арден сумел сильно обжечь ему лицо, и кожа пузырилась жуткими красно-черными волдырями. У самого Ардена обе руки повисли плетьми, и с пальцев правой обильно текла кровь.

Между ними искривленным кругом валялись обломки артефакта вперемешку с гвоздями и черной крошкой. Чуть поодаль встал на дыбы развороченный мусорный бак: Арден с чего-то лупил по противнику площадными чарами.

– Щ-щенок, – выплюнул лысый.

Арден вышептывал под нос какую-то формулу, но сбился и лишь чудом увернулся, когда противник швырнул в него молнию. Плохо.

Я стиснула зубы, размяла пальцы и низенько кинула турмалин; он ударился в сапог и раскрылся над Арденом щитом. Миг, бросок – «снежок» с начинкой из граната ударил в обожженное лицо и разлетелся жалящей ледяной пылью. Миг – и новая молния ушла в стену.

В конце переулка пронзительно закричала женщина. Топот ног, звон стекла – я перестала слушать.

– Вали отсюда, идиотка!

Это Арден, – он, как ясно, был полон благодарности. Я оскалилась и кинула еще две ледышки, одну за другой. Лысый взвыл, неразборчиво выругался, откинул осколки чарами – и нашел меня взглядом.

Свои щиты я повесила на стеклорез: ничего получше уже не нашлось. Они скрипнули от чужих слов, но выдержали, а я швыряла шары с гранатом один за другим, пока Арден что-то плел.

На какую-то секунду мне показалось, что все получилось. Стеклорез в кармане раскалился и прожег подкладку пальто, но щиты держались; от Ардена разворачивалась кольцом волна силы, а молнии у противника выходили все слабее.

Я даже успела улыбнуться.

А потом в чужих руках мелькнул пистолет.

– Похожа, – сказал незнакомец будто бы с сожалением.

И развернулся ко мне.

Мой крик разбился в морозном воздухе, смешался с запахом крови. Я куда-то отпрыгнула, упала, забарахталась в сугробе; где-то в стороне затрещала ткань, раздался хлопок; на краю зрения промелькнуло что-то бордовое.

Выстрел. И еще один, и еще, и еще; звуки борьбы; пустой щелчок; хруст; надломленный, почти звериный вой.

Я отплевалась от снега и вскочила.

Обожженный мужчина рухнул на колени, в его правой руке блестел пистолет, а на кисти руки висел некрупный лис с окровавленными передними лапами.

* * *

Мир замедлился, покачнулся и застыл.

Лысый отчаянно боролся, лис стискивал зубы и молотил когтями по воздуху. Я должна была бы вмешаться, что-то сделать, но во мне словно что-то сломалось.

Я стояла в темном, развороченном переулке, среди окровавленного снега, рядом с отчаянно дерущимися двоедушниками, и могла только смотреть.

Мой взгляд гулял по темно-рыжей шерсти. Роскошный светлый мех на груди бурел от крови, – как жаль, это могло бы быть так красиво; а вот и белое пятно-стрелка на узкой морде, ровно между глазами…

Пространство вокруг звенело от чар. Как-то лениво, толком не понимая, что делаю, я подцепила хвост заклинания – оно не было закончено, но не с моими навыками в это лезть, – и я вычертила знаки активации и направления.

Лис отскочил с его пути каким-то диким длинным прыжком, а лысого спеленало и пришпилило к кирпичной стене.

Я даже не глянула на него. Страх во мне умер. Во мне все, кажется, умерло.

Я отыскала среди разорванной одежды разряженный турмалин, отряхнула свой платок. Жаль, что потеряла варежки…

– Ты! Какого черта ты сюда сунулась?! Сбежать мозгов не хватило?!

Арден стоял, припав к пожарной лестнице, совершенно голый, мокрый от снега и крови. Татуировки заклинателя поднимались до плеч, перетекали на выбритую грудь и терялись в рыжеватых волосах на животе.

Я смотрела на это как-то тупо, не понимая, на что смотрю.

Это был все тот же Арден – шутник, который водил меня гулять и травил байки про заклинателей и в которого я почти успела влюбиться.

Это был лис, который загнал меня в смертоносные воды горной реки. Истинная пара, от которой я шесть лет бежала через все земли Кланов.

– Хватило, – сухо сказала я. – Только это, видимо, не помогло.

Арден как-то вдруг смешался.

– Кесса, я…

Он шагнул ко мне, протянул руку. Кровь катилась с пальцев сплошным потоком и мешалась с разбитым в кашу снегом.

Я не стала слушать. Я врезала ему ботинком по яйцам, а когда он охнул и скрючился, с силой впечатала локоть в основание шеи.

Арден рухнул в снег.

Стоило бы наступить ему на лицо, разбить этот идеальный нос, выдрать косу, но я не смогла. Меня отчаянно тошнило. В глазах плясали красные пятна.

Где-то в отдалении звучала сирена полицейской машины.

Я отступила на несколько шагов. Арден прохрипел что-то, а я развернулась – и побежала.

XVI

Дура. Какая же дура!

Расслабилась, пригрелась. Поверила, будто все позади; будто дорога, утонувшая в тумане несбывшегося, – достаточно далеко. Завела себе какую-то там жизнь, каких-то людей вокруг, планы, мечты и вклад в банке.

Думала, самая умная, да? Думала, что смогла, справилась, молодец?

Идиотка.

Что еще ты успела себе вообразить, во что поверить? Что молодой двоедушник из важной семьи, с личным наставником и татуировками заклинателя действительно решил учиться в вечерней школе на артефактора? Что ты понравилась ему просто так, ни с чего, с первого взгляда, потому что глаза у тебя большие и все остальное – терпимое? Что он гулял с тобой, потому что ему вроде как интересно и прям заняться больше нечем, кроме как болтать о глупых местечковых обычаях?..

Пороли тебя мало, Кесса. Не был бы папа такой добряк, глядишь, и выбили бы из тебя давным-давно эту дурь.

Зато еще вчера… ах, как красиво было вчера!.. Как просто – и как хорошо. Ты ведь забыла совсем и про побег, и про ласок, и про лис, и бояться тоже – забыла. Ты думала, что вот еще пара лет, и у тебя будет диплом, и Чабита наконец разрешит тебе что-нибудь, кроме как чистить и заменять детали. Денег станет больше, и ты переедешь, снимешь квартирку у лестниц, и у тебя будут свои кухня и маленький балкон. Проснешься утром от звуков радио, нажаришь оладий, намажешь облепиховым джемом и будешь есть, черкая список дел и любуясь рассветом.

Потом мастерская, а там – артефакты, прекрасные и полные силы, и ты среди них – уважаемая специалистка, разработчица, а может, даже и владелица парочки патентов. Клиенты говорят с тобой на «вы», а вон того усатого дядечку ты ведешь уже лет десять и знаешь всю его семью. И он заказывает что-нибудь эдакое, и ты долго-долго возишься, а потом находишь изящнейшее из решений.

В обед приходят девочки, и Трис каким-то чудом все-таки сошлась обратно с тем милым беркутом. Ливи теперь снова в ладах со своим родом и читает в университете спецкурс по материаловедению, а Бенера ездит к своим лунным только по большим праздникам и открыла салон совершенно сумасшедшего нижнего белья.

А вечером тебя встречает на крыльце какой-нибудь… кто-нибудь. Можно даже и рыжий, и заклинатель. Вы гуляете по набережной, а вокруг – начало лета, и одуряюще пахнут яблони. И он приносит тебе цветы, целый пушистый букет нежных кустовых роз, потому что почему бы и нет; это ведь твоя фантазия, верно? Почему бы в ней не быть букетам, и романтике, и даже какой-нибудь, страшно сказать, любви; и почему бы выдуманному возлюбленному не дарить тебе кустовые розы и не остаться у тебя на ночь, верно?

Может, ты уже и имена совместным детям придумала, как в дурацких анекдотах, – ну и что, что у нас не бывает детей ни от кого, кроме пары?

Как только не утонула в этих своих розовых соплях!..

Дура. Какая же дура…

* * *

Я хотела бы сказать, что меня душила ярость. Или, по крайней мере, слезы.

Но по правде – дышалось легко, хотя и шла я очень быстро, переходя иногда на бег. И в голосе было ясно-ясно, и холодный разум вовсю вертел, как головоломку, план дальнейших действий.

Никаких кустовых роз, конечно, не будет. Диплома, к сожалению, тоже; да и всю остальную ерунду про патенты и облепиховый джем нужно скомкать в плотный шарик и выкинуть далеко-далеко.

Холодная голова, да. Никаких слез, никаких криков, и, пожалуйста, будь так любезна – обойдись без истерик. Если так уж захочется, поплачешь как-нибудь потом, когда выбранная для тебя Полуночью судьба снова покажется тебе несбывшейся.

Я уже знала: не захочется.

Планы строились у меня в голове сами собой, сами собой уточнялись, проходили каверзные проверки и отбрасывались за негодностью.

Оставаться в Огице, конечно, нельзя. Но и уезжать без денег – самоубийство; я хотела, конечно, оказаться как можно дальше от приписанной мне судьбы, но это не значило, что я рада буду уже послезавтра кончить в борделе, подпольных боях или гробу.

Деньги – дома. Должно быть, он давно уже знал не только где я жила и работала, но и что ела на завтрак и какого цвета носила трусы. Соваться домой – безумие: это первое место, где меня будут искать.

С другой стороны, у Ар… у лиса ранены руки, да и я добавила. На снегу крови всегда кажется больше, но сейчас ее и правда было очень много. Приедет полиция – уже, наверное, приехала, – ему окажут помощь, снимут со стены любителя молний и пистолетов, будет допрос. Даже если лис станет очень торопиться и ему найдется чем надавить, он не освободится мгновенно.

Это давало мне фору. Оптимистично можно надеяться на четыре-пять часов, но это уже избыточный риск; по меньшей мере, должно быть, часа полтора.

Полтора часа, чтобы исчезнуть.

Что ж, с каждым разом задачки становятся все сложнее. К следующему разу мне стоит научиться мгновенно растворяться в воздухе.

Я хотела улыбнуться этому, но не смогла: губы сжались в тонкую нервную полоску и на каждую попытку ими шевельнуть начинали трястись.

Я ненавидела, когда у меня трясутся губы. Я ненавидела все эти нервы: слезы; дрожащие руки; безнадежные просьбы помочь; кислую чужую жалость; душащее бессилие; собственную неспособность нормально спать и чему-нибудь смеяться; мучительную слабость.

Я сжала губы еще плотнее. Взбежала по лестнице, щелкнула светом в коридоре, отперла свою дверь. Рывком выдернула из-под шкафа чемодан, швырнула его на кровать.

Деньги разделить. Часть – в тощий кошелек, часть – в несессер и во внутренний карман, крупные купюры и банковские чеки – в пластиковый пакет и быстрыми стежками подшить к подштанникам. В чемодан – инструменты, коробку с камнями и металлом, смену одежды. Летние платья бросить, из обуви – только осенние ботинки на толстой подошве. Швейный набор, горелка, металлическая чашка, ложка и нож; без косметики как-нибудь обойдусь; взять дождевик и свернуть плотным рулоном тонкое одеяло – поможет хоть как-то устроиться, если придется ночевать в лесу.

Хорошо бы, чтобы не пришлось.

Мелочовку из ящика вытряхнула в чемодан, не разбирая. Бережно завернула в носки флаконы с эфирными маслами, сунула в карман банку с перцем.

Сейчас, очевидно, его нюх уже почти восстановился. Вряд ли следующую травму слизистых он перенесет так же легко, но, видит Полуночь, моя рука не дрогнет.

По уму мне нет смысла оставаться в Кланах. Если он нашел меня в Огице, в землях двоедушников мне нигде не будет покоя. Это значит – на железнодорожный вокзал, электричкой до магистрали, а по ней на юг, к заливу и колдовским островам.

Это самый очевидный путь, и нагнать меня там будет непросто, но вполне возможно. Мои шансы повышаются, если я успеваю на скорый поезд, и все равно – риск.

Да и мне нужно не просто сбежать поскорее отсюда: мне нужно потом как-то жить где-то там. А с островов двоедушницу без образования и поручителей быстренько «вернут в род», то есть – депортируют и сопроводят квитанцией на штраф на имя действующего мэра Амрау.

Нет, этот план не годился.

Наверное, мой… преследователь – мне было сложно называть его по имени даже про себя – ждал от меня именно этого: сумбурного и эмоционального побега за границу. Но я, может, и расслабилась, и забылась, но когда ты несколько лет каждую секунду продумываешь, где тебя будут искать дальше, планы вертятся в голове сами собой.

Я привычными движениями заряжала новый, еще не опробованный артефакт, а мой мозг сам собой решал: в поезд все-таки сяду, возьму билет до магистрали. В нем закончу пару артефакторных штучек, а еще разболтаюсь с кем-нибудь из попутчиков, узнаю, кто едет на юг. Умею ли я болтать? Понятия не имею, но, как известно, «и не так раскорячишься». Дальше пропитать артефакт своим запахом, подкинуть в чужую сумку, чтобы остался след. Себя закрыть полностью, уж на пару-то минут этой штуки должно хватить, главное, правильно выбрать время; выйти на случайной станции; оттуда взять машину до порта, приехать к самому отплытию, взять каюту до столицы…

Найти того колдуна. Пусть хоть всю меня высосет, кровопийца, но мне нужны поручительства и документы.

Мой запах доберется до магистрали и сядет в поезд. Конечно, лис поймет, что его дурят, но, думаю, не сразу; он ведь не сможет мгновенно проверить все станции, а на магистрали поймает мой запах, хоть бы и ослабленный, но все равно…

Я щелкнула замками чемодана, выдохнула, и ровно в этот момент раздался стук в дверь.

XVII

Я снимала комнату в гостевом доме, из тех, что подешевле, и в дверях здесь не было глазков. Зато решетки на окнах – были, и пожарный инспектор в начале осени грозил предписанием на демонтаж, но хозяйка как-то уладила с ним этот вопрос.

Я вгляделась в крепежи. Выломать, конечно, без шансов; была бы я медведем, еще может быть…

Стук повторился.

Ласка! Она легко проскользнет между прутьев, оттуда на крышу и дальше. Вещи придется бросить, попробую утащить хотя бы банковские чеки…

Я швырнула в дверь заклинанием-глушилкой, дернула на себе штаны, но ничего не успела.

Мои чары развеялись, будто и не было. Замок на двери щелкнул, и незваный гость вошел в комнату.

Высокий – в дверном проеме ему пришлось пригнуться. Когда-то был брюнетом, а теперь почти седой, и длинное лицо все изрезано грубыми морщинами. Водянистые, белесо-прозрачные глаза колдуна без зрачка, на шее – тонкая вязь заклинательных знаков.

Я замерла, как мышь перед гадюкой. Одет колдун был просто, но в руке держал тяжелый, богато инкрустированный камнями посох, а в другой – школьную тетрадку в клетку.

Он развернул ее ко мне страницей: «Прошу простить мое вторжение».

Я сглотнула, а он развернул тетрадь другой стороной: «Мое имя Дюме, и я имею несчастье быть наставником Вашей пары».

Так и было написано: «имею несчастье» и «Вашей», с большой буквы. Хороший почерк, ровный и по-мужски жесткий.

Наверное, он ждал от меня каких-то слов, но слов не было. Я смотрела на руки в татуировках, узловатые гибкие пальцы, мерцание камней в посохе, россыпь артефактов, выглядывающих из расстегнутого пальто, – и понимала только: мне нечего ему противопоставить.

Зря я вернулась. Зря посчитала, что у меня есть некая «фора»; надо было сразу же рвать на вокзал, затаиться лаской где-нибудь под сиденьями. Полуночь с ними, деньгами и документами, можно было бы уехать к лунным, обустроить себе нору под деревом, а там, глядишь, как-нибудь бы и сложилось…

Мастер Дюме аккуратно прикрыл дверь, прислонил посох к косяку и принялся разуваться. Под зимними сапогами обнаружились вязаные носки, зеленые с белым орнаментом. Вот они ступили на холодный пол, колдун прошел в комнату и, взглядом попросив у меня разрешения – я молча кивнула, – выдвинул из-за стола стул и сел. Достал из внутреннего кармана ручку, лизнул палец, перелистнул страницы в тетради и принялся писать.

Я отошла к подоконнику, сдвинула цветок, присела на краешек. Скрестила руки на груди, пытаясь принять вид спокойный и незаинтересованный; но по правде – это был, конечно, безнадежный провал.

Наконец он протянул мне тетрадь.

«Вам не о чем беспокоиться».

Я посмотрела на него мрачно и постаралась выразить взглядом весь доступный мне скепсис. Мастер Дюме улыбнулся, указал на тетрадь и сделал жест, будто перелистывает страницы.

Я перелистнула.

«Ни я, ни мой ученик не причиним Вам вреда».

– Я не уверена, что мы с вами одинаково понима…

Он прервал меня жестом и снова сделал перелистывающее движение. Я фыркнула, но подчинилась.

«Вреда в любом понимании».

* * *

«Уехав, Вы сделаете ровно то, чего хотел бы враг, – так было написано на следующей странице, и я, уже не дожидаясь указаний, принялась читать дальше. – Вы подвергнете себя серьезному риску, при этом Вам вовсе не гарантирован успех. Зато ясно точно, что Арден будет изрядно отвлечен всеми этими перипетиями, и от того пострадает Дело. Которому Вы, к слову, могли бы изрядно помочь. Складывается впечатление, что у Вас найдется ценная для нас экспертиза. Что Вы скажете о том, чтобы поработать на благо Кланов?»

Последняя фраза приходилась на зеленую обложку тетради, – видимо, мастер недооценил размеры своего словоблудия.

Я вздохнула и мысленно досчитала до пяти:

– Давайте начнем с того, что у меня нет врагов.

Равно как у меня нет никаких оснований вам верить, но этого я говорить не стала.

Вместо этого я, до боли стиснув кулаки, сказала:

– У меня своя жизнь. Другая. Мне нет дела до ваших дел, экспертизы и блага кого бы там ни было. Я не хочу быть ничьей парой. Я хочу уехать, а Арден может взять себя в руки и не отвлекаться.

Мастер Дюме снова улыбнулся мне, покачал головой и достал из внутреннего кармана свернутую чистую тетрадку.

Я думала, он станет уговаривать, как это происходило всегда: напишет что-то о любви, или о долге, или о судьбе. Но вместо этого он написал:

«Неужели Вы сами не хотите понять, почему умерла ваша сестра?»

– При чем здесь Ара?

«А вы его не узнали?»

– Кого?..

Он писал довольно долго.

«Этот милый нервный юноша, любитель изготавливать взрывоопасные артефакты, передавать девушкам деньги и кидаться молниями в переулке – двоедушник из Делау, которому от рождения дано имя Вердал. Когда-то он был парой Ары. А затем она умерла».

Я не слышала это имя одиннадцать лет. Дома оно стало запретным, когда закованная в лед Ара еще лежала на столе, а мама выла над ее телом.

Из Сыска приехали раньше, когда Ару еще не нашли. Лисы исследовали и мост, и прилегающий к нему лес, опросили чуть не весь Амрау и сложили воедино трагичную картину.

Они были очень юны, они оба. Для Ары это была всего лишь вторая Охота, – первая, на которой она уже была двоедушницей; а Вердал и вовсе лишь тогда и поймал своего зверя. Ара услышала его, и они встретились. Она светилась тогда от радости, моя несчастная прекрасная сестра, а вот он, говорят, был не слишком доволен – но это бывает с подростками, что уж такого.

Пекарь слышал, как они ругались на качелях. «Дело обычное, молодежь», – сказал он следователям. Но это не было обычное дело, потому что швея чуть позже видела, будто бы он ударил ее, отшвырнул от себя. А лебединая пара встретила ее на пути к мосту, и девушка была сама не своя: то рыдала, то смеялась. Они даже пытались поговорить с ней, но Ара убедила их, что идет домой. Лебедь потом ужасно винил себя, что не вызвался проводить, а его лебедушка все время плакала.

Ара шла не домой.

Ночь была тихой, и снег сохранил ее следы. Она стояла на середине моста, а потом перелезла через перила и ушла в воду.

Вердала же нигде не смогли найти.

Двоедушники по-разному переносят гибель пары. Это всегда – огромный удар, который не проходит бесследно. Устоявшиеся пары почти всегда вместе проходят свою дорогу до конца и уходят тоже вместе, в один миг и глядя друг другу в глаза. С молодыми бывает, что вслед за парой умирает только зверь, а человек остается; правда, в таких случаях нередки бывают скорые самоубийства. И иногда, очень редко, двоедушник живет дальше.

Так вот, через пару дней после похорон ли сы сказали, что след Вердала оборвался у той же реки, только много ниже по течению. А еще раньше приехавшая из самой столицы сова заявила, что не видит больше его дороги. И все решили, что Вердал, как и многие двоедушники до него, не смог пережить свою пару.

А он, выходит, выжил.

«Есть много сомнений в выводах следствия», – написал мастер Дюме.

Это не мое дело. Это все прошлое, прошлое! Оно давно меня не касается; оно давно сгинуло и потеряло значение; у меня теперь другая дорога, другая жизнь, и я уже ушла по ней так далеко…

«Вы – второй двоедушник в нашей практике, которому удалось скрыться от лис», – написал колдун.

И чуть позже добавил: «Первым был Вердал».

Хотя это и так было ясно.

– Я хочу гарантий, – наконец сказала я. – Что я смогу уехать, когда сочту это нужным, и Арден не станет меня искать.

Я была, конечно, не в том положении, чтобы чего-то требовать: взрослый колдун и опытный заклинатель, он мог зачаровать меня в неподвижную куколку и транспортировать так куда ему заблагорассудится. А если он еще и служит Сыску, то даже если я все-таки как-то сбегу и обращусь в полицию, мне там ничем не помогут.

Но мастер Дюме, кажется, хотел поиграть в доброго следователя и написал: «Это можно устроить».

XVIII

Мое желание остаться дома было категорически отвергнуто. Когда я говорю «категорически», я имею в виду, что на зеленой обложке тетрадки мастер Дюме написал три буквы: «НЕТ» – и показывал эту запись на каждый мой аргумент.

Пообщаться с хозяйкой мне тоже не дали. Второй чемодан посчитали излишеством: «Как я вижу, инструментарий Вы уже сложили». Так мы и вышли на внешнюю лестницу: улыбающийся мастер с посохом и я, недовольно волочащая чемодан, – он оказался неожиданно тяжелым.

На улице мастер Дюме вытащил из кармана небольшое зеркало, и я тут же вытянула шею. Переговорные зеркала умели создавать только колдуны, а двоедушникам приходилось или покупать их за огромные деньги, или довольствоваться телефонными будками или артефактами попроще. К сожалению, разглядеть толком ничего не удалось. Мастер Дюме махнул перед зеркальцем своей зеленой тетрадью, а минут через пятнадцать приехало такси; все это время мы стояли у ворот молча, а я пыталась отогревать замерзшие руки дыханием.

Машина была дорогая, красивая: глянцево-черная «Змеица» с до блеска начищенным шильдиком завода на радиаторе. Внутри – кожаные белые сиденья. Подтянутый водитель в клетчатой кепке открыл багажник, сам поднял туда мой чемодан и распахнул передо мной задние двери.

Мастер Дюме показал водителю написанный в тетради адрес.

Вокруг было уже совсем темно. Снег усилился; белая крупка летала вокруг, подгоняемая ветром. Вбок, вверх, прямо – бесконечный, ничем не управляемый хаос. Но в конце концов жесткие снежинки все-таки куда-нибудь падали: то под шуршащие колеса авто, то на лобовое, где их размазывали дворники.

Фонари здесь не горели. Судя по поворотам и отдельным смазанным кадрам, которые я вылавливала в свете фар, мы ехали куда-то к старой набережной. Этот район я толком не знала и быстро запуталась.

Ехали медленно. Мимо мелькала то кирпичная кладка, то ковка заборов, то барельефы на старых домах. Я узнала главный корпус медицинского центра, потом мы довольно долго ехали в ровном желтом свете липовой аллеи, а затем я снова потерялась в хитросплетениях переулков.

Как я во все это влипла? Что я здесь делаю? Надо было все-таки попробовать ткнуть его ножом, если бы я бросилась неожиданно, может быть…

Машина съехала на тряскую темную дорогу, утопленную в кое-как расчищенном снегу и засыпанную гравием и песком. Она серпантином забиралась на гору, и вокруг были одни только елки. Городские огни остались где-то слева внизу.

Мы остановились у высоких сплошных ворот, и мастер Дюме ткнул мне в руки тетрадь: «Я вернусь через 15 минут. Пожалуйста, оставайтесь здесь и не делайте глупостей».

Я кивнула. Он вышел – следы в нетронутом снегу – и позвонил в ворота. Водитель потушил фары и включил для меня лампочку в салоне.

– Где это мы? – спросила я будто бы между прочим.

– Загородная резиденция, – чопорно сказал он.

– Чья?

– Шестого Волчьего Советника.

И показал на табличку у ворот.

Из-за снега мне было плохо ее видно. Строчки надписей были все облеплены снегом, и прочесть их я так и не смогла, зато заснеженный рельеф стал даже более четким.

Волчья голова с пышной, вырисованной острыми клиньями гривой. В пасти – круг часов, они и правда работали, но опаздывали на два или три часа. А вокруг бегут цепочкой мелкие зверьки с острыми когтями и глазами из глянцевых черных камней.

Мне не нужно было всматриваться, чтобы понять: это ласки.

* * *

– Мне сказали подумать, – лопочу я, и это почему-то звучит очень жалко.

Мама только качает головой, но я знаю: она считает, что здесь не о чем думать.

Вечером мне рассказывают о волках, и о лисах, и о ласках, – и о предназначении. Говорит все больше мама, с горящими глазами и пылом, а папа, как все медведи, вял и по-зимнему клюет носом в стол.

Когда-то давно, до Полуночи, твоя судьба определялась рождением. Если ты рожден волком, ты будешь править Кланами; если лисой – искать следы и служить волкам; если белкой – обживать снежные леса; если соколом… Родители учили детей семейному делу, и не было из этого круга ни выхода, ни даже его тени.

Потом Полуночь подарила нам Охоту, и вот она я – ласка, дочь медведя и горлицы.

Есть звери, которые давно забыли о своей сути, но ласки помнят. Это большая судьба; я стану сильной, я смогу многое, я научусь. Я буду тенью Советника и его доверенным лицом; щитом, заслоняющим от опасности, и разящим клинком; его клыками и его когтями; я проведу свою жизнь за волчьим престолом, а однажды приму за него смерть.

Полуночь сплела для меня хорошую дорогу, яркую. О чем же здесь думать?

Я нервно облизываю губы.

– Я бы многое отдала за такую судьбу, – говорит мне мама. – У тебя есть шанс вырваться из нашей дыры, увидеть мир, не бегать, как проклятая, работа-дети-быт-работа, не пытаться экономить на капусте. Кесса, тебе пора бы взрослеть. Или ты хочешь, как все, быть какой-нибудь мышью и стать продавщицей в пивном ларьке? Посмотри на меня. Что тебе не так?

Я не хочу на нее смотреть. Я прячу взгляд и обнимаю себя руками.

Правда в том, что я не отказалась бы от того, чтобы быть мышью-продавщицей или даже и вовсе мокрой речной рыбой. Я ведь видела, как работают лисы. Приезжают в ночи, чтобы смотреть на чужую смерть, чтобы опрашивать перепуганных горожан, чтобы шутить над трупом чернушные шуточки. А ласка, получается, – это даже хуже, чем лиса.

А еще правда в том, что я ужасно не хочу умирать. Я не верю, что это бывает не больно, а боль терпеть не умею; я не хочу становиться холодным склизким телом; я не хочу быть горьким воспоминанием, ворохом лент на похоронном дереве, одуванчиковым венком в течении реки.

Бывает ли она – большая судьба без большого риска?

– Мне нужно подумать, – выдавливаю из себя я. – Мне сказали подумать. Я подумаю, хорошо?

Мама притягивает меня к себе, обнимает, упираясь лицом мне в бок, а я украдкой нюхаю ее волосы. Она пахнет специями и теплом, и теперь этот запах для меня много острее и глубже, чем раньше, когда я еще была человеком.

– Полуночь знает, что для нас правильно, – говорит мама, пытаясь поймать мой взгляд. – Это великий дар: точно знать, что ты можешь. Не профукай его, хорошо?

Мне уже ясно: она не поймет. Но я все равно зажмуриваюсь и выдыхаю:

– Мне очень страшно.

– Страшно? Почему?

Она хмурится, а я шепчу:

– Я не хочу… как Ара.

Мама вздрагивает. Ей, наверное, было много больнее, чем мне, – но мы никогда не говорим об этом.

– Ты совсем не Ара.

В этом она, конечно, права.

Ара бы, конечно, не сомневалась. Ей бы не было страшно; она бы не дрожала, как какой-то там заяц. Она приняла бы свою судьбу, какой бы она ни была, она бы научилась, она бы смогла.

Как бы я ни старалась, мне никогда не быть, как Ара.

* * *

Когда мастер Дюме вышел, раздался щелчок, – это водитель запер двери. Я попыталась открыть сама, кнопкой, но она даже не шевельнулась.

Когда они успели договориться? И с каких пор среди водителей таксопарков принято запирать пассажиров в дорогих машинах?

– Я бы хотела пройтись, – сказала я своему нечаянному тюремщику.

Он мазнул по мне нечитаемым взглядом.

– Холодно. И снега в салон нанесете.

– Очень ноги затекли, – пожаловалась я и неловко улыбнулась.

– Как скажете.

Он пожал плечами и отпер двери.

Или все-таки не тюремщик?

Он, к слову, был прав: оказалось действительно холодно. Дорога заканчивалась ровно здесь, у ворот, и была расчищена довольно условно, ровно так, чтобы проехала одна машина. Выйдя из салона, я сразу утонула в снегу почти по колено.

Сделала пару шагов, картинно потянулась.

Мы так и стояли у высоких сплошных ворот, а неприступный забор с колючей проволокой по верху тянулся в обе стороны, пока не тонул во мраке. С другой стороны дороги тонул в снегу хвойный лес с густым неопрятным подлеском. Мне показалось, что там, в глубине, что-то мелькнуло, но я не поручилась бы за то, что это правда.

За забором высился трехэтажный несимметричный особняк. Толком разглядеть его было сложно, – светились всего несколько окон, но любимых колдунами горгулий здесь явно не было.

Зато под самой крышей сделали маленький балкон без перил: такие устраивают для двоедушников-птиц. Там горел фонарь, а рядом с ним высилась легко узнаваемая фигурка.

Ласка, представившаяся Матильдой, курила медленными затяжками. Я смотрела на нее, она смотрела на меня; потом она потушила сигарету об основание фонаря и зашла в дом.

XIX

Мастер Дюме отсутствовал не пятнадцать минут и даже не двадцать – почти час. Какое-то время я упрямо гуляла вдоль дороги и пыталась оценить, кто и как будет гнаться за мной, если я сейчас все-таки обращусь и нырну в лес. Станут ли они, скажем, стрелять?

Потом голенища сапог совсем набились снегом. Тогда я села в машину и оставшееся время просто тупо смотрела, как крутится счетчик такси.

Хлопнула калитка, пиликнул артефакт у ворот. Водитель отпер двери; мастер Дюме, хорошо отряхнув ноги от снега, сел в салон и сразу же протянул мне смятую тетрадь.

«Благодарю за ожидание. Отсюда уже на квартиры. Матильда передавала Вам наилучшие пожелания».

Я облизнула пересохшие губы и кивнула.

Мастер Дюме забрал у меня тетрадь, подмигнул и спрятал ее во внутренний карман пальто. На коленях у него лежал потертый деревянный ящик размером с шахматную коробку.

Машина зафырчала, дернулась, и водитель принялся кое-как, разбивая бамперами снег, разворачиваться. Наконец колеса вновь вошли в колеи; особняк за высоким забором окончательно утонул во тьме.

Мастер Дюме достал из кармана артефакт – лабрадорит в серебре с тонкой плашкой, кажется, пренита, – щелкнул кнопкой, и дорога за нами начала сама собой затягиваться. Как язычком молнии, мы сводили за собой снежные берега, а метель окончательно заметала за нами следы.

Какое-то время я следила за этим через заднее стекло. Потом его присыпало снегом, я устало откинулась на сиденье – и закрыла глаза.

* * *

Сначала я слышу запах.

Он щекочет нёбо и ввинчивается в позвоночник, и внутри все гудит от пронзительного, острого предчувствия, и кишки комкаются в узел, и голову пьянит адреналин. Сердце колотится, как метроном, отсчитывающий престиссимо, – от этого больно в груди: стрелка маятника лезвием нарезает легкие и вгрызается в ребра.

Нет, нет; сначала – не так.

Сначала я вижу ласку. Она сидит напротив, и мы смотрим друг другу глаза в глаза. Она одета в белую зимнюю шубку, хитрая мордочка всматривается в меня с интересом, а лапки цепляются за кору дерева.

Дерева, которого нет.

Но нет, нет; сначала…

Сначала я сижу полночи, свернувшись на подоконнике маленького мансардного окна. Здесь остро пахнет травами и хреном, и взрослые сюда поднимаются редко. Теперь, когда эти запахи щиплют и мой нос, я их понимаю; и все равно – сижу, потому что здесь меня никто не станет трогать.

На улице, за запотевшим стеклом – снег. Вдали, в толще подвижного снежного марева, одиноко мигает желтый фонарь.

Я ужасно боялась никого не поймать. Такое не слишком часто, но случается; тогда ты пробуешь и на следующий год, и еще, и еще, пока не найдешь свою судьбу. Старая лосиха, единственная на весь Амрау вдова, говорит: это потому, что Полуночь выбирает для тебя самое лучшее. Но по правде – неудачников, конечно, дразнят, что у Полуночи не нашлось для них даже плохонькой дороги.

Я хотела бы поймать мышь. Или, может быть, корову. Может быть, козу, чтобы быть хоть немного похожей на Ару. Но я была бы рада и бурундуку, как у Адира, и голубю, как у Селы, и даже рыбе, или змее, или лягушке. Это все хорошие, ясные судьбы – понятнее и проще, чем ласка.

Я хотела бы отдать ее кому-нибудь, но так, увы, никто не умеет. Ты ловишь за хвост свою дорогу и проходишь ее до конца; так нам положено от начала Охот.

Но это, конечно, глупая ошибка, какая-то нелепость. Да, ласки заходили сегодня, но они и сами еще поймут, что так не должно быть; может быть, уже завтра придет кто-нибудь еще, пусть бы и сова. Хотя нет, это все-таки чересчур; будет достаточно прислать письмо.

Да. Так они, наверное, и сделают.

Его принесут уже завтра. Я спущусь утром помогать маме с завтраком, а письмо уже там, на бумаге с волчьими печатями, с сургучом и цветными чернилами. И там какое-нибудь такое: стало ясно… допущена неточность… чудовищное недоразумение… ласку надлежит сдать обратно по такому-то адресу, а взамен получить… или нет, ничего не получать – просто попробовать еще раз на следующий год.

А что, если они решат, что я это все специально? Что я… украла ее у кого-то? Хорошую, сильную судьбу – буквально увела у кого-то из рук, а теперь ворочу нос.

Тогда, наверное, мне и вовсе запретят участвовать в Охоте. Тогда, наверное, мне нужно будет уехать из Кланов. Я поселюсь где-нибудь в приграничье, отучусь на артефактора. Лунные иногда принимают на службу чужаков, я могла бы на них как-нибудь работать.

Родня, конечно, очень расстроится. Они все расстроятся: они ведь успели поверить и понадеяться, что из меня выйдет толк. Но это… ничего. Ничего. Мне не впервой их разочаровывать.

Интересно даже: считается ли это преступлением? Может быть, я и зря отнеслась к этому так легко, и в Кодексе есть для этого специальная страшная статья, и будет какой-нибудь ужасный трибунал, и газетчики, и в меня будут тыкать пальцем и говорить, что я воровка дорог, и окажется, что зверя никак нельзя никуда сдать, и чтобы все исправить, я просто должна умереть, обязательно каким-нибудь ужасным способом, и даже просто яду выпить нельзя…

Ласка, ласочка… как же ты могла так обознаться? Что тебе стоило махнуть хвостом и отпрыгнуть подальше? Я бы поняла, честное слово, я бы побежала за кем-нибудь другим!

Ласка смотрит на меня, склонив в сторону мордочку. Я протягиваю к ней руку, на секунду касаюсь мягкого меха; она прижимается к дереву, будто собирается прыгнуть, но я смаргиваю, – и мои пальцы упираются в холодное стекло.

Утром, пока мама возится с квашней, я спрашиваю: бывает ли такая статья, про воровство дорог? Мама смеется и говорит, что это все глупости. Полуночь никогда не ошибается; Полуночь знает, что тебе нужно.

Но я-то знаю, что это ошибка. Наверное, это очень секретная статья.

Похоже, что-то такое написано на моем нервном, бледном лице, потому что мама толкает папу в бок и настойчиво показывает ему на меня глазами. Папа сонный, вялый, немножко сердитый; он основательно жует пшенную кашу, а его темная с проседью борода стоит почему-то дыбом.

После завтрака он выводит меня в предбанник и рассказывает об обороте.

– Мы хищники, – гудит он, – поэтому представь, что идешь на охоту. Или дворовые догонялки. Близкая добыча! Азарт! Схвати зверя, пусть помогает бежать! Сечешь?

Я киваю, но, по правде, я не секу.

Мне ужасно неловко стоять перед ним голой. Я распустила волосы, но они слишком короткие, чтобы прикрыть замерзшие соски, и я неловко закрываюсь руками. Я вся покрыта гусиной кожей, и даже кудри на лобке нервно топорщатся.

Папа рассказывает так и эдак. Я смотрю в себя; смотрю в потолок; рычу; рычу по-другому; бегаю на месте; ловлю мячик; пытаюсь отобрать тряпичную куколку; отбиваюсь от веника. В конце концов мы выходим на улицу, где я мгновенно коченею. Папа превращается, от медвежьего рыка душа уходит в пятки и еще немного глубже, но это тоже не помогает.

Наконец он отводит меня обратно на кухню и, сердитый, уходит колоть дрова.

Я не дрова, но меня колотит. Я ужасно замерзла, все во мне дрожит, и даже если кража дорог – это уголовное преступление, я готова сдаться в Сыск прямо сейчас.

Но, конечно, меня никуда не пускают.

Мама рассказывает иначе. Мама говорит про свободу и волю, про бескрайнее поле, про простор и право быть кем угодно, про понимание расстояний и внутренний ориентир. Мы придумываем мне внутреннюю «точку покоя», «хорошее место», – говорит все больше она, я только запинаюсь и киваю, – где должна среди снега сидеть моя ласка. Мы долго листаем книгу с Большой Сотней зверей и убеждаемся еще раз, что ласок там нет; тогда мама роется в ящике с архивом старых журналов по подписке и все-таки находит в одном из них картинку, рыже-медную ласку с выразительными усами. Но как я ни стараюсь, я не могу ее представить и вижу лишь черноту.

От маминых упражнений хочется спать.

– Ты очень зажатая, – говорит она. – Расслабься.

Кажется, я напрягаюсь только сильнее.

– Сложно только первый раз, – уговаривает мама. – Нужно немного сосредоточиться. А потом получается очень легко!

У Ары с самого начала получалось легко. Она плела чары, как дышала, и обращалась мгновенно и уверенно.

– Я устала, – тихо говорю я.

Мама вздыхает, но соглашается прерваться до обеда. Со двора все еще доносятся звуки, с которыми чурки раскалываются на дрова. Я закрываюсь на мансарде, пробираюсь мимо вязанок трав к окну и сижу, прислонившись лбом к холодному стеклу.

Топор замолкает. Хлопает дверь, – кажется, папа возвращается в дом. Вот сейчас он спросит, и мама покачает головой, и они станут говорить… о чем бы?

Ласка приподнимает голову. Кажется, ей тоже интересно. Она такая живая, веселая; на мордашке написано желание ввязаться в какую-нибудь шкоду. Я не могу ей не улыбнуться. Она тявкает, я чешу ее за ушком, – у нее мягкий, нежный мех.

Мы смотрим друг другу в глаза, и ласка прыгает.

XX

Долгое, тягучее мгновение мы с ней существуем одновременно.

Мы слипаемся в одного большого зверя с тысячей лап и тысячей хвостов; мы становимся частью многоликой вселенной, частью благословенного мироздания и искрой великого плана. Мы – натянутая струна между точкой А и точкой Б; мы – луч света, рассеивающий Тьму; мы – нить, мы – дорога, мы – течение, вложенное в единый Поток.

Миг натягивается и разрывается. Я спотыкаюсь о дерево и падаю в жухлую траву. Ласка ловко цепляется лапами за занавески и сползает по ним на бревенчатый пол.

Топчет лапами мою одежду, – она неряшливо осыпалась на пол, как сброшенная змеей кожа.

Принюхивается. Чихает.

– Мы хотели подслушать, – говорю я.

Я сижу на бревне в лесу, которого нет. И вместе с тем это я такая маленькая, что колченогий стул кажется мне великаном; это я пробую когтями половицы; это я борюсь с дверной ручкой, которая все никак не хочет поддаваться.

Мы выбираемся на узкую лесенку. Здесь пахнет печью, соленьями из погреба, хлебной закваской и мужским потом. Запахи объемные, шумные, и для них в человеческом языке не бывает слов. Из них я знаю, что на улице солнечно, но подмораживает, что мимо дома проехал трактор, что коров прогнали уже давно и что пастух снова позволил своей кляче нагадить ровнехонько под нашу калитку. Я знаю, что ни пастухи, ни сами лошади особо этим не управляют, но все равно сержусь.

Это ловит ласка и довольно щерится. Что может ласка сделать коню? Ах, вот оно что, – я тону на мгновение в пленительных моих-не-моих ощущениях. Как лапы гарцуют на лошадиной спине, как она-я-мы хитрее и быстрее неуклюжего хвоста, как клыки прикусывают тонкую шкуру, и лошадь отчаянно ржет, и мы в ее глазах – чудовище. А потом мы лижем ее вкусный, такой соленый пот.

Брр, вздрагиваю я-человек.

Я-ласка тем временем игнорирую ступени и спускаюсь по крутым перилам.

Братца нет дома, он убежал куда-то вон, это я знаю из запахов. Еще знаю, что заходила тетя Рун, но не прошла дальше порога.

Родители на кухне: мама лепит пирожки с капустой, и ее движения резкие, рваные. Папа сидит за столом, немытый, пахнущий недовольством.

Нам не нужно красться. Они никогда нас не заметят, неуклюжий сонный чурбан и болтливая глупая растяпа. Мы взбираемся по дверному откосу и удобно устраиваемся на верхушке приоткрытой двери.

Голоса я-ласка тоже слышу по-новому: они глубже, ярче, с множеством незнакомых мне тонов. И в этом богатстве отчего-то теряются слова, и мне приходится напрягаться, чтобы разлеплять на них журчащий поток речи.

– Зачем ей это? – это мама, нервно и со странной дрожью. – Они ее сломают, Хин! Ты только представь: Кесса и тайная служба! Может и правда лучше, если она еще хоть годик побудет дома? Попривыкнет…

Папа что-то однородно гудит.

– Ну и что, что они требуют! Что им знать? Не они ее рожали! Ты ж знаешь Кессу, она и с обычными людьми-то не очень. Зачем она вообще это сделала? Такая упрямая иногда, вся в тебя.

– Бм-м-мб… бм-м-мб… взрослеть.

– Да а я ж что! Конечно, сама виновата. Но она же не справится с этим. Я подумать боюсь, какие у них там методы. Что, если она… убьется там, Хин? Она просто комок нервов иногда, она и зверя не чувствует. Я не буду больше хоронить детей!

– Прекращай это, – рокочет папа. – Не надо прятать ее за юбкой. Мы скажем ласкам, что Кесса у нас… такая. Они это учтут. Все образуется.

Мама долго молчит, а потом спрашивает жалобно:

– Мы никак не можем ее не пустить?

– Ренна, ну хватит.

Ласка смотрит на меня с недоумением: мол, почему эти люди считают тебя такой слабачкой? Я поджимаю губы и помогаю ей спуститься с двери.

Я-человек забилась бы сейчас в дальний угол мансарды и сидела там, жуя сухие травинки, до самого ужина. Но я-ласка совсем туда не хочу: там затхло, пыльно и плохо пахнет.

Мы проскальзываем в форточку и вылетаем на воздух. Жмуримся от яркого света, ныряем в снег, молотим его лапами, сбивая с себя назойливые запахи. Смеемся, довольно рокочем, скачем по двору мячиком.

Оглядываемся.

Где-то там пропахшая дизелем дорога, – это не нравится. С другой стороны – запертая летняя кухня и банька: неплохо, но сейчас ни к чему. А вон там, с другой стороны, заснеженный огород, и глубокая канава с речной водой, и утонувшее в сугробах поле, а потом и вовсе – лес.

Хорошо!

Мы скачем по снегу, и холодный воздух наполняет легкие, как гелий наполняет воздушный шарик. Я легкая-легкая, я – на острие стрелы, на пике мира, снег плавится под моими лапами, блестит в моей шерсти, я купаюсь в солнце, и мир полон пронзительных запахов.

Если не это – свобода, то что?

Я подпрыгиваю, перекручиваюсь в воздухе и смеясь падаю в снег. Что бы ни говорили про меня, сейчас я – сильна, я – полна, я – вольна и могу.

И вот тогда я слышу запах.

* * *

Он оглушает, он душит, он ввинчивается в каждый мой позвонок и бьет молнией в обнаженные нервы, и там, где всего какую-то минутку была только я, теперь безвозвратно властвует он.

Я шиплю и вскакиваю на лапы. Запах заполняет собой легкие, прокрадывается в кровь, смешивается с кислородом и отравляет мое тело. Шерсть встает дыбом, до жути, до боли, и я почти кричу, но вместо этого вонзаю в снег когти.

Я была свободна – одну минуту. Одну минуту я была собой, и это не было ни стыдно, ни страшно.

Я не хочу быть чьей-то.

Я скалюсь, щерюсь. Лапы пружиняще напрягаются, взлетает вверх в оскале верхняя губа, увлажненные клыки пробуют на вкус морозный воздух. Я слежу взглядом за пришлыми, и что-то во мне фиксирует холодно, как бьется жилка под челюстью лиса.

Туда я вгрызусь в первую очередь.

Взбитый в пену снег, горящие глаза, острые морды. Зубы. Когти. Зубы. Вываленные языки. Розоватые десны. Капля слюны.

Я рычу, а потом что-то во мне подскакивает: я маленькая. Я маленькая и слабая, мои когти им – ерунда, комариный укус, и я сама им – смешная игрушка, меня можно швырнуть одним ударом лапы, как мяч, меня можно трепать, рвать, драть, и светлый мех смешается с осколками костей и кашей из крови и требухи.

Я пячусь. Кровь застит глаза.

Разворачиваюсь.

Бегу.

Изо рта – пар, белый-белый, густой, как можжевеловый дым. Солнце слепит. Снег раскален, снег жалит морду, я тону в нем, тону, и с каждым прыжком все труднее выдернуть себя из пучины.

Они все ближе; они совсем рядом; я слышу их запахи, я чую азарт и адреналин, и их желание догнать, поймать, присвоить стучит у меня в ушах. Я скачу зигзагами, я врываюсь в лес и отстраненно слышу, как воет за моей спиной волк, как тревожно тявкает лис. Но я забываю вспомнить, что звери подчиняются волчьему вою.

Я думаю только, что не знаю, умею ли плавать.

Я на секунду ловлю испуганный взгляд лиса, и что-то во мне торжествует. Я вся состою из его запаха – чужого, пронзительного, свернувшегося в горле ядовитой змеей.

Это запах борщевика. Это запах волчьего лыка. Это запах родового проклятия, мха на кладбищенских арках, манка над болотным бочагом, свечей во славу Полуночи.

Я прыгаю.

* * *

Вода заливается в пасть, льдины с треском сталкиваются над головой и с оглушительным скрежетом расходятся. Я барахтаюсь, гребу, пытаюсь нырнуть, врезаюсь до крови в лед, цепляюсь за него когтями, пытаюсь вдохнуть, кричу, но мой крик тонет в темной ледяной воде.

Где-то там, на берегу, оглушительно воет волк. Что-то плещет, какие-то звуки, но я их не слушаю.

Я не знаю, сколько я плыву, но в какой-то момент ласка прыгает, ее когти вцепляются в дерево, и мы кое-как устраиваемся на ветке.

Потом все как-то смазывается. Что-то шумит вдали и трещит, и ласка полусонно дергается, но обнаруживает себя вдруг в больших мозолистых ладонях. Они пахнут дровами и медведем. Меня греет чужое дыхание, меня качает, и так мы долго-долго едем, закрытые от мира квадратными пальцами. Какой-то шум; запах печи и пирожков; кто-то испуганно взвизгивает; пальцы гладят меня между ушей; мне предлагают обратиться, но я все никак не могу сосредоточиться на голосе.

– Пусть поспит, – говорит кто-то. – Превратится сама.

Меня кладут на подушку, я барахтаюсь и перебираюсь поближе к теплому боку резиновой грелки, – и все заполняет темнота.

Мудрый голос был прав. Я просыпаюсь человеком, и несколько мгновений лежу, принюхиваясь. Пахнет нашим домом и людьми. В углу комнаты шепчутся женские голоса.

Открываю глаза. Вокруг мама, тетя Рун, лекарка Ваффа и кто-то еще, они все улыбаются мне и начинают говорить наперебой.

– …из волчьей семьи.

– Из самой столицы! Сможете уехать вместе, как раз удачно, что ласки…

– Он очень переживает, милая. Приходил, ты не слышала? Говорил, что…

– Хорошенький такой!.. Он наверняка тебе понравится.

– …пара и не может не нравиться!

В висках стучит.

– Кесса, хочешь, я поприсутствую, когда вы встретитесь? Если ты волнуешься. И нужно найти то твое платье желтое, приличное.

– Главное, чтобы девочка сейчас не разболелась…

Это все ошибка, хочу сказать я. Ошибка! Это не моя пара, не моя; это все ласка! Я взяла ее нечаянно, я не хотела!

Получается только хрип. Мама подносит к губам кружку с каким-то кислым раствором, и я закашливаюсь.

Она берет меня за руку:

– Твой лис придет послезавтра, уже заходили его родители. Хочешь, папа заберет из банка те накосницы, что подарила бабушка? Они тебе так хорошо!

И я вдруг понимаю: они все – рады. Они считают, наверное, что бежала я чисто из вредности, а в реку кинулась от нестерпимого счастья. Они не понимали вчера, не поймут и сейчас.

Я киваю. Да. Пусть будут накосницы.

Ночью, когда меня наконец оставляют в покое, я забираю из папиного бюро приданое – мое и Ары, потому что ей оно уже ни к чему. И накосницы я забираю тоже.

Ныряю в чужую машину. А потом, в лесу, создаю свой первый артефакт.

* * *

Меня потрясли за плечо, и только тогда я сообразила: приехали.

На этой улице горели фонари, а тротуары были дочищены до брусчатки. Я не узнала место, но судя по едва уловимому запаху воды мы недалеко от канала; это хороший район, дорогой.

Я вышла из машины. Водитель подал мне чемодан. Мастер Дюме отпер входную дверь, и в клетке железного лифта мы поднялись на шестой этаж. На стенах в подъезде глянцевая зеленая плитка и редкие крашеные барельефы.

В квартире он показал мне жестом, где разуться. Забрал чемодан, отставил в сторону и сразу проводил меня на тесную темную кухню. Арден сидел за столом, голый по пояс и бледный, и зашептывал рваную рану на левом предплечье.

Я встала в дверях, а мастер Дюме резко щелкнул выключателем и вытащил из кармана тетрадь.

Несколько мгновений мы с Арденом смотрели друг на друга. А потом одновременно глянули на клетчатый лист. Там было написано:

«Объясни: почему престарелый учитель решает твои проблемы с девочками?»

Потом мастер подмигнул мне и вышел.

XXI

– Снимай.

Это было первое, что мне сказал предназначенный мне Полуночью человек, которого я – теоретически – должна любить больше воздуха.

– Чего?

– Снимай эту дрянь, – мрачно повторил Арден. – Артефакт. И дверь закрой.

Он так и сидел за кухонным столом. Правая рука его уже выглядела совершенно здоровой, а вот наполовину залеченная рана на левой сочилась кровью пополам с сукровицей.

Из одежды на нем были только легкие пижамные штаны. Влажные волосы уложены неаккуратным узлом, на плечи наброшено полотенце, – тень от него подчеркивала рельеф мышц. Руки и бритая грудь покрыты сплошным узором татуировок, а от границы ребер вниз шли рыжеватые волоски.

Красивое в целом тело. Ливи присвистнула бы и сказала что-нибудь сальное про статуи лунных и мужской стриптиз, но у меня мерзкие шутки все никак не склеивались.

– Налюбовалась? Закрой дверь и сними наконец эту дрянь!

– Дай угадаю: потом лечь на стол и зажмуриться?

Арден гаденько улыбнулся.

– О нет, милая, ночь любви придется отложить. Это, знаешь ли, блюдо, в которое не принято добавлять яйца всмятку. Ты снимешь наконец или нет?!

– Нет.

Арден прошелся по мне взглядом – по растрепанным волосам, расстегнутому пальто и шапке, которую я нервно мяла в руках, и в его глазах я читала горькую усталость, крепко замешанную с тусклой ненавистью и пренебрежением. Казалось, вот сейчас он рухнет на колени и вознесет страстную молитву Полуночи, чтобы та все-таки смилостивилась и предложила ему кого-нибудь другого.

Вместо этого он встал, прошлепал босыми ногами к двери и с треском ее захлопнул. Вырвал у меня из рук шапку, стряхнул пальто и швырнул их грудой в дальний угол.

– Где он?

Его рука – правая, левую он берег – прошлась по моему телу, проинспектировала карманы и дернула пуговицы ворота. Тут я, наконец, опомнилась и с силой оттолкнула его от себя.

– Ты больной?!

– Я-то? Да я здоров как бык, твоими стараниями! Сними сама, или мне придется раздеть тебя силой.

– «Придется»!.. Я же вынуждаю тебя одним своим существованием, да?

– Привязываться к словам – это все, что ты умеешь? Ладно ты в четырнадцать была дурочка, но столько лет прошло! Хватит уже. Все, нагулялась. Я честно старался смягчить и дать тебе время, оценила ты это, конечно, на пять с плюсом. Сними эту дрянь и дай мне наконец тебя понюхать. Там, глядишь, все и сложится.

Ласка ощерилась. Она ненавидела артефакт и насланный им сонный туман, но сейчас готова была драться за него вместе со мной.

Я вдруг вспомнила, как билась жилка у лиса под челюстью. У Ардена-человека есть похожая, – вот она, неровно пульсирует на линии между ухом и кадыком. Я вцеплюсь туда мертвой хваткой, я буду грызть через кожу до мяса, до треска и осколков костей в пасти, и вся эта полупустая тесная кухня утонет в густой венозной крови. Пусть только подойдет ближе, и тогда…

– Ну?!

– Да пошел ты.

– Я?! И куда мне, по-твоему, идти, если ты вроде как предназначена мне судьбой?

– На хер!.. На хер тебе идти, Арден. Показать тебе, где это? Никакая. Это. Не судьба! Это ВЫ так решили. Что раз я что-то одно, то я обязательно что-то другое, и послезавтра счастливо сдохну во имя Кланов, потому что посмотри на меня – да я же готовая шпионка, что, не похожа? Ах нет, подождите-ка, послезавтра никак не получится. Мне же нужно успеть родить тебе парочку каких-нибудь зверей и популярно объяснить дочерям, что если тебе кажется, что мальчик хочет тебя убить, то это тебе кажется, это просто такая большая любовь!..

– Убить?! Ну коне-е-ечно. Этому тебя тоже мама научила, раздувать изо всякой херни проблему размером с дворец Волчьего Совета?

– Херни?!

– А папа твой, папа тебе, наверное, рассказывал про технику безопасности: видишь собаку – беги, собаку это о-о-очень успокоит! Да, так оно все было? Д-д-дебилы!..

– А ты, выходит, псина, да? Псина! Мохнатый мешок из инстинктов. И еще меня называешь дурой?!

– А кто ты? Или скажешь, ты охренеть как умна? Ну испугалась, мелкая была, бывает! Как только выживала все эти годы совсем без мозгов?

– Твоими молитвами!

– Оно и видно. Но теперь-то у тебя должен уже был проклюнуться разум? Никто не пытался тебя убить! Да, мы сглупили с ребятами и не поняли, что ты не заигрываешь, что ты это все всерьез. Но убить свою истинную – это надо быть совсем отбитым. Это было тупое совпадение, сейчас-то ты понимаешь или нет? Не-до-по-ни-ма-ни-е!..

– Не бывает! Совпадений.

– Действительно! То есть совпадений не бывает, но в судьбу ты не веришь, и мне пойти на хер, да?!

В его голосе появились густые рычащие ноты, как бывает с хищниками за секунды до самопроизвольного оборота. Глаза его пожелтели – но мне было наплевать.

– Ублюдок, – прошипела я, и пальцы напряглись, готовясь взорваться когтями, – чтоб тебя морочки…

Он зарычал в голос, ласка оскалилась, – и в этот момент раздался ровный, глуховатый металлический стук.

Я вздрогнула и замолчала. Арден дернулся. Стук продолжался. Мы переглянулись; Арден отошел к окну и выглянул на улицу, я помотала головой.

Он сообразил первым:

– Батарея. Мастер Дюме предлагает нам держаться в рамках.

– О, я к ним еще даже и не подходила!

Арден скомкал и бросил на пол, к моему пальто, мокрое полотенце и взъерошил волосы пальцами.

– Кесса. Пожалуйста, сними артефакт, и давай поговорим, как нормальные люди. Или мне все-таки надо содрать его самому?

– Только попробуй, – с расстановкой сказала я. – Только попробуй меня тронуть, и я найду способ превратить твою жизнь в ад.

Арден посмотрел на меня с недоумением, а потом вдруг отступил и расхохотался. Хохотал долго, с чувством, захлебываясь; потом кое-как успокоился и рухнул на кухонный стул; глянул на меня и снова засмеялся.

Смех был… здоровые люди так не смеются.

– Кесса, ты тупая? – наконец сказал Арден, утирая глаза. – Нет никакой «моей жизни», которую ты во что-нибудь превратишь, и «твоей» отдельной жизни, в которой ты будешь радостно гарцевать «на воле».

Все кавычки он издевательски показывал жестами и каждый раз, напрягая левую руку, морщился.

– Есть наша жизнь, Кесса, и я не думаю, что ты действительно хочешь сделать ее ужасной. Сними наконец эту свою дрянь и иди сюда, ну?

Я нащупала под свитером круглый диск артефакта и вцепилась в него до боли в пальцах. Я ужасно устала. Мне не хотелось больше ни язвить, ни грубить, ни спорить; больше всего мне хотелось досмотреть эту безобразную сцену на ускоренной перемотке и выкинуть ее из головы навсегда.

«Это можно устроить», – написал мастер Дюме, когда я просила безопасности. И кем я была, что решила поверить? Как будто мало видела вранья!

Нельзя ничего устроить. Здесь не с кем договариваться. Вместо ушей у него декоративные элементы, новомодный держатель для шапки, а вместо эмпатии – оскорбленная самцовость.

– Нет никаких «нас», – хрипло сказала я. – Нет и не будет. Я не хочу быть твоей. Ищи другую дуру.

Арден глубоко, рвано втянул воздух, выругался и отвел взгляд. А я вдруг выдохнула:

– Я тебя не выбирала.

– Да я бы тоже, знаешь, предпочел кого-нибудь получше.

Отчего-то очень хотелось плакать. Стечь по стене, утопить лицо в коленях, накрыть голову руками – и просто разрешить слезам течь. И пусть слезы перейдут во всхлипы, а всхлипы в вой; может быть, мне давно пора бы вымыть из души и свой застарелый страх, и боль одиночества, и детскую мечту, что у меня будет однажды что-то мое, и дурацкую надежду однажды вернуться домой.

Я свернусь в комок, натяну на плечи шарф и представлю, что меня обнимают чьи-то руки. Приглажу волосы, убеждая себя в том, что это чужая ладонь. Я скажу сама себе: тише, маленькая, – и от этого мне станет теплее и легче.

На какую-то секунду я позволила себе замереть в этой картинке, а потом села на стул и вздернула подбородок:

– Я слышала, что у двоедушников может быть несколько пар. Может быть, мы поищем… другие?

Арден невесело усмехнулся.

– О, я искал и даже ездил к оракулу. Но знаешь что? Если они и бывают, то определенно не с нами.

– Что ж. Значит, уж извини, истинной любви у нас обоих не будет.

У Ардена было… странное лицо. Глубокие тени на бледном лице казались почти синими, а глаза – больными; сукровица текла по татуировкам на левой руке прямо на выстланную клеенкой столешницу.

Он смотрел жадно. Переплел наши пальцы, сказал хрипло:

– Мы могли бы попробовать…

Я сбросила его ладонь со своей:

– Тебя я боюсь больше, чем одиночества.

XXII

Больше мы тем вечером не разговаривали – если не считать разговором то, что Арден выругался особенно грязно и ушел с кухни.

Я посидела еще, тупо глядя в клетки клеенки. За стеной надрывно взревел унитаз; ему охотно отозвались рулады моего желудка. Можно было бы порыться по шкафам и холодильнику, но все здесь казалось мне чужим и грязным.

В коридоре хлопнула дверь, и я сжалась. Арден, впрочем, тоже явно не был готов продолжать наше увлекательное общение: почти сразу следом щелкнуло, и струи воды ударили в чугунное дно ванны.

Он не придет. Он не придет.

И я позволила плечам сгорбиться над столом.

Мечтала ли я о нем? О, да. Сложно быть двоедушницей и совсем уж никогда не мечтать о своей истинной паре, большой настоящей любви, идеальном мужчине. Когда я была маленькой, я представляла его себе как кого-то большого и шкафообразного, вроде папы. Надежного, как скала.

Потом я, конечно, знала: он лис. Но человеком я его если и видела, то мельком, и совсем этого не запомнила; я и слышала-то его только однажды и издали, из марева между сном и бодрствованием. В воображении мой лис был белокожим веснушчатым юношей с мягкой рыжей бородкой. В каком-то волшебном – невозможном – будущем я присылала ему анонимную открытку с видами, мы вступали в переписку, с каждым разом письма становились все длиннее, и мы обсуждали кино и достижения современной артефакторики. Потом я признавалась ему в том, что мы пара, он приезжал, ужасно извинялся, стоял на коленях со слезами на глазах, а потом мы плакали вместе, и он любил меня нежно-нежно.

Дальше предварительных ласк я в своих фантазиях обычно не заходила, потому что успевала кончить раньше. Потом мне сразу становилось от самой себя противно, я умывалась холодной водой и поскорее выкидывала из головы эту традиционалистскую дрянь и дурацкие установки, из-за которых я все еще – после всего – продолжала его романтизировать.

Что ж, жизнь, к сожалению, часто оказывается гораздо неприятнее фантазий.

Я обняла себя за плечи, стиснула зубы, зажмурилась, – но так и не смогла заплакать.

Где-то так меня и нашел мастер Дюме.

Он по-прежнему, конечно, не разговаривал, и даже тетрадь с собой на этот раз не взял. Но я как-то сообразила, что он предлагал осмотреть квартиру, и не нашла причин отказаться.

Жилье было, очевидно, съемным, необжитым. Это сквозило во всем – тусклом, размытом запахе запустения, странном сочетании очень старых и очень новых вещей, хрустящих от крахмала кухонных занавесках. Входная дверь обтянута искусственной кожей с металлическими пуговицами, а рядом – покосившаяся тумбочка с облупленным лаком и следами от сорванных наклеек. Прихожая крохотная, в ней толпились на коврике сапоги и ботинки; массивный шифоньер был совсем пустой и странно сочетался с явно очень новой трехрожковой люстрой. На желтых обоях – темный след от овального зеркала, но самого зеркала нет.

Коридор низенький, над ним нависали антресоли. Мастер услужливо приоткрыл для меня дверцу, продемонстрировав неровную пирамиду из рулонов туалетной бумаги и банки с какими-то закатками.

Здесь все утыкано дверями. Справа – раздельные туалет и ванная, в которой агрессивно гремела вода. Туалет обычный: давно не видел ремонта, но чистенько. Прямо – уже знакомая мне кухня, очень тесная и очень пустая; стол застелен дурацкой клетчатой клеенкой, а кухонный гарнитур – я даже постучала по дверце, чтобы убедиться, – из массива и украшен резьбой. За окном виднелся балкон.

Я посмотрела на мастера вопросительно, и он картинно развел руками.

На газовой плите стоял чайник, и мне несколько раз жестами предложили чаю. Я несколько раз вежливо отказалась. Тогда мы принялись тщательно «осматривать» холодильник. Он был здоровенный, пузатый, на незнакомых мне артефактах. Мастер Дюме показывал мне то кастрюлю с гороховым супом, то колбасу, а я все никак не могла понять: как же это они так сделали, что сечения не сходятся, но все равно все работает?..

Наконец колдун оставил идею меня накормить, и мы зашли в комнаты.

Их здесь было две, левая и правая. В левой горделиво стояло у стены пианино, заставленное сверху цветами. Еще здесь были диван и два кресла, к одному из которых Дюме приставил свой посох, а на втором в беспорядке лежали вещи; на журнальном столике стоял навороченный алтарный комплекс, к которому – мастер Дюме показал мне это ненавязчиво, с извиняющимся лицом – были привешаны многочисленные охранные контуры.

Конечно же, двусторонние. Это же лучший, веками проверенный способ налаживать отношения – запереть девушку в квартире, не так ли?

Я прикрыла глаза, вздохнула и кивнула.

После этого мне наконец показали и вторую комнату; здесь уже стоял мой чемодан. И я даже не удивилась, когда поняла, что кровать в комнате всего одна. Но, право слово, это было не смешно.

* * *

– Мастер Дюме… – начала было я, рассчитывая сама не зная на что.

Но он снова развел руками и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Комната как комната. Довольно свежий ремонт, на полу огромный коротковорсный ковер. Помимо него и массивной кровати, сюда поместились шкаф, пара тумбочек, красивый торшер с расписанным плафоном и изящный трельяж. В приоткрытой форточке выл ветер.

Ни дивана, ни даже кресла, конечно же, не было.

Кровать не застелена – на ней матрас в полосатом наматраснике и три голые подушки, лежащие одна на другой. Одеяла и покрывало были свалены кучей в пустом углу.

Там и лягу, мрачно решила я. Что это вообще за хрень? Или кое-кто всерьез считает, что стоит мне оказаться с мужчиной в одной постели, как я мгновенно превращусь из злобной стервы в страстную порнофею?.. О, его ждет глубочайшее разочарование.

Многовато у него, похоже, лишних яиц.

Я дернулась и не сразу сообразила: выключилась вода. Какой-то шелестящий звук. Щелчок ручки.

О Полуночь, он же придет сейчас сюда. Не мог он утонуть там, что ли, в этом душе!..

Буду кричать, постаралась себя убедить я. По правде говоря, кричать у меня никогда особо не получалось; проще было бы поверить, что я просто замру, как ледяная статуя, и буду стоять замороженная, пока не выдастся удачный случай для удара. Мне нужен всего один момент; он отвлечется на какую-нибудь ерунду, хоть бы и на сиськи, а я ударю его, скажем, в висок… чем?

Я заметалась по комнате; с хлопком раскрылся чемодан, рассыпав ворох всяких тряпок, и я все никак не могла найти ничего подходящего.

Скрип двери.

Метнувшись к трельяжу, я рывком распахнула дверцы. Стаканы, зачем-то ложки; почему же хозяева не догадались положить сюда кастет, нужная же вещь; пепельница – неплохо, но уж очень тяжелая; о – бутылка минералки.

Ухватилась за горло, ударила о столбик кровати. Дно брызнуло на пол осколками и захлебнулось в воде. Я потрогала оставшиеся грани пальцем – острые; если ударить достаточно сильно…

Какая-то возня в коридоре, дверь открылась, и на ковер опустились лисьи лапы.

Я спрятала руку с бутылкой за спину.

Кожаный нос дернулся. Лис склонил голову, глядя на меня как будто бы с иронией. Перепрыгнул через распахнутый чемодан, выразительно понюхал лужу со стеклянными осколками и тявкнул. Деловито прошлепал к шкафу, подцепил ручку зубами, лапами кое-как то ли выдвинул, то ли выкопал ящик. Показал мне на него мордой: гляди, постельное белье, ну ты разберешься.

Снова тявкнул. У него это получалось ужасно умильно. Если для меня-ласки лис был огромным и пугающим, то мне-человеку он казался очаровательным. Будто поймав эту нотку, Арден боднул меня мохнатым лбом в колено.

Я ошарашенно почесала его за ухом.

Лис вывалил язык и улыбнулся – широко, хитро. Лизнул мои пальцы. Легонько прихватил их зубами. Я почему-то смешалась и покраснела. Шерсть жесткая, но белая стрелка на лбу мягче, нежная на ощупь…

Пах он, правда… ну… лисой.

– Вообще-то, – облизнув губы, сказала я, просто чтобы что-то сказать, – залечивать травмы лучше в том обличье, в котором они были получены.

Лис посмотрел на меня с сомнением и снова тявкнул.

А потом развернулся ко мне пушистой рыжей задницей, отошел немного и нырнул в сваленные в углу одеяла. Покувыркался там, довольно урча; вырыл гнездо – и сложил голову на лапы.

Придурок. Просто придурок.

Я покачала головой – и поняла, что улыбаюсь. Торопливо стерла с лица это недопустимое выражение, ухватила покрепче бутылку и отправилась в коридор искать совок и веник.

XXIII

– Я не сплю человеком, – объяснил Арден утром, за завтраком. – Не получается.

Я вяло жевала слишком густую овсянку, сваренную мастером Дюме, и едва не спросила: «Давно?»

Но вовремя себя одернула. Потому что было вполне понятно – давно; с тех самых пор, как я убежала.

Разрыв вроде нашего – это, конечно, не смерть. И все равно – это непросто для двоедушника. Запах пары создает привязанность, а еще – успокаивает; рядом с парой ты (так говорят) чувствуешь себя в безопасности. Многие пары плохо спят по отдельности, и волки, например, во все официальные визиты ездят семьей.

У нас, в Амрау, была одна вдова, старая лосиха. Ее пару унесла болезнь, а она пережила его на двадцать шесть лет и хорошо справлялась: вырастила детей, держала крепкое хозяйство, варила лучшее в городе пиво и даже, поговаривали, завела любовника из колдунов, эдакая извращенка. Но и она всегда вечерами обращалась и спала под окнами, мохнатая и печальная.

Наверное, Ардену было… нелегко. Не могу сказать, что я много об этом думала. И сейчас никаких уколов совести я тоже не почувствовала; поэтому пожала плечами и буркнула:

– Бывает.

Я сама сегодня тоже спала плохо; даже не спала, пожалуй, – дремала. Обычно на ночь я убирала артефакт под подушку, но сегодня не решилась его снять, так и лежала всю ночь, сжимая его в ладони. И что-то во мне все прислушивалось к звукам ночного дома, не давая окончательно провалиться в темноту.

К тому же выяснилось, что лис храпел. У меня было серьезное подозрение, что он делал это специально.

Так это или нет, было, конечно, не узнать. Утром Арден вежливо встал раньше и добрых полчаса «помогал с кашей» на кухне, уступив мне и комнату, и душ. Он вообще был в на удивление оптимистичном настроении и, стоило мне перейти к чаю, заявил:

– Мастер Дюме передал, что ты любезно согласилась помочь с нашей небольшой проблемой. Приступим после завтрака?

– Вообще-то сегодня среда, – напомнила я, – меня ждут в мастерской, и вечером занятия.

Он нахмурился.

– Думаю, ты туда не пойдешь.

Ну начинается. Конечно же, без этого никак нельзя было обойтись.

– Думаю, пойду.

– Кесса, давай не будем тратить время на споры, хорошо? Совсем нет на это настроения. Кстати, у нас где-то был лимон, добавить тебе в чай?

Я картинно отодвинула от себя чашку.

– Меня ждут в мастерской, – с нажимом повторила я. – Просто взять и не прийти – это безответственность. К тому же меня уволят за прогул.

Арден покачал головой, встал и принялся рыться в холодильнике; вытащил лимон, взял из шкафа досочку и принялся нарезать тонкими полупрозрачными кружочками.

Плюх! Желтый кружалик на мгновение скрылся в чае целиком, потом показал яркий бочок и выплыл, покачиваясь.

– Кесса, – Арден аккуратно взял меня за руку, погладил пальцы, – теперь, когда мы, наконец, встретились, многое изменится. Тебе не обязательно работать. У меня пока есть в Огице дела, но после мы можем уехать в Кланы, подумать, как и где хотим жить… Я дам тебе время привыкнуть и убедиться, что я не кусаюсь. Мне жаль, что те события оказали на тебя такое влияние. Я бы хотел показать тебе, что на самом деле…

Я отобрала руку, встала. Подошла к раковине и, ослепительно улыбаясь, резко перевернула над ней кружку.

Чай ухнул в раковину весь, вместе с пакетиком и трагично брякнувшей ложкой.

– Не люблю, – я снова улыбнулась, – с лимоном.

– А сказать не могла?..

– О. Ты хочешь поговорить со мной об умалчивании?

– Вот поэтому, – Арден ткнул пальцем в сторону раковины, – я ничего тебе и не говорил. Если бы ты стояла где сказано и не пыталась геройствовать, мы могли бы и дальше спокойно гулять, как нормальные люди. Влюбилась бы и приняла меня как хорошую новость!

Я не кинула в него кружкой. Это было большое достижение. Я опустила ее в раковину нежно-нежно, контролируя себя так, будто размещала камень в крапановой закрепке.

Наверное, у меня было очень зверское лицо, потому что он все-таки немного сбавил тон.

– Кесса… я понимаю, что у тебя эмоции. Но ты же знаешь, что я прав, не так ли? Хотя бы рационально. Тогда ты испугалась, а сейчас пора уже реагировать… адекватно.

– Адекватно?

Если бы кружка все еще была у меня в руках, она бы, наверное, треснула.

– Да, – упрямо сказал Арден. – Это когда ты разумно реагируешь на объективную реальность.

– Адекватно, – я перекатила это слово на языке, будто пробуя. – Разумно. Объективно.

Видит Полуночь, я всегда была очень, очень воспитанной девочкой. И все те разы, что я представляла, как вгрызаюсь ему в горло, – я делала это все-таки не совсем всерьез, как-то… не по-настоящему. И даже когда вчера я била бутылку, я не хотела ему на самом деле никакого особого зла. У меня все бурлило внутри, а наэлектризованная кожа почти болела от физического, животного ощущения угрозы; мне нужно было схватиться за что-то, сузить зрение до одной понятной, яркой точки, чтобы не видеть ничего вокруг.

Но вот сейчас – сейчас во мне что-то будто проснулось.

– Ты, я посмотрю, самый рациональный из всех? – Я даже не знала, что умею так разговаривать: холодно, зло и с издевкой. – Разумный. Адекватный. И все так хорошо придумал. Такой благородный, просто волк на белой «Змеице», будешь от большого, чистого сердца обо мне заботиться. Я по утвержденному графику сначала влюблюсь, потом буду ужасно растеряна, потом немного порыдаю в твою широкую мужскую грудь, но не слишком долго, чтобы не надоело. И радостно упаду в твои объятия, поеду, куда скажешь, займусь чем-нибудь, что тебе понравится, и мы будем просто обосраться как счастливы вместе, да?

– Кесса…

– Заткнись. Тебя кто учил перебивать женщин? Так вот, по поводу всех твоих романтических иллюзий: ты ни хрена не понял. И если еще раз, еще хоть раз ты попробуешь что-то решить за меня, я убью ее, твою возлюбленную ласку, и посмотрю, что ты будешь делать.

Арден, кажется, подавился воздухом. Если бы взглядом можно было по правде сверлить, у него была бы сквозная жженая дырка между глаз.

– Это невозможно, – наконец хрипло сказал он.

– О, – это не я так улыбнулась, нет, у меня ни за что бы так не получилось. Мне помогла ласка; я позаимствовала у нее этот фирменный презрительный оскал, выражающий что-то вроде «такой большой и такой тупой». – Ты просто слишком застрял в своей объективной реальности.

Не знаю, до чего мы бы такими темпами договорились, но в этот момент мастер Дюме шумно сорвал с отрывного кухонного календаря листок.

Это сработало так, будто он сказал нечто вроде сдержанного «кхе-кхе»: мы с Арденом оба промолчали и повернулись к нему. Честно говоря, я вовсе забыла, что он все еще здесь.

В календаре был еще только сентябрь. Мастер вынул из-за уха карандаш, написал что-то, закрывая листок рукой, и передал его Ардену, и у того лицо исказилось от ярости.

– Советы от эксперта по отношениям?

По тому, как сузились глаза колдуна, было как-то сразу ясно: это была плохая шутка и переход некой невидимой грани. Арден спохватился сразу же смешался:

– Извини.

Мастер Дюме медленно кивнул и оторвал следующий листок – на нем был какой-то рецепт закатки из помидоров, – перевернул и написал уже в открытую:

«Предлагаю поговорить о деле».

Честно говоря, мне не было никакого дела до его дел. То самое что-то, что проснулось во мне и вылилось в агрессию и давление, выдохлось и потухло; я как-то вдруг ощутила, как сильно у меня гудит голова, как болят ранки от ногтей в ладонях, как размывается перед глазами картинка. Я не сразу поняла, что вот это, из-за чего плывет зрение и щиплет глаза, – наверное, слезы.

Сморгнула украдкой.

– Кесса, – вдруг сказал Арден, – у тебя кровь.

Я смотрела на него непонимающе, не совсем осознавая, что вижу. Он нахмурился – глубокая несимметричная морщинка между бровями, как раз там у лиса белая полоса, – надергал из коробки салфеток, подошел и прижал их к моему носу.

Влажно.

Я прикрыла глаза. Надо бы возмутиться, но я не смогла. Очень хотелось привалиться к нему плечом, зарыться носом в ворот рубашки, позволить ему обнять и шептать на ухо всякие глупости; вместо этого я облокотилась на высокий кухонный стол.

Негромко хлопнула дверь. Мастер Дюме вошел, неловко опираясь на посох; в руках он нес тот самый деревянный ящик, за которым мы заезжали в волчью резиденцию.

Он поставил его, открыл. Внутри – песок по самый борт, из которого торчат несколько веревочек с бирками.

Мастер вчитался в них, потянул и выложил на крышку ящичка аккуратный кулон, нечто вроде обнимающей невидимый шар серебряной спирали.

Я дернулась, и окровавленные салфетки осыпались на пол.

– Опал, – сдавленно сказала я. – Там должен был быть опал. Где он? И нам сказали, что его… не нашли.

– Лисы сняли артефакт с тела, – тихо сказал Арден, аккуратно взяв меня за руку. – Его забрали на экспертизу, потому что опал вытек.

Я нахмурилась. Это была полная ерунда. Ара носила этот кулон не снимая: это был подарок бабушки, который когда-то достался ей от ее бабушки. Ара привязывала к камню защитные плетения.

Опал – водный камень. При энергетическом сломе он сперва сочится мерцающей полупрозрачной жидкостью, а потом разбивается на влажные сияющие брызги, нам показывали это на первом курсе. Но с чего бы опалу в арином кулоне ломаться?..

– Мы предполагаем, что в этой истории все несколько… сложнее, чем было описано в деле.

А мастер Дюме потянул за другую бирку и вынул медный, испещренный знаками круг с закованной в стекло ртутью, – вроде того, что висел у меня на груди.

XXIV

Мастер Дюме достал и все остальные предметы, кажется, не заметив моей реакции. Там был еще один круг, только расколотый натрое и покореженный, и какое-то кольцо, и несколько металлических значков с эмалированными гербами городов.

Я постаралась принять беспечный вид, но не уверена, что мне это удалось.

«Идеи, – говорила себе я. – Идеи витают в воздухе. Ничего удивительного, если мысли у людей сходятся. Это просто… совпадение».

Последнее я стала, пожалуй, повторять излишне часто. И всякий раз ошибалась.

– Я помогу, – отрывисто выдохнула я. – Мне есть что… сказать. Но я хочу быть уверена, что это не используют против меня.

Арден нахмурился.

– «Против тебя» – это что значит?

Я избегала его взгляда. По правде, я с удовольствием избегала бы его всего, целиком.

Но Ара… Ара была замечательная. Талантливая, светлая. Она колдовала, как дышала, и была прекрасна, словно Принцесса Полуночи. Все любили Ару; Ару нельзя было не любить. И Ара… Ара не заслужила всего этого. Она должна была стать счастливой. Построить свой дом, окончить колледж, чаровать тончайшие защитные кружева и сплетать их с тканью, как она всегда мечтала.

Как мог этот Вердал – кем бы он ни был – от нее отказаться? Как он посмел потерять ее и жить дальше?

– Кесса?

Я все-таки нашла в себе силы оторвать взгляд от шкатулки.

– Я не хочу быть с тобой, – повторила я. – У меня здесь давно своя жизнь. Я помогу, но потом… потом я хочу, чтобы ты оставил меня в покое.

Арден со свистом выдохнул через зубы. Мастер Дюме, не обращая на нас никакого внимания, перемешал в ящичке песок, досыпал туда из кухонной банки соли и принялся аккуратно погружать артефакты в эту смесь.

– И чем же я тебя не устраиваю?

– Какая разница?

– Есть разница.

Я пожала плечами и промолчала. Арден сверлил меня взглядом, и от этого было почти больно.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Ты расскажешь все, что знаешь про артефакты, запахи и Ару, и поможешь мне разобраться с этим Вердалом. Поставим… какой-нибудь разумный срок. Ты будешь честна и постараешься меня не бесить. Я сделаю вид, что джентльмен. Потом уеду и не стану больше тебя искать. Устроит?

– Я не сниму артефакт, – сразу же добавила я.

Потому что меньше всего – меньше всего! – я хотела бы оказаться там же, где Трис. Смотреть на него влюбленными глазами, ловить каждый жест и даже волосы плести так, чтобы ему понравилось, а потом садиться в поезд – и мучительно трезветь.

И ненавидеть всех, в первую очередь – себя.

– Хорошо. На это время… ты останешься здесь, в квартире. Я не хочу из-за тебя дергаться.

Мы торговались еще какое-то время, и я все-таки сдалась. Черт с ней, с работой; еще вчера я была готова уехать без предупреждения и навсегда, не оставив даже записки. Конечно, это скажется на моей репутации, будет трудно найти новое место, но…

А какого черта, вдруг подумала я с какой-то веселой злостью.

– Знаешь… в таком случае я хочу еще и денег.

Арден посмотрел на меня так, будто проверял, не торчит ли у меня что-то из головы.

– Денег?

– Денег. – Я мило улыбнулась. – Не слишком много, скажем, тысяч пятнадцать.

– Не слишком много.

Честно говоря, я и сама не смогла бы объяснить, откуда взяла эту сумму. У Чабиты я заработала бы ее года за полтора, если бы ну очень старалась.

– Ну… можно пять. Тоже много? Хотя бы… две? Частями. В течение… месяцев трех. Договорились?

Арден медленно кивнул.

– Тогда составим договор – и к нотариусу?

И даже не надейся, что я не вспомню о нотариусе. Или что не догадаюсь вписать в документ пункт об аудите и регистрацию в реестре.

Но Арден меня удивил:

– Зачем же? Полагаю, малого кровного обязательства будет достаточно. Мастер Дюме, вы ведь сможете провести?

Колдун не выглядел довольным. По правде сказать, я и сама была несколько ошарашена. С кровью не шутят; кровь не какая-то там печать и даже не вода, которой колдуны скрепляют брачные узы. Дороги призрачного мира, которые мы называем судьбой, сделаны из крови.

«Ты уверен?» – написал мастер на листе календаря.

– О, – Арден болезненно-криво ухмыльнулся. – Верите или нет, но я предпочту быть один, чем с истеричной девицей. Может быть, она еще одумается лет через пятнадцать и начнет за мной бегать, и тогда уже я буду воротить нос и выдумывать всякую хрень. Закручу с какой-нибудь красоткой из посольства Луны, им-то похер на мои пушистые проблемы! А эта… пусть катится. В жопу такое.

Он говорил все это и даже не смотрел на меня.

Что ж, это хороший шаг. По-настоящему хороший. Я даже и не надеялась.

Когда умерла Ара, со мной много говорили про пару. Наверное, все эти взрослые, близкие и не очень, хотели бы воспитать во мне «здоровое отношение». Они говорили о том, что Полуночь не ошибается; что я узнаю его в первое же мгновение; что он будет моим всем; что мы обязательно будем счастливы.

Как все девчонки, я мечтала о прекрасном незнакомце, который будет для меня Тем Самым. Но разговоры не помогли: для меня эта мечта была безвозвратно отравлена. Я уже знала, что Тот Самый, истинный, настоящий, смог отказаться от Ары. А Ара прекрасна, как принцесса Полуночи, Ара колдует, как дышит, Ара талантлива, Ару нельзя не любить.

Что уж говорить обо мне?

«В жопу такое». Ну что ж. Спорить тут не о чем: действительно, в жопу.

И я сказала только:

– Мне нужен будет словарь.

* * *

Оказалось, что в квартире есть «библиотека» – отдельный стеллаж на балконе, вход на который обнаружился в комнате мастера Дюме. Там на нижних полках перемешались бульварные романы и классические детективы, а не верхних стояли справочники, потертые гримуары и яркое иллюстрированное издание Большой Сотни.

Я даже сняла его, полистала немного. Такие книги покупают маленьким детям, которые только учатся читать: здесь на каждом развороте один из ста зверей, которые чаще всего встречаются в Кланах, и небольшой текст со словами, разбитыми на слоги. Зайцы, соколы, лошади; есть лисы и медведи – ласки в большую сотню не входят.

А в начале, конечно, волки. Им отведено пять или шесть листов.

Я вздохнула и вернула книгу на место. Казалось, что Большой Волк с первой страницы смотрит на меня с укоризной.

Словарь здесь тоже был – и был он, конечно, не такой, как у нормальных людей, а чудовищный, заклинательский, на девятнадцать тысяч слов, с приложениями в виде «списка топонимов», «часто встречающихся личных имен», «перечня известных устойчивых единиц» и «исчерпывающе полных таблиц Лота» (я понятия не имела, что это такое). К толстенному большеформатному тому мастер Дюме предложил мне лупу, и не зря: шрифт здесь был мелкий, еще и с какими-то пафосными засечками.

На составление текстов ушло минут сорок. Сначала мы составили каждый свою часть, потом обменялись ими и довнесли недостающее. Арден исправил мне пару падежных окончаний и предложил несколько более лаконичных формулировок.

Дольше всего решали, как быть со сроками. Я отчего-то предполагала, что Арден может специально тянуть; Арден скрипел зубами, закатывал глаза и повторял, что «сыск – не настолько простое дело». В итоге сошлись на «по разрешению разбирательства, но не позже ближайшего равноденствия».

Чуть меньше четырех месяцев. Забегая вперед – на деле все решилось намного, намного раньше.

Все еще недовольный мастер Дюме достал круглое серебряное блюдо, расставил по нему камни. Коснулся каждого тыльной стороной ладони и дождался, чтобы они разожглись. Арден вынул из чехла ритуальный нож, а мне дал одноразовое бритвенное лезвие.

Резать себя сложно, все внутри сопротивляется, отводит руки, но я стиснула зубы, и кровь побежала по запястью, по ладони, по пальцам, упала на сияющее серебро и стала там бордовым растущим кристаллом.

– Возьми мою кровь, чтобы я стала верна своему намерению, – сказала я, подглядывая украдкой в лист. – Чтобы разделила в усилиях и мыслях цель… чтобы не сказала намеренных слов лжи и не допустила умолчаний, ведущих к… чтобы ни действием, ни бездействием… чтобы оставалась рядом и не скрывалась в пространстве… чтобы… и так, пока не будет достигнута цель, или обязательство не будет разбито другим, или не оборвется одна из дорог, или не уравняются день с ночью.

– Возьми мою кровь, чтобы я стал верен своему намерению, – отозвался Арден, и от его крови кристалл потемнел. – Чтобы разделил… чтобы… чтобы не нанес вреда ни действием, ни бездействием и не сделал вопреки воле… чтобы… чтобы… и так, пока… Чтобы затем не препятствовал ни словом, ни действием… чтобы не искал новых встреч по своей воле… и так, пока обязательство не будет возвращено или не оборвется одна из дорог.

Мастер Дюме оглядел нас, поджал губы и все же сказал:

– Так.

Это был первый раз, когда я слышала его голос. Голос как голос – хрипловатый, низкий; но от заключенной в нем силы по спине побежали мурашки, а люстра над нами тревожно покачнулась. Вот, оказывается, почему он молчит.

Камни вспыхнули. А когда они потухли, от кристаллов крови не осталось и следа.

* * *

Наверное, это странно, но после ритуала мне сразу полегчало, и Ардену, кажется, тоже. Он заулыбался, запутался рукой в растрепанных волосах и принялся переплетать косу. А пока я заваривала чай, позвонил Чабите. Разговор я слышала не полностью, но там мелькнуло мое имя, потом что-то про «привлечение в свидетели», а потом про «документы за печатью Сыска».

Интересно: со школой он тоже как-то уладит? Впрочем, я же в любом случае могу уйти в академический отпуск.

Дрожь внутри как-то улеглась, а чай вдруг обрел вкус. И да, в нем действительно недоставало лимона.

Когда мы снова собрались в комнате мастера Дюме, я была в настроении деловом и сосредоточенном. Арден расслабленно крутил в руках чайную ложку, а в желтоватых глазах светились смешинки.

– Вообще это очень странная история, – сказал Арден, когда я попросила объяснить, наконец, контекст. – Подходит для мистической байки, которые в Сыске травят за пивом.

Он усмехнулся чему-то своему.

– Дело в том, что мы точно знаем, кто. Но не знаем, что и почему.

XXV

Для Лисьего Сыска все это началось не с Охоты, не с оглушающего запаха пары, не с ледяной воды над головой и даже не с исступленного звериного воя матери, узнающей в синюшном трупе свое дитя.

Все началось с бюрократии.

Дело в том, что пару лет назад какому-то умнику из столичных артефакторов пришло вдруг в голову, что метрики, паспорта и все прочие документы давным-давно устарели и что в современном государстве должно быть в ходу что-то более надежное, чем «клочок бумаги с кляксами». Это серьезнейшая, уверял эксперт, брешь в национальной безопасности; знакомы ли вы, уважаемые Советники, с нелегальным рынком изготовления документов?

(В этой части истории я немного потупилась, потому что мой собственный паспорт тоже был далек от кристальной чистоты.)

С легкой руки Волчьего Совета были выделены средства на амбициозный проект по разработке альтернативных средств идентификации граждан. На этом артефактор был забыт, а Советники переключились на другие вопросы.

И вот прошлой весной Совету были представлены результаты научных изысканий.

Как известно, есть множество признаков, которые делают нас уникальными. Это, например, запах, – но запах меняется, когда двоедушник ловит своего зверя, а лунные в астральной форме вовсе его не имеют. Еще это узор линий на пальцах, и отпечатки давно уже используют в полицейской работе – но у многих заклинателей ладони деформированы татуировками, а у лунных папиллярных линий может вовсе не быть. Еще это голос – но природный тембр может быть заметно изменен какой-нибудь ангиной, и добиться высокой точности узнавания исследователям так и не удалось.

Другое дело – глаза.

Рисунок сетчатки неповторим, а лунные даже из чужих статуй смотрят на мир своими глазами.

К тому же в распоряжении полиции уже имеется немалая коллекция сетчаток, собранная при переписи населения десятилетней давности.

В общем, в конце прошлой весны на базе одного из столичных банков начались испытания новейшей артефакторной системы. Устроены они были так: аккредитованный исследователь со всеми своими машинами сидел в одной из касс для выдачи наличных вместе с банковским сотрудником и по каждому клиенту сличал решение сотрудника с показаниями артефакта, а также фиксировал скорость обработки и прочие технические детали.

Артефакт сообщал: личность клиента засвидетельствована. Или: нет информации по данному клиенту. И все шло хорошо, артефакторы потирали ручки и готовились к впечатляющей публикации, пока не получили вдруг страннейший ответ артефакта по гражданину Нимо Абралисе.

Банковский служащий счел паспорт действительным, а человека, его предъявившего, настоящим Нимо Абралисой. Артефакт же сообщил, что по Нимо Абралисе сетчатки в базе нет, а предъявитель – вовсе даже и некий Вердал Кебра из Делау, ныне покойный.

– Подожди. Получается, его просто поймали на подделке документов?

Арден поморщился.

– Ну как сказать – поймали…

Исследователи – не полиция и к службам банка отношения не имеют. Артефакт, опять же, не прошел официального освидетельствования. В общем, несмотря на возникший артефакторный ажиотаж, Нимо-Вердал получил из кассы свои деньги и спокойно отправился дальше, разве что не насвистывая.

Исследователи рвали на себе волосы и трясли полицию и архивы, пытаясь выискать в базе какие-нибудь ошибки, которыми можно было бы объяснить такие результаты. Но вместо этого обнаружили совсем другое, но ничуть не менее интересное.

Паспорт гражданина Нимо Абралисы был выдан в столичном отделении, внесен во все реестры и проведен по всем сопроводительным документам. В качестве причины выдачи была указана утеря прошлого документа, однако номер этого прошлого документа был указан как-то подозрительно неразборчиво.

Полицейские предположили примерно сорок вариантов прочтения этого корявого номера, но ни один из них не соответствовал старому паспорту Нимо Абралисы.

Тогда подняли архивы и обнаружили в них Абралису Н. – только не Нимо, а Нилата. Отправили запрос в центральный архив и убедились в том, что до получения нового паспорта взамен «утерянного» Нимо Абралиса попросту не существовал в природе.

Поднялась, конечно, страшная суета. Артефакторы только что не прыгали от радости, а глава исследовательской группы ходил по управлению с лицом, на котором самым крупным кеглем из возможных было вычерчено: «Я же говорил!» Была инициирована масштабная служебная проверка в отношении всех возможных лиц, причастных к выдаче паспорта; попутно в журналах нашлось еще несколько «мутных» номеров и несколько просто явно неверных. К этим паспортам оказались причастны практически все сотрудники отделения.

Совет в ярости предлагал допросить их всех в застенках, но в расследовании своевременно наметился прогресс: в столице обнаружился некий умелец-колдун, обладающий удивительным талантом изготовить любые подложные бумаги. Он мастерски игнорировал всех нюхачей и подсадных уток, но полицейским удалось отследить реального клиента, планирующего приобрести новое имя.

Дальше было очень странно. Клиент не обладал никакими особыми знакомствами в теневом мире, но к нему вдруг в столовой подсел какой-то полузнакомый двоедушник и совершенно между делом отрекомендовал колдуна, способного решить «эту небольшую проблему». Клиент возрадовался и обратился по адресу. Переговорщика взяли, но он лепетал невразумительное и утверждал, что болтал за обедом исключительно о том, как не удалась повару тушеная капуста. Кислятина же, фу!

– Он ментал, – потрясенно прошептала я. – Этот колдун, он из Бишигов! Только ведь… они же не применяют свою силу к людям. Это ведь запретная магия.

Ливи была урожденной Бишиг, и я кое-что знала о ее родовом даре.

– Именно. – Арден довольно кивнул. Было видно, что рассказ доставляет ему искреннее удовольствие. – Полиции это тоже стало понятно.

Они отследили встречу клиента с колдуном. Дальше была большая шумная драка, в которой одного из полицейских задрала горгулья, но колдуна все же удалось задержать.

Он представился Бартом и оказался отщепенцем, отказанным от рода. Бишиги ответили на запрос краткой резолюцией о том, что Барт Бишиг для них более не существует, что они не заинтересованы в его судьбе и считают Барта заранее мертвым. С некоторым трудом от него удалось получить признательные показания.

Барт, ранее Бишиг, стремился основать свой собственный колдовской род. Для этого ему требовались внушительные силы и запасы энергии, и он принял решение накапливать их в форме живой крови. Добровольных доноров найти было трудновато; другое дело, что существует масса людей, готовых расплатиться кровью за сложнодоступные нелегальные услуги.

Так Барт заделался документарных дел мастером. Действительно талантливый колдун, он как-то подслушивал нужные ему мысли, затем внушал вынужденному переговорщику, что именно он должен сказать, а потом очень аккуратно воздействовал на сотрудников полицейского управления.

Делал он это с поистине филигранным мастерством, граничащим с искусством. Никогда раньше о таких способностях не было известно, и на допросах он чувствовал себя, похоже, просто звездой от запретной магии.

Потом, правда, умер в камере от неясных причин.

В любом случае, теперь у полиции был довольно внушительный список поддельных документов. Главный преступник нейтрализован, но осталась еще толпа нелегалов, воспользовавшихся его услугами.

– Я тогда уже был стажером при Сыске, – Арден сказал это так важно, как будто бы из стажеров Сыска буквально через пару месяцев получаются Большие Волки. – И мне поручили разыскать Вердала. Потому что, видишь ли, у меня феноменальный нюх и я могу взять след недельной давности.

Я сделала вид, что не заметила этого явного хвастовства.

Где-то тогда же Арден ознакомился с перечнем подозреваемых. Колдун рассказал, что чаще всего не рекомендовал клиентам менять имя, если оно не слишком редкое, – чтобы было проще сживаться с новой личностью; Вердал был одним из очень немногих исключений, и то лишь потому, что обращался к Барту целых, страшно сказать, восемь раз.

– Восемь раз?!

– Да. Мы тоже очень удивились.

Конечно же, в списках Арден увидел и мое имя. Сопоставил время выдачи, года и то, что Барт указал: клиентка попросила завысить возраст. Дальше достаточно было сделать несколько запросов, чтобы узнать, где я живу и учусь.

Это было в сентябре. Но прежде чем ломануться ловить беглую пару, нужно было все-таки разобраться с Вердалом.

А Вердал тем временем как сквозь землю провалился. Ардену удалось поймать в банке его запах, но запах этот был странный, искусственный и принадлежащий кому-то среднему между бараном и синицей. Хуже того, он был размыт настолько, что отследить самого Вердала дальше трамвайной остановки так и не удалось.

Арден крутился по столице, как проклятый, разослал ориентировки и перестал спать, но все это решительно ничего не дало.

На этом месте Арден сделал небольшую паузу и пошел на кухню, чтобы налить воды. Я тем временем дышала и укладывала у себя в голове и свой, как выясняется, неминуемый провал и тщетность попыток исчезнуть.

А когда он вернулся, сказала жалобно:

– Это же все совершенно невозможное совпадение. Что Вердал вообще участвовал в этой давнишней переписи, что из всех людей именно он пришел в тот экспериментальный банк, попал в эту кассу…

– Невозможное, – согласился Арден. – Вероятно, это было угодно Полуночи. Но это в любом случае был бы вопрос времени, потому что патент уже зарегистрирован и совсем скоро такие артефакты появятся в доброй половине отделений. Но ты слушай, что было дальше…

XXVI

А дальше было вот что.

Дело в том, что изначально Вердала не подозревали ни в чем таком уж. Трагичная гибель пары; исчезновение после Охоты; вероятное давление со стороны родни – все это была история скорее грустная, чем криминальная, особенно с учетом возраста участников.

Двоедушники по-разному переживают смерть пары, но это всегда – удар, с которым мало что можно сравнить. Легко понять, как юноша, не справляющийся с оглушившим его горем, решает разорвать все, что связывает его с прошлой дорогой. Если же он еще и потерял зверя, которого поймал буквально вчера…

В общем, его, конечно, искали. Но как-то без огонька.

Тем не менее полиция не зря ест свой хлеб, и уже через несколько недель Вердала задержали в Кляу, провинциальном городке на западном побережье.

Сперва все шло довольно спокойно. Он легко согласился с тем, что да, действительно, документы «не официальные», но отрицал подлог и любую материальную выгоду. Он не выдавал себя за другое лицо и не занимался ничем противозаконным. За это ему грозил штраф или исправительные работы до полугода, на усмотрение судьи.

Подозреваемый держался спокойно и, единственное, просил не извещать семью. Эту просьбу было несложно выполнить: к тому времени его родители, пара крыс, давным-давно уехавшие из столицы в захолустье на побережье, уже были мертвы.

Про смерть Ары его тоже спросили, но он не сказал ничего нового. Да, немного повздорили; толком уже и не вспомнить, почему. Девушка расстроилась, конечно. Бил? Толкал? Разве что случайно. Разошлись. Думал, встретимся утром, а она…

В общем, все шло спокойно, пока не приехали лисы. А лисам было по большому счету все равно на всякие там душевные терзания; лисы спросили только: почему же ты ничем не пахнешь?

Несколько минут, говорят, он еще отпирался. Но когда вопрос повторили в пятый раз, с Вердалом что-то… случилось.

– Туда ездил мой учитель. – Легкость, с которой Арден рассказывал раньше, вся куда-то ушла. Теперь он смотрел в точку и крутил в руках кончик косы. – Мастер Залер, лис. Он описывал это как… бешенство или одержимость. У Вердала изо рта повалила пена, он что-то орал, бился головой об стол, разбил себе нос, потом бросался словами, поджег следователя и себя… Кляу – крошечный городок, там в отделении полиции ровно одна камера, а допрос и вовсе проводили просто в кабинете ратуши. Было четыре сотрудника помимо мастера Залера, но он все-таки ушел. А точнее, обратился медведем и просто вынес окно вместе с решеткой.

– Подожди… что?

Арден только поморщился и кивнул, а я поняла, что неосознанно сжимаю и разжимаю кулаки.

У меня отчаянно сушило горло. Я забрала у Ардена стакан воды, сделала несколько глотков, прополоскала рот. Мастер Дюме сидел на табурете в углу с отсутствующим лицом и натирал камни в посохе.

За окном – солнечный снежный день, и небо голубое-голубое. А здесь, подумать только, какие-то медведи.

– Это ерунда, – сказала я наконец. – Он поймал тура, это совершенно точно. Так сказала Ара, а с чего бы ей… не могла же она тогда врать?

Это прозвучало жалобно.

Она была для меня… образцом. Я с раннего детства хотела быть, как она, – такой же сильной, искусной, яркой. Я пыталась косы плести, как она, занималась танцами и даже пошла на курс по защитным чарам, которые никогда толком мне не давались.

Со временем ее образ сделался блеклым, туманным. Раньше я легко могла увидеть в пустоте ее лицо: я ехала в трамвае, а она будто бы сидела рядом. А в Амрау я всегда представляла за столом, как она изящно накалывает картофель на вилку.

На стул Ары на кухне никогда никто не садился.

– Я не думаю, что она врала, – мягко сказал Арден. В его голосе мне почудилось тепло. – К тому же есть и другие свидетельства. Тем не менее он обратился медведем. И лисы рыли землю, но не смогли его найти.

Даже здесь Ара, похоже, была лучше меня. Потому что ее пара легко дурила голову полиции, а я попалась, тупица, на дурацких документах…

Арден тем временем рассказывал: поиск Вердала стал для Сыска даже более приоритетным. Однако было совершенно не ясно, как именно его ловить – ведь к медведям и турам должен быть несколько разный подход. Кроме того, Вердал снова растворился безо всякого следа.

И тут так совпало, что Арден приехал в Огиц – забрать меня, что никак не связано с этим расследованием. И поймал не запах даже, нет; скорее, такую же странность, искусственность, натужную пустоту там, где он должен быть.

Только это не был Вердал. Это была я.

– Очень удачно получилось, что ты меня не узнала. – Арден сказал это и покосился на меня: должно быть, догадывался, что я не согласна с формулировкой «удачно». – Я предполагал, что наша встреча может пройти более бурно! И опять же, что бы я делал, если бы ты оказалась каким-нибудь крокодилом?

– Кро… чем?

– Крокодилом. Это такая огромная шипастая ящерица, неважно. В общем, я был очень рад, что ты все еще ласка, даже если ласка немного буянит…

– Ты следил за мной!

– Ну конечно. – Он пожал плечами.

– Ты мог бы просто… спросить.

Арден взглянул на меня пытливо.

– И ты бы ответила?

Нет. Конечно же, я бы не ответила. Я бы надела ему на голову вазон и уехала на острова.

В принципе, почти так я в итоге и поступила.

Дальше картинка уже примерно складывалась. Пока я, ни о чем не подозревая, гуляла с симпатичным мальчиком и чистила артефакты в мастерской, Арден проводил эксперименты с восприятием запахов и пытался разобраться, что же со мной не так. И когда на него упал шкаф со специями, он в первую очередь подумал на меня.

Арден решил, что пока он дурил мне голову, изображал неузнавание и приглядывался, я занималась… тем же самым. Вот уж действительно, в других мы подозреваем то, что есть в нас самих.

Тем не менее я так натурально удивилась, что стало ясно: я либо ни при чем, либо самая гениальная актриса Леса.

Но если это не я, то… кто?

Я говорила мастеру Дюме правду: у меня не было врагов. Зато, похоже, был человек, который отчаянно не хотел, чтобы тайна моего запаха была раскрыта.

– Он ошибся, когда это сделал, – довольно сказал Арден. – Потому что теперь мы знали, что он в Огице, и лисы развернули бурную деятельность. Он это тоже понял, поэтому пытался напугать тебя той взрывающейся банкой. И вчера на набережной… не совсем понятно, что именно он планировал…

– А сам он что говорит?..

Арден поморщился.

– Ничего не говорит. Он смылся.

– Куда?..

– Да мне откуда знать? Сетка, которую я сплел, годилась и на медведя, и на тура, и на какую-нибудь корову. Кто ж знал, что он превратится в мышь?!

Ну нет. Это уже какой-то перебор.

И я, в конце концов, ударила его, ну… почти по голове. Мало ли что ему померещилось?..

– Арден, ну это же бред, так не бывает…

– Бред, – легко согласился он. – Тем не менее, очевидно, мы не знаем чего-то о двоедушниках, зверях, дорогах и всем остальном. Вероятно, о жизни в целом мы тоже ничего не знаем. По крайней мере, примерно так объяснил это мастер Дюме.

И мы оба посмотрели на колдуна. Тот так и сидел в углу на табуретке и со спокойной легкой улыбкой натирал камень в посохе бархатной тряпочкой.

– В общем, как я уже сказал, мы точно знаем: кто. Этот Вердал очень подозрительный. Но что он делает? Как? И, главное, зачем? Тут много вопросов. И я надеюсь, что ты поможешь разобраться хотя бы с «как».

Я медленно кивнула. Облизала пересохшие губы. И вынула из-за ворота свой артефакт.

Мастер Дюме как-то быстро оказался рядом. Арден смотрел на меня расширенными зрачками.

Конечно, они знали, что я что-то ношу, – но мало ли в мире артефактов и артефакторов? Это могла быть и какая-то навороченная глушилка, и сильный морок, и что-нибудь еще, на что хватит фантазии.

Арден весь напрягся, и я вдруг болезненно-остро вспомнила, что лисы вообще-то хищники.

– Где ты его купила? Кто мастер? Имя, адрес, как он выглядел?

– Я его не купила, – тихо сказала я. Прозвучало как-то жалко. – Я его… сделала.

XXVII

Говорят, что по артефакту всегда можно установить почерк создателя. Где бы ты его ни купил, что бы с ним ни делал, полицейский артефактор найдет мастера, мастер поднимет доходные книги, и тут-то ты, незадачливый преступник, и попался.

Но, по правде, это все не больше, чем пустая болтовня.

Не стану спорить: так тоже иногда бывает. На первом году обучения нам читали «Правовые основы артефакторного дела»; преподаватель, пожилой мастер Бидимер, был майором полиции в отставке. Скучные лекции он разбавлял разными историями из своей практики, и там было много запрещенных изделий, погонь, стрельбы, уникальных разработок и незарегистрированных побочных эффектов, непризнанных гениев и жертв обстоятельств. Иногда его истории соперничали по закрученности сюжета не с детективами даже, а со спектаклями лунных, в которых все не то, чем кажется: герой частенько оказывается злодеем, рассказчик – мертвецом, а аксиомы – враньем.

И все же истории мастера частенько заканчивались ничем. Расследования, перипетии, сложности, драма, а в конце – пшик, и очередное толстое дело уходит на дальнюю полку архива.

В общем, с «почерком мастера» не все было просто. Он как бы, конечно, есть; но часто у разных артефакторов эти почерки так похожи, что остается только развести руками.

Тем более Арден сразу сказал: артефакты уже смотрели эксперты и выдали по этому поводу длинные-длинные заключения. Он даже дал мне почитать фрагменты этих бумаг: все предметы, кроме значков с гербами, «со сдержанной неуверенностью» отнесли к одному автору.

Я принесла свои инструменты, лупу. Подходящий стол был разве что на кухне, но свет там был такой тусклый, что я предпочла скрючиться над крышкой пианино. Надела перчатки, разложила экранирующие пластины.

Конечно, я не рассчитывала найти что-то, что пропустили эксперты Лисьего сыска, – на это глупо было надеяться, тем более что рядом с подписью в заключении стояла личная печать с когтистой вороньей лапой. Но посмотреть, покрутить все равно было интересно.

Артефакт был похож и одновременно не похож на мой. Тоже толстый медный круг, плотный, явно выплавленный, а не кованый. Часть знаков выбита поверх, а часть была заложена в форму; на боковых срезах не до конца затерты следы швов. В центре стеклянная капсула с ртутью: я использовала готовые покупные флаконы, на которых, присмотревшись, можно было бы разглядеть печать завода, а здесь шар, видимо, выдули отдельно. Шестерни стандартные. Набор камней очень похож, только вместо моего аметиста почему-то поставили чароит.

Я могла бы сказать, откуда он привезен, этот чароит. Это не слишком сложно – узнать одно из ровно двух месторождений. Но что в этом толку?

Внешнее кольцо декорировано насечками по меди: я тоже так делала, хотя в этом не было решительно никакого практического смысла. А вот бусин окаменевшего дерева на шнурке почему-то не висело.

– Грязная работа, – сказала я, – мастер криворукий либо очень торопился. Швы, потеки, капли клея, и вот здесь, видишь? Плохо посадили камень, раскачивается.

– Но он работает?

Я пожала плечами:

– Не вижу, почему нет. Потоки сходятся довольно точно.

– Хм.

Я поковырялась немного в обломках другого круга, но в них мало что было понятно: суть вроде как та же самая, а деталей не разглядеть из-за повреждений.

– Откуда он вообще у вас?

– Нашли при обыске в Кляу. Еще было некоторое количество личных вещей. Ну так какие идеи?

Я с сомнением постучала шилом по чароиту и вздохнула.

– Принцип тот же, что и у меня, – признала я. – Есть кое-какие отличия в конструкции, но они все незначительные.

– На чем он основан? Какие-то публикации? Может, общий учитель?

Он стал весь какой-то острый, напряженный. Рядом с таким Арденом мне резко сделалось некомфортно, как будто что-то внутри меня ждало, что он вцепится в меня зубами.

Это была ерунда, конечно, причем со всех сторон.

Я должна была бояться вчера. Это было бы… очень логично. Я хорошо помнила, как это, когда какое-то животное чувство придушивает за шею, мешая дышать, когда деревенеют руки и ноги, будто вовсе они не твои, когда забываешь моргать, и от этого до боли, до рези сушит глаза. Я знала, в конце концов, что такое отчаяние – черное, темное, как гулкий закрытый колодец.

Я как-то упала в колодец, когда была маленькая. Уронила куклу, дернулась за ней и улетела вниз. Ударилась головой, сильно разбила руки, кое-как выплыла и висела в темноте, в холоде, вцепившись в цепь. Сперва был день, и слепящее пятно света само притягивало взгляд. Потом оно все светлело, бледнело, тускнело и в какой-то момент закончилось.

И осталась только темнота, гулкое дыхание воды, давящие стены и склизкая цепь, которая никуда не ведет. Где-то там, наверху, воздух и недостижимые звезды, но они теперь – не для меня, они далеко, они совсем отдельно, их больше никогда не будет. Будет только густая тьма, пока мертвецы не схватят меня за лодыжки и не утянут вглубь.

С тех пор я знала, что, вопреки местным байкам, никаких водяных в колодце не водится. И много чего еще разного знала – о том, как мечется плененный разум и как медленно умирает тело.

Вот так должно было быть: клетка безо всякого выхода. И мне было страшно, но как-то не до конца. Что бы я ни говорила себе, Арден никак не становился в моем сознании склизким мертвецом из колодца.

Вчера я никак не могла поверить, что он навредит мне по-настоящему.

Наговорит всякого, это да. Может быть, даже распустит руки или сделает еще что-нибудь такое. Я буду кричать, материться, отбиваться, и это поможет. Даже против самого плохого, что он только может предпринять, я что-то смогу.

И только сейчас я вдруг вспомнила тот ужас, что накрыл меня, когда я впервые увидела Ардена. Зубы, пена, слюна, налитые кровью глаза – это все снилось мне годами. И сейчас из-под маски весельчака, балагура и пушистой лисички выглянуло что-то жесткое и беспринципное. То самое, что не умеет останавливаться, что отмахнется от моего крика, перемелет меня, сожмет так, что хрустнут кости, что в горле забурлит кровь, что…

Зачем я полезла в это? Зачем?

Хотя был ли у меня выбор? Если уж это было угодно Полуночи…

Что ты со мной делаешь, Полуночь!

– Кесса?..

Зубы. Заостренные влажные зубы. Слюна собирается в пену, воздушную, розовую, совершенно отвратительную на вид. Сминаются черты, тонет в тумане пол, когтистые лапы разбивают искрящий на солнце снег, и кровь…

Кровь стучит в висках. Загнанное сердце колотится. Я пытаюсь дышать – и не могу. Воздух клокочет в горле. Я никак не могу протолкнуть его внутрь, потому что он густой, ледяной, бурлящий, как дикая вода горной реки.

Цепляюсь за воздух руками. Бью себя в грудь, пытаясь сломать клетку ребер. Падаю. Хриплю. Все вокруг во льду, и я сама во льду, я замороженная кукла, я…

– Кесса!

Он такой рыжий. А нос прямой-прямой, как на монетах. И коса эта, толстая, как у девицы, и…

Что это за шум? Это я дышу?

Я моргнула, потом еще раз, и еще, и ужас схлынул. Ресницы как будто склеились и никак не хотели разлепляться, а пальцы задеревенели. Кое-как, по одному, я разжала их; на шее синяки наверняка останутся, и в уголках губ кровящие трещины.

Я сидела под пианино, и педали болезненно впивались мне в бедро.

Выбралась оттуда. Подняла стул, поставила его, села. Сцепила дрожащие руки.

Все это ерунда. Ерунда. Всего этого нет. И бояться надо было вчера, сегодня-то зачем; есть кровное обязательство, он не сможет его не выполнить.

Я выдержу это, и все закончится. Действительно закончится, и не надо будет больше ничего придумывать, нигде скрываться, оглядываться тревожно и рассчитывать в голове, как бежать в следующий раз.

Ты молодец, Кесса. Молодец.

Я откашлялась.

– Про публикации я ничего не знаю, – получилось немного хрипло. – И учителя никакого не было. Я сделала его сама, без всякого.

Арден молчал. У него было совершенно дикое лицо.

– Но этот артефакт – такой же. Не бывает… таких совпадений. Здесь даже ошибка в окончании, видишь? Должно быть ранвие, а не ранвиу. Я сейчас уже пишу правильно, а раньше ошибалась.

– Ранви-йе, – механически поправил меня Арден. – Читается ранви-йе, это шестой глагольный тип, он с преломлением.

Я безразлично пожала плечами.

– Я придумала его сама, – настойчиво повторила я. Это почему-то было очень важно. – Это моя разработка. Я никогда не видела ничего подобного, даже близко. Я никогда не показывала его мастерам, ничего не публиковала, и даже старых образцов никаких нигде не осталось, потому что у меня было негусто с деньгами, и для новой версии я распускала старую на запчасти.

«И как же тогда это может быть?» – спросил Арден у меня в голове.

Настоящий Арден молчал. Смотрел на меня расширенными глазами и молчал.

Но я все-таки ответила:

– Один раз я продала дубликат.

XXVIII

Признаться честно, я ожидала какой-то реакции. Потрясенных вздохов, восторгов, ругательств, в конце концов. Но Арден молчал, только смотрел на меня с нечитаемым лицом.

Зрачки его расширились на всю радужку.

Я растерянно нашла глазами мастера Дюме: тот рассматривал что-то на посохе и делал вид, что его здесь нет.

– Кхм, – неуверенно кашлянула я, – так вот. Это моя разработка. Именно этот артефакт делала не я, но, возможно, его изготовили по моему образцу. Года четыре назад, когда я еще не переехала в Огиц, я подрабатывала в лавке у артефактора, и к нам пришла одна двоедушница…

– Кесса.

– Только не надо говорить, что я не должна была этого делать! Она была очень напугана, просила срочно, и мне ли не знать, что…

– Кесса, подожди.

Я моргнула и замолчала. Он нарочито медленно придвинул кресло поближе, сел, аккуратно взял меня за руку.

– Ты… в порядке?..

У него были очень горячие пальцы. И не очень адекватные глаза.

– Ты о чем?

– Ты… э-э-э… задыхалась?

– А. Это. – Я помялась. – Не обращай внимания. Это бывает.

По правде – нет, я не была в порядке. Сердце все еще колотилось где-то в горле, вдох получался шумным, нервным, и говорить было трудно. Ладони – влажные от пота, колени мелко дрожали. В горло что-то щекотало, как будто там застряло перышко. Оно все пыталось встать поперек, и от того в речи появлялся сиплый присвист.

Но со мной действительно такое бывало: я зацеплялась за что-то, и это что-то вдруг запускало в моей голове жутковаткое кино из старых страхов, крови и льда. В этом кино я задыхалась, потому что воздух вдруг становился холодной водой, вода заполняла легкие, я тонула – и умирала.

Потом меня отпускало. Я потихоньку училась дышать заново, вдох – выдох, вдох – выдох, вдох – выдох. Заставляла себя умыться, и становилось легче.

Ливи, увидев меня такой впервые, страшно перепугалась и почти насильно отвела к своему семейному врачу, чудовищно дорогому специалисту из колдунов. Он принимал в белом-белом кабинете с кожаными диванами, рекомендовал мне успокоительные и пересчитывать пуговицы, а также дышать по квадрату. Настойчиво советовал обратиться к психиатру, пройти «поведенческую терапию» и подобрать препараты.

Но я-то не психичка. Нет никаких причин, почему бы мне следовало пить наркоту или лежать в дурке. Просто я в который раз сама себя растравила. Тупица.

– Довольно сложно не обращать внимания. – Арден нервно хохотнул. – Принести тебе воды? Съездим к врачу или лучше вызвать сюда?

– Не надо. Я схожу умоюсь и продолжим, ладно?

Арден настойчиво проводил меня к ванной и очень попросил не запирать дверь.

Здесь тоже было очень пусто, только на крючках висели два полотенца, в стакане болтались зубные щетки, а в углу ванной скучал одинокий шампунь.

Я оперлась руками о раковину, включила холодную воду. Струя била в желтоватый фаянс, и брызги летели на руки и рубашку. Кожа была липкой от пота, перед глазами все еще плясали мушки.

Одной рукой я кое-как стянула носки, свернула их в комок, заткнула им слив и наблюдала, как набирается вода. Закрыла кран.

Теперь самое сложное.

Несколько мгновений я боролась с собой, а потом стиснула зубы – и окунула лицо в холодную воду.

Каждый раз, когда меня вот так крыло, я оказывалась там, в течении реки, среди заковывающего меня льда, и тело никак не могло определиться: жить ему или умереть. Клин, как говорится, клином; вот и мне нужно было взаправду нырнуть на минутку, чтобы окончательно вернуться в реальность.

С силой растерла лицо, тщательно помыла руки. Прополоскала рот. Вытерла раковину, постирала носки и пристроила их здесь же, на полотенцесушителе.

Арден стоял в коридоре, привалившись к стене, – с хмурым, нервным лицом.

– Извини, – неловко сказала я.

Жаль, что он это увидел. И перед мастером Дюме неудобно. Я предпочитала справляться самостоятельно. Ливи пилила: тебе, мол, нужен доктор; Трис поддакивала, а Бенера предлагала неделю медитаций на имена Луны. Дурные страхи приходили пару раз в месяц, иногда короткими вспышками, иногда – вот так, но я приучилась их скрывать, а на все вопросы отвечала уклончиво. Один раз мне даже удалось «выпасть» так коротко, что девчонки не успели этого заметить.

В комнате резко пахло табаком: это мастер Дюме курил на балконе. Я уселась на стул у пианино, расправила юбку на коленях.

– Так вот, про артефакт, – деловито начала я.

Но Арден снова меня перебил, подсел ближе, держал за руки, задавал какие-то дурацкие вопросы.

– У меня бывают такие приступы, – сухо объясняла я. – Это нервное, ничего такого. Мне иногда кажутся вещи, которые когда-то меня напугали, но это быстро проходит. И это не галлюцинации. Я… нормальная.

Судя по лицу, Арден сильно в этом сомневался.

– Я могу что-то… сделать?

– Ну… будет здорово, если ты не будешь улыбаться. Ну, хотя бы без зубов. По возможности. Хотя нет, не надо, это все равно только один из… короче, забудь. Давай к делу, хорошо?

Арден медленно кивнул, продолжая сверлить меня взглядом. А я принялась рассказывать.

Когда я сказала: «продала дубликат», – я несколько покривила душой. Денег мне за него не досталось, только большое спасибо и чистая совесть; и был это никакой не дубль, а мой собственный артефакт, – себе я потом сделала новый.

Я тогда жила в Новом Гитебе, не так далеко от Огица, и только планировала идти учиться. До этого я перебивалась случайными короткими подработками, а там удалось устроиться в крошечную артефакторную лавку.

Конечно же, мастерить мне ничего не позволяли, только иногда перебирать сырье, и то мастер всякий раз перепроверял за мной со всей тщательностью. Я мыла полы, мыла полы еще раз, собирала бесконечную картонную упаковку, снова что-нибудь мыла и встречала покупателей. Платили мало, зато мастер без проблем позволял мне пользоваться местным микроскопом и даже подсказал пару штук по закреплению камней.

Однажды – это была темная зима, только-только после Охоты – в лавку забежала девчонка, на вид чуть помладше меня, без пальто и даже без платка. И она слезно просила у меня что-нибудь, чтобы скрыть свой запах.

Я честно предложила ей обычные маскировочные артефакты из тех, что были в лавке. Но она показала мне почти такой же, только тусклый, разряженный.

«Он нашел меня, он все равно меня нашел, он сказал, что из-под земли меня достанет, я просто хочу исчезнуть».

И я… я не могла ей не помочь. Я не могла. И я в каком-то порыве отдала ей свой и научила им пользоваться.

Арден выспросил у меня все подробности: что за лавка, когда точно это было, как она выглядела и не помню ли я ее имени. Мои ответы он записывал, но, надо признать, все это он делал как-то без особого энтузиазма.

А вот мастер Дюме слушал с большим интересом. И, когда вопросы Ардена закончились, написал в очередной тетради:

«Это важная информация, но не объясняет главное».

– А, да. – Арден выглядел недовольным. – Кесса, а ты уверена, что твой артефакт… что он работает?

– Чего?..

Наверное, у меня было уж очень ошарашенное лицо, потому что Арден смутился.

– Ну… ты уверена?

– Ты же сам говорил! Что не чувствуешь мой запах. Или это тоже вранье?

– Нет, это правда. – Он отвел взгляд. – Но, может быть, есть что-то еще? Какие-то артефакты, заклинания, зелья? Ритуалы?

Это было… довольно обидно.

– Можем проверить, – с вызовом сказала я. – Провести эксперимент. Спорим на что хочешь, но я так обдурила не одну лису. И если бы не документы…

– Не надо никаких экспериментов, – перебил меня Арден. – Ты сможешь описать на бумаге? Объяснить, как… как у тебя это устроено.

– Да, конечно. – Я нахмурилась. – Но зачем? Любой мастер может восстановить механику. Это даже я умею, что уж говорить об артефакторах Сыска!

– В том-то и дело, что они не могут.

– Как это?

Было видно, что Арден очень не хочет отвечать. Он старательно смотрел мимо и кривился, будто от моего вопроса у него болели зубы.

– Арден?

– Артефакт смотрели две экспертные группы, – наконец сказал он. – И обе пришли к выводу, что артефакт не функционирует. Нарушен какой-то принцип Геньяра и какая-то там лиминальная аксиома. Словом, эта вещь никак не может работать.

Я как-то даже забыла и о приступе, и о дрожащих руках, и о том, как мерзнут босые ноги.

– Ерунда какая-то, – растерянно сказала я. – Он же работает. Ты же чуешь, что он работает?

– Да, – через силу сказал Арден. – Можешь мне поверить, я еще как это чую. Но не должен. Такие дела.

XXIX

Остаток дня прошел спокойно.

Арден еще раз предложил мне вызвать врача, я еще раз отказалась; он поднял взгляд к потолку, явно думая что-то нелестное о моих интеллектуальных способностях, но смирился. Сделал несколько тихих звонков и уехал.

Мастер Дюме остался в квартире. Долго плескался в душе, а потом вытащил кресло на балкон и сидел там с трубкой и четками.

А мне остались бумаги.

Арден ошибся: не Геньяр, а Гиньяри, непривычная колдовская фамилия. Это, впрочем, мало что меняло, потому что я об этом принципе ничего раньше не слышала, и «лиминальной аксиоме» в школе тоже не учили. Заключения экспертных групп ссылались на них безо всяких пояснений и изобиловали канцеляризмами, – читать это было тяжело, а понимать и того тяжелее. Я мучилась над документами около часа, а потом плюнула.

Надо будет найти какой-нибудь справочник, или учебник, или методичку, в конце концов, и попробовать еще раз.

«Принцип Гиньяри». Ну надо же.

И я снова взвесила на руке артефакт.

Я никак не могла определиться, что думаю по поводу всего этого и что чувствую. Вроде как ведь гордиться стоит, так? Что я сделала вещь, до которой никто не додумался раньше, что она такая в мире одна, а опытные мастера, те самые вороны, которым стоит быть артефакторами (в отличие от меня), даже не могут понять, как это все получилось. Это ведь, наверное, успех, да?

Да ведь?

И одновременно с этим артефакт стал будто бы тяжелее, страшнее, а в движениях ртути мне казались жуткие морды чудовищ Бездны. Потому что если эту вещь отрицает наука – если она нарушает научные принципы, – если она не должна быть, то она ведь, получается… магия?

Не то чтобы я отрицала магию, это было бы глупо. И все же – я находила себя скорее материалисткой.

Есть установленный порядок вещей, есть законы, есть принципы, есть расчеты, есть правила. Есть взаимодействие сил и ток энергий, углы преломления и допустимые потери. Это система, этому учат. Когда ты берешь в руки красный гранат, ты знаешь, что он усиливает, как стеклянная призма, что он заряжает, что он нагревает и искрит, как батарейка. Ты можешь собрать из граната кольцо и надеть его на яблоню, чтобы яблоки стали больше и краснее. И вместе с тем ты знаешь, что никаких арбузов на яблоне не вырастет, потому что на яблоне не растут арбузы, а гранат не превращает одни вещи в другие.

Пока ты плохо обученная малолетка, эксперименты в артефакторном кабинете кажутся тебе фокусами. Маленькой я обожала и их, и нашу школьную учительницу, мастера Биницу. Она собирала разные несложные штуки, показывала на них физические законы, и все у нее получалось чудесно красивым: в аквариуме поднималась лазоревая буря, ветка черемухи распускалась синими цветами, а картонный кораблик летел по воздуху между натянутыми струнами, и на его картонном парусе зачарованным огнем горели слова. Ученики за глаза называли мастера Биницу феей, а по школе ходили упрямые слухи, что она-де на самом деле балуется запретной магией.

Возможно, это была магия любви к артефакторике.

Так или иначе, с тех пор я выросла и кое-чему научилась. И фокусы давно перестали быть для меня необъяснимыми чудесами. Теперь я знала, как сделать из серафинита точку притяжения, чтобы вода закрутилась воронкой, а разреженный воздух разбился молнией; как расставить хризопразы, чтобы стык их сечений ненадолго продлил ветке жизнь; как на шерстяной нитке вырастить кристаллы и сложить из их полей невидимую глазом дорогу.

Это было приятное знание. Это делало мир сложным, но объяснимым – а значит, в конце концов простым.

Еще это значило, что миру по большому счету все равно. Он не друг тебе и не враг; и, что бы мы ни говорили о Полуночи и дорогах, нет никакого злого рока, который ведет тебя к неминуемому ужасному финалу – есть лишь постижимые законы природы, которые можно научиться видеть за самыми прекрасными из вещей.

Во многом поэтому я никогда не хотела быть заклинателем. Предмет, который в расписании вечерней школы значился как «Механика слов», был, по правде, уж больно похож на нечто среднее между философией, мифологией и словоблудием. Там говорили, что в древнем языке слова обращались к «истинной сути» вещей и задавали для них «алгоритм существования»; что то, что не названо, не существует; что язык определяет сознание, а сознание – бытие.

В древнем языке есть целых тридцать семь слов, чтобы назвать то, о чем мы говорим, просто – «белый». Для нас сегодня нет тридцати семи видов белых: для нас куриное яйцо, сугроб, фарфор и погребальный саван белые в равной степени. Но в древнем языке – и в истинной сути вещей – нет ничего белого. Там есть кирем, «кажется стылым речным льдом», и бермен, «по цвету как метель, неожиданно прилетевшая в самом конце апреля», и рамю, «для глаза будто бегущие кучевые облака», и берменлем, «похож на свежий снег так же, как борщевик похож на смерть».

Тот, кто обращается к сути вещей, властвует над миром – так говорят заклинатели. Меня это… пугало. Как и положено, я заучивала таблицы склонений, списки правильных глаголов и конъюнктивные разрывные приставки. Но за пределами класса пользовалась только наизустными формулами и трижды перепроверенными конструкциями, состоящими из простых, с детства привычных слов.

Слишком уж рано у заклинателей заканчивались правила и начиналось искусство. Слишком уж быстро предсказуемый результат, воспроизводимость эксперимента и фальсифицируемость превращались в фи-гу, «то, для чего нет слова, потому что в этом не содержится смысл».

Чем короче слово, тем ближе к нему, говорят, суть. Забавно, что самое короткое из слов – ё[1], что означает «ложь».

Те дороги, что мы называем судьбой, переводились многоэтажной конструкцией из восьми слов. Ее я знала, конечно, наизусть; ночью разбуди – процитирую.

Потому что ее я вот уже шесть лет произносила каждое утро, купая артефакт в своей крови и наполняя его силой.

Но это все, конечно, лирика. А мне не нужна сейчас лирика, мне нужно спокойное и дельное описание принципов работы артефакта, чтобы неизвестный ворон в Лисьем Сыске, задумчиво почесав подбородок, сказал: «а, так вот оно как», и «очень интересная идея, а девочка-то соображает», и «все, конечно, логично и объяснимо, как это я, старый дурак, не подумал».

Да. Так все и будет.

И я взялась за ручку.

Для благих целей создания объяснительной документации мастер Дюме пожертвовал мне одну из своих бесчисленных зеленых тетрадок, – почему-то в косую линеечку, как для младших школьников. За задачу я взялась со сдержанным энтузиазмом, но и тот подозрительно быстро иссяк.

Примерно так, наверное, чувствует себя хозяйка, когда у нее спрашивают рецепт фирменного пирога. Вот вроде как ты печешь его много лет, и каждый раз хорошо получается. Все движения отработаны до автоматизма, все пропорции отмеряются на глаз с точностью до десятой доли грамма, давно по запаху можешь понять, не застоялся ли он в духовке. Но поди теперь объясни какой-нибудь белоручке, как сделать такой же!.. Даже если до этого пятьдесят рецептов в журнал «Хозяюшка» отправила, здесь все сломается, и вместо ароматного пирога с яблоками у твоего ученика получится унылая лепешка с вязкой кислятиной внутри.

Но это же лучше, чем остаться голодным, не так ли?

* * *

Арден вернулся довольно поздно, когда я совсем отчаялась передать бумаге полноту своей артефакторной мысли. Мастер Дюме научил меня играть в трехмерные шашки – они были очень забавные на вид, шарики-шашки вешались в сетку поля, как игрушки на елку, – и мы азартно в них резались. Правда, меня не оставляло ощущение, что колдун поддается.

Скрежетнул замок во входной двери, шумно шлепнулись на пол ботинки, зарокотала вода. Хлопнула дверца холодильника, а через минуту в комнату заглянула Арденова голова.

– На ужин ничего?

– Все еще не твоя кухарка, – невозмутимо ответила я.

Голова закатила глаза и скрылась за дверью.

Он выглядел устало и помято, и, к своему стыду, я ощутила укол злорадства. Мне совсем не хотелось ему сочувствовать. Наносить прямой вред – уже, пожалуй, тоже; но что-то во мне все еще твердило, что он, конечно же, должен страдать, страдать сильнее, еще сильнее и прямо с душой, на разрыв сердечной мышцы.

Можно сказать, это был большой прогресс. Еще вчера вечером – подумать только, всего сутки назад! – узнав, кто он такой, я готова была сражаться с ним насмерть. Если бы он все-таки осмелился всерьез зажать меня в углу, я вцепилась бы ему в горло, не оглядываясь на предназначенность судьбой, гуманизм и уголовный кодекс. Это был вопрос жизни и смерти, а значит – очень простой вопрос: в живых остался бы только кто-то один. В лучшем случае.

И когда я грозила ему самоубийством, я тоже, пожалуй, не лукавила. Конечно, это был бы… в высшей степени нежелательный исход. Но это во много, во много раз лучше, чем остаться с ним, во власти запахов и животных инстинктов.

Так что да: то, что сейчас я всего лишь ему не сочувствую и желаю каких-то посторонних, не инициированных мной страданий – это очень большой прогресс.

Мастер Дюме тихонечко фыркнул и цепочкой съел целых четыре моих пешки.

– Скажите честно, – не утерпела я, – вы все-таки читаете мысли? Как Бишиги?

Будучи близкой подругой Ливи, я, конечно, знала, что читать мысли Бишиги как раз-таки не умеют. По крайней мере, они предпочитали объяснять это людям со стороны именно так.

Мастер Дюме ткнул ручкой в слово «НЕТ». У него была отдельная тетрадка с заготовленными заранее частыми словами, которые он мог просто показать, а не писать все заново.

– А как вы тогда это делаете? Вы часто отвечаете на вопросы, которые я не задавала, и вообще…

Он пролистнул тетрадь и открыл ее на одной из страниц. Там было написано: «Жизненный опыт».

Я рассмеялась.

Ужинали в итоге пирогом с печенью, – Арден дошел до булочной, принес его и бледные, жесткие, грустные на вид зимние помидоры. Ели в молчании. Мастер Дюме привычно гипнотизировал глазами календарь, Арден дулся в помидорный салат, а я обижалась тоже, сама не знаю на что.

В общем, день так и закончился бы – на натянутой ноте взаимного недовольства, если бы к ночи Арден не обратился.

Знакомый лис, некрупный, бошкастый, с мягкими лапами и нежной светлой звездочкой на лбу, был намного приятнее Ардена. Он улыбался узкой лисьей улыбкой и щурил глаза. Ставил лапы на стол, а я спихивала его и говорила «фу». Бодался, топтался рядом, умилительно качал толстым хвостом.

Лис складывал мне голову на колени, капал слюнями, легонько прикусывал пальцы и явно выпрашивал ласку. Удержаться было невозможно: я теребила его за ушами, чесала, гладила и даже в порыве умиления сказала что-то вроде «кто здесь такой хороший мальчик».

«Хороший мальчик» то радостно скакал вокруг меня, то сидел, вывалив язык.

– Вообще-то я знаю, что это все еще ты, – очень серьезно сказала я.

Арден тявкнул: конечно, мол, знаешь. А потом принялся крутиться по кухне, гоняясь за своим хвостом, и сшиб графин с водой.

Пришлось собирать осколки, вытирать пол, вытирать стул, вытирать лиса, причем лис старательно мешал и пытался вымочить уже меня – или хотя бы лизнуть в нос или ухо. Я ругалась и даже пару раз шлепнула его полотенцем, а потом плюнула на все, села на пол, обняла его за шею, да так и сидела, уткнувшись носом в теплый рыжий мех.

XXX

Наутро вся эта легкость, и беззаботный смех, и непролитая нежность истаяли, как болотная дымка жарким июльским утром.

За завтраком говорили только по делу. Я передала свои записи, – честно предупредив, что их вряд ли можно считать такими уж полными; Арден вежливо их пролистал, очевидно ничего не понял, но поблагодарил и куда-то уехал.

Мастер Дюме снова предлагал мне шашки, но у меня совсем не было на них настроения.

В квартире пахло лисом. Он провонял собой, кажется, решительно все. Им пахли полотенца в душе, дурацкие кухонные занавески, мое покрывало и даже чай; этот запах преследовал меня на балконе и в туалете; я открыла все окна нараспашку, но даже это не помогло, потому что улица, кажется, тоже пахла Арденом. Я скормила артефакту крови вдвое больше обычного, и это тоже ничего не изменило.

Нет, мне не дурманило разум. Я прекрасно осознавала, что делаю, я помнила, что все это решительно мне не нравится, я знала, кто я такая и ради чего так билась все эти шесть лет. Меня не пьянил этот запах, не заставлял делать несвойственные мне вещи и – упаси Полуночь – не влюблял меня, в кого не надо.

Он просто все время был. И свербел у меня в носу.

Отчаявшись, я даже попросила у мастера Дюме каких-нибудь капель, но колдун, поджав губы, написал: «Я не могу допустить нанесение вреда Вашему хрупкому здоровью».

Хрупкому. Подумать только.

У нормальных двоедушников запах пары вызывает ощущение покоя. Пара пахнет домом, пара пахнет теплом, уютом и безопасностью. В особенно плохие дни ты всегда можешь зарыться носом в волосы своего партнера, дышать им, пропитываться им, и самые жуткие мысли отступят сами собой.

Трис сравнивала своего волчонка с легкими наркотиками, – и алхимичка Трис, вероятно, знала, о чем говорила. Внешний мир не то чтобы размывается, но становится не таким насыщенным, и все твое внимание сжимается в тоннель, на одной стороне которого ты, а на другой – он. Ты все еще осознаешь реальность, но как будто не до конца, размыто, потому что вся ты сосредоточена совсем на другом.

Я помнила это иначе. Для меня тогда – в тот единственный раз, когда я действительно слышала этот запах, – мир был, наоборот, таким ярким, что слепило глаза. И запах был везде, он ввинчивался в небо, дробил череп, выливался из глаз, и в этом не было ничего уютного. Был азарт, было предвкушение, был порыв бежать наперегонки, обхитрить, обыграть, быть сильнее и в конце концов остаться живой.

Но сейчас ничего такого не было. Ни спокойствия, ни адреналина. Наверное, мой артефакт все-таки работал, и ласка спала спокойным сном, лишь изредка подергивая ухом.

Запах просто бесил, и от него никак не получалось избавиться.

Арден вернулся к обеду, и к этому времени я вся извелась, издергалась и спланировала убийство.

– Мастер Ламба передал тебе книги, – весело сказал он, скидывая ботинки и размахивая авоськой с книгами и небольшим нежным букетом. – Оставил закладки, попросил разобраться с… Кесса, что ты делаешь?

Я замахала на него руками: заткнись и не мешай. Обнюхала рукава, шарф, пальто, бьющуюся венку на запястье.

Арден попытался меня перехватить и промурлыкал в ухо:

– Наверстываешь упущенное?

– Отвали. – Я засунула нос ему в воротник и сосредоточилась. – Черт, нет, ты все-таки какой-то не такой…

– Не какой?

– Тобой провоняла вся квартира. – Я все-таки вынула нос из его одежды, завозилась, вывернулась из рук, старательно проигнорировав в себе что-то женское, что не очень-то хотело выворачиваться. – Я уже заподозрила, что ты могуч и вонюч, как и полагается самцу… но нет, вроде бы все-таки моешься и пахнешь мылом, пеплом и заклинаниями. Но все вокруг воняет тобой! Ты что – заболел?

– А, это. – Он беззаботно махнул рукой. – Не волнуйся, просто лис пометил углы.

– Ты что сделал?

– Пометил квартиру, – невозмутимо повторил Арден. – Лис. Его это успокаивает.

– Ты обоссал съемное жилье?

– Не «обоссал», а пометил. – Кажется, он обиделся. – Ты же знаешь, что это не столько моча, сколько…

– Да по херу, что это! Как это теперь вывести?!

– Понятия не имею. А зачем?

Я взвыла.

– Арден! Ну лис же пахнет… не цветочками! И даже не одеколоном «Столичный»! Это просто грубая животная вонь!..

– Я тоже тебя хочу. – Он ослепительно улыбнулся. – Кстати о цветочках…

Он вручил мне букетик – какие-то белые нежные цветы вроде лилий, только с бутонами меньше и безо всякого запаха. Я потрогала лепестки: шелковистые, гладкие.

Мне дарили раньше, конечно, цветы. Папа с начала весны и до излома осени таскал их каждую неделю. Это был пышный веник для мамы, который она ставила на кухонный стол, высокий изящный букет для Ары и что-то небольшое – для меня. Когда Ары не стало, цветы для нее мы каждый раз относили в похоронный лес и ставили там у ее дерева в хрустальную вазу.

Пока я была маленькая, я все ждала, что вырасту, и у меня будут букеты, как у Ары: большие, взрослые, из длинных цветов с крупными резными листьями. Но потом… папа продолжал по привычке покупать мне ромашки, я быстро совала их в глиняную кружку, и мы шли к Аре.

А цветы красивые. На лепестках – фиолетовые прожилки, а тычинки пушистые-пушистые, как пузатый шмель.

– Это… мне?

– Тебе. Нравятся?

– Хорошие. – Я наконец взяла у него букет, зарылась в него лицом.

Цветы ничем не пахли, но почему-то приятно быть среди них, дышать ими и знать, что они видели какой-то другой мир: беззаботный, зеленый, с голубым-голубым небом и тишиной, в которой есть только ветер и шелест травы.

Наверное, их вырастили в теплицах. Но мне все равно нравилось думать так.

– Мне каждый раз так жалко, когда они вянут, – тихо сказала я, поглаживая пальцами бутоны. – Так грустно думать, что они могли бы еще жить и расти, но их срезали, чтобы можно было поставить труп в вазу…

– Кесса. Хочешь, я в следующий раз принесу тебе кактус в горшочке?

– Зачем? – Я моргнула.

– Чтобы ты не расстраивалась, что они мертвые. Извини, я как-то думал, что всем девушкам нравятся цветы.

– Мне нравятся цветы, – быстро сказала я. – И мертвые тоже! А вот кактусы не очень, и… подожди. Ты их принес, чтобы я не ругалась на вонь?

– Что ты!.. – Арден возмутился с такими честными глазами, что я сразу поняла: угадала. – Просто хотел сделать тебе приятное! Безо всякого повода.

– Арден, – я нахмурилась, – с вонью надо что-то делать. Бедный мастер Дюме, он же тоже вынужден это нюхать! Как это вывести? Может быть, купить хлорки? И я еще слышала, что если кошка гадит не туда, можно натереть это место лимоном… был же лимон в холодильнике, надо попробовать. И, пожалуйста, не делай так больше!

– Ну милая. – Кажется, если бы он был в звериной форме, он принялся бы вилять хвостом. – Это же инстинкты…

– У людей нет инстинктов. Инстинкт – это сложное автоматическое поведение, вот когда гусь вылупляется и уже откуда-то в курсе, что надо лететь на юг, это инстинкт. А у людей в лучшем случае рефлексы, и если тобой управляет животное, тебе срочно нужно наведаться к лекарю душ, попить травки да эликсиры и…

Договорить я не успела, потому что Арден аккуратно отставил авоську с книгами на тумбочку, а потом наклонился ко мне, заглянул в глаза и медленно поцеловал.

Не знаю, что было у меня в голове. Вряд ли это был мозг; по крайней мере, не было похоже, что он способен думать.

Я все еще была ужасно зла. Я хорошо помнила, с каким мстительным удовлетворением, с какой дрожащей яростью, с какой готовностью сражаться без оглядки на цену я врезала ему между ног. Было бы странно, если бы я это забыла: в конце концов, это было всего-то позавчера.

И, конечно, я не могла забыть панический страх, который свернулся ядовитой змеей где-то у меня внутри, окружив печень, перекрутив кишки и сдавив легкие. О, я могла закрыть глаза и как воочию увидеть пену на зубах этой прелестной рыженькой лисички с толстым хвостом, хитрой мордой и пастью, расползшейся в умильное «хи-и-и».

Я знала, что бывает, когда ледяные плиты сходятся над головой.

Но страшно почему-то не было. В крайнем случае я убью его, не так ли? А пока…

В общем, не знаю, что было у меня в голове. Но я думала, может быть, несколько секунд, и Арден вглядывался в меня с тревогой и не предпринимал никаких действий. Потом я неловко ухватила его за рубашку, притянула ближе; раскрыла губы, тронула его языком и позволила себе закрыть глаза.

Кажется, какое-то время он осторожничал, – наверное, ему были дороги его яйца; но затем обнял, вдавил в себя, смял мой рот, перехватывая дыхание и заменяя его собой.

Мы оторвались друг от друга… не сразу.

– Ты очень красивая, – хрипло сказал Арден, нежно потеревшись носом о моей нос. – Ты очень красивая, когда занудствуешь. Делай так чаще.

Кажется, я покраснела. Я стояла чуть на цыпочках, с изящными цветами в слабеющих руках, смотрела в его смеющиеся глаза и тонула в них, как девчонка.

Конечно же, ему нужно было все испортить. Арден зарылся носом мне в волосы, легонько поцеловал ухо и выдохнул:

– Я тебя прощаю.

XXXI

Наверное, у меня было очень дурацкое лицо. Я опустилась на пятки, отстранилась немного и заглянула ему в глаза: ты это, мол, чего? Глупо пошутил?

Но нет: он, похоже, был совершенно серьезен. Смотрел на меня сверху вниз с мягкой улыбкой и гладил пальцами линию от уха к ключице.

Я сбросила его ладонь.

– Ты? Меня? Прощаешь?..

Он кивнул и потянулся меня целовать, но я отскочила на два шага, запнулась о ботинки и чуть не упала на тумбочку.

– Арден! Ты нормальный?

– В каком смысле? – Он обиженно сложил руки на груди.

– В прямом! Ты нормальный, или ты грохнулся с Толстого дуба и проехался головой вниз до самой канцелярии?

Он устало потер лицо, закрутил косу в пальцах.

– Кесса, ну что не так? Почему у тебя на этот раз истерика?

– У меня не истерика. Если ты думаешь, что это истерика, ты просто никогда не видел истерик! Или у тебя что, если я с тобой не согласна – так я, значит, истеричка? Какая, действительно, разница, что я там говорю, что я думаю, когда всегда можно сказать, что это я все истерю!..

Он вспылил:

– А я у тебя чуть что – так сразу псих? Вот уж, действительно, идеальная справедливость!.. Я понадеялся, что сегодня-то ты начнешь наконец мыслить рационально. Но ты, похоже, просто не очень умеешь, да?

– Рационально. Рационально!.. Ты меня сейчас очень рационально простил, да?!

Арден отбросил косу и сказал высокомерно:

– А знаешь, ты права. Я, наверное, поторопился.

Мы сверлили друг друга взглядами: у него потемнели глаза, а зрачок расширился и подрагивал.

– Ну давай, – прошипела я, явственно чувствуя, как моя злость, закипая, паром вырывается из ноздрей. – Расскажи мне, милый, в чем же я перед тобой провинилась, что ты решил ни с того ни с сего меня простить?

Арден поднял глаза к люстре и, судя по едва заметным шевелениям губ, досчитал до десяти.

Повернулся ко мне. Улыбнулся. Протянул мне руку:

– Кесса, давай не будем ссориться и закроем тему. Я принес книги от мастера Ламбы, он…

– Нет-нет-нет, подожди. Я очень хочу знать! На тебе вот твои книги. – Я рывком подняла авоську и сунула ему в руки. – Пойдем на кухню. Кстати, угол понюхай, как, нравится? Теперь вот сюда садись и давай, приступай! Рассказывай: чем же это я тебя обидела?

Он послушно сел, расплел косу, запустил пальцы в волосы.

– Кесса…

– Ты мне зубы не заговаривай.

– Мне не кажется, что нам стоит сейчас разговаривать. Давай ты подышишь, успокоишься, и тогда…

– О, я спокойна. Просто как медведь в берлоге. Не переживай. Так что там, говоришь, я натворила?

Арден все пытался как-то съехать с разговора, но я была так зла, что захлопнула дверь, придвинула к ней стул и там села, скрестив руки на груди.

Он! Меня!.. Прощает!

Полуночь, у этого твоего сына начисто отсутствует стремление к самосохранению.

Арден юлил, юлил, а потом разозлился:

– Я ведь пытаюсь с тобой по-хорошему, а ты только и делаешь, что дальше наглеешь!

Наглею. Я покатала это слово на языке. Он обоссал квартиру, а наглею – я.

– Со мной не надо по-хорошему. Я тебе что, комнатная зверушка? Можно принести цветочек и расслабиться?

– Да при чем тут цветы?! Полуночь, Кесса! Я просто хотел сделать тебе что-то приятное! Но даже здесь ты умудрилась обвинить меня невесть в чем. Если я в носу поковыряю, ты тоже решишь, что это я тебе угрожаю?!

– Не съезжай с темы. Что там с прощением? Я вся внимание. Или что, свою невероятно рациональную мысль ты уже успел забыть?

– У тебя их вообще в голове ни одной, что уж мне!

– Давай, поделись со мной. Выдай какую-нибудь речь слезливую, чтобы я прям вешаться пошла от чувства вины!.. Или нет, лучше ты сейчас что-нибудь ляпнешь, я сделаю лицо попафоснее, скажу «я тебя тоже» и осеню лунным знамением. Будем квиты!

Во мне плескалась ярость, а сухие глаза горели, будто в них насыпали углей. Арден сжимал на столе кулаки.

– Очень, конечно, интересно, как тебя зацепило. – Он неприятно ухмыльнулся. – Что, не нравится вспоминать, скольким людям ты испоганила жизнь?

– Я?! Испоганила?!

– О да. – Он жестко, зло улыбался, и мне вновь мерещилась пена на зубах. – Но ты же совсем не хочешь об этом думать, да? Ты же у нас бедненькая девочка, самая несчастная во всем Лесу, тебя надо прижать к себе и пожалеть, да? И гладить по головке и рассказывать, как больше никакие злые крысы… Так, да? И пусть все вокруг тебя бегают, а ты будешь сидеть, вся такая печальная, и лелеять свои идиотские подростковые обиды!

– Подростковые обиды?! Ты едва в гроб меня не свел, придурок! А я, по-твоему, что, обиделась?

– Э-не, не передергивай. Я тебя никуда не сводил, я бежал навстречу своей паре и радовался, сука, нашей будущей невероятной любви! Что ты в панику впала – это уже не моя ответственность. Это я просил Рича тебе выть, но ты совсем оглохла от истерики, чтобы слушаться хоть бы и волков, не так ли? Это я чуть не сдох там у этой чертовой реки, когда ты, идиотка, туда сиганула. Меня парни держали втроем, чтобы я не нырнул! Это я нашел твоего отца по оттенку запаха, чтобы он хоть с дерева тебя снял, пока ты на хрен не закоченела там. Как меня ломало потом, знаешь? Нет? Ну действительно, какое ж тебе до того дело, принцесска! Или, может, рассказать тебе, как классно в шестнадцать лет понять, что твоя заранее обожаемая пара предпочтет сгнить где-нибудь в подворотне, лишь бы тебя не видеть? Рассказать тебе, о чем я думал на той поляне, где исчез твой запах? Что ты по примеру своей дуры-сестрички самоубилась на хер, потому что тебе, я там не знаю, цвет моей шкуры не понравился! Давай, расскажи мне, какой я кромешный мудак. Спорить готов, ничего нового не скажешь. Я себе уже все это сказал в триста раз злее, когда думал, что я тебя убил. Думаешь, мне просто тут шутить с тобой, Кесса? Мне очень, очень сложно.

Подумать только. Ему очень сложно!..

– Мне в кошмарах до сих пор снится, как ты в эту реку… и я смотрю в воду, смотрю, грызу лед, а ни хрена не происходит. Вода да лед, лед да вода, а маленькое тельце где-то там ударило о камушек, приложило башкой, и тюк… там же не череп, а так, скорлупка, его ногтем, по-моему, сломать можно. Лис внутри кричит и горит, мы с ним горим, Кесса, как от каленого, сука, железа, меня все вокруг уговаривают его держать, чтобы не сдохнуть и не остаться однодушником, а мне плевать, понимаешь? Я смотрю на это каждую ночь, закрываю глаза – и смотрю, как вода эта белая, и лед, и ма-а-аленькое такое красное пятно.

У него было страшное лицо, просто страшное. И тени под глазами – черные и глубокие, как болотные бочаги.

Я сглотнула, хотела что-то сказать, но Арден заговорил глухо:

– Знаешь, сколько я придумал вариантов твоей мучительной смерти, пока ты шлялась невесть где? У тебя тут была всякая жизнь, веселье, учеба, какие-нибудь там приключения. А я два года не мог обращаться, потому что лис скулил и отказывался выходить. Потом начал, конечно, и я решил смотреть лисьи сны. Знаешь, что снится лисам? Преимущественно жратва, всякие там мышки, зайчики. И я иногда сплю, во сне вижу, как что-то жую, и лису спокойненько так, а во мне бьется паника, что это я ем тебя.

– Вообще-то я вовсе не…

– Или, думаешь, маме твоей легко? Похоронила одну дочь, а вторая выкинула вот это! Она вся поседела, Кесса, и вся высохла, как старуха. Как считаешь, о чем думает твой отец, когда пишет моему очередное бессмысленное письмо с подтекстом – не почувствовал ли я случаем твоей смерти? Мы пообещали, конечно, сообщить. Но можем и забыть, знаешь ли, от горя, если я тоже двину. Или, может, хочешь знать, что учудил твой милый братец? Он отказался от Охоты, Кесса! Ему почти шестнадцать, а он хочет уехать к лунным и посылает всех, кто говорит с ним о зверях!

– Это его дело, к тому же…

– Помолчи уж, ладно? «Его дело»… Сидишь здесь, развлекаешься и даже знать не хочешь, сколько горя ты сотворила, самовлюбленная девчонка! Ну испугалась ты когда-то, бывает. Убежала даже, ладно, подростковый возраст. Но потом!.. Кесса, прошло шесть лет. Не полгода, не год, не два. Шесть! Неужели за это время в тебе так и не проснулся мозг, чтобы ты догадалась вернуться? Поговорить по-человечески! Разобраться рационально, головой, что убить тебя – это последнее, чего я бы хотел. Я ведь готов принять тебя, помочь тебе, да хоть по голове гладить, что скажешь! А ты… тьфу.

– Знаешь, Арден, – медленно сказала я, поднимаясь со стула и берясь за ручку двери, – по-моему, ты меня не простил. И, знаешь… не надо.

XXXII

Стоило бы дверью треснуть так, чтобы осыпалась вся штукатурка, а сверху прибежали соседи выяснять, кто стрелял.

Стоило бы – но я не стала.

Я могла бы, конечно, что-нибудь ответить. Что-нибудь резкое, истеричное, с надрывом в голосе и внутренней драмой, такое горькое, с кислым послевкусием, с запахом лука, от которого морщит нос и слезятся глаза.

Я могла бы рассказать, как веселилась все эти шесть лет. Рассказать про… приключения. У меня ведь были приключения, не так ли? Много, много приключений; правда, все больше таких, о которых не пишут в подростковой прозе.

Вот, например, я боялась брать билеты на рейсовые поезда, чтобы поменьше светить поддельными документами, и каталась по Кланам автостопом. Это и правда было весело, по крайней мере первое время. Но дни идут, и даже бутерброды, которые продаются на заправках и кажутся тебе пищей богов, приедаются. А еще на дорогах встречаются разные попутчики, и кто-то из них понимающий и предельно корректный, кто-то шутит тупые шутки про говно, кто-то морализаторствует и читает нотации, а кто-то и вовсе думает, что ты голосуешь на трассе, потому что проститутка. Знает ли домашний мальчик Арден, которому было так сложно жить, что звук, с которым запираются двери машины, очень страшный? Слышал ли он, как в кафе на трассах рассказывают байки про привидения, подпольные казино и рабство? Видел ли он мертвого полуразложившегося мальчика, будто бы спящего под кустом, который я случайно выбрала, чтобы пописать?

Убитого голого мальчика, со сломанными ногами и разрезанной спиной. Который был еще, может быть, под этим кустом какое-то время жив: уснул он, трепетно обнимая себя за плечи.

Ардену, знаете ли, снились кошмары – потому что он ужасно боялся почувствовать, что я умерла. А мне, надо думать, совсем не было страшно умереть. Я порхала, как беззаботная бабочка, гуляла в барах, танцевала до рассвета и в целом классно проводила время. Так же все было, да?

Он и обижен-то наверное, что я его с собой не позвала. Это я, конечно, зря.

Или вот колдун, бывший Бишиг, который сделал мне документы и помог стать на пару лет постарше. Это был ужасно приятный визит, практически как съездить в гости к любимому дедушке. И его лаборатория совсем-совсем не была похожа на логово чернокнижника, который варит декокты с летучими мышами. И идея расплачиваться своей кровью, – она же совершенно естественная, нормальная, это как чек выписать, только чуть-чуть подольше и потом немножечко мутит.

В общем, мы могли бы долго и продуктивно мериться страданиями. Он мне – я ночами плакал, хук справа! Я ему – а я и днем тоже, блок! Он мне – я так боялся, что ты умрешь, апперкот! Я ему – я трупы видела, прием на удушение!..

Тьфу, какая гадость.

По правде ведь, если ты страдаешь – это исключительно твоя проблема. Всем плевать, что ты там себе думаешь и о чем плачешь. Ты просто встаешь и что-то делаешь, куда-то идешь, что-то решаешь. И жалеешь себя тоже сам, украдкой и побыстрее, чтобы потом не было слишком стыдно.

Тебе не нравятся мои решения? Прискорбно, ну что ж. Бывает.

И бедную седую маму тоже вспоминать не надо. Я ведь написала им, я просила меня не искать и обещала выходить на связь. Но они все равно обратились к лисам, потому что вернуть меня силой было, конечно же, интереснее.

Кто из нас еще истерит, Арден? Хочешь поговорить об этом?

Но вслух – вслух я ничего не сказала. Я закрыла дверь на кухню, ушла в пустую комнату, открыла окна пошире, тщательно перетряхнула кровать. Перебрала свои вещи, сняла бусины с лески, а потом надела их обратно.

Внутри было пусто и отвратительно. Даже ласка спряталась: улеглась под бревном, в тени, и спрятала мордочку в лапках. Выл ветер, и туман был пакостный, недружелюбный.

Честное слово, лучше бы он меня трахнул, как я вчера боялась. Тогда можно было бы спокойно его ненавидеть. Сидеть здесь, упиваясь собственной болью, и исходить ядом; планировать, как воткну нож ему в грудную клетку и проверну, и буду смотреть, как жизнь медленно угасает в его глазах. А потом почувствую глубоко-глубоко внутри, как захлебывается воем ласка.

Как она умирает в тумане, а я становлюсь свободна.

Зачем я его гладила вчера? Зачем сегодня целовала? Что за глупые, глупые поступки! Кто же ведет себя так с врагом? С врагами надо совсем иначе.

Мысли в голове путались. Все вокруг запуталось. Я сама была вся одна сплошная путаница: то ли взрослая циничная женщина, построившая себе собственную дорогу, то ли перепуганная девочка, которой очень хочется домой и чтобы чьи-то сильные руки заградили ее от мира. То ли ненавижу его, то ли жалею; то ли глаза б никогда не видели, то ли смотрела бы и смотрела…

И надо бы, наверное, разобраться. Рационально проанализировать и что-то решить. Но в ушах все еще звенел надломленный голос Ардена, в груди болело, а на губах горячечно, сухо саднил прерванный поцелуй.

Я села в лисью кучу одеял в углу, обняла руками колени и прикрыла глаза.

* * *

Было время – я пыталась лечить кошмары здравым смыслом.

Первые несколько месяцев они совсем меня не беспокоили. Я была тогда, кажется, не в себе: все во мне мобилизовалось и готово было биться во имя поставленной цели. Я спала мало и безо всяких снов, просыпалась от любого шороха и чувствовала себя бодрее, чем после купания в реке посреди августовской жары. Лишь потом, позже, когда меня немного отпустило, я стала плохо спать и видеть кошмары.

Кошмаров было… достаточно, самого разного содержания. В одних я бежала бегом, в других с трудом пятилась, в третьих лежала, замороженная и бессловесная. Иногда получалось бороться и драть чужие мышцы когтями до самой кости, но чаще я лишь вхолостую щелкала зубами, пока кто-то – черная неузнаваемая фигура – отрывал мне лапы по одной.

Но кончалось все всегда одинаково. Холодной водой, заливающейся в пасть, душащей и слепящей. Ледяными плитами, с треском сходящимися над головой.

Кошмары мучили меня и во сне, и наяву. Мне мерещились вещи, меня дергало от резких звуков, а случайное прикосновение в толпе могло вызвать удушающую панику. «Кажется, у меня едет крыша», – решила я в момент просветления.

На мозгоправа денег было жалко. К тому же я боялась, что мне выпишут какие-нибудь ужасные таблетки, из-за которых я останусь совсем уж овощем.

По совету случайной знакомой, чье имя я уже успешно забыла, я купила книжку – что-то там про терапию мысли. Там было много красивых слов о том, какая эта восхитительная методика, научно обоснованная, действенная и все такое. Заключалась она, грубо говоря, в том, чтобы вести себя рационально.

В какой-то мере это даже помогало. Скажем, я довольно быстро перестала оглядываться на припаркованные автомобили: рационально я вполне понимала, что они сами по себе не наедут на меня и не сожрут, потому что такого машины пока не умеют.

Но от кошмаров – и от накрывающего с головой страха – это не помогало. По правде говоря, скорее сделало хуже: постоянно проверяя себя на адекватность, я совсем перестала понимать, насколько могу себе верить.

Дело в том, что книга учила, как быть с беспочвенными страхами. Позавчера книга предложила бы мне рационально признать, что Арден не планирует делать со мной ничего ужасного; увы, мне трудно было в это поверить, потому что ужасное уже случалось.

Как быть с этим – об этом в книге ничего не было.

Правда, там вроде бы была какая-то вторая часть. Но ее на том книжном развале не продавали.

Глупости это все.

Я нормальная уже; нормальная. Все это прошло, все закончилось; эти ворота закрылись; этот путь давно заметен снегом. Я ушла другой дорогой, ушла далеко, и другая дорога привела меня в другие места.

Вот, что важно. Вот и все.

Не знаю, сколько я так сидела, убеждая себя непонятно в чем, но в какой-то момент в дверь в комнату робко постучали.

Я не запиралась: здесь не было замка. Но вламываться в комнату гость не спешил, и пришлось вылезать из лисьих одеял, вставать и открывать самой.

Это был, конечно же, Арден. Он мялся в коридоре и выглядел мягче, чем тогда, на кухне.

– Кесса… извини. Я не должен был на тебя кричать. Давай… обсудим?

– Ты не кричал, – спокойно (надеюсь, спокойно) сказала я. – Мы, можно сказать, дискутировали. Все в порядке. Тема закрыта. Передай мне, пожалуйста, книги.

Он опять смотрел на меня глазами побитой собаки, причем била, видимо, я – ногами и гвоздодером. Наконец медленно кивнул и вышел на кухню.

Я поправила волосы и приняла независимый вид.

Арден принес авоську целиком, перебрал книги на весу; четыре передал мне по одной, а две запихнул себе под мышку.

– Кесса…

– Я все изучу, – торопливо перебила я, – постараюсь быть полезной делу. Может быть, мастер задавал какие-то конкретные вопросы?

– Нет. Нет, ничего. Только сказал, что оставил закладки.

– Хорошо. Буду держать тебя в курсе.

И я закрыла дверь раньше, чем он успел еще что-нибудь сказать.

XXXIII

В людской природе – эгоизм; как мы ни пытаемся играться в эмпатию, притворяться, будто нам интересны чужие чувства, казаться самим себе благородными и великолепными, все это рассыпается карточным домиком, стоит только немножечко ковырнуть.

Даже слово такое придумали – «человечность». И решили, будто она и есть то, что объединяет лунных, колдунов и двоедушников. Мы разные, мол, по своей силе, по вере, по тому, что слышим в ночной тишине, но есть же спрятанная глубоко внутри суть, к которой обращаются слова, и в этой сути мы – человеки и умеем видеть друг друга.

Красивая глупая сказка.

Легко быть этичным, когда тебе есть откуда; когда ты твердо стоишь на ногах, когда спокоен, силен, в конце концов – здоров. Тогда ты легко бросаешься дурацким словом «этика», точно знаешь, как правильно, видишь в фигурах вокруг людей и признаешь, будто их мысли и порывы ничем не отличаются от твоих. Пока ты силен, тебе легко уважать. Легко быть «взрослым» и «выше этого», легко сочувствовать, легко поддерживать.

Но когда тебе больно, – о, это совсем другая история.

Своя шкура ближе что к телу, что к душе. И если в ней дырка, если из нее толчками выплескивается бурая кровь, если рваные края раны гноятся, а струпья лопаются – тебе становится вдруг все равно, что кого-то рядом с тобой ткнули каким-нибудь ножиком.

Мы, может быть, в чем-то и люди. Но звери мы абсолютно во всем.

Когда тебе больно, глаза застилает красной пеленой. Ты рычишь, бьешься, воешь, бежишь и можешь порвать любого, кто встанет у тебя на пути; все для того, чтобы заткнуть чем-то сквозную дыру у себя внутри, защипнуть края раны, выдернуть застрявший в мясе отравленный коготь. Пусть хоть обплачутся рядом с тобой, будто кому-то другому волчья трава нужнее.

Тебе все равно на всех других. Ты сам у себя болишь слишком сильно.

Что мне за дело знать, будто бы ему больно? Мне плевать, право слово, на его боль! Она и взялась у него от одной только дурости, каши в голове и неумения с самим собой разобраться; это моя боль – настоящая, это я проваливаюсь в кошмары, как в свежий, пропахший морозом и озоном снег, это я едва не умерла в той реке, но каким-то чудом выжила, только вот выплыла не до конца. Что за чушь он несет про свои кошмары, что мне до них? Пусть засунет их себе, куда поместятся.

Словом, ничего удивительного, что наши с Арденом разговоры были разговорами слепого с глухим.

* * *

– Я мог бы порекомендовать специалиста, – будто бы в пустоту сказал Арден следующим утром, когда я машинально жевала яичницу, глядя только в книгу перед собой. – Она много лет занимается пациентами с тревожными расстройствами. Ничего страшного там не происходит, никаких кушеток из анекдотов, мягкие препараты, все строго анонимно и…

Я не сразу поняла, что это он мне. Мастер Дюме справился с этим умозаключением быстрее, – по крайней мере, он одним движением влил в себя остаток чая и поскорее ушел на свой балкон, еще и заперся там изнутри.

– Мне не нужен врач. – Я перелистнула страницу. – Я вполне здорова и прекрасно себя чувствую, спасибо за беспокойство.

– Ты очевидно не в порядке. – Намеков Арден явно не понимал. – У тебя была паническая атака, а сегодня ты плакала во сне.

Я смотрела на него долго, но он не смутился, только стиснул зубы так, что четче обрисовалась линия подбородка.

– Тебе показалось.

И поскорее ушла с кухни.

* * *

В следующий раз не выдержала уже я. Арден опять где-то шлялся весь день, пока я мучилась с принципом Гиньяри (это был излишне сложный для меня уровень материаловедения, относящийся к программе институтских спецкурсов), а вечером приволок две шавермы из ближайшего ларька и неощипанную дохлую курицу.

Курица имела невероятно скорбный вид. Смерть ее была, похоже, мучительной: вокруг мелких выпученных глаз полопались все сосуды, шея измята, а в крыльях было столько проплешин, слова несчастная птица отбивалась ими от трактора. Предшествующая этим скорбным событиям жизнь явно тоже не баловала: курица была тоща, плешива и неубедительна.

Арден бросил курицу на пол в угол, – она шмякнулась, как тряпичная. Вышел в комнату, а вернулся уже лисом. Сел, довольный, и принялся ее грызть.

– Тебе, может, общипать ее? – из чисто практических соображений предложила я.

С курицы летел легкий, воздушный пух, который норовил приземлиться в чай, в шаверму, в графин с водой и прицельно мне в нос. Кожа у курицы была синюшная, кровь почти не текла; пахло специфически, но все-таки не тухлятиной.

Лис довольно чавкал, только что не причмокивал от блаженства.

– Арден! Ну ты бы хоть не на кухне это делал!

Он посмотрел на меня задумчиво, потом вгрызся старательнее, раскусывая хрящи. Кое-как отделил от туловища крыло и, довольный, положил его мне в ноги.

– Арден!.. Я понять не могу, ты больной или невоспитанный?!

Арден подпихнул мне крыло и вернулся в свой угол.

– Это ненормально, – говорила я на следующий день, пока Арден мыл полы, а мастер Дюме безмятежно варил молочную кашу. Я безуспешно пыталась собрать летучий пух с кухонных полок. – Зачем ты ему потакаешь? Ладно еще спать, хотя и с этим стоило бы обратиться к целителю, но кормить сырым мясом в таких условиях!.. Мы же живем в цивилизованное время!

– Мне так нравится, – огрызался Арден. У него краснели уши. – Это не болезнь!

– Да-да, а курение – не зависимость!

Мастер Дюме поднял взгляд от ковшика, и я смутилась:

– Извините, это я не вам.

Он кивнул и вернулся к каше.

– Арден, ну это же действительно ненормально. Если тебе захотелось курятины, мы могли бы ее сварить, в конце концов! То ты углы метишь, то кишки на стул наматываешь, кто вообще кем управляет – ты лисом или он тобой?

– У нас взаимовыгодное сотрудничество, – язвительно ответил он. – Тебе не понять!

– Да куда уж нам!

– Вот и не лезь. Это мое дело, я сам разберусь, что нормально, а что нет.

– Как-то ты хреново разбираешься. У тебя, очевидно, проблемы. Может, надо что-нибудь предпринять, а не делать вид, что так и было задумано?!

Арден отставил в сторону ведро, выпрямился, сдул с лица выбившиеся из косы волосы. Вгляделся в меня, понял, что я не шучу, – и оглушительно, обидно расхохотался.

* * *

– Тебе могли бы помочь понять, что твои страхи беспочвенны, – мягко уговаривал Арден вечером, пока я, пыхтя, боролась с его шевелюрой. – Что все эти проблемы, они, ну… не настоящие.

Своими душеспасительными беседами он застал меня врасплох: я была в благостном настроении и не сразу отреагировала на эти слова.

У Ардена были роскошные волосы. Длинные, распущенными они спускались ниже пояса, мягкие, каштаново-рыжие, блестящие на свету. Арден по большей части заплетал их в простую косу, иногда – с какими-то мятыми шнурками, ленточками и висюльками, и у меня уже какое-то время чесались руки это исправить.

Ардену я сказала, что буду плести «кольчугу». Он, видимо, счел, что это что-то мужественное, и смирился. На юге такие косы называли «морская рябь», а в наших местах – «авоська», потому что на надетую на голову волосатую авоську это и было похоже. Зато плелось долго, приятно. На середине я все-таки передумала, расчесала волосы и принялась сооружать ажурную шестипрядную косу.

– Ты очень остро тогда отреагировала, – продолжал ласково говорить этот лис, – испугалась, переволновалась. Это можно понять, к тому же ты еще была совсем маленькая, подросткам свойственна тонкая душевная организация. Наверное, тебе сложно было принять ошибочность своих решений. Но тебя никто не будет винить, если… ай!

Я дернула прядь еще раз, посильнее, но на этот раз он был морально готов и только едва слышно зашипел.

– Милый, – я обратилась мягко. Ругаться не хотелось, потому что тогда он, конечно, отберет у меня волосы и опять заплетет свое безобразие. – Я давно взрослая девочка, и все это абсолютно не твои проблемы!

– Конечно, мои, – обиделся Арден. – Ты ведь моя пара! А ты видишь во мне чудовище.

Ох, хорошо все-таки, что он сам придумал про кровное обязательство. У кого-то здесь, похоже, семь пятниц на неделе.

– Ты послал меня в жопу, – напомнила я. Пальцы сами собой раскладывали волосы волнами. – Не вертись, пожалуйста. Закончим с этим… артефактором, и покатишься обратно в свои Кланы лапать какую-нибудь лунную. И перестанешь нести всякую чушь!

– Это не чушь. Ты так вцепилась в эту «свою дорогу», потому что у тебя сработало когнитивное искажение, называется «оправдание выбора». Это когда ты задним числом решаешь, что все сделал правильно, и находишь новые и новые причины для этого, даже если выбор был очевидно ошибочный.

– Как, например, с курицей ты заявил, что «зато провели генеральную уборку, давно было пора»?

– Ну… да. – Он, похоже, даже не смутился. – Так вот, чтобы признать ошибочность решения, рекомендуют…

Я все-таки вспылила. Выпустила косу, обошла стул:

– Ты охренел? Сам ты… тонкая душевная организация! Жрешь всякую дрянь, потому что она тебя успокаивает. Посмотрите на него, мальчик переволновался!

– Ладно-ладно! Нормальная душевная организация. Обыкновенная! Умеренной толщины. И какое дело тебе до того, что и почему я ем?!

– Опасаюсь, как бы ты ногу мне в ночи не отгрыз.

Я недовольно дернула плечами и снова взялась за расческу. А Арден, прищурившись, выдал:

– Мне кажется, я все-таки тебе нравлюсь.

– Ты и рад обманываться, – ворчливо сказала я, собирая в ладонь рассыпавшиеся волосы. – Но копна у тебя что надо!

XXXIV

Когнитивными искажениями Арден не ограничился. На следующее утро я застала его за чтением книжки в унылой темно-красной обложке, буквы на которой гласили: «Бендарабешский конфликт и альтернативная травма».

Ну ладно. Если ему так нравится считать меня психотичкой, пусть считает, мне-то что с того? К тому же, может, он найдет там и свои симптомы…

– Я немного разобралась с противоречиями, – сказала я, помешивая кашу и старательно игнорируя это его чтиво. – У меня есть кое-какие соображения, их написать? Или, может, лучше встретиться с мастером? Хотя он, наверное, и так уже все понял.

– Напиши. – Арден не отрывался от книги. – Лучше бы тебе не выходить отсюда без лишней необходимости.

Мы обсуждали это уже трижды. У Ардена было ровно два сомнительных аргумента в пользу моего временного затворничества, которые были немногим лучше, чем «мне так захотелось»: он ссылался на то, что, во-первых, у Вердала явно есть ко мне какой-то непонятный интерес и вряд ли это сулит мне что-то хорошее, и, во-вторых, у меня поддельные документы и подозрительная хрень на шее, и у Сыска к этому тоже могут быть вопросы.

– Они же и так все все знают, – бурчала я, нюхая из окна свободу.

– Кто – все?

И так по-лисьи улыбнулся, что я не удивилась бы, узнав, что мастер Ламба считает, что ведет переписку с неким колдуном-артефактором, осведомителем с далеких диких островов.

Просто писать было скучно, и за завтраком я совсем забыла про кашу и принялась, периодически что-то зарисовывая, пересказывать свои изыскания неблагодарной аудитории.

Принципы Гиньяри изучали только в институте, на спецкурсе при кафедре материаловедения, – в программу вечерней школы их не включали за сравнительной редкостью ситуаций применения. Мастер Гиньяри, признанный мэтр артефакторного дела, изучал особенности взаимодействия разных камней.

В повседневной артефакторике применяли правила сочетаемости, – им учат еще в детском возрасте. На школьном уровне это довольно простая, практико-ориентированная и интуитивно понятная наука. Какие-то материалы усиливают друг друга, какие-то подавляют, какие-то ограничивают, какие-то дополняют – всего есть шесть разных типов сочетаемости.

Скажем, черный турмалин – камень с сильными экранирующими свойствами, «отбивающий» все внешние энергии без разбору, особенно узконаправленные. Из турмалина делают обереги от сглаза, а некоторые умельцы вешают на него защитные чары, но это непростое дело: их турмалин отталкивает тоже. А, допустим, иолит очень чувствителен к тонкому пласту сил, делает невидимое видимым, входит во все артефакты, связанные со зверями двоедушников, и наряду с бриллиантами инкрустирован в Волчью Корону. Из-за него ее, по большому счету, и приходится каждый год бережно чистить: ценнейшее качество иолита – плеохроизм, то есть под разными углами он имеет разный цвет, от синего к желтому, благодаря чему и преломляет неуловимые энергии тонкого плана.

Разумным образом, если собрать условный бутерброд из турмалина и иолита, ни одному из камней это не понравится. Даже небольшой фрагмент турмалина искажает работу иолита до неузнаваемости, а турмалин в свою очередь начинает отражать не куда велено, а в произвольном направлении, что в оберегах может привести к неприятным последствиям.

Возможно и другое: скажем, прямой контакт красной яшмы и кахолонга приводит к тому, что один из камней неизбежно ломается, а гранат усиливается, но немного смягчается рядом с яшмой. Словом, если мастер велел не носить изделие с другими, его лучше послушать, а стационарные артефакты вроде холодильников покупать в проверенных мастерских, где не экономят на экранировании.

Школьная программа на этом и останавливалась. В вечерней школе будущих артефакторов обучали, собственно, экранировать – и немного сочетать то, что не очень-то сочетается, но должно все-таки присутствовать в одном изделии.

Мастер Гиньяри рассматривал сочетаемость в рамках теории полей и проводил поразительно странные эксперименты, чтобы подтвердить ими то, что все и так знали. Его артефакторная мысль предполагала, что взаимодействие камней может порождать совершенно новые энергии, и сформулировал восемнадцать принципов, которые необходимо соблюдать, чтобы этого точно не произошло.

(Гиньяри, конечно же, формулировал эти правила для того, чтобы грамотно их нарушать. Но – и, возможно, это к счастью для всего Леса – умер раньше, чем успел продвинуться на этом поприще.)

Тут надо заметить: их не так-то легко нарушить. Прямо скажем, для этого придется конкретно постараться. Чтобы сделать это случайно, нужно быть, во-первых, редкостным везунчиком, во-вторых – сварить натуральный борщ из минералов. Что я, собственно, и сделала, в панике бухнув в один артефакт четырнадцать разных материалов, не считая собственной крови и птичьих перьев.

– В моем артефакте всего одно нарушение, дуга вот здесь, от содалита к рутиловому кварцу. Оно слабое, и, если что-то и возникло, я этого не заметила. А вот в том, что у Вердала…

Начнем с того, что он был сделан довольно плохо и неаккуратно, из-за чего утечек энергии – и «борща» в целом – было больше. Кроме того, создатель зачем-то убрал окаменелое дерево, которое отчасти уравновешивало перо, и взаимодействие гагата с ртутью стало очень напряженным и нарушало один из принципов, но держалось. Хуже всего было то, что аметист, который использовала я, заменили чароитом, и вот от этого артефакту конкретно сплохело, – чароит вошел в жесткое взаимодействие с бирюзой. Сходу я этого не заметила, но мастер Ламба был прав: это было явное нарушение даже не столько принципов, сколько здравого смысла и логики изделия.

– В общем, я больше не уверена, что именно эта штука работает, – признала я. – Или, по крайней мере, работает так, как задумано… Потому что делал ее какой-то криворукий придурок, вот почему.

А с аксиомой оказалось интереснее.

Начнем с того, что лиминальная аксиома, она же «аксиома разделенных пластов», была подозрительно длинной для аксиомы. В самом лаконичном виде она занимала шесть строчек мелким шрифтом и заключалась, если говорить очень грубо, в том, что взаимодействие нашего мира и мира духов-зверей всегда происходит только в одном направлении.

Обращаясь, мы пускаем зверей в нашу реальность, в толстый пласт; так они становятся материальны, обретают тело и запах. Один раз в год – в Долгую Ночь – звери приглашают людей на свои дороги, и мы бежим вместе с ними в сияющем небе, среди блуждающих огней и разноцветных бликов луны, по пустоте, по свету, по пружинящему морозному воздуху.

Они, призрачные и легкие, приходят к нам – по первому зову и договоренности. Мы, материальные и связанные с толстой тканью Вселенной, появляемся у них лишь однажды, в Долгую Ночь. Потому что взаимодействие миров всегда направлено только в одну сторону.

Но мы же сами, нашими телами, когда обращаемся – куда-то деваемся? Деваемся, подтверждал путаный научный труд, и называл это «куда-то» лиминалом. И с вот этим самым лиминалом ничего сделать нельзя, потому что он существует только как «инструмент мирового противовеса».

Было бы неплохо, если бы в книге побольше внимания уделили самой аксиоме и еще объяснили ее нормальными словами, – тогда, возможно, я поняла бы ее суть несколько лучше. Так она у меня в голове толком не уложилась, и похоже все это было больше на какие-то философские размышления, чем на науку. Но книга оказалась медицинской, про аксиому в ней было написано буквально две странички длинных-длинных предложений, а все остальное место занимали «следствия из лиминальной аксиомы», и в них я утонула безнадежно, с головой.

К артефакторике это не имело вообще никакого отношения, так что ничего удивительного, что я никогда раньше об этом не слышала. И следствия все были такие узкоспециализированные, что хоть плачь: что-то про черепно-мозговые травмы, татуировки заклинателей, способы измерения выносливости и протокол реанимационных действий.

– Я не уверена, что поняла верно, – честно признала я, аккуратно складывая вклеенный в книгу плакат с внутренними органами человека, – но проблема, судя по всему, в том, что мой артефакт отдает запах ласке. А так вроде как нельзя, потому что сейчас не Долгая Ночь и граница наших миров проницаема только в одну сторону. Так?

– Не знаю. – Арден пожал плечами. – Я запутался еще на гагате и ртути, у которых что-то там между собой не так.

– А почему не переспросил?..

Он улыбнулся, глядя на меня как-то снизу вверх:

– Ты очень увлеченно рассказывала.

Это было… по-своему мило. Трис, когда я забалтывалась, грозилась сдать меня полиции занудств, – «как полиции нравов, только для таких, как ты». А Ливи, хоть и была тоже артефактором, интересовалась по большей части промышленным производством.

От неловкой паузы нас спас мастер Дюме. Тетрадь он на кухню не взял и потому написал на краешке газеты: «Все верно».

– Тогда с аксиомой что-то не так. – Я пожала плечами, стараясь говорить спокойно и не думать о том, что вообще сказала. – Потому что это совершенно точно работает.

– Нарушаешь закон? – усмехнулся Арден. – Опять?

– Это другой вид законов…

«Как со шмелями», – написал мастер Дюме там же, на газете.

Эту шутку я знала: аэродинамика, мол, не может объяснить, как летает шмель, и если бы шмель учил физику, он не стал бы летать. Так и работает магия? Или не так? И не упаду ли я сейчас – грамотный шмель, который вдруг понял, что летать не должен?

Я нервно схватилась за свой артефакт, выпутала его из ворота платья, прислушалась к току силы, к мерному биению слов.

– Нет, – сказал Арден, как-то поняв. – Я все еще тебя не чувствую.

К его чести, в голосе почти не слышалось разочарования.

XXXV

Амрау – крошечный городок, даже по меркам консервативных двоедушников Леса, привычных к тому, что зверям – особенно крупным – требуется простор.

До Огица я бывала и в столице, и в нескольких городах, которые считаются в Кланах большими, в том числе в портовом Тиб-Леннау, насквозь пропахшем рыбой и дымом крупнейшего на материке пивного завода. Там дома жались друг к другу, почти не было дворов, а под табличкой «городской парк» скрывался жалкий скверик на три березы, и у приезжих в этих условиях быстро развивалась клаустрофобия. Приграничный Огиц, выстроенный больше по задумке колдунов, чем двоедушников, был и того теснее.

Потом я, конечно, привыкла. И к многоэтажным домам, и к улицам без единого клочка травы, и к чисто декоративным клумбам, устроенным по моде лунных. В Огице жило чуть больше ста тысяч людей, и это только по официальной переписи. Нет никаких шансов знать Огиц до последнего угла.

А вот Амрау – это совсем другое дело.

Я не была там шесть лет, но, когда Арден раскатал на ковре карту с какими-то ему одному понятными пометками, узнала его сразу: до последнего двора, до последнего переулочка.

Как и многие города в этой части Леса, Амрау вырос вокруг хутора. Сам хутор все еще стоял на самом выгодном месте из всех: на холме, прислонившись надежным забором к лесу и захапав цветными столбами огромное поле, на котором всегда, как ни глянь, ковырялся комбайн. Хутор назывался Орешком, был неправдоподобно стар, и по городу гуляли страшилки о том, что в его теплицах растут хищные цветы, что старая Магбе жрет младенцев по полнолуниям и что в колодце у дороги плавают неупокоенные мертвецы.

Про мертвецов – неправда. Это я знаю точно, потому что провалилась именно в этот колодец. Про остальное – не знаю.

Формально к семье бывших владельцев хутора принадлежала одна только Магбе, которой Полуночь не дала ни пары, ни родных детей, и во многом поэтому она собрала в Орешке целую ватагу беспризорников со всей округи. На деле весь Амрау был в каком-то далеком колене родней: было время, когда наши предки плодились безудержными темпами, перестали помещаться на хуторе и настроили по округе домов.

Так и получился город. Разросся, окультурился, дотянулся до шоссе, но остался диковатым и по-провинциальному простодушным. На карте он был больше всего похож на вытянувшийся от многократных стирок носок. В мыске стоял старый хутор, манжета упиралась краешком в шоссе; их соединяла Большая дорога, тянущаяся через весь город. К той части, где пятка подмывалась рекой, с противоположной стороны подползали горы; ступня считалась старым Амрау, а паголенок – новым, застроенным серийными типовыми домиками. Папа все время ворчал, что надо бы пристроить полностенный второй этаж, и флигель, и летнюю кухню, и башенку для голубятни, но его ворчания хватило только на крепкую новую баню.

– Ваш дом вот здесь. – Арден постучал карандашом по красной метке, хотя мог бы этого не делать: я и так сразу же его нашла. – А второй мост – тут.

Там тоже стояла метка, трагично-черная, угольная; она приходилась примерно на середину стопы «носка». Всего мостов было четыре: первый, второй, третий и подвесной; низкий берег реки регулярно заливало, и дороги вели только к скучным вещам вроде лесопилки или грибных склонов.

– Кто был последним, кто видел Ару дома?

– Я. – Я пожала плечами. В этом я признавалась много раз, еще тогда.

Вообще про следствие я спросила по большей части от скуки. Мои записи Арден передал в Сыск, ответа не было, наступили выходные, и даже детективы на балконе кончились; я рассчитывала на какую-нибудь ненапряжную баечку, но Арден взялся за пересказ всерьез, как будто только этого и ждал.

Возможно, так оно и было.

– Во сколько она ушла?

– Я не запомнила. – Об этом меня тоже много раз спрашивали. – После ужина, и папа уже спал, то есть никак не раньше семи. Мама была у тети Рун, она вернулась бы в районе полуночи, а Ара говорила, что ее не будет пару часов, то есть не позже десяти. Мне кажется, было часов девять… но я не уверена.

В деле это все наверняка было написано, но Арден все равно спрашивал. Поглядывал при этом встревоженно: не упаду ли я снова под пианино, задыхаясь? – но я не падала. Все это было давно и успело стать просто событиями, фактами, которые зачем-то хранит в себе память.

– В районе восьми тридцати. В девять она была вот здесь, у сквера. Ее видел некий, – Арден сверился с записями, – Бёркель Мавинеха, зубр. Он запомнил и ее, и время, потому что как раз чинил часы в уличной подсветке.

Наверное, лисы нам об этом рассказывали. Но общался с ними только папа, заторможенный и туповатый из-за зимы; мама была совершенно разбита смертью дочери, а мне было девять, и со мной разговаривали всего дважды, в день пропажи и где-то через неделю. Тогда это был длинный, нудный допрос, на котором присутствовала школьная учительница, но ей, кажется, было даже страшнее, чем мне.

– Бёркель возился с артефактом до самой ночи. Он утверждал, что Вердал опоздал на свидание и был раздражен еще тогда. Их разговора он не слышал, ушли – и ладно. Он почему-то считал, что подростки начнут залезать на фонари и все испортят…

– Это Бёркель. – Я вздохнула. – Он служит при муниципалитете и заранее ненавидит всех за то, что они потенциальные вандалы.

– Служил. Он умер лет пять назад.

– А. Я не знала.

Арден еще раз вгляделся в мое лицо, но ничего особенного в нем не увидел.

– Дальше. Это было на следующий день после Охоты, поэтому на улицах толком никого не было. Это, с одной стороны, плохо: мало прохожих. С другой – хорошо: отлично сохранились следы. В следующий раз их видели вот здесь, у качелей, и, судя по всему, там они были какое-то время, потому что у встречи нашлось целых три свидетеля.

Кто-то из них даже приходил к нам в дом потом, за день до похорон, виниться и плакать и даже принес деньги. Папа не взял, а гостя вежливо взял за плечи и вывел за калитку, попросив больше никогда так не делать.

– Первым был пекарь Абрек Дарвилка, еж, – продолжал тем временем Арден, и сдерживаемый, но все-таки ощутимый азарт в его голосе снова выдернул меня из болезненных воспоминаний. – В девять он запер лавку и отправился домой пешком. Следователь вместе с ним прошел той же дорогой и засек: до сквера с качелями примерно двенадцать минут. Итак, ориентировочно в девять пятнадцать или около того Вердал и Ара ругались на качелях, Абрек сказал – «склочничали». Девочка истерила и кричала что-то про то, что любой в Амрау был бы счастлив назвать ее парой, Вердал ругался матом. Других подробностей он не запомнил.

Я кивнула, а Арден мелко написал на карте: «~9:15 ссора».

– Еще была швея Кенна Биста, белка. Она доставила следователям много хлопот, на нее извели почти шестьдесят листов бумаги, потому что она постоянно вспоминала что-то новое или опровергала что-то сказанное ранее. Дело в том, что мимо сквера она проходила дважды, когда шла к подруге и когда потом шла обратно. Из ее слов, по крайней мере их окончательного варианта, получается, что оба раза пара просто разговаривала. Она заговаривала о том, что он, кажется, ее ударил, но не смогла сказать, ни как, ни когда, ни почему не вмешалась. Следователь счел, что удара она на самом деле не видела, просто переволновалась и очень хотела быть полезной и ключевой свидетельницей.

Здесь я могла только пожать плечами: я знала Кенну, как и любого жителя Амрау, но не очень близко. Она производила впечатление немного суетливой, но в целом добродушной тетеньки, из тех, что на любое известие всплескивают руками и падают в обморок.

– Туда Кенна вышла сразу, как закончился новый выпуск радиоспектакля «Монастырская роза». Судя по программе передач и маршруту, у сквера она была примерно в девять десять, раньше, чем пекарь. Когда точно она отправилась обратно, Кенна не смогла вспомнить. Ее подруга, выдра Рази Бремингалья, тоже не ответила. Зато пара Рази, бобр Кажир Руга, бурчал, что болтушки мешали ему слушать результаты лыжной гонки, но не слишком долго. Из той же программы передач мы знаем, что повтор начался в девять тридцать. Следователь предположил, что второй раз Кенна видела возлюбленных незадолго до десяти.

Арден снова взялся за карандаш и написал: «~9:10 разговор, ~9:50 разговор», а у меня все отдавало в ушах эхом это его «возлюбленные».

Они были знакомы меньше суток. Ара, конечно, была в полном восторге: пара, самостоятельная жизнь, а у него еще и такие рога!.. Но «возлюбленные»? Откуда бы там взяться любви – за примерно восемнадцать часов? Или что же, он и правда считает, что достаточно одного только запаха, чтобы…

Она ведь не любила его. Так же, как и я – не люблю. Они – и мы – еще только встретились, увидели что-то поверхностное, что-то заметили, что-то себе придумали; что-то понравилось, что-то расстроило; он был для нее чужак, на которого волей Полуночи пришлось посмотреть повнимательнее.

Заметили бы они друг друга, если бы не Охота? Или прошли мимо, и всего этого… не было бы?

Какая глупая, дурацкая случайность! Она могла бы жить, вязать охранные кружева, плести свои волшебные косы, прекрасные, как у Принцессы Полуночи. Но это почему-то не сбылось.

XXXVI

Арден продолжал, не зная, о чем я думаю. Если в начале он еще поглядывал на меня, пытаясь хоть как-то следить за речью, чтобы не задеть «потерпевшую», то сейчас увлекся.

– Дальше был филин Ёцка Ка, коммивояжер, приезжий из Тиб-Леннау. – Он быстро перелистывал свои записи: я видела, как горящий взгляд бежит по строчкам. – Если бы показания свидетелей всегда были, как у него, мы все остались бы без работы. В девять двадцать восемь Ёцка, дремавший на сосне в двух дворах от сквера, ощутил сильный энергетический всплеск, а затем сразу же еще один, оба ярко окрашенные агрессией. Это ему не понравилось, он слетал поглядеть и увидел, как двое малолеток неумело, но старательно палят друг в друга заклинаниями, перечень прилагается. Гражданин Ка направился в полицию, потому что «служители порядка обязаны пресечь подобное хулиганское, социально опасное поведение», прости Полуночь, кто вообще захотел бы работать с таким коммивояжером… но, в общем, «полицейские проявили преступную халатность», а именно – отсутствовали на рабочем месте.

– У нас нет толком полиции, только шериф и двое патрульных, – неловко пояснила я, почему-то почувствовав необходимость что-то сказать в защиту маленького, тихого Амрау, в котором смерть Ары обсуждали почти год все кому не лень, но всегда как-то в стороне, отдельно, не с нами.

– Я знаю, а Ёцка не знал. Что к шерифу можно зайти домой, и как это сделать, почему-то тоже. Поэтому свои ценные наблюдения он принес в отделение только следующим утром, и ему даже сказали «спасибо», но было, конечно, уже поздно.

Поздно. Конечно, было поздно.

То, что Ара пропала, заметила мама. Она вернулась чуть за полночь, довольная и пропахшая настойкой так, что не нужно было быть двоедушником, чтобы это чуять. Я держалась, как гордый партизан на вражеском допросе, и говорила какую-то чушь, которая тогда казалась мне остроумной и очень хитрой. В итоге мама решила, что у молодых горячая кровь и все такое, прочитала мне нотацию о неподобающем поведении и ушла спать. Тревогу забили только на рассвете, и лишь в обед обратились к шерифу, а тот вызвал лис, – когда стало ясно, что Вердал тоже исчез.

Нашли Ару уже следующим утром, а потом понадобилось время, чтобы извлечь тело. Те сутки, что ее искали, смазались в моей памяти, спрессовались в разношерстный набор бессвязных кадров и звуков: вот мама стоит у окна и, сама того не замечая, рвет на ленты занавеску; вот толпа людей собирается у нас во дворе, шериф что-то говорит, раздает какие-то указания и выслушивает кого-то на летней кухне, когда группы добровольцев возвращаются и отчитываются; вот папа ревет и ломает голыми руками боярышниковые кусты; вот платяной шкаф и корзина белья, которые разоряют чужие руки. И со всех сторон, отовсюду: нет… нет… нет… к сожалению, ничего… нет…

На мосту нашли следы в снегу и запах. Мама упала там на колени и выла, выла, как раненый зверь, оглушительно и без слов. Ей дали каких-то трав, и они легла там же, в снегу, бормотала что-то, а потом снова начинала глухо, отчаянно рыдать.

«Я буду искать со всеми», – говорила тогда я. Но меня не пустили. Тетя Рун держала меня и брата, обоих, за руки и не отпускала ни на секунду. Велела молчать и не отвлекать взрослых.

Я не умела слышать запахи, но я знаю: Ара пахла теплом и травами. Ара пахла защитными чарами, тонкой шерстяной пряжей, красителем из пижмы и медного купороса, жжеными атласными лентами и мылом на травах. Ара была прекрасна; Ару нельзя было не любить.

– Еще ее видел Глен Барила, енот, вот здесь, у своего дома. И Дерда Люша, рядом с колодцем. А также Пишель Таа, примерно здесь, у самого хутора. И, конечно, пара лебедей, на дороге, уже в новой части города.

Арден назвал еще несколько имен и с гордостью оглядел россыпь точек на карте. Я посмотрела тоже, но никакой картинки из них не складывалось: просто хаос из случайных мест.

– Тебе это о чем-то говорит?

– Нет. – Я пожала плечами. – Наверное, она… переживала и ходила просто так, без особой цели.

– Лебеди встретили ее на дороге, ближе к одиннадцати вечера. Они шли от родителей девушки, те живут на второй линии коттеджей, к гостинице. Встретились вот здесь и утверждали, что Ара шла им навстречу. Это, получается, от моста к дому.

Я медленно кивнула.

– Она могла вернуться потом. Я не думаю… я сомневаюсь, что она могла в этот момент что-то планировать и в целом… ну… как-то внятно думать.

– Возможно. А скажи мне, Кесса, – Арден прищурился, – были ли у Ары часы?

Я на миг замешкалась, но все же сказала:

– Да. Наручные. Она всегда их носила, и… нашли ее тоже в них, но они разбились, не было стрелок…

– …и поэтому, а также из-за профнепригодности, их не внесли в опись.

– Допустим. – Я нахмурилась. – Но при чем здесь?..

Арден накрутил косу на пальцы, довольно прищурился.

– Ты, наверное, знаешь. Мы, лисы, и некоторые из волков ощущаем запахи не так, как остальные. Мы их, как бы сказать… почти видим. Я могу сесть на перроне, зажмуриться и «посмотреть», как бродили пассажиры, что делали, сколько и где стояли, насколько были здоровы, что чувствовали, а иногда даже – что держали в руках. Благодаря нам в Кланах высочайшая раскрываемость преступлений! Если о происшествии стало известно в первые хотя бы три дня, все причастные будут обнаружены. Понимаешь?

Я кивнула, хотя сквозящая в голосе Ардена гордость была мне почему-то неприятна. Лисы берут след даже не три, а пять дней, им для этого даже не обязательно обращаться, это все знали; некоторые особи с «феноменальным нюхом» вроде Ардена могли что-то учуять и через неделю. В детстве это приводило меня в ужас: как они живут, бедные, в такой какофонии информации!.. Потом, после побега, ужас стал еще плотнее и гуще, но уже по другим причинам.

Поэтому они и заволновались так из-за Вердала. Если бы он пах, ему бы просто выписали какой-нибудь штраф, да и все. А так – столько шума, запросы на острова и в горы, международная операция; все из-за криво сделанной штуки, которая, по уверению ворона, вообще не должна работать.

– Конечно же, лисы ищут людей. Мы лучшие в этом деле, отправляют даже стажеров, я и сам пару раз выслеживал младенчика в капустном поле и вытаскивал перепившую жабу из колодца. Так вот, полицейские в Амрау может, звезд с неба и не хватают, но в Сыск они обратились быстро, и две лисы примчались в город уже через несколько часов. Они прошли по следу, вот он, синяя линяя.

В целом я и раньше ее видела и догадывалась, что она такое. По всем точкам со свидетелями линия проходила тоже.

– Она вышла из дома, счастливая и в предвкушении. Ее настроение не менялось до самой встречи, хотя вот здесь, на перекрестке, она ждала довольно долго. От него сразу пахло раздражением и тупой злобой. Вот здесь их запахи смешались. В сквере негатив эскалировал до прямой агрессии, были и чары, и кровь, и разбитые камни. Фонило настолько мощно, что лисам тяжело было выпутать из этого следы. Здесь они разошлись. Ара пошла… ну, вот по этой загогулине. Она пахла плохо, отчаянием, болью. Здесь, по старым улочкам, она ходила медленно и криво, поэтому ее и запомнили. Вот здесь ее настрой сменился на деловой, и она по прямой дошла до моста. Простояла над водой семь-восемь минут. Дальше ты знаешь.

Да, я знала.

Мама так и не смогла поговорить с полицейскими: она только шептала «моя бедная девочка», и ее разбирали рыдания. А папа говорил рублено: ей было очень страшно. Она не справилась. Нас не было рядом. Мы думали, она взрослая, она сильная, а она…

Мы все винили себя и друг друга, даже тетя Рун, которой вовсе там не было. А я тысячу раз спросила: почему, ну почему же я позволила ей уйти, почему не побежала сразу за мамой? Но правда в том, что я никак не могла знать.

Ара была такая взрослая. Ара была такая упрямая. Ара всегда знала, чего она хочет, она была сама по себе, сильная, яркая, прекрасная, как Принцесса Полуночи.

– Теперь посмотри сюда. Вот эта красная линия – это путь, которым шел Вердал. От гостевого дома, по Большой дороге, раздраженный и агрессивный. Сквер. Оттуда без остановок в лес, в его эмоциях поймали облегчение и много разных негативных эмоций, без подробностей. Здесь – Арден развернул вторую часть карты со сплошной зелено-серой закраской и синей лентой реки – он вышел к воде. Это примерно в шести километрах от Амрау. На берегу он провел не больше пятнадцати минут. Потом его запах резко ослаб, и след оборвался. Не видишь ли ты здесь странного?

Признаться, я не видела. Карта как карта, маршрут как маршрут: почти прямая линия через лес, вне всяких троп, параллельно руслу, потом резкий поворот к реке и синяя метка на берегу – место, где Вердал исчез.

Пожала плечами.

– Вот здесь, – он ткнул карандашом в поворот, – он немного попетлял, выбирая, как обойти, но в итоге попер напрямик, через подлесок. Вышел на берег. На крайней точке над водой он простоял не дольше трех минут, а затем его зверь умер и он рухнул в воду.

– И?..

– Тебе не кажется это… подозрительным? Что он вдруг, ни с того ни с сего, ломанулся через кусты и сугробы? И оказался у обрыва в тот самый момент, когда…

Я снова всмотрелась в линию. Ее изгиб теперь казался мне не подозрительным даже, а пропитанным ужасами запретной магии. Как будто гадюка сделала непредсказуемый, смертельный рывок.

– Это было бы трагическим совпадением, если бы он умер, – продолжал Арден. – Чем-то из страшилок об одной общей дороге. Но он остался жив, и это наводит на мысль, что он…

Арден выдержал паузу, заставляя меня договорить.

Сказать было очень сложно, будто, облеченная в слова, эта кощунственная идея становилась реальной и настоящей.

Но я все-таки заставила себя:

– Что он знал. Знал, что она… умрет. И знал когда.

– Ровно в полночь, – подтвердил Арден, как будто это было вопросом. – Лисы написали: не ранее одиннадцати тридцати, не позднее часа ночи. Но я думаю: ровно в полночь.

В глазах было очень сухо, и линии карт перед ними плыли.

– В общем, у нас есть сомнения относительно этого дела.

«Сомнения».

Арден спрашивал у меня о чем-то, но мне было нечего добавить. Тогда он принес мне чай, крепкий и сладкий, без лимона. Кажется, он пожалел о том, что затеял этот разговор.

Я все смотрела на карту, на хитросплетение линий, точки и пометки и почти видела, как кружится по комнате Ара, сплетая в воздухе защитные узоры. Мы узнали его сразу, – смеется она, и ее смех застывает в воздухе морозными узорами. – Это как… взрыв. Ох, Кесс!.. Мы гнались за ним с одинокой скалы, и смотри-ка – догнали!

В ушах у меня звенело: Полуночь сплела нам одну дорогу.

«Полуночь сплела нам одну дорогу», – так сказала тогда Ара. Это было почти последнее, что она сказала мне. И долгое время я находила в этих словах и утешение, и источник новой боли. Они погибли оба, так мы думали. Это было ужасно, но, если таково было веление Полуночи, это было хотя бы правильно.

«Полуночь сплела нам одну дорогу», – повторяла себе я, отдавая колдуну кровь в обмен на новые документы. Это была дорога, которой я не хотела, которую я рвала и ломала, от которой я бежала, готовая на любую жертву, лишь бы превратить ее в несбывшееся.

А получается – не одну.

XXXVII

– Я имел сегодня в Сыске пренеприятнейшую беседу, – сказал мне Арден в понедельник. – Оказывается, несколько дней назад в полицию было подано заявление о пропаже некой Кессы Аранеры, а сегодня по тому же поводу начальнику управления позвонила с личной просьбой Пенелопа Бишиг. Ничего не хочешь мне объяснить?

– Ой, – только и смогла сказать я.

И, выспросив у Ардена послабления к режиму своего заточения, бросилась звонить.

Пенелопа была младшей сестрой Ливи, и Ливи называла ее покровительственно: «малая». Ливи успела поучиться в институте, вылететь из него, поступить в вечернюю школу, сходить замуж, родить сына, развестись, в хлам разругаться с родом, отречься, быть принятой обратно и что только не, а Пенелопа ездила на острова, занималась чем-то колдовским и считалась главной в роду.

При этом – хотя Ливи я никогда бы в этом не призналась – старшей из них казалась как раз-таки Пенелопа. В отличие от легко увлекающейся, ветреной, немножко скандальной Ливи, которой всегда было капельку чересчур, она была настоящая Бишиг – холодная, твердая, вечно немного хмурая, не по-девичьи жесткая.

Если бы Пенелопа была двоедушницей, она была бы хищной птицей. Даже поворот почти налысо бритой головы у нее был птичий. Но она была колдунья, верная дочь своего рода, везде ходила в кольчуге и в сопровождении своих горгулий.

Я видела ее три или четыре раза и, честно говоря, немного опасалась: казалось, что горгулья безо всяких сомнений отгрызет мне голову и притащит ее за волосы своей безразличной хозяйке. Ливи называла малую «пусечкой»: ни с родителями, ни с наставниками, ни даже со своей знаменитой бабкой Ливи не поддерживала отношений, а с сестрой виделась не реже раза в неделю.

Заволновавшись из-за моего исчезновения, деятельная Ливи сперва подала заявление, а потом, убедившись в бездействии полиции (которая, вероятно, знала о моем своеобразном статусе), уговорила сестру придать ему веса.

* * *

В доме был телефон: он висел рядом с лифтом на первом этаже, а от него вверх по стенам расходились провода к квартирам, хозяева которых могли позволить себе собственный номер. Но по телефону Ливи мне ничего не сказала, только громко подумала. Зато в квартире – они приехали меньше, чем через час – разошлась не на шутку.

– Ты!.. Ты хоть представляешь вообще, как мы волновались?! Я места себе не находила! У меня молоко разжижело! Совести у тебя нет вот ни малюсенькой капельки!

А потом, резко перейдя на таинственный шепот, подмигнула:

– Вы что теперь, этого?..

– Ливи!..

– А что Ливи? Дельный же вопрос.

Я закатила глаза и повела их на кухню.

Они приехали втроем: Ливи, Бенера и Пенелопа. Трис снова не было в городе, и она, как обычно, не сочла нужным никому об этом сообщить; к своему волку она всегда уезжала без предупреждения, а потом делалась такая злая, что не было дураков задавать вопросы.

– Она же недавно совсем ездила, – удивилась я. Трис не была человеком, стремящимся участить встречи с «возлюбленным». – Не рано ли?

– Да хрен их поймет. – Ливи с интересом осматривалась в квартире.

– Я очень тревожилась, – прошептала Бенера и неожиданно крепко меня обняла, так, что чуть ребра не хрустнули, – у меня была навязчивая идея, что твоя искра могла погаснуть.

Я неловко обняла ее в ответ.

– Здравствуйте, – спокойно сказала Пенелопа. – Рада, что вы в порядке.

– Спасибо, – неловко ответила я.

И только спустя секунду поняла, что она говорила это не мне.

– Мастер Пенелопа Бишиг. – Мастер Дюме отвлекся от кипящей на плите жестяной кружки с какой-то травой с резким запахом, чтобы церемонно склонить голову и показательно раскрыть испещренные знаками ладони. – Это большая честь.

Его голос звучал очень хрипло, как будто ему было тяжело говорить. Наверное, он уже почти забыл, как это делается.

– Мастер Дюме вне Рода. – Пенелопа повторила его жест. На левой ладони у нее была небольшая татуировка с непонятными знаками, правая ладонь была пустой. – Честь только для меня. Вы можете не утруждать себя речью. Следует ли мне сообщить о вашем визите в Конклав?

Он покачал головой.

– Я уважаю ваше решение. – Она кивнула. – Где я могу разместить свое сопровождение, чтобы не претендовать на контроль над вашим пространством?

Мастер Дюме выключил плиту, обхватил кружку через застиранное кухонное полотенечко в дурацкий цветочек и показал жестом: мол, идите за мной. Горгульи отклеились от Пенелопы и послушно потопали за ним след в след.

Сегодня их было две: нечто вроде крылатой собаки высотой по колено и крошечное, худое как скелет двуногое создание с клинками вместо кистей рук. Мастер Дюме предложил им встать в ванне, задернул шторку и прикрыл дверь. Я знала, что колдуны как-то делят между собой территорию, даже если формально она никому из них не принадлежит, и с этим связаны бессчетные правила их внутреннего этикета, но наблюдала это нечасто.

На кухню мастер Дюме не вернулся: еще раз кивнул и ушел в дальнюю комнату.

– Вы находитесь под давлением и хотели бы, чтобы Конклав знал об этом? – невозмутимо спросила у меня Пенелопа, которая минутой раньше «уважала решение» мастера Дюме.

– Пока нет, – растерянно ответила я.

И хотела было спросить, при чем здесь Конклав, но вмешалась Ливи:

– Так, все, прекратите эти занудства! Малая, ты будешь чай? Кому плеснуть коньяка? Мне нельзя, но я почти не буду завидовать!

Я отказалась, Пенелопа тоже, а вот Бенера выманила у Ливи всю бутылку и отодвинула от себя чай.

– Ну, давай, – велела Ливи.

И я кое-как заговорила.

Девочки знали, что с моей парой есть… какие-то проблемы. Я доверяла им достаточно, чтобы рассказать и про ледяную реку, и про Ару, и даже про ласок, но нельзя сказать, что они воспринимали эту историю особенно серьезно. Весь масштаб был ясен только Трис, и первую неделю она была в чистом ужасе и порывалась, кажется, то ли сообщить обо мне в полицию, то ли наварить декокта «Чистый разум» в промышленных количествах и подливать мне во все жидкости, даже в суп. К счастью, она все-таки справилась с этой реакцией, хотя и косилась на меня странно.

– У мохнатых такие интересные проблемы, – добродушно сказала Пенелопа, когда я закончила.

И закурила прямо там же, на стуле, даже не открыв окна.

– Малая!..

– А. Точно.

Пенелопа закатила глаза, потушила сигарету в чае и принялась его пить, будто так и надо.

Я ожидала, что разговаривать при ней будет неловко, и недоумевала, зачем вообще Ливи потащила ее с собой, разве что посчитала, что меня нужно спасать с применением тяжелого вооружения. Но оказалось, что Пенелопа не так плоха: она по большей части молчала, иногда уместно шутила и в целом вела себя умеренно развязно и доброжелательно. Чувство юмора у нее, правда, было своеобразное: оно ассоциировалось скорее с пацанами в трениках, чем с бесстрастной и бесстрашной Бишиг. И смеялась она то подчеркнуто интеллигентно, то громким грубым гоготом.

Бенера молчала, только встревоженно вцепилась в мою руку. Зато Ливи, похоже, перенервничала и теперь отжигала: то так, то эдак подъезжала к живо волнующей ее теме моей личной жизни.

– Ну так вы теперь это, того? И как он?

– Ливи!..

– Что Ливи? Ну что Ливи? Я о тебе же и беспокоюсь. Или ты так и собралась помереть непорченой? Это можно, конечно, но поверь моему опыту – будет очень жалко! Он у тебя, что ли, пугливый, в себе неуверенный и, как все мальчики, думает, что у него маленький?

– Ливи! Он же на балконе заперся, вдруг ему слышно?

– Ой да ну и ладно, пусть слушает. Ты взяла с собой тот комплект с кружавчиками, который не хотела покупать еще на первом курсе? Ты его надень, поулыбайся. Мальчик-то красивый!

И Ливи окончательно разошлась и принялась на скалке показывать, как правильно «жмякать мальчика». К моему огромному удивлению, Пенелопа охотно участвовала в этом безобразии, и они на пару подбирали дурацкие сравнения, чтобы описать тактильные характеристики всяких там объектов.

– Ливи очень переживала, – тихо сказала мне Бенера. Обычно она, как все лунные, избегала телесных контактов, а сегодня вцепилась в мою руку и все никак не отпускала. – Она обзванивала больницы, а я заглянула в глаза всех городских статуй.

– Я вижу, – шепотом ответила я. И легонько коснулась плеча Ливи: – Все хорошо. Извини, надо было… позвонить.

– Дура ты, – всхлипнула Ливи, резко позабыв про все жмяканья. А потом махнула рукой и повисла у меня на шее. – Дура!

И она наконец успокоилась. Задерживаться было неловко – поздно, а из-за всего этого ни Арден, ни мастер Дюме не ужинали; но мы посидели еще с полчаса, болтая обо всякой теоретической ерунде вроде кровных клятв, запретной магии и чернокнижников.

Они уже собирались, когда я не выдержала:

– Пенелопа! Что ты думаешь про смерть Барта Бишига?

– Кого?

– Барт Бишиг. Колдун, он жил в столице Кланов.

Она поправила кольчугу, надетую прямо поверх полотняной рубахи, а потом смягчилась – насколько она умела смягчаться.

– Ты ошиблась, но я понимаю твое замешательство. Колдуна по имени Барт Бишиг нет уже тринадцать лет, с тех самых пор, как папа счел допустимым отречься. Судьба Барта вне Рода лично мне безразлична, а Конклав испытывает облегчение и беспокойство.

Я смотрела на нее круглыми глазами, и Пенелопа сочла это вопросом:

– Облегчение, потому что колдун такой силы вне оков Рода представляет опасность для гармонии потока. Беспокойство, потому что колдуна такой силы не так-то просто убить, даже если он в камере, со скованными руками и кляпом во рту.

Я помотала головой, сбрасывая оцепенение.

– Папа?

– Давно и неправда, – фыркнула она. – Забей. Я не какая-то там неженка, чтобы ныть из-за такой херни. Ливи? Пойдемте, я вас развезу, пока твоя соседка не сдала Марека в социальные ясли.

Пенелопа покрутила в руках ключи от автомобиля на крупном кольце, свистнула горгулий, и они уехали. Последней выходила Ливи, и она, натягивая сапоги, сказала:

– Позвони мне часа через полтора.

XXXVIII

Когда я позвонила, они рыдали там вдвоем, на разные лады: Ливи и Марек. И если с Мареком было понятно, что делать, – сунуть ему замученную плюшевую химеру, на голову повязать байковую шапочку и взять на ручки, что Ливи и проделала прямо в звонке, отчего он довольно быстро заагукал и запросился ползать по ковру, – то с ней самой было сложнее.

Ливи вообще была совершенно не склонна плакать, особенно вот так, в трубку и навзрыд, и говорить при этом тонким, ломким голосом вместо своего обычно грозного альта. Я не уверена, что я вообще когда-то видела Ливи такой. Она, бывало, заигрывалась и говорила ужасно болезненные вещи, бывало – многословно, искренне извинялась, бывало – громогласно материлась, бывало – толкала тосты, каждый из них про секс, безо всякого повода. Но вот чтобы плакать… Это было совсем не про Ливи.

Смешно, но главной плаксой в нашей компании была я. Я, которая периодически с трагическим вздохом говорила, что разучилась плакать.

– Я неженка, – неразборчиво плакала Ливи, пока я пыталась придумать, что с ней такой делать. – Неженка!

– Почему это?..

– Потому что я ною!.. Ною из-за херни-и-и…

И она шумно высморкалась.

– Они позвонили ей! Они позвонили в Род, как нормальные люди, а эта сука все талдычит, как мороженая рыба, что он-де отрекся, что он не наш, что нам все равно!.. И она же права, да? Вот как ей по херу, просто с главной башни нассать. Она даже не сказала мне об этом, даже не заикнулась. А мне не по херу, Кесса, не по херу!

– Я понимаю, – медленно сказала я, лихорадочно вспоминая все те разы, когда Ливи меня утешала, и признавая все опробованные ею способы неподходящими. – Давай ты сейчас сделаешь чаю? И умоешься. Хочешь, я приеду?

Ливи снова высморкалась и отказалась.

* * *

Когда Барт уехал, Ливи было одиннадцать лет: достаточно большая, чтобы колдовать, слышать родовую кровь и ездить на острова трижды в год – и вместе с тем достаточно маленькая, чтобы узнавать о происходящем разве что случайно.

Барт был так себе отцом. Колдовское искусство было ему во много раз интереснее, чем собственные дети: «Мы и видели его пару раз в неделю, когда он выползал из подвала, как закопченный таракан». Супруга, Йоцефи Бранги, чопорная унылая мадам, месяцами мочила кости на побережье. А дети… что дети: как-нибудь вырастут.

– Я слышала, что он балуется запретной магией. Но покажи пальцем, кто этого не делал? Да поток весь сделан из запретной магии! Она везде стучится: тук-тук, тук-тук. Надо быть глухим, слепым, трусливым лопухом вроде моей малой, чтобы этого не слышать! А папа…

Барт не баловался, в этом вся беда.

Запретная магия запретной магии рознь. Можно, как Арден, хулиганить со словами и описывать что-то, для чего нет проверенных формул. А можно, как Барт, применять ментальные силы к людям вместо горгулий.

– Всерьез никто не пострадал. Только про одного там говорили, что… но он и был неадекватный, честное слово! Папа никогда не стал бы…

Барт представил Роду свои наработки и даже провел пышную, яркую демонстрацию: Ливи помнила это по-детски, как праздник, с красивыми десертами и важными людьми.

Прошла она как-то не так. Барт сделался мрачен и злобен, гнал всех вон и требовал не вертеться под ногами. Тогда шли суды, но дома про них ничего не говорили.

Он не обещал вернуться. Он вообще не сказал ни слова, просто однажды утром приехала бабушка и забрала «сироточек» в главное поместье Бишиг. А Барт вроде как «отрекся» и с тех пор даже не написал ни строчки.

– Нам говорили, что он преступник. Что он больше никакой не Бишиг, что он теперь отдельно, что он не наш. Ну и пусть бы, и ладно! Но зачем они убили его? Зачем же, он же вовсе не…

* * *

– Они? Почему ты думаешь… и кто они?

Ливи рыдала, и от ее слез и ее ломкого голоса у меня сжималось сердце. И все равно – я не могла не спросить.

– А кто же еще? И как? Он же был в камере, в столице, под охраной, да и сам он не фунт изюма, Кесса! Это бабка наняла кого-то, чтобы… или ваши эти ласки… и она даже не забрала его! У нас в Огице малый фамильный склеп, мраморный, с горгульями и вечными цветами, мы носим туда огни каждую субботу. И папа должен быть там! В мраморной гробнице с золотом! С него должны были снять посмертную маску, повесить ее в холле! Но малая сказала, они не будут его забирать. Его, наверное, закопали в мешке… в дырявом мешке-е-е…

– Ч-ч-ч, – неловко проворковала я и кинула в телефонный аппарат еще одну монетку. – Разве же он хотел бы в этот склеп? Мне кажется, он в гробу его видал, ой, то есть… он же отрекся, верно? Зачем ему в эту вашу выставку трупов?

– Ты думаешь? – всхлипнула она.

– Да. Он же и хотел быть отдельно. И чтобы его вспоминать, тебе ведь не обязательно…

– Да не хочу я его вспоминать. Что он мне…

Спорить было сложно, и я молчала, слушая, как Ливи шумно пьет свой чай, а Марек чем-то гремит на заднем фоне.

– Ты вообще… как? – робко спросила я, когда пауза совсем затянулась.

– Я нормально, – жалобно соврала Ливи. – Не, правда. Я нормально. Он же мне никто теперь, да? Давно уже никто. Малая так и сказала сразу, зачем нужны такие новости, если тринадцать лет не было никаких других?

– Возможно… Возможно, она в чем-то права. Но если тебе хочется плакать…

– Не хочется, – насупилась она. – И вообще, это все вредно. Вдруг у меня в молоко выделится какой-нибудь там… витамин стресса?

– Гормон, и вряд ли, – автоматически поправила я. – Трис рассказывала, что кортизол…

– О Тьма!.. Есть хоть одна тема, где тебе не надо изображать из себя специалистку?!

– Извини.

– Ты извини… знаешь, я позвоню в столицу и все узнаю. Можно же это… его выкопать? Займу денег и сделаю ему его собственный склеп. Ну такой… очень маленький.

– Хочешь, я узнаю у Ардена, с кем связываться?

– Нет, – в голос Ливи вернулась ее фирменная воинственность. – Сама справлюсь! Я все время забываю, что я теперь опять Бишиг. Пусть только попробуют… я их всех… Марек! Ты представляешь, он оторвал от химеры змею!

– Какую, левую или правую?

– Сейчас левую, – вздохнула Ливи. – Правую еще на прошлой неделе. Я пойду отберу, пока он не нажрался ваты. Ты это, звони иногда. Чтобы мы хоть знали, что ты не едешь крышей, как Трис.

– Конечно. Все ведь будет хорошо, да?

– Да, – уверенно сказала Ливи.

И положила трубку.

* * *

Несколько секунд я слушала писклявые гудки.

Было уже очень поздно: стрелки старых, громких часов, висящих на стене напротив, неуклонно стремились к полуночи. Всю эту неделю в квартире ложились рано. Мастер Дюме гасил свет в своей комнате и слушал вечерние радиопередачи, пока не начинал едва слышно похрапывать; тогда Арден заходил, укрывал его пледом, выключал приемник и давал себе волю обращаться и закапываться в ком одеял в углу.

Вызывать грохочущий лифт я не стала, стыдно будить весь дом. Поднималась по лестнице медленно, провожая пальцами каждую неровность в перилах. Арден ждал меня на третьем этаже, привалившись плечом к дверному косяку: внутри мастер Дюме ревностно осматривал квартиру после визита чужой колдуньи.

От разговора с Ливи было как-то кисло, и вся эта суета с осмотром была далеко, мимо, будто ненастоящая.

Но сказать все-таки было надо.

– Арден. – Он отлепился от стены. – Арден, Ливи считает, что Барта убили ласки.

– Вполне вероятно, – рассеянно сказал он, – мы тоже об этом думали, его задушили шнурком, а это…

И тут внизу пронзительно зазвенел телефон.

Пока мы сбегали по ступеням наперегонки, я думала, что это снова Ливи, но Арден снял трубку первым.

– Да, – отрывисто сказал он каким-то незнакомым, серьезным голосом. – Да. Что? Как? Да, да, это важно, спасибо. Буду благодарен. Хорошего вечера.

Трубка пискнула, и Арден, будто опомнившись, опустил ее на аппарат. У него были какие-то дикие глаза.

– Кесса. – Я подавилась своими новостями про Барта. – Кесса, твоя покупательница… та, которая с артефактом… она умерла. Года три назад.

XXXIX

Ардену звонил кто-то из коллег, сразу же, как пришло оповещение из Нового Гитеба; но, как бы мы ни хотели узнать подробности немедленно – они появятся только в среду, когда в Огиц пришлют копии документов.

Я вся извелась и даже предлагала Ардену съездить вместе с ним в управление, но он отказался. Во вторник вместо новостей он снова принес цветы, симпатичную ветку, усыпанную желтыми лепестками. Ее некуда было ставить, и совершенно не ясно, как понимать.

– Спасибо, – неловко сказала я. – А из Гитеба…

– Пока ничего, увы.

Он покачал головой и улыбнулся:

– Красивые?

Я растерялась.

– Цветы?

– Цветы. Тебе нравятся?

– Красивые.

– Я выбирал их для тебя. Это была самая непонятная ветка во всем магазине, и я решил: пусть будет что-то сложное, Кессе нравится сложное. Я угадал? Или ты больше любишь розы?

Мы стояли в прихожей, он так и не разделся, и на пальто медленно таял снег. Декабрь начался с бурной, темной и густой, как кисель, метели, из-за которой по всему Огицу встали трамваи, а под окнами надрывно буксовали машины.

– Мне всякое нравится. – Я пожала плечами. – И розы бывают такие красные, длинные, как балеринам в театре дарят, тоже очень хорошие.

– Ладно!

И он наконец отдал мне ветку, а сам принялся разуваться. А я стояла, глупо моргая, и смотрела, как он отряхивает над тазом заснеженную одежду, расправляет и развешивает на плечиках шарф, стучит сапогами о коврик.

Я ожидала, что он меня поцелует. И не могла решить, как отношусь к этому. Оттолкнуть его? Или, наоборот, прижаться крепче? Мне нравилось с ним целоваться – нравилось пьянящим, искристым, как шампанское, чувством и теплым послевкусием на губах; но не нравилось, куда это идет и на что похоже.

Арден не стал целовать. Прошлепал босыми ногами в ванную, швырнул комок из носков в корзину, не попал, чертыхнулся, поднял их и кинул еще раз. А потом долго плескался над раковиной, по-звериному отфыркиваясь.

За ужином он опять травил байки: рассказывал истории про то, как странные обычаи колдунов приводили к дурацким заявлениям, а их приходилось всерьез расследовать. Вот, например, у всех колдунов на ладонях вытатуированы символы родов: тот, в который ты был послан Тьмой, на левой руке, и тот, в котором ты есть, на правой. И как-то раз в столичное управление обратился колдун с заявлением на производителя сковородки, потому что у той раскалилась ручка, что повлекло за собой ожог ладони, а это – оскорбление его колдунской личности, и как ему теперь здороваться с людьми, травмированному?

Или вот колдуны делят между собой пространства, даже если они не их. И если два колдуна одновременно зашли в один и тот же сквер, они должны либо поделить его пополам, либо решить, кто из них кого уважает больше, и проигравший отставляет в сторону оружие, чтобы дать победителю преимущество на территории. И как-то два пьяных колдуна устроили драку в столичном фонтане, потому что фонтан был очень красивый, а уважаемые мастера не сумели друг с другом уважительно договориться.

Наверное, мастер Дюме мог бы рассказать какие-нибудь свои истории с другой стороны баррикад о странных, некультурных двоедушниках, которые не празднуют свадьбы и хоронят своих покойников в сырой земле. Но мастер Дюме только ухмылялся и ничего не писал, а потом отказался от чая и заторопился к радио.

Я же планировала посвятить вечер артефакторике. Заумные книги мастера Ламбы давно были прочитаны, не поняты, перечитаны и все равно поняты не до конца; теперь у меня чесались руки попробовать кое-что, и на подоконнике у кухонного стола уже толпились инструменты, ручная горелка и объемная жестяная коробка с хаосом из материалов внутри.

Арден уступил мне стол и даже вытащил из антресоли настольную лампу, но не ушел.

Какое-то время я, пыхтя от усердия, размечала по транспортиру жестяной круг заготовки. Арден следил со стороны, как я вычерчиваю углы, сверяюсь с расчетами и проверяю длины хорд. Он не говорил под руку, и его внимание почти не мешало, даже, пожалуй, наоборот.

– Александритовая пыль. – Я потрясла крошечной колбочкой, хотя Арден ни о чем не спрашивал. – Вообще это отходы от огранки, и структура, конечно, теряется, красивой световой картинки не получается. Но можно воспользоваться псевдомагнетизмом, чтобы сонаправить осколки пыли…

Мне всегда нравилось комментировать работу над артефактом: когда я сидела за столом в одиночестве, я часто вполголоса рассказывала невидимой аудитории, что и как здесь работает. Иногда это превращалось в эдакое маленькое интервью или что-то вроде лекции, – невидимые слушатели, к счастью, не могли закидать меня помидорами за недостаточную остроту сюжета.

– Тебе в школе показывали опыт с металлической стружкой, которая поворачивается к магниту? Его обычно проводят, когда рассказывают про компасы. Настройка энергетических решеток камней отчасти похожа внешне. Следует взять камень той же сингонии, в данном случае ромбической, у меня это топаз, правда довольно низкого качества…

Сама работа была несложная: размешать пыль с эпоксидной смолой, нанести в нужный сектор круга, направить; взять другую пыль, замешать с эпоксидной смолой, нанести; снова замешать… скорее нудно, чем что-либо еще, и не слишком занимает голову. Поэтому, когда Арден спросил: почему вообще артефакторика? – я ответила охотно:

– Это очень понятно. У камней есть структура, у мира есть структура, у человека есть структура, и все они взаимодействуют друг с другом по логичным законам.

– То есть это о том, чтобы описывать мир?

– Наверное… можно и так сказать. Мне нравится, что они выглядят так, будто в них есть загадка. Но и ответ тоже есть, написан перевернутым шрифтом внизу страницы.

Арден с сомнением покрутил головой, разглядывая мою работу так и эдак. Я закончила александритовые блоки и теперь выкладывала пинцетом крошечные чешуйки лабрадорита.

– И тебе всегда это нравилось?

– Ну… нет. Я долго хотела чаровать, как Ара. Но это все-таки совсем не мое.

– А мне всегда нравились слова. Когда я был маленький, мастер Дюме рассказывал мне сказки на изначальном языке. Каждая из них была похожа на волшебную песню. Я решил, что тоже научусь.

– Научился? – заинтересовалась я.

– А то!

Посмотрел на меня будто с сомнением. А потом взглядом попросил у меня ручку, дочертил отменяющие знаки на своих пальцах и незнакомым, хриплым голосом заговорил.

Птицы сказали, нам обещано стать собой. Птицы сказали, мы были когда-то горьким, как ложь, дождем, дикой музыкой понедельника, радужным диском из грома.

Мы не космос, и мы не умеем вспять. Птицы сказали, мы могли стать водой, но мы не стали.

Я спросил у птиц: и как, почему, зачем?

Птицы молчат.

– Это красиво, – медленно сказала я. – Совершенно непонятно. И почему-то грустно.

– Да. Почему-то.

Я легонько потрогала пинцетом крошку рутила, подхватила пузырек, вывела его в сторону. Смола начала схватываться, полностью она застынет примерно через сутки. Щелкнула настольной лампой, и сине-зеленый блеск сменился закатным, розово-красным.

– Кесс… может быть, мы попробуем?

– Попробуем что? – Я ответила рассеянно.

– Попробовать. – Он глядел на меня как-то неловко. – Быть вместе. Отношения.

– Ты ведь и сам говорил, – я старалась говорить как можно более беззаботно, – что в жопу такое.

– Говорил, – вынужденно признал Арден. – Был дурак. Передумал.

И обезоруживающе улыбнулся.

Он всерьез ждал от меня ответа. Я всерьез не знала, что ему говорить. И, наверное, поэтому ляпнула:

– Блин. Я забыла оставить место под подвес.

– Под какой подвес?

– На артефакте, чтобы шнурок вдеть или цепочку. Он пробный, конечно, но все равно, не оставлять же его так? И слова надо подобрать…

Арден вздохнул.

– Давай я помогу со словами. Что эта штука должна делать?

– Это рассеиватель, – с готовностью принялась объяснять я. – Идея в том, чтобы сделать точечное воздействие менее интенсивным, подойдет против проклятий и всякого такого. Я рассчитала по Гиньяри, чтобы углы… в общем, надо попробовать. Слова нужны, чтобы увеличить область действия. Думаю, можно через марахби…

– Или через перен, тебе же нужна конкретная область, а не все подряд.

Мы немного поспорили, и совместными усилиями составили подходящую конструкцию.

– Спасибо, – я смущенно улыбнулась. – Завтра попробую, как оно… хочешь, тебе его отдам?

Это планировалось почти как шутка, но Арден вдруг сказал серьезно:

– Хочу.

XL

Утром в среду крошистая метель сменилась пышными, как юбки лунных, крупными снежными хлопьями. Они медленно планировали сверху вниз по неровным траекториям и налипали на оконные стекла морской пеной.

– Пишут, что уже рассчитан маршрут для Долгой Ночи, – с набитым ртом сказал Арден, читающий газету из-за плеча мастера Дюме. – От Настоящего озера через серые овраги, над хребтом и вдоль побережья. И зенит в этом году делают в Огице, ты знала?

– Ну это было понятно. – Я пожала плечами, намазала ломоть хлеба маслом и, вздохнув, вложила его в раскрытую ладонь Ардена. – Должны были выбрать какой-то город на востоке, а их тут не слишком много, и Огиц – крупнейший.

– Да, только здесь же храм новый, без верхнего окна. И теперь им приходится резать крышу! Тут даже фото есть.

Мастер Дюме кашлянул, закатил глаза, но сдался: развернул свою газету на весь стол, поверх тарелок, чтобы всем было видно.

В «Утреннем Огице» новость о маршруте Долгой Ночи занимала весь первый разворот: большая карта, несколько фотографий «реконструкции городского храма», объявление к соискательницам в рамочке с вензелями и позапрошлогоднее пафосное интервью со Вторым Волчьим Советником, сопровожденное аккуратным портретом. Храм на фото был облеплен вперемешку лесами и снегом: работы шли полным ходом.

– Могли бы сделать в Ласточкином Гнезде, – проворчал Арден, – там нормальный храм, и ничего не надо было бы резать.

– Да ладно, там же все равно пустотелый купол, просто сделают в нем окошко. Тебе жалко, что ли? Гнездо совсем крошечное, там всех не разместить. А в Огице праздник, наверное, сделают.

– Ага, фестиваль, – уныло подтвердил Арден, выкапывая из-под газеты тарелку. – Это когда три дня подряд город гудит, как улей, днем и ночью, полицейских не хватает, всех гоняют по патрулированиям, а потом пачка заявлений – тут украли, там обидели, здесь потеряли…

Я засмеялась.

– Так ты не из-за храма бурчишь, а потому что работать не хочешь!

– Я бы на тебя посмотрел… у меня такая работа, что лучше бы ее вообще никогда не было!

– А не надо было ловить лису, – дразнилась я, – схватил бы себе какого-нибудь барсука, да и все.

– Я думал вообще, это волк… кто же откажется от волка?

– Я бы предпочла барсука!

Мастер Дюме рывком выдернул газеты из-под зазвеневшей тарелки. Сложил ее пополам, развернул, встряхнул и поставил вертикально, полностью скрывшись за листами.

– Не мешай человеку завтракать, – важно велела я Ардену. – Как не стыдно!..

И мы оба рассмеялись.

Мастер Дюме зашелестел газетными листами, я под шумок стащила у Ардена бутерброд, а он мстительно плюхнул мне в чашку сразу два лимонных кружочка. Это было хорошее, мирное, светлое утро – а потом задребезжал дверной звонок.

* * *

– Кесса Аранера? – чопорно спросил гость, хотя открывший дверь Арден, конечно, совершенно не был похож на человека, которого зовут Кессой.

Мастер Дюме встал в коридоре, сложив руки на навершии своего посоха. Я выглядывала у него из-за плеча.

– Кто спрашивает? – С чужими Арден разговаривал недружелюбно: жестким, незнакомым тоном.

– Городская почтовая служба. – Мужчина поправил заснеженный значок, приколотый к воротнику серо-зеленой шинели. – У меня посылка для Кессы Аранеры. Будете принимать?

– Давайте.

– Могу вручить Кессе Аранере либо по доверенности. У вас есть доверенность?

Арден обернулся ко мне, и я вышла к почтальону. От него несло холодом. Я достала из сумки документы, вписала номер свидетельства в бланк и расписалась в получении; все это время посыльный стоял, как унылый столб, и следил глазами за секундной стрелкой часов. Наконец он оторвал мне корешок бланка с печатью, вышел из квартиры и сразу же зашел обратно – с большой фанерной коробкой, обклеенной цветными почтовыми знаками.

– Хорошего дня, – деревянно сказал почтальон и сам закрыл дверь.

Коробка стояла на полу: кубический ящик примерно по колено высотой, зачем-то перевязанный бечевкой с двумя желтыми бирками. На верхней крышке был вручную написан адрес, рядом синий штамп о приемке за вчерашний день и наклейки – синяя «Осторожно! Хрупкое!» и красная «Не переворачивать». К одной из боковых стенок была примотана скотчем листовка с крупным заголовком «Безопасный груз»; ниже шел полурекламный текст о современных поверительных артефактах, которыми оборудован городской почтамт № 7.

Отправитель не был указан.

– Ты давала кому-то адрес?

Я помотала головой.

– Только девочкам, но зачем бы им это?

И подумала с невольным ужасом: может быть, это Ливи сочла, что мне срочно нужно эротическое белье?.. Хотя нет, оно поместилось бы в небольшой пакет, а из такого ящика можно при желании нарядить всех первокурсниц.

– Не тайная квартира, а проходной двор, – недовольно сказал Арден. – Пахнет эта штука… как-то странно.

Он потянулся было идти за инструментами, но мастер Дюме успел раньше, – достал с антресолей плоскогубцы и молоток, гвоздодера, видимо, не было. Посылка оказалась довольно легкой, и минут десять мы толкались вокруг нее так и эдак, пытаясь максимально аккуратно ее открыть.

Наконец Арден снял верхнюю крышку, а следом за ней и боковую – и отшатнулся.

Из темноты ящика на нас смотрели остекленевшие, покрывшиеся мутной пленкой глаза.

Это была голова, отрубленная голова животного. Она лежала на пластиковом пакете со льдом и октаэдрах охлаждающих артефактов. Дно и стенки ящика выстлали светлым полотенцем, – оно багрилось от темной крови и сгустков.

Мохнатая морда, покрытая недлинной прямой шерстью, белой с легкой рыжиной. От широко расставленных миндалевидных глаз к носу – темные полосы; длинные стоячие уши придавали зверю удивленный вид. Короткие тонкие рога загнуты назад, на левом завязан кокетливый розовый бантик.

– Голова козы, – мрачно сказал Арден. – Очень оригинально.

– Это не коза. Не просто коза. – Мои расширенные глаза щипало сухостью. – Это серна. Это… серна.

Я присела на пол рядом с коробкой, – будто колени подломились. Неловко погладила пальцами мертвый кожаный нос. Пасть оказалась грубо, неаккуратно зашита толстыми шерстяными нитками. Положили ли в нее монету, как человеку?

Надеюсь, нет.

Записки в ящике не было. Зато вокруг головы лежали мешочки-саше, наполненные лавандой, а полотенце было пропитано ядреным, химозным запахом кондиционера для белья.

Он мешался с запахом крови, становясь частью уродливой, тошнотворной какофонии; он вгрызался в нос хищным зверем, полз по горлу, и желудок отзывался тошнотой и горячей, горькой волной в пищеводе.

Я стиснула зубы и сглотнула.

Глаза застекленели, задымились. В морде – никакого выражения: чьи-то руки безжалостно измяли ее, когда сшивали пасть. Сруб ровный-ровный, мясницкий, и из-под шерсти выглядывает сероватое, бледное мясо с белой полосой подкожного жира.

Так… хладнокровно. Наверное, она даже… не успела ничего понять.

В прихожей ужасно душно. Запах густым тяжелым клубом опустился в легкие, и в них уже не помещался воздух. Артефакты в пакете еще горели словами, и холод от них проникал в мое тело, сгущал кровь, вонзался иглой в бешено колотящееся сердце.

Они же разные бывают, серны. И совсем светлые, и темно-серые, и кудрявые. Но он взял именно такую, с рыжиной, с длинными ресницами, с хитрыми мертвыми глазами. И заморозил ее, заморозил.

А Аре не стали зашивать рот. Ее хоронили, не открывая лица. Она лежала ледяная, скрученная, изуродованная судорогами…

Меня согнуло спазмом, и горлу стало совсем больно, зато тело смогло сделать короткий жадный вдох.

– Кесса, – мягко позвал Арден. – Кесса, посмотри на меня. Повернись ко мне.

Я попыталась, но не смогла. Я стала тяжелая и непослушная, а мертвые пустые глаза гипнотизировали и приковывали к себе.

Арден закрыл ящик, и я вдруг заметила, что верхняя крышка поцарапана рогами, как будто голова еще пыталась биться. Он взял меня за плечи – я увидела это, но не почувствовала.

– Это просто животное, – сказал он твердо. – Просто животное. Оно никогда не было человеком. Только бегало и мемекало. Слышишь меня?

Я хотела что-то сказать, но смогла только кивнуть. Я смотрела на него, на знакомое лицо с прямым носом, на рыжую косу, но не могла их видеть, как будто между глазами и мозгом порвалась какая-то связь.

Тело скручивала тошнота.

– Пойдем отсюда.

Он поднял меня на ноги; все вокруг кружилось, искажалось, а пол ходил, как несущаяся в горном потоке льдина. Ящик притягивал взгляд, как камень сходной с моей сингонии.

Я бросила на него последний отчаянный взгляд – и бросилась к туалету.

XLI

Меня рвало полупрожеванной овсяной кашей, потом – мутной желтоватой жидкостью, потом – жалкими каплями чего-то ядреного. От этого становилось легче, я кое-как фокусировалась на белом фаянсе, вдыхала, и запах рвоты скрючивал меня новыми и новыми спазмами.

Арден сунул мне под нос кружку с водой, и я выхлебала ее несколькими большими глотками, а потом так же легко со всей этой водой рассталась.

Меня било дрожью, по щекам текли слезы сами собой, ладони были мокрые от пота. Моя броня будто раскололась, слетела шелухой; а Арден сидел со мной, накрыв мне плечи шарфом, и говорил какую-то ерунду, что-то про смешные заявления и экватор в училище Сыска, на который принято съезжать по лестнице в ванне.

Сортирный кафель, запах блевотины и я, вся такая прекрасная. На его месте я не стала бы больше предлагать себе отношений.

Вялая мысль мелькнула в голове – и пропала.

– Я в порядке, – прохрипела я, когда желудок отчаялся и угомонился.

Потянулась наверх, чуть не упала снова, дернула за ручку слива. И, вяло улыбнувшись, потянула Ардена из туалета вон.

Почистила зубы. Напилась воды, сжевала кусочек лимона. На кухне пахло остывающим завтраком, и от этого меня мутило; мы устроились в комнате, на ковре. Я прислонилась спиной к кровати, а Арден сел напротив, забавно скрестив ноги и подтянув к себе одно из лисьих одеял.

Мастер Дюме в коридоре делал что-то с ящиком, но я заставила себя не смотреть.

– Это просто животное, – повторил Арден, пытливо заглядывая мне в лицо.

– Я знаю.

Я, конечно же, и правда знала.

После смерти двоедушник всегда возвращается в человеческую форму. В школе нам рассказывали про чудовищные эксперименты, которые проводили, когда еще не было Охоты: мышей заключали в крошечные металлические гробы, и в них же и убивали. И даже тогда они превращались в людей, а контейнеры находили то в брюшине, то во рту, то разрывающими мышцы ноги.

Из тех времен осталось довольно литературы – и простые описания, и таблицы с душераздирающими цифрами, и красочный атлас с рисунками удивительной точности. Сейчас обо всех этих экспериментах говорят, конечно, с содроганием, как о геноциде и врачебном преступлении, но их итогами пользуются. Даже в той книжке, в которой я читала про лиминал, что-то об этом было.

Конечно, это было просто животное. Просто какая-то коза, которую убили на… охоте. Обычной охоте, с маленькой буквы.

– Он просто псих, – тихо сказала я. – Нормальный человек не стал бы такое делать. Он… натурально больной.

– Псих, – согласился Арден.

А потом, помолчав, спросил:

– Вы с ней были близки?

Я вдруг как-то сразу поняла: это не потому, что ему действительно нужен ответ. Он спросил, чтобы я заговорила. Чтобы можно было ухватиться за что-то, чтобы слова зацепились за другие слова и сложились в цепочку, которая вытянет меня из пучины кататонии.

И я заставила себя сказать:

– На самом деле не очень. Она меня старше… теперь кажется, что не так уж сильно, но для детей – большая разница. Мы не были друзьями. Но она всегда была рядом, и я… я хотела быть на нее похожей. Наверное, однажды я вспомню про нее… плохое. Но еще не сейчас.

Он усмехнулся.

– Да уж. Иногда очень сложно… разглядеть.

– Меня пугает, что он все время все знает. Как? Откуда? Зачем?.. Ласки, головы, артефакты, взрыв в кафе, Полуночь знает сколько поддельных имен, та бедная девочка – все это так сложно. Как будто он какой-то преступный гений, и на него работает мафия. И они все кружат, как шакалы, и тени все сгущаются. Как же так? Он же не киношный злодей, ему же лет было сколько, четырнадцать?..

– Пятнадцать. Не слишком много, да. Я не знаю, Кесс. Может быть, есть какой-то простой и смешной ответ. А может быть, это просто маленький кусочек какой-то большой истории.

По лицу было видно, что в «смешной ответ» он не слишком верит.

– У него могла бы быть нормальная жизнь. С Арой… столько всего могло бы быть иначе. Зачем это все?

– Не знаю. Но все образуется. Все как-нибудь решится. Так всегда бывает.

Я моргнула, а потом спросила подозрительно:

– Это что, протокол работы со свидетелем, одеяло и всякие глупости?

– Чего? – Арден тряхнул головой и тихонько засмеялся. – Нет, это жизненная мудрость от мастера Дюме! «Ничего не бывает навсегда», и все обязательно как-нибудь разрешится, он так говорит на любое что угодно! Каша подгорела – это ничего, преступника упустили – ну, потом поймаем, пара сбежала – не страшно, когда-нибудь еще встретитесь. Это ужасно бесит, но в итоге он почти всегда оказывается прав.

– Смерть. Смерть – это навсегда.

Арден помолчал.

– Не уверен, что мастер Дюме с этим согласен.

Так легко, наверное, говорить, когда ты не видел ее вблизи. Арино мертвое лицо запомнилось мне куда лучше живого, и это самое страшное: что я забываю, как она говорила, как смеялась, как плела свои чары и играла на гитаре, как учила девчонок гадать на суженого по отражениям в воде, зато помню искаженное, уродливое, замороженное лицо, впечатанное в лед. И скрюченные ледяные пальцы. И распахнутый рот с фиолетово-синим, вспухшим, бугристым языком.

И трупный запах, пробивающийся изо льда, как тошнотворный запах козьей крови пробивался через сладковатый дух лаванды.

Я сглотнула и попросила жалобно:

– Давай не будем сейчас об этом? Пожалуйста.

И он легко согласился:

– Конечно. Расскажи тогда… что ты делала эти шесть лет?

Я не люблю о себе, не люблю и не умею; другое дело – об артефактах или камнях. Но в тот день мне почему-то не хотелось о них, как не хотелось о смерти и преступлениях, и я как-то вдруг заговорила.

* * *

Шесть лет – немалый срок; их не уместить в одну байку, как ни старайся. Пусть все они – цельный кусок одной дороги, но дорога, как ни крути, состоит из цветных отрезков карты, а те – из дневных перегонов, а те – из миллионов шагов.

Плохого было много, конечно. Но и хорошее – хорошее тоже было, и я выбирала его по крупицам, по крошечным блестящим бусинам среди унылой породы.

В первый год, только сделав документы и оторвавшись от лисиц, я несколько месяцев жила в Медвежьем углу, далеком темном поселке на десяток дворов. Зимой там наметает снега до самой крыши, и кажется, что он идет не переставая, с ноября по конец апреля, и спуститься туда со станции еще хоть как-то можно, а подняться – только весной. А снег идет вот такой, как сегодня, крупными хлопьями, и заметает, заметает, заметает.

Там строят очень смешные дома – будто и правда берлоги, круглые неровные землянки-норы в корнях вековых дубов. Живут там одни только пожилые медведи, которые если и просыпаются зимой, то только чтобы поесть. Я наговорила им какой-то ерунды про то, что меня то ли бьют дома, то ли не пускают учиться, – и они с безразличием крупных спокойных зверей позволили мне остаться. Не бродить же, действительно, по такой погоде! Я топила воду, готовила и бесконечно что-то шила, а сонные медведи рассказывали про национальные стройки своей молодости и учили жить по-своему, по стандартам тридцатилетней давности.

Потом я много ездила автостопом: хотела добраться к морю. И жила на побережье все бабье лето, тратила деньги и подолгу сидела на пирсе, бултыхая ногами в воде. Там на мелководье собираются сотни огромных медуз, и по ночам они светятся, и черная пена волн кажется облаками, бегущими по звездному небу.

Долго жила в Новом Гитебе. Индустриальный, весь окруженный металлургическими заводами, он дышит в небо тяжелым черным дымом, который оседает потом пеплом прямо в снег. В начале лета там неделями висит смог, а местные много курят, даже двоедушники, потому что дым приятнее этой дряни. В городе считается, что туда приезжают на заработки, а потом уезжают, – поэтому почти нет ни стариков, ни детей. Но мне нравилось в Гитебе, потому что там я впервые поняла, что сама что-то выбрала и могу теперь жить, как решу.

Ласка ненавидела Новый Гитеб. Она убегала оттуда дважды, и в конце концов я сдалась – и переехала в Огиц.

Может быть, когда-нибудь переезд станет для меня тоже двумя пожарами, тремя потопами. Но тогда я собрала свой целый один чемодан вещей, села на первый попавшийся поезд и уехала. Украденные деньги тогда истончились, но еще не кончились, а я влюбилась в эти тысячи лестниц, фонтаны по лунной моде, церемонные колдовские праздники и яркие фейерверки в день выпускного.

– Как ты и говорил, – я неловко улыбнулась, – веселая жизнь и приключения. А ты… смотрел кошмары?

Арден улыбнулся мне немного грустно, будто он слышал не только то, что сказано, но и то, о чем я промолчала.

– Ну, не только. Если все шесть лет только это и делать, можно, знаешь ли, свихнуться… Я тогда любил загадывать себе вещи: что выучу словарь на две тысячи слов, и тогда случится что-нибудь хорошее. Но меня хватило так только на пару месяцев. Потом я целый сезон подрабатывал в маленьком театре кем-то вроде капельдинера, там ставили «Некею» на изначальном языке. Очень смешно, когда люди делают вид, что ужасно культурные, но при этом ни шиша не понимают, глазами так луп-луп и зовут тебя ткнуть пальцем в либретто, чтобы знать, о чем поют. И знаешь, когда трижды в неделю по вечерам вокруг тебя два часа все умирают, а потом воссоединяются на небесах, начинаешь по-другому ко всему относиться.

– И кататься в ванной по лестнице? – хихикнула я.

– Да. И это тоже. И всякое там другое. В театре меня научили, что есть такое слово – «расколоть», это когда актер играет что-то такое пафосное, а ему из-за кулис корчат рожи и показывают голую жопу, чтобы он не смог играть и засмеялся. Такой актерский спорт, можно сказать. И если ты думаешь, что в училище мы потом не делали так с теми, кто стоял в почетном карауле… – и тут же, без перехода, сказал: – Кесса… Прости меня!

– Простить? За что?..

И Арден, вдохнув глубоко, как перед прыжком в воду, сказал:

– За все!.. Я был такой дурак, Кесс. Я такой дурак. Ты послушай меня, ладно? Мне тяжело об этом, но… но, наверное, надо.

XLII

– Я такой дурак был, Кесс. Да что тут сказать, ты и так знаешь. Не то чтобы поумнел, конечно. Знаешь, что придумал? Приеду, встречу тебя – и извинюсь. На колени встану. Хочешь, и правда встану? Девочкам это вроде нравится, а мне, ну… не сложно. Что от этого какая-то там честь куда-то там падает – это такая херня, Кесс, мне не жалко. Так вот, я думал, приеду, встану и буду извиняться. Я даже речь сочинил, на четыре листа. Там сначала куча высокопарных слов, а потом стендап. Неплохой, кстати говоря. Показать?

Я чуть заметно улыбнулась, одними губами. Шутки шутит… а голос у него больной. И слушать его больно.

– Все это… просто ужасно тупо. Речь, может быть, и зря, не надо было ее писать, и учить наизусть было не надо, это выглядело бы, будто я полный идиот. Но сказать было надо. Хотя бы что-нибудь глупое. Надо было просто поговорить сразу, по-человечески. Сказать: вон он я, вот такой. Я не хотел всего этого. Я сглупил, ты сглупила. Я не монстр из-под кровати, я хочу попробовать, давай попробуем. Ты бы послала меня в жопу, конечно. Но, может быть… со временем… И это было бы честно. Должно же быть честно. Надо было. Но я зассал, Кесс. Понимаешь?

– Не очень, – тихо отозвалась я.

Он откинулся назад, взъерошил волосы обеими руками, запутался в остатках собственной косы.

– Я пытался себя заставить. – Усмешка вышла какая-то горькая. – Раз десять собирался с духом, каждый день говорил: вот сегодня обязательно. И только пытался проговорить это чертово «извини», как сегодня превращалось в завтра. Ты не подумай. Это не потому, что я думаю, будто мне не за что извиняться. Мне… мне есть за что. Вранье, глупые игры, чушь, которую я успел сказать. Наша первая встреча. Но это оказалось трудно. Потому что извиниться… это ведь значит, что… это ведь значит, что это действительно моя вина. Я много лет… все это время… я ведь знал, что это из-за меня. Что это я натворил дел, что это из-за меня ты… ты могла умереть там, в этой реке. Мне кажется, я сам умер в ней тысячу раз. В тот день и потом раз за разом, каждую ночь… Что, не нравятся тебе соплежуи? Извини. Ты послушай меня еще немножко, а потом я заткнусь и сделаю вид, что нормальный мужик. Могу за хвостом своим побегать, повеселю тебя.

Я покачала головой. Ему нравилось, наверное, прятаться за клоунской маской, такую наденешь – и все не всерьез, все ненастоящее. Но сейчас мне не хотелось, чтобы меня веселили. Внутри было очень пусто.

– Так вот, о чем я… а, об этом. О вине. Не том, которое полусладкое. К сожалению. Так вот, я договорился с собой, конечно. Не сразу, но договорился. Что ты, конечно, дура, но и я, мягко скажем, не Амрис Нгье. Что произошло… трагическое недопонимание. Что мы оба хороши, но я, так уж и быть, буду джентльменом, буду сильнее и выше этого, возьму всю вину на себя, чтобы было проще. Извиняться буду, сколько пожелаешь. Ты даже не заметишь, что я не совсем всерьез. И все станет хорошо. А потом я увидел тебя, и все это вдруг стало… невыносимо.

* * *

Он так и сидел передо мной на ковре, сгорбившись, и слова выливались из него мутной пенистой водой, – половину и не расслышать даже. Он будто сам провалился под лед.

Я неловко тронула его руки, и Арден ткнулся лбом в мое плечо и пробормотал бессильно:

– Это все так глупо было… так глупо. Детей же учат: чуешь пару – обращайся человеком. Сразу, в тот же момент, и разбирайся по-людски. Чтобы не получилось плохого. Когда это говорят впервые? Классе в первом? В яслях?

– В школе, – эхом отозвалась я. – Когда читают Большую Сотню, где картинки…

– В школе, вот. Это Полуночь придумала, что мышам можно быть с кошками и все такое. Спроси меня – так она извращенка, каких поискать. Она-то придумала, но звери есть звери, и… Помнишь эти страшилки про первые встречи, которые сразу превращались в двойные похороны? Мы ведь цивилизованные вроде уже. Так, говорят, уже не бывает. Все врут. Я ездил как-то с матерью в портовый городочек, где косатка утопила волчонка. Она билась в волнорез, здоровенное чудище, метров семь длиной, плавники – как гладильные доски. Изрезала себе башку, вода была вся красная. Волки выли вдвоем почти полчаса, прежде чем она угомонилась. Обратилась – а там девочка, метр в прыжке, такой воробушек. Она двинулась, конечно. Мы уехали через неделю, а она все пыталась себя то порезать, то хотя бы об стену…

Я никогда не видела косаток. Но представила эту девочку так ясно, что вздрогнула, и Арден, сглотнув, погладил меня утешающе по плечу.

– Ладно ты… первый оборот после Охоты, где там мозгов, понятное дело. Но я, я! Я-то должен был… я должен был… должен был быть умнее. Взрослее. Думать башкой, а не… А я был так рад. И это превратилось в такой кошмар. Я почти убил тебя. Это все сделал я.

– Это не ты, это ведь я…

Но он не слышал, только болтал головой, как пьяный:

– …Пара! Вот тебе пара, будь с ней приторно счастлив, как в зефирном королевстве, на мармеладном острове среди карамельных рек! И все почему-то пытаются делать вид, что это и правда так работает. Посмотреть вокруг – так общая дорога делает двоедушников такими благостными, что хоть сейчас их всех проверяй на наркоту. Р-р-раз – и вы счастливы вместе, и будете счастливы вместе всегда. Ты видела сама такое? Чтобы живьем? Ты видела?

– Много такого…

Я всегда знала: такого много. Счастливых, хороших историй. Все из них – не про меня, не про нас.

– А я не видел. Моя мама любила другого. Долго. Он все ради нее бросил, принес ей больших кровных клятв, а она избегала всяких сборищ и пыталась никогда не встретить пару. Но все равно встретила. И осталась с парой, и они делают вид, что у них прекрасная семья, что вот это и есть настоящая, истинная любовь, а все другое – фальшивое. Такого много вокруг. И всякого другого тоже.

Он сплел наши пальцы на полу. Это так странно было: его рука и моя, его длинные красивые пальцы с зачарованными знаками – и рядом мои срезанные до мяса ногти и следы давних ожогов от паяльника. Это не было красиво. Но почему-то было хорошо, как будто Полуночь все-таки соединила нас не зря.

– Я мечтал тебя встретить, – хрипло выдавил Арден. – Думал, что все эти несчастные люди – что это исключения, что им не повезло. Но это же не про меня, нет. Это не может быть про меня. У нас будет иначе. У нас будет правильно. И вот она ты, здесь. Хвала Полуночи – живая. Не кажешься мне. Умная, смешная, нежная. Мне все чудится, что ты все-таки пахнешь…

Я вцепилась свободной рукой в артефакт, будто он снова пытался снять его с меня силой. Но Арден смотрел то ли на меня, то ли в космос, и бездумно крутил в пальцах шнурок из косы.

– Я бы так хотел… все исправить. Сделать что-то такое, большое, героическое, чтобы мы смогли быть счастливыми. Или чтобы… чтобы хотя бы ты могла быть счастливой. А я… я, наверное, не заслужил. Я, наверное, должен и дальше… все это… наверное, это цена. Не надо меня жалеть. Не делай такое лицо. Я это говорю, но, честно говоря… я не знаю даже, насколько всерьез. Мне просто так хочется, чтобы было легко. Представь, такой вроде бы базар, продавец с тупыми усиками, весы синие с гирьками. Приходишь и говоришь: хочу, чтобы она меня любила. А он жует свои усы, сверяется с прейскурантом и говорит: с вас букет цветов, четыре листа извинений и шесть лет кошмаров. Вы ударяете по рукам, и все, и сразу все понятно. Здорово?

Я попыталась улыбнуться ему, но не смогла.

– И тогда бы вот сейчас – щелк! – и все сразу стало как нужно. Но так же не будет, да? Так никогда теперь не будет. Потому что я все испортил, и это нельзя отменить. Нельзя забыть или сделать вид, что не было. Тебя поломало, меня искорежило. И я могу только спросить… ты сможешь простить меня? Когда-нибудь. Хотя бы когда-нибудь?

* * *

Он не плакал. Только кривил губы, как будто пытался улыбнуться, но не мог. Если бы он плакал, было бы совсем ужасно.

Я облизнула пересохшие губы. Надо было что-то сказать, но у меня так сжалось горло, что шее больно, и всему внутри – тоже больно.

У него лихорадочно горели глаза. Я посмотрела в них – и сказала совсем не то, что хотела:

– А ты?..

* * *

– Это ведь очень просто – сказать, будто вот он ты, один, тот самый, что испоганил мне всю жизнь. Я знаю, о чем говорю; это моя любимая сказка. Мне было очень больно. Мне было ужасно, ужасно, ужасно страшно. Это ты напугал меня, да. Тебе не стоило всего этого делать. Я ненавижу… наверное, тебя. Но гораздо больше я ненавижу себя во всем этом.

Он открыл рот, будто хотел возражать, но я прижала палец к его губам: помолчи. Помолчи вот сейчас. Тебе было нужно вылить из себя плохие слова. И мне, может быть… мне тоже нужно.

– В тот день, обратившись… я впервые почувствовала себя свободной. Я подумала, что я могу быть сильной. Что я никому – ничего – не должна, что я сама по себе, что я что-то могу, что меня хотя бы в чем-то достаточно. Я хотела доказать тебе – себе, – что я не пустышка, что я хороша, что ты не пожалеешь, что твоя пара – это всего лишь я. Но эти зубы… эта пена… этот снег… И это была всего лишь я. А я маленькая, я слабая, и я никогда ничего не смогу. Я ведь не… я ведь не Ара.

А Ара была лучше всех. Она плела охранные кружева, и учитель даже говорил, что ей стоит попробовать поступить в институт. Она играла на гитаре, и у нас во дворе собиралась большая, шумная компания. Все девочки приходили к нам, чтобы Ара гадала для них по воде на будущую пару. Ару любили все, весь Амрау; Ару нельзя было не любить; Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи.

Я любовалась ей каждый день. Я мечтала, что вырасту и буду, как она. Что и у меня будут получаться удивительные тонкие чары, что и я научусь смеяться хрустальным смехом, что и мои волосы будут лежать такой же сияющей короной. Тогда мы с ней станем лучшими подругами, она станет делиться со мной секретами, а я буду верно их хранить.

– Ара была лучше во всем. А потом она умерла. И знаешь, почему она умерла? Знаешь? Потому что для кого-то она оказалась недостаточно хорошей. Ара! Моя прекрасная Ара, которая была лучше всех, которая была такой, какой мне не быть никогда, – ее оказалось недостаточно. Что уж говорить обо мне?

Я ведь совсем не думала тогда об Ардене. Я и не думала, что он станет расстраиваться, если меня у него не будет. Зачем ему я, если в мире столько других людей? Не повезло, конечно, что мы пара, но лучше уж быть одному, чем с такой странной мной. Он обрадуется и поймет, что все вышло хорошо.

– И теперь… мне очень хочется, чтобы ты был не мудак, веришь? Чтобы все это было правдой, чтобы у нас могло что-то получиться, чтобы мы вот поговорили сейчас – и все стало хорошо. Но я не могу позволить себе ошибиться. У меня нет никого, кроме меня. Мне так… страшно. Мне все время страшно, Арден, все время. Или ты думаешь, мне не страшно было, когда колдун в меня иглой тыкал, или садиться в грузовик к незнакомцу, или… даже на берегу, где медузы, страшно тоже. Мне кажется, я разучилась чувствовать хоть что-то, кроме этого страха. Я вся сделана из него, он когда-то налип сверху, пророс, пустил корни, и теперь уже не отличить, где его ствол, а где – мой позвоночник. Мои ресницы – это его цветы; я двигаюсь, иду куда-то, что-то делаю – это я, или это ветром шевелит его листья? И торчит ли из него… хотя бы что-нибудь мое?

* * *

– Мне так жаль, – тихо сказал Арден, когда я замолчала. – Мне так жаль. Что ты считаешь себя ненужной. Что тебе больно.

– Мне очень жаль, – эхом отозвалась я. – Мне очень жаль, что все получилось так. Что ты считаешь себя убийцей. Что тебе плохо.

Я обняла его первая. В этом не было ничего сексуального. Мы просто сидели в обнимку, дышали друг другом и молчали.

XLIII

– Совершенно исключено.

– Это обычная рабочая поездка. Там есть вопросы по экспертизе, и я…

– Совершенно исключено.

– Это моя работа!

– Ты меня услышал.

– Мне давно не пять лет!..

– Милый. Ты, может, не заметил. У меня всего один ребенок. Но даже если бы их было десять, это не повод складывать их под поезд штабелями!

– Под какой еще поезд?!

Они спорили, а я пыталась слиться с обоями – богатыми, набивными, с цветочными узорами и металлизированной нитью, по которой плясал бликами желтый свет от изящных медных бра.

«Они» – это Арден и его «дорогая матушка», высокая, сухая волчица с желтыми глазами. Она была одета в вызывающе яркий оранжевый костюм, который на ней казался глухим; на лацкане приколот крупный золотой знак «VI» с инкрустацией каменьями; даже незакрашенная седина на ней выглядела не неряшливо, а строго.

На переезде в своей неподражаемой манере настоял мастер Дюме: короткая записка, а потом тыканье пальцем то в «нет», то в «необходимо». Действительно, вряд ли место, куда вот так между делом присылают отрубленные головы, можно считать в полной мере секретным или безопасным.

Другой квартиры у Ардена на примете не было. Он предлагал что-нибудь поискать, и на этом этапе мастеру Дюме пригодился лист с буквами «нет»; я почти не спорила, а вот Арден сопротивлялся довольно долго, и только теперь я в полной мере понимала почему.

Когда мы с мастером Дюме были здесь в прошлый раз, я видела резиденцию из-за забора и в темноте. Громоздкое, обнесенное высокой оградой сооружение, с курящими ласками на балконе без перил, с совершенно черным лесом вокруг. Мрачновато и давит, но ничего такого уж прям.

При свете дня оказалось: такое уж прям, и еще какое.

Во-первых, резиденция оказалась намного больше, чем виделось с дороги. В глубину темного заснеженного сада уходили длинные, скучные двухэтажные крылья, с плотно зашторенными черной тканью окнами – так, что на сугробах не было видно ни единого квадрата света. Из центрального холла туда вели двери: обычная деревянная, все время приоткрытая, и металлическая, бронированная и вся обвешанная артефактами.

Во-вторых, мало бронированных дверей – здесь в целом обитали параноики. Сразу за калиткой нас обыскали. В холодной проходной стояла хлипкая серая ширма, за которой надлежало раздеться догола и позволить невозмутимой девице без опознавательных знаков себя ощупать, обнюхать и просветить розовой лампой. Все вещи прогоняли через черный артефактный ящик по одной. Управлял ящиками мелкий, вертлявый двоедушник в огромных черно-зеленых очках.

Мой артефакт хотели конфисковать как подозрительный. Для досмотра я его сняла, но потом попыталась сразу же надеть обратно, и в тот же момент оказалась на прицеле у полудюжины служащих, один из которых был престарелым колдуном. Понадобилось вмешательство мастера Дюме и переписка с каким-то ответственным лицом, чтобы старший патрульный, непрерывно морщась, выписал специальное разрешение на синем бланке и повесил его, как бирку, прямо на шнурок артефакта, велев не снимать.

В-третьих, здесь в целом было как-то неожиданно много людей. Двор был совершенно пуст: несколько укатанных дорожек, целина снега и глухой звук мотора откуда-то сбоку; зато в холле мешалась добрая сотня суетливых запахов. Я чуяла это даже в артефакте, и они нервно свербели в носу.

Холл занимал два этажа, на втором было сделано нечто вроде общего пространства с колоннами, и там сидели за машинками шесть человек в форме. Бесшумно сновали туда-сюда лифты: пока мы ждали невесть чего, мимо прошли громко смеющаяся девушка в дурацком, излишне коротком платьице и порнографических сетчатых чулках, потом суровый, почти седой мужчина в кителе и фуражке со знаком «VI», потом колдунья, везущая за собой высокую многоэтажную штуку с множеством пробирок, а потом и вовсе – разодетая в меха златовласая лунная в сопровождении свиты.

– Что это все такое? – шепотом спросила я, провожая взглядом меховой шлейф. Он тянулся, и тянулся, и тянулся: одному из служащих пришлось придержать двери лифта и так ждать.

– Резиденция, – кисло ответил Арден. – Мама «будет рада» нас видеть и попросила выделить комнаты на четвертом этаже.

Цифры 3 в лифтовой кабине не было: Арден как-то помялся и неубедительно назвал этаж «техническим». Зато было целых шесть подвальных этажей, а выше четвертого – «М», то есть мансарда, «Б», то есть башня, и «Л», то есть летная площадка.

Четвертый этаж представлял собой длинный коридор с ровным рядом дверей по обе стороны. Они нумеровались, как в гостинице, от 401 до 422. Здесь мастер Дюме махнул нам рукой и ушел куда-то к лестницам, а сопровождающая открыла дверь 403, выдала нам с Арденом по ключу и мгновенно исчезла.

Я даже не успела толком осмотреться, когда в комнату без стука вошла она.

– Ты не можешь мне запретить, – горячечно сказал Арден. – Я привлечен к делу по приказу Сыска, и…

– Могу, – спокойно сказала женщина. – Я запросила перевод дела в Службу, документы прошли сегодня утром. Желаешь взглянуть?

Арден явственно заскрипел зубами.

– И что же, ты считаешь нужным меня отстранить?

– Никакой полевой работы, – она загнула один из пальцев, – никаких поездок, никаких выходов за периметр без сопровождения, никакой самодеятельности, никаких дурацких шуточек. Можешь доставать приличных специалистов глупыми расспросами или посчитать, что ты в санатории. Второе предпочтительнее. Это для твоего же блага!

– Мама!..

– Подыши, – посоветовала она и повернулась ко мне.

Судя по всему, слиться с обоями у меня не вышло, надо было драпать через дверь. Я так и стояла, не разувшись, на кафельном пятачке у входа в комнату, держа сумку перед собой. В довольно большой, на два окна, хорошо обставленной комнате с широченной двуспальной кроватью было – вопреки стараниям неизвестного дизайнера – чудовищно неуютно.

Мне почему-то казалось, что она на меня кинется. Ласка внутри шипела и перебирала лапками, будто пыталась придумать, как удачнее отбиваться. Но женщина подошла и протянула раскрытую ладонь:

– Меня зовут Летлима. – Она улыбнулась, и я неуверенно пожала ей руку. – Не думаю, что этот достойный сын посчитал нужным обо мне рассказывать.

Летлима. Редкое имя, и я определенно где-то его слышала.

– Летлима Маро Киремала, – с той же неподвижной улыбкой подсказала она.

Я сглотнула и глупо уставилась на золотой знак «VI» на ее пиджаке.

Я знала, конечно, что Арден из волчьей семьи. Я знала, чья это резиденция. И все равно мой мозг отказывался соотносить «маму» и Волчью Советницу Летлиму Киремалу, связанную с шестым волком Маро, известным как Покоритель Болота.

На фотографиях она казалась еще холоднее и еще старше.

– Очень приятно, – кое-как выговорила я.

Она несколько мгновений рассматривала мое лицо, а потом усмехнулась:

– Врать не умеешь. Ну ничего, это наживное. Матильда сумеет тебя натаскать.

– Я не…

Но она уже отвернулась, а я не смогла достойно сформулировать, что именно я не.

– Милый, найди сегодня время позвонить отцу, пока он не придумал новых глупостей. И получи карточки для столовой у Важицы. Договорились?

Арден, видимо, воспользовался советом «подышать», потому что ответил спокойно:

– Разберусь. Мама, нам лучше бы отдельные комнаты.

– Зачем? – безразлично спросила она и сама себе ответила: – Впрочем, ладно. Реши с Важицей.

В кармане волчицы заговорила помехами рация. Я не смогла разобрать ни слова, но Летлима нахмурилась, и между бровями проявилась глубокая кривая морщина.

Она привычным движением, не глядя, переключила каналы рации и рявкнула:

– Блок на шесть-двенадцать.

– Принято, – неразборчиво пробормотала рация.

И Летлима сразу же сщелкнула каналы обратно, опустила рацию в карман и снова надела нейтральное лицо.

– Постараюсь пригласить вас на ужин, – доброжелательно сказала она. – Не могу обещать.

Я машинально кивнула, а Арден вставил:

– Мне нужен будет допуск, как обычно.

– Разумеется, – она пожала плечами.

Уже из коридора она улыбнулась одними губами:

– Чувствуйте себя как дома.

И захлопнула дверь.

XLIV

Ардену и не требовались, кажется, приглашения: он был в резиденции, словно в родном лесу, и побежал решать что-то с допусками, рацией, жильем и еще какой-то ерундой.

Он побежал, а я осталась в неуютной комнате. Сидеть здесь на кровати, в свете хрустальной люстры и ярких бра на стене, было все равно что лежать на операционном столе – колко и неприятно; зато хорошо стоять у окна, скрывшись за тремя слоями полупрозрачных штор, и смотреть из полумрака в ночную темноту.

Тихо, только едва слышно гудели электричеством лампы. А за окном падал снег, белый-белый, крупными пушистыми хлопьями; казалось, поймай его в ладонь, и он обернется пушистым зверьком. Снег сыпал и сыпал, искристый и волшебный, ложился на землю беззвучно, клубился у поверхности мерцающей пеленой и заметал все следы, безжалостно и безвозвратно, будто стирая собой все, что было.

Иногда мне хотелось забыться. Взять свою память, будто ленту, взвесить в руке тяжелые ножницы; чик, чик; выкинуть лишнее с глаз долой и вон из сердца; кончики склеить и сделать вид, будто так и было всегда. Жить дальше, словно я никогда не знала Ары, никогда не бежала, задыхаясь, через лес, не кидалась в реку, не плавила олово на костре. Начать с начала, начать с нуля и ни о чем не жалеть больше.

Колдуны твердят: все мы родом из прошлого, – и носятся со своим тысячелетним наследием. Но я не колдунья, к большому своему счастью, а двоедушники умеют шагать вперед, не оглядываясь. Свою дорогу и сломать можно, и повернуть туда, куда она никогда не вела, и проложить ее по своему разумению.

Отказаться вот только – нельзя.

Однажды Полуночи – или, если угодно, Тьме – пришло в голову записать, что станет, если пройти от илистого речного берега к опушке леса, через березняк до самых маковых полей, вдоль канавы к деревеньке и дальше вверх, вверх по известняку, чтобы посмотреть с лысой горной вершины на извилистые меандры реки. Бесчисленное множество крошечных шагов, каждый из которых не несет в себе собственного смысла! Сколько развилок, разрешенных именно так, как загадано, – и сколько пустых, пронзительных дней в ожидании следующего поворота.

До каждой крупицы дорожной пыли, до каждой ковылинки, до каждой минуты сомнения и до каждой капли нежданного дождя – это и есть дорога. Ты прошел ее своими ногами, а она отпечаталась в тебе, отразилась, повторилась.

Она и есть ты.

Мы – узелки на канве мироздания. Мы – точки на струне судьбы. Мы – не та остановка, до которой успели дойти, но вся приведшая к ней дорога; мы математически определены этим путем. Вот, что мы такое.

* * *

В самом начале времен была одна только Тьма, и больше ничего не было. У Тьмы были глаза-бездны, которыми она глядела в пустынное, черное ничто.

«Зачем мне глаза, – подумала Тьма, – если в них некому смотреть?»

От горького, горького одиночества Тьма стала плакать, и плакала тысячу лет и еще тысячу лет и выплакала тысячу тысяч раз по тысяче тысяч слез. Ее слезы стеклись в круглое-круглое серебряное озеро и стали Луной.

От Луны родился свет, а искры света стали ее детьми.

Потом еще много чего было: и дети Луны отрекались от нее ради Бездны, а Бездна жевала их и выплевывала; и те, кто пустил черную воду в свои сердца, основали колдовские роды; и на землю лилась голубая кровь, пока не стала морской водой; и шестнадцать лучших колдуний вмуровали в мертвые горы, и каждая из них стала источником и матерью для реки, а их земли откололись друг от друга и научились быть островами.

Была Ночь, но никто не называл ее Ночью, потому что дня тогда не было. Мы стали говорить о Ночи лишь тогда, когда наш мир столкнулся с каким-то другим, и вместе со слепящим солнцем, белым цветом и смертью в него пришли звери.

Тогда на новой земле появился Лес, и его травы расползлись повсюду вокруг. Тогда среди деревьев родились двоедушники, сразу же подрались друг с другом и понастроили заборов. Тогда мы стали скрывать изначальный язык друг от друга и в конце концов едва его не забыли.

Это тоже кусочки наших дорог; в этом тоже есть мы.

То было дикое время, кровавое, жуткое. Что было раньше, мы помним по путаным храмовым текстам, непонятным хоралам и скрижалям, полным неясных знаков. А время старых Кланов мы знаем по поминальным песням, по страшным сказкам, по полузабытым суевериям и по острым теням, спрятавшимся за привычным сегодня.

Тогда мы были зверями больше, чем людьми. Тогда у волков рождались волки, у белок – белки, а у рыб – рыбы; тогда твоя судьба была определена с первого крика, а дорога сияла ярко-ярко, будто освещенная фонарями.

Лес велик, но все же не бесконечен. А зверей родилось бессчетное множество, и все они сидели друг у друга на головах и отчаянно друг другу мешали. Они расселились от берега до берега и от берега до гор, они научились пахать землю и ловить рыбу, они построили подземные сады и грядки на верхушках деревьев, они научились пить солнечный свет, будто сок, и все равно порою все, что они могли бы есть, так это друг друга.

Немудрено, что дороги у многих были от рождения удивительно коротки.

Лесом правили тогда хищные кланы. За право считаться сильнейшими медведи дрались с волками и росомахами, а олени бежали, бежали от этой бойни, – но куда им было бежать?

Кланы были тогда большие и малые, страшные и очень страшные. Скажем, филины были такая редкость, что даже многие волки никогда таких не видели, а их община собиралась оплакивать всякое живое яйцо: каждое рождение означало тогда чью-то смерть, и если скоро родится новый филин, значит, старый филин скоро умрет, чтобы снова стать юным птенцом.

В те времена было зряшное дело – родиться травоядным. У тебя было тогда немного шансов успеть вырасти хоть во что-то. Поэтому, когда пришел Крысиный Король и сказал, будто бы придумал для крыс и не только другое будущее, многие решили, будто он посланец милостивых небес.

Вот только Крысиный Король был не только король, но и крыса. Он был хитер и коварен, и совсем скоро пол-Леса стали его хвостами и кончили много, много хуже, чем если бы его милости не было.

Это он, Крысиный Король, придумал, будто холоднокровные должны жить в Гажьем Углу и не покидать его под страхом смерти. Это он, Крысиный Король, сделал так, что мелкие птицы сами относили своих птенцов лисам, а медведям стало можно есть кого им захочется, безо всякого разбору. Это он, Крысиный Король, лестью и подкупом запряг горностаев в свою карету и гонял так, пока они не издохли.

Многие пытались бороться с Крысиным Королем, но всякий раз, когда его убивали, он в тот же миг рождался снова, и вырастал, и становился еще злее и еще хвостатее.

Однажды Крысиный Король решил, будто он правит Лесом, а Лес – это еще не мир, хотя и очень жаль. Тогда он собрал гадов и велел им строить корабли, чтобы плыть на них через кровавое море к островам, по которым текут реки-колдуньи.

Было ясно, что от этой его придумки ничего хорошего не будет, как никогда ничего хорошего не получается из войны. Но что делать с этим, если каждый второй теперь – покорный хвост своего короля? Волки пытались им выть, и находились те, кто покорялся вою, но были и те, кто будто бы вовсе его не слышал. И все было будто бы потеряно, пока не пришел Большой Волк.

Он был сильнейший из всех волков, и от его рыка дрожали вековые дубы, стоящие в самой основе Леса. Он отрубал Крысиному Королю хвост за хвостом, он вернул в Кланы порядок, он написал первый Кодекс, он разрушил верфи, примирился с колдовскими родами и привез из-за гор Полуночь.

Полуночь была то ли жрица Тьмы, то ли лунная, то ли вообще невесть кто, по-разному говорят. Но Полуночь увидела, как плохо живет Лес, и разрешила зверям небытие. Теперь, умерев и освободившись, можно было плясать ночными огнями в ее свите; и двоедушником теперь нельзя было родиться, только войти в Охоту и поймать за хвост свою судьбу.

* * *

Все это давние сказки; но как кусочек дороги, пройденный много лет назад, отражается в тебе сегодня, так же и уши тех сказок торчат из цивилизованного, ясного настоящего.

После начала Охот мы научились различать магию и учение и назвали первую запретной. Мы построили новые, сильные Кланы, без права крови и диких, животных правил старого Леса.

Мы все это сделали, но по сей день верим, будто встреча с парой означает любовь и мгновенное счастье. И власть волков осталась тоже: это их Лес, их земля, и мало кто может противостоять их вою. Не всякий Клан умел понимать, как перерождаются звери, а волки умели; у каждого из семисот пятидесяти одного волков было свое имя и свое место.

Большой Волк, конечно, главнейший из них; все прочие волки – его советники. В столице стоит белокаменный дворец Совета, и в нем – трон и семьсот пятьдесят кресел, каждое со своим номером.

Когда подросток ловит волка, совы умеют определить, что это за волк. И если ты волк номер шестьсот сорок, ты будешь заниматься своими волчьими делами и войдешь в Совет, но особых надежд на тебя не будет, – если, конечно, ты сам собой не так хорош, чтобы стать видным лицом.

Тот, кто поймает Большого Волка, станет править Кланами. Такого уже давным-давно не случалось; с тех пор, как пришла Полуночь, многие кресла пустуют. На моей памяти не было ни Первого Советника, ни Третьего, ни Четвертого; Второй Советник умер год с чем-то назад, и тогда все Кланы неделю держали траур. А это значит, что волк Маро Покоритель Болота, который во времена Войны Кланов утопил Гажий Угол в крови, – второй по старшинству среди всех живущих ныне; и двоедушница Летлима не просто какая-то там волчица, а одна из самых-самых.

Была ли она такой – холодной и суровой – сама по себе? Или это дорога выпестовала ее, слепила? Была ли она с самого начала той, кому подойдет такая судьба, или это угодная Полуночи случайность?

И хотела ли она этого или, как многие другие, не сумела выбрать?

Сомневаюсь, что она сама знает.

XLV

На ужин нас не пригласили: Летлима передала через Важицу короткое сообщение, что не получается.

Важица, пожилая мышь, полная и мягкая на вид, охала, ахала и бесконечно переживала. Тот факт, что «милый мальчик» наконец нашел свою беглую пару, вызвал у нее настоящую бурю вопросов и переживаний; прибавить к этому то, что Арден выпросил-таки вторую комнату, и мальчик стал не только «милый», но и «бедный». Я была при этом «очаровательная девочка», но говорилось это как-то неодобрительно, с укоризной.

Мол, если такая очаровательная, могла бы и дать, что уж ты прямо!..

Арден поглядывал на меня с беспокойством: видимо, ожидал, что я начну ругаться и отчаянно пропагандировать окружающим свободу выбора. Но в своем квохтанье Важица была почему-то очень похожа на Ливи, и это было смешно и по-своему мило.

– Мне кажется, я не понравилась твоей маме, – шепотом сказала я за ужином, когда мы разведывали столовую в подвале. Там было людно, но очень тихо, только звякали вилки.

– Не волнуйся. – Арден махнул рукой. – Ей никто не нравится.

– Не то чтобы я волновалась.

Я насупилась, Арден прищурился, но ничего не сказал.

Лимит по разговорам был, похоже, совершенно исчерпан. Мы уже наговорили друг другу порядочно вещей, многие из которых, возможно, вообще не стоило произносить вслух; в этом было что-то странно-теплое и вместе с тем горячечно-неловкое.

Мы говорим ведь, бывает, совсем не то, что думаем. А думаем… пусть тот, кто об одном и том же всегда думает одно и то же, первым кинет в меня камень. В разное время я могла бы говорить совершенно разные вещи, и все они были бы совершенной правдой.

Я не хочу, конечно, быть с ним. Это совершенно мне не нужно. Я не хочу ни этой судьбы, ни этой парности; я выбрала для себя другую дорогу, и не выбрала даже, нет – я проложила ее сама, через грязь, через бурелом, через много страшных, холодных ночей, через отчаяние, через страх, через боль. Эта дорога и эта история – все это теперь я; они впечатались в меня, вросли, они стали мной, и все это никак нельзя теперь отменить.

Если я поведусь сейчас на эти улыбки, на глупые шутки, на все то, что делают мальчики, когда стараются заинтересовать девочку… Полуночь с тем, кто он такой на самом деле под этим всем – и понравится ли мне это открытие; не это важно. Если я сверну туда снова, это будет предательством всего того, что я уже сделала. Это будет признание: да, я действительно глупая, глупая девчонка, которая сама не знает, чего хочет, которая всех запутала и всполошила, а потом решила отыграть все обратно.

Да и как это отыграть? Даже если, допустим, захочется. Я не смогу забыть все это – и он не сможет. Это ясно как день; это уже в нас. Мы такие, какие есть, потому что все это было. Закрыть глаза – значит попробовать перестать быть собой, значит попробовать казаться кем-то другим. Это глупо, и смысла никакого в том нет.

И вместе с тем я, конечно, хочу этого. Потому что мне нравится, как он смеется, и цветы его нравятся, и как он переплетает свои пальцы с моими, и как жмурится, когда я плету ему косички. И потому что я сама с ним какая-то другая – легче, веселее, мягче, – и эта я тоже как будто немного лучше.

Немного счастливее.

Я смотрю на него – и вижу все то, что могло бы быть. Все то, что не сбылось по воле рока и из-за принятых в спешке решений.

Я вижу это – и мне отчего-то хочется спасти из этого хоть что-нибудь.

Это все прошло; эти ворота закрылись; этот путь давно заметен снегом. Я ушла совсем другой дорогой, я ушла далеко, и другая дорога привела меня в совсем другие места. Я лучше других знаю, что есть вещи несовместимые: не связать в одну жизнь мечту об артефакторике и семейный очаг, дальнюю дорогу и родительский дом, мою свободу и этот смех. Не бывает, чтобы рядом – закованная в лед река и пляс стрекоз над летним лугом; ты выбираешь что-то одно, а что-то другое остается туманным маревом несбывшегося.

Я знаю это. Но иногда очень хочу не знать.

Это все, наверное, пустые эмоции. Я, может быть, перенервничала и теперь, как любит говорить Арден, «неадекватна». И все равно я не хотела разговаривать ни про отрубленные головы, ни про мертвых покупательниц, ни про невозможных многодушников, ни про артефакты, ни про свою вмерзшую в лед сестру, ни даже про Волчьих Советников; мы сдали посуду, а в лифте Арден опередил меня и нажал вместо 4 – Л.

И мы стояли там, наверху, в крошечной стеклянной проходной у затопленной темнотой летной площадки, и смотрели в черный неприветливый лес и кривые тени на снегу. По дороге, разгрызая снег, ехала тяжелая машина с квадратным кузовом и тонированными стеклами, а следы за ней заметались сами собой, будто кто-то невидимый распушал обратно снежинки, приглаживал их и усыпал еловыми иголками.

Арден хотел, кажется, сказать что-то, но я не позволила. Гладила его пальцы своими, обводя пальцем костяшки. У меня короткие, под корень остриженные ногти, шрамы от старых ожогов, мозоли и шишка на среднем пальце, которая кажется вживленным под кожу металлическим шаром, холодным и жестким. А у него красивые, чуткие руки, исписанные тонкими магическими знаками: чтобы мир вокруг как будто застыл, и чтобы то, что у меня длится все то время, что падающая звезда горит на небе, для всех других длилось меньше одного удара сердца, и чтобы моя сила рухнула водопадом, и я успел осуществить придуманное, пока другие силы текут медленно и величаво, будто ленивая дельта Змеицы…

Когда я трогаю их, он дышит как-то… иначе. Будто замирает и таит дыхание. А когда я беру его руку в свои, легонько дую, а потом прикусываю костяшку – резко выдыхает.

Если спросить меня, зачем я это делала, – я, честное слово, не найду, что сказать. Это было интересно, неожиданно увлекательно, а еще давало странное, пьянящее ощущение власти: потому что вот он, стоит здесь, даже Ливи говорила – «красавчик», и смотрит на меня дикими глазами, и ловит каждое крошечное движение.

Я казалась себе – смешно – ужасно искушенной. И когда провела кончиком языка по извилистой линии знака, в этом был какой-то секс, которого во мне никогда, никогда не было. Я же холодная, как сосулька; я же жесткая, неудобная, я даже разговаривать-то с людьми не слишком умею, что уж говорить о флирте и о всяком таком; я же девочка-невидимка, и, видит Полуночь, я никогда не смела на это жаловаться, – так почему же он смотрит на меня сейчас, будто видит что-то другое?

Мне так жаль, Арден. Ты мог бы быть много, много счастливее, если бы не…

Я не успела додумать: он провел пальцами свободной руки по моей шее, от уха до ямочки между ключиц, и от этого по коже пробежали колючие, жаркие мурашки – прокатились волной до самого солнечного сплетения и сплелись там в горячий тугой комок. Арден забрал у меня и вторую руку, зарылся ладонями мне в волосы, огладив раковину уха, проследил пальцами линию подбородка, легонько подтолкнув его выше.

Я ждала этого, – или, по крайней мере, этого ждала дурацкая расслабленность в теле. Поцелуй в приоткрытые губы вышел влажным и до того хмельным, что я не устояла на цыпочках, и Ардену пришлось сползти-съехать руками на мою талию; я закинула руки ему на шею, вздыбив воротник, а он вжал меня в себя, подтянул выше.

Мне не хотелось смотреть: я плавала в бордово-темном мареве закрытых глаз, в котором то вспыхивало что-то, то звенело, и тело было какое-то глупое, довольное, мягкое, а Арден был, наоборот, весь какой-то угловатый и твердый, и в этом был свой отдельный кайф. И вместе с тем мне хотелось его разглядывать еще и еще: смешинки в темных глазах, до странного ровный, как по линейке сделанный нос, рассыпанные по смуглой коже крошечные веснушки.

Это я их вижу, я! Это я о них знаю; это что-то секретное, тайное, потому что их не разглядеть просто так – только если глядеть вблизи, впитывая в себя его целиком, запечатывая в памяти.

Это я о нем знаю разное всякое, и он обо мне – много чего другого; это с ним мы связаны тесно, сплавлены, соединены, и не Полуночью – или уж, по крайней мере, не только ею. Это тоже нельзя теперь переделать; это тоже нельзя отменить; это уже сбылось и стало частью меня.

Я оторвалась от него только для того, чтобы вдохнуть, – и утонула в его глазах.

– Я люблю тебя, – сказал Арден с каким-то ожесточенным отчаянием.

Наверное, хотя бы это должно было меня образумить. Но в голове было пусто-пусто, только кружился, серебрясь, снег.

XLVI

Мы целовались так долго, что опухли губы, а голова закружилась – то ли от недостатка кислорода, то ли от избытка чего-то другого; спустились на лифте, держась за руки, как школьники, и Арден почти не задержался у своей двери, а я почти без сомнений закрыла перед ним свою.

Засыпала с глупой, неуправляемой улыбкой. Пытливая волнительная нежность проникла под кожу, разлилась свинцом в костях, и в темноте я почти чувствовала, как ранний солнечный лучик ласкает лицо.

Увы, все это оказалось разрушено уже следующим утром, потому что я проснулась, а в кресле в моей комнате сидела ласка.

Она надела на себя человеческое лицо, и все равно ласка сквозила в каждом ее движении – отточенном, грациозном и в то же время суетливо-бессмысленном. Бледно-желтые, выцветающие от возраста глаза, острый нос, морщинки-лапки в уголках глаз. Длинная жидкая коса – вместо идеальной прически, с которой я видела ее раньше, – наполовину состояла из седины, грязно-теплой, палевой, а бесформенное платье на ней было металлически-серое, и это создавало странную, какофоничную дисгармонию, будто одну половину фотографии проявили вчера черно-белой, а вторую половину забыли под стеклом на пару лет, отчего она вся изжелтела.

– Доброе утро, – спокойно сказала она, пока я пыталась осознать ее присутствие в комнате.

Вообще-то я заперлась вечером. И спала всегда чутко, тревожно: в квартире меня всегда будил первый трамвай.

– Я говорила: любая дорога приведет тебя к ласкам. Жаль, что мы потеряли столько времени.

Она говорила доброжелательно, даже, пожалуй, тепло, тоном всеми любимой учительницы младшей школы, к которой дети бегают на переменках обниматься. При этом у нее было такое лицо, будто по выходным этих самых детей она варит в котле с морковью и луком, регулярно помешивая и снимая пенки с бульона.

Что ей говорить, было совершенно не ясно. Голова все еще была мутноватой, и я часто-часто моргала, будто пытаясь сморгнуть это неуместное видение вместе с остатками сна.

– Здесь, в резиденции, принято просыпаться рано, – с укоризной сказала она.

Я нашла взглядом часы. Восемь пятнадцать: обычно я просыпалась раньше, но новое место и избыток впечатлений придавили меня к кровати. Да и Важица говорила, что завтрак с шести до одиннадцати, приходи, когда хочешь, – куда мне торопиться?

Лежать под этим взглядом было неуютно. Вставать и сверкать ночной рубахой в цветочек – тоже.

– Что вы здесь делаете? – наконец кое-как сообразила я.

– Жду тебя, разумеется. Надо сказать, – ласка картинно сверилась с наручными часами, – ты не слишком торопилась. Конечно, эти сорок пять минут не имеют значения в масштабе уже потерянного времени, но в будущем, я надеюсь, ты станешь более пунктуальна. Тебе хватит десяти минут, чтобы собраться?

Ее голос убаюкивал. Я сначала машинально кивнула и лишь затем спохватилась:

– Куда?

– Полагаю, сегодня мы исправим мою ошибку.

Конечно же, она говорила это только для того, чтобы я ей что-то сказала. Конечно же, это была глупая, топорная, прямо в лоб направленная манипуляция, – но я все равно переспросила:

– Какую еще ошибку?

Матильда улыбнулась: я знаю, мол, что ты поняла, но я все равно победила.

– Видишь ли, дорогая… ласок не так уж много. И так вышло, что я привыкла к определенному типажу. К бойким, задорным ребятам, которым тесно в обычной жизни. Я не учла, что ласке свойственно быть осторожной и хотеть сделать все по-своему. Я просто покажу тебе, что значит быть лаской на самом деле.

Я молчала, и Матильда вздохнула:

– Это ни к чему тебя не обязывает. Впрочем, ты ведь уже пришла к нам, не так ли? Много времени потеряно, но Полуночью отмерено больше. Собирайся. Ты не пожалеешь об этом.

* * *

До своей Охоты я толком не слышала о ласках.

Амрау – крошечный город; там скудные поля, старый кедровый лес и выдохшееся лаловое месторождение, из которого до сих выбирают понемногу грязноватую красную шпинель. Со времен хутора и заказника там живут белки, на размеренную провинциальную жизнь съехались мыши, козлы и бобры, есть выдры, лебеди, целый один ворон и даже рыба – молоденькая щучка, для которой у пологого берега сделали затон с мелкой водой. Хищники приезжали раз в год, в начале осени, в олений охотничий дом, и видела я их разве что издалека; а сова и вовсе была лишь однажды, когда умерла Ара.

В школе, конечно, изучают зверей: как положено, про каждого говорят только хорошее, и про некоторых хорошего получается много, а про некоторых – от силы на пару строк. Мы заучивали имена волков, чтобы тут же их забыть, и читали Большую Сотню сперва в издании для малышей, со стишками и картинками, потом в детском, с портретами и короткими рассказами, а потом и в серьезном, с мелкими буквами и кучей фамилий.

Так, я могла навскидку вспомнить немало ученых-воронов, храмовников-снегирей, учителей-медведей, воинов-росомах и всех остальных, и для всей сотни в моей памяти жили тройки ключевых слов: волки – это воля, опора и лидерство, лисы – чутье, правда и служение, а мыши – уют, семья и достаточность.

Ласок в этом списке не было. Мы не учили ни их символов, ни их имен. Но сами ласки их, конечно, знали, и за тяжелой бронированной дверью минус второго этажа, после узкого, обитого металлическими щитами коридора со смотровыми окнами, за еще парой дверей был парадный, полный кичливого самолюбования, весь в мраморе и серебре холл.

Все стены здесь были увешаны портретами без подписей. Рядом с кожаным диваном – выгравированная в металле карта мира. Напротив входа пустующий ресепшен с кофемашиной и многоэтажной конструкцией из чашек, а над ними – гигантский, в два человеческих роста, кинжал с обмотанной черным шнуром рукоятью.

На его лезвии выбито:

«ЦЕЛЬ. ТАЙНА».

Третьего слова на кинжале не было.

Пока лифт ехал вниз, мне все казалось: я тону. Погружаюсь и вязну. И здесь, в этом пустынном холле, противоестественно пропахшем горьковатым кофейным духом, мне отчаянно не хватало воздуха.

После побега мне, конечно, было интересно про ласок – кому бы не было? И я вызнавала про них понемногу, где получалось: то в библиотечной книге, то в газетной заметке, то в выпуске новостей, в которых нет-нет да мелькало в кадре знакомое лицо.

Оттуда я знала, что у ласок есть какие-то свои, закрытые для всех других зверей структуры, включенные в Службы старших из Волчьих Советников. И что упоминают ласок в каких-то таких контекстах, что от них бросает в дрожь: по большей части когда кто-то умер какой-то смертью, которую невозможно представить натуральной и вместе с тем нельзя объяснить.

Правда, все эти истории были худшими образчиками желтой прессы. Да и вошедший в холл молодой мужчина, с которым приветливо поздоровалась Матильда, не казался чудовищем во плоти. И кофе был совершенно обычный, не слишком даже хороший – кофе как кофе.

Когда я жила в Новом Гитебе, там был зенит Охоты, и я наблюдала издалека, как вереница подростков кланяется Принцессе Полуночи и взмывает в горящее цветными огнями ночное небо.

Как они бегут там, среди призрачных силуэтов зверей, – неразличимые, туманные, дикие.

Как озаряется вспышкой ночь, когда человек становится зверем.

В газетах потом напечатали сводку: что поймано, мол, тринадцать куриц, двадцать четыре овцы, два орла, пять ящериц, лось, перепелка, медведь и горностай, а вот волков, увы, ни одного не поймали. И в том списке – довольно длинном – была ласка. Но я, как ни старалась, ее не вспомнила.

– Принято думать, будто ласки – они ласковые, – задумчиво сказала Матильда, убирая чашку на поднос для грязной посуды. – Это хорошая для нас, полезная мысль, потому что она очень глупая. Если хочешь знать мое мнение, ласка – важнейший из зверей, после волков, разумеется. Ты же знаешь, что весь клан ласок принес клятвы Большому Волку?

Я пожала плечами. Именно этого я не знала, – но глупых историй про прошлое начиталась достаточно, хотя и были они по большей части об истории клановых войн.

Ласки были крошечным кланом, меньше семи десятков зверей, от этого они и не попали в Большую Сотню. Сейчас, должно быть, во всем Лесу найдется от силы три дюжины ласок. И тем не менее во времена клановых войн ласки, говорят, контролировали все еловые склоны на востоке, а вассальным кланам дозволяли жить на своих территориях.

Правда, все это было давно. За это время немудрено и ласок с ежами перепутать.

– Это и твоя клятва тоже, Кесса, – мурчащим голосом сказала Матильда. – Это великая клятва, большое обязательство на крови, которое нельзя прервать смертью. А знаешь, о чем она?

Я снова пожала плечами. Если Матильда думала, что ее слова хоть как-нибудь вдохновляют на свершения, она заблуждалась: с каждой минутой сбежать хотелось все сильнее.

– Ты знаешь? – с нажимом спросила она.

– Нет, – вынужденно сказала я, глядя в сторону.

Шнурок, которым обмотали гигантский кинжал, был шелковый, плоский, как лента, и среди черных ниток плясали узорами серые, складываясь в витые символы. Пришлось прищуриться, чтобы их разглядеть.

Я поняла раньше, чем она сказала:

– Это клятва убить Крысиного Короля.

Третьим словом в шнурок было многократно вписано и всякий раз перечеркнуто: «ХВОСТ».

XLVII

Матильда рассказывала долго, красиво. Про великую миссию; про оплот государственности; про наследие предков и заветы Полуночи. Про избранность Большим Волком, про нависшую над Лесом – она почему-то все время говорила про Лес, как будто застряла там, во временах трехсотлетней давности, – опасность и чуть ли не про долг перед родиной.

Вот они, причины быть правильной лаской: либо то, что это очень интересно, либо то, что очень надо. И почему же мне действительно не хочется?

Собеседник Матильде был, кажется, не особенно нужен. Первое время она все пыталась как-то вовлечь меня в разговор, но, разумеется, не преуспела. Затем, решив, что я молчунья, перешла в лекционный режим.

Мы прошли по этажу немного: длинный коридор с однотипными дверями без табличек. Матильда толкала то одну дверь, то другую; показала мне большой зал с картотекой и огромной схемой на стене, как в детективных сериалах; познакомила с двумя юношами, упражнявшимися в тире с передвижными мишенями; провела через комнату с яркой диорамой. В одном зале было оборудовано нечто, больше всего похожее на музей Крысиного Короля: на стене там шел какой-то фильм без звука, который никто не смотрел.

– Ласки – это семья, – с чувством говорила Матильда. Я не могла представить, чтобы эти слова значили бы хоть что-то хорошее. – Нас немного, и мы сплочены вокруг Волчьего Совета. Мы – опора порядка. Могла ли я представить девочкой, что…

Семья или не семья, но этаж производил гнетущее впечатление. Огромные пространства, какое-то оборудование, масса артефактов и даже огромный шкаф вычислительной машины, – все это дышало сметами с большим количеством нулей, и вместе с тем здесь было пронзительно пусто. Нам встретились, помимо стрелков, лишь сердитая молодая женщина с перфокартами и еще две девушки, перешептывающиеся о чем-то и все время хихикающие.

Матильда, однако, цвела. Она была здесь, похоже, и правда дома. Она говорила о том, как поднимала из запустения тайную службу – без подробностей, витиеватыми формулировками, но с многозначительным лицом.

И еще о том, как велик мир и как мудра Полуночь, которая, как водится, никогда, никогда не ошибается.

Наконец мы вернулись обратно в холл, и Матильда сделала черный кофе без сахара и торжественно вручила его мне. Я пригубила – гадость – и все-таки спросила:

– Откуда вы вообще знаете, что Король существует?

– Мы же проходили через историческую комнату, – удивилась Матильда. – Есть множество свидетельств, артефактов, упоминаний в самых разных источниках. Это научный факт, моя дорогая.

Желтая седина в ее волосах казалась особенно бледной. И она была вся вдруг не властной лаской, тенью-за-Волчьим-Советом, Хранительницей-чего-то-там, а нелюдимой, зашоренной женщиной, упивающейся видениями своего грандиозного прошлого.

– Это было давно, – как могла мягко сказала я. – Какая теперь-то разница?

Она рассмеялась. В пустом парадном холле это звучало глухо, каркающе.

Смех оборвался резко.

– Прошлое продолжается, – неожиданно четко сказала Матильда. – Ты дурочка, если думаешь, будто его можно вычеркнуть. Пусть Крысиный Король умер, но его хвосты живы, а его следы хранят тепло. Ты же ласка, милая. Ты же должна понимать!

Увы, я была неправильной лаской. Еще несколько лет назад я выяснила, что Охоту, увы, никак нельзя отменить; как нет никакой уголовной статьи за «украденного» зверя, или, по крайней мере, она такая секретная, что о ней не просочилось даже глупых слухов и детских страшилок. Так бывает, говорят, что ты ловишь кого-то совсем тебе неподходящего, – но это теперь твоя судьба, и вот эта дорога, какая ни есть, – вся теперь твоя.

– Ты настоящая ласка, – сказала Матильда, будто услышав мои мысли. – Мы знаем о тебе почти все. Ты, конечно же, наша. Подумай сама: сколько всего ты сделала ради своих целей? Вспомни, сколько хранишь секретов – таких секретов, за которые убивают. Или скажешь, не ты исхитрилась заморочить головы лисам? Или скажешь, что особенно думала над средствами? Или вот этот мальчик, Арден. Он ведь проникся твоими словами, не так ли? Он уже видит тебя как бедную девочку, принес таких глупых клятв, что его бедная мама бьется головой об стену, и даже обещал тебе каких-то там денег. Скажешь, это все была не ты?

– Я ему не врала!

– Нет, разумеется, нет. Но ты ведь добилась, чего хотела?

Это была какая-то вывернутая логика, и я только открыла рот и закрыла, не найдя, что сказать.

А Матильда продолжала, и ее щипящий голос ввинчивался сверлом где-то между глаз:

– Мы не врем, милая. Вернее, так: мы, конечно же, врем, когда другого выхода совсем не остается. Но почти всегда достаточно одной из правд… А правд у нас очень много. Знаешь ли ты, что делает ласку – лаской?

– Полагаю, видовая принадлежность зверя?

– Смешно! Зверь – это всего лишь зверь, моя милая. Куда важнее то, почему он тебя выбрал. Что есть в тебе такого, что Полуночь дала тебе ласку? Полуночь не ошибается, никогда не ошибается. Мы знаем о тебе многое, а она – все! И знаешь, каких людей любят ласки? Ласка выбирает тех, кто не останавливается. Тех, кто видит цель и идет к ней любыми путями. Тех, кто не разжимает челюсти. Мне можешь говорить что угодно, но себя не обманывай: действительно ли ты думаешь, что ласка попалась тебе зря?

Я молчала. А Матильда сказала вкрадчиво:

– Только здесь ты сможешь быть собой. Среди ласок. Потому что мы все такие, как ты. Потому что я могу дать тебе смысл.

Я отставила кружку с едва тронутым кофе:

– До свидания.

* * *

Вверх лифт полз почему-то медленнее, чем вниз.

Пилиньк! Закрываются двери. Гудит где-то внизу, под ногами, машина, с едва слышным скрежетом проворачивается колесо, натягиваются тросы, и кабина вздрагивает.

Пилиньк! Загорается лампочка: минус первый этаж. Открываются двери, но на площадке пусто; должно быть, здесь устали ждать и ушли по лестнице.

Я ведь так боялась ее. Я так боялась ее все это время. Я читала про ласок с внутренней дрожью, с нелепым, удушающим ужасом, будто из плохо пропечатанных букв коротенькой газетной заметки на меня смотрели ее глаза. Она мелькала в газетах, и цепкий взгляд преследовал меня, и на улице потом мерещилась ее фигура.

Когда она приходила забирать из мастерской корону, я подглядывала из-за шторы, сама не знаю зачем. Я не боялась, что она меня узнает, или почует, или что будет скандал. Я просто не могла не смотреть, потому что пока я ее вижу, я знаю, где она. А если не вижу, – значит, будто бы где угодно.

Когда мы приезжали к резиденции в первый раз, она курила на балконе. Может быть, она даже уже знала, что это я; а может быть, ей не было до того никакого дела. Я смотрела на нее и взвешивала, стоит ли кидаться в черный, утопленный в снегу незнакомый лес, и станут ли в меня стрелять.

Даже сегодня утром я будто закаменела под ее взглядом и не могла вставить лишнего слова.

И зачем все это? С чего? Что они – они все! – могут мне сделать?

Великая миссия! Могущественные тени правителей мира! Да пожалуйста, – кто я такая, чтобы спорить? Наверное, когда-то Матильда рвала все жилы, чтобы оказаться сегодня здесь. Она и не знает, наверное, никакой другой жизни, – без этих своих странных занятий, туманных намеков и всяких дел, о которых нельзя рассказать даже за самым поганым кофе.

Пусть ее. Должно быть, она молодец. Она прошла дорогу много длиннее моей, но разве же это сделало ее великим мировым картографом, точно знающим, куда мне теперь надо и как туда лучше добраться?

Для нее сбылись какие-то вещи. А какие-то не сбылись, утонули в тумане, смазались и пропали; и теперь сложно даже вспомнить, что такие вещи бывают.

Вот и вербуют здесь из рук вон плохо. Это ведь можно, наверное, сделать гораздо лучше; но для этого придется представить, будто бы разным ласкам нужно сказать разные слова. Я же действительно ласка; нас же и правда с ней что-то роднит; это же можно как-то назвать, вывернуть, чтобы мне захотелось остаться.

А может быть, мне кажется так, потому что меня нельзя завербовать. Не могу даже представить, чтобы я выбрала такое.

Пилиньк! – вторит мне лифт.

* * *

Наверное, нужно было уйти достаточно далеко, чтобы вернуться. Чтобы стать свободной от них всех. Чтобы вспомнить: как бы причудливо ни вились дороги, они не приводят тебя точно в то место, где ты уже был.

Ничего нельзя отменить. И переделать тоже нельзя.

И может быть – может быть, – это хорошо.

XLVIII

– Ты скотина, Арден, – тяжело сказала я пару часов спустя, когда он, как ни в чем не бывало, заявился в мою комнату.

– Эм-м?.. Ну ладно.

И развалился в глубоком, неудобном кресле, откинув голову далеко назад. Устроился, тоже мне, притворился довольным котом. Так и думает до сих пор, что я дурочка и стану его терпеть?

– Скотина, – повторила я, все больше распаляясь. – Давай или по делу, или убирайся!

Он скосил на меня один глаз:

– Эй, ты чего?

Я непреклонно сложила руки на груди.

– Кесс?

– По делу, – твердо сказала я. – Или проваливай!

Все возвышенное, легкое, спокойное схлынуло с меня сразу после лифта. Во время глупой экскурсии я чувствовала себя цельной и уверенной, будто бы в противовес самой Матильде; тогда я подумала про нее почему-то: бедная женщина, – и пропустила мимо ушей большую часть резких, несправедливых слов.

Я чужая там, конечно. Но переделывать ее – дурное, бессмысленное дело; заняться мне больше нечем!

Зато в комнате меня быстро начало трясти запоздавшей злостью.

«Ты настоящая ласка, подумать только! Да хоть блоха, тебе-то какое дело? И кто какое право тебе дал определять, какие ласки «настоящие», а какие поддельные, и с чего ты взяла вообще, будто можешь решить, кто и что по этому поводу должен?!

Я выросла среди гребаной кучи Матильд, каждая из которых решила, что откуда-то знает точно, как надо быть мной. Я не была прекрасна, словно Принцесса Полуночи, я пряталась на мансарде от шумных, скучных сборищ, мои пальцы оказались уж слишком неуклюжими для чар, а со всех сторон ко мне, как к маслянистой теплой глине, тянулись десятки умелых рук.

Постарайся быть сильной, говорили они. Но не высовывайся. Займись чем-нибудь дельным! Что же ты живешь так, будто нет никакого смысла? Тихоня и зануда, бедная девочка, хоть бы ей повезло поймать хоть какую-нибудь мышь и не остаться в этом жестоком мире однодушницей, без пары и без судьбы. Ты на Охоте не выделывайся только, не перебирай, не гоняйся за красавцем-оленем или какой-нибудь скопой; к чему тебе скопа, глупая; возьми что-нибудь мелкое, чтобы было хоть что-нибудь.

Ты не волнуйся: тебе подойдет спокойная, тихая жизнь. Тебе и самой понравится. Ты же не хочешь взять и умереть, правда? А что тебе делать в большом мире, кроме как взять и умереть, ты же получилась почему-то слабой. Будем ездить в столицу на встречи, чтобы ты поскорее учуяла пару, а там и детишки пойдут… может быть, из них что-то получится.

Что это такое ты поймала? Зачем?! Как можно было подумать!.. Как же ты сможешь быть этой ужасной, страшной зверюгой, если даже не можешь обратиться!.. Мы же помогаем тебе, милая, ты представь, как вскакиваешь на огромного хищника и ломишься сквозь лес или как летаешь над мирным домом, чего тебе еще надо?

И вот сейчас – «ты настоящая ласка», наконец-то. Молодец! Осталось только прожить правильную ласочью жизнь и умереть правильной ласочьей смертью, только и всего. Забудь всю ерунду про тихую, мирную жизнь, вот тебе новая цель, вот тебе новый смысл, как же ты жила-то без них, бедная.

Почему же ты не идеальная, замечательная Ара! Все вокруг любят Ару; Ару нельзя не любить; Ара прекрасна; Ара – душа компании, и все собираются вокруг, когда Ара начинает петь, и пирожки у нее получаются лучше маминых. Ах, какая большая, красивая судьба должна была быть у Ары! Ах, если бы только Полуночь была милостива, а Ара была жива!.. Ты бы тянулась за ней, как подсолнух пытается стать подобным солнцу.

Ужасный конец, ужасный. Мы не можем допустить, чтобы это случилось с тобой. Ара была сильной, Ара была поразительной, Ару любили все – но даже этого не было достаточно. Что уж говорить о тебе, крошка?

Мы любим тебя, милая. У тебя что-нибудь будет, но…

Но я не Ара. Не Ара!

Да пошли вы все на хрен!

И ты, знаток психологических травм, будешь первопроходцем.

– Я поболтал с ребятами из следственной, – растерянно сказал Арден, кое-как собравшись в кресле, – но, по-моему, ты хочешь сейчас о чем-то другом?

– А что, тебе есть какое-то дело до того, чего я хочу?!

Во мне все кипело от злости, и от пара крышечка подпрыгивала и приплясывала, нервно звеня, – еще секунда, и сорвет совсем.

– Представь себе, мне есть дело. Кесса, что случилось?

Он встал, попробовал взять меня за руки, притянуть к себе, но я оттолкнула его с такой неожиданной силой, что Арден запнулся за ковер и едва не упал.

– Убери руки!

– Кесса, что…

– Ты вломился в мою жизнь! Как к себе домой! И теперь собираешь ее из обломков так, чтобы тебе было удобно! Какая разница, чего я хочу, если из меня можно сделать правильную ласку, которая будет служить твоей семье до конца дней?! А самому сделать глаза красивые и втирать всякую чушь про то, что это якобы и есть «любовь»! Давайте ляпнем всякого, навешаем этой дурочке лапши на уши, и пусть она послушно станет кем надо, лишь бы…

Арден нахмурился.

– Матильда приходила?

– Шматильда! Все изначально и было для этого, да? Ты приучаешь меня, как… собаку! Погулять, вскружить голову, потом надавить, потом побыть сладкой лисичкой, потом опять надавить. Притащил меня сюда, наговорил красивых слов, и теперь-то я растаю и никуда не денусь! Вот мне еще мировое зло и великий смысл, и… – Мой голос сорвался на предательский, ломкий шепот. – Так это было, да?

По правде, я планировала это все совсем не так. Я думала, я смогу подчеркнуто-холодно обсудить что-нибудь о делах, выставить его за дверь и быть ледяной принцессой.

Это все было почти что истерикой. Я бурлила словами, они лились из меня яростно, зло, снося собой и ломая все плотины из привычных социальных норм, вежливости и хоть какого-то самоконтроля. Мне хотелось его бить всем, что попадется под руку, и забить так до смерти, а потом выйти в окно; в глазах гуляли цветные пятна; мне хотелось, чтобы он подошел, стиснул, обнял и убедил, что все это нелепая случайность, что ему не все равно, что я кому-нибудь нужна просто так.

Меня сносило этим потоком, топило, и не различить уже, где верх, где низ.

Не знаю, что было у меня в лице. Не знаю, что Арден понял, до чего догадался, а может, это и вовсе была глупая случайность, спонтанный жест, только и всего. А может быть, он и правда в чем-то взрослее меня, и голова у него свежая, и внутри еще остались какие-то силы, чтобы быть выше дурацких обвинений.

Или ему и правда было настолько надо. Или что-нибудь еще.

Арден вздохнул, взял меня за руки осторожно, будто давая возможность отстраниться, привлек к себе – так, что я уткнулась носом в жесткий воротник рубашки. Он дышал поверхностно, отрывисто, будто обиделся или рассердился, но теплые ладони обнимали меня ласково.

Он пах гостиничным шампунем – простым и немного мятным. Он пах пряным, кисловатым после дождя лесом: подгнивающей прошлогодней листвой, влажной корой и птицами. Он пах человеком и зверем, карандашным графитом и заклинаниями, кухонной солью, замешанной с сушеными травами, и немного запретной магией.

Он пах домом. И я разбилась.

Я разрыдалась некрасиво, в голос: искривленным уродливо непослушным ртом, широкими дорожками невкусных соленых слез, болезненно опухшими глазами и лихорадочными, жадными попытками затолкать в себя воздух. Пыталась что-то сказать, объясниться, – но не могла; вместо сложных слов получались неуклюжие всхлипы, вместо фраз – резкие рывки диафрагмы.

Я рыдала про все те годы, когда думала, будто плакать – это когда глаза немножко мокрые и ты улыбаешься криво и грустно. Про вязкое, как желатиновый холодец, одиночество. Про то, как раздирает на волокна страх, для которого будто бы нет причин, хотя ты-то знаешь: есть.

Про то, что я умею притвориться нормальной. Уверенной. Смелой. Знающей себе цену и умеющей уйти от того, что ласки – говорят, семья, что все они, как я, что у них (у нас!) есть большой, настоящий, смысл, – и что просят за это всего ничего: вечное служение и, может быть, умереть.

Я плакала о том, что мне ужасно, до боли в брюшине, до спазма в горле хочется остаться. Или даже не так: о том, почему.

– Я истерю-у-у, – прорыдала я в рубашку, выкручивая пальцами пуговицы.

– Ну… ладно.

Его рубашка была вся мокрая: надеюсь, что от слез, но, по правде, наверное, не только. Одна из пуговиц все-таки не выдержала и оторвалась, и я запустила ладошку внутрь, уперевшись в бритую, испещренную колдовскими знаками грудь. Арден чмокнул меня в макушку, а я зажмурилась, страшно, до ушей, покраснела и затихла, сжалась.

Я замолчу – и все сломается. Он же, как все мужики, терпеть не может истерик; у него же байка эта любимая, про великую рациональность; и…

Но он сказал совсем не то, что я ожидала:

– Хочешь – уедем?

XLIX

– К-куда?

– Отсюда.

Я все еще не решалась от него отклеиться, будто стоит мне поднять глаза – и произойдет что-то ужасно плохое.

– З-зачем?

Арден вздохнул.

– Хочешь или нет?

Я все-таки отодвинулась. У Ардена было острое, какое-то хищное лицо, и смотрел он мимо. Я старательно, с нажимом вытерла глаза, напоследок смачно шмыгнула носом и только затем сказала неуверенно:

– Мне кажется, что ты этого не хочешь.

– Да какая разница?

Отлично, Кесса, просто отлично. Можете давать совместные мастер-классы по коммуникации, чтобы хоть кто-нибудь хоть чему-нибудь научился на чужом дурном примере.

– Это было твое предложение.

– Так ты хочешь или нет?

– Может, я еще не решила?

– Ну, решай.

– Как я решу, если ты ничего не объясняешь?!

Арден закатил глаза, перекинул на другую сторону косу и сел в кресло, скрестив руки на груди.

– Тебе здесь не нравится?

– Не слишком, – честно сказала я.

– Тогда о чем думать?

– Может быть, где-нибудь в другом месте мне понравится еще меньше?

– Да куда уж меньше!.. Не хочешь слушать Матильду – не надо. Мама моя не нравится – ладно, мы с ней по телефону поговорим. Может, ты еще хочешь, чтобы я из Сыска уволился?

– Это-то тут при чем?..

– Ладно. Ладно!.. Хрен с ним, с Сыском, хрен с ним, с расследованием, покажи, на что еще плюнуть сверху и растереть. И давай уж сразу весь список.

Слезы все как-то высохли. Только в глазах было сухо и неприятно.

– Список чего? – холодно спросила я.

– Всего.

– Чего – всего?

– Всего! Что я должен сделать, чтобы ты перестала обвинять меня во всех преступлениях века?

– Каких преступлениях?

Он так сверлил меня взглядом, что показалось: сейчас что-нибудь кинет. Но нет, он запрокинул голову на кресло, накрыл лицо руками и, выругавшись сквозь зубы, яростно его потер.

– Извини. Извини, это… это было зря. Давай мы отмотаем назад?

Наверное, я могла бы встать в позу: скрестить руки, задрать к потолку подбородок, сказать что-нибудь эдакое, ужасное злобное, и хлопнуть дверью. Но Арден только что обнимал меня и шептал ласковое; я всем своим существом еще помнила его теплые руки, его губы, его надломленный голос и плещущуюся в глазах смертельную, больную вину. И он же обиделся раньше, я же заметила, и все равно был здесь, со мной, для меня.

Если он может быть сильнее, – наверное, я тоже могу?

Я вдохнула, выдохнула. Подошла поближе. А потом сделала губами «т-р-р-р» и покрутила рукоятку невидимой шарманки.

Арден фыркнул. И там же, под ладонями, глухо рассмеялся.

– Могу еще отмотать, – вежливо предложила я. Губы сами собой улыбались. – Докуда надо?

Он перехватил мои руки, поцеловал пальцы, а потом притянул меня к себе на колени. И это получилось как-то так естественно и хорошо, что я легко перекинула ноги через подлокотник кресла и устроила голову у Ардена на плече.

– Кесс, я с двенадцати лет присутствую на всех официальных церемониях Службы, включая панихиды. Веришь или нет, но я последний, последний во всем Лесу человек, который хотел бы, чтобы ты работала на Матильду.

Я спрятала нос в воротник его рубашки, а Арден продолжил:

– Она… неплохая. И очень крутая, правда. Она иногда может так сказать, что как будто врезала. И ты же знаешь, что она при Втором Советнике сделала какую-то совершенно невероятную карьеру, зубами выгрызла ласкам официальное положение при Сыске и при Службе, финансирование, колледж их этот. Но смотрит она иногда так, будто все, кто без «высокой цели», – птичий помет. Сушеный.

Это была шутка и приглашение обсуждать свойства сушеных субстанций, но я пожевала губу и спросила о другом:

– Летлима. Она расстроилась, что ты не волк?

Арден помолчал немного и сказал неохотно:

– Смирилась.

Я притянула к себе его косичку, выпутала драную резинку и принялась разбирать пряди. Арден охотно сдвинул голову так, чтобы мне было удобнее.

– Она не ругалась, если ты об этом. – Он вдруг продолжил, когда я уже успела задуматься о другом. – Не показывала особо. Неудачно, конечно, она всегда так гордилась династией…

– Династией?

– Дедушка Марежен – Двадцать Седьмой Волчий Советник, и его родители были волки, и прапра Брев тоже. А я, ну… немного обознался.

Он криво усмехнулся, а потом просветлел лицом:

– Зато папа обрадовался. Ты знаешь, нет? Он павлин, это такая забавная птица с огромным цветным хвостом, красивая и ужасно тупая на вид. Он в молодости долго работал на лунных и к волкам как-то не очень.

Я фыркнула. Мои пальцы как раз добрались до скальпа, и теперь я перебирала темно-рыжие, неравномерно выгоревшие волосы, изредка понемногу почесывая Ардена за ухом.

– И как они вдвоем?

Он пожал плечами.

– Кесс… ты не говори больше, будто я разбрасываюсь словами. Ладно?

Я моргнула и неловко потянула за волосы.

– Какими словами?..

– Ты сказала, «наговорил сладких слов» или что-то в этом роде. Наверное, про любовь. Ты можешь не отвечать, но так не надо, хорошо? Это… больная тема.

Я смешалась.

– Арден, я…

– Не переживай. – Он отмахнулся и сказал, по-лисьи хитро подмигнув: – Я знаю, что ты меня полюбишь!

Я шутливо стукнула его кулаком и рассмеялась.

Он пах все так же – шампунем, Лесом, заклинаниями и чуть-чуть потом, кисловато, но не противно. Ласка уложила нос на лапы и едва заметно шевелила усами, будто не решив точно, хочет ли просыпаться. Я цыкнула на нее, а сама пригладила пальцами вздыбленную рубашечную ткань.

Парикмахер из меня вышел так себе, и расплетенные волосы, наэлектризовавшись, пушились и путались: Арден смешно отфыркивался, пытаясь согнать их с лица, не выпуская меня из рук. Артефакт чуть нагрелся и потяжелел, ноги затекли, но шевелиться совсем не хотелось.

– Так что, ты хочешь уехать?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Зачем? И куда?

– Просто. Если тебя давит резиденция… если ты не хочешь всего этого…

Он все еще улыбался, говорил легко, а пальцы, исписанные знаками заклинателей, вырисовывали фигуры на моем бедре. Но вопрос – я чувствовала – был серьезным, и от этого что-то мелко дрожало у меня внутри.

– Нет. Нет, Арден. Я хочу понять про Ару. Мне это… нужно.

Он глубоко вдохнул и прижался губами к моему виску:

– Тогда встаем?

– Встаем, – согласилась я.

А сама обхватила его руками за шею и поцеловала.

L

– В общем, получается как-то так, – деловито сказал Арден, когда мы, вволю нацеловавшись, все-таки выбрались из кресла.

Опухшие губы пекло, ноги немного подкашивались, а Арденовы волосы напоминали лохматую, линяющую по весне гриву. Мы устроились за узким столом, Арден положил на него несколько пустых листов и рисовал на них колдовские знаки, кривоватых человечков, кубики, деревья и почему-то велосипед.

– Помогает думать, – немного виновато пояснил он.

Я кивнула, взялась за другой лист и попыталась изобразить каллиграфию, но получилось криво и некрасиво.

– Так вот, я пообщался с ребятами из следственной, позвонил кое-кому и попросил об одолжении… неважно. Вердала ищут. Опросили свидетелей и сотрудников городских больниц, частных врачей, передали ориентировки в таксопарк и на вокзалы, вывесили в трамваях, усилили досмотры, но пока пусто.

– Он был серьезно ранен, – с сомнением вставила я, зачеркивая свои художества и переворачивая лист. – Если он не обращался за помощью, все может быть, что он вообще уже…

– Вряд ли он сделает нам такой подарок. В общем, его продолжают искать, но пока никакого толку. Отправителя козьей головы тоже не нашли. Сотрудник почтамта запомнил посылку из-за нестандартной формы, но не более того. Она уже была закрыта, безопасность отправления проверяли артефакторно, а в клиенте он запомнил только цветной многорядный шарф. Шарф описал в подробностях, но, сама понимаешь…

Я кивнула. Искать по шарфу двоедушника, который столько лет водит за нос Лисий Сыск, – очевидно, дохлый номер.

– Из Нового Гитеба… узнаешь эту девушку?

Арден вынул фотокарточку. На ней была вихрастая чернявая девчонка, с очаровательными ямочками на щеках, крупным родимым пятном на виске, четко очерченными бровями и острым, чуть вздернутым носом.

– Похожа, – признала я.

Когда мы только говорили про артефакт, я описывала Ардену покупательницу, – так, как запомнила. Времени прошло много, но внешность была приметная, яркая.

– Это Фетира Ска, – продолжил Арден, который, похоже, не сомневался в моем ответе. – Она родом с берегов Хладного озера, родители погибли, воспитывалась бабушкой и дедушкой. Ей было пятнадцать лет, в Новый Гитеб она приехала на Охоту. Была одна, остановилась в гостинице «Промышленная». Поймала летучую мышь, мельком попала в телерепортаж местного канала. Затем взяла билеты на автобус домой, отправлением назавтра, но уже через несколько часов сдала их обратно.

– Это все выяснили за несколько дней?!

– Увы, нет… через четыре дня после Охоты она обратилась в полицию Нового Гитеба с жалобой на преследование со стороны своей пары. Согласно объяснительным полицейских, «несла какую-то чушь», и заявление у нее не приняли. Объяснительных шесть штук, они конфликтуют между собой и писались через несколько месяцев, когда из гитебского водохранилища выловили ее труп.

Я знала, что история не закончится ничем хорошим, но все равно охнула и зажала рот руками.

– Там неподалеку был горячий водосброс с фарфорового завода, и, в общем… Тело было упаковано в холщовый мешок из-под картофеля и придавлено камнями. С весной то ли рыбы активизировались, то ли еще что, но в какой-то момент к коллектору прибило человеческую руку, завод сообщил в полицию, направили водолазов…

Меня передернуло. Ару нашли быстро, река была ледяной, – и, несмотря на это, состояние тела было ужасным, а попытки мамы снять с нее платье и надеть что-то другое, красивое, до сих пор иногда возвращаются ко мне в кошмарах.

– Потребовалось какое-то время, чтобы ее опознать. В основном по сапогам и бижутерии. К тому моменту Фетиру искали по заявлению ее бабушки, и лисы кое-как установили, что она вместе со своей парой села в лодку на реке чуть выше водохранилища. Запрос на поиск повесили, но в целом сочли, что «девочке захотелось приключений» и имеет место быть «романтическое путешествие».

Меня передернуло.

– А лодка?

– Там же, на дне. Когда все это всплыло, прости за каламбур, выяснилось и про преследование, и про все другое. Тогда же нашли автобус и гостиницу. Увы, к тому моменту все запахи давно растаяли, и лисы не смогли ничего найти ни в городе, ни у самого водохранилища, остались только прошлые свидетельства. Основная версия гласит, что у Фетиры были некие разногласия с новообретенной парой, но они пришли к какому-то решению, потому что в лодку девушка села добровольно: лисы считали легкий запах адреналина, но ничего серьезного. Затем, уже на воде, ссора вспыхнула снова, и спутник убил Фетиру сильным ударом по голове. Череп был проломлен. Замотал ее в мешковину, отправил на дно, утопил лодку, а сам выбрался на берег и бежал.

Убийство. Это было убийство. Концы в воду…

Совсем как с Арой.

– Когда Сыск прислал в Новый Гитеб описание, там даже не обращались в архив, – продолжал Арден, вырисовывая на листе что-то вроде клумбы с пышными цветами. – Родимое пятно, ямочки, возраст, время – ее сразу же вспомнили. По меркам Гитеба это было очень громкое дело, там многие лишились постов, а комиссия из столицы буйствовала почти год. Даже в газетах писали, ты могла видеть.

– Я не видела. – У меня пересохло горло. – Я в апреле уехала в Огиц. Но неужели же… неужели его не искали? Убийцу.

– Искали, конечно. Но ты же понимаешь…

– Понимаю. У Вердала суперспособности, и любая полиция ему на один укус, даже если очень старается.

Арден поморщился. Мой скепсис в отношении стражей порядка его, видимо, задевал.

– Ну… вроде того, – вынужденно признал он.

На самом деле я вполне понимала. Без запахов искать человека в Кланах можно очень, очень долго – примерно до того момента, как он не захочет быть найденным. Если Вердал забрал у Фетиры мой артефакт и разобрался, как им пользоваться и что с ним делать…

Я неплохо ее помнила, Фетиру – испуганная, встрепанная девчонка, по зиме без куртки и даже без шарфа. Я действительно хотела помочь ей, а, выходит, помогла ее убийце. И, возможно, убийце моей сестры.

– Как он ее нашел? Если она бежала, и я ведь помогла ей активировать артефакт, он не смог бы ее учуять.

– Мы не знаем.

Я нахмурилась.

Мы не знали уж слишком большого количества вещей, а те, что мы знали – довольно плохо складывались в картинку, отличную от детской страшилки.

– Вот смотри. – Я для убедительности нарисовала на листе человечка в юбочке. – Вот Ара. Это была ее первая взрослая Охота, они с серной бежали наверху, среди звезд, и услышали свою пару. Ара вцепилась в него и поволокла знакомиться с родителями. Он только что поймал зверя. Это получается ему сколько? Четырнадцать?

– Пятнадцать. Он участвовал в Охоте раньше, но никого не поймал.

– Хорошо, пятнадцать. Он умудряется что-то такое сказать моей Аре, что она идет и топится ровно тогда, когда ему это нужно, да так, чтобы лисы и сова поверили в его смерть. Так?

– Почти. Сова уверена, что ушел его тур, лисы сочли, что его гибель крайне вероятна.

– Хорошо. Тогда он каким-то образом добирается до столицы, там опять же как-то выходит на Барта Бишига и получает документы. Потом много лет – сколько получается? восемь? – о нем ничего не слышно. Его никто не ищет, он занимается неизвестно чем. Все верно?

– Да.

Арден дорисовал на моем листе вторую фигурку: человечка с клыкастой улыбкой и глазами-точками, поставленными красной ручкой. Я фыркнула и придвинула лист к нему поближе.

– Дальше. Фетира. Она ловит зверя, встречает пару, ссорится с ней, пытается сбежать, потом садится в лодку, где ее убивают, а мой артефакт переходит от нее к Вердалу. К этому моменту Вердал уже несколько лет как однодушник.

– Либо убийца – промежуточное звено, о котором мы пока ничего не знаем, – с готовностью включился Арден, – либо за эти годы Вердал умудрился поучаствовать в Охоте.

– А это возможно?

– Да. Когда ты… исчезла, папа много изучал вопрос. Чем старше партнеры и чем дольше они были вместе, тем выше вероятность, что вслед за погибшим умрет и второй. За всю историю известно всего несколько сотен вдовцов и вдов, которые остались в живых и при звере. У молодых, мало знакомых двоедушников примерно в половине случаев уходит только зверь, и многим из них удается в дальнейшем поймать другого.

– Отличный шанс для твоей матери продолжить династию, – пошутила я.

Арден изменился в лице и рыкнул:

– С ума сошла?!

– Ладно, ладно! Шутка. Можно ли точно узнать про Охоту?

– Этим занимаются.

– Хорошо. Предположим, что это действительно был Вердал. Может, он извращенец и ему нравится убивать своих пар? В любом случае, до этого лета о нем, опять же, ничего не слышно. Потом его замечают с поддельными документами и выясняют, что он ничем не пахнет. Попутно погибает Барт Бишиг, да так таинственно, что Ливи уверена: это дело рук ласок. Вердала задерживают, но он обращается медведем и исчезает. П-ф-ф, я ничего не упустила?

– Продолжай.

– Ты приезжаешь в Огиц, – я обвинительно ткнула в Ардена пальцем, – Вердал замечает это, нервничает, роняет на тебя шкаф, а меня пытается запугать взрывающейся банкой. Нападает в переулке и сбегает мышью. И – на закуску – присылает на тайную квартиру Арину го… то есть голову серны.

– Все верно. Мнения?

Я и правда надеялась, что пересказ поможет мне обзавестись каким-нибудь мнением. Но, увы, пока мнения запаздывали.

– Это все очень сложно, – наконец сказала я. – Убийство Барта, умелого колдуна, в тюремной камере. История со шкафом. На артефакт у него были откуда-то документы, которые вообще непонятно, как можно получить. Будучи раненым, он раздобыл где-то голову, узнал адрес квартиры…

Арден бездумно черкал что-то на листе.

– Он получается какой-то… – я невесело усмехнулась, – совсем уж Крысиный Король.

– Да, – тяжело сказал Арден. – Собственно, поэтому дело забрала Служба, и Матильда… ну, ты все поняла про Матильду.

LI

– Подожди-подожди. Ты ведь не всерьез это сейчас?

Арден удивленно поднял брови.

– Что именно?

– Крысиный Король. Ты же не думаешь, что Вердал имеет какое-то отношение к Крысиному Королю?

Он нахмурился:

– Кесс, я не ласка. И даже – пока – не в Службе. Но Матильда думает, что…

– Матильда слегка ку-ку, – вставила я. – Она повернутая на этом своем фольклоре. Но ты же не думаешь действительно… то есть… в смысле…

Арден смотрел на меня с каким-то тяжелым, густым недоумением, как будто я то ли ужасно неудачно пошутила, то ли принялась доказывать, что небо жидкое и зеленое. Я смешалась и принялась вычерчивать на листе схему триклинной сингонии медного купороса.

– Ты помнишь взрыв на перевале Марпери?

– Довольно смутно, – честно сказала я.

Марпери – это совсем недалеко от Амрау, тоже Подножье, только северное; мы стоим на одной железнодорожной ветке, и даже трасса одна, К-3. Если ехать по ней из столицы Кланов, будет сначала зеленый-зеленый, равнинный Луг, потом туманное Заливное, в котором по ночам пляшут дикими звездами светляки, а затем Подножье Южное и Подножье Северное, разделенные каналом. По этому каналу от побережья отправляют через цепь из двенадцати шлюзов тяжелые, широкие баржи. У перевала Марпери они разгружаются, и дальше товары поднимают на механических платформах к лунным.

Ара ездила туда вместе с классом на экскурсию и рассказывала с восхищением и про огромные колеса-шестерни, и про пасти шлюзов, и про застекленные кабинки в вышине, откуда линия канала проглядывается до самого дрожащего в мареве порта и вызолоченной солнцем речной дороги к колдовским островам. В семейном альбоме остались из той поездки плохонькие зернистые фотографии.

Мне было лет шесть, когда перевал взлетел на воздух. Чудесные механические платформы разломились, как сухие ветви, обрушили каменную площадку-основу, а валуны и вода похоронили верхний шлюз.

Тогда все Подножье гремело и плакало. Мама запретила дома радио, потому что по нему говорили только ужасное, но на улице все равно болтали – и от этого никуда было не деться. У моей одноклассницы умерла мама – захрипела и упала: отец работал где-то там, при подъемнике.

И еще помню, что потом приезжали лунные – цветастая, облаченная в газ и перья процессия, в золоте и серебре, в отблесках граненого стекла. Кто-то из них был глазами жрицы, и она повелела закрыть перевал и забыть эту дорогу. Вместе с тем зачах и город; только у самых гор, где был перевал, лунные воздвигли мраморную статую – крылатого мужчину, опирающегося на рукоять гигантского меча.

О причинах наверняка говорили по радио. Но радио не было, а я как раз открыла для себя игру в бусины, которые – в зависимости от материала – то склеивались, то отталкивались друг от друга. В конце концов, мне было шесть. И взрыв при Марпери прошел как-то мимо меня.

– Это… непубличная информация, – нетвердо сказал Арден, – но тогда при некоторых погибших нашли крысиные деньги.

– Чего?

– Старые монеты, особенные. Бывают, например, круглые и очень крупные, чуть меньше ладони. С одной стороны профиль мужчины-человека, с другой – сцепленные хвостами крысы. Взрыв при Марпери – одно из самых крупных событий, в которых был замешан Крысиный Король.

Что-то такое было в ласочьем «музее». Фотокарточки Марпери, кажется, были тоже, – но «экскурсия» была недостаточно подробной, чтобы Матильда упомянула о нем хоть словом. Она говорила все больше про судьбу и предназначение.

– В зашитом рту козы была такая же монета, Кесса.

Я глядела в исчерченный сингониями лист и в хитросплетении линий видела почему-то тень склоненной головы. Узкая, чуть удивленная морда, раскосые глаза; короткие тонкие рога загнуты назад. И лаванда. Много-много лаванды, химический запах кондиционера для белья и густой, тошнотворный – крови.

* * *

Может, Матильда и была ласка и посвятила всю свою жизнь великому служению, но как-то так вышло, что про Крысиного Короля Арден рассказывал интереснее и складнее.

Среди колдунов все еще бродят нелепые убеждения, будто крыса – грязное животное; разносит болезни, калечит других, грызется с близкими за теплый угол; и будто двоедушники-крысы такие же – бессмысленно драчливые, подлые и планирующие предательство с первой же встречи.

Крысы входят в Большую Сотню, и двоедушников учат иному: как лисы – это чутье, правда и служение, а мыши – уют, семья и достаточность, так крысы – находчивость, ум и целеустремленность. Чабита Туа была типичной крысой: изворотливой, в чем-то жестковато-эгоистичной, но вместе с тем настоящим мастером своего дела и склонной – где можно – быть по-своему мягкой.

Сказки про злобных крыс – они оттуда, из времен Войны Кланов, когда только Большой Волк сумел остановить бессмысленное кровопролитие и повернуть вспять построенные по воле Крысиного Короля корабли. Тогда пришла Полуночь, и Крысиный Король не родился вновь. Но дело его живо, и многие годы перед казнью преступника можно было услышать: «Во имя Крысиного Короля», и до сих пор то здесь, то там всплывают крысиные деньги.

– Получается, его никто не ловил? – недоуменно спросила я.

– За все время – ни разу. – Арден кивнул. – Каждую Долгую Ночь есть те, кто выглядывает его среди тысяч туманных зверей и смотрит, чтобы он не был пойман. Там, наверху… там он просто большая крыса.

– То есть Вердал никак не может быть Крысиным Королем?

– Конечно. Но ничто не мешает ему быть одним из хвостов. А хвосты – так это, если послушать Матильду, еще хуже…

Подумать только: крысиные деньги из чистого серебра, за которые ничего нельзя купить; чьи-то смерти и чья-то боль; мраморная статуя Усекновителя, глаза лунной жрицы и закрытый перевал; странная страшная сила рода Бишигов и запреты Конклава; корабли, не уплывшие к островам, реки которых рождены из крови замурованных в пещерах колдуний; артефакты и артефакторные принципы, которые нельзя (можно) нарушать; закованное в лед тело девчонки, которая всего-то хотела любви; утопленная в водохранилище лодка; полицейские и их дурацкие взгляды на жизнь; тайная служба при Волчьей Советнице, в которой верят в старые сказки и борются с фольклорным чудовищем, – кому могло бы прийти в голову смешать все это, развести водой, слепить и сказать, будто так и было надо?

Какими странными дорогами ты ходишь, Полуночь! Не лучше ли было бы сложить из этого если не сказку, то пусть хотя бы и песню, горькую-горькую, тягучую, из тех, что хорошо звучат под дудук и редкие скрипы-всхлипы одиноко тронутых струн? Или, если не вышло с песней, можно бы сделать абсурдистскую постановку для современного театра, чтобы пластический танец, канатоходец и отрез белого шифона, медленно планирующий в свете софитов с расцвеченного нарисованными звездами неба в искусственный снег.

Зачем было путать друг с другом Крысиного Короля и мою тихую жизнь, в которой я и хотела-то только получить какой-нибудь диплом и накопить на маленькую квартирку с видом на лестницы Огица?

Или и правда есть у тебя, Полуночь, какой-то великий план, от которого нигде нельзя скрыться, и все внутри меня теперь нацелено на что-то тобой задуманное, и куда бы я ни бежала, где бы ни пряталась, как бы ни билась, течение вынесет меня к нужному берегу?

Или, может быть, и нет никакой цели и высеченного в камне будущего, а есть только я, сделанная из своей дороги – и ею определенная? Она стала мною; она создала меня; собрала из осколков, кусочков, ярких ягод и гнилой листвы, разумных решений и с чего-то случившихся всплесков, из всего неотменяемого и из всего несбывшегося; это я теперь, вот такая; и я какие-то вещи могу, какие-то делаю, каких-то хочу и всякий раз выбираю из тысячи тысяч возможных троп ту самую, что меня продолжает.

– Тебе не обязательно об этом всем думать. – Арден аккуратно переплел свои пальцы с моими. – Тут не о чем особенно беспокоиться, Служба знает, как делать свое дело. Они его поймают, Кесс, и во всем разберутся.

– Но мы же зачем-то здесь, – тихо сказала я.

Он помялся немного и неловко пошутил:

– Мама предложила считать, что это отпуск. Сможешь представить, что мы в санатории? А я буду носить тебе какие-нибудь сплетни из следственной… если сумею их добыть. А потом, когда все разрешится, мы могли бы…

Не знаю, что он хотел сказать. Я зажмурилась и перебила:

– Обязательно. Потом.

LII

Я не успела определиться толком, расстраивает меня вынужденное безделье или, напротив, радует, потому что уже следующим утром меня пригласили в мастерскую.

Мастер Ламба, с которым мы до этого вели скудную переписку по поводу моего артефакта, – я писала ученические пояснения, а он присылал в ответ книги с закладками, – оказался сухопарым смуглым мужчиной, лысым и без бровей. Будто компенсируя нехватку волос, он носил в ушах добрый десяток золотых колечек, а к рабочему комбинезону прицепил на булавке костяное пенсне с топорщащимися наверх дополнительными линзами. Когда я зашла, на правый глаз мастера было надвинуто прозрачное увеличивающее стекло с прокрашенной по нему тонкой разметкой в виде концентрических кругов с рисками, – видимо, для огранки камней или чего-то в этом роде.

Правда, никаких камней он не огранял. Мастер сидел на высоком табурете, поджав под себя ноги в разношенных кедах, жевал печенье и прихлебывал что-то прямо из носика чайника.

– О, добрый день, добрый день, – жизнерадостно сказал он, подскочил и затряс мою ладонь. Затем оглядел с ног до головы и поправил воротничок моей рубашки: – Так это вы, юная красавица, та чудная выдумщица с синергией по Гиньяри!

– Здравствуйте, – неловко ответила я.

Вороны представлялись мне довольно серьезными, тяжелыми птицами, но повадки у мастера Ламбы были точно такими, как у всех прочих встреченных мною птиц: он оказался прыгучим, немного суетливым, чуть дерганым и ухмыляющимся только половиной рта.

Я ожидала, что я ему не понравлюсь. Что он станет ругаться и корить: за дурно сделанный артефакт, за опасные идеи, нарушения принципов и необразованность; по крайней мере, я сама наверняка отреагировала бы как-то так. Но мастер Ламба пришел в полный восторг.

– Чаю? Кофею? А может быть, – он разулыбался и шкодливо мне подмигнул, – вы не против чего покрепче?

От «покрепче» я отказалась; от чая, припомнив, как мастер пил из носика чайника – тоже. Ламба, суетливо подрыгивая ногами, забрался на самый верх угрюмого шкафа с потертыми дверцами, достал оттуда банку с растворимым кофе, сунул туда нос, закашлялся, расчихался и виновато развел руками:

– Кофий кончился.

Я никак не могла определить, сколько ему лет – хоть бы и примерно. Он звучал, как мой двоюродный дедушка, а лицо было гладкое и моложавое, с пытливо блестящими темными глазами. Лаборатория при этом выглядела так, словно в ней уже лет десять прибирались выборочно: экраны начищены до блеска, в книжном шкафу идеальный порядок, все провода аккуратными косами убраны в короба, зато пол подозрительно липкий, а натюрморты на стенах казались запыленными.

Мастер подтолкнул меня, как куклу, в стул за огромным квадратным столом с металлической столешницей, из которой росли две высокие лампы. Гостеприимство лаборатории включало в себя, помимо стула, металлический кувшин с холодной водой и глубокую чашу с сушками и карамельками.

– Идея совершенно восхитительная, – восторгался мастер Ламба, вгрызаясь в сушку, хрустя ею и засыпая стол крошками. – Не могу представить, как это могло бы прийти вам в голову! Чистое искусство! Поразительно!

– Спасибо, – помявшись, сказала я и неловко улыбнулась.

– Где вы учились? Кто огранил этот поразительный камень? Мы должны составить для вашего наставника письмо. Это приятно каждому учителю!

Могло показаться, что он издевается. Но нет: похоже, он говорил это совершенно серьезно, с одухотворенным, отеческим теплом на сияющем голом лице. На каждой фразе он немножечко подпрыгивал на своем стуле-насесте, и от этого дополнительные линзы на пенсне вздрагивали и шелестели, как перья в вороньем хвосте.

– Так удивительно, какими путями к нам приходят открытия! Вот подумайте сами: в столице сидит целый натуральный институт, в котором ученые мужи годами натирают подбородки и размазывают слезы по чертежам, но получается у них усредненное в вакууме фи-гу. Потому что ограничения, – мастер выразительно постучал себя кулаком по лысому черепу, – они у нас в го-ло-ве! В го-ло-ве, понимаете? И из них, – он развел пальцы веером и направил их от висков вперед и в стороны, – на нас шоры! Как на лошадках, представляете?! Уж вы-то, конечно, разбираетесь в лошадках!

Я неуверенно кивнула, хотя никак не могла назвать себя лошадиной специалисткой. Арден предупреждал, что мастер Ламба «немного не от мира сего», но это, пожалуй, превзошло мои самые смелые ожидания.

– Вы же знаете тот очаровательный математический анекдот? Что мастер Апстен однажды опоздал на занятие и принял написанные на доске формулы за домашнее задание. Оно показалось ему сложным, но он с блеском с ним справился, а потом узнал, что то были нерешаемые теоремы. Легенда! Просто легенда! Расскажите мне, каково это – быть немножечко мастером Апстеном?

– Э-э-э…

– Ну что же вы стесняетесь! Не бойтесь. – Он подмигнул. – Я совершенно не кусаюсь, фи! Я все-таки человек науки. И хочу услышать решительно все!

Я сглотнула. Отчаянно захотелось чаю, чтобы утопить в нем лицо и краснеющие уши.

Говорят, похвала даже кошке приятна, – а это кое о чем говорит; но одно дело мельком брошенное «молодец» и совсем другое – вот такие многословные, бурные речи с преувеличенными сравнениями.

– Рассказывайте, рассказывайте! Как же родилась у вас эта удивительная затея? Может быть, вы увидели эту схему во сне? Или и вовсе, – он округлил глаза, – напоили своей кровью Бездну?! Это останется между нами!

– Нет, – решительно сказала я. – Никаких… никакой эзотерики не было. Я действительно не знала, что так нельзя. А мне… мне было очень надо, чтобы все получилось.

* * *

Ночной лес пахнет льдом и металлом безразличных звезд. С неделю назад валил снег – пушистыми, крупными, с девчачью ладонь, хлопьями, – потом стаял в прорвавшихся сквозь лысые ветви лучах солнца, а в морозную Долгую Ночь смерзся коркой, как рана закрывается новой, тугой и твердой, плотью будущего шрама.

Наст то держит, то с треском разваливается, и тогда нога ухает в снег сразу по колено. Штаны вымокли, задубели, сапоги полны снега. Лицо исколото, изрезано ветками, но я уже не чувствую этого – только горячее ощущение на вымороженной коже. Мокрые пальцы вспухли так, что я не понимаю уже, расправлена у меня ладонь или сжата в кулак.

Я путаюсь в снежной каше и падаю. Разбиваю подбородок о ледышку. Бью руками о снег – сознание вспыхивает от боли.

Можно бы вернуться, – шепчет что-то внутри, и я почти слышу, как крошатся зубы.

Лучше уж я сдохну здесь, чем в этой их тайной службе!

Лучше уж лягу в снег и усну, забудусь, выключусь, как выдернутое из сети радио, чем снова рвущий легкие воздух, бурлящий азарт и предчувствие кипящей, толчками выливающейся из вены крови.

Курица может жить без головы – от десятка секунд до многих минут, а если хорошо постараться, говорят, и недель. Только это не жизнь. Это ноги ходят сами собой, куда придется, пока тело не врезается в поленницу, и тогда оно принимается хаотично хлопать крыльями, биться, пытаться взлететь, падать, засыпая все вокруг перьями, заливая землю кровью. А голова лежит на чурбане, безвозвратно дохлая, и глаза уже ничего не видят, и в сознании нет и ничего больше, кроме снега и пустоты.

Если они найдут меня, то и я…

Я не хочу умирать.

У берега я расчищаю пятачок, прикрытый от ветра крутым склоном, и развожу огонь. Ветки горят плохо, и приходится залить их вонючей бензиновой смесью, – я украла ее из папиного охотничьего рюкзака. Обледенелая одежда тает, кожа отогревается, и это еще хуже, чем когда она замерзала, – потому что жить, конечно, много больнее, чем быть мертвым.

Я дура, и поэтому котелка для воды у меня нет, есть только крошечный тигель. А дома чайник, горячий бок печки и пахнет праздничными пирогами и сухими травами, и мама хотела затеять марципан. И нарядить меня во что-нибудь красивое, чтобы отдать этому и утирать слезы умиления, что такой маленькой мне досталось хоть что-то.

Не пойду!

«Назло бабушке отморозишь уши», – вкрадчиво говорит внутри голос тети Рун. Я встряхиваю головой, зарываюсь в сумку, режу ножницами оловянные полосы, высыпаю их в тигель. Рассыпаю по снегу кабошоны, расставляю их так и эдак. Выбираю двенадцать, чтобы заровнять все углы по часам. Рисую в блокноте, черкаю, рисую снова.

Надо просто отменить это все. Сделать так, будто никакой Охоты не было. И тогда как будто бы меня не будет тоже, не будет ни дороги, ни следов, и никто никогда меня не найдет, и никто никогда меня не увидит, и все то, что должно было быть твердым, станет несбывшимся.

У меня должно получиться.

У меня не может не получиться.

LIII

– Поразительно. Просто поразительно! – сказал мастер Ламба и захлопал в ладоши. – У вас, очевидно, природное чутье к материалам! И что же было дальше?

– Перебралась через реку. Нашла попутку. Как-то так.

– Поразительно, – снова повторил мастер и надолго замолчал, уткнувшись в мои рисунки.

Когда я сбежала, я была здорово не в себе. Все внутри дрожало то ли от страха, то ли от предвкушения, то ли от чего-то еще; я и помню это время не как связную историю или кинофильм, а как набор беспорядочных смазанных кадров. И первый свой артефакт я делала так же: суетливо, бездумно.

Счастье еще, что не покалечилась.

Ламба сказал: «Чутье», – но, по правде, тогда в моем изделии было куда больше случая, чем чутья. И слова я слепила как придется, и в глагольных формах натворила ерунды, и на окаменелое дерево повесила как морок не запах даже, а неуклюжее его подобие. Но случилось как случилось и получилось как получилось.

Рассказывая, я набросала на листах каких-то углов, каких-то схем, и теперь мастер разглядывал их, выложив пенсне на стол и практически уткнувшись носом в бумагу. Потом запрокинул голову к потолку, прикрыл глаза и сидел так, о чем-то размышляя. Потом сел ровнее и уперся взглядом в стену, перебирая пальцами какие-то невидимые узлы.

– Можно мне все-таки чаю? – неуверенно спросила я.

Но мастер только махнул мне рукой куда-то в сторону шкафа.

Так мы и сидели: он пересчитывал что-то в своем воображении, а я подперла подбородок кулаком и наблюдала за одинокой, невесть как дожившей до глубокой зимы мухой, жужжащей под светильником.

Наконец, мастер Ламба просветлел лицом, откинул листы и, подпрыгивая на каждом шагу, двинулся к объемному ящику со свернутыми тугими рулонами чертежами.

– Я думала, вы работаете на Сыск, – вежливо сказала я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

– Работаю, – рассеянно подтвердил Ламба, по пояс закопавшись в ящик.

– Но, получается, вы работаете на Службу Шестой Волчьей Советницы?

– Работаю, – кивнул мастер. – Ага!

Его чертежи, конечно, не шли ни в какое сравнение с моими неуклюжими каракулями. Ламба явно рисовал от руки и наскоро, но вышло так ясно и четко, как мне и ради дипломного проекта вряд ли удастся. Дугу между рутиловым кварцем и содалитом, нарушающую принципы Гиньяри, он прокрасил красными чернилами.

– Совершенно потрясающая вещь, – восхищался мастер Ламба, прижимая чертеж к столу магнитами. – Интереснейшая придумка! Исключительно нерабочая, но идея поразительно красивая!

Я нахмурилась.

– Нерабочая?

– Ну конечно же. – Ламба, все так же жизнерадостно улыбаясь, раскатал поверх схемы лист кальки с пометками. – Однако, если демонтировать здесь… переставить… добавить угол сюда… и вот так… возможно, получилось бы кое-что интересное. Шикарная, невероятно шикарная задумка!

Пометками был исчеркан весь чертеж, и от изначальной схемы оставалось нетронутым примерно ничего. Решение мастера было заметно более лаконичным, дуга была многократно усилена, а большая часть других материалов вовсе выкинута. По схеме я затруднялась даже толком сказать, что из нее получится и получится ли хоть что-нибудь.

– Подождите, – запротестовала я. – Но мой артефакт работает!

Мастер Ламба, все так же скрючившись над чертежами, протянул мне раскрытую ладонь, будто предлагая вложить в нее что-то. Я недоуменно моргнула.

– У вас имеется свидетельство о верифицированном эксперименте? – доброжелательно уточнил он, взгромоздившись на стул с ногами.

– Н-нет.

– О! – Мастер Ламба поднял указательный палец вверх, будто грозя потолку. – Ну вот видите.

Я не нашла, что сказать, и мастер, смилостившись, пояснил:

– Если не было эксперимента, как же можно считать, будто изделие рабочее?

– Я шесть лет им пользовалась!

– И что же теперь? Некоторые люди годами носят бусы из подделки под бирюзу, это ведь не делает ее натуральной!

– Но моя пара…

– Молодой дурачок.

– Но лисы…

– Не слишком старались.

– Но Вердал…

– Могло быть и что-то другое.

– Но я и сама…

– Самообман.

– Но вы же сказали!..

Только теперь мастер Ламба поднял на меня глаза.

– Идея совершенно потрясающая. Просто восхитительная! Немного работы, кое-какие исправления, и получится настоящее чудо!

– Он работает уже сейчас!

Ламба прищурился, что особенно странно выглядело на его безбровом лице:

– А хотите эксперимент?

* * *

– Мое дело маленькое, – бубнил мастер Ламба, любовно потирая алтарный комплекс с колдовскими зеркалами, – чтобы все получалось по науке!

Весть об эксперименте каким-то образом разлетелась по всей резиденции, и среди служащих неожиданно обнаружилась пара десятков заинтересованных наблюдателей. Из них же набрали участников, а в качестве полигона Летлима выделила целый бункерный этаж.

Мастер Ламба все ворчал, что-де дизайн эксперимента довольно сомнительный и не гарантирует прозрачности и что его потребуется в дальнейшем уточнить и повторить в более контролируемых условиях, но для «целей оперативной проверки» признал его годным. Из патрульных пригласили пару любопытных лис: седовласую смешливую даму и молоденького парня с редкими усами. Их назначили охотниками. Прятаться от них в бункере должны были один двоедушник без какой-либо защиты и другой, со стандартными маскировочными амулетами, а мне и добровольцу полагалось опробовать артефакт. Для простоты всех «жертв» набрали из некрупных млекопитающих.

Бункер был большущий, состоял из множества комнат и был беспорядочно заставлен какими-то коробками, ящиками и мебелью. Там была целая комната стульев и внушительная пирамида из матрасов, а соединялись помещения хаотично, множеством сквозных проходов и дверей. В детстве я бы удавилась за такой простор для пряток, но взрослой мне это все казалось совсем не таким веселым.

– Ты действительно планируешь убегать от лисы? – шепотом спросил Арден, подобравшийся ко мне со спины.

Артефакторы тем временем спорили, можно ли как-то исключить влияние на поиск шумов, запаха одежды и удачи и не нужно ли четко определить для каждого «беглеца» точное место, где он должен прятаться. Холл гомонил предвкушением чего-то забавного.

Арден приобнял меня за талию и зарылся носом в волосы.

– Не думаю, что она меня съест, – неумело пошутила я.

– Зачем вообще нужно, чтобы лично ты…

– Мастер Ламба предполагает, что, возможно, имеют значение какие-то «дополнительные факторы».

– Ты уверена, что хочешь участвовать?

Я пожала плечами.

– Я могу поговорить с Ламбой. Объяснить ему.

– Не переживай. – Я охотно склонила голову в сторону, и теплые губы поцеловали сперва висок, а затем чувствительную точку за ухом. – Это должно быть даже интересно.

По правде, на словах я была много смелее, чем на деле. Как ни крути, а с побегом от лис у меня не ассоциировалось ничего хорошего: я уже бегала так однажды, и кончилось это тем, что я сиганула в смертельные воды ледяной реки. Но вместе с тем что-то во мне хотело попробовать еще раз, и даже сонная ласка выпустила когти и ощерилась.

Толпа вздрогнула, и через холл прошла Советница:

– Я так вижу, настроения сегодня нерабочие.

Летлима говорила это с доброжелательной улыбкой и мягким смешком, но все почему-то потупились и принялись разглядывать свои ботинки.

Тем не менее никто не ушел. А для мастера Ламбы это был, похоже, сигнал: первая «жертва», молодая выдра, приятная на вид девушка в ярко-красном сарафане, позволила себя обнюхать, и эксперимент начался.

Мастер ворчал, что это «против правил», но все, кроме «охотников»-лис, столпились вокруг зеркал и камней в алтарном комплексе. На складе было установлено и несколько кинокамер, пленка с которых потом, наверное, пойдет на какие-нибудь доказательства; пока же все собравшиеся прильнули к крупному зеркалу, в котором картинка была такая четкая, будто и вправду была отражением.

Выдра действительно старалась. Похоже, в ней играл азарт: она наворачивала круги по комнатам, припрятала носки на баррикаде из ящиков с пайками, перебралась через пару помещений по мебели, не касаясь пола, а в одном месте разделась, оставила всю одежду в укромной нише, а сама прошмыгнула дальше по коробу для проводов.

– Не поможет, – авторитетно сказал Арден. Он все так же прижимал меня к себе и негромко пыхтел в затылок. – Мы же не просто какие-то звери! Лисы ищут не по запаху даже, это другое чутье, как будто видишь тени того, что было раньше.

Арден был прав: когда спустя оговоренные пять минут подмастерье снова открыл двери, лисы взяли след сразу, безо всяких сомнений. Оба в зверином обличье, они едва принюхивались, а шли уверенно, как по светящейся линии.

– Ты действительно меня не чуешь? – тихо спросила я, когда лисы, повертев носами, даже не попробовали полезть за заброшенными наверх носками.

Арден помолчал.

– Действительно, – нехотя сказал он, наблюдая, как лисы пробегают через комнату с оружейными сейфами. – Иногда мне мерещится твой запах, но стоит прислушаться – и он уходит.

Мою макушку он нюхал поверхностно, короткими жадными вдохами, – примерно так курят двоедушники, если чувство самосохранения не сумело оградить их от этой отравы.

У сброшенной одежды молодой лис все-таки повертелся в раздумьях, но довольно быстро сообразил, что к чему. Всего же «охотникам» понадобилось две минуты сорок секунд на поиски – в два раза меньше, чем выдре для того, чтобы спрятаться.

Красавчику-бурундуку повезло ничуть не больше. Молодой лис понюхал его до того, как артефакторы нацепили на него целую россыпь разномастных амулетов, старшая лиса – после, но оба уверенно взяли след, хоть и шли теперь медленнее. Восемь минут, немного затруднений в комнате, выстланной кафелем, – и помятый «беглец» присоединился к зрителям.

– Кесса! Вы готовы?

Лисы довольно хлебали водичку: они, похоже, только вошли в раж, – и охотно переключились на обнюхивание. Я перебрала пальцами осколки граната, высыпанные в карман просто на всякий случай, нащупала под рубашкой артефакт – и двери передо мной открылись.

LIV

В самом бункере оказалось неожиданно темнее, чем в холле: пришлось остановиться и проморгаться. Электрические лампы тянулись по потолку неровными полосами; некоторые гудели, а некоторые мигали, потрескивая странным, скрежещущим звуком. Свет тоже был разный, от белого с синевой до грязно-желтого, а тени неуверенно дрожали на бетонном полу.

Я не слишком торопилась: если что и поможет запутать лис, то это, конечно, не расстояние. Прошла насквозь через несколько комнат, разворошила ящик со снаряжением, присмотрела тяжелый непромокаемый плащ. Душевые я заметила, еще когда выдра выделывала свои фортеля с раздеванием; найти их удалось не сразу, я немного заплутала, но совсем скоро вышла к скошенному кафельному полу и трубам.

Заткнула слив плащом. Открутила вентили – полилось ржавое, мутное. Постояла, наблюдая, как вода расползается по полу, поднимаясь все выше и грозя лизнуть ботинки.

– Мы просто поиграем чуть-чуть, – тихо сказала я ласке.

Она заворчала, показала зубы, вздыбила шерсть на загривке. Туман сплелся вокруг, уплотнился, лизнул ее нос влажным языком и закружил вокруг, убаюкивая. Ласка клыкасто зевнула – и к ней, туда, на туманную поляну, кроме которой и нет ничего в этом странном мире, хлынули запахи.

– …чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…

Бусину окаменелого дерева я отцепила от шнурка и кинула в грязную воду, а сама вернулась тем же путем, что пришла, и закрутилась по комнатам у выхода, выбирая укромное место.

– Осталась одна минута, – предупредил скрипучий динамик голосом мастера Ламбы.

В итоге я не придумала ничего лучше, чем устроиться на ящиках с пайками, под самым потолком, по соседству с носками выдры, – одежду она забрала, а носки, видимо, забыла.

Где-то вдали журчала вода, – должно быть, весь пол уже затопило. Порог в душевой высокий, а где-то в стене наверняка установлен аварийный артефакт: вряд ли такая простая хитрость зальет весь бункер, зато мои следы утонут в ржавой, грязной воде.

Если где-то в Кланах и учат скрываться от ищеек, то меня на такие курсы не приглашали. Для чего бы это могло понадобиться добропорядочному, законопослушному двоедушнику? Тем не менее как-то так выходило, что некоторые способы далеко ушли в народ и были откуда-то известны совершенно всем.

Так, многие знают – некоторые и на своем опыте, – что специи, перец и некоторые травы отбивают нюх. Они не скрывают запах как таковой, но обжигают слизистые и мешают принюхиваться. Некоторые смеси могут даже нанести серьезную травму, и от непрофессионального преследователя это может действительно помочь. Но в Сыске используют специальные респираторы с какими-то особыми, страшно сложными фильтрами, так что любитель поострее все-таки будет найден – только не сразу и очень, очень сердитой лисой.

Еще говорят, будто помогает текучая вода. Этот способ многие пробуют еще детьми, когда, затеяв какую-нибудь шалость, сбегают от мам и пап через ручей. Жаркий летний полдень, ноги по лодыжку в ледяной воде, и ты шлепаешь по ней против течения, пока не выбираешься на берег, чувствуя себя пьяным и свободным.

Увы, но эта свобода – условная: если тебе повезло родиться у какой-нибудь безносой лягушки, тогда, может быть, ты и потеряешься среди запахов прибрежных трав и склизких камней. Даже мой папа-медведь умел поднять запах с тронутых трав и потревоженного течения, вычленить из горячего воздуха, поймать среди бойких летних ветров. Что уж говорить о лисе! Да и даже если преследователь не одарен чутьем или же времени прошло немало, – ничего не мешает ему обойти озеро кругом, пробежаться по течению вверх и вниз и найти то место, где ты вышел на берег и запах твой остался густым и ясным.

Простые маскировочные амулеты действуют иначе: они создают что-то вроде невидимой пленки, непроницаемого костюма из воздуха, который удерживает запах у самого тела. Те, что попроще, широко в ходу в Огице: здесь считается вежливым держать в узде звериное и не снюхиваться при встрече. Те, что посложнее, легко могут скрыть тебя в толпе и помочь смешаться с другими запахами. И все равно – такая защита не абсолютна: вот и Вердал нашел Фетиру по ускользнувшим от нее запахам.

Мой артефакт – совсем другое дело.

В обычные дни я не очень стараюсь. Снимаю его на ночь, заряжаю по утрам, вешаю на маскировочную бусину окаменелого дерева что-то яркое, сильное: этого достаточно, чтобы мне самой не сносило запахом голову, а Арден слышал одни только неуверенные отголоски. Меня не узнать уже по этому запаху, но можно отыскать по его следу, если захочется.

Когда же мне действительно нужно, я могу сделать так, как сейчас: сбросить маскировочный запах и попросить ласку уйти глубже, забрать больше. Любому встречному двоедушнику я покажусь теперь странной – тенью без запаха, призраком из-за грани, дурным видением. А лиса…

Что ж, посмотрим, получится ли запутать лису.

* * *

В тишине, прерываемой треском электрических ламп, скрежет бункерной двери показался громом. Я не могла видеть происходящего, но слышала легкий шелест, с которым лапы касались бетонного пола.

Из первой комнаты был всего один выход, а дальше небольшой коридор и сразу четыре двери. Там лисы крутились достаточно долго и даже, кажется, перефыркивались между собой. Время тянулось медленно-медленно, как тугая ириска, и мне очень хотелось выглянуть из укрытия, прокрасться к двери и подглядеть за озадаченными лисьими мордами. Пришлось обхватить себя руками покрепче и зажать рукой рот, чтобы не хихикнуть невовремя.

Лисы, кажется, определились: молодой крупными прыжками двинулся на звук воды, а лисица, шумно принюхиваясь и тяжело шлепая лапами по полу, двинулась по следу. Иногда она, кажется, останавливалась и обходила по новой все двери, будто не уверенная в своем выборе.

Что-то грохнуло, и вода замолчала – это лис, похоже, справился с вентилем. После этого стало совсем уж скучно: лисы неслышно двигались где-то вдали.

Гулко капала вода, – какой-то из кранов подтекал, и, несмотря на закрытый вентиль, тяжелые капли падали в ржавую лужу. Жалобно булькал слив. Кто-то из лис, похоже, копал лапами брошенный непромокаемый плащ, пытаясь то ли вынюхать в нем что-то, то ли выместить на нем разочарование неудачной охотой. У меня отчаянно затекло плечо, а локоть кололо иголочками.

Наконец охотники разошлись и принялись бродить по бункеру, вслушиваясь и принюхиваясь в попытках найти новый след. Молодой азартно заглядывал во все темные углы и что-то опрокинул на себя с оглушительным грохотом; лисица вела себя скромнее. Она прошла совсем рядом со мной, понюхала ящики, по-собачьи вывалив язык, – я старалась дышать тихо-тихо, – а потом едва слышно фыркнула и двинулась дальше.

– Достаточно, – велел мастер Ламба через динамик. – Выходите.

Лис визгливо, недовольно растяфкался, а его коллега чихнула.

Слезть с ящиков оказалось сложнее, чем залезть на них: расстояние между верхом штабеля и потолком было совсем небольшим, и я не могла там ни развернуться толком, ни нормально за что-то уцепиться, и из-за этого долго вслепую искала ногами опору. Еще на свету оказалось, что я порядочно вымазалась в грязи: пыль там была уже не летучая, а маркая, липкая.

– Не дуйся, – шепнула я ласке.

Она просыпалась тяжело, с трудом, а туман вокруг нее клубился темным и раскачивал мир. Зверь казался будто бы пьяным, вялым и неуверенным. Услышав мой голос, он попытался вскочить на лапы, но те безвольно разъехались в стороны.

– Тс-с, – проворковала я, почувствовав короткий укол вины.

«Я не просила об этом, – напомнила себе я, – я вообще не собиралась ее ловить!»

Артефакт на груди нагрелся, потяжелел и неприятно оттягивал шею. Я украдкой потерла косточки на груди, там, где смыкаются ребра, проверяя: не осталось ли вдавленного следа?

Голова была несвежая, во рту – неприятный горький вкус, но кровь носом не пошла, и руки почти не дрожали. Хотелось содрать артефакт с себя, кинуть на самое дно чемодана, а лучше даже – со скалы в залив.

Что ж, если это – цена, я видела и дороже.

* * *

Повторять мои выкрутасы вызвалась ласка – та самая странная девица с дурацкими косичками, которую я уже видела при Матильде в мастерской Чабиты, когда они забирали клановую корону. Тогда она все время широко улыбалась, как будто бы уголки губ у нее сами собой разъезжались в стороны.

Девицу звали Става, и всякий раз, о чем-то задумавшись, она трясла головой так, что косички били ее по лицу и по затылку. Заплетенные излишне туго, они глупо торчали в разные стороны; в косы ласка вплела холодно-голубые, дурно сочетающиеся с пшеничными волосами атласные ленты. Ей могло быть и двадцать, и тридцать, а в глубине глаз у нее жило что-то неприятное и странно сосредоточенное. Поручение она приняла с открытым энтузиазмом.

– Посмотри на Летлиму, – одними губами сказала она мне, когда я сняла с себя артефакт и глубоко вдохнула чистый, не пропахший тленом воздух.

Я глянула украдкой. Волчья Советница наблюдала за экспериментом из-за колонны вентиляционных коробов; она буравила меня тяжелым недовольным взглядом и сказала что-то в сторону сквозь зубы. Мастер Дюме в ответ чуть приобнял ее, заставляя повернуться к нему, и принялся писать в тетради.

– Что это значит? – также губами спросила я.

Ласка пожала плечами и отвела взгляд.

Я нахмурилась. Мастер Ламба вытягивал шею со стула, силясь разглядеть, как я поглаживаю пальцами камни на своем артефакте, встряхиваю его, заставляя ртуть омыть стеклянную капсулу со всех сторон.

– Мне нужна будет капля твоей крови, – сухо сказала я Ставе.

Она сама уколола палец невесть откуда взявшимся ножом, я выпоила артефакту крови и заговорила слова – знакомые, тяжелые, неуклюжие, с непривычными глагольными окончаниями.

– Может быть немного неприятно, – предупредила я.

Шнурок путался в волосах, а ласка оказалась немного выше меня, и пришлось привстать на цыпочки, чтобы надеть на нее артефакт. Става неглубоко, будто неуверенно вдохнула. Зрачки ее странно дрожали, то разливаясь на всю радужку, то сужаясь в точку, лицо побледнело до синевы.

Става неловко, вымученно улыбнулась – а потом рухнула на колени и закричала.

LV

Она кричала так сильно, безостановочно, словно звук взорвался где-то у нее внутри и теперь выходил ударной волной. Это был пронзительный, оглушающе высокий вопль; он звенел в каждой черте обезображенного криком лица, в наэлектризованных волосах, в дрожащих расширенных глазах, залитых чернотой зрачка; он трясся перенапряженной мышцей и мертвел синюшными полукружиями ногтей, отчаянно вцепившихся в медь артефакта.

Я дернула его на себя. Става держала крепко, отчаянно. Ее била крупная жадная дрожь, а пальцы обхватили круг артефакта так, что, казалось, сейчас сломаются. Я кое-как развернула ее кисть, попыталась разжать руку, но легче было бы справиться со слесарной струбциной; шнурок лопнул от ее рывка; металл жег кожу; камни мерцали плохим, масляным блеском, за которым следуют напряженный технический скрип и надрывный хлопок разлома.

Вокруг – суета: кто-то зажимал уши, кто-то расталкивал толпу медицинским чемоданом, кто-то орал в рацию короткие команды, кто-то скупыми движениями выставлял камни на алтарную панель. Я видела краем глаза, как Арден и незнакомая мне заклинательница в четыре руки сплетают гасящие чары и реальность вокруг них сминается, заворачивается спиралью, – а мои руки нашли на столе нож, которым Става пустила кровь.

Я перевернула его и с силой ударила основанием рукояти в стеклянную капсулу. Потом еще, и еще, и еще, пока стекло не сложилось, лопнув, само в себя; тогда я снова перевернула руку Ставы, и ртуть, собравшись в горошину, упала на бетонный пол и разбилась кляксой.

Ставу тряхнуло последней судорогой, и пальцы наконец разжались. Артефакт остался в моей руке, а сама девушка рухнула, будто кто-то перерезал невидимые ниточки.

Все это длилось, быть может, минуту, а показалось – целую вечность.

– Здесь ртуть, – спокойно сказала я, когда к Ставе подскочила женщина с медицинским чемоданом.

Она молча грохнула чемоданом об пол и потрясла Ставу, – та отозвалась тихим стоном. В оказании первой помощи от меня явно ничего не требовалось, и я без спросу взяла из чемодана одноразовые перчатки, открыла флакон с водой, собрала ватой металлические капли ртути, утопила их в воде и плотно закрыла флакон. Руки не дрожали; я успела поискать в укладке раствор марганцовки, хлорную известь или хотя бы мыло или соду и предсказуемо ничего из этого не обнаружила. Один из служащих, до странного светлый блондин, притащил ведро с подкрашенной чем-то водой, а другой забрал у меня банку с ртутными отходами.

Публика в холле изменилась: праздных зрителей разогнали, зато появились суровые, сердитые лица, форма со знаком «VI» и медицинские халаты. Где-то мелькнула расстегнутая кобура; кто-то развинчивал корпус кинокамеры; мастер Ламба с жаром втолковывал что-то человеку с хмурым лицом, который колдовал над зеркалом. Картинки в нем сменялись быстро-быстро.

Наконец Става закашлялась и села. Она все еще была болезненно бледна, а волосы были влажными, однако зрачки пришли в норму, и руки у нее больше не болтались вареными макаронинами. Врач что-то ей выговаривала, разводя в бутыли раствор для инфузии.

Я почти успела занервничать и сразу же выдохнуть, когда на мое плечо легла тяжелая рука.

– С вами желает побеседовать Советница.

* * *

– Я все сделала верно, – в который раз повторила я, украдкой вонзив ногти в ладонь. – Ошибки не было. Таких… последствий… я даже предположить не могла.

Комната, куда меня привели, была кабинетом – огромным, гулким и неприятным. Длинное помещение, высокие потолки, на нем – лепные розетки и многоярусная хрустальная люстра; на полу выложен фигурами мелкий наборный паркет; стены скованы деревянными панелями. Одна сторона полностью занята высокими шкафами, в которых за стеклом выстроились корешок к корешку книги. Напротив – несколько рамок с фотографиями каких-то рукопожатий, флаг Кланов с золотыми кистями, парадный портрет Большого Волка и крупная инкрустированная каменьями цифра VI.

Летлима стояла у окна, какие-то люди собрались у длинного приставного стола, и все сверлили меня взгядами.

– Откуда вы знали, как это прекратить? – хмуро спросил артефактор в одеждах Службы. Он стоял рядом с выстеленным зеленым сукном столом, как солдатик.

– Я разорвала цикл, – сказала я, хотя это и так должно было быть понятно. – Это самый простой способ, расколоть камни труднее.

– Вы придумали это очень быстро, – со значением сказал один из людей за столом, мощный мужчина с квадратным подбородком.

– Этому учат артефакторов.

– Что вы окончили? – журчащим голосом уточнила высокая тонкая женщина с пепельными кудрями.

– Я учусь в вечерней школе при университете Амриса Нгье…

Потом они заговорили между собой, вовсе не обращая на меня внимания.

– Возможно, она ошиблась в формах?

– Я слушал, в глаголах все было верно. Но, возможно, возникла ситуативная омофония…

– Какая омофония? Ты смеешься?

– Теоретически не доказано, что…

– Эта вещь опасна! Не понимаю, почему она до сих пор не изъята.

– Девушка отказывается…

– Да стоит ли спрашивать? Это запретная магия!

– Совершенно поразительно!..

– Возможно, идиосинкратический эффект или специфическая толерантность…

– …все же у реципиента своеобразные отношения с лиминалом…

– Этим должны заниматься специалисты в соответствующих условиях.

– Если бы Става погибла…

– А она разве может?

– Главное, что сейчас живая!

– Предлагаете дождаться, пока кто-нибудь умрет?!

– Комиссия по запретной магии…

Свет огромной люстры бил в глаза. Я крутила в руках медный бублик потухшего артефакта – с дырой вместо привычной капсулы ртути. Он казался почему-то легким-легким, словно сделанным из картона.

– Кесса, – это пепельная женщина подняла на меня нежный взгляд ореховых глаз, – где вы взяли этот предмет?

– Я его сделала, – устало повторила я. В ушах все еще звенел крик Ставы.

Квадратный мужчина тяжело свел брови:

– Девочка, давай без этого вся…

– Давайте обойдемся без хамства, – вдруг вставил Арден. – Эксперимент проводил мастер Ламба, он мог бы…

– Не лезь не в свое дело, щенок!

– Вы, боров, тоже воздержитесь.

На какой-то момент стало тихо-тихо, будто режиссер объявил немую сцену, – только слышно было тиканье крупных настольных часов и то, как свирепо выдыхает квадратный. Он был, должно быть, кабаном, правда вряд ли холощеным; его лицо кинематографично наливалось кровью, кулаками он оперся в столешницу, и казалось, что сейчас он встанет и случится что-то очень плохое.

В наступившей неподвижной тишине мастер Дюме легко тронул за плечо Советницу:

– Лима.

Она закатила глаза, но все-таки сказала:

– Сядьте, Брас.

Квадратный сдулся, будто натолкнувшись на невидимую преграду, и сел. Его усы топорщились, как приклеенные.

– Ламба, – властно продолжала Летлима, – рассказывайте.

– Во-первых, – тут же отозвался мастер, едва не подскочив на своем стуле, и зачирикал по-птичьи, – вы можете сами убедиться, что у нас всегда в полном порядке сопроводительные документы! Был проведен исчерпывающий инструктаж по технике безопасности, и служащая Става Аммарика подписала его с полным осознанием возможных по…

– Дальше.

– Во-вторых, – тоном ниже продолжил он, – как могут помнить собравшиеся, эксперты выражают глубокое сомнение в функциональности объекта. Разработка интереснейшая, но исключительно нерабочая! Мною лично были исследованы оба имеющихся образца, произведено несколько попыток активации, схема рассмотрена детально, артефакт осмотрен, и имеющиеся у нас данные однозначно указывают на полную безопасность изделия! Эта работа представляет впечатляющий интерес для артефакторного дела!

Летлима кивнула чему-то и повернулась в другую сторону:

– Что со Ставой?

– Состояние стабильное, – сухо сказала каменная Матильда.

Летлима снова кивнула – как шарнирная болванка в руках неумелого кукловода.

Кабинет казался пластиковым, излишне ярким, абсурдистским; декорации – низкопробными; актеры – наскоро набросанными от руки. Я сама была такая же, невесомая и бумажно-белая из-за брака типографской печати.

– Ламба, я хочу знать больше, чем «все это очень интересно», и в кратчайшие сроки. Брас, обеспечьте личный состав разумными указаниями по происшествию. Матильда, сообщите об изменениях по Ставе. Рошна! Что по храму?

– Вас ожидают.

Она встала, и это был, похоже, сигнал: все зашуршали, заторопились, стремясь скрыться за кулисами. Только мастер Ламба, по-птичьи перемявшись с ноги на ногу, заговорил вкрадчиво:

– Очень бы помогло, если бы в Службу был безвозвратно передан…

Я вцепилась в металлический бублик, как в спасательный круг:

– Нет.

Летлима переглянулась с мастером Дюме, пожала плечами и вышла.

LVI

– Я не понимаю, – жалобно сказала я.

Мы были в комнате Ардена. Я залезла с ногами в глубокое кресло, свернулась там и грызла ногти; Арден шагал по ковру туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда.

Артефакт так и лежал у меня в руках, разбитый и потухший. Я сроднилась с ним за шесть лет, но сейчас было даже как-то странно надевать его вновь: после того, как из-за него едва не…

Когда погибла Ара, я плохо осознавала происходящее. Я видела, конечно, смерть – нельзя жить в Амрау и не выйти однажды на большую дорогу, усыпанную еловыми ветвями или цветами, не увидеть процессию, провожающую соседку-старуху, – но вся она была далеко и не с нами.

Когда ушли бабушка с дедушкой, я была еще совсем маленькой и те похороны помнила, как что-то красивое: ленты, резные фигуры и шелестящее листьями похоронное дерево. Потом мы ходили к нему несколько раз в год, повязывали банты на ветвях, оставляли соленый хлеб – но все это было какое-то спокойное, отдельное, давнее.

Тетя Рун говорила мне: не ходи, не смотри, но я упиралась, – как же так, ведь там Ара. Но там не было Ары; там была обледенелая фигура, отчего-то немного похожая на Ару; но Ары там больше не было.

Она лежала на столе вся в белом: ткани выцвели от каких-то минеральных солей в воде, и платье не смогли снять, не повредив тела. Лицо было серое, искаженное. Ее зверь ушел; ее душа давно отлетела; но я плохо понимала, что это значит.

Никогда – тяжелое, сложное слово. А идея, будто Ары никогда больше не будет, такая дикая, такая странная, что не помещалась у меня в голове. Я смотрела на нее, но мне казалось, что это все – ненастоящее. Что это не труп, а странная кукла, которую зачем-то принесли в наш дом и положили на обеденный стол.

Будто мы станем, право слово, ее есть!..

Я стояла там, на кухне, и мне было не больно, не страшно, не горько даже – неловко. А вот мама кричала. Мама кричала, как раненое животное, тем рыданием, когда плач переходит в вой.

Еще несколько месяцев я вздрагивала потом от громкого смеха, от детских криков и даже от лая собак. Во всех них поселился отголосок того ужасного дня.

И Става кричала так же.

– Он не должен так работать, – бормотала я себе под нос. – Я ношу его шесть лет, и ни разу… ничего такого…

Арден сел на ковер у кресла, смешно скрестив ноги, уткнулся носом мне в коленку. Наверное, действие артефакта постепенно размывалось, и он что-то чуял; еще вчера я заторопилась бы это исправить, а сегодня бездумно запустила пальцы в его волосы. Арден охотно потянул вниз резинку, позволяя мне распустить косу и сидеть, перебирая пряди.

У корней они были темные, почти черные в бедном свете бра, а к концам рыжели, проходя через все оттенки меди. Брови у Ардена тоже почему-то были скорее рыжие, и я прикладывала к ним волосы так и эдак, пытаясь подобрать самый близкий оттенок. Пальцы немного дрожали.

– Ламба во всем разберется, – сказал Арден с нарочитой уверенностью, – напишет об этом научную статью и получит наконец своего рубинового ворона первой степени. Кстати, ты хочешь, чтобы он упомянул твое имя?

– Упаси Полуночь. – Я содрогнулась. – А что, если меня будут судить? И запрут в казематах?

– Исключено, – Арден помотал головой. – Это ведь не ты придумала этот «эксперимент», не так ли?

– Но запретная магия…

– Кесса, – он взял меня за руки и немного встряхнул, – выкинь из башки всю ту лапшу, что навешал Брас. Он немножко помешанный на чернокнижниках, все это знают. Заявляю ответственно, как обученный вообще-то служащий Сыска: изготовление невзрывоопасных авторских артефактов для личного пользования не карается законом. Вот если бы ты их продавала на черном рынке…

– Я отдала один, – запаниковала я, – Фетире!

– И знает об этом кто?

– Все знают! Я же рассказала, и ты писал в Гитеб, и…

– Ш-ш, Кесс. На основе этой информации тебе нельзя вменить ни испытания на третьих лицах, ни криминализованное использование, ни коммерческую деятельность. Единственное, – он помялся, – Комиссия имеет право конфисковать изделие и запретить его дальнейшую эксплуатацию. Но это довольно маловероятно.

– Почему маловероятно? – угроза была серьезная, но я почему-то выдохнула.

– Вердал им явно покажется интереснее.

– Если его найдут.

– Когда, – с незыблемой уверенностью поправил Арден.

Я фыркнула, отобрала у него свои ладони и принялась разбирать волосы пальцами, легонько массируя голову. Наверное, где-то можно было отыскать расческу, но двигаться не хотелось. Арден прикрыл глаза и млел.

– А Летлима? – снова заволновалась я. – Извини, но мне показалось, у нее на меня какие-то… свои планы.

– Она не отказалась бы от того, чтобы ты работала на Матильду, – пробормотал Арден, не открывая глаз. – Но она не сможет тебя заставить.

– Она же Советница!

– Не волнуйся. Дюме тебе симпатизирует.

– Мастер Дюме… – я покрутила мысль на языке и все же спросила, – имеет какое-то влияние на Летлиму?

– Они любовники, – спокойно, как бы между прочим, сказал Арден.

– Что?!

– Они любовники, – повторил он. – А ты не знала?

– Откуда бы?!

Он пожал плечами.

– Ну, это не секрет.

Какое-то время я сидела с глупым лицом и даже начатую было косу забросила, – Арден по-кошачьи толкнул меня лбом в коленку, заставляя вернуться к волосам, а я шутливо почесала его за ухом. Тогда он, вздохнув, принялся рассказывать.

* * *

История любви оказалась скорее трагической, чем скандальной.

Сейчас уже сложно представить, но когда-то Летлима была молода. Как положено юной волчице, она училась в столичном университете, делала успехи в юриспруденции, работала в Совете под началом Второго Волка и была воздушной и романтичной идеалисткой.

Когда она влюбилась в колдуна, многие посчитали это блажью. Все знают, что дорога однажды приводит двоедушника к его паре; в то время было еще довольно принято ждать этой встречи и не размениваться на «подделки под любовь», особенно – среди женщин. Все знают, что для колдунов брак священен, и однажды им вживляют в кисть зеркало, чтобы объединить кровь.

«Пустая интрижка», – сказал тогда Второй Волчий Советник и посоветовал ученице не терять головы и побольше времени уделять учебе. Увы, он плохо знал Летлиму.

Была весна, и столица стояла белая-белая от яблоневого цвета. Лепестки опадали волнами на брусчатку, летали в лучах майского солнца, пахли счастьем и волей к жизни, и Колдовское море было им по колено, и Лунный хребет можно было перейти налегке. Что может знать о людях Полуночь? Какое дело влюбленному юноше до права крови?

Она обещала ему, что даже запах пары не сможет затмить для нее настоящего чувства. А он привел ее ночью в родовой склеп, где поклонился запечатленным в граните предкам и вернул им родовое имя.

Возьми мою кровь, – сказал он, разрезая ладонь над освященным Тьмой огнем, – чтобы я стал верен своему намерению, чтобы разделил в усилиях и мыслях цель… чтобы ни действием, ни бездействием… чтобы был рядом в радости и в горе… и чтобы слова мои было нельзя отменить.

Заклинательство кажется красивой практикой, в которой дышит волшебство, – и вместе с тем оно строже других наук наказывает за ошибки. Формула большого обязательства должна говорить об отмене этих слов, а не всех слов вообще.

Эта неаккуратность стоила Дюме сперва стихов на древнем языке, а со временем – и ростом сил – почти всех слов вообще.

Но до этого было еще далеко. Кто-то из рода – Арден назвал ее «бабушка» – сказал много-много всего и пытался как-то исправить «это чудовищное недоразумение». Был тщательно скрываемый и все равно невероятно громкий скандал, в котором Дюме то отлучали от островов, то принимали обратно. Двоюродный брат возил ему воды родного источника контрабандой и передавал тайно и в ужасном секрете.

Они обзавелись крошечным домиком на окраине столицы, где Летлима развела в палисаднике садовые розы и кусты шиповника. Она избегала больших собраний, чтобы не встретить случайно пару, и украдкой мечтала, что, может быть, несмотря на все доктрины, у них все-таки могут быть дети.

Спустя три года Летлима попросилась в делегацию, и они уехали в земли лунных, куда-то к восточной друзе. «Больше никаких двоедушников», – думала тогда Летлима. И уже на второй день натолкнулась в стеклянных башнях на пьянющего павлина, нежно обнимающего гитару, и почуяла ужасное.

Что было дальше, Ардену рассказывали очень скупо. Он знал доподлинно только то, что родители встретились в самом начале весны, а в конце лета ездили к оракулу и просили об избавлении.

Оракул сказала, что не смогла бы избавить их даже от слепоты.

Еще через год Волчья Советница Летлима вернулась в столицу и купила другой дом, большой и богатый, а ее павлин устроился в театр и стал носить на воротнике рубашки золотой знак «VI». У них родился сын, и он – так уж вышло – не полюбил ни право, ни музыку, зато увидел классический театр и попросился учиться заклинаниям.

– И мастер Дюме… вернулся?

– Он и не уходил.

Все это как-то не укладывалось у меня в голове.

– Неужели же он… неужели он не хотел бы пусть не отменить это, так хоть завести какую-то свою жизнь? Или это все из-за клятвы?

Арден молчал так долго, что я решила: он не станет отвечать. Но он все-таки тихо сказал:

– Я никогда не решался спросить.

LVII

Я знаю: многие никогда не задаются вопросом, насколько это все – настоящее.

Пока ты ребенок и, как все дети, радуешься солнцу и купаешься в его лучах, мир кажется невероятно простым. Он линейный и светлый, а воздух такой прозрачный, что кажется – его вовсе нет; и даже когда от зноя дрожит у земли горячее марево, ты всегда знаешь, где начинается лес и как пружинит под ногами трава.

Не помню точно: ты то ли не знаешь, что будет завтра, то ли это просто тебя не волнует. Праздный и легкий, ты, как стрела, устремлен куда-то туда, в будущее, в котором у тебя появится судьба.

Я много раз слышала: это всегда другая зима. Она приходит незнакомкой, она пахнет иначе, и снег падает на ладонь колючий, острый, каждая снежинка – будто осколок стекла. Ты плетешь волосы по-новому и читаешь, как в газете объявляют город зенита; и поезд гудит, дымит, грохочет; и вокзал закован в лед и дышит чем-то чужим.

Ты ждешь, чтобы край солнца коснулся размытого марева горизонта. Разуваешься, поднимаешься по щербатым ступеням храма, кланяешься блеклым гобеленам, испиваешь из чаши в руках Принцессы Полуночи, отдавая половину себя за право получить судьбу, – и взлетаешь.

* * *

В Долгую Ночь, самую длинную ночь в году небо горит мириадами ярких звезд. Там сияет серебряным туманом дорога, там мерцают сотни тысяч огней, и их свет – разводы цветной акварели по глухому ультрамарину небосвода.

Там бегут с запада на восток воздушные призраки-звери. Что для нас – недоступная высь, то для них – вольный дол; они мчатся вечным потоком навстречу кроваво-красному солнцу, стремясь увидеть скорее рассвет. И ты, если будешь достаточно смел, бежишь вместе с ними, бежишь в их рядах, через немую пустоту, в которой звенит космос, по влажной, как от росы, веренице светящихся точек, и они пружинят под ногами, как та летняя трава. Только лето закончилось, солнце ушло, и никто не знает, будет ли утро.

Никто не знает, бывает ли утро.

* * *

Ты невесом. Ты невозможен. Ты сам – то ли призрак, то ли дух, попавший на чужой праздник по случайному приглашению. Кто ты, осколок звездной пыли, в этой божественной пляске?

Духи огибают тебя, как рыбы обходят камень. Воздух неподвижен, воздуха вовсе нет, есть только искры света и материнская улыбка в глазах Бездны, – но что-то в тебе чувствует цель, и что-то в тебе направлено туда, на черный восток, который может вернуть тебе солнце. И тебя тянет сильнее, чем придонным течением, и ноги отталкиваются от всполохов света, и ты ловишь лицом поток.

Нельзя объяснить, что такое Охота. Это ледяной холод и пожирающий тебя жар, это ослепляющая эйфория и бесконечная тоска, это церемониальное шествие и дикий пляс.

Пусть лунные мнят себя точкой, а колдуны – натянутой сквозь время струной, каждый двоедушник знает: мы – это чувство, которым ты понимаешь восток, мы – это тяга, мы – это воля, мы – это стремление двигаться дальше.

Ты определяешь дорогу и сам определен ею.

И там, в горящем тысячей цветных огней небе, ты смотришь в глаза своего зверя и становишься целым.

* * *

Нет ничего проще, чем быть двоедушником. Ты живешь по написанному, идешь по придуманной для тебя дороге, выкованной в тишине иномирных звезд. Нет смысла думать, насколько этот путь твой; нет смысла сомневаться, тождественна ли пара любви; нет смысла даже размышлять, чего ты хочешь по большому счету, потому что вот он, мир – весь для тебя.

Но однажды ты задумываешься – однажды ты останавливаешься – однажды ты открываешь глаза – однажды ты видишь уродливое ледяное тело, или белую пену на желтоватых лисьих зубах, или прыгнувшее в бурную воду крошечное тельце твоей несбывшейся любви – и мир оказывается вдруг ужасно страшен.

Что, если план вселенной отводит тебе место злодея, или несчастной жертвы, или бездумного инструмента, или и вовсе пустой декорации, забытой в темном углу захламленного склада?

Что, если у Вселенной и вовсе нет никакого плана, а ты – лишь случайная ошибка в стройном порядке мироздания?

Что, если и не дорога то вовсе – а бесчисленное множество пересекающихся троп, всякая из которых ведет к какой-то другой тебе, и из всех из них сбудется только одна?

Что, если мой компас сломан, а на востоке и нет ничего, кроме хищного солнца и смертельного жара?

Арден говорит о любви и считает, будто хорошо выбирает слова, – но кого он любит? Меня? Или свою мечту о правильной паре? Или тень, показавшуюся ему в сыпучем снежном мареве?

Проблема в том, что, если ты задашь эти вопросы хоть единожды, ты никогда больше не сможешь выкинуть их из головы. Они вцепляются в тебя, прорастают корнями в основание черепа. Они вьются внутри тебя цепкой лозой, и матовые бархатистые листья оплетают твои глаза, а вьющийся кончик лозы сворачивается мышцей под языком.

Могло ли сложиться иначе? Или я с самого начала сделана вот такой, и для меня и не могло никогда быть другого будущего, а все несбывшееся показалось мне в тенистых сумерках?

Ерунда это все.

– Твой артефакт… его можно починить? – неуверенно спросил Арден, потеревшись носом о мои руки.

– Конечно, – я даже немного удивилась. – У меня есть еще две или три капсулы с ртутью в запасах, их нужно просто аккуратно вклеить.

– Хорошо.

Я посмотрела на него удивленно, но он ничего не добавил, только то ли выдохнул, то ли фыркнул на мои пальцы и легонько потянул зубами кожу на костяшке. Не знаю почему, но я смутилась.

– Ты… расстроен?

– М-м-м? – Арден схватил губами другой палец, провел языком по подушечке, и я оцепенела, наэлектризованная.

– Из-за артефакта. Что я его починю.

– М-м-м. – Он неопределенно мотнул головой.

Взглядом попросил разрешения, расстегнул манжету рубашки, закатал на мне рукав. Провел носом вдоль жилки на запястье, поцеловал нежную кожу на внутренней стороне локтя.

Я как-то вдруг очень остро почувствовала, что голая под одеждой. Что всякая эта метафизика – она где-то там, за гранью реального и разумного, где живут лунные; а я здесь, я все еще человек, я теплая, я живая, я зверь.

Запустила свободную ладонь в его волосы, провела с нажимом за ухом, заставив Ардена едва заметно вздрогнуть. Погладила жесткую линию челюсти и едва заметные рыжеватые волоски, ускользнувшие от бритвы. В этом был и какой-то исследовательский интерес, и что-то еще – что-то про упивающуюся неожиданной властью женщину.

Арден целовал хорошо, увлеченно, и его пальцы то сплетались с моими, то вдруг легко касались лодыжки, и все это заставляло что-то греться у меня внутри.

– Говорил же, что буду стоять на коленях, – хрипло сказал Арден, глядя на меня темными глазами.

Я так и сидела в кресле, поджав ноги, а он – на полу. У меня туманило голову от его поцелуев, от его голоса, от его запаха, от мягких прикосновений.

Это меня и отрезвило, и я неловко потянула на себя руку.

– Надо его и правда… починить, – пробормотала я и ощутила, как краснеет лицо.

Планировала улизнуть, но как-то само получилось, что Арден встал за мной следом, и я не стала его гнать. Устроились за столом в моей комнате. Я вытащила несессер с инструментами, взболтала первый компонент клея, просмотрела на свет стеклянную мисочку для смешивания – чистая?

Кисти почему-то попадались толстые, и я вывалила на стол весь футляр. Арден помогал в меру сил, собирая у себя отвергнутые экземпляры; он же и нашел в итоге подходящую, аккуратную и с длинным ворсом.

– Расскажи мне сказку, – попросила я, обезжиривая ребро медного круга.

Арден ничего не сказал, – он умел как-то понять и ничего не спрашивать. Просто подкатил к себе шариковую ручку, доставил черты на отменяющих знаках и на пальцах и заговорил хриплым голосом, в котором дрожат запертые чары:

Птицы рассказали мне, будто вернулась Рыбь: в синие воды колдовских рек, в белую пену моря, в черную горючую воду проклятых гор.

Рыбь как родилась, солнцем целованная, так и плавает. Навешивает на себя разное, красит чешуйки в золото, да все это без толку: Рыбь – она Рыбь и есть, как ни скрывай.

Океан ей приходится родным отцом, и стоит Рыби прикрыть глаза да помолчать, он шумит что-то ей в ответ, болтает, советуется. Рыбь может попросить что захочет, повернуть как вздумается, и ничего ей за то не будет, разве что повздорит немного с другими рыбами.

Но стоит шепнуть, и рыбы те, послушные и покорные, соберутся в стаю, подхватят, подтолкнут и сделают из своих спин новое, другое течение, все устланное серебром и перламутром.

И Рыбь плывет по нему, покуда ей нравится.

Потом он смотрел вместе со мной, как шарик ртути вращается в своей стеклянной тюрьме, то разбиваясь на крошечные металлические капли, то собираясь обратно. А я терла его пальцы спиртом, чтобы смыть с них корявые чернильные линии знаков.

LVIII

Мы сидели еще долго, и выяснилось вдруг, что Арден умеет не столько даже петь, сколько мелодично что-то мурлыкать себе под нос. Когда знаки были стерты и я продолжала гладить его руки, он ткнулся носом мне в плечо и затарахтел, как большой ласковый кот.

Я потрепала его за ухом, а потом спохватилась:

– Ты все еще меня чуешь?

– Нет, – удивился он, – с чего бы?

И я, расслабившись, позволила ему увлечь себя в объятия.

На ужин не пошли; вместо этого Арден притащил откуда-то мешок со слегка побитыми колечками песочного печенья, а я заварила прямо в граненых стаканах чай, добавив в него пахучих трав из артефакторного запаса. Стаканы оказались ужасно горячие, подстаканников не было, и Арден мужественно перенес их в полотенце и поставил под окно, чтобы остудить; потом мы предсказуемо о них забыли и чай пили в итоге холодным, покрывшимся маслянистой пленочкой.

Потом целовались, конечно: пьяными, долгими поцелуями, в которых забывается и тонет вся ерунда об обычной жизни и каких-то там расследованиях. Он вжимал меня в себя с силой, почти до треска в ребрах, и это было ужасно приятно; я, расшалившись, высоко закатала рукава его рубашки и изучала пальцами линии заклинательских татуировок.

Он вздрогнул, когда я щекочущим движением прошлась по внутренней стороне плеча. Поцеловал мочку уха, потом чувствительную точку у основания челюсти, впился влажными губами в шею, дернул пуговицы, – прикосновение к ключицам оказалось неожиданно острым, горячим.

Меня чуть качнуло, и мы как-то вдруг оказались на застеленной кровати, причем Арден полулежал на спине, опершись локтями, а я почти сидела на нем сверху. Смутившись, я завозилась, сползла в сторону; Арден повернулся на бок и снова притянул к себе.

Это очень странно – находиться с другим человеком так близко. Стоя это не ощущалось так сильно; обниматься стоя – это почти как если бы мы с трудом затолкались в переполненный трамвай. А в том, чтобы лежать вот так, рядом, было что-то другое, темное, интимное.

Я крепко зажмурилась, но стало еще хуже, потому что Арден сразу же жадно поцеловал мои губы.

Какое-то время я плавала в этом мареве, неуверенно сжимая его рубашку; потом пробежала пальцами вдоль пуговиц, по линии брюк, с щелчком отцепила от пояса клипсу подтяжки. Нашарила вторую, но она не поддавалась: пришлось отвлечься от поцелуев, всмотреться в застежку и помочь себе второй рукой.

Арден шепнул:

– Ты хочешь?

У меня покраснели уши, и я еще увлеченнее занялась рукавами. Сперва раскатать всю ту ткань, что я до этого так неаккуратно вздернула наверх, потом высвободить полы из штанов, затем расстегнуть…

Какие-то другие ответы, похоже, не требовались, потому что Арден занялся симметричным: выпутал меня из моей рубашки, высвободил грудь из тесного плена чашек, бережно тронул чуткие напряженные соски.

Я вздрогнула всем телом, уткнулась носом ему в основание шеи и сказала тихо:

– Честно говоря, у меня никогда никого не было.

Говорить об этом было ужасно неловко (хотя, право слово, какая может быть неловкость, когда чужие руки уже почти у тебя в трусах?). Что-то внутри меня никак не могло понять, станет ли Арден смеяться или радоваться, и обе эти возможности неприятно сжимали горло.

Он чмокнул меня в макушку и шумно выдохнул.

– Честно говоря, у меня тоже.

Я так резко дернула головой, что чуть не врезала ему по челюсти.

– В смысле?! Ты же красавчик! Даже Ливи так сказала.

У Ардена сперва вытянулось лицо, а потом он стал ржать. Его трясло от смеха, и это ужасно ему шло; я с затаенной нежностью разглядывала проступившие ярче веснушки, пляшущие тени от ресниц, вертикальную складку-морщинку между бровями, там, где у лиса белое пятно.

– Вообще-е-е-то, – манерно протянул он, уткнув руку в бок и продолжая широко улыбаться, – я не какой-то там, чтобы с первой… встречной…

На этом месте он всхлипнул, и его снова разобрал хохот. Я опять глупо хлопнула глазами и шутливо треснула его по плечу:

– И что мы будем делать?

– Ну, – легкомысленно фыркнул Арден, – слушай, наверное, как-нибудь разберемся!

– Ты думаешь? – с подозрением уточнила я.

Не то чтобы после «мастер-классов» и шуточек Ливи у меня сложилось впечатление, что секс – это какая-то особо сложная наука, требующая глубокой теоретической подготовки, упражнений и постоянного освоения новых координационных связок. С другой стороны, как-то раз Ливи демонстрировала свое мастерство на рукояти скалки, и это выглядело, во-первых, немного отвратительно, во-вторых – довольно непросто.

– Мать-природа, – он снова расхихикался, – поможет!

– Арден! Если ты будешь все время ржать, мы никогда не потрахаемся!

Он тут же сделал чопорное лицо:

– Извините, извините. Больше не повторится!

Зато повторилось другое: он ласкал мою грудь, целовал соски. Расстегнул и потянул вниз мои брюки, подождал, пока я стряхну их с себя окончательно, чуть улыбнулся полетевшим следом полосатым гольфам, – я мстительно пощекотала его пятку, и Арден споро снял и носки, и штаны.

Я зябко подернула плечами, и он завернул нас в покрывало.

Долго гладил мягкими, приятно хаотичными движениями – то внутренняя сторона бедра, то линия ребер, то чуткая ямочка между ключицами; я то раскрывалась, утопая в поцелуях, то судорожно сводила колени.

Между ногами было горячо и, похоже, влажно: чужие пальцы легко скользнули по складочкам. На мгновение мы оба замерли, тяжело дыша; потом я неловко стянула трусы, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, а по пути удачно дотянулась до выключателя и потушила верхний свет, оставив только лампы над столом.

Арден притянул к себе, поцеловал, снова принялся ласкать внизу и так старался, что угрожал стереть мне там что-нибудь.

– М-м-м, – с сомнением сказала я.

– М-м?

– М-м-м-м. – Я неопределенно двинула бедрами.

К сожалению, язык «м-м-м» Арден понимал не очень хорошо, а объяснять обычными словами было ужасно неловко. Я положила ладошку на его руку, остановила какие-то дикие восьмерки и направила его пальцы, показывая, как: мягче, медленнее, нежнее.

Он выглядел немного уязвленным, но быстро сообразил, что к чему. Я умела порадовать себя буквально за полторы минуты, но здесь мне не хотелось торопиться; хотелось, наоборот, продлить это странное горячечное ощущение, раствориться в тяжелом дыхании, состоять из острых прикосновений и поцелуев и разглядеть все темные пятна, пляшущие перед глазами.

И все равно довольно скоро все это стало нестерпимым, напряженным, натянутым внутри, словно пружина, – и тело выгнулось, резко расслабившись, а я принялась отпихивать его руку.

– Ты потрясающе красивая, – хрипловато сказал Арден.

Я запыхтела, а он чмокнул в нос, откинулся на спину и притянул меня к себе.

Какое-то время я лежала так, на боку, прикрыв глаза и вспоминая, где верх, где низ. Бездумно провела по знакам на груди, зарылась пальцами в кудрявые светло-рыжие волосы на животе, – их было немного, и они были тонкие, золотящиеся в теплом свете бра. Мышцы под моей рукой напряглись, а Арден едва слышно прошипел что-то сквозь зубы.

Наличие на нем трусов, строго говоря, слабо помогало целомудрию: свободные семейники топорщились вверх, как корявый шалаш, и не скрывали определенных намерений их владельца. Я хихикнула и неуверенно ткнула его пальцем.

Стремление к справедливости и некий умозрительный этикет подталкивали меня к симметричным действиям. Внутри поселилось тяжелое, ленивое, сытое тепло, и оно подсказывало: нам море по колено, а сделать мальчику приятное не так уж и сложно. Что-то другое в ответ испуганно пищало.

Не то чтобы я не видела голых мужчин – это колдуны носятся со своей неадекватной стыдливостью, а двоедушники, если оборот застал их в неудачном месте, без стеснения рассекают в первозданном виде. Но одно дело – какие-то там посторонние незаинтересованные мужики, и совсем другое – твой, возбужденный и смотрящий на тебя жадно.

Я глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду, и нырнула рукой под резинку. Член оказался нежный, бархатистый, чуть влажный и очень мне обрадовался, а Арден так оперативно избавился от трусов, будто они на нем горели.

Я настраивалась на длительные и увлекательные эксперименты, но зря: потребовалось не больше десятка движений, чтобы он глухо застонал, шумно выдохнул и кончил.

– Ты очень мне нравишься, – виновато сказал Арден.

Я фыркнула, а потом картинно слизнула каплю со своей ладони. Она оказалась почти безвкусной, и я загадочно повела плечами, – мол, ничего такого.

Потом, уже в душе, когда Арден аккуратно промывал мои потяжелевшие от воды и мыла волосы, я почему-то расплакалась. Он засуетился, занервничал, но я бескомпромиссно обняла его за талию, уткнулась носом в подмышку и хлюпала им просто от какого-то избытка чувств, а Арден шептал мне в макушку всякие глупости.

LIX

Наверное, разврат мог бы и продолжаться и дальше, в еще более неприличных направлениях, но от горячей воды и слез я разомлела, а потом – засмущалась.

Завернулась в пушистый, совершенно мне не по размеру халат, рукава которого болтались почти на уровне коленей. Собрала гнездо из подушки и измятого одеяла. Замоталась по самый нос, скуксилась и смотрела из своего кокона, как Арден ищет на полу носки, украдкой их нюхает и остается босым.

Если бы он ушел, я бы поплакала еще, всласть и без каких-либо внятных причин. Но Арден запрыгнул на кровать тоже, обнял меня прямо поверх всех слоев одеяла и так и притянул к себе, как эдакого странного тряпичного снеговика или зефирного человека.

«Наш?» – вопросительно причмокнула ласка, поведя усами и пытаясь принюхаться.

«Ш-ш».

В объятиях не было ничего пошлого – кроме, конечно, того факта, что оделся Арден исключительно в трусы. Но мало ли, в конце концов, причин у человека раздеться до трусов? Есть разные всякие поводы, не так ли?

– Ты такая милая в этой норе, – шепнул он мне на ухо.

– Ф-ф-ф, – вразумительно ответила я.

Бывают вещи, которые можно обсуждать только вот так, в темноте, в тишине, когда свет от бра бликует по богатым набивным обоям, а по ковру бродят длинные неровные тени. Такие разговоры боятся яркого света и выгорают на нем до пластмассы, до кичливых, глупых пафосных слов и надрывных сценических речевок, в которых за нарядным экстерьером не остается ни звука правды.

Рука Ардена медленно ползла куда-то внутрь одеяла и вниз, когда я завозилась, устраиваясь поудобнее, и сказала обвинительно:

– Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара.

Он фыркнул и прищурился:

– На комплименты напрашиваешься?

Я потрясла головой и зарылась глубже в одеяло.

– Эй, Кесс. Ну я пошутил, ты чего?

– Ты хочешь быть со мной только потому, что я твоя пара, – повторила я из одеяльного царства. – Это ужасно.

Кажется, он всерьез озадачился.

– Ты моя пара, – медленно повторил Арден. – Это неплохой повод что-то попробовать, разве нет?

– Это гормоны, – возразила я. – И прочая всякая биохимия. Бензольные колечки, между ними амидные связи, и хоба! Любовь.

Я развела руками, насколько позволило одеяло.

– Тебя этому в вечерней школе научили? – медленно спросил Арден.

Я нахохлилась:

– Я тебя не выбирала, понимаешь? И ты меня не выбирал. Что вообще такое эти ваши чувства, если не выбор? Почему мы не какие-нибудь колдуны, чтобы с холодной головой…

– Кесс, Кесс, погоди. Хочешь сказать, что вот мастер Дюме, когда связался с мамой, это он холодной головой подумал?

– Это ты к словам привязываешься. Он мог бы выбрать какую-нибудь колдунью, а потом разлюбить ее и развестись, понимаешь? А как у нас – это тюрьма. Вот тебе пожалуйста, жуй и не подавись. И ничего нельзя сделать! Я так старалась, и вот… все равно…

Он весь как-то затвердел: напряженная грудь за моей спиной, неподвижные руки с мерцающими в темноте татуировками, и даже дыхание какое-то стало другое, тяжелое, густое.

Потом усмехнулся:

– Ну, если уж на то пошло. Ты же отказываешься быть со мной только потому, что я твоя пара?

– Вовсе и не поэтому!

– А почему?

Я задумалась.

– Потому что у тебя зубы, – наконец сказала я. – И потому что это все ужасно. Ужасно!

– Ужасно, – охотно согласился Арден, – а что именно? Тебе не понравилось?

Я сперва обиделась, попыталась пихнуть его локтем под ребра, запуталась в одеяле и почему-то разулыбалась, хихикнула.

– Н-ну ничего так, – с вызовом сказала я. – Есть куда расти!

– Ничего-ничего. Немного практики…

– Пошляк!

Наверное, возмущение вышло не очень убедительным, потому что на этом разговор завял: мы целовались, как пьяные, забывая порой дышать. А потом сидели рядом, в тишине, и я слушала, как торопливо бьется под зачарованными знаками его сердце.

– Иногда мне кажется, – шепотом сказал Арден, – что это просто какой-то глупый старый миф. Сидел на горе какой-нибудь старец, писал детские сказки и придумал там и Крысиного Короля, и Большого Волка, и Принцессу Полуночи, и то, что змеи жили в своем отдельном Гажьем Углу. Рассказывал про сказочные дороги, на которых можно стоптать железные сапоги, а влюбленность назвал встречей с парой: понравилось тебе, как девочка пахнет, значит, она Та Самая, и вы будете вместе до гробовой доски.

– И был он могучий колдун, а сказку писал на изначальном языке? – лениво предположила я, щекоча ресницами его грудь.

– Может, и так. Или просто был и был, потом умер. Записи его нашли. Решили, что он не сказочник, а великий мудрец, и описал структуру бытия и законы Вселенной. А он вообще не это может быть имел в виду, представляешь? Вот написал он там про одну на двоих дорогу, и мы такие ходим, киваем: дорога, ага, одна, ага, у-у, мудрость. А это была метафора. Просто для красивого словца. Вот была бы шутка, да?

– Смешная, – кивнула я.

И нахмурилась. Ведь если действительно…

Но Арден не дал мне подумать: пальцы проникли под ткань халата, пробежались по груди – я мгновенно покрылась мурашками, – дразняще поигрались с соском. Погладили живот, вынуждая меня выгнуться, раскрыться.

– Так что там насчет практики? – лукаво спросил он.

Стоило бы оттолкнуть, но я опять засмеялась.

* * *

Мы уснули в обнимку после долгих ленивых поцелуев. Мне снилось что-то интересное, фантасмагоричное – про раскрашенные в фиолетовый деревья, летучие автомобили и высоких трехглазых людей с полупрозрачными крыльями за спинами, – и, проснувшись, я долго не могла понять, отчего этот сон закончился.

Было темно, глухо, как бывает только перед Долгой Ночью, когда луна на небе бледнеет и выцветает до едва заметной тени самой себя. Перед глазами вращались цветастые круги. Я лежала неудобно, криво: носом в щель между половинами матраса, левая рука под животом и затекла, локоть колет; шнурок артефакта, который я не решилась снять, больно натянул кожу на шее. Правая рука была вытянута и вывернута, а ладонь Арден во сне тесно прижимал к себе.

Он был весь мокрый, и его трясло. Лицо жутковато, быстро-быстро меняло выражения: то хмурилось, то разглаживалось, то дрожало, будто он пытался заплакать, но не мог. Так иногда спят собаки – тревожно, в постоянном движении, но не просыпаясь.

– Эй, – негромко позвала я. – Арден?

Он не отозвался, только крепче вцепился в мою руку, больно дернув пальцы. Я зашипела, потянула на себя, но только сделала хуже: он сжал, словно тисками.

Даже в темноте было видно, как под веками мечутся глаза – хаотичными движениями вспугнутых рыб.

– Я теперь всегда… – невнятно пробормотал он, – все что угодно, только… берменлем верде…

Я крепко зажмурилась и решительно потрясла его за плечо.

– Арден!

Он проснулся резким рывком и сразу же сел, чуть не сломав мне руку. Я вскрикнула, зашипела, дернула на себя, и лихорадочно блестящие глаза наконец сфокусировались на мне:

– Извини, извини. Извини. Извини, я…

Я потерла запястье, повращала кистью, мотнула головой: не важно.

– Прости, прости…

– Тебе что-то снилось, – неуверенно сказала я. – Что-то плохое.

Он нахмурился и соврал:

– Не помню.

И улыбнулся, старательно растягивая губы.

– Хочешь, будь лисой? Тебе же лучше лисой?

Он так и улыбался, как придурок, и жрал меня глазами, даже не моргая.

– Арден?

– А? Все в порядке. Извини.

– Ты говорил слова, – мягко сказала я, – может быть, стоит…

– Ага. Да.

Арден потряс головой, как вылезшая из воды собака, выскользнул из-под одеяла, нашарил на столе ручку и дорисовал на пальцах черты отменяющих знаков. Руки у него тряслись, и все движения были рваные, дерганые, будто он оказался заперт в звере и пытался вспомнить, как управлять из него своим телом.

– Я имела в виду, что лиса…

– Все нормально. Прости. Я тебя разбудил?

Я уклончиво повела плечами.

Он вздохнул, забрался обратно под одеяло, свернулся так, чтобы упереться носом куда-то мне в бок.

– Это просто сон, – мягко сказала я, гладя его по голове, – просто сон. Ничего этого не было. Это все ненастоящее.

– Не уходи, – едва слышно попросил Арден.

– Это просто сон, – повторила я.

Он плакал – тихо и молча, только мучительно искривляя губы. Я приобняла его за плечи, почесала за ухом и сделала вид, что не замечаю.

LX

– Это был просто звездец, – жизнерадостно рассказывала Става, сидя на подоконнике и болтая ногами. – Такая жуть!

Она улыбалась и размахивала из стороны в сторону своими дурацкими косичками. На ней были выцветшая больничная роба и яркие полосатые гетры.

– Меня как будто пытались запихать в Бездну! Ну, – она сморщила нос, – по крайней мере, примерно так рисуют Бездну в детских книжках. Все стремное, скелетюги и у-у-у!

– «Скелетюги»?

– Ну такие, с рогами. И крылышками! Из косточек. Вы что, не читали ту серию детских детективов, там еще такой красный силуэт лисы на обложке? В первом томе про гроб на колесиках, потом про черную руку, потом про кровавые цифры… я их до сих пор обожаю!

Тонкая женщина с пепельными кудрями – ее называли лунным именем Селини-Ёми, произнося его с некоторым подобострастием, хотя на вид она была двоедушницей и глаза ее были обыкновенными, – слушала всю эту ерунду, чуть склонив голову. Страшно недовольный квадратный Брас ощутимо скрипел зубами. Матильда на эту встречу не явилась, зато из угла хмуро моргала незнакомая тучная сова; мастер Ламба зарылся с головой в принесенные с собой чертежи, – торчали только удлиненные полы мятого пиджака.

– Вызвать Комиссию, да и все, – ворчал Брас. – И пусть они там… своими методами…

– Ну, прекратите уже, – нахмурилась Селини-Ёми и снова очаровательно улыбнулась. – Става, дорогая. Расскажите, вы видели этих… «скелетюг»?

– Нет, – с готовностью отозвалась Става и показала Брасу язык. – Я ж не больная!

– Нет, конечно нет. А что вы видели?

Она засопела:

– Да ничего особо и не видела.

– Постарайтесь что-нибудь вспомнить. Важны любые детали, догадки, переживания… это очень помогло бы мастеру Ламбе разобраться в происходящем.

Судя по гневному выражению задницы, Ламбе было наплевать на какую-то там интроспекцию и какие-то там душевные терзания случайных жертв эксперимента. Есть ведь цифры, что еще нужно?

Става заболтала ногами интенсивнее. Ее бравада казалась напускной, лицо все еще было бледным, впалым, а от глаз расходилась паутиной сеточка лопнувших сосудов. Безразличный доктор заявил Селини-Ёми: «Делайте что хотите», – но нацепил на запястье Ставе массивный артефакт, который отмечал каждый удар сердца перемигиванием камней и едва слышным противным писком.

Собственно, мы и сидели в рекреации между больничными палатами. В резиденции было свое отделение, пустое, стерильно-чистое на вид и очень странное: я привыкла к лазаретам, в которых на сотню коек приходится пара медицинских кабинетов, а здесь были только многочисленные операционные, огромная реанимация, морг и ровно две палаты, называемые изолятором. В крошечном холле между ними стояли мебель, явно собранная из разных комнат, кадка с тщедушным уродливым плющом и радиоприемник, зато вид из окна был прекрасный – на разлапистые заснеженные елки.

– Я ничего такого уж не видела, – пожала плечами Става. – Ну, так, чтоб глазами. Но в моем лесу… в общем, Липка была недовольна.

– Липка?..

– Так зовут мою ласку.

– И «ваш лес» – это, нужно думать…

Става вздохнула.

– Мой лес. Я представляю так свое место: смешанный лес, первая половина дня, начало лета, когда отцветают ландыши. У Липки есть там любимые места, опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой. Ну, всякое такое. И это было, ну… как когда моя смерть взяла меня за руку или будто в мой лес пришла Бездна. И леса не стало.

Ламба на мгновение замер, потом мотнул головой и снова углубился в расчеты. А вот сова заинтересовалась: склонила голову, переплела толстые узловатые пальцы. Как все совы, она была немножко странная: замотанная в вязаную шаль, низенькая, полная, она казалась одновременно доброй бабушкой и хтоническим чудовищем.

– Как это ощущалось?

– Это было очень больно, – поморщилась Става. – Полное говно. Мастер Аперет сказал, я чуть не сдохла, да? Ну вот.

– А что ваш зверь? – шуршаще спросила сова.

– Ее тянуло вниз и выворачивало. В общем… не понравилось.

Селини-Ёми нахмурилась и быстрым взглядом выстрелила в Браса, заставив того замолчать. А сова вдруг улыбнулась:

– Спасибо, Става. Отдыхай.

* * *

Не знаю, кто додумался включить меня в рабочую группу, – это явно был не мастер Ламба, который продолжал чудесным образом сочетать в своих оценках моей работы слова «потрясающе» и «нерабочий». Брас, вероятно, видел в розовых мечтах, как приезжает Комиссия по запретной магии и всех этих полоумных людей увозят в какой-нибудь закат. Летлима самоустранилась, Матильда, по слухам, занималась сравнительной нумизматикой, а Арден однозначно предпочел бы, чтобы я не занималась ничем «опасным».

Тем не менее, когда Селини-Ёми позвала меня поговорить со Ставой, я согласилась с радостью. И теперь тоже не позволила «забыть» меня в коридоре перед мастерской.

– Полагаю, мы имеем дело с некоторым взаимодействием с лиминалом, – сказала сова, опускаясь на диван и плотнее закутываясь в свою шаль. – А лиминал – это, как известно…

Дальше шли термины. Много-много терминов, которые мастер Ламба пропустил полностью мимо ушей, а все остальные, кажется, совершенно не поняли. Я улавливала отдельные слова, но они так причудливо мешались между собой, что складывались в религиозные стихи на неизвестном языке.

Скажем, я понимаю по отдельности, что такое «люминесценция» (это когда что-то светится) и что такое «импринтинг» (это как у цыплят), но как они связаны и при чем здесь пазори? Неясно.

– Полагаю, этот предмет запирает зверя в лиминале, – повторила сова. – Это открывает некоторые возможности в рамках аксиомы…

В той книге, что я читала, про лиминал говорили примерно как про вневременной мешок, куда девается все лишнее в процессе оборота. Когда мы приглашаем зверя в свой, материальный, мир, он берет у нас умение быть частью толстой ткани Вселенной, а все прочее, человеческое, сохраняет в невидимом кармане. В Долгую Ночь, когда звери зовут нас бежать вместе с ними, мы становимся частью тонкого плана, а зверь уходит в лиминал.

Все дело в том, что мы не можем быть одновременно – зверь и человек – на одном уровне мироздания. Мы никогда не совмещаемся, только почти-меняемся, на какое-то время нарушая порядок вещей.

– Я чувствую ее зверя, – продолжала сова, мимоходом кивнув на меня, – он заперт, усыплен и болен. Когда так случается с подростками, их привозят к совам, чтобы помочь превратиться, как нужно. Здесь же артефакт нарушает ход оборота специально, и получается некая уродливая промежуточная стадия. Отсутствие запаха – это, если угодно, побочный эффект.

– Насколько я понимаю, – журчащим голосом сказала Селини-Ёми, – это считается невозможным. Разве не так?

– Не совсем, – пугающе улыбнулась сова. – Это не совсем корректная формулировка. Это не столько невозможно, сколько несовместимо с жизнью. Здесь есть определенная разница…

Они все посмотрели на меня с каким-то нездоровым препарирующим интересом, и я пробормотала смущенно:

– Я жива.

– Но проблемы с оборотом, разумеется, есть.

– Совсем небольшие, – торопливо сказала я.

А сама постаралась задвинуть в сторону навязчивое воспоминание: заснеженная поляна, разорванные трупы птиц и Трис, швыряющая в меня трусы.

– Да-да. Чувствуешь себя прекрасно.

– Нормально, – с небольшим сомнением сказала я. – Иногда от артефакта бывает неприятно, но по большей части…

– Вероятно, вы привыкли к нему, Кесса, – ласково сказала Селини-Ёми.

– Совершенно потрясающе, – недовольно бормотал мастер Ламба, раскатывая по столу чертеж, – удивительный прецедент! Не думал, что когда-то… на моем веку… с нарушением Гиньяри…

– Так почему она все-таки не умерла? – прогудел квадратный.

И посмотрел на меня так, словно хотел бы немедленно это исправить.

– Разберемся, – все тем же раздраженным тоном сказал Ламба. – Если рассматривать этот процесс как нарушенный обмен, тогда, конечно… совершенно чудесно! И пугающе противоестественно. Что-то такое могло бы быть в доохотных экспериментах, если получить допуск…

Меня замутило.

– Мастер Ламба, – мягко позвала Селини-Ёми, – я так понимаю, все прояснилось и завтра вы сможете подробно объяснить произошедшее Советнице?

– Да-да, – рассеянно сказал тот.

– В таком случае предлагаю всем остальным заканчивать на сегодня. Мастер Неве, ваша помощь была неоценима.

Сова гулко расхихикалась в свой чай. Брас торопливо попрощался, и Селини-Ёми, шепнув что-то Ламбе, ушла тоже. Я и сама заторопилась – смотреть на гневно-воодушевленного мастера было почему-то неприятно, – но в дверях сова неожиданно цепко схватила меня за локоть.

– Я бы рекомендовала тебе это снять, – хрипло сказала она, подцепив длинным кривым ногтем цепочку моего артефакта. – Он душит тебя.

– Спасибо, – вежливо сказала я, – но нет.

Она клацнула ногтем по стеклянному шарику с ртутью:

– Как знаешь.

И пожала плечами.

LXI

Несколько дней ничего не происходило.

Что именно разнюхал мастер Ламба, я не знаю: эта встреча была исключительно высокоуровневой. С самого утра в резиденции появились странные люди, просматривающие коридоры во все стороны, а затем в ворота заехали подряд две длинные черные машины с непрозрачными стеклами.

Сами машины мы видели с балкона, и Арден даже предлагал кинуть в них снежком («это, скорее всего, даже не будет считаться попыткой покушения!»). Шутка была несмешная, тем более что вокруг машин развернули звенящие от напряжения охранные чары. Через их марево я даже не смогла разглядеть, кто именно приехал, – но легко было догадаться, что это кто-то из волков.

Потом они уехали, и резиденция как-то расслабилась, ожила. В столовой шутили, травили неправдоподобные байки о «во-от такой пушке», которую обещают поставить к весне, болтали о киновечере и о крысиных деньгах.

Монета, которую достали из отрубленной головы козы, пользовалась теперь в резиденции нездоровой популярностью. Матильда выставила ее в холле на всеобщее обозрение, – в резиденции не бывало лиц без достаточного допуска, а каждое новое доказательство интриг Крысиного Короля встречалось ею с энтузиазмом и нуждалось в популяризации и доведении до понимания узкого круга избранных – и, за неимением более интересных экспонатов, монету и правда разглядывали.

Видела я те «крысиные деньги». Совсем не такие, как рассказывал Арден. Деньги как деньги, обыкновенные, просто сторона монеты, где вычеканен Большой Волк, стесана до гладкого металла.

– Может, он никакой и не хвост, – с сомнением сказала я тогда Ардену.

Но тот только пожал плечами: у Матильды, мол, нюх на такие вещи.

Летлима окончательно отстранила Ардена от дела и запретила ребятам из следственной делиться хоть чем-нибудь, – даже Будрас, с которым они вместе учились и неоднократно нарушали друг ради друга устав, виновато развел руками. Арден страшно взбесился и даже ходил ругаться, шипя возмущением; вернулся смурной и недовольный и потом долго сидел на ковре, неразборчиво ругаясь, пока я заплетала ему полдюжины кривых кос по девичьей моде Подножья.

– Мне давно уже не пять лет, – обиженно бурчал он.

– Наверное, она желает тебе добра, – с сомнением сказала я, пытаясь создать у него на голове хоть какое-то подобие симметрии.

– Не буду же я вечно прятаться за ее юбкой!..

– Ты не прячешься, это просто…

Но, по правде, я его понимала. Служба Волчьей Советницы не столько «забрала дело», как изначально заявила Летлима, сколько навязала Сыску свое всестороннее сотрудничество и повсеместный надзор. Если бы Арден был простым стажером Сыска, он бы бегал сейчас по Огицу в мыле, вынюхивая и раскапывая, или стоял в наблюдении, – нудятина, но хоть какое-то занятие. Но Летлима включила его в списки для работы на территории резиденции под надуманным предлогом, а потом из этой работы исключила, мотивировав «соображениями безопасности».

– А что говорит мастер Дюме?

Арден недовольно встряхнул головой:

– Что она перебесится. И когда это произойдет, нужно будет обсуждать с ней вопросы границ и моей работы.

– И произойдет это когда?..

– Да хрен ее знает!

На второй день после беседы со Ставой Летлима даже нашла время для совместного ужина, – правда, до неприличия позднего. Она была рассеянна, но довольно мила, несколько раз назвала меня «очаровательной девочкой» и никак не прокомментировала мой категорический отказ работать на Матильду. Мы обсудили с ней погоду, традиции фестиваля Долгой Ночи в разных регионах родных сердцу Кланов и слухи об истончании северного месторождения чароита.

Арден в разговоре не участвовал: сидел букой и ковырял вилкой в салате.

– Все-таки очень интересно, как мастер Ламба описал механизм действия артефакта, – сказала я, когда Летлима скрестила приборы на тарелке. Никакой прислуги, кроме бытовых служб, в резиденции не было, и никто не мог бы сменить для нее блюда; это была, видимо, просто въевшаяся привычка.

– Полагаю, ближе к весне в «Артефакторике сегодня» выйдет аккуратная статья о не-гиньярьевских дугах. Конечно, после качественного рецензирования.

Видимо, это нужно было понимать, как «после вычеркивания всего, что мы сочтем нужным засекретить» или даже «после вычеркивания всего осмысленного». Меня тоже заставили подписать некоторое количество бумаг.

– Но я хотела бы уже сейчас…

– Насколько мне известно, Комиссия настоятельно попросила тебя передать свой образец на ответственное хранение – Летлима промокнула губы салфеткой.

– Мама!..

– Добрый вечер, дорогой. Рада, что ты все-таки со мной разговариваешь.

– Они не могут заставить Кессу…

– Я же так и сказала: «настоятельно попросили».

В общем, ужин прошел отвратительно, но был, к счастью, непродолжителен.

Я пыталась разузнать что-то напрямую у мастера Ламбы, но он потерял ко мне всяческий интерес и даже не предлагал больше чай. Сова уехала. Матильда выглядела нездорово оживленной, а мастер Дюме начал вдруг пользоваться одеколоном и сделал маникюр.

На четвертый день безделья я вспылила, вооружилась книгами и решила, что не встану, пока не разберусь.

* * *

Когда я делала артефакт, я была… не совсем в себе. Было ужасно холодно; страх взлетел экспоненциальной функцией, застрял в горле колючим болезненным комком, а потом пересек невидимую границу, за которой я вовсе перестала понимать, что мне страшно; мысли метались глупыми, суетливыми рыбами, заблудившимися в водах родного водоема.

Мне было море тогда по колено, и вместе с тем я могла бы утонуть в столовой ложке расплавленного в тигеле снега.

Я не думала тогда о невозможном. Я не думала о магии, о запретном, о принципах и аксиомах, – мне просто было очень нужно, чтобы это работало.

Может быть, я даже молилась, не помню. Имя Полуночи казалось мне тогда ругательным, и я не знала точных слов, которыми обращаются к Тьме или Луне; и все равно в той моей работе было куда больше шаманства, чем инженерии.

Наверное, поэтому все и получилось. Потому что дуракам везет; потому что, если бы я остановилась хоть на секунду, если бы я осмелилась думать, – я бы ни за что не решилась. Но тогда я криво накромсала в тигель олово, с какой-то мрачной решимостью высыпала формовочный песок в углубление на снегу и выбирала из коробки целые закрепки негнущимися от мороза пальцами.

Но с тех пор-то я поумнела! И сделала не один десяток новых версий: заменила олово на медь, выровняла камни, поправила углы и переписала слова. В конце концов, я носила его шесть лет, и все шесть лет эти дуги были у меня перед глазами; а еще – кому лучше меня знать, каково это, когда он действует?

Может быть, Ламба профессионал и ворон, но что-то же я могу понять и сама. В конце концов, это же наука! А то началось, тоже мне: «пришла Бездна», «тянуло вниз»…

Я раскрыла методичку, – а потом захлопнула ее, дошла до Арденовой комнаты и постучала.

– М-м? – он казался взъерошенным, был в одних штанах, а часть знаков на теле сияли.

– Арден, – решительно сказала я, – расскажи мне про твое место.

– Мое место?..

– Да.

– Ну ладно, – он пожал плечами, как будто я не задала только что один из самых неприличных вопросов среди двоедушников. – Заходи, сейчас я только закончу…

Я закрыла за собой дверь и устроилась на ковре, наблюдая, как Арден сосредоточенно доплетает сложную и бессмысленную на вид сеть чар. Знаки на коже легко отзывались на прикосновение, а иногда, кажется, даже на взгляд; пальцы быстро-быстро перебирали воздух – казалось, он не чаровал даже, а играл на невидимом органе. Слова выходили у Ардена легко и естественно, будто изначальный язык был ему роднее обычного.

– …чтобы корень горя был вырван до самого рубежа дна… чтобы все его тело обратилось в молчаливый прах, кроме одного семени… и это семя нашло сердце своего создателя и там проросло.

Прищурившись, я могла видеть, как полупрозрачные нити чар висят в воздухе волшебным, дышащим кружевом, мерцая голубоватыми искрами смыслов и искаженным перламутром отражений. Дивная мозаика, в которой каждый элемент так прекрасен, что общая картина ускользала от взгляда: знаки цеплялись друг за друга, переплетаясь, сливаясь, и светящиеся линии на коже тянулись к ним, делая Ардена продолжением его странного колдовства.

Он осмотрел критично создание, а потом махнул рукой:

– Так.

Чары, вспыхнув, развеялись. И только тогда я заметила на столе раскрытую мятую тетрадь с какими-то записями, – видимо, студенческие упражнения.

– Красиво, – очарованно сказала я.

– Двенадцать минут, – недовольно возразил Арден, кивнув на часы, – а надо бы восемь. Так что ты хотела? Про мое место?

Я кивнула, все-таки почувствовав неловкость.

Но Арден никак не укорил и даже не стал шутить:

– Хорошо.

LXII

Когда колдуны впервые попадают на материк, они часто оказываются шокированы разнузданностью и невоздержанностью местных. Лунные порой гуляют, легкие и одетые исключительно в струящийся газ и перья, а затем забывают свое тело на газоне, отправившись заглядывать в глаза парковых статуй; двоедушники обнимаются и обнюхивают друг друга при встрече, обращаются на улице и склонны к «разврату».

Даже в Огице, где местные правила вынуждают народы подстраиваться друг под друга, чопорные колдуны иногда осеняют себя знамением Тьмы и переходят на другую сторону улицы. «У вас нет ничего святого», – передразнивала Ливи свою матушку, которая так и не смогла жить в суете и грязи города.

Не знаю, что насчет святости, но понятие интимного у нас, конечно, есть. Просто это не тело, – что толку заматывать его в тряпки и беречь от глаз, если периодически обрастаешь шерстью?

Совсем другое дело – твое место.

Так получается, что об этом не принято говорить. Все знают, что оно есть у каждого двоедушника; но рассказывать неловко, неудобно, и только родители упоминают что-то такое расплывчато незадолго перед Охотой. Мама называла свое «точкой покоя» и говорила о небе, о ветре, о свободе и чувстве маяка; папа гудел неразборчиво: бежим за зверем.

Дети, конечно, шепчутся, – но то глупые разговоры. Арса, моя школьная подруга, которая потом поймает выдру, говорила, будто твое место – это, дескать, обязательно вывернутый шар, как будто зверь живет в огромном мыльном пузыре. А Медара говорила, что вместо луны там должен быть прекрасный бездонный глаз с ресницами-копьями, и если он сочится кровью, значит, Полуночь тобой недовольна.

Свое место рисуют на картинах – в школе мы ездили в районный музей, где занудная экскурсовод водила нас среди пасторальных пейзажей и удушающе-ярких утопий, рассказывая что-то об «авторском видении» и «откровенности». В соседнем зале выставляли погодные артефакты, и я сбежала туда при первой же возможности. На уроках литературы о своем месте говорили через призму художественных приемов: оно, мол, помогает автору глубже раскрыть душевные состояния персонажей, и между местом и этапом жизни героя нужно видеть внутреннюю рифму.

Не знаю, что там с рифмами, но у меня самой со своим местом не было ни глубоких отношений, ни какой-то особой связи. Прикрыв глаза или просто расслабившись, я могла видеть, как ласка сонно зевает, вцепившись коготками в тусклую кору поваленного дерева. Когда-то это дерево было дубом, но давно о том позабыло; кора высохла и подгнила; ствол трухлявый, с вздернутых в небо корней свисают комья земли, и из них и мшистой мелкой зелени пробиваются неуверенные ростки.

Зимой они все умирают.

Иногда, по весне, когда что-то внутри свиристит и мечтает о тепле, ласка гуляет по стволу туда-сюда. И тогда можно заметить, отчего дерево упало: там, где ствол когда-то тянулся ввысь, – черные обугленные следы.

Когда я оборачиваюсь, я оказываюсь там же, в безжалостном мертвом тумане, под которым не видно земли. Там некуда бежать и нечего разглядывать. Там нет ни мыльных пузырей, ни глаз Полуночи, ни шелеста ветра, ни звуков реки – ничего; пока ласка буянит, я сижу в тишине, обняв колени руками, а кора болезненно впивается в кожу ягодиц.

Если бы меня попросили представить там страшное, я бы не смогла. Если бы меня попросили придумать, как будет, если в мое место придет Бездна, я бы сказала: туман сгустился, и ничего не стало. И, по правде, это не звучало бы трагедией.

Опушка с большим дубом, молодые ивы над рекой, ландыши – в моем месте они не могли бы поместиться.

Что, если в этом и дело?

* * *

– Лису нравится разное, – сказал Арден, подгребая меня к себе. Кажется, ему было все равно, о чем говорить и насколько тема неприлична: дали бы полапать. – Это во многом вопрос настроения. Но мне нравится думать, что мое место устроено как-нибудь наоборот.

Я нахмурилась.

– Наоборот?

– Было бы скучно, если бы там работала обычная физика, да ведь? Лис любит гоняться за солнечными зайчиками и жевать их и грызет местную радугу. Еще копает в том месте, куда она падает, и если копать достаточно долго, то там что-нибудь находится. Как-то раз мы нашли человеческий череп, а потом – бутылку ликера, а потом – соломенную куколку. Это каждый раз очень весело.

Арден говорил мне это на ухо, и его дыхание щекотало кожу.

– А вот если бы ты рисовал карты, – не отставала я, – что бы там было?

– Туз, король, дама, валет и десятка, – не задумываясь, ответил Арден. – Флеш-рояль!

– Тьфу на тебя! – Я пихнула его в бок локтем. – Я серьезно!

Он насупился:

– Не знаю.

– Вот смотри. – Я вывернулась из его рук, перелистнула бумаги на столе, вытащила чистый мятый лист и вручила Ардену его и карандаш. – Рисуй!

Он думал очень долго: на переносице пролегла длинная морщинка, чуть смещенная в сторону, туда, где у лиса тянется по морде белое пятно. Арден покрутил в пальцах карандаш, почесал им нос, вздохнул. Он выглядел не столько недовольным, сколько озадаченным.

Наконец он решительно изобразил в центре нечто, отдаленно напоминающее дерево, а у его корней – темную арку «норы». Оттуда к левому углу – сплошной клин треугольников-елок, пересеченных тропками, а в правой стороне – идеально круглое, обведенное по стакану озеро с бантиком-рыбой. Еще были ромашки, подписанные как «маковое поле», всплошную исчерканный угол «ча – ща» и что-то вроде перевернутых горшков, претендующих на роль холмистой местности.

Потом Арден вкривь-вкось изобразил поверх что-то длинное.

– Река? – уточнила я.

– Упаси Полуночь. – Он содрогнулся. – Это радуга!

Надо сказать, рисовал Арден очень по-детски, что было особенно забавно с учетом его потрясающих навыков каллиграфии. Надписи были изящные, наполненные какой-то возвышенной и чудесной красотой, а простые линии рисунков выходили ровнехонькими, но не слишком понятными.

Зато сам Арден смотрел на свои художества с некоторой гордостью:

– Ну… как-то так?

– А когда ты превращаешься, – коварно спросила я, – где ты оказываешься?

– В каком смысле – где? Ну… там же?

– Пальцем ткни, – предложила я и подсунула ему «карту».

Он выглядел удивленным.

– При чем здесь это? Ну, вот смотри. Я, допустим, пойду сейчас и залезу с ногами на унитаз, а потом обернусь. Я окажусь там же. В сортире!

– Нет, нет. Я не об этом, это лис. А куда попадаешь ты?

Он глупо моргнул.

– Кесса, я не понимаю.

– Ты будешь плавать с этой рыбой? Или нюхать маки? Или выкапывать радугу?

Лист жалобно хрустнул в моей руке.

– Ты говоришь очень странные вещи, – медленно сказал Арден, глядя на меня с непонятным лицом. – Я вижу это место только в Долгую Ночь. С высоты, пока мы бежим по дороге. И так, пока не наступит утро.

* * *

Какое-то время мы молчали. Арден разглядывал меня, нахмурившись, как больную. Я с сомнением всматривалась то в его лицо, то в ласку.

Сегодня я снимала артефакт на ночь и в целом… не очень старалась; поэтому и ласка оживилась немного, открыла черные глазки-бусины и глядела хитро. У нее была недовольная, сердитая мордочка, и на Ардена она щурилась с интересом – не любовным, скорее игривым – и отчетливым желанием укусить и посмотреть, что от этого будет.

Я кивнула ей на расползшийся туман. Она фыркнула, но потянулась к нему, вниз, лапкой, а потом зашипела и вернулась обратно, к вывернутым корням.

Я помнила этот туман и то, что под ним почему-то не земля, а ледяной кафельный пол; а еще то, что вокруг – пустота, и что наблюдать за зверем – это будто смотреть экспериментальное кино, и как трудно потом вставить руки в чужие лапы.

– У меня не так, – тихо сказала я. – Возможно… возможно, с ним и правда что-то не так.

– С артефактом?

– С лиминалом.

Увы, я не могла уже толком вспомнить, как бывало в самом начале. Был ли у ласки когда-то свой лес, из которого я ее выдернула?

Первые несколько месяцев после Охоты мы с ней во всем были заодно: артефакт, собранный на коленке из подручных средств, частенько выходил из строя, и тогда я тревожно принюхивалась к каждому ветерку и вздрагивала от звука шагов. Потом ласка стала сонной, ленивой, и все больше спала то навязчивой дремой, то тяжелым, дурным сном. В Новом Гитебе мне уже было сложно обращаться и приходилось подолгу тормошить ее, будить.

– Мне кажется, она все время в лиминале, – наконец сказала я. Говорить было нелегко: слова все никак не хотели складываться. – Моя ласка. Мне кажется, у меня нет никакого моего места. Мне казалось, что это оно, но это что-то другое.

Арден смотрел странно. Наверное, для него это звучало ужасно: как если бы я сказала, что у меня застряла пуля в черепе или что я никогда не видела зеленой травы.

– Видимо, я просто к нему привыкла, – торопливо продолжила я, – и уже не чувствую это так резко, как Става. Люди же привыкают к вещам, правда ведь? Так же бывает? Моя ласка нигде не бегает, только сидит на месте и спит. Это как если бы у меня сломался оборот, только я не побежала к сове, а продолжила так жить, и поэтому артефакт может что-то делать с моим запахом. Я и в Долгой Ночи же ни разу не участвовала с тех пор, как-то… не хотелось.

Арден долго жевал губу, будто подбирал слова.

– Кесс… может, тебе не стоит его носить? Это звучит… не очень хорошо.

Я вцепилась в артефакт через ткань платья, как будто он пытался вырвать мне сердце.

– Ладно, – вздохнул Арден. – Ладно.

Он был напряжен, и я мягко тронула его плечо. Все уже понемногу проясняется, хотела сказать ему я; все образуется, все закончится, и тогда я подумаю, нельзя ли части из нашего несбывшегося все-таки позволить быть.

Одно непонятно: если все это, как говорит мастер Неве, несовместимо с жизнью, – действительно ли достаточно привычки, чтобы я умудрялась шесть лет не замечать этого?

LXIII

Бывают вопросы, на которые вовсе нет подходящих ответов, – или приходят они не тогда и не те, что тебе хотелось. Именно так почти всегда и устроена магия.

Магия неуловима, неописуема, ее не тронуть рукой, не взвесить на ладони, не подчинить. Людям нравится думать, будто магия работает по каким-то своим, просто не раскрытым пока законам, и этими законами бредит каждый второй чернокнижник; но по правде, говорят, этих законов и вовсе нет.

Тьма подарила своим детям изначальный язык. Тьма научила их видеть ток силы в камнях и древесном срезе, плести кружева чар в дрожащем воздухе и повелевать. В погоне за могуществом колдуны заперли капли Тьмы в своей крови и так получили тень ее власти; двоедушники столкнулись с тенями-другого-мира и стали целыми. Для всего этого есть порядок, есть мировой закон, есть наука.

А магия просто есть – сама по себе. Иногда она просто… случается. За это ее и называют магией; за это ее называют дикой, а еще – запретной.

Где начинается магия? По правде, вряд ли хоть кто-то знает. Может быть, всякая придуманная в моменте формула из тех, которыми так любит щеголять Арден, уже слишком далека в своей свободе. А может быть, и Барт Бишиг всего лишь оттачивал грани своего мастерства?

Потому, вообще говоря, и придумали международную Комиссию по запретной магии – и собрали в нее высушенных ученых сморчков, занудных и бесконечно философствующих. Их приехало шестеро, и их привезли ранним утром, когда даже на востоке небо оставалось чернильно-черным и таким густым, что верхушки мрачных елок сливались с кривыми росчерками рваных, низко висящих туч.

Сморчкам выделили конференц-зал на первом этаже, где они нудели до самого обеда. Меня тоже пригласили: я представилась, а потом произнесла – последовательно – «да», «нет», «нет», «нет», «все ясно» и «до свидания». Примерно через час чопорный секретарь торжественно вручил мне шесть листов с гербами и переливающимися печатями: согласно бумагам, я имела право применять артефакт (описанный в спецификации, см. аппендикс А) для личных нужд, самостоятельно определяя уровень собственного риска, а также была обязана соблюдать технику безопасности согласно аппендиксу Б и не допускать попадания объекта в распоряжение третьих лиц, исключая официальных представителей Комиссии и иных уполномоченных граждан. Также мне строжайше запрещалось распространять аналогичные объекты и публиковать любые связанные материалы без согласования с Комиссией.

После обеда они уехали куда-то дальше. Надо думать, сеять разумное, доброе, вечное, а также здравое и ответственное, с соблюдением всех мер предосторожности.

Словом, все было тихо, и я невольно начинала думать, что, возможно, все уже достаточно прояснилось и время, отпущенное нам Арденовой клятвой, подходит к концу.

Сложно объяснить, как работают клятвы: они вроде как и не магия, но вместе с тем во всякой клятве есть место року и Вселенной.

Если ты связал себя обязательством, что-то в твоей крови теперь знает, как должно быть. Оно знает об этом на своем, не до конца ясном для людей языке; оно напомнит тебе бурлением, болью или даже смертью, если ты попробуешь оступиться.

В формулу обязательства мы вписали: «пока не будет достигнута цель». Мы описали эту цель, конечно, и мастер Дюме проверил формулировки трижды; и вместе с тем я не могла бы поручиться до конца, что именно моя кровь сочтет финалом. Я уже чувствовала, как она волнуется где-то под кожей, как она сгущается, давит собой сосуды и шепчет: совсем скоро будет пора.

Я же мечтала об этом, не так ли? Я же хотела, чтобы он просто уехал навсегда и оставил меня в покое; и пусть клятва оставляет мне право искать встречи, я буду пустоголовой дурочкой, если осмелюсь на это. Я буду жить свою тихую жизнь, я вернусь обратно на вечерку, а лет через десять открою свою крошечную мастерскую. И квартиру куплю с балконом, с которого видно цветные лестницы Огица, и буду пить там кофе с пахучими плюшками из булочной на верхней площади.

Моя ласка уснет навсегда, и я стану свободной. Без придуманной чужой волей дороги, без глупых ожиданий, без страха, без… всего. Я же так хотела этого! Почему же теперь мне все время мало – теплых совместных дней, разговоров ни о чем и обо всем сразу, поцелуев на крыше и терпких, пронзительных вечеров?

* * *

Надо отдать ему должное: Арден ни на чем не настаивал. Он вообще, кажется, возомнил себя прекрасным романтичным рыцарем, который готов по-джентльменски ждать, пока дама станет готова. Он не позволял себе ни давления, ни уговоров, ни даже намеков; только смотрел иногда потемневшим взглядом и как-то тоскливо.

Впрочем, возможно, я зря слишком уж хорошо о нем думаю. Может быть, он был, как все мальчишки, немного трусоват и не слишком в себе уверен и маскировал это за мнимым благородством.

Так или иначе, мы почти все время проводили вместе; Арден, если не занимался бессмысленным кипячением на Летлиму, много шутил, выпендривался со всякими сложными странными заклинаниями и рассказывал мне тихонько сказки, – как все сказки на изначальном языке, они были про смысл жизни, или про смерть, или про предназначение. Я доделала-таки свой артефакт с александритовой пылью и повесила его ему на шею.

С ним хорошо было никуда не торопиться. Суетливый, тревожный мир вокруг, в котором кого-то убили и был какой-то Крысиный Король, оставался за запертой дверью – и мгновенно растворялся, как скрывшееся за поворотом несбывшееся. Внутри были мягкие, медленные сумерки, желтоватый свет ламп и танцующие в нем пылинки, тишина и будто случайные невесомые прикосновения.

Я никогда не считала себя особенно тактильной, но Ардена было приятно щупать: и бесконечно переплетать волосы, и разбирать знаки заклинательских татуировок, и просто невзначай скользить ладонями по спине, чувствуя, как мгновенно напрягаются мышцы. Арден и вовсе, кажется, решил наверстать все шесть лет и трогал меня при каждой удобной возможности, – то гладил шею, то дразнил соски, то подолгу, с чувством, целовал и прикусывал пальцы.

В постели с ним было и хорошо, и смешно – порой так, что в какой-то момент пришлось запретить ему шутить (в ответ на это, правда, Арден сделал такое торжественно-серьезное лицо, что стало еще смешнее). Ему нравилось разводить меня на какие-нибудь шумные, невоздержанные реакции, и это почти превратилось в соревнование: он делал руками всякое, а я старательно сцепляла зубы и делала вид, что все вот это неприличное – оно вообще не со мной.

Когда-то давно, еще на первом курсе, девчонки шутили, что в любовники надо выбирать музыкантов или заклинателей. Не то чтобы мне было с чем сравнить, но зерно истины в этом, видимо, есть.

– Ты очень красивая, – восхищенно выдыхал Арден.

Я знала, конечно, что это подходящий случаю комплимент. Но он звучал ужасно искренне, и это было очень приятно.

Мне и самой нравилось его изучать, а еще больше – дразнить, доводя до края и вдруг останавливаясь: Арден ругался страшными словами, но был при этом доволен, как искупавшийся в мяте кот. Еще я первая попробовала ртом; оказалось страшно неудобно, а еще меня не отпускала мысль о том, как глупо я выгляжу; и все равно интересно.

– Арден, – решительно заявила я как-то вечером, – чего мы ходим все вокруг да около?

– М-м-м? – Он с трудом оторвался от моей груди и сфокусировал взгляд на лице.

– Давай уже как-нибудь… ну… это.

– Это? – серьезно переспросил он.

Потом ржали, конечно, потому что не смеяться было никак нельзя.

«Это» вышло неловкое. Сначала я ни с того ни с сего застеснялась, как будто до этого мы занимались чем-то исключительно целомудренным, а теперь вдруг на сцену вышла кошмарная порнография. Потом Арден засуетился и попытался натянуть презерватив не той стороной: понадобилось какое-то время, чтобы прекратить безудержный поток дурацких нервных шуток про великое разнообразие других вещей, которые он мог бы в своей жизни перепутать. Когда Арден, наконец, отошел от этого происшествия, выяснилось, что резать ладонь ножом мне не страшно, а засовывать в себя посторонние предметы – очень даже: я начинала нервно отползать и ойкать даже раньше, чем он меня касался.

– Я больше не буду, – покаянно пообещала я. – Зажмурюсь и буду лежать!

Арден пыхтел и страдал.

Наверное, если бы он не смотрел на меня вот так, сияющими глазами, могло бы быть грустно и жалко. Но мне было по большому счету почти все равно, что именно, в каком темпе и насколько успешно мы делаем: мне просто нравилось быть с ним, щекотать его шею ресницами, цепляться за напряженные плечи. Ливи, чуть выпив, любила толкнуть телегу: секс – это, мол, про принадлежность и про власть, но я не чувствовала ни того ни другого; для меня он был про совместность и про то, что, пока ты на неверных ногах переходишь ущелье по раскачивающемуся подвесному мосту, кто-то ждет тебя на другой стороне и готов протянуть руку.

А утром, причесываясь у окна, разглядывая елки и глупо улыбаясь, я поняла: этот хитрый, бессовестный лис все-таки пробрался как-то под кожу, заполнил собой мысли, приучил к себе. Немедленно захотелось его стукнуть, но Арден как раз подошел сзади и приобнял, так, что я опустила голову ему на плечо и растаяла.

– Мне кажется, я что-то к тебе чувствую, – робко сказала я.

Он довольно ухмыльнулся и чмокнул меня в нос.

LXIV

– Представляешь, – горячечно тарахтела Ливи, гремя чем-то перед орущим ребенком, – у малой все-таки есть совесть! А ну-ка отдай, зар-раза!..

Пришлось отодвинуть трубку от уха: где-то там, по другую сторону телефонного провода, Марек зашелся душераздирающим криком. Настоящий колдовской ребенок и будущее Рода Бишиг, он обладал способностью совершенно нечаянно, вякнув что-то на изначальном языке, приводить к некому подобию жизни плюшевых зверей, – а вякал он всякий раз, когда ему становилось скучно. Последние пару месяцев Ливи спала урывками и приобрела привычку иногда, закатив глаза, глухо стонать: «Девки, не рожайте никогда».

Крик оборвался так резко, как будто провод все-таки лопнул.

– Ливи?..

– Я здесь, – неожиданно четко отозвалась Ливи.

На секунду я ужаснулась, что она убила ребенка. Потом в трубке раздались какой-то бряк и жизнерадостное причмокивание, а дорогая подруга как ни в чем не бывало похвасталась:

– У Марека вылезла вторая пара резцов. А еще он научился управлять всеми головами химеры отдельно! И эта его тварь уже, можно сказать, ходит!

– Ух ты, – без энтузиазма поддакнула я. Как по мне, пока химера умела только беспорядочно сучить лапами, она была даже как-то симпатичнее.

Плюшевую химеру ребенку подарила Ливина властная бабушка, и была она кошмарно уродливая, в лучших традициях Бишигов. Тем не менее Марек пришел в восторг и делал с химерой страшные вещи. Ливи вслух громко надеялась, что однажды «эту гадость» все-таки придется выкинуть, а сама с завидным терпением пришивала змеиные головы обратно.

«У меня тоже такая была в детстве, я с ней спала до самой свадьбы, – виновато пряча глаза, говорила Ливи. – Их шьют на островах специально для наследников Рода…»

В общем, странные они ребята, эти колдуны.

– Так вот! Я говорила уже? У малой есть совесть, представляешь?!

Не то чтобы я считала наличие у Пенелопы совести чем-то невероятным и все же уточнила:

– А почему ты так решила?

– А, ну так я же узнавала про папу, – беззаботным голосом сказала Ливи, снова чем-то звеня, – ну, чтобы его выкопать и построить ему какую-нибудь там халупу на отшибе, чтобы, ну, в земле не гнил, а то все же неприлично. И я, в общем, звонила сперва в тюрьму, потом в ментовку, потом в прокуратуру, ну, поорала там маленько, и выяснилось, что малая-таки немножко неженка!

– Она его забрала?

– Да если бы! Она отгрохала ему под столицей целую башню! Не такую чтоб прям и не так чтоб сама, но башню! И даже флюгер туда воткнула, представляешь?

– Ух ты, – второй раз за разговор не нашлась я. – Это вроде как… хорошо?

– Да это зашибись! Меня ж бабуля, когда я дверью хлопнула, лишила содержания, телефон вот только протянула, чтобы я звонила, «когда одумаюсь». И теперь денег я у нее брать не стану, вот еще! И моих хватило бы на ямку в граните, а башня – это серьезно!

Я промычала что-то восхищенное, и Ливи принялась в подробностях живописать прекрасную похоронную башню.

Колдуны выходят из рода, а после смерти возвращаются в него – на земном уровне это выглядит так, что у всякого рода есть грандиозный, часто многоэтажный, склеп, где в огромных каменных ящиках медленно разваливаются и тлеют замотанные в многослойные ткани и утопленные в жидкостях тела. Перед погребением с трупа снимают посмертную маску, а затем аккуратно сбривают волосы и отнимают уши. Все это хранится там же, на тяжеленном надгробии: маска, коса и заспиртованные уши, и каждую неделю члены рода спускаются в склеп и расставляют покойникам огни. Большинство колдунов выбирают и заказывают и банку, и плиту в весьма юном возрасте, а особым шиком считается походя хвалиться длиной семейного склепа.

Разумеется, когда мы только начинали дружить с Ливи, она показывала фотографии. Это было душераздирающее зрелище, и загадочно блестящие в свете лампадок дохлые уши потом еще некоторое время казались мне в темноте. Но для Ливи это было действительно важно, и, выйдя замуж, она немедленно начала копить себе на пристойный саркофаг.

Так вот, папин склеп, по словам Ливи, хоть и предназначался всего для одного тела, были исключительно парадным. В глубоком подвале был гранитный холл, гробница в золоте и стеклянные плошки с негаснущим пламенем, на уровне земли – открытая колоннада со статуей плакальщицы, а над ней – узкий конус башни, увенчанный флюгером и музыкальными пластинами, нежно звенящими на ветру. По крайней мере, так было в проекте; работы еще шли.

– А дразнила меня! Выпендривалась!.. – Ливи вздохнула. – Такая она у меня зануда.

– Почему же она тебе не сказала?

– Да кто ж ее разберет? Ой, я же давно спросить хотела: если уж у тебя с этим твоим на мази, ты матери-то написала?

Я нахмурилась.

– Нет. С чего бы?

– Ну, чтобы она не волновалась.

– Что-то мне кажется, – медленно сказала я, – что уже поздно об этом думать. Давай о чем-нибудь другом, ладно?

– Ладно, – сразу же согласилась обманчиво-покладистая Ливи, но я ни капли не сомневалась: она запомнила. – А я, кстати, хотела спросить…

Мы болтали почти час обо всяком своем, девчачьем: Ливи выспрашивала у меня про Ардена, сыпала советами от «опытной женщины», пересказывала сплетни из вечерней школы и упомянула, что заходила к Чабите узнать, как дела, и Чабита, конечно, сердится, но не очень, и вообще отлично обо мне отзывалась. Еще она все пыталась вызнать, насколько Арден пал жертвой моих «женских чар» и готов ли он ради меня горы свернуть, – не знаю, где она начиталась про двоедушников такой ерунды, – и не считаю ли я теперь, случаем, что свет сошелся клином на паре?

К счастью, рекреация жилого этажа была пуста, а местный телефонный аппарат не требовал монеток. Ну и что, что разговор бессмысленный; нужны же иногда и бессмысленные разговоры!

– Кстати, – чуть запнувшись, неуверенно начала Ливи, – а ты не говорила с Трис?

– Нет, – рассеянно сказала я, – мне казалось, она опять ездила в Кланы и теперь хандрит. А что?

– Да нет, ничего такого, – торопливо заверила Ливи. – Просто подумала, мало ли! Мы соскучились по тебе. Ну и всякое такое.

В ее голосе было какое-то странное напряжение, как будто она хотела сказать о чем-то, но не могла придумать как.

– Вы с ней поссорились? – неуверенно предположила я.

– Нет-нет-нет, – натужно засмеялась Ливи, – ты что! Мы с ней вообще не настолько и близки, чтобы ссориться. С чего бы нам ссориться? Просто давно не виделись. Интересно, как там у нее дела!

Я нахмурилась. Ливи вела себя странно, говорила дергано и какую-то чушь: с Трис она была даже, пожалуй, ближе, чем со мной, и Трис нередко помогала ей с Мареком. Одно время они даже всерьез обсуждали, не стоит ли съехаться, но так и не решились.

– Ливи? Все в порядке?..

– Все просто отлично, – защебетала Ливи, но теперь мне чудилась в этом фальшь. – Слу-ушай, мне вот всегда была интересно, а когда двоедушники встречают пару, они прям сразу…

И на какое-то время мы снова перешли на обсуждение всяких пошлостей.

Наконец темы иссякли, и я хотела уже постепенно завершать разговор, когда Ливи вдруг с неожиданным пылом сказала:

– Так хочется наконец увидеться!

– Мне тоже, – я вздохнула, – но ты же помнишь, у Ардена всякая работа, и тут пока непросто… я не могу пересказать в подробностях, но, в общем…

– Неужели же тебя не выпустят даже на один денечек? Ты же все-таки не в тюрьме! Мы бы посидели, как обычно, у Бенеры, попили чай с плюшками.

Если я и успела забыть, что Ливи показалась мне странной, то тут вдруг сразу об этом вспомнила.

Бенера была, как все лунные, слегка не от мира сего, и в нашей компании всегда держалась немного в стороне. Если она просыпалась от своего транса, с ней всегда было интересно: она знала кучу разных вещей и рассказывала увлеченно, а еще потрясающе рисовала. И вместе с тем ей тяжело давалась жизнь в Огице. Бенера считала одежду излишеством, пару раз забывала тело прямо в кафе и почти ни с кем не общалась.

Конечно же, Бенера была очень далека от того, чтобы пить чай с плюшками, – на это были способны только редкие лунные, которые много времени проводят среди простых людей. А еще мы никогда не бывали у нее в гостях; я только знала, что она живет в обшитой стеклом студии где-то в западной части Огица и по лунной привычке называет свой дом друзой.

– Так что скажешь? – напряженно спросила Ливи. – Соглашайся! Поболтаем.

– Ты хочешь что-то обсудить? – с сомнением спросила я.

– Ой, да разве же это телефонные разговоры! Так только, всякий пустой треп. Хоть посмотрим друг на друга. Я Марека притащу, и я пытаюсь учиться вязать, вяжу ему змею, а она такая страшная, ты бы видела. Приезжай.

– Ливи, мне надо будет обсудить это с Арденом.

– Ну ты обсуди, – легко согласилась она и тут же продолжила с нажимом: – Но будет круто, если ты приедешь завтра! Мы как раз хотели пожечь лампадки для папы, это на расстоянии конечно полная ерунда, но ты могла бы тоже… Давай завтра? Ну?

– Напомни адрес, – наконец решилась я. – А то я помню только, как от остановки идти, а мы, наверное, на машине поедем.

Я не знала даже, есть ли там вообще хоть какая-нибудь остановка, и Ливи было это прекрасно известно, – тем не менее, она никак не выразила удивления.

– О, конечно! Записывай…

LXV

Была уже середина декабря, и Огиц стоял нарядный, яркий, украшенный еловыми ветвями, лентами и силуэтами зверей. Над большими дорогами здесь и там развесили цветные фонарики; они мигали загадочно и разбрасывали по снегу яркие блики – желтые, красные, зеленые, – и кто-то из прохожих пытался ходить, наступая только на них.

Водитель болтал не переставая про какую-то свою внучку, которой уже в этом году пришло время участвовать в Охоте. Арден поддакивал и смеялся, а я сидела на заднем сиденье и смотрела, как мелькают за окном заснеженные дома.

Река совсем закрылась льдом – толстым, белым. Крошечный кораблик полз по ней, разрезая лед острым носом, и за ним тянулась полоса темной воды, как будто кто-то провел гигантской кистью чернильную линию. На эстакаде выстроились длинной вереницей пустые, потухшие трамваи: видимо, впереди обрыв провода или авария.

Перед храмом у реки тоже очередь, человеческая: разряженные девушки, все как одна в летящих газовых платках и с бархатными лентами в волосах, толпились и гомонили. Вот приоткрылась тяжелая храмовая дверь, и одна из девушек, словно птичка, взлетела по ступеням, скинула туфли и глубоко поклонилась фрескам. Внутри храмовники зададут ей три вопроса об учении Полуночи, посмотрят на ее красоту, послушают зверя и, если сочтут достойной, внесут имя в длинный-длинный список кандидаток. Накануне Долгой Ночи в храме станут жечь свечи и гадать на воде, и одна из девушек будет избрана Принцессой Полуночи.

Это большая честь; девчонки мечтают о короне, когда еще ходят пешком под стол. В Амрау болтали, что, стоит только зениту дойти до Подножья, и моя дорогая Ара станет Принцессой Полуночи. Потому что Ара была прекрасна; Ара была добра и талантлива; Ара была мастерица и душа компании, а если Ара пела, все собирались под окнами, чтобы ее послушать.

Увы – когда зенит пришел в Подножье, Ара уже лежала в земле.

Я люблю Огиц; как по мне, это лучший из городов. В двух кварталах от храма с очередью из будущих принцесс гуляли яркую колдовскую свадьбу: невеста в традиционном красном платье, таком пышном, что оно вылезает краешком за границу тротуара, а жених – в залихватских алых сапогах. Гости все разодеты в яркие ткани и сыплют на пару то чары, то монеты, то лепестки цветов.

А вот и лестницы: к фестивалю их почистили от снега, и вся сопка заблестела расписными плитками. Мраморные статуи блестели лукаво из голых ветвей. Глядели ли из каменных тел глаза любопытных лунных? Из машины было не понять.

– …я все уговариваю ребят, чтоб еще годик подождали. Ну а куда там торопиться, скажите тоже? Но мамашка уперлась, коза. Зато, мол, везти никуда будет не надо!

– Да что бы и не свозить, – легко согласился Арден. – В следующем году ведь, наверное, на побережье будет? Санную трассу сделают прямо в заливе!

– Не, ну так-то поездом туда недешево выйдет, – недовольно признал водитель. Из резиденции мы добрались служебной машиной до станции, а дальше Арден вызвал такси. – И жить же где-то там надо, и кормежка всякая.

– Да, лишние расходы, – тут же переобулся Арден. – Если можно уже в этом году, да еще и дома!

– Да и выросла уже такая кобыла! Кровь с молоком, – горделиво продолжал водитель, а потом голос его подобрел. – Правда, бояшка еще совсем.

И Арден поддержал снова: ежели кровь с молоком, чего же тянуть?

Так они и говорили ни о чем: водителю вовсе, кажется, не нужен был собеседник, и он просто болтал в пустоту, чтобы скрасить дорогу. По трассе он летел быстро, мягко и уверенно заходя в повороты, а в городе тянулся вместе с другими машинами и цокал языком всякий раз, как кто-то буксовал на обледенелых сопках.

– А эта твоя, – водитель кивнул на меня и перешел на заговорщический шепот, – чего такая снулая? Или тебя, сынок, Полуночь с рыбой свела?

Арден подавился воздухом и закашлялся, поэтому я сказала вместо него:

– А внучка ваша сама чего хочет-то?

Водитель засмеялся и махнул рукой:

– Да кто же спрашивает! Мелкая еще, мозгов как у корюшки.

И, когда предыдущая машина кое-как вползла на горку, лихо вдавил газ.

* * *

Бенера жила на самой вершине Ястребиной сопки. По правде, я не слышала, чтобы ястребы залетали в город: зачем бы, когда вокруг столько пустых, свободных от шумных людей земель? Верхушка холма была вся засажена ухоженными яркими тисами, а на дальнем склоне медленно угасало старое, давно заброшенное университетское кладбище.

На подъеме не строились: там угловатым серпантином лежала дорога и стояло единственное кафе с широкой застекленной террасой. Вид, наверное, потрясающий, – город как на ладони, во все стороны просматриваются меандры Змеицы, а сверху нависает мерцающая радиовышка, выкрашенная красно-белым. Вокруг дорога завивалась спиралью, и все облепившие ее домики были низенькие и цветные, как на открытках.

– Понастроили тоже, – бурчал водитель, – дорога одна, а улиц целых четыре! И нумерация, нумерация! Где вы видели такую нумерацию? Вот видите, это семь, а вот это уже восемнадцать! Кто же так делает, а?

– Можно выйти и спросить, куда ехать, – предложил Арден, кивнув на пару курильщиков на автобусной остановке.

Я покачала головой:

– Зная Бенеру… вряд ли здесь с ней кто-то знаком.

Но Арден упрямо тряхнул головой, попросил остановить, поулыбался и вернулся с подробными инструкциями: что дом двадцать девять в глубине квартала, что надо повернуть сразу за магазином, потом слева будут ворота с грифоном, и после того дома по дорожке наверх, и там еще направо.

У грифона мы распрощались с водителем: дальше было не проехать. Дощатая дорожка была обсажена тисами, и кое-где на них висели, дразнясь, высохшие красноватые ягодки.

– Отличный мужик, – жизнерадостно сказал Арден, пропуская меня вперед, – и взял ровно по счетчику!

– Лучше бы радио послушали, – проворчала я.

Дорожка была нечищеная, но с таким количеством следов, будто еще сегодня утром здесь пробежали разом все первокурсники университета Амриса Нгье. Кое-где она переходила в ступени – то вверх, то вниз, – но нигде не ветвилась и не вела к домам, которые все развернулись к тисам задними заборами.

– Твоя подруга любит тактические игры? – с сомнением спросил Арден, принюхиваясь.

Я нахмурилась:

– С чего бы?

Арден в ответ ткнул в одно из деревьев. Сперва я не поняла даже, что с ним не так, а потом сообразила: среди своих заснеженных собратьев оно стояло вызывающе-зеленое, как будто кто-то, пытаясь залезть повыше, стряхнул с ветвей весь снег.

– Арден, она лунная, – напряженно напомнила я. – Если ее трогать, она удивляется. Какие, к темным, игры?

– Не нравится мне это.

Мне не нравилось то, что Ардену не нравится: от этого живот почему-то сразу скрутило от тревоги, как будто до этого Арденов легкий настрой отключал мне все умение нервничать.

Может, и зря я все это затеяла? Может быть, Летлима не просто так хотела запереть нас в резиденции?

С другой стороны, мастер Дюме ведь поддержал – и не захотел поехать с нами, хотя я ожидала этого требования. Ардена и вовсе не пришлось уговаривать: он стал ко мне ужасно внимателен и был готов, кажется, сделать примерно все, о чем я попрошу.

Пока, правда, я ничего такого не просила. Только один раз, расхулиганившись, сделала огромные глаза и пожаловалась, что ужасно скучаю по мармеладу. Мармелад нашелся, – причем Арден так и не признался, где его взял, из-за чего мне сразу стало стыдно.

– Здесь был росомаха, – сказал он вдруг. – Мужчина, хорошо вооруженный. И с ним еще два горностая. Ходили вокруг больше часа, измесили весь снег. Лазали во-он на то дерево и в будку подстанции. Уехали часа два назад. Может, у твоей подруги проблемы с криминалом?

– Ты с ума сошел. – Я хотела бы возмутиться, но вышло как-то неуверенно. – Нет, быть такого не может. И Ливи ни за что не стала бы так меня подставлять.

– А если ее шантажируют?

– Шантажируют? Колдунью из Бишигов?!

– Ну, теоретически, если… о, пришли.

Дом номер 29 оказался высоким по меркам сопки, в целых три этажа с высокой мансардой, и при этом очень маленьким: как будто крохотные комнатки поставили друг на друга и сказали, что так и было. Небольшой двор, густо засаженный какими-то кустами, теснился между чужих глухих заборов. Как принято у лунных, дом практически состоял из окон, но все они были плотно зашторены.

На высокой кованой калитке висела аккуратная табличка с гравировкой:

друза той-что-рисует-линии

НЕ БЕСПОКОИТЬ.

Над ними был нарисован закрытый глаз, и я смело постучала прямо по табличке.

Глаз открылся нехотя, засиял, глянул на нас и закрылся снова. В доме что-то хлопнуло, дверь распахнулась, и Бенера выпорхнула на снег, как была – босая, одетая в расшитый стразами корсет и прозрачные розовые шаровары.

– Очень хорошо, что вы приехали, – прошелестела она, пропуская нас во двор и снова запирая калитку. – Искра изломана, свет рассеян, призма не ловит луч. Жаль, что никто из вас не сова. Но, по крайней мере, вы двоедушники.

LXVI

Друза Бенеры оказалась внутри странным разноуровневым строением с четырьмя уровнями окон, но неизвестным количеством этажей: от входной двери просматривались стропила крыши, но кое-где были беспорядочно воткнуты соединенные лестницами внутренние «балкончики». Все свободное пространство было беспорядочно заставлено мольбертами, лампами, ящиками с инструментами и ширмами, на которых были собраны натюрморты. Когда-то белые стены были заляпаны краской; густые масляные пятна виднелись и на одежде самой Бенеры.

Воздушная, легкая, вся какая-то весенняя и солнечная Бенера рисовала одно из трех: либо цветы, либо глаза, либо трупы, – а чаще все это сразу. У самой входной двери висело гигантское полотно: крупный план лица утопленницы. Глаза ее были открыты и неподвижны, в волосах цветы, а кожа бледная до синевы.

Ливи стояла прямо под этой картиной, укачивая спящего Марека, нервно топталась на месте и грызла ногти.

– Кесса! – трагическим шепотом воскликнула она. – О Тьма, вы все-таки приехали!..

Я неловко приобняла Ливи, так, чтобы не потревожить ребенка. Судя по измочаленной косе и несвежему лицу, Марек снова буянил.

– Что случилось?

– Я завариваю чай, – прошелестела Бенера.

Она действительно его заваривала: холодной водой в хрустальном графине, и Ливи сразу же бросилась помогать и исправлять. С тумбы для натюрморта безжалостно смели вялые розы и подгнившую виноградную ветвь, откуда-то взялись батон и криво порубленная колбаса, а кое-как заваренный чай разлили по тяжелым медным кубкам с каменьями, от чего тот приобрел привкус краски и мгновенно остыл.

Я все равно отхлебнула из вежливости: Бенера вспомнила о людской привычке есть за разговором, и это стоило поощрить.

– Кесса, у нас проблемы, – тяжело заявила Ливи, змеиным движением заглатывая бутерброд. – Я просто не знаю, куда обращаться! Пенелопа обещала подумать, но раз уж ты теперь замужем за полицейским…

– Я работаю в Сыске, – мягко поправил Арден.

– Мы не женаты, – автоматически возразила я. – Это колдовское понятие, двоедушники вообще не…

Ливи отмахнулась от нас обоих и всплеснула руками.

– Это просто какой-то кошмар!.. Я и подумать не могла, что в современном прогрессивном мире…

– Оливия, – мягко сказал Арден, заглядывая ей в лицо и заставляя сфокусироваться. – Успокойтесь. Давайте мы с вами сделаем глубокий вдох, а затем медленно выдохнем на четыре счета. Я вместе с вами, а считать будем пальцами. Попробуем? Раз…

– Арден, – я тихонько тронула его за плечо, – она не…

Я хотела сказать «не в истерике» – но Арден недовольно дернул на меня ухом. Он отсчитывал пальцами четыре счета, и еще четыре, и еще четыре, они с Ливи дышали, а Бенера деловито тыкала в хлеб тонкой бумажной полоской, на которой она разводила краски, пытаясь попасть точно в тон.

Арден оказался прав. На пятом круге Ливи вдруг резко расслабилась, как будто из нее что-то вынули, а потом шумно, с крупными слезами, разрыдалась.

Марек завозился и заорал. Я помогла Ливи выпутать его из шарфа и забрала к себе на колени, укачивая и уговаривая немножечко заткнуться; Ливи уткнулась носом в Арденову рубашку, рыдая.

– Я не знаю, что де-елать, – кое-как выговорила она между всхлипами. – А если они убьют ее? А если сошлют в карьеры на двадцать лет? Я не понима-аю…

Арден протянул руку, явно намекая на платок или что-то похожее. Бенера вложила в его пальцы кисточку.

– Она в разочаровании, – мелодично произнесла Бенера, – ее искра в замешательстве. Мы очень волновались.

Я автоматически кивнула.

Наконец Ливи шумно высморкнулась в рукав, утерла глаза и сделала огромный глоток из кубка:

– В общем, у нас проблема.

– Что за люди ходят вокруг дома? – сразу же спросил Арден, пристально наблюдая за ее лицом. – Вооруженный росомаха и еще по крайней мере двое. Они вам угрожают?

– Нет, нет! Я наняла их в охрану. На всякий случай! Малая прислала свою горгулью, она на крыше, Бенера навесила чары, да и нет же придурков соваться в друзу лунной!

Мы с Арденом переглянулись. Интересные «случаи»; я не помнила за Ливи ни паникерства, ни паранойи, ни склонности к таким странным расходам.

Ливи высморкалась еще раз и принялась рассказывать.

* * *

Никого из нас давно не удивляет, когда Трис долго не выходит на связь.

Она веселая и компанейская девчонка – во всем, что не касается ее пары. Три или четыре раза в год, когда реже, когда чаще, она уезжает в Бризде, небольшой город под столицей, в самом сердце Кланов.

Есть города для людей, а есть Бризде – рай для избранных. Формально туда может приехать кто угодно, но земля там необоснованно дорогая, порядки странные, а соседи все сплошь из тех, чьи лица можно увидеть на первых полосах газет. Именно там стоит «семейное гнездо» Тридцатого Волчьего Советника, где живут его пара и четверо детей. Еще в Бризде есть элитная высшая школа, выпускники которой, едва ли не каждый, поступают затем в столичный университет, а также дендрарий и санаторий для высших чинов.

Трис встречают на вокзале, переодевают в «пристойное» и везут в богатый, недружелюбный дом, в котором она играет роль пары юного волчонка, только-только отрастившего жалкое подобие усов. Потом, когда взрослая девица начинает отвлекать его от учебы взрослыми желаниями, Трис так же вежливо провожают обратно на вокзал, и она уезжает в Огиц, медленно трезвея, забывая запах пары и ненавидя себя.

Она никогда не рассказывает о поездке, как будто специально избегая темы, но свежие впечатления всегда написаны у нее на лице.

В общем, то, что Трис не выходила на связь неделю, никого не удивило.

– Я подумала еще: что-то она зачастила, – Ливи нервно кусала губу, – но мало ли, что там, и она же сама велела не волноваться! А потом…

А потом она проснулась глубокой ночью от надрывного визга дверного звонка.

Трис была бледная, мокрая и одета не по погоде. У нее стучали зубы и тряслись руки, а речь была странная и рваная, как будто до этого она несколько дней беспробудно пьянствовала.

– Я ее конечно отправила в ванну, закутала, все по уму. Напоила бальзамом. Врача предложила вызвать, но Трис отказалась. Ну, я постелила ей на диване, а что еще было делать?

Наутро Трис была плоха, но не выглядела больной и охотно согласилась сидеть с ребенком. А вечером сказала: возможно, ее будут искать; и хорошо бы, чтобы не нашли.

«Вы че, поссорились?» – спросила Ливи.

Трис помялась и покачала головой.

«Ты его, что ли, кокнула?» – предположила истинная дочь колдовского народа.

Трис снова покачала головой, а потом истерически засмеялась.

– Не то чтобы я приняла это все всерьез, – продолжала Ливи, – как говорит малая, «у мохнатых такие смешные проблемы»! Но предложила, конечно, остановиться пока у меня. Ну и сколько-то дней было тихо, только Трис хандрила и питалась одним кефиром. И бормотала что-то о том, что это все «не она».

Здесь пришлось прерваться и быстро пересказать Ардену историю про Трис и ее волчонка.

Он с чувством выругался и потом сказал задумчиво:

– Возможно, этот щенок ей воет. Волчий вой подавляет волю. Надо поговорить с его отцом, Тридцатый вроде нормальный мужик, вправит сынуле мозги…

– Да он такой же отбитый, – возмутилась Ливи. – Он же давал ей деньги – на врачей маме, на училище сестрам, на квартиру и вообще. А потом заявил, что, если она будет «расстраивать мальчика», лекарства в больнице могут неожиданно кончиться! А ты же помнишь, у ее мамы…

Мама Трис зависела от этих капельниц и огромной, страшно дорогой машины, которая очищала ее кровь.

– Короче, я не особенно волновалась. Вчера пришла Бенера, мы даже неплохо посидели втроем, девчонки выпили, а мне-то нельзя… и тут приперся этот.

– Кто – этот?

– Мужик какой-то. Очень вежливый, только с пистолетом и глазами головореза. Спросил меня ласково, не позову ли я Трис Брандевуру для небольшой приватной беседы. Я сказала, что здесь таких нет.

Гость посмотрел на Ливи с укоризной и повторил еще раз. Тогда Ливи попросила минутку, закрыла дверь, пришла на кухню и рассказала все девочкам, как было. Трис побледнела, а Бенера сделала специальное лунное лицо, вышла и попросила его убраться вон.

«Ей все-таки придется однажды с нами побеседовать», – сказал гость. И ушел.

Тогда Бенера вызвала такси, Ливи покидала в сумку детские вещи, и они уехали в друзу. Зажгли охранные призмы, наняли охрану, а Ливи позвонила мне.

– Это не уголовники, – в сотый раз повторила Ливи, явно оправдываясь за возможный риск. – Кажется, они вообще из Волчьей Службы! Но Трис…

– Она объяснила что-нибудь? – перебила я.

– Не особенно. – Ливи сделала шумный глоток из кубка. – Сказала, что я «не пойму». А Бенера говорит, что ее искра не в порядке. Но ты-то поймешь? Ты-то тоже мохнатая?

– Да, – медленно согласилась я, хотя и не чувствовала особой уверенности. – А где она?

LXVII

Трис была на верхней платформе, у самой крыши. Добраться туда можно было по шести приставным лестницам, мимо десятков устрашающих картин, огромного витринного шкафа со скульптурой и полотняного кокона, который служил, видимо, для медитаций.

Лестницы слегка раскачивались, нервируя, а Арден все время принюхивался.

Верхний этаж оказался крошечным, размером, может быть, с большую кровать. Мебели здесь не было, только висели под потолком сотни бусин, пластин и колокольчиков – от каждого движения воздуха они легонько, мелодично звенели.

Трис сидела на полу, замотанная в пару пледов и съежившаяся. Она казалась маленькой, сломанной и какой-то глубоко неправильной, как будто бы нашу Трис стерли, а на ее место поставили куклу.

– Привет, – неловко произнесла я.

– И ты туда же, – хмуро сказала мне Трис, бросив короткий взгляд на Ардена.

И отвернулась.

– Иди вниз, – тихо попросила его я. – Мы поболтаем… о своем.

Арден бросил на Трис длинный, странный взгляд, но подчинился. Я присела рядом с ней.

– Трис…

– Как ты могла? – глухо спросила она, сбрасывая мою руку с плеча. – Я думала, что хотя бы ты не клюнешь на эту дрянь!

– Это не запах, – возразила я. – Я его не чую.

– Он промыл тебе мозг!

– Просто так… получилось.

– Да ты двинулась, если правда так думаешь.

Она опустила голову еще ниже, полностью скрывшись в одеялах.

– Он обещал меня отпустить, – тихо сказала я.

– Ну и что теперь? Мало ли кто и что обещал! Ливи вон бывший обещал быть с ней в горе и радости, и где он теперь?

– На крови обещал.

– И ты поверила?! Нельзя им верить. Никому нельзя верить!

И она засмеялась.

Я смотрела на нее и никак не могла понять, что не так. Трис, очевидно, не совсем в себе, она зла и напугана, – но как будто бы было что-то еще. Она вся неуловимо изменилась: то ли располнела, то ли отекла, то ли выцвела как-то; глаз никак не мог зацепиться за что-то, и все равно что-то тревожно царапало сознание.

– Трис, давай поговорим, – я придвинулась ближе. – Что случилось? Ты ездила в Кланы?

Она помолчала, а потом сказала без всяких эмоций в голосе:

– Он меня трахнул.

Долгое мгновение эти слова просто висели в воздухе.

– Ты не волнуйся, – так же спокойно продолжала она, – я сразу выпила отравы, кровило так, что думала – помру. Зато точно никаких детей!

И посмотрела на меня с опаской, как будто ожидала, что я буду осуждать.

– Кошмар, – медленно сказала я. – Может… тебе все-таки нужен врач?

– Разве что мозгоправ, – невесело рассмеялась она. – Зря Ливи все это затеяла. Теперь все всегда будет плохо.

Все это действительно звучало плохо, но картинка как-то не складывалась.

– Ты… что-то ему сделала? – предположила я.

– Хм. Ну, в некотором роде. По крайней мере, – голос ее ожесточился, – никаких больше «династий». Никаких пар. Никаких детей. Ни-че-го!

И она снова засмеялась.

* * *

Конрад был тот еще придурок.

А может быть, все они придурки – взрослеющие мальчишки, у которых уже сломался голос, кто уже пригибает голову при входе в комнату, но кто все еще смотрит вокруг наивно-наивно. Конрад уже считался совершеннолетним, но, выросший в совершенно тепличных условиях, мало что понимал про обычную жизнь.

Трис ему нравилась: взрослая, красивая, необычная. Ее заставляли носить платья, обвешивали украшениями и убедили не ругаться матом, а Конрад, кажется, упивался тем, что его пара – не какая-то там лощеная домашняя кошка, а птица, мятежница и бунтарка. В редкие моменты просветления Трис даже иногда казалось, что они и правда в чем-то друг другу подходят.

Вне этих моментов он был для нее сказочным героем и божеством. Он заслонял собой солнце и заменял луну. Всякое его слово было полно истины и мудрости, всякое движение было прекрасным, а его лицом она могла бы любоваться вечно. Рядом с ним сама Трис была слабой и мелкой, достойной лишь того, чтобы служить великому.

Трис надеялась, что все это сгладится как-то. Они привыкнут друг к другу, и что-то получится. Не может ведь быть, чтобы не получилось?

Полуночь же не может ошибаться!

Увы, с каждым визитом тумана в голове становилось все больше. А в глазах Конрада поселился нехороший масляный огонек.

Когда Конрад предложил ей ему отсосать, она почти согласилась: просияла, целовала в губы, опустилась на пол и только потом вспомнила, что обещала себе совсем другое.

«Кажется, кто-то идет», – неуклюже соврала Трис.

И уехала тем же вечером.

Потом, в поезде, заливая странную жажду литрами неприятной воды из бойлера, ругала себя, что дурочка и забывается. Но бабы всегда дуреют от любви, не так ли? И своему беркуту, когда они встречались, она и не такое делала, ко взаимному удовольствию.

Было ужасно противно и стыдно, как будто она пьяная насрала в фонтан, и об этом написали во всех городских газетах.

Трис в который раз твердо решила связаться с отцом Конрада и попросить совета. Может быть, им не стоит пока видеться? Или, по крайней мере, не в доме, где совершенно все пропахло волком. В который раз она засомневалась – и не позвонила.

Что ему до глупых девчачьих влюбленностей? Бабочки в животе, сердечки в глазах. Легко думать задним числом, что ты-де «не такая», – такая же! Да еще какая! И была ведь не против, просто застеснялась потом, занервничала, как девчонка. Но сама ведь хотела этого, разве нет?

Пару ведь нельзя не любить.

Конрад прислал ей цветов на квартиру. Большой красивый букет крупных белых лилий – тех самых, от которых Трис начинала без устали чихать. Она выставила цветы на балкон, и за ночь они совсем загрустили от холода.

Потом Конрад прислал телеграмму и попросил приехать.

Трис не хотела ехать: она загорелась идеей «расследования» того артефакта со взрывателем, что принесли мне в мастерскую. Но тут маме понадобились еще лекарства, другие, Трис написала, ей сразу же прислали чек, – и отказывать стало стыдно.

Он всего-то и попросил приехать на день рождения! Это ведь совершенно естественно, что пара будет на празднике, не так ли?

Трис даже выбрала ему подарок: галстук-бабочку с рисунком в виде алхимических склянок. Упаковала в красивую коробку и перевязала ленточкой.

Праздник оказался шумным, громким. В саду возвели огромный шатер, пела модная группа, было под сто человек гостей, а перед выносом торта выступала полуголая воздушная гимнастка с горящими обручами и подвешенным под куполом кольцом.

Конрад знатно перебрал и полез в пруд пугать рыб прямо в парадном костюме. Потом вылез; слегка протрезвев, пошлепал переодеваться и зачем-то потащил Трис с собой.

Лапал по-всякому, а она поддерживала его и глупо хихикала. Разорвал платье и полез мокрыми от прудовой воды руками в трусы.

«Может, не надо?» – вяло спросила Трис, с трудом успевая дышать между агрессивными поцелуями.

«А чего тянуть? – удивился он. – Ты же все равно моя».

В этом было что-то неправильное и дискомфортное. Но когда она заглянула в его лицо, желтые волчьи глаза показались ей самыми прекрасными в мире. Потом он негромко рыкнул от страсти, и Трис поплыла.

Потолки в доме были очень красивые. Выше всяческих похвал. Дорогой, хорошо придуманный ремонт, и в спальнях по верху – борты из резного дерева и панно со сложным растительным узором и птицами. Птицы яркие, разные – циановые и лимонно-желтые, цвета мадженты и фуксии, лазурные и лаймовые, – таких не бывает в обычном мире. Птицы сидели на ветках, среди зелени, свободные и прекрасные. Тридцать семь птиц.

Я тоже немного птица, вяло думала Трис, пока Конрад бодро шевелил тазом где-то там, внизу.

«А где кровь?» – тупо спросил он, развалившись на бархатных покрывалах и притягивая Трис к себе, как плюшевую.

«Какая кровь?»

«А ты не целка?»

Он обиделся и на это, и на то, что она не кончила. А Трис стало ужасно, ужасно стыдно, так, что она плакала и просила прощения, а еще, кажется, целовала его руки.

Потом наступил понедельник, и ее отвезли на вокзал: потому что скоро семестровые экзамены, а она, ясное дело, будет отвлекать будущего Советника от учебы. Поезд мерно загрохотал по рельсам. До самой Малиновки Трис ехала заторможенная, с глупой улыбкой на лице.

А потом увидела птиц. Они сидели огромной яркой стаей на кустах вокруг обшарпанного провинциального перрона, и у них не было судьбы.

LXVIII

– В Огице сразу выпила отравы, – твердо говорила Трис все тем же безэмоциональным голосом. – Чтобы без глупостей. Больше – никогда! А потом я убила галку.

– Подожди… что?!

– Убила галку, – спокойно повторила Трис абсурдное и невозможное. – А, ты же не чуешь, верно? Твой-то сразу понял. Смотрел лисьими глазами.

Пол и потолок как будто поменялись местами, а потом прыгнули обратно. Кишки у меня внутри перепутались и сжались.

Все знают, что от зверя нельзя отказаться, и я – о, я знаю это едва ли не лучше всех. Если ты поймал зверя, он с тобой навсегда; это – твоя судьба, твоя дорога, и с этим ничего нельзя сделать.

– К-как? – выдохнула я.

* * *

Он нашел Трис сам.

По правде говоря, она плохо понимала, как именно. Абортирующее зелье нельзя мешать с алкоголем – Трис, как будущий аптекарь, хорошо знала и сам факт, и механизмы гепатотоксической реакции на избыток недоокисленных продуктов – но ей было плевать и на здоровье, и на технику безопасности. Ей хотелось надраться.

Что она с успехом и сделала.

Кажется, это был какой-то бар. Кажется, она рассказала бармену в подробностях, в каком именно гробу она видела и Конрада, и всех волков, и саму идею пары, и самолично Полуночь. Кажется, в середине вечера она читала с барной стойки что-то вроде трагического стендапа, и ей даже аплодировали, но наутро Трис не смогла вспомнить ни единой шутки.

Утро наступило в городском вытрезвителе, где пришлось заплатить небольшой штраф за «дебош», а также прослушать несколько заунывных лекций про общественный правопорядок, традиционные ценности и «вам же еще рожать». Трис мечтала дать непрошеному лектору в зубы; к сожалению или к счастью, ее так мутило, что полицейский сохранил свои челюсти в сохранности.

Весь день ее рвало кровью – и не только рвало, ночью она задыхалась от жара и мрачно думала, что, если сдохнет, волки перестанут давать семье деньги. Зато и никакого секса не будет тоже. И вот этого щемящего внутри, что кажется сводящей с ума любовью, а оказывается поганой отравой, не будет тоже.

Давайте уж честно: мама все равно умрет. Вся разница лишь в том, случится это через пару месяцев или через пару лет. И, если уж вспоминать о жизненном цинизме, сестрицам пора бы уже разбираться с жизнью самим, со старанием и взрослым отношением, а не выпрашивать бабки на странные кружки и глупые книжки.

Быть с этим поганым щенком – ради такой ерунды? Ложиться под него каждый день, смотреть влюбленными глазами, жить одурманенной куклой, похоронить и мечту об аптеке, и тягу к массивным ботинкам, и чернушные шутки, и все остальное, сделать все свое «я» несбывшимся – и… для чего?

Каждый раз, уезжая в Кланы, Трис собиралась сказать: я не игрушка. Я другая.

И каждый раз не могла.

Она даже написала речь, перечеркала ее и исправила, доведя до идеально выверенных, точных, хлестких формулировок. А потом выкинула лист в мусорное ведро на кухне, потому что как же могла она, глупая, слышать его голос – и не мечтать быть его всем своим существом?

Он никогда не услышит. Он никогда не поймет. Даже в переписке, когда Трис заикнулась, что не любит, Конрад написал: «Приезжай, обсудим», но обсуждать было нечего.

Потому что рядом с Конрадом была совсем другая Трис.

И та, другая, была по самые брови влюблена.

Трис долго обдумывала суицид: кинуться с крыши? повеситься? утопиться? Все это звучало болезненно и ненадежно, а уж быть рядом с волком инвалидкой было, кажется, даже хуже, чем просто быть рядом с ним. Она долго выдумывала, что бы такое можно было выпить лабораторное, чтобы наверняка и без больших мучений, и даже почти собралась с мыслями написать прощальное письмо.

И как раз тогда, ранним утром шестнадцатого декабря, когда Трис размазывала по лицу злые слезы вместе с несмытой позавчерашней тушью для ресниц, в ее квартиру пришел он.

«Идите на хер», – орала Трис, даже не подходя к двери.

Но он трезвонил и трезвонил, скотина, чтоб ему провалиться в Бездну и быть там сожранным крабами!

Трис распахнула дверь, как сварливая жена из колдовских анекдотов, – со сковородкой в правой руке и корявыми чарами в левой, но лестничная площадка была пуста.

Дверной звонок заклинили канцелярской скрепкой, – она так глубоко застряла внутри, что, выдирая ее, Трис едва не сломала звонок. А под кольцом глазка была воткнута простая белая визитка с черными буквами, еще пахнущая типографскими красками.

«Достали эти коммивояжеры», – подумала Трис.

Но визитку взяла.

На лицевой стороне было напечатано обычное:

Мастер Роден М.

Экспериментальная артефакторика. Разработка. Ремонт.

Огиц, квартал «Музыка ветра» (ул. Колокольчиков, 7В)

тел. 62-114 (консьерж)

В голове Трис успело пробежать вялое: к кварталу приписано шесть многоквартирных домов, из которых четыре сдаются покомнатно внаем. И она откуда-то это знает, и имя «мастер Роден» тоже кажется подозрительно знакомым.

А потом она перевернула визитку. С обратной стороны печатного текста не было, зато отправитель написал там вручную, корявым, но уверенным почерком:

Я могу освободить тебя от волчонка.

Трис сомневалась до самого вечера.

Она вспомнила и мастера Родена, – того самого, который оставил для меня в мастерской взрывающийся артефакт, пытаясь то ли запугать, то ли еще что-то; того самого, который, вероятно, чуть не оставил Ардена без нюха, – и консьержа, и блок на улице Колокольчиков, который она как-то даже разглядывала из-за забора, поддавшись глупому детективному интересу.

– Я не дурочка, – твердо сказала Трис, готовясь, видимо, оправдываться. – Ты не смотри так. Я не думала, что он там какой-нибудь меценат и желает мира во всем мире и вселенского добра. Я все обдумала. И позвонила.

Барт Бишиг, у которого я обменяла пинту крови на новый паспорт, тоже совсем не казался добряком. Обвинять в чем-то Трис было бы лицемерием с моей стороны.

Они встретились тем же вечером в холле, пустом и холодном, на виду у мирно клюющего носом охранника. К ней вышел крепкий лысый мужчина с лицом, густо залитым заживляющим гелем, – «неудачный эксперимент», пояснил он, странно хохотнув. Вместе с ним был еще один мужчина, которого представили как «ассистента»: высокий и худой, он двигался, как кошка, а пах колдуном.

Ходить вокруг да около ни у кого не было желания. Пара, объяснили Трис, дана Полуночью; ее связь со зверем нерушима и абсолютна, и нет способов быть двоедушником и не иметь пары, если только не пережить ее смерть. Готова ли ты увидеть, как умрет волчонок?

Пьяная и злая, Трис уже обдумывала это. Мысль об убийстве казалась ей чудовищной и кощунственной.

«Если вы профессиональные душегубцы, идите лесом», – гордо сказала она.

«Твою лояльность этому щенку сложно понять, – мягко сказал высокий. – Но есть и другая сторона…

Зверь дает тебе пару; пара предназначена зверю; без зверя нет ни пары, ни судьбы. Если ты отчаялась, – если ты готова, – если ты действительно хочешь свободы, – у тебя всегда есть выход.

Мы научим тебя, как это сделать. Зверь умрет, и у тебя больше не будет пары».

«Разве это возможно?»

«Это экспериментальная артефакторика».

Это была запретная магия, так поняла Трис. Но ей было плевать на это так же, как ей было плевать на гепатотоксическую реакцию, и все остальные вопросы она задавала исключительно из какого-то глупого принципа.

С нее взяли денег – вполне терпимую сумму. Взамен отдали артефакт и инструкцию: капля крови на стеклянный шар, в котором заключена ртуть, и формула из слов. Есть небольшой риск, сказали ей; лучше бы уехать в какое-нибудь безлюдное место, чтобы тебя не слышали; будет больно, но ты станешь свободна.

Трис сделала все той же ночью: уехала в Красильщики, вытоптала себе поляну в снегу.

Напоила артефакт кровью.

Прочла слова.

И повесила его на шею.

Наверное, она кричала. Ее ломало на снегу; все мышцы напряглись до чудовищной боли, в которой мерещится звук разрыва; глаза будто хотели выкатиться из глазниц и упасть в снег. Галка билась отчаянно, рвалась и плакала, ее когти хватались за ветки, ее крылья выкручивало и выламывало, пока левое из них не разорвалось и не осыпалось на усыпанную хвоей землю сизым пеплом; из клюва выплескивалась черная густая смола, а неведомая сила тащила и тащила ее вниз, вниз, вниз,

вниз,

вниз.

Капля телесности прорвалась наружу и загорелась, и от этого на птице вспыхнули перья. Перья горели, горела и кожа, мышцы, кости и требуха, пока не осталась лишь призрачная, наполненная голубым свечением фигура свободного небесного зверя.

Галка была близко и далеко. Они стояли напротив друг друга, и Трис рыдала, а в глазах птицы светилась боль.

«Лети», – прохрипела Трис.

Она склонила голову, гаркнула и расправила сотканные из света крылья.

А потом бушующая вокруг жадная тьма всколыхнулась, протянула свои маслянистые лапы и ухватила птичью шею. Скомкала, выжала, прожевала – и выплюнула пустую серую тень, неподвижно лежащую в небытии.

LXIX

– Галка умерла, – сказала Трис все тем же жутким, безэмоциональным голосом, от которого меня бросило в дрожь. – А я выжила, не знаю почему. И что с Конрадом, я тоже не знаю, но эти люди – они от волков.

Я сидела оглушенная и не знала, что ей сказать.

Ласка приподняла голову, переступила лапами, негромко тявкнула. Что-то во мне рвалось к ней, туда: разогнать этот ужасный туман, почувствовать под пальцами пушистый мех, позволить ей свернуться комком на коленях и мягко фыркнуть в сгиб локтя. Пальцы сжали скрытый тканью медный круг, и никогда раньше он не казался мне таким тяжелым.

Шесть лет я носила его, как что-то обычное, как что-то понятное и простое. Шесть лет я думала, что обхитрила Полуночь, смухлевала немного, и заплатила за это свою цену.

Шесть лет я думала, что моя сестра прыгнула в горную зимнюю реку от несчастной любви и подросткового максимализма и что трагедия закончилась ровно на этом.

Шесть лет я избегала глядеть на Долгую Ночь – и лишь читала заметки в газетах и смотрела фотографии, на которых горело потусторонними огнями небо, и катилась божественная колесница, и бежали единым потоком звери из свиты Полуночи. Все это было неприятное, непонятное, чужое, – но все же вечное.

Потому что звери не умирают.

Потому что Полуночь не ошибается.

– Теперь все будет плохо, – спокойно сказала Трис. – Все всегда будет плохо. Зря Ливи затеяла это все.

* * *

Трис категорически отказалась спускаться со своего насеста. Она выглядела уставшей и серой, как будто что-то в ней закончилось; привычные уже птичьи черты лица расслабились и округлились, пальцы оказались пересушенными и короткими относительно ладони, а хулиганская прическа стала неуместной, как надетая с чужой головы карнавальная шляпа.

– Я должна буду рассказать, – тихо сказала я, не представляя, что буду делать, если Трис станет спорить.

Но она только пожала плечами. Из нее будто вынули какой-то стержень. Она улеглась там же, на полу, подтянула колени к носу – и закрыла глаза.

– Они не поймут, – пробормотала она, – никто не поймет. Я думала, что хоть ты… но и ты такая же.

Я осторожно укрыла ее одеялом.

Пересказ дался мне с трудом: в нем были слова, которые казались во рту стеклянным крошевом. Бенера рисовала, ненавязчиво насвистывая что-то себе под нос, и ее кисть порхала над холстом, оставляя то здесь, то там мелкие цветные следы. Ливи автоматически качала коленом, хотя Марек сидел на Ардене и безжалостно молол своими свежепрорезавшимися зубами рыжую косу.

Арден не замечал этого. Он смотрел на меня с ужасом, расширившимися глазами. Ливи казалась застывшей, как будто вместо нее в друзе поселилась статуя плакальщицы из родового склепа.

– Какое счастье, – тихо пробормотала Ливи, – что я не мохнатая!

И полезла наверх, на площадку под крышей, тормошить Трис и рассказывать ей, что мужики – козлы, но жизнь на этом, честное слово, не заканчивается.

Трис была права: она не понимала.

Арден очень вежливо спросил у Бенеры, откуда можно позвонить, и та рассеянно кивнула наверх, где примерно в середине здания была привинчена к стене уличная телефонная будка. Веревочная лестница под ней перекручивалась и качалась, и Арден чуть не рухнул с нее, но удержался.

Из-за прикрытой двери я слышала только обрывки разговора: вот он диктует адрес, вот объясняет про охрану. Я быстро устала слушать; я чувствовала себя выжатой и разбитой, брошенной в темном углу фарфоровой куклой. Ласка заволновалась, потянулась ко мне, – но, обжегшись о туман, свернулась на стволе недовольным клубком.

* * *

Это был долгий-долгий, сумрачно-тихий день, и весь он прошел как-то мимо меня.

Еще по телефону выяснилось, что Конрад умер. «Острая сердечная недостаточность», – сухо сказала Летлима. Болтливый лис из Службы, приехавший немного позже, рассказал подробнее: смерть наступила глубокой ночью, около четырех часов утра, когда весь дом давно спал; Конрада нашли на полу неподалеку от двери, он был раздет, его руки были изодраны до крови, а ногти выломаны. Видимо, ему стало плохо ночью, и какое-то время он был в сознании и даже пытался позвать на помощь, – но смерть опередила его.

Нашла Конрада горничная: подняла визг, а потом грохнулась в обморок. Кто-то вызвал Сыск, и эксперты не увидели в смерти ничего подозрительного. Страшная трагедия, ужасная утрата, говорили они; в Бризде ходили слухи о семейном проклятии, о гневе Полуночи и о расплате за грехи Волчьего Советника, который как-то не эдак проголосовал на съезде весной. На городской ратуше приспустили флаг, в зале Волчьего Совета поставили маленький портрет с черной лентой.

Вежливые вооруженные люди действительно были из Службы, но не имели намерения ни пугать, ни угрожать: это Ливи, уже будучи на взводе, приписала посетителю зверское выражение лица. Трис искали как вдову погибшего, чтобы предложить помощь и посетить похороны; когда она резко отказалась выйти, это списали на стресс.

За домом Бенеры действительно приглядывали. Мастер Дюме знал об этом из сводки общей агентурной сети и потому счел, что поездка к подруге вполне безопасна, и настоял только, чтобы обратно мы возвращались служебной машиной.

– И что же, они теперь будут ее судить? – деловито спросила Ливи.

Она сидела полуголая среди мольбертов, – Марек присосался к груди и уснул; у нее был домашний, какой-то нежный вид и при этом жесткий тон и суровое выражение лица.

Арден отвел глаза.

Строго говоря, в законах Кланов нет статей, предусматривающих убийство пары, – тем более при таких своеобразных обстоятельствах. Несмотря на то, что пары умирают, и иногда это происходит непосредственно от рук партнера, Волчий Кодекс умалчивает об этом; повсеместно принято, что это можно рассматривать не иначе, как трагическую случайность, а кое-кто даже говорит, что одиночество можно уже считать самым страшным из наказаний.

Тем более не существовало прецедентов с убийством зверя: это само по себе было совершенно невозможным, а невозможное, конечно, не описывают в законах.

Разумеется, действия Трис будет невероятно сложно квалифицировать в рамках существующей юридической практики, и Арден понимал это куда лучше, чем Ливи. Любое дело здесь будет шито белыми нитками и, по идее, вовсе не должно дойти до суда.

Но, с другой стороны, речь шла не просто о паре – речь шла о волке, Восемнадцатом Волчьем Советнике, элите и одном из будущих лидеров Кланов, да еще и сыне Тридцатого Волчьего Советника, наследнике длинной волчьей династии. Сложно сказать, какими путями может пойти закон в такой ситуации.

– Этот Конрад – ублюдок, – гневно сказала Ливи, – и все эти ваши волки ничуть не лучше, если станут давить на Трис!

Не знаю, как с холодным мышлением, но с лояльностью у Ливи все всегда было хорошо: даже если бы Трис ночью приехала в Бризде и хладнокровно перерезала Конраду горло, Ливи сказала бы: «Значит, было за что», – и упрямо отстаивала бы подругу.

Так и здесь: когда Марека удалось оторвать от груди и устроить на диване, Ливи сразу же полезла наверх, звонить Пенелопе и просить помочь с хорошим, неболтливым адвокатом из колдовских кругов.

Еще примерно через час пришла машина из Службы. Своей резиденции в Огице у Тридцатого не было, и Летлима распорядилась принять его у себя; ребята обходили Трис кругом, как чумную, а я всю дорогу держала ее за руку.

Трис сидела белая-белая, как полотно, совершенно расслабленная и безразличная ко всему. Она не спросила, ни куда мы едем, ни что теперь будет: только сидела, тихая и поникшая, и позволяла мне нервно гладить ее пальцы.

Ливи выдала нам в дорогу исписанный лист с контактами адвокатов и списками каких-то статей, на которые можно ссылаться при допросе, и стрясла с меня клятвенное обещание позвонить. А Бенера ни с того ни с сего вручила Трис картину: крошечный круглый холст, размером от силы с карманное зеркальце, на котором был среди темноты и еловых силуэтов выписан глаз.

В зрачке глаза горели северные созвездия и плескалось черное колдовское море.

Тридцатый приехал поздним вечером, когда мы с Трис сидели в рекреации на жилом этаже и бездумно слушали радио. Там крошечными блоками между рекламой шел какой-то юмористический спектакль, но ни одна из нас не могла разобрать сюжет и понять, почему это смешно.

Отца Конрада я до этого видела только на фотографиях, – это был высокий, усатый и стремительно лысеющий мужчина, харизматичный и приветливый на вид. Под его именем в Огиц приехала осунувшаяся тень с восковой маской вместо лица. Он тяжело сел в кресло в рекреации и долго молчал, пока в радиоспектакле кто-то преувеличенно бодро и наигранно шутил.

– Почему ты не позвонила мне? – спросил Тридцатый надломленно, и я вдруг остро почувствовала себя лишней.

Трис пожала плечами.

Он медленно кивнул, спрятал лицо в ладонях и заплакал.

LXX

Вечер тоже получился грустный, тихий, наполненный мягкой и какой-то печальной нежностью. Арден стал ужасно ласковый и целовал меня везде; я млела в его объятиях и подолгу рассматривала то вязь заклинательских татуировок, то едва заметные в неровном свете веснушки, то черты дорогого лица.

Когда он успел стать для меня таким близким, что одна только мысль: «Это могли бы быть мы», – причиняет боль?

Я тряхнула головой.

– Что это значит? – спросила я, ткнув пальцем в случайный завиток на коже, тянущийся по грудной мышце к подмышке.

– Усиливающая формула, – рассеянно пояснил Арден. Он лежал поверх покрывала, заложив одну руку под голову, в одних только полотняных штанах. Я наваливалась на него сверху, «не замечая», как вторая рука ненавязчиво оглаживает мое бедро.

Мне нравилось его касаться. В этом было что-то особенное, уютное и домашнее, как будто бы тепло чужого тела отличалось чем-то принципиальным от грелки или от батареи. Оно обволакивающее, мягкое, томное; даже просто проходя мимо, мне хочется задеть его хотя бы коротким жестом.

«Мохнатые все время обжимаются», – ворчала когда-то Ливи. После развода ее, опухшую от слез, всклокоченную от недосыпа и изрядно помятую родами, раздражали все проявления чужих отношений.

– И что она усиливает? – хихикнула я, аккуратно прикусывая кожу чуть выше линии.

– М-м-м, – покачал головой Арден, ловко запуская ладонь мне под кофту.

Его рука легким, щекочущим движением прошлась по моему мгновенно напрягшемуся животу, пальцы ласкающе обвели сосок, и я сперва глухо выдохнула, а потом спохватилась и уточнила наигранно-наивно:

– Форма усиливает твои низменные порывы?

– Сама ты низменный порыв, – обиделся он, не вынимая, впрочем, руки. – Форма усиливает все, что, может быть, нужно усилить. Здесь насечки, видишь?

С одной из сторон кривулина линии была, как щетка, облеплена тонкими делениями-рисками.

– Можно прибавить десять процентов, а можно триста. Татуировка сокращает формулу из двадцати четырех слов до одного слова и направленного импульса.

Я не умела пользоваться импульсами: это был тот самый раздел, на котором, отчаявшись, я бросила курсы по чарам и перешла в артефакторику. Мне было тогда лет десять, и я отчаянно мечтала быть хоть в чем-то похожа на Ару, чтобы память о ней продолжалась во мне и чтобы ее серна смотрела на меня из потока звезд. Увы, я так и не научилась ни видеть, ни чувствовать, и любая попытка составить чары превращалась в механическое повторение чего-то, придуманного задолго до меня.

Память об Аре жила и без моей помощи. А звезды… что звезды; звезды молчали.

Арден, ворча, все-таки вынул руку из моей одежды, сел, опершись на изголовье кровати, и принялся демонстрировать: собрал над ладонью янтарно-желтый светляк, ровный и какой-то пушистый на вид. Он передал его мне, и я качала его в руке, как котенка.

Потом Арден сказал те же слова, только теперь татуировка моргнула ослепительным иссиня-белым светом – и шар вышел почти в два раза больше. Он перекинул его из ладони в ладонь, прокатил по руке, красуясь, и потушил оба.

Все это ужасно ему шло, как лесному зверю идет зимняя шкура, а молодой ели – светлый крап свежих иголок; была в этом естественная, природная красота, как будто что-то в Ардене с самого рождения было заклинателем. Через учение и мастерство он, казалось, не столько учился быть кем-то и делать что-то, сколько становился собой.

– Почему заклинания? – спросила я, пытаясь подражать тому тону, каким он когда-то, в незапамятные время, на прогулке по лестницам Огица, спросил у меня: «Почему артефакторика?»

Он усмехнулся и притянул меня к себе, вынуждая перекинуть через него ногу и сесть сверху.

Я думала, он пошутит что-нибудь глупое, но Арден сказал серьезно:

– Я так слышу.

Я моргнула.

– Слышишь?..

Он пожал плечами и улыбнулся.

– Мир звучит на своем языке. Заклинания – это одна из мелодий в многоголосом хоре. Вести ее – это быть частью чего-то большого и вместе с тем добавлять что-то свое. Это… сотворчество.

– И ты слышишь… Вселенную? Как говорит она? Вот это все твое… «чтобы корень горя был вырван окончательно и безболезненно, а все его тело обратилось в молчаливый прах»?..

Арден поморщился, потом поправил волосы и негромко рассмеялся.

– Так ты привязалась к этому корню!..

– А ты – к александритовой пыли, – пробурчала я обиженно.

Александритовый артефакт Арден носил, не снимая: шнурок и сейчас обхватывал его шею, правда, сам круг соскользнул куда-то в подмышку.

– Эта формула, про корень… она же не работает. Это было просто упражнение, если хочешь, м-м-м, ироничное. Шутка такая, понимаешь?

– А где смеяться?

Он вздохнул.

– Заклинания очень лиричны, – мягко сказал Арден, сплетая наши пальцы, – и условны, и похожи на старые песни. И при этом они конкретны, Кесс, и каждое слово отсылает к действительной мировой правде. Нельзя вырвать корень горя, потому что его нет.

Я нахмурилась, собиралась возразить что-то, – а потом поняла.

* * *

Полуночь не ведает совпадений – вот первое, чему учат двоедушников.

Не бывает совпадений; не бывает случайностей; не бывает неожиданностей; не бывает непредсказуемого, и свободного выбора не бывает тоже, – потому что Полуночь ведает дорогами, и она никогда, никогда не ошибается.

Мы сделаны из своей дороги. Мы срослись с ней, мы состоим из нее – из каждого шага, из говорливого ковыля на лугу, из зовущего вдаль закатного солнца, из обидного жужжания мух, из жажды, из стертых ног, из блаженных ночей на цветочном поле под шатром скатывающихся с неба звезд.

Ты приходишь к развилке не сам – тебя приводит туда дорога. Ты стоишь перед ней не сам – вместе с тобой там стоят километры пройденного пути.

Ты знаешь теперь, что робкий запах, щекочущий нос, – это маки, и маковые поля были хороши. Ты видишь теперь, что уводящая вправо дорога забирает вверх, и уставшие ноги ноют заранее. Ты помнишь, как затопило низинный луг и как страшно было глядеть в шумную воду с трескучего дерева…

Идти хорошо, – если есть карта, если есть цель, если есть путевые знаки и компас и все они хоть что-нибудь значат. Но у тебя есть одна лишь дорога, и всякое новое «завтра» сделано в ней из «вчера». Если она приводит тебя в темный лес или обманчиво горящее огнями болото, так хочется сказать: это потому, что ты свернул не туда.

Но ты свернул, потому что с другой стороны надрывно выл кладбищенский гуль, и ты уже не можешь спутать его с басистой птицей.

Но ты знаешь гулей, потому что до того выбрал легко шагать вдоль реки.

Но ты прельстился рекой, потому что кто-то – когда-то – прокатил тебя до города на своей лодке…

Следует ли теперь заклеймить корнем зла лодочника, чья дорога была ничуть не короче твоей?

То, что храмовники называют судьбой, – это цепочка причин и следствий, бесконечная, протянутая из прошлого в будущее связь. Она живет в тебе, как ни отбрыкивайся, и каждый узелок на ней делает тебя – тобой; она проросла в тебе, и та лоза давно стала позвоночником; твои глаза – ее бутоны, а пыльца густо размешана в твоей крови.

Кто виноват, что цветы вышли мелкими и синими? Наверное, кто-нибудь; но они уже твои, они уже проросли, и у тебя не будет других: из пройденной дороги не вырезать часть пути, не исправить пропахший сыростью октябрь на пропитанный солнцем август.

Не отменить.

Не вернуться.

Не переделать.

Дорога вьется дальше, и ты делаешь шаг. И еще один, и еще, и еще, и однажды – если будешь достаточно смел – ты бежишь среди звезд, чтобы поймать свое завтра и свою судьбу.

* * *

– Наверное, он ей выл, – вдруг сказал Арден, и лицо его одеревенело. – Конрад, твоей Трис.

Я пожала плечами. Мне не хотелось говорить о них.

– Так не должно быть. Пара – это не сумасшествие, и эта связь не должна… вот так. Ты не перестанешь быть собой, если почуешь меня.

Я вцепилась в артефакт и покачала головой. Все это хорошо на словах; все это просто, пока не о тебе.

Арден вздохнул, а потом вдруг улыбнулся:

– Когда оракул сказала, что я найду тебя в Амрау, родители страшно поругались.

Я нахмурилась.

– Потому что Амрау – дыра и тебе не подходит провинциальная девица?

– Тьфу на тебя, – фыркнул Арден и нежно щелкнул меня по лбу. – Дурашка. Отец говорил, что мы должны немедленно поехать в Амрау. А мама – что ноги ее там не будет, а мне стоит поехать куда-нибудь на юг и не возвращаться никогда.

Я скривилась:

– Не сумасшествие, говоришь?

– Ну… вряд ли большее, чем другие.

LXXI

Артефакт Трис бросила в лесу: то ли специально выкинула, то ли просто забыла забрать. За ним отправили лис, и уже поздним вечером они вернулись обратно с большим цинковым коробом, заполненным смесью мелкого песка и каменной соли.

Я ожидала, что мастер Ламба вновь вспомнит о секретности, и исследовать артефакт будут в тишине и за закрытыми дверями. Но меня все-таки пригласили: утром, когда на небе еще не загорелось и следа позднего зимнего рассвета, в комнату постучали.

Арден прошлепал босыми ногами к двери, даже, кажется, не открыв глаз.

Я попыталась закопаться глубже в одеяло и под шумок заползти на нагретую половину кровати.

– Если вас не затруднит, – мелодично сказал из коридора совершенно бодрый голос Долы, ассистентки мастера Ламбы, – мы будем рады видеть вас в лаборатории.

Кажется, я оделась даже быстрее, чем проснулась, а пуговки на рукавах рубашки застегивала уже в лифте.

В лаборатории были полный свет и толпа, – судя по виду некоторых из собравшихся и количеству круглых кофейных пятен на чертежах, у артефакторов Волчьей Службы выдалась насыщенная ночь.

– Поразительно, – восхищался мастер Ламба, вывешивая на огромную доску увеличенный снимок одного из узлов, – просто потрясающая вещь!.. Только посмотрите на соотношение Бразелы в квадрате 4–6!..

Он подскакивал на месте, забавно перепрыгивая с ноги на ногу, и от этого длинные полы мятого пиджака хлопали его по коленям. Пенсне с множеством линз трепыхало ими, как стрекозиными крылышками.

Артефакт лежал в центре стола, бережно разобранный по схеме. Нашли его, видимо, в грязи и разбитым: вокруг корпуса выстроилась батарея растворителей, щеток и салфеток, а рядом с раскрошенным рутиловым кварцем лежал в качестве образца другой, целый и незначительно хуже качеством.

Наверное, нагревшись, он протопил собой снег.

Артефакт был похож – и одновременно не похож – на мой. Медный круг, с заключенной в стекло ртутью в центре; но часть камней заменена другими, и знаки иные, чем у меня. Сделан он был аккуратно и точно, и вместе с тем с явными ученическими ошибками, вроде криво выполненной ободковой закрепки. Все они на схеме были безжалостно обведены красным маркером.

С другой стороны, обработка самих камней была точнейшая, и сами камни отобраны со знанием дела: ничего гретого, ничего тонированного, ничего леченого, и даже бирюза – натуральная, что огромная редкость даже в профессиональных мастерских.

– Такое ощущение, что материалы готовил один человек, а собирал артефакт другой, – шепотом сказала я Доле, которая невозмутимо варила на крошечной конфорке целую кастрюлю кофе.

– Так и есть, – она тряхнула головой, – подождите немного. Как только придет Летлима, начнется брифинг. Сделать вам?..

– Да, спасибо.

Она столовским черпаком плюхнула в кружку кофе и протянула ее мне.

Летлима задержалась: новости застали ее во время утреннего собрания с безопасниками, и она вышла с него жесткая и недовольная. На ней был ярко-оранжевый, режущий глаз брючный костюм и желтая рубашка, а знак «VI» она вставила серьгой в ухо; сопровождавший ее мастер Дюме смотрелся на ее фоне бледной серой тенью, и только посох с каменьями немного разбавлял эту дисгармонию.

Наконец все расселись – кто-то на стульях или продавленном диване, а кто-то прямо на полу, – мастер откашлялся и жестом фокусника развернул на доске чертеж.

– Поразительно!..

Этот новый артефакт Ламба язвительно назвал «версией 2.0»; он был «совершенно потрясающий» и «удивительный», и в восторгах мастера было что-то от восторга энтомолога, обнаружившего на себе укус смертельно опасной дряни.

Техническая, вводная, часть оказалась довольно скомканной: я едва успевала отслеживать мысль в бесконечных кузнечиковых скачках мастера. Относительно моего варианта артефакт претерпел серьезные изменения, а еще больше изменились сопровождающие его слова; Трис поила его кровью, прося забрать не только запах и судьбу, но и следы, и дорогу, и способность быть узнанной, и самую тень, отбрасываемую на толстый план.

– Я верно понимаю, – холодно спросила Летлима, – что по городу ходят сейчас люди, и их не просто не могут найти лисы, их не задержат, даже если они будут плясать голыми на ступенях храма?

– Именно! – воодушевленно закивал мастер Ламба. – Потрясающая разработка! Неудивительно, что ваши сыщики плюхнулись в такую лужу!..

Сыщики, кажется, вовсе не были от этого в восторге. Настроение в лаборатории сделалось мрачным, и пожилая лиса с россыпью цветных нашивок на мундире недовольно цокнула языком.

– Он действительно был виден нечетко, – вставил вдруг Арден. – Тогда, в переулке. Я почуял некую… странность, но если бы я не бегал за ним до этого по столице…

– Этого не было в рапорте, – вставила, нахмурившись, лиса.

– Было. – Арден вздернул нос. – Я описал все точно. Я выглянул за угол и никого не увидел. Принюхался, но странность так и висела в воздухе. Прошел дальше, и в меня влетел взрыватель, я едва успел его закуклить, и потом приходилось бить площадными.

– Но я его видела, – тихо возразила я, и все обернулись ко мне. Сидеть в перекрестье взглядов было неуютно и странно, как будто я снова на отборе в школьный спектакль и забыла слова. – Я его видела, он был… обычный. И, Арден, ты же вцепился ему в руку, как бы ты мог…

Арден поджал губы и нахмурился. Он как будто бы взвешивал что-то, перекатывал на языке неприятные слова, которые ему очень не хотелось произносить.

– Ты на него смотрела, – наконец сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Ты испугалась, и лис… это инстинкт.

– У тебя был срыв? – возмутилась Летлима. – И ты не сказал?!

Кто-то из служащих, тихонько присвистнув, фыркнул, а Арден поморщился. Лицо у него сделалось несчастное. Быть не в ладах со своим зверем – удел подростков-неудачников: это у них бывают сложности с оборотом, «застревания», непроизвольные превращения и проблемы с контролем. У взрослых двоедушников это считается отклонением, подлежит лечению и относится к «стыдным» болезням вроде геморроя.

С другой стороны, его срыв спас мне жизнь. И, кажется, я до сих пор не поблагодарила его за это.

– Спасибо, – тихо произнесла я, все так же глядя ему в глаза и пытаясь разглядеть за ними темно-рыжую фигуру с белым пятном на носу. – Было бы жаль, если бы он меня застрелил.

Арден кивнул и опустил взгляд.

– Давайте я резюмирую, – сказала хмурая лиса, возвращая собравшихся в деловое русло. – Одиннадцать лет назад двоедушник Вердал Кебра из Делау, проживающий в столице, встретился со своей парой, Арой Даналой из Амрау. Между ними произошел конфликт, девушка прыгнула в реку с моста. Связь Вердала со зверем оборвалась, а сам он ушел по воде, из-за чего лисы сочли его погибшим. Все верно?

– Вероятно, это была осознанная инсценировка, – вставил Арден. – Он знал время.

Лиса кивнула. Летлима прошлась по комнате, села в итоге на артефакторный стол и покачивала теперь длинным носом туфли.

– Шесть лет назад, – продолжала лиса, – сестра погибшей, Кесса Данала из Амрау, бежала от пары и из родного города. Чтобы скрыться от преследования, она случайно воспользовалась запретной магией и создала артефакт, запирающий зверя в лиминале. Ее след был на этом утерян. Вы оба обращались за документами к Барту Вне Рода, ты не видела его там?

– Н-нет, – с некоторым сомнением сказала я. – Я не уверена, что я бы его узнала, но, думаю, нет.

– Он бы узнал тебя, – покачала головой молчавшая до того Матильда. – Ты все-таки очень похожа на Ару.

Я сглотнула и повторила с нажимом:

– Думаю, мы не встречались.

– Хорошо. – Лиса кивнула. – В таком случае следующее, что мы знаем: три года назад Фетира Ска с берегов Хладного озера поймала зверя, встретила пару и ужасно его испугалась. Она пыталась обратиться в полицию и бежать, а для того попросила помощи в артефакторной лавке, где Кесса передала ей артефакт. Скрыться ей не удалось, Фетира была убита, а артефакт исчез. Предположительно, убийцей был Вердал Кебра, к тому моменту он уже восемь раз участвовал в Охотах под разными именами.

– Каждый год? – уточнила Летлима.

– Верно, – кивнула лиса. – Один из служителей храма даже узнал его на фотографии: он запомнил его, потому что юноша показался ему слишком взрослым для Охоты. После убийства Фетиры его поддельные имена больше не встречались в документах по Охоте, и храмовники не вспоминали такого.

– Но он же взял откуда-то мышь! – возмутился Арден. – То, что я его не видел, еще может быть крутым маскировочным заклинанием, но мышь?!

Движение остроносой туфли вдруг остановилось, а Советница глухо щелкнула пальцами.

– Кесса, – Летлима резко обернулась ко мне, и вслед за ней, как верные подсолнухи за летним солнцем, развернулись все собравшиеся, – я думаю, тебе подойдет в этом году корона Принцессы Полуночи.

LXXII

Я глупо моргнула и нахмурилась, а в ушах, словно сквозь вату, звенели обрывки чужих реплик.

– Принцессы?..

– Госпожа, в вашем распоряжении полный состав ла…

– Привлекать гражданского?

– Мама!..

– В храме могут быть против.

Я молчала.

Принцесса Полуночи? При чем здесь Принцесса Полуночи и при чем здесь я?

Это Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи, и всякий в Амрау знал, что, когда зенит дойдет до Подножья, Ара поедет к храму, обернется в газовый платок и встанет в очередь соискательниц; и не найдется девушки, которая будет краше и лучше нее, и в ее белых волосах будет гореть огнями Волчья Корона.

Я мечтала вырасти похожей на Ару.

– Мы не станем рисковать, – деловито сказала Летлима, и носок ее туфли вновь закачался. – Мастер Ламба, верно ли я понимаю, что маскировочные свойства артефакта связаны с лиминалом?

– Все так, Советница.

– Возможно ли такое, что Кесса меньше им подвержена, потому что тоже имеет своеобразные с ним отношения?

Мастер Ламба пожевал губу, а потом тряхнул головой, звякнув россыпью закрепленных над пенсне сменных линз:

– Это одна из гипотез, Советница.

Летлима кивнула.

– Мы не станем рисковать, – повторила она. – Мне не нужно, чтобы по моей стране еще год бегал неуловимый сумасшедший, который топит своих пар и имеет связи в преступном мире. Я хочу видеть его в застенках и на закрытом судебном процессе, а если юристы смогут протащить это мимо международного моратория, то и в расстрельном списке. Здесь все?

– Мне все ясно, Советница, – склонила голову лиса в мундире с нашивками.

Летлима сверилась с часами, цокнула ногтем по рации, и это стало почему-то сигналом: мастер Ламба, бормоча себе под нос что-то восторженное, свернул чертежи в рулон, заскрипели стулья, а Дола выключила пыхтящую под кастрюлей с кофе плиту.

* * *

Если лисе и было все ясно, мне ясно ничего не было.

Увы, все как-то вдруг заторопились; Арден, сверкнув глазами, умчался вслед за лисой куда-то к лестнице и вниз, артефакторы собрались вокруг разобранного образца, а в дверях грохнула ведром раздраженная техничка.

– Ты настоящая ласка, милая, – похвалила Матильда.

Подмигнула мне и вышла раньше, чем я успела у нее хоть что-то спросить.

До самого обеда я сидела в опустевшей лаборатории, помогая мастеру Ламбе маркировать чертежи. Он разглядывал тонкие листы полупрозрачной кальки, подавал мне и диктовал номера слоев, а я аккуратно проставляла их красными чернилами в каждом углу.

– Я не хотела, чтобы артефакт убивал, – тихо сказала я, прищепками привешивая очередной лист на веревке сохнуть. – Я даже не думала, что это возможно.

– О, такое случается регулярно, – добродушно сказал мастер, легким движением набрасывая на глаза зеленые линзы и рассматривая через них что-то вроде исчерченного векторами бублика. – Это слой номер двадцать восемь, отвесь его в сторону, пожалуйста. В этом потрясающая красота нашей науки. Когда я с вершины своего опыта говорю, что нечто возможно, я, конечно же, прав. А когда говорю, что невозможно, – вероятнее всего, ошибаюсь. За иллюзией системы, логикой, взаимосвязями и противовесами на каждую силу стоит Бездна, и через ювелирный микроскоп мы смотрим в ее глаза.

– А вы поэт, – неловко пошутила я, борясь с листом, который все время пытался свернуться.

– Ты можешь гордиться, что эта идея выбрала твои руки.

Я пожала плечами.

Я любила артефакторику за логику, за системность и за то, что ее можно взять и выучить, – и вот они, штуки, их можно потрогать, и они работают по понятным законам. Я выбрала артефакторику, потому что она – в отличие от чар – не требовала таланта.

– Почему же тогда он не работает?

– О, но ведь он работает! Мы показали это в убедительнейшем эксперименте.

– Почему он работает не для всех? – упрямо спросила я.

Мастер Ламба лукаво глянул на меня поверх линз: его пенсне сползло на кончик носа и опасно покачивалось. У него было отчего-то хорошее настроение.

– Ну, это, право слово, совсем легко.

Я нахмурилась.

Если бы я не разбила тогда капсулу с ртутью, Става перестала бы быть лаской. Ее зверь не перенес бы насильного утаскивания в лиминал, вырывания из своего места; и сама Става, вполне возможно, погибла тоже – не каждому везет на достаточно железное сердце, чтобы суметь остаться живым однодушником.

Моя ласка тоже не была в восторге, – но для нее такая жизнь давно стала по-своему привычной. Я не помнила, чтобы хоть один раз мне стало от артефакта больно. И Фетира, когда я напоила ее кровью знаки изначального языка, только тряслась от холода и благодарила нервно.

Это было зимой, на третий или четвертый день после Долгой Ночи. И она была совсем юной, эта Фетира.

– Охота, – медленно сказала я, слишком сильно сжав в руке ручку. – Он не опасен, если надеть его сразу после Охоты.

– Ну конечно, – легко согласился мастер Ламба. – Восхитительно, не правда ли? Мы привыкли считать переходный период у подростков рядовой неприятностью, но в ней есть своя сила. Связь еще не устойчива, свое место не обрело очертаний, а зверь податлив и легок. Все это дает нужную артефакту пластичность. Это слой номер девять, не забудь поставить точку.

Я машинально проставила «IX» и только потом, опомнившись, написала в остальных углах «9».

– Это все так странно, – тихо проговорила я, – что именно он, именно Фетира, именно в той лавке, именно тогда… ведь не бывает же таких совпадений!

– Совпадений не бывает, – легко согласился Ламба, – как не бывает свободы выбора. Бывают только дороги. Как может не знать этого будущая Принцесса Полуночи?

* * *

До Долгой Ночи оставалось два дня, и резиденция бурлила так, что странно, если из-под крыши башни не вырывался видный из самого Огица пар. В столовой напряженные двоедушники мрачно двигали челюстями, а колдуны за отдельным столом гомоня разливали по пивным кружкам странное красноватое зелье. Даже единственная на всю Волчью Службу лунная, Манра-которая-проснулась-в-новоночие, выглядела сегодня взволнованной.

Она сидела на столе, завернутая в розоватые шелка, а тоненькие пальчики перебирали струны золоченой цитры. Мелодия лилась тихая, волшебная, а Манра пела что-то о судьбе и о путешествии света через одиннадцать линз.

– Ты можешь отказаться, – настойчиво говорил Арден, зажав в руке вилку и сидя так перед остывающим супом. – Тебя не могут заставить…

– Я пока не поняла даже, чего от меня, собственно, хотят.

Арден зачерпнул вилкой суп, положил ее в рот, удивился и попробовал еще раз.

– Лисы считают, что Вердала будет затруднительно найти просто так, – мрачно начал он, наконец осознав проблему и сменив прибор на ложку. – Но полагают, что в Долгую Ночь он попробует вновь участвовать в Охоте.

– Опять? Зачем? Он же понимает, что его ищут!

– Вероятно, он считает себя достаточно неуловимым. Прямо скажем, – Арден снова нахмурился и посмотрел недовольно куда-то за мое плечо, – небезосновательно.

Я обернулась. Чуть в стороне стояла улыбаясь Матильда – идеальная и одухотворенная; она притащила от другого стола стул и, не спросив разрешения, села к нам третьей.

– Вообще-то, мальчик, я могла бы рассказать ей все самостоятельно, – укорила она.

– Вы не очень-то торопились, – возразила я, украдкой пнув зарозовевшего Ардена под столом.

Матильда улыбнулась хищной улыбкой.

– Ты настоящая ласка, Кесса. Ласка живет в тебе, и наша клятва продолжается в твоей крови. Ты ведь помнишь нашу клятву? Великую клятву убить Крысиного Короля?

Я нахмурилась.

– Но при чем здесь…

Я не договорила. Потому что я вспомнила и я поняла.

* * *

Зачем бы могло понадобиться участвовать в Охоте одиннадцать раз? Зачем отказываться от зверей, зачем убивать свою пару, зачем из года в год ездить в города зенита под разными именами? Чем так уж плох тур – отличный, могучий зверь, – что можно убедить свою пару броситься с моста, лишь бы остаться однодушником?

За что можно заплатить такую цену?

Его родители были крысы, Арден упоминал это давным-давно, когда только начиналась вся эта история. Они переехали в столицу из глуши, дали сыну отличное образование и даже нашли в себе мужество приехать на Арины похороны.

Я их почти не помнила. Они стояли в стороне: безликие темные фигуры.

Мы думали, его ждет большая судьба, – потерянно сказал его отец, когда моя мама кричала над завернутым в холстину телом моей сестры.

– Он хочет поймать Крысиного Короля, – шепотом проговорила я.

– Он хочет поймать Крысиного Короля, – повторила, все так же страшновато улыбаясь, Матильда. – Но на нашей земле нет больше места Крысиному Королю. Мы давали клятву. Крысиный Король больше никогда не придет в Лес, даже если ради этого кому-то придется умереть.

LXXIII

Иногда все дороги ведут в Бездну.

Так бывает, говорят, на пороге мировых потрясений, когда невидимый мир, в котором лежат наши дороги, вдруг накреняется и встает на дыбы. Ты идешь, как привык; ты шагаешь своими путями; ты выбираешь изо всех сил, и бежишь, и борешься, и рубишь, стиснув зубы, вымахавшую по плечи крапиву, – но что ни делай, как ни старайся, никакие пути не ведут туда, где тебе понравится.

Так бывает, говорят, и в обычные времена, безо всякой большой драмы. Мир велик, вселенная огромна, и с каждым днем она расширяется. Ты проходишь огромные расстояния по изменчивым дорогам, и лишь от тебя и вросшего в тебя пути зависит, где ты окажешься, – и вместе с тем есть места, в которые никак нельзя попасть.

Есть места, в которые не ведет никакая дорога. Есть места, которых вовсе не существует. Есть, в конце концов, навсегда закрытое, навсегда недоступное прошлое, но есть и сотни вариантов будущего, которые никак больше не могут сбыться; но хуже того – ты никогда не можешь отличить возможное от невозможного, существующее от несуществующего, достижимое от смешной детской мечты.

Все, что у тебя есть, – глупая вера, будто, выбирая между тропой через сухой ельник и мостом над молочной рекой, ты выбираешь между счастьем и несчастьем. Все, что у тебя есть на самом деле, это точка; это момент; это ощущение ветра на лице, пряный запах иголок, влажный речной дух и шанс хотя бы попробовать сделать правильно.

Где она, эта граница между виной, ответственностью и случайностью?

Это был не мой выбор. Это не я придумала, что артефакт может убивать зверей, не я вложила страшные слова в руку отчаявшейся Трис, не я заставила Конрада ползти по полу, выламывая ногти. Я – лишь одно из звеньев этой цепи; я – лишь кусочек этой истории. Я и не могла, наверное, решить тогда по-другому, потому что мой хребет обвила собой отравленная лоза моей дороги.

Но не значит ведь это, что я совсем ничего не могу?

И когда Арден заговорил вновь – о том, что меня никто не может заставить, – я только покачала головой.

– Ласки могли бы…

– Арден. Я и есть ласка, ты не забыл?

У него были больные глаза, и в них плескался дремучий, ядовитый страх.

* * *

По правде говоря, мне не предлагали ничего особенно опасного; я была так, деталью сложного плана, запасным предохранителем в отлаженной системе.

Огиц кишел полицейскими, и, хотя Охота считается не гражданским делом, а мистерией, Летлима распорядилась проводить в несколько этапов досмотры еще на подходе к храму. Весь следующий день резиденция стояла на ушах, и внизу гремело – это артефакторы расконсервировали в бункере охранные системы, заточенные под разрушение маскировочных чар самого разного профиля.

В самом храме, в тени гобеленов, должны были дежурить лисы, и Арден на правах обладателя феноменального нюха записался в этот отряд; даже Летлима не смогла ему запретить.

Наконец, есть ровно одно место, которого Вердал никак не мог избежать – это чаша Принцессы Полуночи. В ней – вода из священного источника; она, по преданиям, была когда-то кровью нашей прародительницы, хранительницы Леса, но то было еще до начала времен. Глоток этой воды позволяет человеку вознестись на призрачную дорогу сияющих огней и там попробовать поймать за хвост свою судьбу.

Моя задача была – улыбаться. Стоять там, на возвышении, под открытым зимним ветрам окном в небо, и позволять желающим пить из моей чаши; если же один из них окажется Вердалом, активировать заготовленные обездвиживающие чары.

Ничего сложного, не так ли?

– Ты прекрасна, как Принцесса Полуночи, – прошептал Арден мне на ухо.

Это было вечером, и я стояла перед длинным узким зеркалом у входной двери, с сомнением наматывая на палец прядь волос.

– Скажи честно. Я на нее похожа?

– Иногда мне кажется, что старые сказки писали с тебя, – с готовностью подтвердил Арден.

– Да нет же! На Ару. Я похожа на Ару?

Арден посмотрел на меня с удивлением. Я так и стояла перед зеркалом, прикусив губу, и глядела на него снизу вверх.

– Конечно, – аккуратно сказал он, запуская пальцы в волосы и легко пробегаясь пальцами по шее. – Конечно, вы похожи. Волосы, скулы, эта твоя линия подбородка, и в глазах что-то. Вы же сестры, с чего бы не быть?..

– Ара была прекрасна, как Принцесса Полуночи, – тихо сказала я. – И я так мечтала вырасти на нее похожей.

Я давно старше, чем Ара. Она осталась там, одиннадцать лет назад, навсегда слишком юной, и прекрасной тоже навсегда.

Арден поцеловал меня в уголок губ, и я потянулась ему навстречу, закинула руки на плечи.

У него мягкие губы, теплые, чуть влажные, и когда он целует, подо мной немного раскачивается пол, будто ноги не могут решить – стоит ли меня держать. Мне хочется быть рядом с ним, дышать им и врастать друг в друга; мне хочется, чтобы что-то о нас было правдой, и хоть в чем-нибудь – хотя бы в этом – Полуночь действительно не ошиблась.

Руки вольно прогулялись у меня по спине и снова зарылись в волосы. Я привстала на носочки, раскрываясь поцелую и ласке, взялась пальцами за ворот его рубашки и почему-то решилась.

– Подожди минутку, – попросила я, отстраняясь.

И потянула наверх тесный свитер.

– Вообще-то я мог бы раздеть тебя сам, – рассмеялся Арден.

Я не ответила. Отбросила свитер в кресло, зажгла лампы над столом, расстегнула верхние пуговицы платья и вытянула через ворот, через голову, шнурок с артефактом.

Он лежал у меня на ладони – теплый медный круг с мягко сияющими камнями. Вырезанные в металле знаки, щербатые и знакомые пальцам до последней черточки; истрепавшееся перышко и маслянистая бусина окаменелого дерева, к которой я цепляю слабую смесь ароматов, чтобы не пахнуть совсем уж пустотой; стеклянная капсула с заводской меткой, в которой плещется чужеродной волной ртуть; манящий забытым волшебством аметист, едва заметно светящийся изнутри фиолетово-лиловым и отмечающий собой двенадцать часов. Знаки казались грязными, темными от многократно пролитой на них крови и пахли сонной тишиной, в которой скучала моя ласка.

Мне все равно придется надеть его завтра. Я ничем не рискую. Даже если я совсем потеряю голову, я не останусь навсегда одурманенной.

Но, по правде говоря, это было не больше, чем формальностью; по правде говоря, мне просто не было страшно.

Я глянула на Ардена. Он смотрел на меня, замерев и как будто не веря.

– Достаточно, – прошептала я артефакту.

И камни погасли.

* * *

Запах пары ни с чем нельзя перепутать, – это я знала раньше, чем услышала его на заснеженном, залитом колючим зимним солнцем лугу. Пара становится твоей судьбой, разделенной на двоих дорогой, продолжением тебя.

Пара пахнет домом, какого у тебя никогда не было. Пара пахнет несбывшейся мечтой; норой, в которой ты пережидаешь дождь; прелой листвой древнего Леса; огнями святилища Полуночи, где связали ваши судьбы.

Ты состоишь из этого запаха – чужого и такого родного, пронзительного и почти не ощутимого, ввинчивающегося в легкие и уютно свернувшегося в горле. Он пьянит, и хмельной дух наполняет счастьем и желанием быть.

Я дышала им – пока неловко, украдкой, позволяя ласке сбросить с себя оцепенение сна, потянуться и принюхаться вместе со мной.

«Это наш?» – как будто бы спросила она, переступив лапками по бревну.

Я неловко пожала плечами.

Арден пах Арденом: Лесом, мужчиной, заклинаниями и немного запретной магией. В нем смешались напитанными летом оттенками щекочущий запах волчьего лыка, пьянящий дух манка над болотным бочагом, влажный дух мха на кладбищенских арках. Он пах домом, в который я могла бы захотеть вернуться.

Чем он не пах – так это сумасшествием.

– Ну как, – слегка нервозно спросила я, – тебе уже хочется на меня наброситься, забыв про предохранение?

– Дурашка, – засмеялся он, чмокнул в нос и снова зарылся в волосы.

Что хорошо в Ардене, – он понимает намеки: хотя пару раз слегка морщил нос на презервативы, сейчас он послушно потянулся за бумажным квадратиком.

Я засмеялась – легко и расслабленно. Мне было легко с ним, но не так, как бывает легко пьяной; это была та легкость, какая ждет, когда ты окажешься на своем месте. Он целовал меня бережно и вместе с тем постепенно теряя рамки, я ловила его руки и расстегивала пуговки рукавов, сбрасывала с плеч подтяжки.

Мы так и шли к кровати, не расцепляя объятий. И – хотя я и ожидала чего-то резкого – никуда особенно не торопились: ласкали, целовались и подолгу просто смотрели друг другу в глаза. Я сама потянула его на себя, дразнясь и кусая губы, и, растворяясь в нем, украдкой любовалась крошечными веснушками на сосредоточенном лице; он подхватил меня под поясницу, перевернул нас рывком, а я двигалась на нем медленно-медленно и жмурилась сладко, как кошка.

И потом, когда я снова лежала под ним, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться, а он взволнованно заглядывал мне в лицо и пытался о чем-то спрашивать, – я шутливо ткнула его в бок и рассмеялась.

Наверное, я шла сюда столько лет ровно за этим: чтобы научиться быть рядом с ним свободной.

LXXIV

В самую долгую ночь небо горит тысячами цветных огней, и с последним лучом догорающего заката из-за ускользающей линии горизонта выкатывается на небо серебряная колесница Полуночи. Она запряжена призраками, в волосах Полуночи – собранная из звезд корона, и за ней выбегают в чернильную тьму цветные призраки-звери.

Они мчатся там, в вышине, властные и неуловимые, роскошной кавалькадой; они свободны и наполнены силой; они бегут с запада на восток, изо всех сил приближая рассвет.

И однажды – если ты будешь достаточно смел – ты бежишь вместе с ними.

* * *

Меня отвезли в храм с самого утра.

Весь Огиц был разукрашен: между столбами тянулись широкими лентами гирлянды, а стекла в фонарях заменили местами на цветные, узорчатые. В центре перекрыли движение машин, и важный водитель черной «Змеицы» махал патрулям пропуском, сияющим печатями.

И вот он, храм, – высокий, сложенный из светлого камня и увенчанный массивным куполом. Рабочие споро разбирали леса: окно для Охоты закончили, видимо, только ночью.

Вокруг все оцеплено, и изо всех углов на меня смотрели недружелюбные, нечитаемые взгляды суровых вооруженных людей. С крыши соседнего здания мне махнула рукой Пенелопа Бишиг, – вдоль бортика рядом с ней расселось никак не меньше двух дюжин горгулий; на вершине купола храма устроились спиной друг к другу две совы, мастер Неве и еще одна, незнакомая.

Я сняла сапоги, умостила их среди прочих, стянула носки и сунула их в голенище. Встала босой на ледяные ступени, истертые тысячами ног до меня.

Над огромными дверями, в тени сводов – фрески, цветные и яркие, и на них выложены из миниатюрных плиточек звери. Здесь есть Большой Волк и другие волки, и лисы, и медведи, и мыши, и крысы, и вороны, и даже – так сказала Матильда – ласки, а между ними стоит, подняв руки к небу, прекрасная Полуночь, наместницей которой мне предстоит быть сегодня.

Я поклонилась фрескам и, хотя положено шептать молитву, промолчала: слова все никак не складывались у меня внутри.

В самом храме царил полумрак, только из окна в куполе шел рассеянный белый свет. Все стены были увешаны гобеленами со сценами из истории Леса, но в темноте я не могла различить детали: младшие служащие еще только развешивали по залу крошечные фонари. Здесь было гулко, пусто, и всякий звук поднимался в купол и многократно повторялся в нем.

– Это великая честь, – торжественно сказала женщина, плотно замотанная в храмовую рубаху, и купол разнес ее слова властным эхом. – Это великая честь и большая ответственность, и каждый год мы выбираем Принцессу из лучших дочерей Леса. Действительно ли это ты?

Я совсем не чувствовала себя лучшей. Масштабный и величественный, храм давил на меня таинственной, неслышной силой, живущей в этих стенах; что им моя жизнь, что им мои глупые чаяния, что им мои попытки спорить с Полуночью?

– Извините, – тихо сказала я.

Женщина улыбнулась, и голос ее смягчился.

– Тебя привела сюда Полуночь, Кесса Данала, ласка из дома белок, дочь медведя и горлицы, дитя вольных дорог. Я научу тебя быть Принцессой.

Она так и не представилась и говорила странно, напыщенно, как будто бы вся состояла из старых храмовых книг, которые пытались в человеческом языке подражать изначальному. Но учила она хорошо, и объясняла понятно, да и не такая это сложная задача – стать на несколько часов принцессой.

Мне объяснили, где стоять, – храмовники и мрачный росомаха из Волчьей Службы долго рассчитывали точку, с которой подросткам будет легко взойти на небесную дорогу и которая при том хорошо бы простреливалась. Я терялась в огромном зале, оступалась, нервничала и несколько раз переспросила: что будет, если я встану на шаг левее? – и тогда храмовница, лукаво мне подмигнув, приклеила на выглаженные доски пола маленький кусочек красного скотча.

Еще мне выдали медную чашу с выбитыми на ней узорами, влив в нее обычной воды из бутылки.

– Достаточно крошечного глотка, – объяснила мне женщина. – Даже капли. Когда воды станет меньше, к тебе подойдут с графином.

Меня представили Фреру, молодому храмовнику с жгуче-черной бородой, будущему ответственному за графин. Всю церемонию он должен был стоять в тени колонн, а иногда подходить ко мне со спины и доливать воду в чашу.

– А как он узнает, что она кончается? – опять заволновалась я от парадности всего происходящего. – Что, если какой-то водохлеб…

Тогда мне показали хитро установленное в нише зеркало, отражающее для Фрера мои руки и чашу в них.

От меня не требовалось ничего особого: только улыбаться и подавать чашу. Неяркий рубин, вокруг которого свернули подготовленные заклинания, прикрепили к метке из скотча; достаточно было наступить на него, чтобы все вокруг замерло.

– Вам не о чем беспокоиться, – уверенно сказал росомаха из Службы, – абсолютно все под нашим полным контролем.

От этих слов у меня пересохло во рту.

Потом был поздний перерыв на обед, во время которого служащие обшаривали храм от подвала до самого шпиля. Мне предложили помыться, и две девушки помогли мне надеть огромное, тяжелое белое платье с расшитым серебром длинным шлейфом. В мои волосы вплели цепочки с хрустальными каплями, меня окурили благовониями, а я уколола палец иглой:

– Возьми мою кровь, чтобы связь уснула и забылась, чтобы написанную дорогу заволокло туманом… чтобы я стала свободна от всего, что придумано для меня… чтобы…

Я сунула артефакт под платье, и мне подали медную чашу.

– Нужно несколько твоих слез, дочь вольных дорог, – мягко сказала мне храмовница.

Я посмотрела на нее удивленно и нахмурилась.

– Это символ великой скорби, наполнившей жестокий старый Лес, символ заданного из боли вопроса, ответом на который стала Полуночь. Если тебе сложно заплакать, попробуй посмотреть на огонь.

Я смотрела старательно, долго, пока пересушенные глаза не стало жечь и пара слезинок не скатилась в чашу. Тогда знаки, начертанные на ее стенках, зажглись, влитая Фрером вода загорелась серебром, а на мою голову опустили Волчью Корону.

Уже перед самым началом, с трудом унимая дрожь в ногах, я все-таки не удержалась и сказала шепотом:

– Я спорила с Полуночью.

– Это кощунство, милая, – улыбнулась мне храмовница, – думать, будто ты знаешь, чего хотела Полуночь.

Заговорили под куполом незримые колокола. Весь храм замер, и невидимые в тенях колонн и гобеленов лисы вытянулись по струнке. Звездный свет, дышащий потусторонним сиянием и духом судьбы, хлынул сквозь прорубленное окно и наполнил зал.

Все во мне дрожало. Я шла босыми ногами по доскам, а казалось – по облакам; я встала там, на границе света и тьмы, отмеченной крошечным куском красного скотча.

Небо зажглось. Двери храма открылись.

* * *

Они шли и шли – испуганные, воодушевленные, наполненные азартом или сжавшиеся в окаменевший комок, – и я, чувствуя себя вдруг взрослой и мудрой, улыбалась им и протягивала чашу.

– Это будет твоя судьба, – шепнула я зажатой девчонке, так похожей на ту, которой я была когда-то.

Я сама – настоящая я – никогда не сделала бы этого. У меня не было ни этой странной грации, ни светящихся серебром рук, ни глубокого голоса. Все это было не про меня; все это было про Волчью Корону, сияющую начищенными в мастерской Чабиты иолитами, и горящие над нами звезды.

Дети становились призраками – наполненными светом фигурами, и потусторонний ветер уносил их туда, вверх, на дороги Охоты и тысяч судеб. Ненужная больше одежда осыпалась пустой шелухой, и служащие собирали ее аккуратными стопками, чтобы передать потом на задний двор сопровождающим, ждущим приземления своих охотников. Фрер доливал в чашу воду, лисы следили за всяким движением воздуха, а где-то там, на куполе, всматривались в небо совы.

Я улыбалась. И что-то во мне желало подходящей судьбы всякому кланяющемуся перед чашей подростку.

Они шли, и шли, и шли, пока очередь на ступенях храма не стала редеть. Я видела краем глаза, как росомаха подносит ко рту рацию, а лисы тревожно вглядываются в расцвеченную редким светом фонариков темноту; я протянула чашу последнему из ребят, вихрастому мальчишке с нервным румянцем на щеках.

Он подавился водой и закашлялся, а его руки обняла серебристая дымка. Мгновение – и сквозь прозрачные пальцы видны пляшущие по полу цветные пятна; еще одно – и он вытягивается струной, вливается в поток света и становится частью гремящей в небе кавалькады.

Он взлетел, ступени опустели, а Вердал так и не появился.

– Кажется, – устало сказала я, глядя, как храмовники закрывают огромные двери, – кажется, он не придет.

LXXV

– Замечательно, – мрачно резюмировала Летлима. – мы все-таки его спугнули! Есть хоть след, хоть обрывок запаха? Хоть что-нибудь?

– Пусто, Советница, – покачал головой росомаха.

– Нет.

– Ничего.

– Виница из третьего отряда утверждает, что слышала что-то в квадрате шесть-два, – сказала лиса. – Я отправила ребят проверить.

Храмовники тушили фонарики. Я переступила уставшими от неподвижности ногами, огляделась и так и села на ближайшую скамью, вытянувшуюся между колоннами, – в короне и с чашей в руках; тяжелый подол обвивался вокруг моих ног.

– Что говорят совы? – Летлима стучала пальцами по своему предплечью.

– Мастер Неве спускается, – сказал росомаха в офицерских нашивках.

Его рация шипела обрывками слов, и купол усиливал их и рассыпал по залу.

Сова действительно спустилась – вкатилась в зал, босая и вся замотанная в длинноворсную шубу. От нее далеко несло морозный зимний дух.

– Все чисто, – заявила она, плюхнувшись на скамью напротив моей. – Мы проверили каждого вылетевшего.

– Значит, он не сможет теперь бежать?

– На Охоту – нет, это исключено, – важно проговорила сова, и слова ее казались весомыми, плотными. – Только по нити своего зверя.

– Это хорошо, – сказала Матильда. – Самое главное, что Крысиный Король не будет пойман.

– Это отвратительно, – нахмурилась Летлима. – По Кланам бегает неуловимый убийца!

– Сделаем все возможное, чтобы…

– Оставьте.

Они отошли немного в сторону, и Летлима бросила себе под ноги треугольник глушащего артефакта, от чего все звуки сразу смазались и смешались. Матильда недовольно качала на что-то головой; наверху шелестело – это Става пробежала по едва видимой в темноте балюстраде и соскользнула вниз по колонне.

– Мне надо бы деть куда-то все это, – устало сказала я храмовнице, чуть приподняв чашу.

– Это могущественные артефакты, – покачала головой она и улыбнулась.

Я улыбнулась тоже и извиняющимся тоном пожаловалась:

– Очень тяжелые.

Голова у меня гудела, а шея вся онемела, и я опасалась делать резкие движения, чтобы не тревожить корону. Чаша оттянула руки: она хоть и была размером не больше парадного салатника, но, выполненная из толстой меди и инкрустированная крупными каменьями, да еще с водой, весила как целый таз с отправленной под пресс кислой капустой.

– Сейчас подойдет Фрер, – пообещала мне храмовница. – Сольем воду в кувшин. Как только мы протрем чашу насухо, она уснет до следующей Долгой Ночи.

Пока же вода горела серебром и цветными переливами, как будто по ее поверхности кто-то рассыпал щедрой рукой перламутр.

Я огляделась, но Фрера не было видно. Посмотрела на колонну, где он стоял во время церемонии – пустота; бросила короткий взгляд на зеркало…

Фрера в ней не было. Зато был виден самым краешком перевернутый графин.

* * *

Кажется, я вскрикнула – и весь зал пришел в движение. У меня за плечом вырос мрачный, как скала, офицер; защелкало оружие; затрещали, раскрываясь, чары. Происходящее в углу от меня закрывало множество спин, но я слышала короткие обрывки их слов:

– Жив, без сознания.

– Бригаду в…

– Есть след?

– Пусто, Советница.

– Эта вода…

– Нет. Только из чаши Принцессы.

Кто-то матерился, и пожилой храмовник протянул укоризненно: «Перед ликом Полуночи!..»

– Полная готовность!

Я крепче прижала к себе чашу сияющей воды. Воздух звенел от чар, и где-то там, в вышине, ему вторила сияющая в ночи Охота; там люди искали свою судьбу среди тысяч цветных огней. Они будут бежать, пока не наступит утро, а Охота будет гореть из года в год, из года в год, безразличная к тому, что…

Я вглядывалась в толпу машинально – и не сразу поняла, что смотрю прямо на него.

Вердал был все так же лыс, как и тогда, в переулке. Его лицо больше не шло красными волдырями, – они сменились теперь сероватыми протяженными шрамами; левый глаз был запавшим и почти не двигался. Он стоял в двух шагах от Летлимы, и она разговаривала прямо через него, вовсе его не замечая.

Все вокруг были босыми, и он один был в щегольских начищенных меховых ботинках.

Наверное, он, как и я, не знал, что волшебство не только в воде из источника.

Я не успела выдавить из себя ни слова, – а Арден, поймав взгляд моих расширившихся глаз, швырнул в него колкими свистящими чарами. Грохнуло, и храм взорвался звуками; заклинательные татуировки сияли так ярко, что резали глаз даже из-под одежды, а руки летали хлесткими, резкими движениями. Молнии схлестнулись с глухо отпружинившим контуром защитных чар; с резко выброшенных пальцев сорвалось что-то темное, острое и вонзилось в едва видимый в вороте рубашки артефакт.

Они сходились все ближе. Я вскочила на ноги, так и прижимая к себе чашу. Все это было очень быстро, – и я успела заметить только, как Арден, широко улыбнувшись, полоснул воздух чарами, а Вердал сорвал с шеи и впечатал ему в лицо изрезанный знаками медный круг.

Хлынула кровь. Загорелись камни, и растрепанная рыжая коса вдруг взвилась гривастым зверем. Арден рухнул на пол, цепляясь за призрачную шерсть рвущегося лиса.

Мне в грудь будто вбили раскаленный штырь.

– Твой? – спокойно спросил Вердал и нацелил пистолет прямо мне в лицо. – Ну, ничего.

Ласка кричала. С Вердала будто сходила какая-то пелена, и один за другим служащие нацеливали на него оружие, а взгляды метались между ним и мной.

Я запнулась за расшитый серебром подол и едва не упала, с трудом удержав чашу в ослабевших руках. Волчья корона, блеснув отраженным в иолитах звездным светом, цокнула о пол и покатилась в сторону, лишь едва не задев незаметный на фоне красного скотча рубин.

Между ним и мной было четыре шага. Всего четыре очень сложных, очень страшных шага под прицелом пистолета и умирая внутри.

– П-пожалуйста, – проговорила я, позволив голосу надломиться и будто невзначай отступая в нужную сторону. Слезы текли по моему лицу, и от этого вода в медной чаше сияла все ярче. – Пожалуйста, не…

– Заткнись, или я выстрелю.

Я шумно вдохнула и позволила себе еще один маленький шаг.

Все смотрели на нас, – все, кроме залитого кровью Ардена, вцепившегося белыми от чар руками в шерсть своего зверя. Александритовый артефакт горел у него на груди, рассеивая тянущуюся к лису жадную тьму.

Вердал шел ко мне, ни на что не оглядываясь, как будто не на него были сейчас нацелены все взгляды, все чары и все оружие. Пистолет в его руке не дрожал.

Он улыбнулся мне мертвой улыбкой:

– Я прошу твоего благословения, Принцесса Полуночи.

Я отступила еще на шаг. Подол тянулся по полу длинным грязным хвостом, расшитым серебряной нитью. Мои руки дрожали, и сияющая вода шла тревожной рябью. Я едва не наступила на скомкавшуюся под ногами ткань и покачнулась.

Вердал был совсем близко.

– Встань на колени, – сказал он, все так же улыбаясь, – и подай мне чашу как своему повелителю.

Видит Ночь, породившая нас, – мне почти не было страшно. Все, что было во мне живым, билось сейчас вместе с рвущимся из жадной черноты лисом.

Я знала, что у него не дрогнет, нажимая на спусковой крючок, рука.

Я знала, что среди стоящих вокруг людей есть Матильда. И даже если все остальные промедлят, высчитывая сравнительную ценность моей жизни, она выстрелит, не сомневаясь ни секунды.

Я медленно встала на колени, дрожа всем телом и нащупывая ступнями ускользающий в слоях ткани рубин. Зажала его кое-как между пальцами.

– Благословение, Принцесса, – напомнил Вердал, все так же целясь мне в лоб и протягивая левую руку навстречу чаше.

– Это будет твоя судьба, – послушно прошептала я.

И, с силой грохнув пальцами об пол, разбила рубин.

Матильда все-таки выстрелила. Пуля ударилась в чашу – и растворилась в воде.

* * *

Несколько мучительно долгих секунд я стояла так, на коленях, пытась понять, дышу ли.

Вердал замер в чарах, как жук в янтаре, и, потеряв равновесие, глухо рухнул на пол. Офицер-росомаха впечатал его в пол ногой и нацелил дуло в лоб. Я резко вскочила, и драгоценная чаша, могущественный артефакт, покатилась по доскам, расплескивая сияющую воду. Я заскользила босыми ногами по полу, чтобы упасть рядом с побелевшим от напряжения Арденом.

– Я попробую удержать зверя… – напряженно проговорила мастер Неве, заплетая точными движениями чары.

Лис рванулся и взвыл.

– Отойдите, – крикнула сова, – отойдите все! Отвернитесь! Мальчик, слушай мой голос…

Я не могла. Мой взгляд был прикован к рыжему лису с белым пятном на носу, плачущему от боли, – и моя разбуженная криком ласка плакала вместе с ним. Темная кровь лилась толчками из страшного развороченного носа, топила в себе сверкающие обломки артефакта, мешалась с растекшейся ртутью. На груди Ардена мерцал, болезненно пульсируя, мой александрит.

– Идем, – сказала бледная Летлима, цепко взяв меня за плечи и развернув. – Нельзя мешать совам. Сейчас… сейчас мы ничего не можем сделать. Идем послушаем, что скажет этот…

– Я не скажу вам ни слова, – каркающе заявил Вердал.

– Ты провалился, – властно проговорила Матильда. Лицо ее сияло. – Ты не сможешь привести в Лес Крысиного Короля!

– Крысиного Короля?!

Вердал запрокинул голову и захохотал истерично, раскатисто.

– Вы идиоты, вы все! А я буду Большим Волком!

– Большим Волком? – недоуменно переспросила, болезненно вцепившись в мои плечи, Летлима. У нее было белое, словно снег, лицо.

Вердал рванул из пут, как отчаявшаяся в паучьем коконе муха, но заклинания держали крепко.

– Ты кончишь в тюряге, парень, – покачал головой офицер. – Не буянь, повредишься.

– Большим Волком? – повторила Летлима.

Вердал смеялся, смеялся, смеялся, и его смех переходил в булькающую рыхлую истерику, а из здорового глаза текли по обожженной щеке слезы.

– Я Большой Волк, – говорил он исступленно. – Это моя дорога!

Офицер, цокнув языком, утер ему лицо платком и влил в рот немного воды. Тогда Вердал вдруг успокоился, будто его выключили, – и заговорил.

LXXVI

Ему было семь, когда родители поехали в Рваные горы, за Звенящие ручьи, к оракулу.

Оракул была стара и уродлива, как сказочная ведьма. На длинных седых космах у нее лежал венок, сплетенный из четырехлистного клевера, а на груди – золотое ожерелье с перьями, когтями и каменными бусинами. Все ее руки, длинные и крючковатые, изрисовали заклинательскими узорами, ногти выкрасили серебром, а на лбу вычертили синим закрытый глаз.

В пещере плохо пахло: сыростью, плесенью и затухшим в бадье грязным бельем.

«Молоко на губах не обсохло, а все туда же», – проворчала старуха.

Она закашлялась и кашляла долго, хрипло и влажно, пока не выплюнула на землю черный сгусток металлически блестящей тьмы. Потом оракул взяла Вердала за руку, тронула холодными пальцами его лицо, и синий глаз на ее лбу открылся.

В том глазу было бескрайнее ночное небо, и слепящие зимние звезды, и снег.

«Я вижу твое имя в книгах, – сказала оракул. – Я вижу твои пальцы в шерсти Большого Волка. Я вижу зверей, бегущих от тебя в страхе, но почтении. Я вижу, как Принцесса Полуночи встает перед тобой на колени».

Потом она засмеялась.

* * *

Разве что глупец не мечтает поймать Большого Волка.

Его портрет на стене каждого школьного кабинета, на первой странице Сотни, в журналах и храмах. Он – сильнейший из всех; его голосу покорен всякий житель Леса; в нем, говорят, дух легендарного воителя, в нем великая сила, в нем правда, в нем истинный путь и звезда, к которой идет всякий двоедушник.

То важная судьба, Судьба с большой буквы. Разве можешь ты этого не хотеть?

Особенно если ты щуплый мальчишка из простецкой семьи, который не видел ничего краше волчьего парада и того, как в Долгую Ночь сияет корона в волосах Принцессы Полуночи.

«Я буду Большим Волком, – сказал Вердал, щурясь от солнца и будто пробуя эти слова на вкус. – Я буду Большим Волком!»

Его родители были простые крысы, и, хотя предсказаниям оракула не принято верить до последнего слова, они желали сыну добра. Семья переехала в столицу; отец взялся за две работы и возвращался домой худой и черный, а мать строчила ночами на машинке, зато Вердал пошел в гимназию и занимался с мастером лично. Потому что Большому Волку – большая дорога: перед ним откроет двери столичный университет, и нельзя же ударить в грязь лицом.

У гимназистов, всех как на подбор детей хищников первой десятки, были кожаные портфели, готовальни с золотом и допуск в главную городскую библиотеку. Они бывали на дорогих курортах, они были одного круга и смотрели на Вердала со смесью жалости и недоумения, но это только пока: пройдет всего несколько лет, и они станут в лучшем случае волками, а он…

А он будет Большим Волком. И они все – они все! – будут вспоминать с ужасом, что смели смеяться над ним.

Они все встанут перед ним на колени. Или будут прыгать на задних лапках, как цирковые шавки, и смотреть с обожанием.

Он запомнит каждого, каждого! Каждого, кто смеет сейчас смотреть косо, кто смеет ставить подножку, кто смеет тыкать пальцем и хохотать. И они заплатят за это.

Они заплатят сполна.

* * *

Четырнадцатилетие принято отмечать бурно и ярко, шумной вечеринкой и фейерверком. Вердала даже звали на парочку таких, но он не пошел, да и звали только из вежливости. День тянулся за днем, месяц за месяцем, и Вердал вычеркивал из календаря даты, отсчитывая время до встречи с великой судьбой. Его собственный праздник выдался бедным и пустым.

«Ты же знаешь, – мягко заговорила мама как-то вечером, – что оракул иногда ошибается?»

Она тогда сильно болела, но эти слова Вердал занес тоже в свой мысленный перечень смертельных оскорблений.

Все это было неважно. Все это никогда больше не будет иметь значения, потому что он станет Большим Волком и все Кланы будут его.

Зенит был в том году над Марево-Хмарью, средних размеров городком к западу от столицы, славившимся густыми летними туманами, смрадным болотистым духом и высокозольными торфяниками. Гостиниц в нем было целых четыре, но во всех них резво взвинтили цены, и Вердал поехал по социальной программе – на обшарпанном автобусе с сопровождением из старенького учителя и полицейского, проживанием в занюханной общаге барачного типа и питанием в заводской столовой. В группе были, помимо Вердала, трое ребят из маргинальных семей, шестеро приютских и полторы дюжины ублюдков-каталажников, имевших глупость попасться на дурацком правонарушении. Их сводили на целую одну экскурсию, занудную и снотворную. Потом велели тщательно причесаться, объяснили на пальцах, как дебилам, куда идти и что делать, а потом привели к храму строем.

Небо горело тысячей цветных огней, и придурки из группы глазели на него, задрав головы и широко открыв рты. А в Вердале замешались густо предчувствие триумфа и страх: очередь тянулась медленно-медленно, и Большой Волк…

Станет ли Большой Волк ждать его там, на призрачных дорогах, как видела старая ведьма?

* * *

Он ждал.

Вердал барахтался неуклюже, привыкая к тому, как ноги пружиняще отталкиваются от вязкого воздуха, над ним гремела призрачная кавалькада, и там, впереди, сияла серебром колесница Полуночи. А чуть в стороне, на самой границе потустороннего, сидел, огромный и хмурый, Большой Волк.

Его нельзя было не узнать. Здесь нельзя было обознаться. Он был велик, и в его глазах горели звезды.

Волк склонил голову, будто разглядывая Вердала. Улыбаясь и отчасти не веря – так просто?! – Вердал протянул к нему руки, и ладони утонули в густой серой шерсти.

Это длилось секунду, а потом зверь дернул огромной башкой и толкнул Вердала к процессии.

– Это вышло случайно, – торопливо говорил Вердал, захлебываясь словами, – он видел меня! Он ждал!

Случайно или нет, но Вердал перекувыркнулся через голову и оказался вдруг среди сотен и сотен сияющих фигур. Они были, как косяк рыб, сверху и снизу, справа и слева, впереди и сзади, они пролетали мимо едва различимыми тенями, сплошным диким водным потоком.

Вердал кричал. И бежал назад, отбиваясь от сотен чужих морд. И плакал, и пытался идти по шерстяным спинам, и звал. Но Большой Волк остался где-то там, в стороне, в тишине, вдали от Охоты, и его никак нельзя было отыскать.

Он бежал до самого рассвета, пока потустороннее не стало, отгорая, гаснуть. Тогда его вывалило на снег у задних дверей храма, голого и выдохшегося.

«Я буду Большим Волком, – шептал он, не вполне осознавая происходящее. – Я вернусь через год, я найду тебя, и я стану тобой. Это моя судьба».

Его трясли за плечи и предлагали надеть хоть что-нибудь. Небесные огни потухли.

«Я буду Большим Волком, – повторял Вердал, натягивая колючий свитер, – я буду Большим Волком».

* * *

Едва ли есть для подростка больший позор, чем бежать – но не стать двоедушником.

В том году из гимназистского класса бежали многие, и после каникул они мерялись зверями. Была пара волков, несколько лис, росомаха, горностай, филин, песец, рыси и барсук. Неудачников было, помимо Вердала, еще двое: одна девочка, к огромному разочарованию родителей-лис, поймала корову, а заносчивый ботаник, мечтавший о вороне, – крота.

«Меня толкнули. У нас был контакт со зверем, но его прервали», – так объяснял Вердал тем, кто хотел слушать его туманные злые речи.

Таких, по правде, было немного.

Вердал стал совсем нелюдим, и родителям даже предлагали забрать его из гимназии. Но он уперся бараном: уже в следующем году он не даст больше оторвать себя от своей судьбы.

Год тянулся много дольше, чем ему хотелось бы. Но все заканчивается, и мутное безвременье ожидания закончилось тоже; он был свеж, подтянут и готов бороться до конца, сражаться столько, сколько потребуется, и пожертвовать всем, что спросят, – и выгрызть для себя зубами эту дорогу.

Небо горело, цветное и чудесное, а Вердал бежал по воздуху легко и привычно. Большой Волк сидел в стороне и глядел прямо в душу глазами-звездами; он ждал его, он смотрел ровно и мудро, и Вердал, стиснув зубы, бежал ему навстречу.

Удар. Грудная клетка взорвалась болью, воздух вырвался из легких облаком смешанного с мельчайшей снежной крупкой пара. Вердал оступился и рухнул, чтобы тут же вскочить вновь, – и столкнулся взглядом с вонючим козлом с уродскими скругленными рогами.

Козел чуть склонил голову, будто играя. Вердал попытался обойти его, но козел ухватил его зубами за ногу и дернул к себе.

«Отвали! – кричал человек, безжалостно впечатывая кулаки в мохнатый бок. – Не трогай меня! Не смей!»

Тур тепло фыркнул его в лицо. На какое-то мгновение их лбы – людской и звериный – соприкоснулись, и огромные рога, словно корона, сползли на голову человека, а кулаки закостенели копытами.

Это был ужасный плен, чудовищный и давящий, хуже любой тюрьмы – плен чужой судьбы, надетой насильно вместо той, что ты выбрал сам. И когда в его бок, искрясь от радости узнавания, впечаталась прыгучая серна, он хотел вспороть ей брюхо своими рогами и истоптать кишки в кровавую кашу.

А потом он услышал запах.

LXXVII

«Я живу в Амрау, – торопливо говорила девица в тот краткий миг, когда дыхание Долгой Ночи возвращало людей, каждого на свое место. – Это в Подножье. Там все знают Ару! Приезжай скорее, приезжай!»

Она была, ну, почти ничего. И фигура, и коса, и глаза шкодливые. Ладони квадратные, грубые, как у деревенщины. А голос визгливый и мерзкий, и смех отвратительный, тупой. Ни вкуса, ни образования, одна девчачья спесь.

Нашлась тоже принцесса! Машет копытами, коз-з-за, безмозглая мелкая дрянь.

И это – ему?!

И рога эти, и копыта? Вместо… вместо Большого Волка?

* * *

Мама была довольна: и зверь (и это после прошлой неудачи!), и пара. И туры – они же хозяйственные, дельные, не пропадут. Нужно ехать в Амрау, знакомиться, планировать, закладывать дом. До выпуска из гимназии всего полтора года, и тогда…

Вердала тошнило от этих разговоров. Он наорал на мать, за это огреб от отца по шее, стиснул зубы, извинился и обещал ехать.

Амрау оказался дыра дырой: одна улица, огороды у каждого дома, на заборах горшки, а от сортиров даже по зиме нестерпимо воняло мочой. А эта девица – его, прости Полуночь, пара – была еще хуже, чем показалась ему на Охоте.

Неухоженная, неряшливая. На пухлых руках мятые браслеты из меди, плохо покрашенные под золото. Под ногтями грязь, на больших пальцах уродские заусенцы, на левой руке жесткие мозоли от струн. Глаза подведены криво, а на лбу ужасные прыщи, две масляно-белые булавочные головы среди красных бугров.

Кичливая, и нос вздернутый.

Пахнет… ее запах был везде, он пьянил и волновал, и он мешался с какими-то отвратительными травами, из тех, что пользуют в дешевых аптеках, и сушеным укропом. Духан стоял такой, что от него тошнило.

«Я не хочу тебя», – сказал ей Вердал твердо, когда они встретились в сквере у облупленных качелей.

«В смы-ысле? – манерно протянула девица. – Это шутка такая?»

Это не была шутка.

Она истерила, конечно. И даже пыталась его стукнуть, за что пришлось от души приложить ее заклинанием. Несла какую-то чушь про то, что она-де прекрасна, как Принцесса Полуночи (в этом Амрау что, не водится зеркал?), и что лучшая во всей школе по чарам, и что поет и играет на гитаре, и что видела его в гадании по воде, и что любой парень в их занюханной дыре был бы рад назвать ее своей.

«Ну и вали к ним, в чем проблема?»

Тогда Ара села в снег и стала плакать, навзрыд, и так горько, что Вердалу захотелось уйти прямо сейчас.

Она была глупая провинциальная девка, и у нее были при том амбиции. Но нельзя вышагивать королевишной даже в Амрау, если от тебя ушла пара.

Все будут знать. Все станут жалеть, шептаться за спиной, искать в ней недостатки, из-за которых кто-то мог ее не захотеть. На нее будут показывать пальцем. Парни не позовут гулять, все же чужая пара, а девчонки будут мыть руки и не садиться на ее стул, по старой примете, как с прокаженной.

Это будет ужасная, ужасная недожизнь, и совсем скоро никто уже не скажет, будто она талантлива и прекрасна.

* * *

– Ара была не такая, – едва слышно прошептала я. – Ара была…

Вердал так и сидел на храмовом полу, связанный чарами, и глаза его были затуманены; рядом с ним кто-то поставил стул, а на стуле стоял навороченный проволочный диктофон.

– Она была заносчивая дура, – сказал он с какой-то странной интонацией, – но с фантазией. И это она придумала, чтобы…

* * *

Здесь он стал путаться в словах: то говорил торопливо, что вовсе ничего не знал и не подозревал даже, то прерывал сам себя и бросал презрительно, что даже идиот распознал бы такую глупую схему.

Но это она придумала, говорил он.

Болтала, будто бы много лет гадает по воде, знает много обрядов и что в ритуале можно увидеть свою другую пару. Что нужно встать над текущей водой ровно в полночь, посмотреть на луну, сказать слова на изначальном языке, а потом крепко-крепко зажмуриться. И тогда, вновь открыв глаза, ты увидишь в отражении рядом с собой суженого.

«И если мы увидим друг друга, – сказала она, – значит, мы избраны Полуночью, значит, мы будем великими».

– Она же не настолько тупая, чтобы в это верить, да ведь? – бросил он и надрывно засмеялся.

Но что-то в его голосе выдавало: тогда он ей поверил.

Вердал так и не смог сказать точно, действительно ли она хотела провести какой-то обряд. Или и правда решила, что жизнь брошенкой невыносима, и хотела уйти как-то особенно ярко. Или поскользнулась на обледенелом мосту и рухнула через перила…

А может быть, она решила подарить ему волю, – раз уж вся она целиком оказалась ему не нужна.

Так или иначе, она просила его в полночь быть у воды. И Вердал хоть и ушел из Амрау пешком в зимнюю ночь, на взводе и не оглядываясь, не стал отказывать глупой девчонке в такой малости.

Ночь была тихая, а горная река – бурлящая и взламывающая собой лед. Елки стояли черные, наст скрипел под ногами, а небо мигало тысячами безразличных звезд.

Вердал смотрел на часы, а потом в воду, а потом вновь на часы. Вода была бурная, темная, и в ней нелегко было поймать отражение, – только рваные блики и рябь. Вердал щелкнул зажигалкой, и красный огонек повторился в воде, а вместе с ним и уродливая, мрачная фигура человека, которому отказал Большой Волк.

Он усмехнулся криво девчачьим глупостям, и тогда волной пришла боль.

Ара задыхалась и боролась, в ее мышцах взрывались ледяные кристаллы, она умирала, и ее агония повторялась в нем, как в зеркале. Тур ревел где-то там, внутри, – пока не оторвался, не стал серебристой тенью и не смешался с воздухом.

Зажигалка захлопнулась, выпала из руки и ушла глубоко в воду.

Долгое мгновение Вердалу казалось, что это он умер. И лишь затем он понял, что вместо этого стал свободен. Тогда он обернул ноги тканью изрезанного плаща, зашел в реку и шел вдоль берега, пока она уносила его следы.

В воде не отражалось никого, кроме него самого.

* * *

Можно было жить обычную жизнь, но что такое обычная жизнь против судьбы Большого Волка?

В нем тогда навсегда что-то сдвинулось или, быть может, сломалось. Столичный колдун-кровопийца сделал ему удостоверение и дал работу – развозить по городам Кланов то документы, то артефакты, то принадлежности для запретных ритуалов. Это было рискованно, но Вердалу было плевать: он жил тогда от Долгой Ночи до Долгой Ночи.

Всякий раз он брал свежие документы и приезжал в город зенита. Снимал комнату в гостинице среди нервных родителей и громких подростков. Сбрасывал сапоги перед лестницей, поднимался по ледяным ступеням, кланялся гобеленам и пил из чаши Принцессы Полуночи.

Большой Волк ждал его там, среди звезд и цветных огней, в стороне от Охоты. Вердал бежал к нему; шел к нему; он полз, он умолял, он кричал, и иногда ему удавалось коснуться волшебного меха, – но всякий раз случалось что-то, и Волк исчезал, а человек оказывался вновь и вновь среди бесконечного потока зверей.

Однажды ему показалось, что он видит серну – прекрасную серну со шкодливыми глазами, которая могла бы идти по дорогам жизни вместе с ним.

Он кричал ей что-то, но ветер сносил слова.

Вердал становился старше, и храмовники начинали смотреть на него с удивлением: взрослый дядька, а участвует в Охоте, как так? Он сочинял новые имена, придумывал пути для побега и надвигал пониже капюшон, и все равно приходил, год за годом, и всякий раз уходил ни с чем. Он научился ускользать от зверей, которые желали с ним соединиться, и каждый год повторял один и тот же маршрут – пока однажды, три года назад, в Новом Гитебе, не оказался все-таки связан с медведем и не встретил ту смешную девочку по имени Фетира.

Можно было остановиться тогда, но это значило бы отказаться от всего, что он уже выбрал. Отказаться от своей судьбы. Обесценить все то, чем он пожертвовал.

И это было, конечно же, невозможно.

Девчонка понимала что-то, пыталась сбежать, но он к тому времени понимал в побегах гораздо больше нее. Вердал убил Фетиру спокойно и дельно, без всяких особых сожалений: поулыбался, извинился, усадил в лодку, а потом ударил по голове веслом, завернул еще дышащее тело в мешок из-под картофеля и скормил его жадной воде.

Вот только медведь тогда не ушел. Вердал ждал, пока вода совсем не разгладилась, и все смотрел на часы. Прошла минута, другая, третья, и девчонка никак не могла быть живой, – и медведь ревел, но оставался с ним.

Это мог бы быть конец, если бы Фетира, поверив в сказку о счастливом будущем с парой, не рассказала ему про артефакт.

* * *

Вердал не сразу понял, что он такое. Он экспериментировал с ним и даже взялся изготовить копию, больше из любопытства, чем из каких-то особых надежд. Ни сам Вердал, ни Барт не были артефакторами, но они все же поняли: артефакт делает так, что зверя как будто бы нет.

И в следующую Долгую Ночь Вердал вновь испил из чаши Принцессы Полуночи, и Большой Волк стоял на границе потустороннего, властный и великий. Он рыкнул на Вердала яростно, а звери расступались перед ним, как перед прокаженным.

Но ему вдруг стало легко.

Если нельзя пока сейчас стать Большим Волком, – не стоит ли быть всеми зверями сразу?

LXXVIII

В тот год он поймал мышь вдобавок к усыпленному артефактом медведю и так стал первым известным в истории троедушником. Барт был в совершенном восторге; Барт знал нужных людей, а нужные люди знали людей могущественных.

Так Вердал стал вдруг вхож в такие круги, о которых раньше только слышал, и те слова были сказаны шепотом.

Его пригласили в каменный зал под колдовскими замками Огица, где на стенах были нанесены знаки. Его представили таинственным людям, никогда не снимавшим масок; его сделали приближенным к тайне и по-своему великим.

«Каким ты хочешь видеть мир?» – спросили его.

«Я буду Большим Волком», – сказал Вердал, будто не поняв вопроса.

Вместо него говорил Барт: долго, пространно и сложными словами, что-то об уникальности предложения и послаблениях в цепях поставок. Кажется, они о чем-то торговались, почти как базарные бабы в дождливый день.

* * *

– Это не может быть Крысиный Король, – напряженно сказала Матильда. Она сложила руки так, чтобы цепляться пальцами за локти, и от напряжения лунки ногтей ее побелели. – Крысиного Короля никогда больше никто не ловил.

– Тш, – коротко бросила Летлима.

Вердал был не здесь: в его глазах бродил гулкий, пустой туман, за дымкой которого больше не было видно звезд. Он лежал на полу, как поверженный древний воин, запечатанный заклинаниями; под носом виднелась темная дорожка запекшейся крови; шрамы на лице казались размытыми, будто шов сварки на металле заполировали шлифовкой.

Он был – живой и успевший пожить, сросшийся со своей дрянной дорогой и уверенный в том, что она велика.

А Ара была прекрасна, будто Принцесса Полуночи. Ара была прекрасна, и ее дорога оборвалась. Фетира могла бы парить вольной летучей мышью, если бы безразличные руки не отправили ее на дно зимнего озера. Трис, может быть, позвонила бы Тридцатому, а Конрад взялся бы за ум, – и даже если бы у них вместе никогда не вышло никакой любви, у каждого из них в отдельности могло бы выйти хоть что-то.

И Арден…

Я запретила себе смотреть в ту сторону, и вместе с тем что-то во мне было настроено на него, как сломанный радиоприемник, не способный поменять частоту. Я не смотрела, но знала: Арден так и сидит на храмовой скамейке, прижимая к носу лед, быстро тающий и стекающий по татуировкам на руках вперемешку с кровью; его глаза сфокусированы на невидимой всем прочим точке; он весь застрял где-то между, и сова, сидящая перед ним на полу, тихонько пела что-то немелодичное.

Я не выдержала и обернулась. И ровно в этот момент александритовый артефакт заискрил и вспыхнул, выбросив в воздух пыльное облачко остатков запертой в нем силы.

* * *

«Я буду Большим Волком», – повторил Вердал за обедом, который накрыли там же, в неуютном каменном зале.

«С чего ты это взял?» – лениво спросили его.

«Так сказала оракул».

Оракул, говорят, иногда ошибается. Так говорят; но никто и никогда не слышал ни о каких примерах. Оракул стара, оракул во много раз древнее Полуночи, оракул видела дикие Кланы, оракул знала мир до прихода Леса, оракул помогла вылупиться первому из лунных.

Слова оракула весят много больше обычных слов.

Вердал поехал к ней снова, вместе с молчаливым, все время улыбающимся незнакомцем. Они зашли в темную, пропахшую сгнившим прошлым пещеру, и спросили, можно ли верить тому пророчеству.

«Мои слова сбываются прямо сейчас», – каркающе сказала оракул.

И выставила вон наглецов, посмевших усомниться в ее предсказании.

В конце концов, мало кто видит Большого Волка. Многие мечтают об этом, но никто не встречал Большого Волка на сияющей дороге Охоты.

С ним пожелали встретиться вновь. Странные люди говорили, что мечтают увидеть Большого Волка на землях Кланов. Они сказали, что все их люди будут приближать этот великий день.

Потом один из них протянул руку и предложил вложить в нее странный артефакт, превращающий двоедушника в неуловимую тень. И Барт улыбался: это хорошая сделка. Но Вердал был параноик и не был готов ни расстаться с артефактом, ни даже показывать его в подробностях.

Дальше его речь опять спуталась, как будто он не мог вспомнить точно, откуда взялся этот мастер Роден и как вышло, что он привозил великолепные камни и сыпал странными идеями, а Вердал пробовал их кое-как за закрытыми дверями, пытаясь сохранить артефакт в каком-то подобии секрета.

– Наверное, они все-таки что-то разглядели, – недовольно бросил он.

С каждой неделей мастера как будто все меньше интересовало устройство артефакта, зато он взялся за эксперименты. Вердал скрывался от специально нанятых лис, заходил в полицейское управление неузнанным и забрал однажды из музея картину – просто снял ее и вынес перед невидящими глазами охраны.

Больше ни у кого артефакт не работал, и от этого Вердал обнаглел, а таинственные люди стали позволять ему разные вольности.

Правда, их теперь интересовали странные вещи, сложные и непонятные. Прятать зверя у обычных двоедушников так и не удалось, зато хладнокровным исследователям стало интересно другое: что будет, если все-таки очень постараться?

Первый эксперимент закончился трупом. Несчастный подопытный страшно кричал, раздирал ногтями грудину и шею, будто не мог вдохнуть, а затем его зверь ушел – и человек умер вслед за этим. В его глазах не осталось к тому моменту ни одного, кажется, целого капилляра, а ногти были все сломаны или выдраны.

Мастер Роден ненавязчиво предлагал разные конфигурации, и Вердал собирал их, чувствуя себя невероятно умелым мастером. Меняя то камни, то формулы, то углы, всего за четыре попытки и полтора года экспериментаторы сумели добиться того, чтобы двоедушник мог пережить разрыв со зверем.

Какое-то время Вердал был горд собой. А затем заволновался: ведь если теперь кто угодно сможет отказываться от зверя и выбирать себе другого, не может ли быть, что кто-то поймает Большого Волка раньше него?

К тому времени мастер Роден заболел другой идеей: что зверя можно не только оторвать, но и убить, чтобы больше никто не мог поймать его же. Вердалу она показалась дурацкой, лишенной всякого практического смысла, но он и не успел толком в ней поучаствовать, потому что зашел однажды в банк – и оказался вдруг очень интересен Лисьему Сыску.

Странные люди пришли в ярость, особенно после эпизода в Кляу, когда Вердал вдруг сорвал всю многолетнюю таинственность одним обращением на глазах полицейских. Как только можно было так вляпаться!..

Ориентировки были по всем Кланам, и Вердала перевезли в Огиц, ждать зенита и новой Охоты в надежном месте. А потом в город приехал лис и вздумал крутиться вокруг меня – и секретность артефакта была вновь поставлена под угрозу. Меня надеялись запугать взрывателем со специями; придумали бы и что-нибудь еще, вполне вероятно, смертельное, но тут Вердал лично сунулся «поговорить».

«Похожа», – сказал мне с сожалением лысый незнакомец в переулке.

Должно быть, он видел во мне тень давно погибшей Ары. Так или иначе, это была глупость, – со встречи Вердал вернулся чудом и с обожженным лицом, а мы переехали в хорошо защищенную секретную квартиру.

Квартиру нашли, когда Ливи и Бенера решили наведаться в гости. Сделать можно было мало что, и мне последним ярким жестом прислали козью голову.

– Почему ты не уехала к лунным? – ожесточенно бросил Вердал. – Почему ты не уехала?

* * *

Странная песня, выводимая совой, превратилась в едва слышный шепот, а затем сошла на нет – и пустота, поселившаяся где-то глубоко у меня в груди, стала плотнее и гуще.

– Риска для жизни нет, – тихо сказала сова, и ее слова показались мне холоднее декабрьского льда. – Мне очень жаль, но это все, что было можно сделать.

Арден молчал.

С какой-то отстраненностью я видела, как резко побледнела Летлима. До этого она держалась, как полагается Волчьей Советнице, властно и твердо, а теперь вдруг надломилась и погасла; она дернулась было подойти туда, к сыну, но мастер Дюме удержал ее за локоть.

Мы встретились с ним глазами.

«Мне подойти?» – спрашивала я взглядом.

Но он только покачал головой.

Волчья Корона сияла тысячей небесных огней. Роскошные ткани давили к земле, и словно во сне я смотрела, как рыжеватые всполохи растворяются в воздухе, а Арден медленно, с силой опираясь на руки, встает с храмовой скамейки.

Мастер Дюме подставил ему локоть. Они медленно, едва слышно о чем-то переговариваясь, вышли на темную улицу, где клубился поднятый ветром снег.

Ласка тихонько, горько заплакала у меня внутри. Я обняла себя руками и увидела, как Летлима ожесточенно сжимает в руке немую рацию.

– Крысиным хвостам не нужно возвращение Большого Волка, – сказала Матильда. – Они бы убили его в конце концов, как ту галку. Им было плевать на тебя и твои секреты. А когда тайна артефакта дошла до Службы, им стало уже не так важно, убить его или смотреть, как тебя арестуют, и ты никогда больше не попадешь на Охоту. Главное, чтобы не пришел Волк.

– Какая разница? – безразлично пожал плечами Вердал. У него было лицо смертельно больного человека. – Они помогали. Я стану Большим Волком. Оракул всегда видит верно.

Его рваный смех сменился надрывным кашлем, а потом и он оборвался, и в наступившей вдруг тишине шелест диктофона показался мне оглушающим.

LXXIX

Кровь заговорила меньше чем через неделю: я проснулась на рассвете, который с каждым днем теперь наступал все раньше и раньше, от того, что сердце гулко застучало в такт данному когда-то обязательству.

К тому моменту Вердала уже увезли в столичную тюрьму, и Става заверила меня, что он вряд ли когда-либо из нее выйдет. Лисам удалось выследить мастера Родена, который оказался колдуном из рода Маркелава, и Конклав пока тянул, определяясь: достаточно ли доказательств? следует ли вмешаться в дела Рода или оставить их самостоятельно разбираться с внутренними вопросами? должен ли преступник предстать перед островным судом или быть изгнанным из Рода и переданным Волчьей Службе?..

Разбирательство могло занять несколько недель, но, так или иначе, мастеру Родену вряд ли улыбалось его будущее.

Кто такие все «таинственные люди» из рассказа Вердала, было не ясно. Он оказался никудышным свидетелем: его мало интересовали незнакомцы, имеющие какие-то загадочные планы и ведущие какие-то незаконные дела; вместо этого Вердал охотно рассказывал о грандиозном будущем и о Большом Волке.

Резиденция бурлила два дня, а потом напряжение схлынуло, сошло, – и все как будто вошло в рабочую колею. Не то чтобы забылось, но скрылось, сделалось привычным и обыкновенным.

Я так и не решилась больше надеть артефакт, зато завела привычку сидеть в рекреации в лазарете. Не то чтобы меня хоть кто-нибудь был рад там видеть. Трис по большей части спала, одурманенная какими-то зельями, а когда просыпалась – отворачивалась носом к стене и лежала молча, не отвечая на вопросы. С ней происходило что-то свое, что-то нехорошее, и я взялась по совету врача читать ей вслух.

А Арден…

Первый раз, когда я пришла, Арден выгнал меня вон с такой яростью, что я не рискнула спорить. Если Трис хоть как-то понимала, на что идет, и считала это ценой, то для Ардена уход лиса был неизбывной трагедией.

Мастер Дюме написал на листе:

«Дай ему время».

Но времени не было, потому что в моих венах уже тек, пульсируя, яд малого кровного обязательства.

Врачам пришлось сломать Арденов нос еще раз, а потом собирать по кускам – и когда мы с ним все-таки увиделись, я с трудом его узнала. Все лицо его опухло и расцветилось кровоподтеками, под носом огромными усами лежала повязка, еще одна накрывала все от губ до бровей. Дышать он мог только ртом, а говорил с трудом и сильно изменившимся голосом.

– Я – красавчик, – мрачно сказал Арден, разведя руками.

Я обняла его, прижалась крепко-крепко и уткнулась носом, выплескивая тот сводящий с ума страх, который поселился у меня внутри, когда ушел лис.

– Я не пахну, – так же мрачно сказал он, пытаясь отцепить меня от себя.

На самом деле он, конечно же, пах – больницей, травами, кровью и спиртом. Эта смесь ассоциировалась у меня почему-то не с маленькой травматологией в Амрау и даже не с районной больницей, в которой я как-то три месяца лежала с пневмонией, а с аптекой, в которой одно время работала Трис.

То была аптека при доме для неизлечимо больных, и даже самая качественная санобработка не могла убрать оттуда густой, тошнотворный запах отчаяния.

– Я люблю тебя, – прошептала я ему в застиранную больничную рубаху. – Я люблю тебя, слышишь?

– Уходи, – попросил он.

А когда я сделала вид, что не услышала, оттолкнул и отвернулся.

Как все мужчины, Арден не умел болеть, – или, может быть, дело в том, что он не был по большому счету болен. Отек с лица сводили каким-то хитрым артефактом, похожим на прикрученный к голове обруч с детскими погремушками, и очень быстро глаза перестали быть похожи на черные пятна, а огромная турунда на верхней губе стала гораздо скромнее в размерах.

– Ты свободна теперь. Уходи.

* * *

Видит Полуночь, я не хотела такой свободы.

Никто не скажет, что мне было легко отказаться от своей дороги. Это вовсе не то, что случается от большого счастья, или от природного любопытства, или от нечего делать. Это было ужасно, ужасно страшно, и больно, и пусто, – но когда ты выбираешь между плохим и очень плохим, ничего хорошего и не может получиться.

Жалею ли я? Не слишком. Я не знаю, кем бы я стала, если бы выбрала по-другому.

Были бы мы счастливее, если бы я осталась? Были бы мы лучше?

Вердал остался бы просто медведем, и какие-то люди, невольные участники страшных экспериментов, были бы живы. Трис никогда не уехала бы одна в зимний лес, чтобы убить свою судьбу, и Конрад был бы жив, – или, может быть, Трис набралась бы решимости выпить что-то из аптекарских запасов и уснуть навсегда.

Но вот в чем дело – всего этого уже не случилось; оно осталось там, в несбывшемся, и о нем нет больше смысла думать. Все, что я могу, – это бросить туда последний, прощальный, взгляд, и идти дальше, и быть дальше, и жить дальше оттуда, где я есть сейчас.

Да и могло ли быть по-другому? Или все это было кем-то предсказано – оракулом ли, Полуночью ли или логикой причин и следствий?

– Сделай что-нибудь, – тихо попросила я улыбающуюся в окно луну.

Но она, конечно, молчала.

* * *

– Ты свободна теперь, – повторил Арден назавтра, когда я предложила ему почитать.

Я посмотрела на него поверх книги и ничего не сказала.

– Ты больше не моя пара, – с нажимом сказал Арден. – Ты можешь больше меня не любить. Выбирай, что захочешь.

– Я свободна, – согласилась я, стараясь говорить так, чтобы не дрожал голос. Внутри меня что-то тряслось. – Я выбираю. Тебе не нравится?

– Ты можешь забыть меня, – упрямо сказал Арден.

И я вдруг вспылила:

– Если бы это случилось со мной, ты бы забыл?

А он вдруг широко улыбнулся из-под повязок той самой улыбкой, от которой меня щемило сердце:

– Я романтичный дурак. Это не считается!

Потом мы целовались, – точнее, я нежно целовала его в ухо, потому что Арденово лицо пока очень затруднялось шевелиться, и после попытки улыбнуться он еще долго аккуратно ощупывал скулы и челюстной сустав.

Я все-таки читала ему вслух, и он задремал, до боли вцепившись ладонями в мое предплечье. А вечером вдруг сказал:

– Мне очень страшно.

Я склонила голову и легонько погладила его по руке.

– Мне очень страшно, что лис – это все, чем я был. И что без него я не нужен ни тебе, ни… никому. Что сейчас ты просто… помнишь мой запах.

– Ты пахнешь домом, – тихо сказала я.

Я не знала, что еще ему сказать.

И когда загневалась, ворочаясь под кожей, кровь, Арден заявил твердо:

– Я уеду.

* * *

Он действительно уехал. Пассажирские пароходы ходили по зиме с большими перерывами, и Арден решил отправиться поездом до моря и дальше по прибрежной трассе и К-5 в столицу.

Я не хотела, чтобы он уезжал. И вместе с тем мне и правда не хватало воздуха и остановиться на минутку, чтобы обдумать хоть что-нибудь.

Был солнечный, по-зимнему теплый день, и над городским вокзалом висела влажная сизая дымка. Электропоезд от магистрали задерживался; зал ожидания гомонил раздраженными пассажирами и неразборчивыми объявлениями по громкой связи.

Арден весь, кажется, облился туалетной водой, и от этого мне ужасно хотелось чихать, но я все равно цеплялась за него и касалась, касалась, касалась.

– Я обещал не искать встреч, – серьезно заявил он мне, когда голос крови нельзя уже было игнорировать. – Я так и сделаю. Но ты, если захочешь… позвони.

Он отдал мне рабочую визитку, и я так боялась ее потерять, что заучила, кажется, наизусть.

Все было сказано, и молчание выходило каким-то неловким и странным. Я все время пыталась придумать хоть что-нибудь, натыкалась на его мягкую улыбку – и замолкала.

Наконец подали поезд, и толпа хлынула потоком из огромных дверей на перрон, разделяясь на ручейки-вагоны.

– Обязательство выполнено, – тихо произнесла я на изначальном языке.

– Так.

Потом мы молчали, держась за руки, и наблюдали вместе, как вокзальные часы отмеряют оставшиеся нам минуты неслышным ходом огромных стрелок. Я смотрела нервно, как расходятся по купе люди, а Арден все стоял и стоял, улыбаясь моей тревоге; и лишь когда путевой в хвосте поезда взялся за красный флаг, неловко коснулся губами моей макушки и заскочил в вагон.

Поезд дунул в голубое зимнее небо серым дымом, заговорили железом колеса, и он уехал. А я осталась на перроне, унимать колотящееся сердце – и выбирать.

P.S.

Мне понадобился год, чтобы убедить его попробовать.

Он отшучивался; резко менял тему; обижался; угрожал защекотать до припадка и сбросить с пирса в ночное море – но все было зря: я настаивала, и я настояла.

И вот теперь я стою у телефонной будки, чуть поодаль от шумной группы взволнованных родителей, зябко кутаюсь в шерстяной платок и стараюсь держать лицо. А Арден разувается, бросает сапоги среди сотен других сапог и поднимается по ступеням городского храма.

Там он оглядывается последний раз и неловко машет мне рукой.

Его рыжую косу видно издалека, а широкие двери распахнуты сегодня настежь, – и поэтому я вижу, как он кланяется гобеленам, пьет из медной чаши в руках Принцессы Полуночи и становится сотканным из звезд силуэтом.

Небо над нами горит тысячей цветных огней, и где-то там, среди воздушных призраков-зверей, бежит и его новая судьба.

* * *

Тогда, зимой, я прождала – как он и хотел – чуть больше месяца; но из них едва ли минуту верила, что это хоть что-то изменит. Может быть, у нас и получилось все глупо; может быть, я и бежала от него сама; может быть, это ввинтившийся в основание черепа запах, помутнение, порочная связь, – но он был частью моей дороги, и мое глупое сердце не хотело больше никого другого.

Над Огицем мягкой южной оттепелью завис коварный февраль, чтобы уже к утру заковать смягчившиеся сугробы в тяжелые ледяные панцири, а я вертела в руках визитку, толклась в длинной очереди перед кассой междугородней телефонии и нервно грызла губы.

Я позвоню ему, и скажу… что я ему скажу?

И что он ответит? И готова ли я услышать в его голосе скучающую вежливость вместо привычной мягкой усмешки? И хочу ли я знать, сколько было в моей глупой любви настоящего, а сколько – воли Полуночи?

Я разгрызла губу в кровь, сама на себя выругалась и только тогда заметила стоящий чуть в стороне стенд с открытками.

Выбрала самую дурацкую, с растиражированным видом на цветные лестницы Огица и пошлой пышной рамочкой вокруг фотографии. И написала:

В городе оттепель.

А больше ничего не придумала.

Так и отправила: адрес, три слова и корреспондентский номер.

Я шла домой тогда веселая, легкая и почему-то улыбалась всякой встреченной капели, – хоть и знала, что уже через несколько часов она станет длинными, хрупкими сосульками, и на каждом доме будет висеть работник с ломом, а все тротуары будут усыпаны хрустким крошевом.

Это ведь прекрасная идея – отправить открытку! Почтовым классом пути до столицы ей – примерно пять дней и примерно столько же обратно. Всего лишь открытка; и если он не затруднится ответить, это тоже будет ответом, без натужного молчания и вымученных пожеланий дальнейшего счастья.

Через неделю я поняла, что захожу в почтамт три раза в день: с утра, в обед и вечером, шагая с работы. А если мастер, к которому я устроилась, просил задержаться, то бегу на почту – и только потом возвращаюсь.

Через полторы добродушный сотрудник рассказал мне, во сколько приходит почта, и я стала приходить к дверям до открытия. Хмыкая в усы, он всякий раз качал головой и говорил:

– Не могу же я морозить барышню!

И пускал меня внутрь, и еще полтора часа я болтала с ним ни о чем, пока он разбирал письма, раскладывая их по порядку в большом стеллаже «до востребования».

– Наверное, он не напишет, – потерянно сказала я на третий день.

– А ты ему позвони.

– Я не бегаю за мужиками! – возмутилась я.

А потом села на лавку для посетителей и плакала, зло размазывая слезы по лицу.

– Ну, ну, – качал головой почтальон, протягивая мне мятый, пропахший махоркой носовой платок.

И угостил кислющим пересушенным мармеладом.

* * *

Арден все-таки написал: его открытка уехала почему-то из главпочтамта не в наше отделение, а в соседнее, и только потом отправилась куда нужно, собрав по пути россыпь цветных штемпелей.

Открытка была дорогая, из плотного белого картона и даже с золочением на буквах. Был это парадный портрет куропатки из Большой Сотни. На обороте Арден своим отточенно-идеальным почерком заклинателя писал:

Так вижу, вкус у тебя не появился. Сначала ты воротишь нос от лисы, а теперь тебе нравятся однодушники и корявые вензеля?

Открытку в ответ мы выбирали с почтальоном вместе, причем он старался даже больше меня. И нашел замечательную: агитку против пьянства, выполненную в вырвиглазных цветах, с чудовищной типографикой и вензелями, которые могли бы стать героями чьих-то кошмаров.

Нравятся. А оттепель, кстати, уже все.

Змеица замерзла, и как раз накануне в ее русле снова появились толстенькие кораблики-ледоколы, и за ними, как за кистью для каллиграфии, расходились чернотой линии густой зимней воды.

Вместе со следующей открыткой, такой же пафосной, Арден прислал письмо – не слишком длинное и очень смешное. Между байками о застрявшем в окне неудачливом домушнике, спящих зрителях в театре и издании словаря, в котором почему-то во всей тысяче экземпляров не пропечатались диакритики, он рассказывал, что нос сросся, а бумажная работа в Сыске вовсе не так ужасна, как можно было подумать.

Я написала тоже: про зануду-мастера, который намного ворчливее Чабиты, зато доводит со мной до ума ту задумку со штормглассом, и про весенний фестиваль кораблей.

Мы даже посмотрели его, этот фестиваль, – ну, если можно хоть что-то видеть, если ты все время слишком занят поцелуями. Арденов нос действительно сросся, но был уже не таким ровным, как раньше; под глазами поселились тяжелые густые тени, а на лбу появилась вертикальная морщинка – совсем не там, где у лиса было пятно. Еще он сделал новые татуировки, и теперь темные линии были видны в вороте рубашки.

Ливи называла это порнографией, зато Мареку ужасно нравилось. Он, кажется, вообразил Ардена то ли примером для подражания, то ли личной лошадкой.

Официальных обвинений против Трис так и не выдвинули. Тридцатый даже выплатил ей денег – какую-то совершенно немыслимую сумму, которую я не смогла прочесть верно с первого раза. При этом он же сказал с нажимом:

«Никто не будет рад тебе на Долгой Ночи».

Трис только пожала плечами и заверила, что больше не подойдет даже близко к храму.

Потом Трис уехала. Выпросила у Бенеры какую-то рекомендацию в стиле лунных, сложила вещи и укатила в горы. Писала совсем редко и вымученно, как будто мы все стали для нее пустым, болезненным напоминанием о вещах, о которых она предпочла бы забыть.

Я испытывала к Тридцатому плохо объяснимый гнев, и вместе с тем – это он навел меня на мысль.

* * *

У нас была пьянящая, до глупого радостная весна: Арден приезжал каждые выходные, и мы, не в силах разговаривать ни о чем серьезном, бродили по городу и кормили птиц. Как раз тогда в Огице буйствовала Комиссия по запретной магии, и Арден всякий раз ворчал, что не может делать изо льда огурцы с глазами.

Потом он получил-таки перевод в Огиц, и мы как-то вдруг стали жить вместе – сперва в снятой мной крошечной комнате, потом в наемной квартире. В июне съездили в Амрау, и это оказалось даже тяжелее, чем мерзнуть у почтамта. Разговор совсем не клеился, и Арден изо всех сил пытался изображать за столом хоть какое-то его подобие; постаревший отец тяжело хлопнул меня по плечу и ушел на двор достраивать веранду перед баней, а мама все время суетилась и пыталась вручить нам в дорогу шесть банок закатки с грибами.

Под Амрау пробурили скважину, при ней вырос заводик, откуда по Кланам разъезжалась пахучая минеральная вода в узнаваемых зеленых бутылках. Городок посвежел и воспрял, а на погосте было все так же тихо и дико, как и в мои времена. Я повязала ленты на ветвях Ариного дерева, и мы сидели там с Арденом вдвоем, молча, на узенькой резной скамейке. Перед деревом в начищенной хрустальной вазе стоял букет из длинных цветов с крупными резными листьями.

И вот тогда я спросила:

– Ты побежишь? В Долгую Ночь.

Арден назвал меня дурой и сердился до самого вечера.

Потом я спросила снова. И снова, и снова, и снова. Мы знали, что лис не умер, как галка Трис, – хотя и глупо надеяться отыскать его среди тысяч воздушных зверей; но достаточно ли этого, чтобы жить однодушником и отказаться навсегда и от запахов, и от дыхания Леса, и от судьбы?

Я до последнего ожидала – и против воли надеялась, – что он возмутится, в очередной раз передумает, заупрямится и не пойдет. Но он поцеловал меня в нос, остановился на мгновение, будто хотел сказать что-то, и все-таки ушел.

Я обнимаю себя за плечи и стискиваю зубы. Небо горит надо мной тысячей цветных огней, небо сияет и полнится отблесками, небо дышит звездами и несется навстречу своему завтра безудержным потоком света.

Он где-то там, одна из сотен неразличимых теней в поиске своей судьбы. А я обещала себе не плакать.

* * *

Почти все разошлись, а я все сижу.

В сквере за храмом – гирлянды, бочка с разведенным огнем и бывший газетный ларек, в котором сегодня наливают горячий глинтвейн. Мой давно уже остыл, но я одурела от бессонной ночи и кавалькады огней и сижу неподвижно, баюкая в руках сверток с одеждой.

В дальнем углу плачет в объятиях родителей девчонка, которой не повезло сегодня поймать хоть кого-то. В самом центре вымотанный мальчишка – он приземлился еще конем, но сразу же рухнул в снег человеком – тяжело дышит, пока старший брат растирает его полотенцем. Чья-то мама нервно шагает из угла в угол и все время оборачивается на часы; но вот приходит и ее сын, уже одетый в вещи с чужого плеча: мальчик не дотянул до храма и рухнул в нескольких кварталах отсюда.

Они уходят, а я все сижу.

Не может же быть, чтобы он решил вовсе не показываться мне на глаза!

Я почти решаю вернуться в храм, когда в нескольких шагах от меня приземляется, наполняясь телесностью, призрачная фигура. Она поджарая и легкая, прыгучая, и уши стоят хитро; темно-рыжая шерсть обходит роскошный светлый мех на груди; белое пятно-стрелка на узкой морде, ровно между глазами…

Я хочу шагнуть ему навстречу, но ноги не держат, и я падаю в снег, а он ставит лапы мне на колени и тычется носом в лицо.

– Ты мог бы быть кем угодно, – шепчу я, утыкаясь носом в лисью шею.

Мне все кажется: мне все кажется. И я топлю ладони в жесткой шерсти, глубоко-глубоко, до боли в напряженных пальцах, а лис слизывает мои слезы.

Потом он обращается и сидит на снегу голой задницей, рыжий и улыбающийся, и даже морщинка на лбу как будто бы переехала в нужное место; я кидаю ему подштанники, помогаю натянуть свитер и застегиваю пальто дрожащими пальцами.

– У Полуночи много зверей, – говорит Арден, чуть сморщив искривленный нос и притягивая меня к себе, – но я не стал бы ловить никого другого. Я… я выбираю дорогу, на которой есть ты.

Мне не нужно ничего спрашивать. Мне не нужно ничего говорить. Он пахнет собой – и это все, что я понимаю.

* * *

Охота, гудя цветными огнями, бежит над нами призрачной кавалькадой. Вот запряженная тенями колесница, которой правит серебряная фигура длинноволосой женщины; она вскидывает руку, и верные звери собираются вокруг нее.

Они поют неслышную уху песню, которая тонко звенит где-то внутри, и в ответ на нее темноту на востоке пересекает первый сияющий луч.

Цветные огни догорают. Чернильная тьма отступает. Воздушные тени становятся неразличимы среди звезд.

И тогда наступает рассвет.

Сноски

1

Следует читать, как немецкое ö = о-умлаут, смягченное нежное «о».

Content

Юля Тихая
Долгая ночь

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

XLII

XLIII

XLIV

XLV

XLVI

XLVII

XLVIII

XLIX

L

LI

LII

LIII

LIV

LV

LVI

LVII

LVIII

LIX

LX

LXI

LXII

LXIII

LXIV

LXV

LXVI

LXVII

LXVIII

LXIX

LXX

LXXI

LXXII

LXXIII

LXXIV

LXXV

LXXVI

LXXVII

LXXVIII

LXXIX

P.S.

Сноски