В. В. Турчаненко, Д. М. Цыганов

«Пушкин наш, советский!». Очерки по истории филологической науки в сталинскую эпоху (Идеи. Проекты. Персоны)

История идей, проектов и людей

Из разысканий в области археологии советской интеллектуальной жизни

Наряду с писателями-классиками возможны и читатели-классики.

Н. Е. Прянишников. Рассуждение о читателе и писателе (1930)

Один ли Пушкин является жертвой подобных «исследовательских» наездов? Увы, кажется, все классики! И это плохо.

А. А. Сурков. Встречный счет критике (1932)

Закон сохранения интеллектуальной энергии проявляется везде, где ее почему-то не душили. Этим объясняется расцвет нашей пушкинистики: Пушкин был поднят на щит, как чемпион в спорте или как победитель международного конкурса, и пушкинистика оказалась поощряемой областью филологии. В известном смысле это случайность, хотя прославление Пушкина было одной из форм «вождизма», без которого советская идеология немыслима <…>. Вот и Пушкин, который совсем не годился в предшественники соцреализма, был избран «вождем». На этой аберрации мы заработали таких блистательных ученых, как Б. В. Томашевский, В. М. Жирмунский, Ю. Г. Оксман, Г. А. Гуковский, В. В. Виноградов, С. М. Бонди, <…> Ю. Н. Тынянов, позднее Н. Я. Эйдельман, Ю. М. Лотман и другие.

Е. Г. Эткинд. «Эту песню не задушишь, не убьешь…»: О законе сохранения интеллектуальной энергии (1997)

1

Настоящее исследование посвящено частному эпизоду из советской интеллектуальной истории 1920–1950-х годов. По сути, оно строится вокруг хотя и одной, но весьма значительной для сталинской культуры идеи – идеи классики и классического[1], интересами власти и силами гуманитариев-теоретиков персонифицированной в почти сакральной фигуре А. С. Пушкина. Этим обстоятельством, с одной стороны, очерчена тематика работы, которую, казалось бы, можно точно описать формулой П. А. Дружинина «идеология и филология»[2]. Однако мы склонны несколько сместить смысловые акценты, поставив «филологию» перед «идеологией», и рассматривать науку не как поле преломления политических идей, а как область, хотя и реагирующую на изломы идеологического вектора, но все же сохраняющую свое глубинное содержание. С другой стороны, указанным обстоятельством обусловлена избранная методология, предполагающая анализ не только обильного фактического материала, но и ранее сформулированных на его основе интеллектуальных концепций. Посредством рассмотрения литературно-критических и научно-теоретических текстов с учетом персональной прагматики пишущего и заданной властью политико-идеологической рамки мы стремимся обнаружить и описать те механизмы, с помощью которых осуществляются интеллектуальные спекуляции, позволившие сталинскому режиму поставить культуру на службу собственным идеологическим интересам.

В хрестоматийной книге «Археология знания» (L’archéologie du savoir), вышедшей по-французски в 1969 году, М. Фуко писал о ключевых принципах истории идей:

она рассказывает периферийную и маргинальную историю. Не историю наук, а историю тех несовершенных и плохо обоснованных познаний, которые на всем протяжении своего упорного существования никогда не смогли обрести научной формы <…>. Историю не литературы, а того сопутствующего волнения, той повседневной и так быстро забывающейся писанины, которая никогда не получает или тотчас утрачивает статус произведения: анализ псевдолитературы, альманахов, журналов и газет, скоротечных успехов, скандальных авторов. История идей, определенная таким образом, – и сразу становится ясно, как сложно зафиксировать ее точные границы, – обращается ко всей той скрытой мысли, ко всему набору представлений, которые анонимно распространяются среди людей; сквозь разломы великих дискурсивных памятников она выявляет ту зыбкую почву, на которой они покоятся. <…> история идей оказывается дисциплиной о началах и концах, описанием неясных непрерывностей и возвратов, воссозданием развития в линейной форме истории. Но она может также описать все взаимодействие обменов и посредников, существующих в разных областях: она показывает, как распространяется научное знание, как оно порождает философские понятия, а иногда обретает форму литературных произведений. Она показывает, как проблемы, понятия и темы могут переходить из философского поля, где они были сформулированы, в научные или политические дискурсы. Она соотносит произведения с социальными институтами, с общественным поведением или привычками, с технологиями, потребностями и немыми практиками. Она пытается оживить наиболее разработанные формы в том конкретном ландшафте, в той среде роста и развития, где они зародились. В таком случае она становится дисциплиной о взаимопроникновениях, описанием концентрических кругов, которые охватывают произведения, выделяют их, связывают между собой и включают во все то, что произведениями не является[3].

Настаивая на необходимом обновлении методологии и утверждая теоретические принципы «археологии знания», Фуко писал об истории идей как о дисциплине, занятой анализом периферийных, окраинных явлений, по-настоящему определяющих направления эволюции гуманитарной мысли[4]. Однако опыт сталинизма, до сегодняшнего дня не ставший принадлежностью истории, по-прежнему продуцирует всевозможные дискурсивные практики и поэтому не вполне может быть описан при помощи предложенного Фуко инструментария. Сам объект нашего исследования лишен формальной завершенности и представляет собою некую асинхронную совокупность идей, часть которых все еще формирует наше актуальное представление о порядке вещей. Таким образом, «археология знания» с присущим ей набором методологических принципов в нашем случае должна быть подкреплена контекстуальным анализом и намеренной историзацией интеллектуального «наследства».

Ситуация всесторонней политизации и идеологизации, которая постепенно складывалась в Советском Союзе в 1920–1950-е годы, характеризовалась нестабильностью интеллектуальной жизни. Дело в том, что многие некогда центральные идеи и концепции за короткое время сначала превращались в маргинальные, а затем и вовсе вытеснялись за рамки легального поля. Однако такое вытеснение отнюдь не исключало повторной актуализации некогда отвергнутых мыслительных и дискурсивных практик[5]. Нерасчлененность интеллектуального дискурса в те годы не позволяла ему стабилизироваться, образовать «центр» и «периферию»: постоянная циркуляция смыслов, не закрепленных за конкретной сферой знания, определила тотальный или, по выражению М. М. Бахтина, «авторитарный» характер этого дискурса. (Неслучайно расцвет структурной лингвистики и функциональной стилистики пришелся именно на послесталинские годы. Задача по разграничению и сегментации некогда монолитного дискурсивного пространства в те годы стала едва ли не центральной во всех сферах гуманитаристики.) Так, политическая идея могла стать «литературным фактом», равно как и идея литературная – фактом политики. Очевидно, например, что развернувшаяся в позднесталинскую эпоху кампания против марризма в языкознании – итог сонаправленного движения разнородных идей. На уровне смежных интеллектуальных сфер сознательно нагнетаемая тенденция к обобществлению была столь сильна, что граница между ними попросту стиралась.

Все это снимало целый ряд управленческих вопросов. В такой ситуации одно властное решение затрагивало сразу все сферы вне зависимости от их идеологической приоритетности, но и само это решение оформлялось из многих импульсов. Именно поэтому одни и те же фрагменты очередной «гениальной» теоретической работы Сталина то и дело возникали, например, в редакционных статьях «Правды» и академических трудах по точным, естественным и гуманитарным наукам, в школьных/вузовских учебниках и официальной/частной переписке, на фасадах зданий и агитационных плакатах… Таким образом идеи, обеспеченные властным ресурсом, становились универсальными, способными реализовываться в любых – даже несмежных – контекстах. Думается, этот процесс во многом определил подвижную во времени специфику существования гуманитарной мысли в 1920–1950-е годы.

Распространенный в исследовательской литературе утрирующий взгляд на неоднородную культурную ситуацию сталинской эпохи, развившийся вследствие не вполне последовательного и весьма фрагментарного введения новых сведений об этом времени в научный оборот[6], имеет в своей основе мысль об индоктринации как о ключевой стратегии однонаправленного взаимодействия власти и интеллектуального сообщества. Принятая многими специалистами в качестве безусловной, модель «коммуникации» в советской (тоталитарно ориентированной) публичной сфере в общем виде выглядит следующим образом: партийная верхушка якобы спускает оформленные в виде директив, распоряжений и – реже – развернутых предписаний идеи, а адресаты этих идей, лишенные возможности независимого суждения, вынужденно занимаются всевозможными формами их тиражирования; интеллектуалы, которые не смогли сообразоваться с этой производственной логикой, либо подвергались идеологическим проработкам, становились объектами травли, либо же оказывались жертвами физического уничтожения. При таком подходе любые идеи и концепции трактуются как эквиваленты политических. Если в контексте институциональной истории эта довольно примитивная схема культурного производства при должном уточнении может восприниматься как адекватная, то в области неинституционализированной интеллектуальной деятельности[7] она попросту не может быть релевантной из-за отсутствия регламентированного порядка взаимоотношений между властью и мыслящим субъектом. Иначе говоря, существование в условиях организационных ограничений задавало конечный набор ролей и функций, в рамках которого почти не оставалось пространства для интеллектуального маневра, тогда как сфера производства знания такого упорядочения не предполагала и предполагать не могла. Дело в том, что партийное руководство было лишено ресурсов и возможности следить за интенсивностью идеологической обработки интеллектуального сообщества. Да и контролировалось только то, что уже было написано и каким-либо образом предъявлено, но не сам процесс производства знания (зачастую принципиально различавшийся на «внешнем» и «внутреннем» уровнях адресации). Об этом свидетельствуют, например, писавшиеся преимущественно в сталинскую эпоху и ныне полностью или частично опубликованные дневники и записные книжки А. Н. Афиногенова, А. А. Ахматовой, О. Ф. Берггольц, С. Б. Бернштейна, Л. Я. Гинзбург, А. К. Гладкова, Э. Ф. Голлербаха, В. М. Жирмунского, Вс. Вяч. Иванова, М. А. Кузмина, Ю. М. Нагибина, Ю. К. Олеши, А. П. Платонова, М. М. Пришвина, М. А. и Т. Г. Цявловских, К. И. и Л. К. Чуковских, Е. Л. Шварца, а также доступные лишь фрагментами записи Б. М. Эйхенбаума, О. М. Фрейденберг[8]. Именно поэтому в те годы «инакомышление»[9] и даже малейшее подозрение в нем стали едва ли не главными предлогами к осуществлению политической расправы.

История любой науки всегда связана с вопросом о классике как об интегральной части знания, о ее понятийном объеме и материальных границах (чаще – контурах). Идея интеллектуального прогресса, лежащая в основании позитивистской исследовательской парадигмы, определяет неизбежную иерархизацию идей, взглядов и концепций; этим объясняется возникновение всевозможных «классических трудов» по целому ряду дисциплин, от экономики и права до физики и биологии. И. М. Савельева и А. В. Полетаев в книге «Классическое наследие» последовательно разделяют два подхода к научной классике – «презентистский» (т. е. отталкивающийся от вклада классиков в современное знание) и «историцистский» (т. е. основывающийся на принципах интеллектуальной истории)[10]. При этом описанное расхождение основывается на методологических нестыковках, тогда как в отношении ядра научной классики чаще всего существует консенсус. Те интеллектуальные построения, которые рассматриваются в настоящем исследовании, уже приобрели статус классических, а их авторы давно стали классиками русистики[11].

Как представляется, такое положение дел существенно затрудняет всякий анализ по нескольким причинам: 1) классические тексты не характеризуются «качественным превосходством» по отношению к текстам неклассическим – в основании их разграничения лежит более сложная система оснований, связанная с категориями «производящего» и «производного»; 2) признание за текстом его принадлежности к сфере классики исключает аспект времени его создания, делая отраженные в нем идеи аксиоматическими или попросту «вечными»[12]; 3) постоянная актуализация содержащихся в классическом тексте идей замыкает современное научное знание на теоретических постулатах, которые созвучны текущей действительности лишь в очень утрированном виде и, следовательно, не дают адекватного представления о ней; 4) стратегии становления гуманитариев классиками типологически близки тем, которые существуют в областях литературы, искусства и философии. В упомянутой книге И. М. Савельева и А. В. Полетаев пишут, что

научная классика <…> не несет в себе никаких элементов сакральности. Классика в науке не является ни предметом поклонения, ни идеальным образцом для подражания, ни «мерилом» всех последующих научных работ. Классика – это основы современного знания, условно говоря, фундамент, который, однако, при всей его важности, является лишь одной из частей здания[13].

Однако в отношении к гуманитарному знанию часто можно наблюдать именно сакрализацию идей и фетишизацию методов, о чем свидетельствует хотя бы наличие в современном интеллектуальном пространстве так называемых научных школ – реликтов некогда обострившихся, а сегодня, в обстановке децентрализации знания и глубочайшего мыслительного кризиса, почти забытых и лишь иногда вспыхивающих теоретических разногласий (например, до сих пор длящееся пресловутое противостояние Московской и Ленинградской (Петербургской) фонологических школ, как представляется, приобрело худшие черты «партийности»). Вместе с тем ясно, что априори конфликтное взаимодействие между адептами этих самых школ строится не на принципах продуктивной полемики, а на давней идее спора ради спора. Однако так было не всегда. В определенные периоды истории такие интеллектуальные конфликты не проистекали из стремления создать видимость интеллектуальной жизни, но были ее прямым следствием. Именно таким периодом была первая половина минувшего столетия.

Целью нашего исследования стало уточнение тех оснований, на которых строилось взаимодействие интеллектуалов и власти в сталинскую эпоху. Производство гуманитарного знания в разные периоды сталинизма характеризовалось разной степенью контроля: в рамках каждого из приоритетных для партийного руководства направлений существовали каналы идеологического влияния, до некоторой степени упорядочивающие и без того институционально оформленную деятельность интеллектуального сообщества, но отнюдь не индивидуальные мыслительные практики[14]. Зачастую случалось так, что власть, наделяя человека или группу людей правом независимого суждения и фактической неприкосновенностью, присваивала себе полезные для нее идеи, которые создавались в политически разнородном дискуссионном поле. Так происходило неоднократно, и во всех случаях сталинское руководство действовало по одной и той же схеме. Сначала партия вполне определенно поддерживала какой-либо политико-идеологический вектор и его сторонников, а затем, когда отведенная им роль была сыграна, не просто меняла предпочтения, но буквально отрекалась от прежнего курса, уничтожая все следы (а порой и некоторых свидетелей) былого расположения. Достаточно вспомнить печальные примеры рапповцев, «вульгарных социологов», «мелкобуржуазных формалистов», писателей-«пессимистов», филологов-«космополитов», языковедов-марристов и т. д. Однако даже на уровне перечисленных нами конкретных групп, объединенных интеллектуальным, тактическим взаимодействием и прочими – более специфическими – формами сотрудничества, советский интеллектуальный истеблишмент характеризовался разобщенностью, смысл которой можно было уловить лишь на пересечении контекстов, общих для всех героев настоящего исследования.

Особенный интерес для партфункционеров представляли те области гуманитарного знания и смежные с ними практики, чей инструментарий был направлен на выстраивание нарратива о прошлом и, следовательно, обладал существенным спекулятивным потенциалом. В этой связи особое положение занимали историография и литературоведение (к нему примыкала литературная критика). Они и становились своеобразными лабораториями, в которых создавались и модифицировались политико-идеологические смыслы, но отнюдь не только каналами их трансляции.

Детали взаимодействия исторической науки и сталинской власти весьма подробно и обстоятельно описаны в многочисленных специальных исследованиях[15]. Между тем число подобных работ о литературоведении и литературной критике 1920–1950-х годов, к сожалению, несоизмеримо меньше.

2

История литературной критики и литературоведения 1920–1950-х годов как сегмент интеллектуальной истории – область научного знания, в разработке которой до сих пор не установился ни качественный, ни даже количественный баланс. С момента принятия ЦК КПСС постановления «О литературно-художественной критике»[16] от 21 января 1972 года литературная критика из практически ориентированного паралитературного дискурса стала полноценным объектом научного изучения. В этом документе содержалось требование

предусмотреть в учебных планах университетов, педагогических институтов и специальных высших учебных заведений необходимые возможности для факультативной специализации студентов и аспирантов по проблемам литературно-художественной критики[17].

Однако провозглашенная в том же постановлении необходимость «улучшить и расширить подготовку <…> квалифицированных специалистов в области теории литературы и искусства и литературно-художественной критики»[18] плохо согласовывалась с изначально заявленным «факультативным» характером изучения новой историко-практической дисциплины, поэтому уже вскоре она вошла в число обязательных курсов для ряда специальностей. По-иному дела обстояли в области изучения истории и методологии литературной науки. Весьма сдержанный и чрезвычайно запоздалый интерес к этой области гуманитарного знания возник лишь в последние десятилетия. Д. В. Устинов в статье 1998 года справедливо писал:

Литературоведческие тексты советской эпохи, особенно ее первой, наиболее репрессивно-ригористической половины (сталинских времен), приобретают для современного читателя все более и более герменевтический характер <…>. Для сохранения своей научной и культурной ценности они требуют прочтения и истолкования на многих уровнях восприятия, с учетом политических, идеологических, психологических, эстетических и пр<очих> обстоятельств и установок эпохи, с привлечением идейного анализа структуры текста. Это же можно сказать и о научных текстах любых эпох. К литературоведческим произведениям необходим такой же исторический подход, как и к произведениям литературы (вплоть до эстетического анализа)[19].

Но на фоне по сей день превалирующей тенденции к деконтекстуализации и инструментализации литературоведческих идей и концепций этот интерес все еще представляется не вполне оформленным. Иначе говоря, научные труды, созданные, например, в первой половине минувшего столетия, зачастую воспринимались и воспринимаются многими специалистами – поборниками интеллектуальной преемственности – как источники актуального внеидеологического инструментария, а не как принадлежность определенного эпизода из истории науки. Дело в том, что в литературной науке довольно долгое время существует проблема исследовательской «вненаходимости»: подавляющее большинство появляющихся работ представляют собой то, что на бюрократическом языке называется апробацией, а по сути является банальной обкаткой какой-либо аналитической схемы. Между тем в рамках той части интеллектуального сообщества, где эти схемы вырабатываются, мы сталкиваемся именно с историзирующим подходом к идеям, утерявшим свою актуальность[20]. В описанной ситуации едва ли не единственной стратегией работы становилось неконтролируемое воспроизведение, сопровождающееся неконтролируемым же расширением иллюстративного материала, призванного подкрепить «научность» подобных построений[21]. Словом, на объемах исследовательской литературы по истории советской литературной критики и советского же литературоведения закономерно сказалась асинхронность их становления полноценными областями филологической науки. Если построение историзированного нарратива, описывающее «единство и борьбу» эстетических взглядов, имело давнюю традицию и входило в базовую компетенцию исследователя, то контекстуализация различных гуманитарных концепций, долгое время расценивавшихся в сугубо утилитарном ключе, – задача, которую нельзя было решить теми же средствами. Все это повлияло на нынешнее положение в деле изучения истории литературной критики и литературоведения советского времени.

Внезапно возникшая потребность в обретении истории литературной критики и литературоведения стала главным стимулом начавшегося в конце 1970-х – 1980-е годы публикаторского бума. (До этого времени идеологизированное изучение паралитературной публицистики ограничивалось созданием малочисленных и низкопробных исследований и сопровождалось неупорядоченной, но тщательной публикацией источников – текстов и прочих документов, связанных с именами Белинского, Герцена, Горького, Добролюбова, Писарева, Плеханова, Чернышевского и т. д.) Несмотря на укрепившееся в гуманитарной среде и в известной степени поддержанное хрущевским докладом 1956 года обманчивое ощущение свободы слова в исследовании литературного процесса сталинской эпохи, многие литературоведы и историки, вопреки открывшимся перед ними возможностям, обратились к хронологически более раннему периоду советской культуры – к 1920-м годам. Этот парадокс во многом объяснялся стремлением исследователей сохранить память о старательно уничтожавшейся в сталинском СССР культуре «нэповской оттепели», характеризовавшейся относительной свободой творческих дискуссий и полемик по вопросам эстетики. Именно тогда вышли основополагающие работы по истории литературы и литературной критики досталинского периода. (Отметим, что литературная критика уже тогда стала пониматься предельно расширенно: в нее включались не только собственно критические тексты, посвященные конкретным литературным произведениям или окололитературным поводам, но и тексты теоретические, зачастую содержавшие отвлеченные эстетико-концептуальные построения.) Это направление, расцвет которого пришелся на перестроечную эпоху, ставило своими задачами прежде всего расширение поля фактического материала (с чем связана активная публикаторская работа, благодаря которой в научный оборот был введен внушительный массив материалов о художественной жизни 1920–1930-х годов) и проблематизацию отдельных тематических участков историко-литературного процесса. На фоне появлявшихся в те годы на страницах «толстых» журналов художественных текстов Ахматовой, Булгакова, Бунина, Замятина, Мандельштама, Набокова, Пастернака, Пильняка, Платонова, Цветаевой, Шаламова и др. корпус вышедших сборников и исследований, посвященных эстетическим теориям и художественным практикам 1920–1930-х, хотя и казался куда менее существенным, но в перспективе сыграл ключевую роль в рождении окончательно отошедшего от жесткой идеологической регламентации подлинно научного дискурса, предметом которого стала советская интеллектуальная культура.

Примерно тогда же началась не закончившаяся по сей день переориентация исследовательского сообщества. Прежде всего она выразилась в появлении корпуса исследований, учтенных нами при составлении списка литературы к настоящей книге. В минувшие три десятилетия менялись университетские курсы истории литературной критики и литературоведения XX века, составлялись хрестоматии, писались и переписывались учебники; выходили индивидуальные и коллективные монографии, научные статьи, историко-биографические книги и сборники исследований, документов и воспоминаний; публиковались письма, записные книжки и дневники; переиздавались с предисловиями и комментариями труды забытых или некогда поруганных филологов, к настоящему моменту приобретших статус классиков (среди них – М. К. Азадовский, М. П. Алексеев, М. М. Бахтин, Н. Я. Берковский, А. Н. Веселовский, В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, Л. Я. Гинзбург, В. М. Жирмунский, Е. Д. Поливанов, А. А. Потебня, В. Я. Пропп, Л. В. Пумпянский, Д. П. Святополк-Мирский, А. П. Скафтымов, Б. В. Томашевский, Н. С. Трубецкой, О. М. Фрейденберг, В. Б. Шкловский, Б. М. Эйхенбаум, Р. О. Якобсон, Б. И. Ярхо; наряду с ними активно печатались и те, кого тогда принято было именовать «советскими литературоведами»). В списке литературы нами учтены и те немногочисленные работы, которые посвящены взаимодействию литературной науки и идеологии. Важнейшим направлением в процессе создания истории советской гуманитарной науки первой половины прошлого века является изучение и публикация материалов и воспоминаний, связанных с работой важнейших институций – Государственной академии художественных наук (ГАХН), Государственного института истории искусств (ГИИИ), Института красной профессуры, Института сравнительной истории литературы и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ), Института мировой литературы им. А. М. Горького (ИМЛИ), Института литературы (Пушкинского Дома) АН СССР, Института языка и мышления АН СССР им. Н. Я. Марра, Коммунистической академии, Института философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (ИФЛИ), Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) и тяготевших к нему объединений, а также многих других.

Илл. 1. Торжественное заседание в ГАХН, посвященное 30-летию литературной деятельности А. В. Луначарского. Сидят (слева направо): П. И. Лебедев-Полянский, М. Н. Покровский, Н. А. Розенель, А. В. Луначарский, Л. И. Аксельрод, П. С. Коган, Н. А. Коган, К. С. Станиславский, А. А. Яблочкина, П. Н. Сакулин. Стоят (слева направо): А. И. Безыменский, неуст. лицо, О. Ю. Шмидт, Д. С. Усов, Б. В. Шапошников, Н. К. Пиксанов, А. А. Сидоров, В. Т. Кириллов, М. П. Герасимов, П. И. Новицкий, М. П. Кристи, С. Попов (?), З. Н. Райх, В. Э. Мейерхольд, И. П. Трайнин. Фотография. Март 1926 года. Литературный музей ИРЛИ

Все это – множество частных следствий некогда предпринятой ревизии гуманитарного «наследства»[22].

Укорененное представление о генетическом сродстве литературной критики и литературоведения[23], возникшее вследствие до сих пор отсутствующей внятной дифференциации, остается серьезным препятствием к построению неутрированного, многоаспектного и вместе с тем цельного нарратива о литературной науке в СССР в 1920-е – начале 1990-х. Однако начало этому положено. Но и здесь обнаруживается существенная диспропорция: мыслительные практики, идеи и концепции первой половины минувшего века изучены куда подробнее, чем интеллектуальная культура второй половины (за некоторыми, как это следует из приведенного библиографического перечня, существенными исключениями). Огромное число превосходных исследований, как мы показали выше, посвящено частным вопросам истории литературоведения советского времени. Тогда как число обобщающих работ, в которых историко- и теоретико-литературные разыскания приобретали черты историчности, сопричастности времени своего появления, несоизмеримо меньше[24].

Одну из первых серьезных попыток локализовать опыты литературной науки советского времени в культурно-идеологическом и социально-политическом контекстах предприняли авторы вышедшей в издательстве «Новое литературное обозрение» в 2011 году коллективной монографии «История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи» под редакцией Е. А. Добренко и Г. Тиханова. В этом издании анализ литературоведческих концепций встроен в общий исследовательский нарратив[25]; частные сюжеты из истории науки не являются самоценными, а, напротив, призваны сформировать у читателя ощущение полноты и объема предложенных объяснительных схем. Между тем такая нерасчлененность литературной критики и литературоведения[26], продиктованная не только методологией, но и самим объектом изучения, при бесспорном богатстве иллюстративного материала и виртуозности его представления не привносит искомой ясности ни в одну из этих областей. В редакторском предисловии, представляющем собой краткий очерк темы, читаем:

литературная наука в СССР формировалась в противостоянии идеологии, которой была заражена вся текущая публичная культура, фактически объявленная профанной и недостойной интереса идеологизированной не-культурой[27].

В то же самое время взаимоотношения между идеологией и интеллектуальной сферой характеризовались тесными (хотя порой и сложноразличимыми, не поддающимися надежной формализации) связями. Дискуссионным видится и следующее утверждение:

то, что составляло самую суть литературной критики и теории, либо трактовалось <в советское время> как история ошибок, либо находилось вне истории. Последнее относится уже к советской официозной теории литературы, которая была тотально синхронной и просто не предполагала диахронической глубины: «последним словом» в ней уже в начале 1980-х годов одновременно считались статьи Ленина о Герцене и Толстом, «теория отражения», речь Жданова на Первом съезде писателей и его доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград», последние по времени работы М. Храпченко и т. д.[28]

Безусловно, к области советской «официальной теории литературы» принадлежали идеологи-производственники, неустанно создававшие пропагандистские риторические поделки[29]. Однако в организационных рамках «официального советского литературоведения» работали и те ученые (например, некоторые из числа героев нашего исследования), которых попросту нельзя механически записать в ряды псевдонаучных спекулянтов, партфункционеров от литературоведения.

В том же году вышла небольшая 280-страничная книга Д. М. Сегала «Пути и вехи: Русское литературоведение в двадцатом веке»[30], конспективно намечающая основные периоды развития литературной науки минувшего столетия. Книга эта выросла из статьи, которая предназначалась для многотомной «Истории русской литературы» на французском языке, задуманной Жоржем Нива. Важной характеристикой исследования Сегала оказывается его открыто популяризаторская установка и обусловленная ею упрощенность изложения, цель которой – разъяснить смысл литературоведческих построений понятными словами и указать, в чем именно состоит заслуга того или иного теоретика. В шести тематических главах Сегал прибегает к не всегда убедительным, основанным на поверхностных методологических перекличках попыткам сравнить и/или сгруппировать разнородный материал. Например, в первой главе автор в контексте идей сравнительного литературоведения анализирует научные концепции В. Я. Проппа и О. М. Фрейденберг[31]. Между тем упомянутые исследователи исходили из разных теоретико-методологических посылок: если Пропп в своих главных работах по типологии фольклора избирал антропологический ракурс во взаимодействии со структуралистским инструментарием, то Фрейденберг зачастую прибегала к сравнительно-мифологическому подходу, граничившему с почти оккультным философствованием. Другой примечательной чертой книги является весьма скудная библиография; источники скорее даются в виде пересказа, а не цитируются. Так, в третьей главе о формальной школе обнаруживаем лишь пять постраничных сносок на почти 50 страниц печатного текста[32]. То же можно наблюдать и в других главах. Неравнозначны главы и по объему: закономерно крохотная 16-страничная пятая глава о непопулярном сюжете до- и послевоенных погромов в среде гуманитарной интеллигенции[33] видится нелепой в соседстве с огромной 71-страничной шестой главой о близком для автора сюжете – расцвете структурализма и Тартуской школе[34]. Словом, в «Путях и вехах» Сегал предлагает индивидуальный и актуализаторский, но почти всегда неоригинальный взгляд на известные источники.

Появление в 2015 году учебного пособия «Русское академическое литературоведение: История и методология (1900–1960-е годы)»[35] ознаменовало вхождение истории литературной науки XX века в круг университетских дисциплин. (Отметим, что история интересует авторов куда меньше, чем методология; в этом опять же проступает инструментализаторская интенция авторов.) К сожалению, существенным изъяном избранного авторами жанра является не только смысловая вторичность предлагаемого читателям материала (в предисловии авторы сами признаются, что учебное пособие – результат незначительной переработки и компоновки уже написанного ранее), но и неизбежная концептуальная и методологическая ограниченность его анализа, с точки зрения авторов, предполагающая «итоговую оценку всех рассмотренных <в пособии> направлений»[36]. Другим недостатком этого учебного пособия является «перестроечная» неупорядоченность научного аппарата, в рамках которого безо всякой исследовательской нюансировки сосуществуют взгляды М. М. Бахтина, С. М. Бонди, С. Г. Бочарова, А. Н. Веселовского, М. Л. Гаспарова, Л. Я. Гинзбург, В. М. Жирмунского, Ганса Зедльмайра, Вольфганга Кайзера, Д. С. Лихачева, Ю. М. Лотмана, Фридриха Ницше, Хосе Ортеги-и-Гассета, В. Ф. Переверзева, Г. Н. Поспелова, А. П. Скафтымова, Цветана Тодорова, Мишеля Фуко, В. Б. Шкловского, Эмиля Штайгера, Б. М. Эйхенбаума, Р. О. Якобсона, Б. И. Ярхо и многих других, кого авторы учебного пособия пожелали беспорядочно припомнить на его страницах. В этом, по-видимому, и состоит «координирующая» установка авторов, которые якобы «сопоставляют и анализируют разные, порой несовместимые между собой исследовательские идеи и концепции»[37]. Зачастую эти самые идеи и концепции (как и вся историческая канва пособия) не извлекаются из первоисточников, а заимствуются из собственно научной литературы, списки которой приводятся в конце каждой из шести глав. Словом, в большом количестве случаев мы сталкиваемся не с экспликацией знания, но с его вторичным воспроизведением, реинтерпретацией, отражением в «кривом зеркале» сумбурной методологии.

Еще одной вехой в изучении истории литературоведческой науки прошлого столетия стал выход в 2017 году первого тома (А–Л) биобиблиографического словаря «Русские литературоведы XX века»[38] под общей редакцией О. А. Клинга и А. А. Холикова. Ввиду невозможности его детального рассмотрения мы остановимся лишь на тех статьях, которые посвящены ключевым фигурам нашего исследования – Д. Д. Благому, В. В. Виноградову и Г. А. Гуковскому (статья об И. М. Нусинове, как и статьи об основных участниках академического Полного собрания сочинений А. С. Пушкина (1937–1959), в настоящий том словаря не вошла). Все эти словарные заметки, несмотря на одинаковую структуру, написаны по-разному: если отбросить кажущийся объективизм слога, каждая из них вполне отчетливо выдает отношение автора к своему герою. Небольшая по общему объему и скудная по содержанию статья о Благом (автор – Ю. А. Матвеева)[39], занимающая около пяти словарных столбцов, состоит из ряда общеизвестных фактов и лишь вскользь очерчивает исследовательскую деятельность ученого. Основной ее фокус сделан на пушкиноведческих трудах Благого – их автор добросовестно, хотя и весьма выборочно перечисляет, более-менее подробно останавливаясь лишь на «Творческом пути Пушкина, 1813–1826» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950). Однако ни слова о важнейшем для научной биографии Благого увлечении творчеством Тютчева в статье, к сожалению, не сказано (хотя в неполной библиографии некоторые работы о творчестве поэта учтены). Статья о Виноградове (автор – О. Г. Ревзина)[40] закономерно написана с интересующей автора точки зрения на роль ученого в формировании дискурсивного инструментария для комплексного анализа художественного текста. Несмотря на полноту и обстоятельность предложенного читателю очерка, пушкиноведческие работы ученого, составляющие существенную часть его научных трудов, лишь упоминаются – приоритет отдан рассмотрению исследований методологической и теоретической направленности. Подробно автор статьи останавливается лишь на книгах «Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка» (М.; Л.: Academia, 1935) и «Стиль Пушкина» (М.: Гослитиздат, 1941) и резюмирует: «Диптих, состоящий из двух монографий В<иноградова>, представляет Пушкина как создателя общенац<ионального> рус<ского> языка»[41]. Сейчас мы лишь критически заострим внимание на этом расхожем убеждении; в специальной же главе остановимся на нем особо. Статья о Гуковском (автор – Н. А. Гуськов)[42] написана с интересом к личности ученого, в деятельности которого, по мнению автора, «можно выделить три периода: младоформалистический (1923–1930); социологический (с 1930 приблизительно до 1938); синтетический, когда были написаны наиболее известные его работы (примерно с 1939 и до конца жизни)»[43]. Текст полон мемуарного материала: автор обильно приводит факты из воспоминаний Гинзбург, Жирмунского, Лотмана. Содержательным центром статьи является обстоятельный и в меру подробный анализ работ Гуковского о литературе XVIII века; задуманной им серии «Очерки по истории русского реализма» – самой малоисследованной странице в научной биографии ученого – закономерно отведено лишь несколько строк. Внешняя несхожесть упомянутых биографических очерков на деле высвечивает то общее, чем они объединены друг с другом и с подавляющим большинством других словарных статей из этого тома, – преднамеренное или же непредумышленное невнимание к едва ли не центральным сюжетам из истории гуманитарного знания первой половины XX века, что еще раз подчеркивает научную релевантность предпринятого нами исследования.

Самым хронологически близким опытом концептуализации истории советской литературной теории является книга Галина Тиханова The Birth and Death of Literary Theory: Regimes of Relevance in Russia and Beyond, вышедшая в 2019 году в издательстве Стэнфордского университета[44]. В фокусе внимания автора весьма небольшой межвоенный промежуток времени – период с конца 1910-х по самое начало 1940-х, однако в более общем виде Тиханов намечает всю 80-летнюю хронологию «релевантности литературной теории». «Рождение» независимой от философии и эстетики литературной теории описывается в книге как принадлежность «позднемодерной» эпохи: в этом принципиальном методологическом разграничении состоит, на наш взгляд, самое существенное открытие автора, который вывел литературоведение и – шире – филологию[45] за границы содружества «вспомогательных» гуманитарных дисциплин. Книга Тиханова, включающая главы о «формалистах» («Russian Formalism: Entanglements at Birth and Later Reverberations»), Густаве Шпете («A Skeptic at the Cradle of Theory: Gustav Shpet’s Reflections on Literature»), Бахтине[46] («Toward a Philosophy of Culture: Bakhtin beyond Literary Theory»), Марре («The Boundaries of Modernity: Semantic Paleontology and Its Subterranean Impact») и теоретиках-эмигрантах («Interwar Exiles: Regimes of Relevance in Émigré Criticism and Theory»), все же отстраивается не от конкретных историко-культурных фактов в их полноте и сложности, а от абстрактных схем, паттернов, способов «рефлексии о литературе». Это исследование создано крупными мазками, что позволило автору в рамках небольшого объема наметить целый ряд важнейших проблем. Но далеко не всегда эти проблемы обретают в книге детальное решение. Вместе с тем Тиханов, обнаруживая ряд существенных политико-эстетических условий становления независимой литературной теории в России и странах Центральной и Восточной Европы[47], убедительно восстанавливает общекультурный контекст процессов, протекавших в межвоенные годы. Отметим и то обстоятельство, что автор при анализе внушительного числа текстов внимательно и кропотливо воссоздает разнонаправленные концепции со всеми присущими им интеллектуальными нюансами, остроумно находя и те точки, в которых происходит «сопряжение далековатых идей» (см. эпилог «A Fast-Forward to „World Literature“» к книге).

Настоящее исследование, вопреки высказанным выше соображениям и сожалениям, не претендует и, в сущности, не может претендовать на глобальные обобщения, так как оно ограничено и хронологически, и документально (о чем уже говорилось ранее)[48]. Вместе с тем оно и структурно, и содержательно выходит далеко за границы закрепившегося в науке формата case-studies. При структурной и отчасти методологической схожести с книгой Галина Тиханова наше исследование отличается не только более скромным масштабом научных задач, но и подходом к рассматриваемому нами тематически однородному материалу, вписанному в контекст времени.

В центре нашего внимания находится не только один из ключевых теоретико-литературных вопросов – вопрос о классическом каноне, но и поэт, чье творчество критик Ап. А. Григорьев еще в середине XIX столетия провозгласил «нашим всем»[49]. С этого времени каждое новое поколение публицистов, а позднее – примерно с конца 1910-х годов – и ученых наполняло этот идеологический по форме и бессодержательный по сути тезис новыми смыслами. Нас же интересует то, как преломились эти смыслы в культурно-идеологической обстановке сталинской эпохи, охватившей промежуток с конца 1920-х по первую половину 1950-х годов.

3

Литературная критика и литературоведение в контексте сталинской культурной политики выполняли две трудносовместимые функции. С одной стороны, исходившее от власти требование постоянной актуализации предмета делало их не только ориентирующими писателей каналами трансляции государственного и социального заказов[50], но и инструментами осуществления культурной селекции. С другой стороны, и литературоведы, и литературные критики были заняты работой с художественной традицией, вовлечены в процесс определения общеэстетических параметров «классичности» и материальных границ художественной классики. Две эти функции – условно перспективная и ретроспективная – не были равнозначными: соцреалистическая эстетика, вопреки ее же риторическим постулатам, не была ориентирована на «строительство будущего», преобразование и без того почти полностью контролировавшейся общественной жизни, но, напротив, преследовала своей главной целью изменение прошлого, искажение его контуров, построение альтернативного и вместе с тем безусловного нарратива о «предыстории» социалистического проекта. Однако речь шла не о переориентировании тематики создававшейся с середины 1930-х соцреалистической продукции (включая не только литературные произведения на исторические темы, но и, например, экранизации классических текстов), а о внедрении в сознание масс объективированной картины прошлого с однозначными оценками и отчетливо расставленными акцентами. Поэтому позитивистский фундамент научного знания оказался для сталинской власти той точкой опоры, с помощью которой, как предполагалось, получится повернуть сознание «нового» человека.

Вопрос об освоении «литературного наследства» в СССР в 1920–1950-е годы – один из центральных для интеллектуальной истории сталинского времени. К этому выводу уже более полувека назад пришли англо-американские советологи. В период усложнения ситуации на идеологических фронтах холодной войны увидела свет 250-страничная книга Мориса Фридберга Russian Classics in Soviet Jackets (New York; London: Columbia University Press, 1962), к сожалению, до сих пор остающаяся едва ли не единственным специальным исследованием, посвященным теме бытования классических текстов в противоречивой культурно-политической ситуации сталинской эпохи. Фридберг подробно (насколько это позволяли те ограниченные сведения, которыми он располагал) и весьма обстоятельно восстановил историю издания классических литературных произведений, отдельно останавливаясь на деятельности ГИХЛа (с 1934 года – Гослитиздата)[51]. Множество точных наблюдений автора связано с темой рецепции классики: Фридберг не только дал внятную характеристику постоянно менявшейся государственной доктрине в области взаимодействия с культурой широкого исторического прошлого[52], но и на обильном материале описал и систематизировал те специфические черты, которые характеризовали представление читателей о литературе XIX века[53]. К основному тексту книги примыкают шесть приложений со статистической и библиографической информацией. Ясно, что из сегодняшнего дня исследование Фридберга видится компактным маст-ридом по теме, но отнюдь не образцом основательного историко-теоретического труда, в котором вопрос о классической литературе в советском XX веке получал бы всестороннее освещение. Однако больше чем за 60 лет такой труд не появился ни в советской/российской гуманитаристике, ни в западной славистике. Лишь в несколько последних десятилетий (и особенно в несколько последних лет) наметилась тенденция к обнаружению и постепенному восполнению утраченных фрагментов советской интеллектуальной истории: появились исследования, выявляющие идеологические стимулы всевозможных манипуляций с российской и мировой классикой; стабильный интерес ученых обращен к проблеме формирования школьных и университетских курсов истории классической и советской литератур. Однако все эти немногочисленные работы, включенные нами в список литературы, свидетельствуют о робком интересе профессионального сообщества, не перерастающем, однако, в масштабные и длительные исследовательские проекты. Дело, по всей видимости, в том, что осуществление такого проекта упирается в комплексный анализ огромного корпуса научных и публицистических текстов, архивных стенограмм, протоколов, внутренней документации академических институций, писательских организаций, издательств, редакций «толстых» литературно-художественных журналов и центральных газет, внутриаппаратной и частной переписки и т. д. Словом, ответ на вопрос о специфике бытования классики и об эстетических координатах классического в советской интеллектуальной сфере – один из путей макроописания социалистического культурного проекта.

Пожалуй, именно Пушкин стал своеобразным выразителем идеи классики в сталинском СССР. Поэтому всевозможные манипуляции не только с его художественным наследством, но и с его литературной репутацией, образом стали обыденными практиками созидания советского эстетического канона. Однако на сегодняшний день существуют лишь несколько специальных исследований, в которых обсуждаются означенные аспекты этой большой темы. Тому, как в довоенную эпоху формировалось представление о «советском Пушкине», посвящена книга Ю. А. Молока «Пушкин в 1937 году: Материалы и исследования по иконографии» (М.: Новое литературное обозрение, 2000).

Компактная книга в формате богато иллюстрированной хрестоматии с фундированным комментарием погружает читателя в контекст тесно связанных между собой дискуссий, инициированных ленинградскими журналами «Звезда» и «Литературный современник», о новом советском «памятнике гению» и проблемах иллюстрирования пушкинских изданий. Собирая этот пазл, Молок – почти не покидая границ реального комментария – убедительно показывает, что за внешней оболочкой пространных рассуждений об изобразительном решении пушкинского юбилея скрывался комплекс проблем, связанных с интерпретацией и усвоением наследия поэта советской эпохой. Причем плюрализм мнений (о будущем памятнике рассуждают главный архитектор Ленинграда, скульпторы, писатели, артист) нисколько не приближает участников дискуссии к ответу; скорее наоборот – дискуссия уходит в побочные темы, обнажая сокрытое – неготовность решить, каким же все-таки должен быть новый, сталинский Пушкин. Автор книги не скрывает иронии, отмечая, что чтение публикуемых материалов дает ясное представление, каким не должен быть памятник поэту.

Особую ценность, на наш взгляд, имеют уже отмеченные реальные комментарии к текстам, объемно воссоздающие не только контекст дискуссии, но и исторический фон пушкинского «юбилея». Не менее ценны и наблюдения, отраженные в очерке истории пушкинских памятников – открытого в 1880 году в Москве работы А. М. Опекушина и неосуществленного ленинградского. Так, например, Молок отмечает стремление конструировать нового Пушкина через развенчание старой скульптуры, причем в какой-то момент это противостояние выходит за рамки «пушкинского поля», и проектируемый памятник начинает соперничать с Медным всадником, становясь очевидной доминантой невской акватории в историческом центре Ленинграда (за счет локации – Стрелка Васильевского острова – и высоты, сопоставимой с ростральными колоннами).

Этот нереализованный проект – стартовая точка книги американского слависта Дж. Б. Платта «Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт» (СПб.: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017). На примере скульптуры Пушкина работы И. Д. Шадра, победившей в конкурсе 1938 года, автор демонстрирует столкновение двух темпоральных стратегий – монументализма (с его ориентацией на традицию и преемственность) и эсхатологии (новизна и бунтарство), – составляющих частей дискурса модерности, который и становится (увы!) слишком жесткой теоретической рамкой всего исследования. Анализируя пушкинский «юбилейный» материал и его флер в педагогических текстах, научной литературе, изобразительном искусстве, художественной прозе, драматургии и кино, Платт неизменно держится за постулируемое им доминирование гибридного хронотопа, который якобы определяет стратегии канонизации Пушкина в сталинскую эпоху.

За избыточной теоретизацией то и дело теряются (или искажаются) объективные факты истории. Так, например, в главе, посвященной критической и научной литературе раннесоветского периода, исследователь декларирует представление «всего многообразия позиций, которые занимали по отношению к Пушкину критики и ученые раннесоветского периода». На деле же Платт ограничивается анализом работ нескольких теоретиков, попутно демонстрируя драматическое непонимание разницы между теоретическими построениями Б. С. Мейлаха и Л. Я. Гинзбург. Значимые достижения академического пушкиноведения им не учитываются вовсе – внимания исследователя удостаиваются лишь работы В. В. Виноградова о языке и стиле Пушкина.

Не вдаваясь в детали, отметим, что и на других главах книги лежит подобная концептуальная печать, а отдельные параграфы и вовсе стали литературоведческими мемами (см., например, анализ «гомоэротизма» Пушкина и его друзей-декабристов в фильме М. Левина «Путешествие в Арзрум»).

Еще одной вехой в изучении стратегий идеологизации пушкинского образа стала большая статья Ольги Ворониной «„The Sun of World Poetry“: Pushkin as a Cold War Writer» (опубл.: Pushkin Review. Bloomington, 2011. Vol. 14), посвященная юбилею 1949 года. Автор рассматривает развернувшееся в СССР празднование в контексте конфронтационной политики ранней холодной войны: 150-летие со дня рождения Пушкина, по Ворониной, оказалось одной из вершинных точек в пропагандистской экспансионистской кампании по утверждению советского культурного превосходства в общемировом масштабе. Статья построена на довольно широком (по преимуществу – публицистическом и литературном) материале, выдержки из которого обильно приводятся в тексте; академические исследования тех лет Воронина лишь упоминает, но к анализу их идеологии и прагматики, к сожалению, почти не обращается. В качестве ключевых риторических приемов осуществления намеченных политических маневров, отчасти реализовавшихся в речах и текстах партийных лидеров, писателей и ученых, автор выделяет всевозможные спекуляции с метафорами изоляции и пересечения границ (border transgression), которые были направлены на формирование «дискурса отчуждения» (alienation discourse). Одним из самых существенных выводов автора стало следующее положение: провозглашая Пушкина «солнцем мировой поэзии» и, следовательно, инструментом культурного влияния, сталинские партфункционеры всех мастей стремились не столько восхвалять советский политический режим и его культурные достижения, сколько оправдать произошедшее после войны вторжение в Восточную Европу и последовавшую повальную русификацию «стран народной демократии».

Словом, эти и длинный ряд других исследований, игнорирующих «малоинтересный» контекст научной жизни, предлагают всевозможные объяснительные схемы и концептуальные рамки, в результате чего теряется не только целостность аргументации, но и ее фактическая точность. Подавляющее большинство таких работ содержат колоссальное число рассуждений по поводу, но, к сожалению, не по существу обсуждаемой проблемы. Идеология в них заслоняет филологию, а читатель, стремящийся узнать что-то о «советском Пушкине», неизбежно сталкивается с замутненным зеркалом спекулятивных интерпретаций.

***

Таким образом, в фокусе нашего внимания оказываются не только всевозможные интеллектуальные спекуляции вокруг понятий классика и классическое, рассмотренные в их диахронической перспективе, но и вполне конкретные литературоведческие и издательские проекты, а также индивидуальные теоретические построения, вписанные в культурный и политико-идеологический контексты сталинской эпохи. Именно поэтому настоящее исследование имеет трехчастную структуру, которая в точности соотносится с последовательностью, обозначенной в заглавии вводной части, – «история идей, проектов и людей». В докладе «Основные этапы изучения Пушкина» на общем собрании Отделения литературы и языка АН СССР 4 июня 1956 года «вдумчивый исследователь» (по характеристике Г. Лелевича) Б. В. Томашевский, по сути, предвосхитил охарактеризованное выше разграничение «историцистского» и «презентистского» подходов к классике:

В течение всего XIX в., а может быть и в более позднее время, в оценках Пушкина борются два принципа: принцип исторический, заставляющий рассматривать произведения Пушкина только в обстановке его времени, и другой – принцип современности, заставляющий применять к Пушкину только критерии нового времени, ставящие один вопрос – чем является Пушкин на сегодня, для нового поколения. Это столкновение критериев происходит всякий раз, когда возникает вопрос о так называемом классическом наследии, обладающем непреходящей ценностью. Если эти критерии не примирить, то и в том, и в другом случае происходит недоразумение. Либо историк превращает Пушкина в музейный объект, либо критик модернизирует творчество Пушкина, искажая подлинный смысл его творчества[54].

Как представляется, все избранные нами случаи необычны потому, что они причудливым образом объединяют два указанных Томашевским принципа и представляют собой целокупные и зачастую самозамкнутые концепции, в сердцевине которых – пушкинская литературная деятельность и ее итоги.

Первая часть нашей книги посвящена «археологии» едва ли не ключевой для советской соцреалистической эстетики категории классического и всевозможным практикам, связанным с освоением «культурного наследства» в СССР в 1920–1930-е годы, а также важнейшему процессу в контексте означенной тенденции – директивной концентрации пушкинского рукописного наследия.

Вторая часть связана с частными сюжетами из истории академического пушкиноведения прошлого столетия. В ее основе – повествование о наиболее масштабных пушкиноведческих предприятиях 1930–1950-х годов: «Пушкинской энциклопедии», «пушкинском» томе «Литературного наследства», Пушкинской комиссии Академии наук СССР, седьмом (неизданном) «Временнике Пушкинской комиссии», академическом Полном собрании сочинений Пушкина и его выдвижении на Сталинскую премию по литературе.

Третья часть книги строится на контекстном анализе пушкиноведческих трудов академика Дмитрия Дмитриевича Благого, академика Виктора Владимировича Виноградова, профессора Григория Александровича Гуковского, профессора Исаака Марковича Нусинова и завершается кратким очерком научной биографии секретаря, а затем и председателя Пушкинской комиссии Академии наук СССР Дмитрия Петровича Якубовича.

Первая глава первой части, вторая глава второй части и первые четыре главы третьей части написаны Дмитрием Цыгановым. Вторая глава первой части (в соавторстве с Т. И. Краснобородько), первая, третья, четвертая, пятая и шестая главы второй части и пятая глава третьей части написаны Владимиром Турчаненко. Вводная глава написана совместно.

Орфография и пунктуация в цитатах сохранены, сокращения раскрыты в угловых скобках, все смысловые выделения (полужирный, разрядка, подчеркивания и проч.) даны курсивом. В начале выносных и внутренних цитат, продолжающих предшествующее предложение, заглавная буква первого слова правится на строчную без оговорок.

***

Переходя к благодарностям, мы неизбежно рискуем упустить кого-то, кому мы признательны за помощь в работе над сюжетами, которые уместились под этой обложкой, – будь то совет, архивная или библиографическая справка, критическое замечание, случайное предположение или же просто беседа за чашкой кофе в буфете Публичной или Ленинской библиотеки. Посему наша первая благодарность – отзывчивому профессиональному сообществу, нашим коллегам и друзьям, которые неизменно проявляли доброе отношение и интерес к нашим штудиям.

Издание этой книги было бы невозможно без личного участия Ирины Дмитриевны Прохоровой, а последние шаги на пути к финалу – без настойчивого внимания редактора Татьяны Львовны Тимаковой. Им – а также всем сотрудникам издательства – наши искренние слова благодарности.

Мы благодарим коллег, которые на разных этапах читали рукопись этой книги и высказали пожелания по ее доработке: Екатерину Евгеньевну Дмитриеву, Екатерину Эдуардовну Лямину, Дарью Сергеевну Московскую и Сергея Игоревича Панова.

Особые слова благодарности – Алексею Юрьевичу Балакину и Татьяне Ивановне Краснобородько; их участие в разработке отдельных сюжетов этой книги трудно переоценить.

Мы крепко жмем руки нашим коллегам по неофициальному семинару – Олегу Ларионову, Валерию Отяковскому и Алексею Поповичу.

Наконец, неизменную поддержку нам оказывали близкие. Самые теплые слова благодарности мы оставляем для них.

Владимир Турчаненко

Дмитрий Цыганов

Часть I

Глава первая

Овладеть литературным наследством

Классика и классическое в советской эстетической теории (1920-е – середина 1930-х годов)

Традиция – это мягкая подушка, которая подкладывается на жесткий стул яркой индивидуальности. Сидя на ней, художник должен смотреть в века – грядущие, а не назад.

В. В. Виноградов. Из письма Н. М. Малышевой-Виноградовой (20 апреля 1926 года)

Передача литературного наследства всегда происходила и может происходить по линии классовых связей, классовой близости, родства.

Н. Я. Берковский. Стилевые проблемы пролетарской прозы (1927)

Учитесь у величайших гениев проклятого прошлого.

В. В. Маяковский. Баня (1930)

Многие слышали признание одного пролетарского писателя:

– Перед тем как начать писать, я снимаю с полки Чехова, Толстого… Почитаю, почитаю, потом сам сажусь и, смотришь, наковыряю что-нибудь.

Когда мы слышим это признание, нам невольно рисуется богадельня, но странная богадельня. Писатель садится за стол, а рядом с ним гроб с классиком. Писатель за перо, классик из гроба протягивает руку и водит рукою писателя.

Из черновых наметок творческих положений московской группы РАПП «Кузница» (1931)

1

1920-е годы были отмечены затуханием авангардного импульса, сопутствовавшего революционному перевороту, и усилением реставрационных тенденций, которые способствовали стремительному преодолению интеллектуального разрыва с прежней культурой. Некогда отринутая «художественная традиция» тогда не только становилась ценностной опорой утверждавшейся власти, но и позволяла представителям «нового» искусства в первые пореволюционные годы локализовать собственную художественную практику на эстетически не упорядоченном культурном поле. Однако «художественная традиция» в то время еще не существовала как нечто раз и навсегда определенное, застывшее в своем величии: те институциональные механизмы, работа которых была отлажена в еще имперской России, отчасти продолжали поддерживать общее представление об иерархически упорядоченном и тем не менее подвижном устройстве литературной культуры XIX столетия, но у подавляющего большинства населения – малограмотных или неграмотных полуурбанизированных крестьян – попросту отсутствовало целостное представление об этой литературной культуре. Иными словами, понимание классики и классического разнилось в зависимости от общего уровня «культурности»: у той части социума, которая была непосредственно занята культурным производством, это понимание было вариативным, то есть обусловленным конкретными эстетическими или идеологическими задачами, у другой части – фрагментарным, то есть обусловленным не вполне конкретными знаниями, а также личными или навязанными читательскими пристрастиями, а у третьей части такое представление отсутствовало вовсе. Такое положение дел оказывалось благоприятным для осуществления партийного проекта по (пере)созданию литературной классики, так как нецельное и потому податливое расфокусированное массовое сознание тогда уже было готово усвоить идею новой эстетической иерархии – классического канона русской культуры.

Ведущую роль в деле формирования нового представления о классике играла раннесоветская издательская политика[55]. Вопрос об образовании государственного издательства встал едва ли не на следующий день после осуществления Октябрьского переворота. Так, на II Всероссийском съезде Советов рабочих и солдатских депутатов в Смольном В. Д. Бонч-Бруевич предложил положить в основу новой издательской политики именно публикацию собраний сочинений классиков русской литературы. Уже в конце ноября 1917 года была урегулирована правовая сторона вопроса: члены Государственной комиссии по просвещению пришли к решению, что издание литературных произведений станет вопросом ведения государства спустя пять лет после смерти автора. Тогда же по итогам слушания доклада П. И. Лебедева-Полянского Совнарком своим решением учредил Литературно-издательский отдел Наркомпроса (ЛИО), ставший первым советским органом книгоиздания – «государственным издательством»[56]. В ведение соответствующей секции Отдела входили вопросы подготовки и издания собраний сочинений отечественных классиков и томов массовой «Народной библиотеки» (такой способ издания литературных произведений был закреплен в Декрете о Государственном издательстве, принятом 11 января 1918 года[57]. При ЛИО была создана специальная Литературно-художественная комиссия, которую возглавил П. И. Лебедев-Полянский. А. А. Блок писал в дневнике: «Дело комиссии – выработать план издания классиков по-новому (шрифты, формат, новая орфография, иллюстрации, бумага, медицинская точка зрения и мн. др.)»[58]. Именно на заседаниях этой комиссии впервые было выдвинуто предложение о «монополизации классиков». Позднее, 20 мая 1919 года, путем слияния издательств ВЦИКа, Московского и Петроградского Советов рабочих и красноармейских депутатов, специализированного издательства политической литературы «Коммунист» и Литературно-издательского отдела Наркомпроса было образовано Государственное издательство РСФСР (Госиздат) – крупнейшее книгоиздательское предприятие, которое возглавил В. В. Воровский. Согласно принятому тогда же Положению, не только почти вся издательская деятельность (включая издание классиков), но и работа по «распределению литературных и художественных изданий» отныне курировались Госиздатом. В 1919–1921 годах им было выпущено более 40 наименований текстов классической литературы, среди которых произведения Герцена, Гоголя, Пушкина, Толстого, Тургенева, Чехова и др.[59]

Критическая дискуссия о классике и классическом и их месте в «новой» культуре берет начало еще в модернистских исканиях рубежа веков, а ее содержание в те годы отнюдь не исчерпывается стремлением наиболее радикальных авангардных групп «…бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода современности»[60]. Почти каждое эстетически самостоятельное объединение пыталось предложить собственную стратегию взаимодействия с художественной традицией[61]; множество этих разнонаправленных стратегий оформили дискурсивный арсенал для работы с наследием в диапазоне от категорического отрицания (например, Пролеткультом или ЛЕФом) до производства ностальгических ремейков. Революционные события существенно упростили модернистскую множественность апроприационных практик[62] и свели их к нейтральной производственнической логике напостовцев – рапповцев. В рамках этой концепции вопрос об отношении теоретиков и практиков пролетарской культуры к «наследству» сопрягался с вопросом о мастерстве «наследника»; проблема же мастерства провоцировала усиление самокритических настроений внутри творческого сообщества[63], которое обрекалось партийным начальством на вечное ученичество.

В начале 1920-х годов потребность в самоопределении привела участников многочисленных литературных группировок к необходимости концептуализировать свое отношение к классике. Важность этого шага осознавалась всеми, так как от того, насколько убедительно теоретикам удастся простроить идейные взаимоотношения с художественной традицией, зависело не только положение того или иного объединения на литературном поле, но и перспектива его дальнейшего существования. Активнее всех в этом процессе заявил о себе провластный («пролетарский») «Октябрь», руководители и участники которого в 1923–1924 годах развернули на страницах журнала «На посту» широкое обсуждение проблемы взаимодействия с «культурным наследством». (Несколькими годами позднее Коган писал о творческих принципах, о трех путях критики напостовцев:

Первое: ни слова о форме, важна только тенденция. Второе: никаких полетов, никаких художественных обобщений, переходящих за границы сегодняшнего дня, все, что может хотя бы на минуту отвлечь от работы данного момента, должно быть изгнано из литературы, как зловредное мечтательство. Третье: резкий разрыв с прошлым, отречение от всяких традиций, строительство на голом месте, поэту полезно читать «Экономическую жизнь», но нигде не упоминается о полезности ознакомления с художественными образцами, с великими предшественниками, о необходимости усвоения своего мастерства[64].)

Поводом к началу полемики стало появление статьи редактора «Красной нови» и идеолога «Перевала» А. К. Воронского «О хлесткой фразе и классиках (К вопросу о наших литературных разногласиях)»[65]. Этот текст – реакция критика на появление первого, июньского, номера «На посту» – по своей прагматике был намного сложнее и выходил за первоначально намеченные рамки «статьи по поводу». (Примечательно, что само слово «классика» встречается в первом номере журнала лишь несколько раз в нейтральных контекстах; однако напостовцы упоминали конкретные имена, в том числе имя Пушкина[66].) Дискурс ответных статей показывает, что напостовцы хорошо понимали, что поражение в намеренно начатом Воронским споре о классиках грозило им и всей пролетарской эстетической платформе не только символическим, но даже физическим устранением с арены идейных столкновений. Дело в том, что уже в самом начале статьи Воронский, хорошо знакомый с правилами «литературной борьбы», атаковал напостовцев, подчеркнув, что «ими допущен целый ряд серьезных промахов и упущений»[67]. Критик, в статье «На перевале» (с подзаголовком «Дела литературные»; опубл.: Красная новь. 1923. № 6) провозгласивший лозунг «Вперед к классикам, к Гоголю, к Толстому, к Щедрину», указывал на то, что напостовцы предлагают упрощенческую и примитивную интерпретацию литературной жизни прошлого:

Буржуазно-помещичья литература, разумеется, имеет общие черты, свойственные только ей; тем не менее рассматривать ее исключительно как нечто единое, цельное, значит заранее запутаться в общих фразах, в общих местах, ничего не говорящих ни уму, ни сердцу. Это – в лучшем случае, а в худшем такая точка зрения должна привести к ряду самых печальных недоразумений и ошибок. Буржуазная литература жила и развивалась вместе со своим классом. Было время, когда буржуазия боролась с феодализмом, когда она была революционна. Тогда и наука, и искусство было революционны; после побед был период зрелости, равновесия, полнокровия, здоровья, расцвета; в эту эпоху буржуазия и в области науки, и в области литературы дала несравненные образцы творения мысли и чувства; наконец, наша эпоха – эпоха распада, упадка, разложения, умирания буржуазного общества, и этому соответствуют упадок, регресс и контрреволюционность и в науке, и в искусстве. Различие между литературой буржуазии эпохи Sturm und Drang’a и литературой последних десятилетий такое же примерно, какое существует между материализмом Гольбаха и Гельвеция и современной философией Бергсона, Кайзерлинга, Шпенглера. Приблизительно такая же дистанция может быть указана и при сравнении нашей эпохи с эпохой зрелости и расцвета буржуазии. Сочинения Гольбаха, Гельвеция, Фейербаха, Дарвина и т. д. до сих пор лежат в основе коммунистического образования. В равной мере не подлежит сомнениям благотворная положительная роль Мольера, Бомарше, Гейне, Гёте, а из более ранних – Сервантеса, Шекспира и т. д. Взять в общую скобку эту литературу и современных Маринетти и Д’Ануннцио (sic!), свалить всех в одну кучу, наклеив ярлык «буржуазный», значит отделаться от серьезного вопроса пустопорожней, хлесткой фразой.

Или возьмем нашу русскую литературу. Неверно, что старая русская литература отражала только навыки и чувства богачей, дворян и князей. <…> Наши разночинцы писали не только о своих навыках и чувствах; в своих произведениях они главное внимание сосредоточивали на крестьянине, на бедноте, на общих условиях царского строя. Достаточно вспомнить Некрасова, Успенского, Короленко, а из критиков-публицистов – Белинского, Чернышевского, Добролюбова, Писарева. <…> Даже тогда, когда русская интеллигенция, после 1905 г., стала «умнеть», отходить от революции, преемственность и связь литературы с литературой разночинцев никогда не нарушалась. М. Горький, И. Шмелев, В. Вересаев, Ив. Вольнов, Серафимович, Скиталец отправлялись от лучших заветов шести- и семидесятников[68].

И далее:

Мы ни на минуту не сомневаемся, что все это не хуже нас известно редакции «На посту» – но привычка оперировать где попало словами «буржуазный», «контрреволюционный», но общий схематизм, но увлечение хлесткой фразой, но невнимательное и неряшливое отношение к вопросам литературной жизни в прошлом и в настоящем, но размах с плеча там, где требуется утонченное и осмотрительное отношение к вопросу, но развязность, но уверенность, что писатель все проглотит, лишь бы было горячо, – приводит к общим местам и положениям, звучащим твердо и неукоснительно, но, к сожалению, без достаточных оснований, если не считать достаточным основанием, употребляя выражение одного урядника, «легкость и бодрость в функции» и героическую решимость блуждать даже в трех соснах[69].

Вердикт напостовцам прозвучал отчетливо и внятно: «<…> они, – утверждал Воронский, – нигде не проводят грани между суб<ъ>ективным и об<ъ>ективным в художественном произведении, отчего „идеология“ целиком совпадает с содержанием»[70]. Обвинение это было прямым и резким, и состояло в том, что пролеткритика отказывала «новой» литературе в истории: вопреки положениям марксистской историософии, революционная случайность, а не эволюционная закономерность становилась первопричиной существования «советской культуры» как «надстройки», оторванной от «базиса».

Тезис о неизбежной и необходимой политизации литературного творчества стал, с одной стороны, стимулом к обострению конкурентной борьбы, а с другой – поводом к отрицанию значимости непролетарских – «попутнических» (Л. Д. Троцкий) – литературных групп и отдельных авторов[71]. В статье «Под обстрелом», опубликованной в 1923 году в сдвоенном номере журнала «На посту», С. А. Родов, полемизируя с А. К. Воронским, писал:

Но как бы то ни было, по существу большинство современных «попутчиков», «попутчиков» 6-го года революции – писатели буржуазные. Они последние остатки литературы «упадка, регресса и контрреволюционности». Не только по идеологии, но и по форме попутчики исходят не от классиков, а от писателей эпохи упадка. Не от Пушкина и Толстого отправляется в своем творчестве Пильняк, а от Ремизова и А. Белого; не Гоголь и Щедрин служат примером Зощенко, а Замятин и Лесков; не Гейне и Шекспир вдохновляют Каверина и других «серапионов», а Гофман; и т. д., и т. д. С классиками современные буржуазные писатели и попутчики имеют очень мало общего.

Поэтому напрасно хочет уверить нас Воронский в том, что «замахнувшись на попутчиков, наши критики естественно замахнулись и на эту (классическую) литературу». Вовсе нет. Замахнувшись на попутчиков (и вовсе не на всех), мы прежде всего замахнулись на гниль и мерзость трупа, который хочет потащить за собой в могилу живых строителей будущего; мы вскрываем дряблость и слабодушие последних певцов обреченного класса[72].

Илл. 2. И. С. Нович. Дерево современной литературы. Рисунок опубликован в журнале «На литературном посту» (1926. № 3. С. 24–25)

Отношение к классике, творческая генеалогия авторов-современников становились для напостовцев критериями, позволяющими провести черту различия между «своими» и «чужими»[73]. (Эта же тактика инструментализации «культурного наследства» характеризует наднациональную литературную борьбу других эпох, однако ни один из предшествующих периодов не характеризовался таким разнообразием интерпретационных спекуляций.)

Спекуляция с именами классиков в те годы стала одним из действенных средств в обострявшейся литературной борьбе. Г. Лелевич в программной статье «Партийная политика в искусстве» развил линию, намеченную Родовым в цитировавшемся выше фрагменте:

Неверно, что у нас есть только «еще неоплаченные векселя под будущую пролетарскую литературу». Эти векселя в значительной степени уже оплачены. Демьян Бедный, Безыменский, Александровский, Гладков, Либединский, Кириллов, Доронин, Ляшко, Обрадович, Жаров, Голодный, Садофьев, Самобытник и много других, – все это художники, если и не являющиеся пролетарскими Пушкиными, то, во всяком случае, не уступающие в художественном отношении Полонским, Слонимским, Зощенкам, Никитиным и иным. Имеются свидетельства на этот счет людей достаточно компетентных и беспристрастных[74].

Заявленная тогда же претензия напостовцев на профессионализацию своих литературно-критических занятий предполагала перемену в отношении к некогда отринутому ими «наследству». Авторитетное обоснование напостовская претензия на создание «новой классики» получила в статье А. В. Луначарского «Читайте классиков» (опубл.: Комсомольская правда. 1925. № 53):

Растет класс – растет и его самосознание, растет и его литература. Она приобретает необыкновенно напряженно яркий, острый характер, когда класс вступает в борьбу с господствующим классом за власть. В такие годы подымающийся класс считается выразителем всех попранных интересов народа и создает широкое миросозерцание с очень далеко идущими выводами, освещенными более или менее общечеловеческими идеалами.

Если подымающемуся классу суждено овладеть властью, то в первый период, пока он устраивается, пока он создает основы государства согласно своему пониманию и пока народные массы продолжают видеть в нем единственного естественного устроителя новой жизни, литература начинает ярко процветать. К этому времени ее бурнопламенность, неудовлетворенность, кипучее бунтарство выветриваются, класс сознает себя господином, защищает это свое господство. Он спокоен, он уравновешен, он находится в своем зените – и в это время выливается в классические формы его литература. <…>

Из этой схемы видно, что одна и та же нация может пережить и несколько классических эпох[75].

Тезис о возможном повторении «классической эпохи»[76], «новом преломлении классики»[77] был не столько очередным фантазмом утопического сознания, сколько оправданием набиравшего силу социалистического («пролетарского») литературного проекта[78]. Луначарский, следуя за интеллектуальными веяниями начала 1920-х, связывает вопрос о классике не только с тернарной оппозицией «романтизм – реализм – классика», но и с проблемой художественного качества[79]:

Так как выражение «классическая» не всегда употребляется только в смысле равновесия содержания и формы, строгости вкуса, законченности, но и вообще в смысле образцового, сильного, в своем роде лучшего произведения, то и самые могучие писатели среди романтиков и реалистов тоже часто носят название классиков. Получаются как бы внутренние противоречивые выражения – классики романтизма, классики реализма[80].

Однако, по Луначарскому, никакого противоречия в таком «разумном присвоении» всего «лучшего» из унаследованной культуры прошлого не может быть, потому как всякий литературный материал может стать для подрастающего поколения пролетарских авторов если не источником актуальных идеологических установок, то хотя бы собранием технических приемов:

Когда пролетариат создает свою собственную литературу – сперва пролетарскую, а потом и общечеловеческую, – на той небывалой по мощности базе, какой является социалистическое производство, то классики прошлых веков и всех родов, равно как и всякие другие писатели и художники, не признанные образцовыми, превратятся просто в музейно-исторический материал, интересный для понимания прошлого. Но пока пролетариат находится только в пути, в смысле развития своей культуры, классики являются для него очень важным подспорьем в деле повышения художественного умения. Естественно поэтому, что пролетариат питает большой интерес к классикам, во-первых, потому, что он хочет знать прошлое своей страны и человечества, а оно нигде не говорит таким ясным и увлекательным языком, как в произведениях великих писателей, и, во-вторых, потому, что эти писатели прошлого часто выражают очень близкие пролетариату настроения или, по крайней мере, отдельные черты его и притом лучше, чем может выразить молодая литература класса, самые крупные дарования которого отвлечены задачами прямой борьбы и сурового труда[81].

Именно поэтому «дворянская литература <1820–1860-х годов> <…> являет собою нечто необыкновенно блестящее и заслуживающее глубокого изучения»[82]. Как уже было сказано, формулирование новых задач, которые должны стоять перед писателем, неизбежно сопрягалось с рефлексией над путем, уже пройденным классиками прошлого[83]; точнее многих об этом писал активный участник литературной жизни Саратова 1920-х Л. А. Словохотов:

Задача поворота к классикам – заставить всякого крайнего индивидуалиста в словотворчестве вспоминать о великой регистратуре словооборота в толковом словаре Даля. Задача поворота к классикам – заставить нового писателя задуматься над формулой художественного суверенитета: «я так вижу, я так хочу», и сообразоваться с массами. Задача поворота к классикам – взять с вершин человечества то, что там есть[84].

Осознание этой необходимости ориентировало не только литературных «ударников», которых старались информировать о выходивших материалах[85], но и книгоиздателей, перед которыми стояла цель издания востребованной классической литературы (не только русской, но и зарубежной). К середине 1920-х сложилась весьма парадоксальная ситуация с распространением классики через книжный рынок. В январском 1925 года выступлении на Всероссийской конференции пролетарских писателей В. И. Нарбут – тогда заместитель заведующего Отделом печати при ЦК ВКП(б) – отмечал:

переходя к следующей рубрике, русским классикам, я должен поделиться с вами такими данными: хорошо идут Герцен, Гончаров, Степняк-Кравчинский, Омулевский – они прошли примерно от 7 до 12 тысяч. Грибоедов, Гаршин по 10 000. За короткое время прошел Лев Толстой, только «Война и мир» не ниже 10 000, a прочее в 50% лежит. Средне прошли Достоевский, Короленко, Чехов, Лермонтов – имеют среднее движение. Плохо идут – Добролюбов, Овсяннико-Куликовский (sic!) (его я также причислил, не знаю вправе ли я был это делать). Он стоит из 10 000, и Добролюбова, и Овсянико-Куликовского, 8000 обратилось в прах. <…> Тютчев и Тургенев идут плохо. Пушкин – из 10 000 лежит 8000[86].

Р. Магуайр в книге Red Virgin Soil: Soviet Literature in the 1920s (1968) внятно описал тот логический парадокс, на котором основывалось построение издательских планов классической литературы:

Большая часть марксистов в то время полагала, что почти всей русской классике можно найти место в советской структуре, так что в этом вопросе высокие партийные чины добились согласия, чего не сумели сделать в споре о пролетарской культуре. <…> Собственно говоря, правительство фактически предрешило этот вопрос, «национализировав» классиков в 1918 году вместе с художественными галереями, музеями и другими хранилищами национального наследия; и с тех пор соблюдалась здоровая пропорция при переиздании классиков в соотношении с новыми книгами. Общие установки должны были действовать автоматически согласно политике, известной под наименованием «выборочный подход», который фактически устанавливал шкалу идеологической ценности – от приемлемых книг до неприемлемых – и выстраивал по ней писателей. Предпочтение отдавалось политическим мученикам, таким как Радищев и Рылеев; некоторым сатирикам, таким как Салтыков-Щедрин, тем «натуралистам», которые рисовали особенно неприглядные портреты представителей царского общества, таким как Горький или Даль, а также нескольким заядлым бунтарям, таким как Лермонтов. На полярном конце стояли поборники религии, такие как Достоевский, тайные полицейские агенты, такие как Булгарин, и сторонники незыблемости существующего порядка, такие как Лесков с его «антинигилистическими» романами. На самом деле «выборочный подход» остался неосуществленным идеалом. Потому что тогда еще не образовалась систематическая критика, способная определить, кто «реакционер», а кто нет – у марксистов не было единого мнения на этот счет, – или каких писателей следует принять целиком, каких целиком отвергнуть, каких частично принять и частично отвергнуть и т. д. На практике издательства продолжали выпускать массовыми тиражами некоторые произведения Толстого, Достоевского, Пушкина и Гоголя, которые по чисто идеологическим стандартам, казалось, вполне можно было квалифицировать как «реакционные». Коренной вопрос, поднятый в майских тезисах ЛЕФ’а-Пролеткульта – зачем все это брать? – оставался без ответа. Раз уж было установлено, что некоторые писатели прошлого неприемлемы – и даже самым горячим их поклонникам пришлось с этим согласиться, – то разве не понятно, что и все, вполне возможно, замараны? А если надобно исключать писателей, которые отстаивали дела и идеи, не одобряемые марксистами, как, например, Толстой с его непротивлением злу насилием или Достоевский с его примитивным христианством, или тех, кого трудно было подвести под готовые политические и социологические формулировки, как большинство лирических поэтов, то какого рода классическое наследие можно было из этого реально построить?[87]

Именно эта ситуация побудила Луначарского в статье «Еще о классиках» (опубл.: На литературном посту. 1927. № 5–6) вновь обратиться к проблеме классики и в связи с поступившими к нему письмами читателей предложить несколько существенных добавлений к ранее написанному. Читательская потребность в понятном и ограниченном круге обязательных к прочтению классических текстов, по Луначарскому, могла быть решена только организацией специальной книжной серии, в рамках которой

каждая книжка должна быть снабжена хорошим предисловием, сделанным специалистом, с объяснением фигуры писателя, как явления общественного, с указанием, стало быть, его места в его эпохе и его обществе, а также и значения, которое может сохраняться за ним для нашего времени[88].

При этом Луначарский настаивал на том, чтобы во всем обрамляющем художественный текст компоненте преобладал именно марксистский взгляд на литературное произведение, и писал:

В тех случаях, когда статья дается человеком, не причисленным к марксистской школе или не относящим себя к ней, мы будем давать еще, кроме того, отдельное предисловие, написанное марксистом, конечно, более краткое и суммарное, не повторяющее того, что дано редактором-специалистом, но ориентирующее читателя как можно более правильно с коммунистической точки, – настолько правильно, насколько можем гарантировать это мы сами, литературные работники-коммунисты. Поэтому и общая редакция была составлена так: я и профессор <Н. К.> Пиксанов[89].

Если отбросить все эти риторические нагромождения, тезис Луначарского был весьма внятным: классические произведения должны были подвергаться «редактированию» (то есть проходить цензуру) и сопровождаться идеологически «верными» интерпретациями.

Занявшие доминантное положение на литературном поле пролеткритики, ориентируясь на условно реалистическую линию русской литературы XIX века, видели своей целью приспособление инструментария классиков под нужды изображения «живого человека» (В. В. Ермилов). (Статья Ермилова «Проблема живого человека в современной литературе и „Вор“ Л. Леонова» (опубл.: На литературном посту. 1927. № 5–6) и примыкавшая к ней статья «В поисках гармонического человека» (опубл.: На литературном посту. 1927. № 20) спровоцировали широкое обсуждение поставленного в них вопроса[90].) Однако выдвинутый еще в ноябре 1926 года принцип «учебы у классиков» предполагал не только критическую (пере)оценку оставленного ими «наследства»[91], но и его предварительную ревизию. На этом, в частности, настаивал В. М. Саянов в статье «Долой классиков»: «Учеба у классиков – беспартийный лозунг, под которым подписывается вся литература. Но каждый писатель вкладывает в эту алгебраическую формулу разное арифметическое содержание»; и далее: «Классиков же нужно уметь читать. Иначе всякие лозунги об „учебе у классиков“ подлежат сдаче в архив истории литературы»[92].

Н. В. Корниенко, цитируя статьи налитпостовцев, весьма убедительно описывает внутреннюю механику «учебы у классиков»:

В основание новой художественной платформы новонапостовцами была заложена целая программа фальсификации русской классики, по которой и предстояло ее, классику, осваивать. Из учителей однозначно исключалась «реакционная школа Достоевского». У Салтыкова-Щедрина и Гоголя рекомендовалось учиться описывать отрицательные типы прошлого и современности. Не рекомендовался гоголевский «смех сквозь слезы». Ожегшись на воспевании идеи мировой революции, теоретики новой эстетической платформы отрекались от всех форм «романтической школы», считали романтизм в пролетарской литературе (Пролеткульт и «Молодая гвардия») пройденным периодом, а в настоящем – уводящим от действительности. При этом, по традиции, ссылались на пролетариат, который, хоть и «класс героический», ибо цели его грандиозны, но главное – он класс «чрезвычайно реалистический». У Л. Толстого решено было взять две черты метода: психологический анализ и беспощадный реализм – «срывание всех и всяческих масок». Все остальное, особенно «реакционную философию» Толстого – предлагалось отбросить, как и всякие индивидуальные оттенки психологизма, который в русской литературе порой становился «очагом пассивности и созерцательности». Пролетарский писатель, проходя учебу у Толстого, – напоминал Л. Авербах, – должен помнить, что «и Толстой был классовым человеком». У Н. Гоголя предлагалось учиться только созданию типов, само же мировоззрение писателя объявлялось реакционным, «чуждым новому и будущему», ибо Гоголь не осудил Россию, что нашло отражение в его «ханжеских и черносотенных письмах». У Пушкина пролетарским писателям предлагалось пройти уроки простоты и… атеизма[93].

Каждый пишущий, участвуя в бессчетных опросах и заполняя специальные анкеты, должен был как бы заново не только очертить круг эстетически продуктивных авторов[94], произведения которых он оценивал как образцовые, но и определить качественные параметры классики.

Новый виток критических поисков и квазитеоретических разысканий в области классики и классического был связан с появлением редакционной статьи «Классики – попутчики – пролетписатели» в журнале «На литературном посту» (1927. № 5–6). За несколько лет, прошедших с момента начала полемики с Воронским, тлеющий конфликт не получил разрешения; налитпостовцы утверждали: «Тактика противников пролетарской литературы меняется. Одно остается относительно постоянным: обвинение в отрицании классиков»[95]. Уже тогда позиция пролеткритиков начала расходиться с партийным взглядом на проблему классики:

Правда, – отмечалось в статье, – наше отношение к классикам никак не носит характера пассивного преклонения. Правда, мы не склонны их фетишизировать. И уж никак мы не согласны молчать, когда думают под флагом умиления перед классиками провести попытку отказа от критического отношения к ним! Классиками мы занимаемся потому, что они нужны нам сегодня для революционной, активной, критической работы[96].

Со стороны партийных идеологов, тогда уже взявших курс на свертывание нэпа, тоже не исходил запрос на «фетишизацию» классиков и созданных ими произведений, что, впрочем, не отрицало санкционированное властью требование «пересборки» эстетического канона. В этом и состояла сущность назревавшего разногласия: налитпостовцы и примыкающие к ним пролеткритики мыслили классику как переходный, ученический этап овладения мастерством (ср.: «Классики – прошлый день! Да, классики – это великое позавчера»; «Путь пролетарской литературы – путь монументального, героического, „романтического“ реализма, – потому ваше внимание классикам»; «Мы создаем свое – новое. Но мы растем из старого. Поэтому пролетарский писатель подходит к классикам, как ученик, который должен пойти дальше своего учителя» и т. д.) на пути к расцвету профессиональной пролетарской литературы[97], тогда как партийное руководство видело в классике («великой русской литературе») объект апроприации и один из главных источников имперского национализма. С этой точки зрения ясно, почему предложенная пролеткритиками характеристика классиков (ср.: «<…> они – классовые люди классового общества», которые «поднимались на высоты познания человека и человечества»[98]) уже в 1927 году ставила под сомнение марксистскую догму о «классовом детерминизме»[99] (позднее, в предсъездовские годы, именно с этим сюжетом будет связано содержание дискуссии о мировоззрении и творческом методе).

Однако вопрос о том, какое смысловое и материальное наполнение имеет понятие «классическая литература», до сих пор не был решен. Очевидно, тезис Луначарского о том, что «классической литературой называется литература образцовая»[100], не мог расцениваться как убедительный ввиду его неопределенности. С целью уточнить существующие в творческом сообществе представления о классике редакция рапповского журнала «На литературном посту» предложила пролетарским писателям ответить на четыре вопроса из специальной анкеты: 1) что вы подразумеваете под понятием «классическая литература»? 2) знакомы ли вы с классической литературой? 3) влияют ли классики на ваше творчество? кто из классиков влияет? 4) художественный метод какого классика вы считаете наиболее соответствующим отображению нашей современности?[101] Отвечали на эти вопросы разновозрастные прозаики и поэты с разным литературным опытом; ответы на первый вопрос были следующими:

– Понятие «классическая литература» – очень условное. Классическая литература определяется как литература, достигшая определенного образца. Это те вершины в смысле формы и содержания, которые еще не превзойдены. <…> Я лично смотрю на классическую литературу не как на норму, а как на семя. Классик дает совершенное понимание своей эпохи, он чувствует дыхание будущего, и поэтому его произведения не теряют интереса для многих будущих поколений (Ф. В. Гладков);

– <…> у кого же учиться нам обобщению, синтезу, глубокой связи литературы с общественностью, как не у классиков русской и иностранной литературы?.. (А. А. Жаров);

– Мне чрезвычайно трудно ответить, что я подразумеваю под понятием классиков. По-моему, классики – это те, которые издавались в приложениях к старой «Ниве» и которых теперь запрещает переиздавать Госиздат (Е. Д. Зозуля);

– Классическая литература – это такая литература, которую обыкновенному человеку полезно и нескучно читать лет через полтораста после ее создания. Классическая литература – создание, прежде всего, радостное, веселое; никогда скучные, нежизнерадостные писатели не станут классиками (Вс. Вяч. Иванов);

– Классической литературой я считаю совокупность поднимающихся над общим уровнем литературных произведений всех времен, превосходных, из ряда вон выходящих по форме и по степени совершенства в отражении своей эпохи; произведений, могущих служить образцом в творческой и учебной работе последующих поколений (М. Е. Кольцов);

– Классическая литература есть та, которая дала лучшее и незабываемое о человеке, его вере, его исканиях, ошибках, радостях и разочарованиях. Классическая литература есть литература прежде всего о всяком человеке, без прикрепления его к условиям преходящим; условиям века, места, национальности и пр. Все эти условия суть лишь материал для создания вечного образа человека на земле (Л. М. Леонов);

– Под классиками русской литературы я подразумеваю таких писателей, в произведениях которых соотношение между содержанием и формой достигает такого совершенства, когда произведение воспринимается, как живое органическое целое, в котором форма является средством для восприятия содержания, и достигает в этом отношении такой высоты, что совершенно не чувствуется при прочтении (Ю. Н. Либединский);

– Классическая литература – это высокое мастерство слова, простота которого доступна широчайшим слоям рабочего класса и крестьянских масс (С. И. Малашкин);

– <…> классическая литература – это такая литература, которая широко охватывает свою эпоху и дает устойчивые человеческие типы (Г. К. Никифоров);

– Под классиком я разумею писателя, который в своем творчестве дает пластическое подобие цельного мировоззрения. Классическая же литература есть совокупность таких произведений и тенденций, которые впоследствии принимаются за мировоззрение эпохи (Б. Л. Пастернак);

– Под понятием «Классическая литература» я подразумеваю ту литературу, значение которой не ограничивается одним годом или десятилетием, а сохраняется бесконечно долгое время благодаря наличию в ней устойчивого человеческого материала (П. С. Романов);

– Классики нам необходимы, потому что, с подходом широкой марксистской критики, их произведения дают подлинное отражение тогдашней жизненной действительности (А. И. Свирский);

– В понятие классической литературы я не вкладываю никакого специфически-художественного или идеологического содержания. Для меня это история литературы, куда я отношу любую высококвалифицированную, но уже отстоявшуюся во времени литературную линию. Таким образом, последними классиками я считаю футуристов (И. Л. Сельвинский);

– Художественные произведения более отодвинувшегося прошлого, огромная ценность которых общепризнана (А. С. Серафимович);

– Под понятием «классическая литература» я понимаю лучшую русскую литературу, которая, благодаря своему художественно-общественному уровню, живет не годы, не десятилетия, а целые эпохи. Вторым признаком определения классической литературы я считаю наличие в ней отражения своей эпохи (И. П. Уткин).

Куда меньше расхождений обнаруживают ответы на вопрос о влиянии классиков. Опрошенные упомянули Гоголя (11 из 15), Л. Толстого (9 из 15), Пушкина (9 из 15), Достоевского (7 из 15), Тургенева (5 из 15), Лермонтова (4 из 15), Чехова (4 из 15), Горького (3 из 15), Гончарова (2 из 15) и Бунина (2 из 15); единожды были упомянуты Маяковский, Некрасов, Салтыков (Щедрин), А. Толстой, а также Бодлер, Бялик, Верлен, Вольтер, Гамсун, Гарт, Гейне, Дюма, Золя, Мольер, Мопассан, Стивенсон и Франс. Но произвольно расширяющийся перечень имен не обладал достаточным теоретическим потенциалом, чтобы на его основе был выработан обобщенный портрет классика.

Кроме того, по мысли пролеткритиков, далеко не каждая национальная культура располагала своими классиками, пригодными для исполнения функции литературного «образца»; ср.:

Старая литература узбеков (как и некоторых других народов Востока) является литературой баев, мулл и т. д. Она насквозь пропитана духом боевого исламизма и национальной нетерпимости. Таким образом, этих «классиков» использовать почти невозможно. Вот почему, между прочим, мы видим, как медленно, с трудом создаются организации пролетарских и крестьянских писателей в ряде стран советского Востока[102].

В условиях господства российского империализма в Казахстане в прошлом не могло создаться не только классической литературы, <…> но и светской литературы в полном смысле этого слова. В прошлом мы имели три категории литературы: устной (народной), религиозной и зачатки советской националистической. <…> До революции у нас не было классической литературы. Классическая литература начала создаваться лишь после Октябрьской революции[103].

Из этого якобы следовало, что «русская классика» теряла номинально присущий ей идентитарный характер и становилась общим «наследством» – основанием, на котором позднее будет возведена «советская многонациональная литература»[104]. (Это, в свою очередь, не оставляло республиканским авторам возможности творческого выбора: подражать следовало тем писателям, которые оказались в рамках классического канона, потому как такое подражание было единственным надежным способом преодолеть замкнутость национальной литературной традиции и проникнуть в пространство социалистического искусства.) Однако речь скорее должна идти как раз о реализации национально-специфической колониальной идеологии, заключенной в классике как в одной из наиболее стабильных категорий культуры. Подтверждение этой мысли прочитывается в тревожных словах В. А. Сутырина, прозвучавших с трибуны Первого Всесоюзного съезда пролетарских писателей на вечернем заседании 4 мая 1928 года:

Советский Союз построен на развалинах того самого государства, той самой царской империи, которая, во-первых, об<ъ>единила в себе, об<ъ>единила конечно по велико-державски, об<ъ>единила при помощи великодержавного угнетения огромное количество национальностей и этот факт – много-национальность нашего Советского Союза плюс остатки старого великодержавнического наследия, они создают величайшую важность решения национальной проблемы для пролетарской литературы Советского Союза. <…> На деле у нас происходит следующее: во-первых у нас установилась такая терминология, – говорят: русская и национальная литература, русское и национальное искусство, национальная живопись, национальный театр. <…> Раз получается такое дело, что есть русская и национальная культура, раз получается иллюзия, что русская литература не имеет оболочки, то очень часто русский писатель чувствует себя сверх-националом <…>. Эта вещь вредная и неправильная, которая влечет за собой великодержавное отношение к литературе ранее угнетавшихся национальностей[105].

Вместе с тем недостаточная теоретическая осмысленность классики не была препятствием к определению круга классических авторов с целью их «массовизации». (Важно понимать, что колоссальный фонд изданий XVIII–XIX веков был рассредоточен по библиотекам, наспех образованным при различных предприятиях; требование скорейшей комплектации подчас исполнялось весьма недальновидным образом.)

Одним из главных путей «массовизации» было издание произведений классиков. В пояснительной записке Литературно-художественного отдела Госиздата от ноября 1928 года читаем:

главнейшая задача <Государственного издательства> – преподносить многомилионным массам произведения русских и иностранных классиков в таком идеологическом оформлении, которое превратило бы издание и распространение классиков в один из могучих рычагов нашей культурной революции. Такое оформление классиков мыслится Государственному издательству возможным лишь в результате самого широкого сотрудничества с советски-партийной общественностью[106].

В контексте издательской политики символический статус легитимировался при помощи производственных средств; ср. показательную фразу из статьи Я. Е. Эльсберга «Ранний Горький»: «Пока только Госиздат признал Горького классиком, введя его произведения в „дешевую библиотеку классиков“»[107]. Согласно госиздатовскому плану[108], в первую пятилетку планировалось издание 84 540 000 оттисков произведений классиков в пяти условных сериях[109], разделенных по характеру адресации:

1) «Дешевая библиотека классиков»[110] (50%): 1928–1932 годы – С. Аксаков, Андреев, Байрон, Бальзак, Бомарше, Бунин, Вольтер, Гейне, Герцен, Гёте, Гоголь, Гончаров, Гофман, Гюго, Данте, Диккенс, Достоевский, Златовратский, Кольцов, Короленко, Крылов, Куприн, Лермонтов, Лафонтен, Лесков, Мамин-Сибиряк, Мериме, Мольер, Мюссе, Некрасов, Пушкин, Свифт, Л. Толстой, Тургенев, Г. Успенский, Шатобриан, Шекспир, Шенье, Шиллер, Эзоп;

Илл. 3. Страница из альманаха «Северные цветы на 1826 год, собранные Бароном Дельвигом» (СПб., 1826) с библиотечным штампом Государственного завода специальных сталей им. МОПР (1931–1932)

2) большие издания классиков[111] (20%): 1928 год – Андреев, Гончаров, Пушкин, Тургенев; 1929 год – Гейне, Гоголь, Гончаров, Грибоедов, Лермонтов, Лесков, Некрасов, Пушкин, Тургенев, Чехов; 1930 год – Афанасьев, Бальзак, Гоголь, Гончаров, Пушкин, Тургенев, Флобер, Чехов; 1931 год – Бальзак, Гёте, Гончаров, Салтыков (Щедрин), Тургенев, Флобер, Чехов, Шекспир; 1932 год – Гёте, Диккенс, Островский, Тургенев, Шекспир;

3) однотомники[112] (15%): 1928 год – Блок, Герцен, Гоголь, Г. Успенский, П. Якубович; 1929 год – Ибсен, Островский, Пушкин; 1930 год – Герцен, Левитов, Помяловский, Тютчев; 1931 год – Мамин-Сибиряк, Чехов; 1932 год – Байрон, Шекспир;

4) «Русские и мировые классики»[113] (10%): 1928 год – Бомарше, Вересаев, Верхарн, Гауптман, Гейне, Гёте, Гоголь, Грибоедов, Гюго, Ибсен, Кольцов, Короленко, Мицкевич, Мольер, Руставели, Стендаль, А. Толстой, Тургенев, Флобер, Чехов, Шиллер; 1929 год – С. Аксаков, Андреев, Гоголь, Гомер, Гончаров, Гофман, Достоевский, Еврипид, Жуковский, Золя, Лесаж, Мериме, персидские лирики, Помяловский, Пушкин, Сологуб, Франс, Шевченко, Шекспир; 1930 год – Бальзак, Беранже, Боккаччо, Бунин, Гомер, Горький, Державин, Крылов, Лермонтов, Марко Вовчок, Мюссе, Огарев, Сен-Симон, Тургенев, Писемский, Плавт, Пушкин, Теккерей, Фет, Фонвизин, Чехов; 1931 год – Белый, Гамсун, Диккенс, Достоевский, Карамзин, Лонгфелло, Тирсо де Молина, Островский, Рабле, Радищев, Роллан, Рылеев, Санд, Сервантес, Л. Толстой, Шелли; 1932 год – Апулей, Брюсов, Лопе де Вега, Вольтер, Гёте, Григорович, Дидро, Достоевский, Златовратский, Кальдерон, Ап. Майков, И. Никитин, Эдгар По, поэты-петрашевцы, Я. Полонский, Расин, Руссо, Салтыков (Щедрин), Л. Толстой, Тургенев, П. Якубович;

5) классическая критика и литературоведение о классиках (5%): 1928 год – Н. Бельчиков, Переверзев, Пиксанов, Пушкин; 1929 год – Брандес, Добролюбов, Лернер, Переверзев, Плеханов, Фриче; 1930 год – Воровский, М. Гершензон, Огарев, Писарев, Чернышевский; 1931 год – Бёрне, Тэн; 1932 год – Белинский, Михайловский.

Очевидно, что такой расширительный – основанный на репутационных или формальных (например, наличие изданного собрания сочинений[114]) принципах – подход к определению списка классических авторов противоречил логике развития социалистического культурного проекта, стремившегося к обретению «основного творческого метода».

Включение в план писателей-современников вызвало протест у многих уже на этапе первичного обсуждения. Так, возглавлявший Главрепертком Ф. Ф. Раскольников протестовал против включения в план Сологуба (ср.: «Меня крайне изумляет, что в план издания на 1929 год включен „Мелкий бес“ Федора Сологуба. Признаться, я до сих пор не знал, что Сологуб является признанным классиком. С каких пор этот эпигон буржуазной литературы эпохи упадка произведен Госиздатом в столь высокий ранг?»[115]), Белого (ср.: «Я не признаю Андрея Белого классиком. В частности, именно „Петербург“ густо насыщен мистическим содержанием, и переиздавать эту вещь, по-моему, не следует. <…> перепечатывать его старые, мистические произведения, носящие реакционный характер, нет никакого смысла»[116]) и Андреева (ср.: «Я за исключение произведения „Дни нашей жизни“ Л. Андреева. Это вещь, рисующая студенческий быт 90-х гг., в социальном отношении не глубокая и не интересная»[117]). Кроме того, Раскольников выступал и против переиздания «отзывающихся гробокопательством произведений»: «Если еще повести Карамзина могут иметь некоторый, хотя и весьма сомнительный, интерес за пределами узкого круга специалистов-историков литературы, то его лирика <…> подлежит безусловному исключению»; и далее: «Я думаю, что от переиздания державинских од можно вполне воздержаться»[118]. Иную позицию занял В. П. Полонский: он настаивал на необходимости издания Арцыбашева, Бунина, Куприна и Гумилева (!), а также Потебни и Веселовского[119].

Иными словами, перед теоретиками пролетарского искусства стояла задача сначала отсечь «второстепенных классиков», тем самым сформировав ядро «классического» канона, а затем создать внутри этого ядра такую конфигурацию, которая создавала бы эффект закономерного, прогрессивного движения литературного процесса. По сути, речь шла о концептуальном осмыслении художественной жизни прошлого, о построении непротиворечивой хронологии, в контексте которой объединились бы история людей и история идей и стилей. Одним из первых предпринял попытку теоретизировать фигуру классика Л. Л. Авербах:

Мы знаем, что классики есть вершина того литературного наследства, которое мы получили от прошлого мира, завоеванного нами экономически и политически. Мы знаем, что классики есть та вершина, на которую нам надо подняться и преодолеть, чтобы и<д>ти вперед. <…> Для меня классики – это те, кто значительные идеи, отражающие сущность их эпохи, психологически-глубоко и совершенно художественно преломляют в живых и живущих образах. А если так, то ясно, что наследовать классиков может только тот, кто представляет собою передовую идею своей эпохи. В наше время такими являются пролетарские писатели[120].

Построения Авербаха стали отправной точкой для Бернхарда Райха, в апреле 1928 года выступившего с дискуссионной статьей «О классиках» (опубл.: На литературном посту. 1928. № 8). В ней критик писал:

Для нас «культурное наследие» означает не заимствование отдельных элементов подходящих нам идеологий, а использование культурных ценностей во всей их совокупности для укрепления наших сил с целью в возможно более краткий срок преодолеть это наследие[121].

Иначе говоря, «учеба» начинающего писателя не должна была исчерпываться формальными «уроками мастерства». Начинающему автору следовало ощутить себя частью целокупной художественной традиции, осознать преемственность своей творческой практики[122]. В этом и состоял так называемый диалектико-материалистический творческий метод, которым призывала овладеть пролеткритика[123]. Уточненные, но предельно абстрактные определения «классиков» и «классических произведений» Райх дает в тексте разрядкой:

Классики – это те, которые на основании мировоззрения, опирающегося на одну из существенных идей данной эпохи, отражают сущность ее[124];

<…> классические произведения – это такие, в которых <авторы> на почве определенных мировоззрений отражают сущность своей эпохи психологически-глубоко и в относительноокончательной художественной форме преломляют значительные идеи в живых и живущих образах[125].

Эти и подобные им псевдотеоретические выкладки, в сущности, являлись способами риторического самоопределения пишущего. Дело в том, что все упомянутые нами тексты, будучи фрагментами письменно зафиксированного процесса коллективного поиска, корреспондировали между собой, а их авторы, соглашаясь или, напротив, вступая в полемику друг с другом, занимали определенное положение на слабо нюансированной карте литературной жизни конца 1920-х.

Время от времени в литературно-критических кругах стали звучать весьма резкие несогласия с точкой зрения рапповцев. Пожалуй, едва ли не самым существенным в этом споре был довод В. О. Перцова, сформулированный в статье «Культ предков и современность» (опубл.: Новый Леф. 1928. № 1):

Культ литературных предков, хотя бы он и выражался только в почтении к их так называемому «мастерству формы», представляет собой не что иное, как одну из форм неверия в творческие силы пролетариата. Нам свойственны почти мистическое преклонение перед старой культурой и затаенная вера в ее превосходство, что бы там ни говорили…

Культ литературных предков – это есть форма писательской лени, о которой говорил Кюхельбекер, бичуя штампы романтического стиля. У нас страшное желание присоединиться к тому или другому, уже созданному, уже бывшему художественному течению, освященному преданием, сделав к нему приставку «пролетарский» или «социалистический».

Ленивый писатель, который под тем предлогом, что он-де перерабатывает «наследство», на самом деле живет на чужой литературный счет, представляет собой худший вид тунеядца, ибо за свое безделье он еще пользуется и уважением в счет этого «наследства»[126].

Лефовцы видели в переоценке классиков симптомы культурной реставрации, идеологом которой считали «нарочитого» Горького, о чем Н. Ф. Чужак писал в статье «Опыт уч<е>бы на классике» (опубл.: Новый Леф. 1928. № 7):

эстетика его, которой Горький обучался у дворянских классиков, не позволяет нашему учителю слишком якшаться с злободневной жизнью. События, согласно этой эстетик<е>, должны изрядно «отстояться» в «душе» и во «времени» художника, пока последний не пропустит их сквозь «призму» своего «сознания». <…> Он – упрямейший хранитель сигнатурок тех времен, когда роман писался и по десять, и по двадцать лет, и когда… помещики еще катались в бричках[127].

Стремление продемонстрировать тупиковость навязанной «учебы» вылилось в детальный критический разбор идейных и технических погрешностей горьковской прозы. (Особенно курьезно эта статья смотрелась в совмещении с гихловской рекламой горьковского собрания сочинений, обычно располагавшейся на внутренней стороне обложки журнальных номеров.) Безошибочная в длительной перспективе атака на Горького на короткой дистанции дала осечку и не привела к ожидавшимся скорым результатам. Развернутая же полемика Чужака с налитпостовцами почти не касалась проблемы классического, что и определило исход этого локального противостояния. К лефовским взглядам примыкала позиция так называемого напостовского меньшинства (С. Родов, А. Безыменский, Г. Горбачев, Л. Тоом, А. Бек, П. Кикодзе и др.), стоявшего на позиции фракционно-группового противостояния руководству ВОАППа и РАППа. Обвиненные в «троцкистской контрабанде»[128] и культивации «групповщины», они выступали против навязывания принципа «литературной учебы», указывая, что

такое понимание <…> о приписываемом нам понимании лозунга учебы у классиков ведет на практике к внедрению в произведения отдельных пролетписателей элементов чуждых и враждебных пролетариату <…>. Такое понимание лозунга учебы прививает следовательно творческой практике пролетарской литературы наихудшие черты буржуазно-дворянского искусства, что, впрочем, весьма логически увязывается с другими творческими лозунгами налитпостовства[129].

Непроясненность принципа «литературной учебы» и отсутствие конкретных практических рекомендаций к использованию «классических приемов» нередко побуждали некоторых к заведомо опрометчивым суждениям. Одним из самых показательных в этом отношении стало выступление недавно возвратившегося из длительной поездки по Европе А. А. Жарова на страницах журнала «На литературном посту». Поэт размышлял следующим образом:

Если мы у классиков учимся синтетическому обобщению элементов произведения, то у многих русских и, особенно, западных декадентов есть большой смысл поучиться работе над отдельными элементами, работе над деталями стиха (и прозы, конечно).

Учиться у Гумилева есть чему. Знать даже Апполона (sic!) Григорьева, Каролину Павлову и др., о которых (о, ужас!) упоминал Алтаузен, вовсе не так скверно. Чем больше будем знать, тем лучше. Структуре образа, искусству метафоры, поэтическому лаконизму и многому другому можно учиться у декадентов[130].

Другие же избрали более безопасный путь уточнения размытого принципа. «Учеба у классиков», с их точки зрения, не должна была сводиться к усвоению частных «приемов и методов художественной организации», напротив, она предполагала присвоение «содержания литературной практики, ее существа». Однако присвоение это должно было быть оправданным не только с эстетической, но и с идеологической точки зрения:

Но как в области культурного наследия вообще, – писал в 1929 году А. Михайлов, – мы стоим на той точке зрения, что необходимо использовать элементы старой культуры ради создания новой, так и здесь нужно понимать, что если мы берем элементы предшествующей литературной практики, то именно как элементы, которые в ином сочетании и в соединении с другими элементами дадут качественно отличное – от старого типа или стиля – литературное явление. Поэтому, когда ставится вопрос о том, что конкретно мы должны в литературном наследии использовать, то необходимо не только указание стиля или периода, но и тех моментов, ради которых мы обращаемся к данному стилю[131].

Постепенно намечавшийся раскол в среде пролеткритиков обострял вопрос о классовой ограниченности творческой практики классика. Михайлов занял по этому вопросу идеологически выдержанную позицию:

классик неразрывно связан с выдвинувшей его общественной группой, он является наиболее совершенным ее выразителем в идеологическом отношении, и в его творчестве эта идеология оформляется с наибольшим формальным мастерством в пределах стиля, присущего художественной практике данной общественной группы[132].

Если следовать предложенной логике, то классик – лишь наиболее последовательный выразитель эстетических установок определенной эпохи, а это, в свою очередь, означало, что «проблема литературного наследия и учебы есть проблема критического усвоения определенных стилей, и классики берутся лишь как наиболее яркие его представители»[133]. Многообразие стилей в историко-литературной перспективе предполагало постоянную смену усваиваемых пролетарскими писателями черт классики. Из этого следовало, что

дело не сводится к вопросу об одном стиле, как это обычно формулируют <…>. Мы можем и должны говорить о типе и стилях пролетарской литературы как выражениях различных этапов ее развития. При этом, конечно, надо понимать стиль не только как совокупность формальных и идеологических качеств художественных произведений <…>, а как специфическую форму диалектического развития художественного процесса[134].

К концу 1920-х внимание занятых дележкой властных преференций рапповцев к вопросу освоения культурного наследия почти иссякло[135], а споры в критике приобрели настолько абстрактный, отрешенный от писательской деятельности характер, что Горький, подытоживая почти десятилетний период развития советской литературы, пошел на осознанное упрощение проблемы «учебы у классиков»: «<…> учиться надобно не только у классика, но даже у врага, если он умный. Учиться не значит подражать в чем-то, а значит осваивать приемы мастерства»[136]. Ту же идею находим у В. О. Перцова:

Учиться нужно не у слова, а у дела, т. е. у того конкретного опыта класса, который, в частности, выражают художественные слова. А отсюда следует, что учебу у Чернышевского так же нелепо провозглашать, как учебу у Толстого или у Тургенева. Нельзя вообще учиться у кого-нибудь из классиков, взятых отдельно, ибо отдельно Толстой и Чернышевский исторически не существовали, а они существовали вместе, как единство противоположностей[137].

Схожей позиции придерживался И. М. Нусинов, который в начале декабря 1931 года обращал внимание рапповской административной верхушки на эту же проблему:

Мне кажется, что основным недостатком постановки этой проблемы является то, что мы изолировали вопрос об учебе <у> классиков от овладения всей культурой прошлого. Это особенно сказывается на примере с Максимом Горьким. <…> Горький поднялся на высоту этих классиков, стал классиком пролетарской литературы именно благодаря тому, что он овладел всей суммой прошлой культуры, а не потому, что он учился у того или другого классика[138].

Так пролетарская литература, будучи сознательно созданным «неоклассическим» производственным проектом, посредством лозунга «учебы у классиков» не только обрела «родословную», но и стала «наследницей» всего лучшего, что было создано некогда отвергнутой имперской культурой. Пролетписателям тогда буквально открылся путь созидания «классических» произведений – то есть тех, в которых будут правильно реализовываться меняющиеся во времени идеологические установки.

В обстановке нехватки педагогических кадров, а также из-за институциональной неупорядоченности сферы культурного производства начальный этап «формовки» советского писателя характеризовался расфокусированной политикой в сфере социальной инженерии. Горьковская «Литературная учеба»[139], первый выпуск которой вышел весной 1930 года, должна была не только взять на себя миссию по проведению в жизнь лозунга, некогда сформулированного рапповскими теоретиками, но и стать институцией, работа которой была бы прямо направлена на создание советских классиков и, следовательно, советской классики. В первую редколлегию журнала вошли Максим Горький (главный редактор), А. Д. Камегулов (зам. главного редактора), Ю. Н. Либединский, Н. С. Тихонов, В. М. Саянов и М. Ф. Чумандрин. С установкой на обучение «писательских кадров» в 1929 году ИЛЯЗВ выпустил сборник статей «Работа классиков над прозой: Пушкин, Толстой, Чехов, Горький, Э. Зола» (Л.: Красная газета, 1929), а в начале 1930-х под редакцией Благого в кооперативном издательстве «Мир» начали выходить книги из серии «Как работали классики»[140]. Целями этого проекта были формирование писательской культуры и трансляция принципов творческого поведения. В 1933 году для реализации этих же установок был создан Вечерний рабочий литературный университет (осенью 1939 года ВРЛУ был реорганизован в дневное учебное заведение и стал называться Литературным институтом Союза советских писателей).

2

По-иному процесс выработки представления о классике и классическом протекал в литературоведении пореволюционной эпохи[141]. Напостовец Г. Лелевич в статье «Отказываемся ли мы от наследства?» 1923 года провозгласил:

Мы можем <…> дать следующую формулировку нашего отношения к «наследству»: Литература предшествующих эпох и других классов является для нас объектом серьезнейшего научного изучения; мы рассматриваем ее в исторической перспективе, как продукт определенной классовой идеологии в определенной исторической обстановке; внимательно изучая при помощи марксистского метода доставшееся ему литературное наследие, пролетариат в то же время строит свою литературу, совершенно отличную от прошлой, как по содержанию, так и по форме[142].

И далее:

Действительно, все существующие литературные формы возникли как метод передачи содержания, отвечающего идеологии того или иного класса той или иной эпохи. Все они имеют социальные корни, глубоко отличные от социальных корней поэзии рабочего класса. Поэтому ни одна из них не является формой, пригодной для пролетарской литературы. Это относится в равной степени и к форме поэм Гомера, и к форме новелл Боккаччио, и к форме стихов Маяковского. Но и та, и другая, и третья могут понадобиться пролетарскому писателю, как исходная точка для выработки формальных приемов, соответствующих содержанию произведения[143].

Между тем научное изучение литературного наследства в 1920-е годы, как представляется, было ограничено двумя взаимосвязанными обстоятельствами: 1) необходимостью ревизовать сложившийся во времена империи и, следовательно, аккумулирующий имперские смыслы «классический пантеон» и 2) невозможностью полноценного отказа от научно-критической традиции, оформившейся тогда же и транслирующей те же смыслы[144] (в особенности – от «теоретического наследия» «революционеров-демократов» Белинского[145], Добролюбова[146] и Чернышевского[147]). Тенденция к преодолению сложившихся представлений о «классическом» как о вполне формализованном признаке произведения заключалась не в попытке «пересобрать» иерархию авторов, а в маргинализации такого подхода к пониманию «художественной традиции». На практике эта тенденция выразилась в типологическом сломе, наметившемся в производстве научного знания о литературе: персонально-биографический метод если и не полностью сменился, то очевидно синтезировался с методом историческим[148]. Так обозначился путь преодоления кризиса в литературной науке тех лет, суть которого метко передал В. Б. Шкловский, написав в 1923 году, что «сейчас же классики, увы, – только иллюстрации к своим комментаторам»[149]. И все же в 1920-е годы, на которые пришлась наиболее интенсивная институализация гуманитарной мысли, литературно-критическая задача описания частных аспектов творческой деятельности конкретных авторов уступила место научной задаче, предполагавшей не только локализацию того или иного литературного явления в широком контексте, но и объяснение этого явления через близкое к нему культурное окружение.

Особый интерес в начале 1920-х для профессиональных ученых-литературоведов представляли проблема «литературной эволюции»[150] и смежный с ней вопрос об эстетическом каноне и его внутренней механике. Одним из первых на эту проблему обратил внимание В. М. Жирмунский в статье «О поэзии классической и романтической» (опубл.: Жизнь искусства. 1920. № 339–340), где, увлекаясь сначала шлегельскими, а затем и ницшевскими разысканиями в области «аполлонического» и «дионисийского», предложил «противопоставить друг другу два типа поэтического творчества» и условно определить их как «искусство классическое и романтическое»[151]. Жирмунский, во многом опираясь на теоретические построения участников литературной жизни начала XIX века[152], предлагал обозначить так некие параллельно существующие «вневременные» тенденции и писал о том, что различие между ними кроется в области творческого мышления. По сути, ученый определил специфику многовековой истории поствозрожденческой культуры через взаимодействие и конфликт, нередко доходивший до открытой борьбы, адептов идеи классического и приверженцев идеи романтического. Жирмунский, игнорируя спекулятивный потенциал понятий «классика» и «классическое», писал:

Классический поэт имеет перед собой задание объективное: создать прекрасное произведение искусства, законченное и совершенное, самодовлеющий мир, подчиненный своим особым законам. Как искусный зодчий, он строит здание; важно, чтобы здание держалось, подчиненное законам равновесия; если здание укрепилось по законам художественного равновесия, цель поэта достигнута, он создал произведение искусства, прекрасное и совершенное. Классический поэт принимает в расчет лишь свойства материала, которым пользуется, и тот художественный закон, по которому расположен этот материал <…> Классический поэт – мастер своего цеха. Искусство для него – «святое ремесло». Он знает и любит техническую сторону своего дела, он владеет материалом и вместе с тем охотно подчиняется его законам, как условиям, необходимым для эстетического совершенства[153].

Иначе говоря, Жирмунский объяснял расположение авторов на «стилистической шкале» особенностями их мировоззренческих установок, которые могли меняться в связи с развитием эстетических взглядов художника. Именно поэтому определенные теоретиком идеи не были взаимоисключающими и могли сосуществовать в творческой практике одного автора: так, например, в «Вильгельме Мейстере» Гёте – «классический поэт», а в «Фаусте» – «романтический»[154]. (Против такого жесткого разграничения сначала выступила критика[155], а затем об этом же в статье «Архаисты и Пушкин» написал Ю. Н. Тынянов[156].) Но на закономерные вопросы о том, каким образом эти идеи существуют во времени и по каким законам они наследуются пишущими, Жирмунский в этой статье – как и в итоговом варианте «Задач поэтики» (опубл.: Задачи и методы изучения искусств. Пб.: Academia, 1924) – ответов не дал и дать, по-видимому, не мог. Все дело в том, что для обстоятельного разрешения этих вопросов требовалось самое тщательное выяснение обстоятельств литературной жизни за двухсотлетний период от петровской модернизации до Октябрьского переворота 1917 года. Отчасти поэтому в развернутой статье «Розанов. Из книги „Сюжет как явление стиля“»[157] (другое название – «Литература вне „сюжета“», 1921) В. Б. Шкловский писал:

История литературы двигается вперед по прерывистой, переломистой линии. Если выстроить в один ряд всех тех литературных святых, которые канонизованы, например, в России с XVII по XX столетие, то мы не получим линии, по которой можно было бы проследить историю развития литературных форм. То, что пишет Пушкин про Державина, не остро и не верно. Некрасов явно не идет от пушкинской традиции. Среди прозаиков Толстой также явно не происходит ни от Тургенева, ни от Гоголя, а Чехов не идет от Толстого. Эти разрывы происходят не потому, что между названными именами есть хронологические промежутки.

Нет, дело в том, что наследование при смене литературных школ идет не от отца к сыну, а от дяди к племяннику. Сперва развернем формулу. В каждую литературную эпоху существует не одна, а несколько литературных школ. Они существуют в литературе одновременно, причем одна из них представляет ее канонизированный гребень. Другие существуют не канонизованно, глухо, как существовала, например, при Пушкине державинская традиция в стихах Кюхельбекера и Грибоедова одновременно с традицией русского водевильного стиха и с рядом других традиций, как, например, чистая традиция авантюрного романа у Булгарина.

Пушкинская традиция не продолжалась за ним, то есть произошло явление того же типа, как отсутствие гениальных и остродаровитых детей у гениев.

Но в это время в нижнем слое создаются новые формы взамен форм старого искусства, ощутимых уже не больше, чем грамматические формы в речи, ставшие из элементов художественной установки явлением служебным, внеощутимым. Младшая линия врывается на место старшей. <…> прямой наследник XVIII века Толстой создает новый роман (Борис Эйхенбаум), Блок канонизирует темы и темпы «цыганского романса», а Чехов вводит «Будильник» в русскую литературу. Достоевский возводит в литературную норму приемы бульварного романа. Каждая новая литературная школа – это революция, нечто вроде появления нового класса[158].

Ключевая для этого фрагмента статьи метафора наследования призвана описать те отношения, которые естественно возникают в литературе между различными поколениями авторов. Но для такого описания необходимо было очень точно представлять себе и «дядей», и «племянников». Шкловский, характеризуя внутренний механизм творческой рецепции, предлагал понимать траекторию литературного процесса через призму индивидуального художественного выбора. Ответственность за усиление или, наоборот, ослабление какой-либо тенденции в литературном творчестве, таким образом, лежала почти исключительно на пишущем. (Кроме того, в эти же годы начала оформляться виноградовская поэтико-философская концепция «образа автора», шедшая вразрез с убеждениями «формалистов» о вероятности внеличного «самодвижения литературных форм».) Ясно, что столь субъективистская концепция, рожденная в обстановке отсутствовавшей «генеральной линии» во взгляде на классику[159] (которая еще недавно была предметом оценок и суждений), была невозможной в новых условиях, где на первый план выдвинулась задача поисков всевозможных «объективных закономерностей» и прочих слабо определяемых категорий из наспех переложенной, искусственно спроецированной на российские реалии марксистской социальной и политэкономической теории[160].

Несколькими годами позднее Ю. Н. Тынянов сначала в посвященном Шкловскому «Литературном факте» (1924), а затем и в посвященном Эйхенбауму[161] «Вопросе о литературной эволюции» (1927) предложил десубъективированный взгляд на явление литературной эволюции: моторика этого процесса, по Тынянову, обусловлена не совокупностью частных творческих усилий, а, напротив, взаимодействием «литературных фактов» (движение стилей, разложение жанра, эволюция литературной формы, наследование приемов и т. д.). С точки зрения Тынянова, личность пишущего – ненадежная «точка опоры» для новой литературной теории, потому как

авторская индивидуальность не есть статическая система, литературная личность динамична, как литературная эпоха, с которой и в которой она движется. <…> она скорее ломаная линия, которую изламывает и направляет литературная эпоха[162].

Параметры «классичности», таким образом, оказываются за пределами «литературного ряда», так как их определяет не литературная эпоха, а эпоха историческая со свойственными ей идеологией и политической прагматикой; Тынянов писал об этом в статье 1924 года:

Каждая <историческая> эпоха выдвигает те или иные прошлые явления, ей родственные, и забывает другие. Но это, конечно, вторичные явления, новая работа на готовом материале. Пушкин исторический отличается от Пушкина символистов, но Пушкин символистов несравним с эволюционным значением Пушкина в русской литературе; эпоха всегда подбирает нужные ей материалы, но использование этих материалов характеризует только ее самое[163].

Приведенный фрагмент показывает, что Тынянов уже в середине 1920-х осознавал серьезность на тот момент еще не вполне оформившегося государственного заказа на создание «предыстории» советской культуры, в связи с которым вопрос об эстетических влияниях приобретал отчетливо политические коннотации[164]. Весь ход литературной эволюции в конечном счете должен был оказаться «родословной» социалистического культурного проекта. По всей видимости, поэтому Тынянов намеренно не употреблял слова «классика» и «классический» в контексте своих теоретических построений; нечастое же употребление этих лексем в абсолютном большинстве случаев отсылает к проблеме «классицизма» и непременно сопровождается кавычками. Позднее, уже в середине 1930-х, такая предусмотрительная осторожность поможет Тынянову избежать серьезных проработок со стороны литературных критиков, претендовавших на место ведущих теоретиков социалистической культуры.

Ко второй половине 1920-х относятся первые попытки заново очертить круг имен «первого ряда»[165] – классиков, совокупность творческих биографий которых должна лечь в основу нового нарратива о культурной истории (не)далекого прошлого. Как уже было отмечено выше, предпринятая ревизия в очень существенной мере была обусловлена ранее сложившимися иерархиями, поэтому критики и литературоведы в основном сосредоточились на уточнении репутационных характеристик авторов XIX – начала XX столетия. Иными словами, перед компетентными «работниками» стояла задача доходчиво объяснить, почему тот или иной автор был недо- или переоценен, и, соответственно, восстановить историческую справедливость, оценив этого самого автора с позиций «подлинно марксистского литературоведения». Едва ли не первым серьезным опытом подобной «пересборки» персонального канона русской классики стала книга Л. П. Гроссмана «От Пушкина до Блока: Этюды и портреты» (М.: Кн-во «Современные проблемы» Н. А. Столляр, 1926), которая строится как хронологически последовательное повествование о ряде авторов, помещенных в предельно широкий культурно-исторический контекст. Одним из главных методологических принципов Гроссман избрал синтетический подход к анализу формы и содержания, рассмотренных в их взаимодействии; основным же средством такого анализа литературовед назвал понятие стиля:

понятие стиля примиряет два враждующих начала теории литературного исследования: оно одинаково охватывает типическую для данного художника определенность формы и сущность его творческого мировосприятия. Оно намечает в основном и главном путь к разрешению возникшей методологической трудности: изучение писателя сводится к определению его стиля, в котором одинаково отливается замысел и образ, творческое созерцание и художнический чекан.

Так по-видимому разрешается сложный методологический конфликт: изучить писателя не значит ли это с тщательной зоркостью проследить на композиции его созданий, на их словесном составе, на его образах, на ритме его прозы или на мелодике стиха – строй его творческой личности, его духовную природу художника? Вместо истории идей, игнорирующей один из важнейших признаков литературного произведения – его форму, вместо исключительного формального анализа, изучающего автора, как неодушевленный предмет, исследование стиля способно охватить облик поэта во всей его целостности и полноте. Частичным экскурсам и дробным анализам оно противопоставляет целостный образ творца-художника во всем его органическом единстве и живом многообразии[166].

Таким образом, сущность основного метода литературоведческого исследования состоит, по Гроссману, в том, чтобы «выявлять целостный облик художника под знаком стиля»[167]. Между тем обозначившийся методологический поворот не привел ни к качественному, ни даже к количественному изменению списка классиков, выработанного литературной критикой. Героями Гроссмана стали Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов, Брюсов и Блок. Примечательно, что такая последовательность образует не хронологическую прямую, но как бы вектор эстетического прогресса, запечатлевающий процесс развития определенных творческих установок, берущих начало в литературной практике Пушкина и получающих максимальное раскрытие в поэзии Блока, в первую очередь ориентирующегося на того же Пушкина (неслучайно заключительная глава книги имеет заглавие «Блок и Пушкин»). Выходя за очерченные нами временные рамки, отметим, что та же прогрессистская идея ляжет в основу историко-литературных работ, созданных в 1930-е годы; при этом перечень «подопытных» классиков от раза к разу будет корректироваться, не нарушая и не разрушая представление о «закономерном движении литературного процесса». (По этому поводу в 1928 году остроумно высказывался В. О. Перцов: «Ложно-классическая пирамида из десяти „влиятельных особ“ – Пушкин, Толстой, Достоевский, Тургенев, Чехов, Тютчев и т. д., список которых <…> „с каждым годом все расширяется“, уходя, по логике вещей, в глубокую древность, – должна быть опрокинута»[168].) Так, например, курс лекций И. Н. Кубикова, собранный и опубликованный в 1930 году под общим заглавием «Классики русской литературы» (М.: Изд-во I МГУ, 1930), был посвящен Пушкину, Гоголю, Тургеневу, Достоевскому, Некрасову, Л. Толстому, Салтыкову (Щедрину), Успенскому, Островскому, Чехову и Горькому. В коротком предисловии Кубиков делал важное уточнение:

Автор этих очерков отчетливо сознает, что было бы хорошо не только вскрыть в самых существенных чертах творчество писателей на основе их классовой психоидеологии, но и показать социалистическую обусловленность всех элементов стиля. Но при отсутствии достаточного количества исследований предварительного характера мне эту весьма ответственную работу пришлось бы проделать совершенно самостоятельно…[169]

Сборник же статей Н. К. Пиксанова «О классиках»[170] ([М.:] Московское т-во писателей, 1933) будет включать тексты о Пушкине, Гоголе, Тургеневе, Салтыкове (Щедрине), Чернышевском, Короленко, Чехове и Горьком, а в посмертно вышедший том А. В. Луначарского «Классики русской литературы: Избранные статьи»[171] (М.: Гослитиздат, 1937) войдут статьи о Пушкине, Грибоедове, Лермонтове, Гоголе, Чернышевском, Салтыкове (Щедрине), Достоевском, Толстом, Чехове, Блоке, Брюсове, Маяковском и Горьком. Примерно тот же набор имен с незначительными вариативными расхождениями содержат и другие издания 1920-х – середины 1930-х годов[172]. То же находим и в книге В. Я. Кирпотина «Классики» (М.: Советский писатель, 1938), где собраны статьи о Пушкине, Некрасове, Чернышевском, Добролюбове, Салтыкове (Щедрине) и Горьком. Точнее всего эту логику «литературного развития» уловил и сформулировал А. П. Платонов в статье «Пушкин и Горький» (опубл.: Литературный критик. 1937. № 6):

Лермонтов, Гоголь, Гончаров, Чернышевский, Щедрин, Достоевский, Тургенев, Толстой, Чехов… Никто из них не заменил Пушкина целиком; каждый взял на себя лишь часть его «нагрузки», и все вместе они обязаны Пушкину своим художественным совершенством. <…> Итак, после Пушкина появилась целая большая группа классических русских писателей, среди которых не было ни одного, равного Пушкину. «Душа в заветной лире» еще жила, но сызнова играть на лире было некому[173].

Уже из нескольких приведенных примеров ясно, что создаваемая в те годы «родословная» советской литературы основывалась на готовых иерархических моделях, составлявших едва ли не самую ценную часть «наследства», полученного от (около)литературной публицистики периодов зрелой и поздней империи[174].

Пришедшийся на середину 1920-х кризис теоретической мысли прервал едва начавшуюся в гуманитарных науках ревизию понятийного аппарата. Обусловленное самой эпохой стремление к глобальным обобщениям и наглядному схематизму исказило первоначальный смысл тех аналитических категорий, которые вырабатывала литературная наука двух первых десятилетий XX века. Именно поэтому вплоть до второй половины 1930-х годов «классическое» оказалось выведенным за рамки качественных параметров культуры и понималось в науке о литературе (вслед за Жирмунским) как принадлежащая некоторой совокупности произведений стилистическая характеристика – «противоположение слову романтический, в смысле литературной школы, писателя или человека, строго держащихся каких-либо определенных правил творчества и жизни, в отличие от не имеющих такой ясной нормы»[175]. «Стиль» из разряда понятий, характеризующих индивидуальные особенности творческой практики, перешел в разряд «зонтичных». Такой подход очень быстро вышел за границы литературной теории и вскоре стал принадлежать более широкой области знания – теории культуры[176]; но применение такого подхода привело не к уточнению его краеугольных понятий, а, напротив, к их риторическому воспроизводству и закономерному обессмысливанию. Так, Д. С. Недович, стоявший у истоков ГАХН, на заседании Подсекции теории Секции пространственных искусств 27 октября 1926 года прочел доклад «Классический стиль»[177], в котором указал на «важнейшие признаки классического искусства» – «высокую качественность, широкий объем и отражение идеологии <классической> эпохи»[178]. Однако ни один из этих «признаков» не граничил с идеей проникновения в «сложный, богатый и таинственный мир творящего духа»[179], лежавшей в основе предложенной Гроссманом методологии стилистического анализа. Кроме того, из-за намеренно неопределенной временной локализации классика переставала быть принадлежностью давно минувших эпох и становилась «спутницей» каждой эпохи, включая ту, которая наступит с построением «социализма» (и из этой перспективы не так важно, «общемирового» или «в одной стране»).

К концу 1920-х произошло усиление марксистского вектора в литературоведении и критике, а вопрос о стиле/стилях «новой» литературы оказался одним из центральных[180]; уже в самом начале 1931 года в журнале «Литература и марксизм» появилась статья Нусинова «В чем об<ъ>ективный критерий художественности», где в очередной раз утверждалось, что «основной задачей марксистского исследования является анализ стиля, включая сюда все категории – как содержания, так и формы»[181]. Там же Нусинов писал и о двух главных задачах пролеткритики:

большевистской является мысль о том, что пролетарской критике предстоит переоценить традиционное отношение к писателям прошлого, традиционное деление на классиков и не-классиков, и ввести в ранг классиков многих писателей, от которых буржуазная критика отмахивалась, как от публицистов, как от антихудожественных творцов; с другой стороны, – пролетарской критике нужно согнать ореол гениев с целого ряда эстетствующих и философствующих писателей, которые по существу являются лишь эпигонами[182].

Тогда же была опубликована статья Луначарского «Очередные задачи литературоведения» (опубл.: Литература: Труды Института новой русской литературы АН СССР. Л.: Изд-во АН СССР, 1931. [Вып.] 1), где он повторил те мысли, которые уже были выработаны пролеткритикой в ходе дискуссий 1920-х годов. Поэтому не вызывало удивления у читателей то, какое место Луначарский отводил «классикам»:

Мы, однако, уже перешли ту стадию, когда можно было просто, по полуграмотности нашей, учиться некоторым техническим приемам, некоторым высоко мастерским методам выразительности, которые мы находили у русских или западных классиков.

Мы и тогда прекрасно сознавали, что все решительно приемы, все решительно черты и особенности классика приспособлены – и тем точнее, чем более «велик» данный автор, – к потребностям его класса. Поэтому критическое освоение редко когда может выражаться в прямом подражании тому или другому способу художественного творчества кого-либо из мастеров прошлого. Творчество этих мастеров скорее должно браться за исходный пункт, часто даже за пункт отталкивания и, почти всегда, – за пункт преодоления[183].

А следом Луначарский связывал задачи «нового» литературоведения с определением основных теоретических категорий, среди которых стиль занимал одно из центральных мест:

Мы не имеем еще удовлетворительной установки понятия стиля. Простое заявление, что стиль – это класс, по существу ничего не дает. В истории таких совпадений мы не имеем. Один и тот же класс в разные эпохи своего существования имеет разные стили (возьмите хотя бы архитектурные стили буржуазии). Один и тот же стиль переходит за социальные и хронологические рамки одного класса, распространяясь на другой, хотя бы временно. Кроме того, рядом с эпохами резко очерченного, ярко выраженного стиля мы имеем эклектические эпохи, эпохи незаконченного стиля, эпохи разрушающегося стиля. История стилей есть живой диалектический процесс, в котором установившиеся стили, как некоторые целостные величины, являются лишь частностью, да и то кажущейся, ибо и они все время живут и изменяются. Вера в какую-то сшибку стилей между собой, как законченных организмов, – это в лучшем случае чистейший механицизм.

Но характерно как раз, что история классов, которая является основным, определяющим рядом, не совпадает с историей стилей в своих очертаниях. Установить эти своеобразные запаздывания, изменения, деформации крайне важно, ибо без них не только не будет понятна история искусств, но не выявлены будут и своеобразные законы искусства, как специфического общественного явления[184].

Проблема стиля классической литературы будет оставаться ключевой для литературоведения и литературной критики в 1930–1940-е годы[185], но существенно расширится корпус того материала, который будет необходимо учитывать при определении границ классики.

Благодаря стремлению исследователей к разработке отчасти охарактеризованных выше проблем литературной эволюции, эстетического влияния и «классического» канона появились «Байрон и Пушкин: Из истории романтической поэмы» (Л.: Academia, 1924) В. М. Жирмунского, «Архаисты и Пушкин»[186] Ю. Н. Тынянова, «Тредиаковский и немецкая школа разума»[187], «Ломоносов и немецкая школа разума»[188] и «„Медный всадник“ и поэтическая традиция XVIII века»[189] Л. В. Пумпянского, «Пушкин и мировая литература» (М.: Советский писатель, 1941) И. М. Нусинова, «Пушкин и русские романтики» (Саратов: Полиграфиздат, 1946) и «Пушкин и проблемы реалистического стиля» ([М.:] Гослитиздат, 1948) Г. А. Гуковского и многие другие работы, пересматривающие контуры и наполнение понятия «классика».

3

Стремительная нормализация жизни, явившаяся главным следствием реализации нэпа, и сопутствовавшее ей усиление реставрационных тенденций (в том числе оформление в литературе так называемого новобуржуазного течения[190]) существенно корректировали ранее провозглашенный и едва ли взятый курс на изживание имперского опыта. Создание новой теоретической рамки требовало времени, поэтому интеллектуальная недостаточность и отсутствие стройной историко-литературной концепции, принятой за «основную» (читай: единственную), оказывались помехой на пути не только к освоению культурного наследия прошлого, но и к его приспособлению под нужды политического режима, который к тому моменту уже явно проявлял стремление к агрессивной экспансии в область литературной жизни. Фактическое создание РАППа на Первом Всесоюзном съезде пролетарских писателей в мае 1928 года[191] и усиление его административной роли в деле организации литературной жизни и управления ею вновь переключили внимание партийцев на проблемы взаимоотношений «пролетписателей» и «попутчиков», тем самым усложнив контекст освоения «литературного наследства». Концепция коллективного органа, который бы контролировал и направлял литературное производство, под гнетущим влиянием персональных карьеристских амбиций членов рапповского «руководящего центра» достаточно быстро была переработана: «боевой» потенциал этого органа вскоре оказался едва ли не определяющим для всех направлений его деятельности. Выгодно вписавшись в чутко уловленный исторический поворот от нэпа к коллективизации, ознаменованный «Шахтинским процессом» над так называемой группой представителей «буржуазной» интеллигенции весной – летом 1928 года, РАПП стал расправляться с поборниками эстетического плюрализма («оппозицией») средствами партийной номенклатуры. Ср. фрагмент адресованной в ЦК докладной записки Секретариата ВАПП от 20 января 1928 года:

Мы считаем необходимым особо остановиться на борьбе оппозиции против партийной линии на попытках ее завоевать на свою сторону беспартийного писателя-попутчика. Прежде всего, следует отметить персональную связь не только не прекращающуюся, но, наоборот, усиливающуюся у лидеров оппозиции с некоторыми писателями. Троцкий, Зиновьев, Радек, Лашевич и другие постоянно общаются с писателями, бывают у них и приглашают к себе. Итак, например, Троцкий во время его пребывания в Ленинграде на сессии ВЦИК принял у себя в вагоне ряд писателей (Сейфулину, Правдухина, Борисоглебского и др.); Радек в Ленинграде останавливается у Сейфулиной; «литературный салон» Воронского работает чрезвычайно оживленно. Второй момент, на котором следует остановиться – это работа оппозиции в издательствах и журналах. Осуществляя до последнего времени в издательстве «Круг» свое идеологическое влияние, Воронский использует свое положение для обработки писательства и вербовки его в лагерь оппозиции. Журналы «Новый мир» и «Печать и революция», которые ведутся, по-видимому, соединенными усилиями Полонского и Воронского, превращаются сейчас по существу в «Красную Новь» старой формации. [Полонский и Воронский собирают вокруг себя определенные группы писателей.] Воронский и Полонский печатают в этих журналах ста<т>ьи по вопросам литературы и культуры явно ревизионистские, пропагандирующие троцкистские теории в вопросах политики и культуры. <…> [Одной из форм] Оппозиционное воздействие на писательство [является] проводится также [руководство со стороны Воронского] Воронским через группу «Перевал», коммунистическая верхушка [той организации] которой состоит целиком из оппозиционеров и которая, объединяя в своей среде некоторое количество беспартийного писательства и <…> молодняка, [эта руководящая верхушка] ведет [бешеную] борьбу против ВАППа![192]

Групповая борьба с «попутчиками» очень быстро переросла в сведение личных счетов, став одним из путей сложения персональной репутации новых «литературных начальников», часть которых позднее заняла руководящие позиции в Союзе писателей. Пролетарский литературный проект начинал приобретать черты предельно иерархической системы с четко выраженным лидерским составом.

Не менее важным обстоятельством было и то, что советское пролетарски направленное искусство на рубеже 1920–1930-х ориентировалось на «нового» человека, на личность, становившуюся своеобразным несущим элементом, стержнем раннесоветской (раннесталинской) эстетики. Поэтому, как представляется, фигура производителя – а с ней и идея «классического» канона авторов – вновь оказалась в центре внимания литературоведов и критиков. Так, в пятом томе «Литературной энциклопедии», вышедшем в 1931 году в издательстве Комакадемии, акцент закономерно сместился с области внутритекстовой поэтики, не поддававшейся описанию в терминах классической политэкономии, на область социологии литературного творчества, понятого как производственный процесс[193]. Именно поэтому речь шла не о «классике» как совокупности произведенного, а о «классиках» как о творческом сообществе производителей – «образцовых художников, но не только древности, а широкого исторического прошлого»[194]. Следом автор энциклопедической заметки сделал примечательное уточнение, касавшееся того, как именно идея «классики» взаимодействовала с установкой на освоение и усвоение традиции, наследия:

Марксистское литературоведение вкладывает в термин К<лассика> иное, гораздо более насыщенное содержание. В соответствии с диалектическим пониманием лит<ературн>ого процесса оно ставит перед пролетариатом проблему К<лассики> как проблему овладения художественным опытом, художественными достижениями предшествующих эпох. Проблема отношения к классикам, «уч<е>бы у классиков», является составной частью общей проблемы использования лит<ературн>ого наследства, особенно актуальной для творчества подымающихся классов, в частности для современной пролетарской лит<ерату>ры[195].

Из этого уточнения следует, что классика мыслилась марксистски ориентированными теоретиками в контексте особого модуса взаимодействия («овладения») с ранее накопленным «художественным опытом». Этот модус заключался в осмыслении классической литературы как «сырья», в процессе переработки которого будет выработана культура нового качества[196].

Реализация проекта «советской многонациональной литературы», оформлявшегося с середины 1920-х, требовала не столько подготовки писательских кадров, сколько создания особой писательской культуры. Таким образом, оба означенных выше измерения литературной жизни – институциональное и персональное – накладывались друг на друга, образуя объемную разветвленную сеть разнонаправленных контактов и связей. Ключевым становился вопрос о роли писателя в государственном и культурном строительстве. Это обстоятельство, с одной стороны, определило характер культурной политики начала 1930-х годов, основное направление которой было связано с переустройством «литературного быта», а с другой – подвигло творческое сообщество к более пристальному изучению (с целью последующего присвоения) доставшегося ему литературного наследства.

Илл. 4. Литературное наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1931. Т. 1

Однако объем этого наследства по-прежнему не был определен даже приблизительно. Именно поэтому в июле 1931 года Отдел агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) рассмотрел докладную записку РАППа и Института литературы и языка Коммунистической академии[197] и выдал разрешение на издание нового «марксистского историко-литературного» и археографического журнала «Литературное наследство», возникшего по инициативе И. С. Зильберштейна, позднее поддержанной И. В. Сергиевским и С. А. Макашиным[198]. В первоначальный состав редакционной коллегии «Литературного наследства» вошли Л. Л. Авербах, И. К. Ситковский и Ф. Ф. Раскольников, заведующим редакцией стал Зильберштейн (к своим обязанностям он приступил уже 1 августа 1931 года). Первые три тома, появившиеся в 1931–1932 годах, были лишены конкретной тематики[199], а подборка вошедших в них материалов формировалась как итог архивных разысканий, которые осуществлялись Зильберштейном зачастую в одиночку. Кроме того, преобладавшие российские/советские и весьма скромно представленные зарубежные материалы печатались в соседстве друг с другом, что скорее свидетельствовало не о разрозненной издательской политике, а об отношении к мировому «литературному наследству» как к области взаимного сосуществования и взаимодействия множества условно ограниченных национальных художественных традиций. (Такое целокупное понимание «литературного наследства» отчасти созвучно горьковской концепции «всемирной литературы», воплощавшей в себе идею «Интернационала духа», «всечеловеческого братства»[200].)

Илл. 5. Илья Самойлович Зильберштейн. Фотография. 1931 год. Частное собрание

Илл. 6. Сергей Александрович Макашин. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Частное собрание

В редакционном предисловии к первому тому, вышедшему в 1931 году в издательстве Государственного журнально-газетного объединения «Жургаз»[201] при Наркомпросе РСФСР, были весьма компактно изложены охарактеризованные выше рапповские принципы «критического пересмотра» и «переработки» «литературного наследства» «под углом зрения марксизма-ленинизма»[202]:

Из этого отношения к культурному наследству в целом, – поясняли авторы предисловия, – вытекает и отношение к той частице наследства, разработке которой посвящено наше издание. Художественное наследство, которое берет пролетариат у мировой литературы, давно нуждается в критическом пересмотре. Надо развернуть борьбу за большевистскую переоценку наследства классиков художественной литературы, в первую очередь литературы народов СССР[203].

Обретенная в ходе дискуссий 1920-х уверенность в необходимости сделать классику инструментом политико-идеологического регулирования стала обстоятельством, которое могло определять прагматику (не)появления в печати тех или иных источников по истории литературной жизни широкого исторического прошлого. Все в той же редакционной статье читаем:

До сих пор в изучении историко-литературных памятников господствовала оторванность от практики классовой борьбы пролетариата. Сплошь и рядом публиковался документ только потому, что он не издан; любая незначительная записка писателя, снабженная крохоборческими биографическими «изысканиями»-комментариями, печаталась с единственной мотивировкой: она, мол, «впервые вводится в оборот». Какое научное значение имеет этот документ, что дает нового, какой смысл имеет его опубликование, – эти вопросы зачастую не ставились[204].

Очевидно, что если смысл появления того или иного документа определялся как негативный (то есть противоречащий актуальным политическим задачам), то содержащиеся в этом документе сведения тут же расценивались как несущественные, а порой и вовсе как вредные для формируемого у «нового» читателя представления о «буржуазной» культуре прошлого. По-иному работал этот механизм в случае, если то или иное архивохранилище не опубличивало политически веские документы, способствовавшие укреплению политического имиджа большевистской власти. Такие ситуации расценивались как «вспышки контрреволюции», о чем прямо писали редакторы, обрушиваясь на своих прямых конкурентов из Пушкинского Дома:

В своей издательской деятельности руководство Пушкинского Дома занималось в основном печатанием материалов, относящихся к буржуазно-дворянской линии истории литературы. Основная часть публикаций падала на пушкинскую эпоху, и то работа шла больше по части крохоборческих разысканий ненужных биографических подробностей из жизни писателей. Материалы же по писателям-демократам, писателям-разночинцам, писателям-революционерам, не говоря уже о пролетарских писателях, почти никогда не разрабатывались и даже прятались от советской общественности. <…>

Вся деятельность Пушкинского Дома в этом направлении сводилась таким образом к реставрации не имеющих ни художественного, ни научного значения аксессуаров дворянско-буржуазной литературы, к пропаганде и проталкиванию в массы классово враждебных пролетариату настроений, взглядов и идеек. В то же время изо всех сил тормозилась разработка революционно-демократической литературы, предшественников пролетарской литературы. Буржуазные «ученые», засевшие в Пушкинском Доме, препятствовали пролетариату овладеть литературным наследством и популяризовать его в массах[205].

Публикация документа, носящего на себе отпечаток принадлежности либо к «классической» эпохе, либо к конкретному «классику» (не только литературной, но и – прежде всего – политической культуры), становилась делом общественно-политическим[206]. Недостаточно трепетное отношение к теоретикам марксистской ориентации и нечуткость редакторов в отношении нарождавшихся властных иерархий стали причинами, по которым содержание первого тома «Литературного наследства» было изменено (29 декабря 1930 года редакция получила разрешение Главлита на печатание тома). Дело в том, что вскоре после завершения работы по его подготовке сверху поступило распоряжение механически удалить из каждого экземпляра уже отпечатанного и переплетенного тиража публикацию В. В. Буша «Марксисты 90-х годов в письмах к Н. К. Михайловскому» (с. 164–184). Редакторы тома стремились обезопасить себя, сопроводив эту публикацию следующим примечанием:

Отбор писем был произведен автором публикации, и редакция, в распоряжение которой, к сожалению, не были предоставлены все письма марксистов к Михайловскому, лишена была возможности проверить тексты писем и тем более опубликовать их полностью.

(Хотя Зильберштейн в письмах к Бушу просил прислать «полностью все письма марксистов», которые тот разыскал[207].) Однако, как показало время, эта мера предосторожности оказалась недостаточной. В итоге на странице оглавления с подзаголовком «Опечатки» появилось примечание от редакции: «По техническому недосмотру допущена неправильная нумерация страниц. Начало статьи Д. О. Заславского должно быть обозначено 165-й страницей, а отпечатано 186-й» (с. 324). Уже позднее, 17 мая 1981 года, в беседе с В. Д. Дувакиным, работавшим в Отделе устной истории Научной библиотеки МГУ, Зильберштейн вспоминал о деталях этого случая:

<…> должен с полной откровенностью сказать, что, уже начиная с первой книги, началось хождение по мукам. Вырвана была уже из готовой книги большая публикация найденных в Пушкинском Доме писем <Н. Е.> Федосеева к <Н. К.> Михайловскому. <…> Эта пачка писем была найдена в архиве Михайловского. Мы ее подготовили, но тогдашний директор Института Маркса – Энгельса <В. В.> Адоратский <…> решил, что «право первой ночи» публикации уже напечатанного в томе должно принадлежать журналу «Пролетарская революция», органу Истпарта. Это такой позор, трудно себе представить большую чушь, чем была сделана тогда с нашим первым томом. Все было варварски проделано. <…> Двадцать две страницы были выброшены, и видно, как это было выброшено, торчат обрезки вырезанных страниц[208].

«Подлинное лицо классической литературы» закономерно оказывалось предметом ведения сталинской власти, потому как, по словам авторов редакционной заметки, «на <историко-литературном> участке почти бесконтрольно хозяйничали формалисты и другие буржуазные ученые, их подголоски – меньшевики и троцкисты»[209].

Вскоре редакция «Литературного наследства», допустившая несколько «политических промахов» при подготовке первого тома, но при поддержке Сталина избежавшая роковых последствий, приняла решение усилить контроль над отбором и обработкой публикуемого материала, а также персонализировать ответственность за принимаемые решения. Поэтому уже во втором томе, подписанном к печати 5 апреля 1932 года, содержалась информация о 16 (!) сотрудниках, «наблюдавших» за всеми стадиями производства тиража (примечательно, что уже в третьем томе, вышедшем несколькими месяцами позднее, такой перечень «наблюдателей» напечатан не был). Вместе с тем второй том оказался последним, который вышел с логотипами РАППа и Института литературы и языка Комакадемии, потому что третий том был подписан к печати 5 июня 1932 года, уже после официальной ликвидации ассоциации пролетарских писателей и фактического освобождения «Литературного наследства» от рапповского диктата. Одной из важных тенденций в изменении наполнения первых трех томов оказалось закономерное увеличение процентной доли материалов, связанных с литературной жизнью Российской империи XIX века, и уменьшение (если не полное исчезновение) материалов по истории зарубежных литератур. Однако наметившаяся диспропорция была устранена вышедшим в конце 1932 года 1000-страничным сборником (т. 4–6. М.: Журнально-газетное объединение, 1932), посвященным творчеству «великого демократа» И. В. фон Гёте (в нем составители впервые привлекли документы из зарубежных архивохранилищ, а сам Зильберштейн пророчил ему «мировое признание»). Думается, что выход этого тома, приуроченного к 100-летней годовщине со дня смерти Гёте и сопровожденного полемическим предисловием от редакции, был отчасти ответом на германское «национал-социалистическое возрождение», в ходе которого уже тогда ощутимо наметились политические успехи гитлеровского «лагеря победоносного пролетариата»[210].

По точному замечанию Д. С. Московской,

научное поле, где до появления в 1931 г. «Литературного наследства» специализировались журналы «Красный архив», «Каторга и ссылка», «Минувшее», подвизавшиеся в архивных разысканиях на поле публикации документальных материалов «Пролетарская революция», «Звезда», «Новый мир» и издательство «Academia», лишь осваивалось[211].

Однако уже тогда, в начале 1930-х, самую серьезную конкуренцию «Литературному наследству» составлял проект аналогичных по концепции сборников материалов и документов «Звенья»[212], выходивших под эгидой издательства «Academia» в 1932–1936 годах. Изначально Горький, будучи председателем редколлегии, выступал против отхода от ранее намеченного издательского плана, о чем писал в личном письме директору «Academia» И. И. Ионову от 23 января 1932 года: «Издание „Архивных материалов“ тоже не дело „Академии“. И не вижу необходимости тратить „хорошую“ бумагу на все эти издания, не вошедшие в план»[213]. Копия этого письма была отправлена Сталину через два дня, 25 января, в результате чего Ионов был снят с занимаемой должности. Последовавшая по инициативе назначенного директором издательства Л. Б. Каменева внутренняя реформа предполагала, несмотря на позицию Горького, наличие специальной серии, в которой публиковались бы неизвестные архивные материалы.

Редакция «Литературного наследства» проявляла внимание к деятельности издательства «Academia», пытаясь наладить по возможности тесное сотрудничество. Архивная история их взаимоотношений начинается с безобидных просьб о предоставлении вышедших в издательстве книг для литнаследских обзоров[214]. Однако вскоре возникли первые издательские конфликты, которые привели к усилению конкуренции по поводу публикации материалов. Так, например, 2 декабря 1932 года М. Е. Кольцов написал А. Н. Тихонову письмо с просьбой уступить «Литературному наследству» право на полную публикацию переписки Тургенева с Анненским[215]. Но и. о. заведующего издательством И. Е. Гершензон и заведовавший Редакционным отделом Тихонов отказали Кольцову в письме от 19 декабря 1932 года:

Уважаемый Михаил Ефимович, <в> ответ на Ваше письмо от 2 ноября (sic!) мы должны сообщить Вам, что 1) в момент получения Вашего письма 3-я книга трудов Библиотеки им. Ленина уже находилась в производстве и 2) при переговорах с директором библиотеки им. Ленина, т. В. И. Невским, мы выяснили нежелание дирекции библиотеки вносить изменения в состав сборника. Поэтому мы не видим возможности удовлетворить Вашу просьбу[216].

Еще сильнее конфликт обострился в связи с параллельной подготовкой «Литературного наследства» и «Звеньев».

В редколлегию специально предназначенного под публикаторские нужды издания входили В. Д. Бонч-Бруевич, А. В. Луначарский и Л. Б. Каменев, вскоре возглавивший издательство. При формальном сходстве задач, которые ставили перед собой устроители двух этих проектов, сильно различались их идеологические установки. В небольшом редакционном предисловии к первому сборнику «Звеньев» (М.; Л.: Academia, 1932) задача издания формулируется предельно конкретно:

Полагая, что научная разработка публикуемых исторических и историко-литературных материалов с коммунистической точки зрения должна составлять задачу существующей уже довольно обширной сети специальных исследовательских организаций и исторических и литературоведческих журналов, «Звенья» свою основную задачу видят именно в публикации материалов, в том, чтобы возможно больше расширить ту сумму фактов и документов, на которых базирует свои выводы коммунистическая историография и коммунистическое литературоведение.

Илл. 7. Звенья: Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.; Л.: Academia, 1932. [Вып.] 1

Сознательный уход от осмысления «наследства»[217] в сторону его аккумуляции – то, что отличало объективистски настроенные «Звенья» от изначально определенного в «партийном» смысле «Литературного наследства». (Именно это различие подходов порой становилось решающим в борьбе за квалифицированного читателя, зачастую предпочитавшего «Звенья» «Литературному наследству»[218].) Однако оба проекта имели целью сформировать сферу «классического» (то есть наиболее «прогрессивного», «ценного»), выделив ее из общего поля культуры прошлого.

Институциональная связь «Звеньев» с архивохранилищами Пушкинского Дома и Центрального музея художественной литературы (с 1935 года – Государственного литературного музея), с одной стороны, была преимуществом серии, но, с другой стороны, невыгодно ограничивала тот спектр материалов, который появлялся на страницах сборников. Закономерно сужалась и их тематика – «история литературы, искусство и общественная жизнь XIX века». Параллельная же разработка одних и тех же тем[219] и усиливавшаяся конкуренция двух проектов требовала максимального охвата доступных источников. В этом отношении преимущество было на стороне редакции «Литературного наследства», что в итоге дало ей возможность сначала влиять на содержание готовящихся выпусков «Звеньев», а затем, воспользовавшись организационными сложностями в издательстве «Academia», попросту вытеснить конкурента.

Первой явной атакой стало личное письмо Зильберштейна И. Е. Гершензону от 10 февраля 1933 года. В нем содержались многочисленные претензии к тому, как осуществляется параллельный выпуск «Литературного наследства» и «Звеньев»:

Обращаем Ваше внимание на ряд фактов бессмысленного дублирования работы журнала «Литературное Наследство», проводимого сборниками «Звенья», выпускаемыми изд. «Академия».

В вышедшем только что втором номере «Звеньев» в сообщении «Новые автографы Гёте» приведены 4 автографа из Ленинградской Публичной Библиотеки и один автограф из Пушкинского Дома. В действительности же в Публичной Библиотеке находится 8 автографов, в Институте Русской Литературы – 7 автографов. Мы же собрали по СССР и опубликовали в гетевском номере нашего журнала 32 автографа Гёте. Несмотря на наш<е> предупреждение, В. Д. Бонч-Бруевич все же воспроизвел 5 автографов, причем выбор их ничем не оправдан, случаен, и воспроизведены они с ненужной роскошью – дорогостоящими вклейками. Обращаем Ваше внимание и на то, что одна иллюстрация воспроизведена техничес<к>и совершенно безграмотно – это надпись Гёте на книге, подаренной им Кюхельбекеру (в «Звеньях» на стр. 15, в нашем гетевском номере на стр. 393). Вообще весь подбор иллюстраций к гетевским материалам в «Звеньях» совершенно случаен. – <Н>ичем не оправдано помещение первого портрета Гёте вклейкой на меловой бумаге: портрет тысячу раз переиздавался. У нас же в СССР имелись неизданные прижизненные портреты Гёте, которые мы воспроизвели.

По содержанию номера три «Звеньев», опубликованному во втором номере, нам сделалось известным о публикации заметки Боровковой «Свадьба Пушкина по письмам Вяземского к жене». В специальном пушкинском номере «Литературного Наследства», находящемся в наборе, печатается большая специальная работа «Пушкин по неизданной переписке Вяземского с женой»; 4 печ. листа, куда полностью войдет материал заметки Боровковой. В том же номере «Звеньев» набирается переписка Герцена с Гессом, публикуемая нами в номере 7–8 нашего журнала, выходящего в свет 25 февраля. В содержании того же номера «Звеньев» об<ъ>явлены письма Бальзака в публикации некоего Куликова. Нами же по всем архивным фондам Союза собраны 22 письма Бальзака, 8 писем его жены Ганской и большое количество архивных дел, которые легли основой специального исследования «Бальзак в России», заканчиваемого нами подготовкой к печати. Публикация же нескольких писем Бальзака, которые конечно имеются у нас, лишь дробит тему и кроме конфуза ничего редакции «Звеньев» не принесет, так как автор публикации Куликов, читавший эту свою работу, не знает ни одного иностранного источника. <…>

Просим Вас принять меры для того, чтобы бессмысленная трата бумаги, денег прекратилась. Для «Звеньев» необходимо было бы определить границы и темы их ближайших номеров – как это сделали мы, – иначе мы будем только дробить свои силы и дублировать свою работу[220].

Илл. 8. Записка И. Е. Гершензона и А. Н. Тихонова от 19 февраля 1933 года, адресованная в редакцию «Литературного наследства» И. С. Зильберштейну. РГАЛИ

Посредством этого обращения Зильберштейну удалось добиться согласия на предварительное извещение о планируемых к публикации материалах. 19 февраля руководство издательства «Academia» направило в редакцию «Литературного наследства» записку[221] с просьбой предоставить план готовящихся в 1933 году выпусков, чтобы избежать возможного дублирования документов в «Звеньях».

Это означало, что Зильберштейн мог посредством формирования собственного издательского плана (зачастую он был «плавающим», от раза к разу менявшимся из-за неровной динамики подготовки параллельно шедших выпусков) влиять на наполнение «Звеньев». Следующим залпом в этой архивной войне стала резко негативная рецензия Сергиевского на два первых выпуска «Звеньев», появившаяся в первом номере «Литературного критика» в июне 1933 года. Рецензент упрекал коллег не только за «старорежимный» подход к архивам, но и за то, что «редакция не только не уделила достаточно внимания тематической цельности сборников, но и вообще не проявила должного критицизма в отборе имевшихся в ее распоряжении публикаций»[222]. Основной упрек в адрес «Звеньев» заключался в несоответствии публикуемых «мелочей нейтрального порядка» задачам развернутого в те годы «широкого культурного строительства». Достоинства же сборников виделись Сергиевскому незначительными, меркнувшими на фоне общей «пестроты», вызванной тем, что «документальные публикации перемежаются <…> с работами исследовательского характера»[223]. Прагматика этой рецензии становится ясной в свете достигнутой ранее договоренности о согласовании содержания «Звеньев» с редакцией «Литературного наследства». Так, Сергиевский советовал «пересмотреть планы ближайших выпусков, с тем, чтобы устранить в них весь засоряющий основные публикации бросовый материал»[224]. Эта небольшая заметка положила начало целому ряду критических откликов на этот и следующие выпуски сборника – одной из наиболее ярких оказалась статья В. В. Жданова «Под маской академизма» (опубл.: Литературный критик. 1935. № 7). Кроме того, к середине 1933 года Зильберштейн добился особых условий сотрудничества с большинством архивохранилищ и библиотек. 27 июня Бонч-Бруевич отправил в редакцию «Литературного наследства» официальное письмо на бланке Центрального литературного музея (№ 41325), в котором указал на свое неутешительное положение в качестве редактора «Звеньев»:

Вы пишете, что Ленинская Публичная Библиотека в Москве с Вас ничего не берет, а вот с нас, со «Звеньев», она потребовала колоссальные деньги, такие деньги, что невозможно было приступить к научно-исследовательской работе и, несмотря на то, что я обращался к Невскому, мне только сделали сбавку 10% <…>. Публичная Библиотека в Ленинграде потребовала такие деньги за письма одного автора, да еще и вперед, что это остановило всю предпринятую научно-исследовательскую работу, так как оплатить эти деньги не было никакой возможности. Вот та печальная действительность, с которой мне лично приходится встречаться как редактору «Звеньев»[225].

После смерти Луначарского и ареста Каменева в редколлегии «Звеньев» остался лишь Бонч-Бруевич, поэтому на титулах пятого (М.; Л.: Academia, 1935) и шестого (М.; Л.: Academia, 1936) сборников значится только его фамилия. На последних страницах шестого сборника было напечатано примерное содержание будущего выпуска: из пушкинских материалов в нем должны были появиться, например, статьи Якубовича («Арап Петра Великого и Вальтер Скотт»), Троцкого («Вольнодумный родственник Пушкина»), Любимова («А. С. Пушкин и Комитет иностранной цензуры в 1832 году»), а также неизданные письма Боратынского, письма Вяземского к жене за 1827–1829 годы и другие публикации. Более того, 7 марта 1936 года Бонч-Бруевич известил Зильберштейна о радостном для него событии:

Я подписал договор с «Academia» на 4 книги в год «Звеньев» по 45 печатных листов. Это желание сверху. Я очень доволен. Работаю изо всех сил над № 7 и № 8. № 7 сдаю в издательство 16 марта. № 6 кончается печатанием[226].

Тогда Бонч-Бруевич еще не знал, что его планам не суждено осуществиться. (Еще два сборника «Звеньев», восьмой и девятый, вышли под грифом Государственного литературного музея уже после войны – в 1950 и 1951 годах соответственно.) Однако в том же 1936 году Бонч-Бруевич принялся издавать две очередные книжные серии, получившие названия «Бюллетени Государственного литературного музея» (1935–1949) и «Летописи Государственного литературного музея» (1936–1948). Первая книга «Летописей» под редакцией Цявловского вышла в 1936 году в Журнально-газетном объединении и была посвящена Пушкину; на последней странице тома содержится примечательное указание: «План Пушкинского тома „Летописей“, организация материала, художественная редакция и оформление И. С. ЗИЛЬБЕРШТЕЙНА»[227]. Тогда же Зильберштейн был назначен заведующим издательским сектором Гослитмузея и редакцией «Бюллетеней» и «Летописей»[228].

Таким образом, благодаря упорству (а нередко упертости) и хитрости, а также гибким принципам администрирования за весьма краткосрочный период Зильберштейну и его единомышленникам удалось организовать работу по подготовке и публикации колоссального количества архивных материалов, переопределявших структуру и объем понятия «классическая русская литература». В числе первых вышли толстые тома, посвященные литературной культуре XVIII века (т. 9–10. М.: Журнально-газетное объединение, 1933), М. Е. Салтыкову (Щедрину) (т. 11–12, 13–14. М.: Журнально-газетное объединение, 1933–1934). Вся первая половина 1930-х годов стала для «Литературного наследства» временем преодоления рапповского политико-идеологического импульса, преображения из «боевого большевистского органа печати» в полноценное академическое историко-литературное и археографическое издание. Финальная стадия этого преображения имела отчетливое институциональное измерение. В 1934 году произошло расформирование прежней редакционной коллегии: Авербах, несмотря на почти родственные связи с Бонч-Бруевичем, был из нее исключен, а место ответственного редактора занял П. И. Лебедев-Полянский; заместителем редактора стал М. Б. Храпченко[229]. Первым подготовленным при участии новой редколлегии[230] стал 1000-страничный «пушкинский» том (т. 16–18. М.: Журнально-газетное объединение, 1934), приуроченный к 135-летней годовщине со дня рождения поэта; о нем – в соответствующей главе настоящей книги.

4

Вопрос о классике и классическом приобрел статус ключевого в связи со взятым в начале 1930-х годов курсом на внедрение социалистического реализма как «основного метода советской художественной литературы и литературной критики», который требовал от художника «правдивого, исторически-конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» (А. А. Жданов). На многочисленных дискуссиях о специфике «нового» искусства и методе пролетарской литературы в середине 1920-х – начале 1930-х годов предлагалось говорить о реализме «монументальном», «динамическом», «синтетическом», «пролетарском», «тенденциозном», «героическом», «романтическом», «социальном» и других[231]. Провозглашение социалистического реализма «творческим методом» сперва советской литературы, а с середины 1930-х годов и всего советского искусства было следствием постановления Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций» от 23 апреля 1932 года[232]. В. Я. Кирпотин, в 1930–1940-е бывший одним из наиболее приближенных к Политбюро участников литературной жизни, значительно позднее вспоминал:

Постановление это было неожиданным для многих писательских союзов и объединений. Для РАПП оно прозвучало как удар грома. Литературные вожди были ошеломлены, только несколько дней назад их приглашали на заседание Оргбюро ЦК. Они там выступали как избранные, поддерживаемые партией. И вдруг у них отняли сразу все. И с таким размахом созданная ассоциация пролетарских писателей перестала существовать. <…>

Мне было поручено составить текст специальной «Декларации» о самороспуске всех литературных организаций и о создании общего «Оргкомитета» для созыва учредительного съезда советских писателей. <…>

Рапповцы пытались что-то еще предпринять, чтобы вернуть себе былое влияние. Не желая создавать впечатления организационного «фракционного» выступления, они в разрозненном порядке, каждый от себя, написали в ЦК целый ряд писем, в которых отказывались подписывать «Декларацию». Мотивировка у всех была одна – «Декларация» расходится с текстом постановления ЦК. Подразумевалось, что это я извратил партийное постановление.

Сталину написали: Авербах, Киршон, Афиногенов.

Кагановичу: Фадеев.

Стецкому: А. Караваева.

Несколько человек обратились к Постышеву. <…>

По поводу писем писателей ни Каганович, ни Постышев, ни Стецкий не посмели обратиться к генсеку. И все завертелось лишь после того, когда письма Авербаха, Киршона, Афиногенова положили на стол Сталину. Он в эти годы был в лучшей своей форме, умел учитывать особенности среды. Авторов писем вызвали в ЦК. Разговор происходил в присутствии Стецкого. Сталин сказал:

– «Декларация» совпадает по смыслу с постановлением ЦК. О Российской Ассоциации Пролетарских Писателей в ней сказано даже мягче, чем в постановлении ЦК. «Декларацию», товарищи, надо подписать.

Вопрос был исчерпан, и Сталин заговорил с рапповцами о теоретических вопросах творчества. В пересказе Стецкого это выглядело так:

– Что вы там путаете с диалектически-материалистическим методом? Искусство имеет свои особенности. Вы создаете впечатление, что художнику, прежде чем писать, нужно предварительно изучить категории диалектики и потом уже переводить их на язык образов. «Анти-Дюринг» нельзя непосредственно трансформировать в романы или стихи. Писатель должен обратиться к действительности. И главное требование, которое предъявляет партия, можно сформулировать в двух словах: пишите правду! Но правду наши писатели не всегда умеют увидеть. Если привести человека на площадку в первоначальный период строительства, он, кроме развороченной земли, строительных материалов, щебня, мусора, ничего не увидит. Разумный человек провидит в этом хаосе поднимающееся здание. Это и будет правдой. В нашем обществе сама действительность наталкивает писателя на такую правду. Если говорить в терминах искусства и литературы, нам нужен реализм, если хотите, социалистический реализм, чтобы отличить его от старого классического реализма[233].

Апрельское постановление коренным образом изменило устройство художественной жизни в СССР и стало стимулом установления управленческой вертикали: 7 мая 1932 года было принято постановление Оргбюро ЦК под названием «Практические мероприятия по проведению в жизнь решения о перестройке организаций писателей»[234], а 17 мая 1932 года на заседании Оргбюро ЦК был учрежден Оргкомитет Союза писателей по РСФСР[235]. Ровно через месяц после принятия постановления, 23 мая 1932 года, в «Литературной газете» был опубликован фрагмент речи председателя Оргкомитета Союза советских писателей И. М. Гронского на собрании актива литературных кружков Москвы 20 мая 1932 года, в которой тот впервые провозгласил социалистический реализм «основным методом советской литературы». Несколькими десятилетиями позднее сам Гронский в письме А. И. Овчаренко описывал историю выражения «основной метод», ставшего общеупотребительным:

Выступая 20 мая 1932 года с докладом на активе литкружков Москвы, – писал Гронский, – я затронул и вопрос о творческом художественном методе литературы и искусства. Поскольку тогда в обиходе была добрая дюжина всевозможных «творческих методов» и «платформ», а представители их присутствовали на собрании, в частности сторонники рапповского диалектико-материалистического творческого метода, который нужно было раскритиковать и снять, я счел тактически нецелесообразным подвергать критике все и всяческие «творческие методы» литературы и искусства и употребил словечко «основной», думая в дальнейшем, когда мы закончим работу по перестройке литературно-художественных организаций, устранить его из литературного обихода. Но перегруженный всякого рода работой, я так и не удосужился этого сделать[236].

Второй раз сталинское определение прозвучало в редакционной статье «Литературной газеты» от 29 мая 1932 года «За работу!»: «Массы требуют от художника искренности, правдивости революционного, социалистического реализма в изображении пролетарской революции».

Ключевые положения теории социалистического реализма, сформулированные И. В. Сталиным совместно с кругом приближенных к нему партийцев (в их число входили Л. М. Каганович, П. П. Постышев, А. И. Стецкий, И. М. Гронский, а также несколько представителей РАПП, ВОАПП и МОРП)[237], подавались как альтернатива пресловутому «диалектико-материалистическому творческому методу», выдвинутому Авербахом, а затем подхваченному остальными рапповскими теоретиками (В. В. Ермилов, А. И. Зонин, М. В. Лузгин, Ю. Н. Либединский, И. С. Гроссман-Рощин). Все эти процессы были лишь промежуточной фазой в длительном процессе переориентации литературной жизни. Дискуссии и полемики, бравшие начало во второй половине 1920-х, становились прологом к новым спорам, определившим облик словесной культуры в 1930-е. М. О. Чудакова писала о непростой обстановке тех лет:

Литература предвоенного десятилетия с каждым месяцем, а вскоре в буквальном смысле с каждым днем, с каждой новой газетной статьей все сильнее зависела от диктата внешних обстоятельств. Зависимость эта проявлялась двояко: те, кто продолжал органический путь, переходили поневоле в рукописное, а те, кто старался, не теряя себя, остаться на поверхности литературного процесса, не выпасть из него, изыскивали средства спасения. Нет ничего проще, чем представить литературу 30-х гг. расплющенной под молотом терроризирующей страну власти. Но это будет неверно. В литературе явно сохранялась жизнь, хотя и загнанная и метавшаяся в поисках спасения[238].

Одним из признаков этой «жизни» как раз и была неоформленная, характеризовавшаяся размытым хронологическими и предметными границами дискуссия о классике и классическом, ставшая своеобразным фоном для более локальных – дискуссий о мировоззрении и творческом методе (1933–1934), о языке литературных произведений (1934), о романе (1934–1935), о натурализме и формализме (1936), так или иначе замкнутых на экстраполированных принципах классической немецкой философской эстетики в изводе Гегеля[239].

Примечательно, что утверждение соцреализма как «художественного метода» должно было не только подтолкнуть творческое сообщество к переорганизации текущего литературного производства, но и стать стимулом к повторному пересмотру и переоценке классического наследия. В контексте набиравшей обороты литературной борьбы за выживание дискуссия о классике и классическом становилась инструментом установления властной риторической монополии на производство и трактование общекультурных смыслов[240]. Дело в том, что теория социалистического реализма в 1930-е существенно опережала художественную практику. Поэтому именно в те годы берет начало тенденция к укоренению соцреализма, которое потребовало сперва сформировать у массового, коллективного потребителя искаженное представление о культурном процессе прошлых столетий, а затем внушить ему мысль о закономерном перерождении мирового «буржуазного» искусства, объятого кризисом, в эстетический эквивалент партийной политики – искусство «социалистическое».

Традиционное для советской эстетической теории мышление бинарными оппозициями позволяло довольно легко локализовывать «регрессивные» явления художественной жизни, вынимая их из контекста, и противопоставлять «прогрессивным», тем самым корректируя «генеалогию» советского творческого метода[241]. Сложное представление об устройстве «буржуазного искусства», продолжавшее существовать еще в 1920-е – самом начале 1930-х[242], постепенно редуцировалось и упрощалось до условно полезных и вредных (но порою выгодных) сегментов. Таким образом, литературная история Франции XIX столетия как важнейший для советской эстетической теории пример развития культуры в пореволюционных условиях[243] объяснялась в духе ленинских «Критических заметок по национальному вопросу»[244] (опубл.: Просвещение. 1913. № 10–12) – через конфликт «(мелко)буржуазной» и «пролетарской» («революционной») линий в рамках как бы стилистически единой, но идеологически не однородной «реалистической» эстетики; тогда как все, что находилось за пределами «реализма» и впоследствии породило культуру «современного декаданса» – «апогея капитализма» (по В. М. Фриче), в эстетических терминах не оценивалось вовсе. Показательная схема литературной эволюции приведена в предисловии В. А. Десницкого к сборнику «Французский реалистический роман XIX века» (М.; Л.: ГИХЛ, 1932):

Ранние проявления реализма во французской литературе (Сорель, Скаррон, Фюретьер) характерны уже для первых выступлений идеологов буржуазии в области искусства. К середине прошлого столетия, с закреплением буржуазией за собой позиций господствующего класса, реалистический стиль становился господствующим стилем европейской литературы. Разложение реалистического стиля как ведущего стиля европейской литературы начинается в 80-х годах XIX века, в закономерной обусловленности буржуазного идеологического творчества загниванием капиталистического общества, вступлением капитализма в последнюю, империалистическую, фазу своего существования. В эпоху заката своего могущества, в пору напряженной борьбы с революционным пролетариатом, уже и накануне эпохи мировых войн и пролетарской революции буржуазия спешно ликвидирует свой былой материализм, ликвидирует и реалистический стиль в литературе, ибо смелое познание мира, борьба за переустройство его, борьба на языке науки и искусства – несли победу уже не буржуазии, а ее могильщику – революционному пролетариату. В длительном процессе формирования реалистического стиля история французского реалистического романа XIX века представляет одну из наиболее ярких и значительных страниц. Имена Стендаля, Бальзака, Флобера, братьев Гонкур, Э. Золя, Мопассана давно и прочно вошли в число классиков буржуазной литературы. <…> Европейский реалистический роман складывался под лозунгом борьбы за владение материалистическим методом в области литературного творчества[245].

Через год В. Я. Кирпотин на страницах первого номера «Литературного критика» сформулировал «диалектический» закон развития капиталистического искусства:

При капитализме литература (как вообще искусство) начинает на определенном этапе развития клониться к разложению, вступает на путь, который ведет к ее гибели. Тут дело не во внешних узах, налагаемых буржуазией на литературу и на искусство. <…> Идейное противодействие художника давлению реакционной буржуазии, переход на сторону социализма, на сторону рабочего класса освобождает его от влияний, отрицательно действующих на судьбы искусства. Но когда художник в эпоху гибели капитализма выступает в роли идейного сторонника буржуазии, в роли творца и распространителя буржуазной идеологии, он внедряет реакционные тенденции и процессы в самую образную ткань искусства. Искусство, которое не хочет и не может правдиво изображать действительность, вступает на путь разложения образности[246].

Позднее те же идеи лягут в основу речи Жданова на съезде советских писателей; ср.:

Современное состояние буржуазной литературы таково, что она уже не может создать великих произведений. Упадок и разложение буржуазной литературы, вытекающие из упадка и загнивания капиталистического строя, представляют собой характерную черту, характерную особенность состояния буржуазной культуры и буржуазной литературы в настоящее время <курсив автора. – Д. Ц.>. Ушли безвозвратно времена, когда буржуазная литература, отражая победы буржуазного строя над феодализмом, могла создавать великие произведения периода расцвета капитализма. Теперь идет всеобщее измельчание и тем и талантов, и авторов и героев. <…> Для упадка и загнивания буржуазной культуры характерны разгул мистицизма, поповщины, увлечение порнографией. «Знатными людьми» буржуазной литературы, той буржуазной литературы, которая продала свое перо капиталу, являются сейчас воры, сыщики, проститутки, хулиганы. Все это характерно для той части литературы, которая пытается скрыть загнивание буржуазного строя, пытается тщетно доказать, что ничего не случилось, что все благополучно в «царстве датском» и ничто еще не гниет в строе капитализма. Более остро чувствующие положение вещей представители буржуазной литературы объяты пессимизмом, неуверенностью в завтрашнем дне, восхвалением черной ночи, воспеванием пессимизма как теории и практики искусства. И только небольшая часть – наиболее честные и дальновидные писатели – пытаются найти выход на иных путях, в иных направлениях, связать свою судьбу с пролетариатом и его революционной борьбой[247].

«Буржуазное искусство», таким образом, буквально лишалось идеи «прогресса»[248]: сущность его определялась неумолимым стремлением к «гибели» и «распаду».

К середине 1930-х жанровый подход несколько потеснил абстрактное теоретизирование, сохранив, однако, описанную концептуальную рамку. (В эти же годы начинают появляться многочисленные работы Бахтина о романе[249], написанные в том числе в научном диалоге с работами Лукача, которые были опубликованы на страницах «Литературного критика» в 1935 году[250]. В совокупности эти тексты не только открывали пути пересборки европейского «классического» канона, но и предлагали иное соотношение имен и текстов дореволюционного «критического реализма»[251].) Так, в статье «Проблема реализма у французских романистов», вошедшей в сборник «Литературные манифесты французских реалистов» (Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, [1935]), М. К. Клеман писал:

Во французской литературе пятидесятых и шестидесятых годов особое значение имели два классовых (!) варианта реалистического романа. Один из них, мелкобуржуазный, был представлен творчеством Шанфлери и Дюранти (установки этого варианта пропагандировались журналом «Реализм»), второй, рантьерский, нашел свое выражение в художественной деятельности Флобера и братьев Гонкур. К мелкобуржуазной линии реалистического романа примыкал и Зола, опиравшийся, однако, на художественный опыт Флобера и братьев Гонкур, приспособляя его для своих целей. Если, с одной стороны, их творческий опыт был широко использован «младшими реалистами» – Э. Зола, А. Додэ, Мопассаном, то, с другой стороны, литературный генезис импрессионизма, враждебного позднему реализму, также упирался в творческое наследие авторов «Жермини Ласерте» и «Мадам Жервезе», – так было исторически объективировано противоречие, заложенное в самом генезисе реализма.

То обстоятельство, что французский реалистический роман второй половины прошлого столетия получил классическое выражение в двух названных вариантах – мелкобуржуазном и рантьерском, – не должно вызывать недоумений. Правдивое реалистическое воспроизведение действительности в условиях капиталистического строя неминуемо вело к разоблачению этой действительности. Оно было не по плечу господствующим группировкам буржуазии финансовой промышленной, реставрировавшим в кратчайший срок после 1848 года свое исключительное влияние и полностью ликвидировавшим даже тот минимальный демократизм, к которому привела на первых порах февральская революция. Стоявшие у власти буржуазные группировки были заинтересованы не в правдивом, а в мистифицирующем искусстве. Оппозиционность мелкобуржуазных и рантьерских группировок, оттертых от политической власти и утесняемых, а порою и экспроприируемых бурными темпами капиталистического развития Франции Второй империи, ставила их в более счастливые условия для создания реалистического искусства. Оппозиционность мелкой буржуазии и рантьерства была, конечно, весьма относительной и не препятствовала им солидаризироваться с правящими группами, когда дело касалось жизненных интересов буржуазии в целом и, в первую очередь, защиты ее от угрозы рабочего восстания. Поэтому французский буржуазный реализм в обоих своих вариантах был реализмом ограниченным, допускавшим правдивое воспроизведение действительности только в известных пределах. В условиях капиталистического общества реализм остается неизбежно ограниченным, его характеризуют и тематическая узость, и противоречие между мировоззрением и методом художника. Только коренная ломка эксплуататорских отношений и построение общества на новых основаниях выводит искусство на широкую дорогу социалистического реализма и придает ему безусловную познавательную ценность[252].

Очевидно, теоретики тогда не мыслили социалистический реализм как локально советский проект, поэтому активно вклинивали его в общеевропейскую литературную историю, тем самым утверждая прогрессистский модус ее развития[253]. Однако укреплявшаяся изоляционистская тенденция и ослабевавший интернациональный импульс изменили вектор теоретической мысли: ранее разделявшаяся почти всеми теоретическими школами идея баланса культурных влияний в ходе «литературной эволюции» в первой половине 1930-х была раскритикована – относительно равновесная концепция «мировой литературы» начала менять внутреннюю конфигурацию. И хотя интерес специалистов к иностранной культуре не исчерпался, все же в ходе этого процесса интернациональный компонент оказался в зависимой позиции по отношению к компоненту национальному. Именно поэтому неосуществленное описание культурной динамики в имперской, а затем Советской России потребовало иной теоретической логики.

Если верить воспоминаниям Гронского, впервые мысль о том, что между социалистическим реализмом и «досоциалистической» литературой есть сильная взаимообусловливающая связь, прозвучала в кремлевском кабинете, куда критика вызвал сам Сталин. Гронский вспоминал, что тогда он «остановился на творческом методе дореволюционной прогрессивной литературы – критическом реализме, возникшем в России на этапе буржуазно-демократического общественного движения и, как известно, не выводившем литературу за пределы капиталистического общества»[254], а Сталин в ответ указал «на преемственность в развитии литературы (литература критического реализма, возникшая на этапе буржуазно-демократического общественного движения, переходит, перерастает на этапе пролетарского социалистического движения в литературу социалистического реализма)»[255]. Не революционной, а эволюционной динамикой Сталин объяснял процесс появления соцреалистической эстетики, которая уже не воспринималась как созданная на основе «классической», а понималась как ее буквальное развитие. Иначе говоря, по сталинской логике, всевозможные методы, из числа которых соцреализм был выбран как основной, являлись лишь подвижными модусами при статичном диктуме. В итоге родоначальником социалистического реализма сперва провозгласили Максима Горького, назвав роман «Мать» (1906–1907) «классическим» текстом, предвосхитившим соцреалистическую эстетику[256], а уже после его смерти в 1936 году выстроили ложную генеалогию «основного метода», включив в нее почти всю классическую литературу XIX века в диапазоне от Радищева и Пушкина до Гаршина и Чехова как предсоцреалистическую. Все это стало возможным в результате изобретения партийцами довольно топорной связки соцреализма с классикой, которую никто попросту не решался поставить под сомнение. Именно эта идея стояла за тезисом, который в 1933 году сформулировали М. М. Розенталь и Е. Ф. Усиевич на страницах «Литературного критика»:

нельзя понять сущности этого лозунга <социалистического реализма. – Д. Ц.>, не поняв того, что он является выводом из истории развития искусства и литературы, – выводом, сделанным пролетариатом, марксизмом-ленинизмом[257].

Более общий вид сталинская мысль о «преемственном развитии» реализмов обрела в речи Жданова на вечернем заседании Первого Всесоюзного съезда советских писателей 17 августа 1934 года. Секретарь ЦК обращал внимание присутствовавших на то, что

нельзя быть инженером человеческих душ, не зная техники литературного дела, причем необходимо заметить, что техника писательского дела имеет ряд специфических особенностей.

Родов оружия у вас много. Советская литература имеет все возможности применить эти роды оружия (жанры, стили, формы и приемы литературного творчества) в их разнообразии и полноте, отбирая все лучшее, что создано в этой области всеми предшествующими эпохами. С этой точки зрения овладение техникой дела, критическое усвоение литературного наследства всех эпох представляет собою задачу, без решения которой вы не станете инженерами человеческих душ.

Товарищи, пролетариат, как и в других областях материальной и духовной культуры, является единственным наследником всего лучшего, что есть в сокровищнице мировой литературы. Буржуазия размотала литературное наследство, мы обязаны его тщательно собрать, изучать и, критически освоив, двигаться вперед[258].

Используя давнюю горьковскую метафору «сокровищницы»[259], Жданов как бы утверждал хозяйское положение советских наследников, что открывало путь не только к собиранию «размотанного наследства», но и к его музеефикации. Неограниченность конкретными временными рамками становилась едва ли не главным условием создания альтернативного нарратива о культурной истории с выгодно расставленными акцентами. Повторенный Ждановым рапповский тезис о необходимости «учиться у классиков» хотя и расценивался многими участниками шедших в то время споров как анахронизм или, по крайней мере, как «общее место»[260], но тем не менее был быстро подхвачен делегатами и всячески обыгран в речах и выступлениях писателей как из РСФСР, так и из всех советских республик, где тут же, несмотря на отсутствие у некоторых национальной литературной традиции, нашлись свои «классики». Прагматика этой мистификации состояла в необходимости убедить писателей-«националов» в их способности положить начало этой литературной традиции. Неслучайно Горький в докладе съезду говорил, что

советская литература не является только литературой – русского языка, это – всесоюзная литература. Так как литераторы братских нам республик, отличаясь от нас только языком, живут и работают при свете и под благотворным влиянием той же идеи, объединяющей весь раздробленный капитализмом мир трудящихся, – ясно, что мы не имеем права игнорировать литературное творчество нацменьшинств только потому, что нас больше. Ценность искусства измеряется не количеством, а качеством. Если у нас в прошлом – гигант Пушкин, отсюда еще не значит, что армяне, грузины, татары, украинцы и прочие племена (sic!) не способны дать величайших мастеров литературы, музыки, живописи, зодчества[261].

Значение же русской «классики» определялось собравшимися как всецело прикладное, о чем свидетельствует произнесенная на шестом заседании реплика М. Ф. Чумандрина: «Характерно, что в формировании пролетарского, социалистического специалиста нам бо́льшую помощь оказывает Пушкин, Гоголь, Тургенев, Толстой, нежели современники, пишущие на самые актуальные темы»[262].

Однако, как это видно по стенографическому отчету, почти никто из присутствовавших на съезде писателей, несмотря на почти десятилетие длившиеся обсуждения и споры, так до конца и не представлял, в чем же должен состоять принцип «учебы у классиков», – тогда уже освободившийся от диктата «диалектико-материалистического метода», но почти сразу же поставленный в зависимость от социалистического реализма.

Единственным внятным положением, звучавшим почти от каждого из выступавших, был призыв к отказу от «эпигонства», «механического подражательства» и «копирования». Лишь на десятом заседании (утреннее; 23 августа) И. К. Луппол, отсылая к плехановским теоретико-эстетическим положениям из трактата «Обоснование и защита марксизма» (1894), указал на новую смысловую грань в решении этого вопроса и попутно отметил, что «не нужно копировать, не нужно списывать и переписывать классиков, а нужно у классиков учиться мастерству. У классиков было мастерство, и не только мастерство слова, но и мастерство мысли. У нас часто писателей называют художниками слова. Это верно. Но гениален и велик тот писатель, который является не только художником слова, но и художником мысли»[263]. Луппол также подчеркивал необходимость опоры на классику не только в писательской, но и в литературно-критической работе[264].

К середине съезда в рассуждениях о классике и классическом наметился утопический горизонт, отчетливее всего обозначенный в заключительном фрагменте речи И. Л. Альтмана на восемнадцатом заседании (утреннее; 28 августа). «Совместными усилиями, – призывал докладчик, – мы создадим социалистическую классику и социалистическую эстетику. Социалистическая эстетика будет не сухой наукой параграфов, установлений, застывших канонов и рубрик, а радостной наукой о классическом искусстве социализма»[265]. В этом, пожалуй, и заключалась новая прагматика той самой «учебы у классиков», доставшейся в качестве теоретического довеска к унаследованному от РАППа институциональному комплексу. (Эта же прагматика была характерна и для других областей искусства[266].)

На заключительном, двадцать пятом, заседании (вечернее; 31 августа) опытный партиец П. Ф. Юдин предусмотрительно перевел дискуссию о классике и классическом в рамки, намеченные Сталиным еще в мае 1932 года, и вновь подчеркнул преемственные отношения между советской литературой и литературой «буржуазной»: «Классическое наследство прошлого – это исторический источник советской литературы, это – тот литературный материал, на основе которого советская литература начала свое существование, это – то, от чего она отталкивалась. Шекспир, Гёте, Бальзак, Гейне, Фонвизин, Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Чернышевский, Толстой – это все школа, которую в той или иной мере проходили первые советские писатели и которую они проходят и теперь»[267]. Однако с ростом технического мастерства «призванных» в литературу авторов и, как следствие, увеличением удельного веса создаваемой ими литературной продукции количество наименований и тиражи классических произведений начали заметно снижаться. Идея решительного разрыва с прежней культурой постепенно уступила место тезису о непрерывном и закономерном течении литературной истории, а некогда проблематизированная временная вертикаль сменилась пространственной горизонталью.

Так начиналась эпоха «советской классики», разговор о которой – повод для отдельного масштабного исследования.

***

На третью ночь после совершившегося Октябрьского переворота В. И. Ульянов-Ленин в позднее конспективно записанном разговоре с Бонч-Бруевичем сказал: «<…> мы должны будем собрать все подлинные рукописи и подготовить полные академические издания наших классиков, а потом с нужными предисловиями и примечаниями мы будем издавать отдельные их произведения для широких масс. Но пока мы не можем это сделать, дадим в том виде, в котором они имеются сейчас. <…> Нам совершенно необходимо собрать все рукописи классиков и других писателей, привести их в полный порядок и издать, так же как и все другие материалы, для изучения нашей обширной литературы XIX века, нашей критики, публицистики, истории»[268]. С одной стороны, этот эпизод прямо свидетельствует о том, что Лениным владела назойливая политическая идея почти единоличного владения и распоряжения «классическим наследством». С другой стороны, в этом высказывании выразилась централизаторская логика большевистской культурной политики, опертая на работу идеологического «воображения»: концентрация рукописей и прочих материалов с их последующим «приведением в порядок» – едва ли не самый действенный путь в деле реформирования эстетического канона. Однако, вопреки усилиям партийных и литературных начальников, ленинский «завет» удалось выполнить лишь частично. По партийному указанию была директивно осуществлена концентрация рукописного наследия лишь нескольких авторов, среди которых: Александр Пушкин[269], Лев Толстой[270], Владимир Маяковский[271], Максим Горький[272] и Алексей Толстой[273].

Глава вторая

От Всесоюзной Пушкинской выставки 1937 года к государственному музею А. С. Пушкина (1938–1948)

Директивная концентрация пушкинского рукописного наследия[274]

Судьба рукописного наследия Пушкина обстоятельно изучена в исследованиях и обзорах Б. Л. Модзалевского, Б. В. Томашевского, Л. Б. Модзалевского, М. А. Цявловского, Н. В. Измайлова, О. С. Соловьевой. В работах этих ученых (все они, за исключением М. А. Цявловского, в разное время были хранителями рукописного фонда поэта в Пушкинском Доме) подробно прослежены основные этапы истории важнейшего пушкинодомского собрания[275]. Формирование этого фонда было неотъемлемой частью общего процесса постепенной концентрации автографов Пушкина в нескольких крупных государственных хранилищах – вплоть до распоряжения Президиума Академии наук СССР от 2 июня 1948 года. В соответствии с ним архивные и музейные фонды Государственного музея А. С. Пушкина[276], созданного в Москве в 1938 году и состоявшего в ведении академического Института мировой литературы им. А. М. Горького, были переданы Институту русской литературы (Пушкинскому Дому) Академии наук. С этого времени практически все рукописи Пушкина сосредоточены в его Рукописном отделе.

Право хранения всего рукописного наследия поэта было передано Пушкинскому Дому в середине XX столетия. Полвека спустя, на фоне 200-летнего юбилея со дня рождения Пушкина, оно неожиданно стало предметом обсуждения и оценок – архивных, правовых и даже этических. Так, например, Н. Б. Волкова, в то время директор Российского государственного архива литературы и искусства, о постановлении Академии наук 1948 года писала следующее:

Несомненно, концентрация в одном месте всего архивного наследия Пушкина облегчила его описание, изучение и публикацию, в том числе подготовку нескольких собраний сочинений поэта, но одновременно лишила Москву музея (хотя наиболее ценную его часть составили материалы именно московских хранилищ), а московских пушкинистов М. А. и Т. Г. Цявловских, С. М. Бонди, Г. О. Винокура, Л. П. Гроссмана, Д. Д. Благого и других, которые проделали огромную работу по систематизации и описанию пушкинских рукописей, – документальной базы для своих исследований. Кроме того, извлечение пушкинских рукописей и писем из фондов его современников нарушило их целостность, а сами изъятые документы потеряли свой контекст, приведя к утрате связей, благодаря которым они туда попали. <…> Так Москва лишилась Музея Пушкина, а огромное число уникальных документов Архивного фонда перешло из государственной собственности в собственность АН СССР, теперь РАН[277].

Жесткие оценки, которые Н. Б. Волкова дала в этой статье процессу изъятия пушкинских рукописей из многих архивов в советское время, можно было бы признать справедливыми, но в отношении другого документа – постановления № 256 Совета народных комиссаров СССР от 4 марта 1938 года «Об организации Государственного музея А. С. Пушкина» в Москве[278]. К сожалению, это постановление нередко трактовалось как тот исходный документ, в соответствии с которым Пушкинскому Дому (даже не упомянутому в нем) перешло исключительное право быть хранителем рукописного наследия Пушкина.

Именно так интерпретировал постановление В. Н. Баскаков в обоих изданиях своей монографии «Пушкинский Дом», замечая при этом, что «долгие годы» сосредоточение автографов поэта осуществлялось в Пушкинском Доме «стихийно» и «лишь в конце 30-х годов Институт, на основании Постановления Совета Народных Комиссаров СССР от 4 марта 1938 за № 256, становится единственным в стране хранилищем рукописей великого поэта»[279]. Историк Пушкинского Дома упускал из виду тот факт, что в строгом соответствии с правительственным постановлением 1938 года Институт русской литературы[280], как и другие архивохранилища, обязан был передать весь свой Пушкинский фонд вновь организуемому московскому музею.

Легенды об изъятиях рукописей поэта, которые якобы производили представители Пушкинского Дома в конце 1930-х годов, время от времени возникают в профессиональной архивной и музейной среде и оказываются на удивление живучими. Так, например, в 1983 году Д. Н. Альшиц рассказывал Н. Я. Эйдельману странную историю о «стараниях» заведующего Отделом рукописей Публичной библиотеки И. А. Бычкова «скрыть пушкинские рукописи (!) от сдачи в П<ушкинский> Д<ом>»[281].

В юбилейном, 1999 году была напечатана и статья одной из старейших сотрудниц Российской государственной библиотеки В. С. Гречаниновой. Наряду с публикацией архивных источников по истории пушкинского собрания московского Румянцевского музея мы находим здесь эмоциональный рассказ о том, как в соответствии с постановлением 1938 года из Отдела рукописей Ленинской библиотеки изымались «все материалы, все рукописи А. С. Пушкина, накопленные за семьдесят лет собирательства», и как накануне Великой Отечественной войны «все пушкинские рукописи из Москвы переехали в Ленинград, в Пушкинский Дом».

Сотрудники библиотеки, – вспоминала В. С. Гречанинова, – в том числе и мужчины, плакали, получив это постановление. Так приказом свыше была нарушена воля детей А. С. Пушкина. Так первая библиотека страны была лишена величайшего достояния. Так город Москва утратил «нравственную связь» с наследием поэта[282].

Завершая статью, ее автор в довольно категоричной форме поставила вопрос о реституции пушкинских рукописей:

Время вносит свои коррективы: во всем мире решаются вопросы реституции ценностей, по той или иной причине поменявших своих владельцев. Можно надеяться, что проблема интеллектуальной собственности со временем будет разрешена с учетом волеизъявления наследников, тем более что в данном случае идет речь о наследниках А. С. Пушкина. Государственное и частное право со временем должно принимать цивилизованные формы[283].

Статьи Н. Б. Волковой и В. С. Гречаниновой появились в год 200-летия Пушкина, но вряд ли стоит относиться к высказанным в них суждениям как к неизбежным юбилейным казусам, ибо высоки и авторитет их авторов, и репутация изданий, на страницах которых они были напечатаны.

Анализ ситуации, в которой Пушкинский Дом как один из основных хранителей рукописного наследия поэта оказался во второй половине 1930-х годов, предполагает обращение к его истокам, тем более что предыстория Государственного музея А. С. Пушкина, созданного в 1938 году в Москве, как будто повторяла предысторию Пушкинского Дома: юбилей поэта – Пушкинская выставка как одно из главных, если не главное событие юбилея – создание памятного учреждения. Но этой схемой сходство, пожалуй, и ограничивается.

Б. Л. Модзалевский считал создание Пушкинского Дома «лучшим способом ознаменования 100-летнего юбилея Пушкина»[284]. Прообразом будущего Дома его устроители называли Пушкинскую выставку, развернутую в большом конференц-зале Академии наук в мае 1899 года. Как известно, она была создана усилиями двух людей – вице-президента Академии наук Л. Н. Майкова и недавнего выпускника Санкт-Петербургского университета Б. Л. Модзалевского, зачисленного в академический штат за полтора месяца до открытия выставки. В немыслимо короткие сроки им удалось собрать в одном зале громадный материал, рассеянный по частным собраниям и различным учреждениям. На академической юбилейной выставке был представлен 771 экспонат, более 90 из них – пушкинские автографы. Именно эта выставка подсказала организаторам мысль «так или иначе сохранить весь тот ценный материал, который был собран воедино, помешать ему вновь распылиться и понемногу погибнуть», однако «сразу этого сделать не удалось»[285]. После закрытия выставки экспонаты были возвращены владельцам, а «средой, хранившей и развивавшей» идею постепенного собирания пушкинского наследия, «суждено было стать» академической Комиссии по постройке памятника Пушкину в Петербурге. 15 декабря 1905 года на очередном ее заседании и было принято решение о создании Пушкинского Дома. М. Д. Беляев, один из первых пушкинодомцев, заметил однажды, что Пушкинский Дом начинался «на пустопорожнем месте» и «мы лишь с трудом можем представить себе, чего стоило основателям его заставить принести <…> для какого-то воображаемого учреждения первую рукопись, книгу и портрет», когда «вокруг были старые, с заслуженной репутацией библиотеки, архивы и музеи»[286]. К этому времени уже существовал Пушкинский музей при Императорском Александровском (бывшем Царскосельском) лицее, и выпускники разных поколений почитали своим долгом пополнять его коллекции. В 1880 году старший сын поэта передал в московский Румянцевский музей для хранения в нем на «вечные времена» все (кроме дневника) рукописи Пушкина, которые были в распоряжении семьи. Богатые собрания пушкинских материалов сложились и в «депо манускриптов» Императорской Публичной библиотеки, и в Рукописном отделении Библиотеки Императорской Академии наук, и они продолжали пополняться новыми дарами и приобретениями.

Хотя «Положение о Пушкинском Доме» определяло его первой и важнейшей задачей «собирание всего, что касается Пушкина как писателя и человека», создатели нового академического учреждения никогда не подразумевали под этим тотальную концентрацию пушкинских материалов в его стенах.

От надежды собрать в одном месте все реликвии Пушкина пришлось <…> отказаться, – писал Н. А. Котляревский в предисловии к первому «Временнику Пушкинского Дома», – так как вряд ли те учреждения, которые такими реликвиями обладают, согласятся передать их новому учреждению, пока еще не окрепшему[287].

Преимущественное внимание основателей Дома, как и при устройстве выставки 1899 года, было обращено на реликвии, рассеянные по частным собраниям: у наследников Пушкина и его друзей, у известных коллекционеров и случайных лиц. Соратники и единомышленники Н. А. Котляревского и Б. Л. Модзалевского избрали путь «долгих трудов и усилий», путь «медленного собирания», путь систематического выявления новых документов и сведений о них преимущественно у частных владельцев, ибо общей незыблемой нормой были представления о неделимости исторически сложившихся собраний. Основатель Рукописного отделения Библиотеки Академии наук В. И. Срезневский определял их как «неподвижный фонд» государственных, общественных, монастырских и церковных хранилищ, одним из важнейших источников пополнения которых считал частные коллекции[288].

В этом отношении характерно письмо М. Д. Беляева (будущего сотрудника Пушкинского Дома) от января 1919 года к Б. Л. Модзалевскому. Оно свидетельствует о стойкой приверженности Бориса Львовича старым архивным принципам уже в новых, радикально изменившихся условиях. В то время Беляев состоял уполномоченным Главархива по Симбирской губернии. Одновременно, имея на руках мандат Пушкинского Дома, он выяснял судьбу автографов Пушкина в местных собраниях, а напав на их след, нередко прибегал к помощи М. Горького и А. В. Луначарского, чтобы приобрести их для Пушкинского Дома. Вот фрагмент письма Беляева, важный для наших рассуждений:

Что бы Вы и Нестор Александрович <Котляревский> сказали на то, если б я как совершенно частный человек вдохновил сих мужей на новую субсидию, а также на давление свыше в пользу передачи всех материалов по Пушкину и его современникам Дому, как центральному хранилищу, и на извлечение их для этой цели отовсюду, где бы они ни находились (по крайней мере из провинции). Я знаю Ваш пуризм, но, мне кажется, дело можно было бы обстроить так, что с Вашей стороны потребовалось бы лишь одно непротивление. Хочу обменяться с Алексеем Максимовичем самыми предварительными на этот счет мыслями, а Вас очень прошу написать, насколько этот план согласен с общей Вашей политикой, и обещаю до получения ответа не предпринимать решительных шагов[289].

Что именно отвечал Модзалевский, неизвестно: его письмо не дошло до нас. Об одном можно говорить уверенно: «общая политика» основателей Пушкинского Дома была неизменной. Так, в письме Пушкинского Дома С. Ф. Платонову от 15 января 1921 года (оно касалось пушкинского собрания покойного И. А. Шляпкина) особо подчеркивалось, что Пушкинский Дом,

ставя себе широкие научные задачи собирания материалов по истории литературы всего XIX века, преимущественное внимание свое обращает на сосредоточение в своих стенах всех тех рукописей Пушкина, которые, не попав в фонды Румянцевского музея и Публичной библиотеки, до последнего времени находились, а частию и теперь находятся в частных руках коллекционеров и других лиц, более или менее случайно ими владеющих[290].

Несколько лет спустя в одном из официальных документов 1927 года, отложившемся в делопроизводственном архиве Пушкинского Дома, мы обнаруживаем ту же, что и прежде, формулировку первоочередной задачи: «Сосредоточить в себе все то, что относится к истории жизни и творчества Пушкина и что не вошло еще в другие государственные хранилища»[291].

Илл. 9–10. Первая отчетная выставка Пушкинского Дома «Пушкин и его современники» в доме кн. С. С. Абамелек-Лазарева. Фотографии. 1922 год. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 11. Афиша выставки «Пушкин и его современники». 1922 год. РО ИРЛИ

Не ставя перед собой цель быть единственным хранителем рукописного наследия поэта, Пушкинский Дом почти за 25 лет целенаправленного собирательского труда стал вторым по значению хранилищем пушкинских автографов – после Румянцевского музея (к тому времени – Всесоюзной библиотеки СССР им. В. И. Ленина), но первым по количеству собранных документов. За это время были получены по завещанию и в дар, спасены от уничтожения в годы войн, революций и разрухи, приобретены путем обмена и покупки тысячи документов: личная библиотека Пушкина и часть архива поэта – от его прямых наследников, более 600 отдельных рукописей Пушкина – из собраний П. А. Ефремова, П. А. Плетнева, вел. кн. Константина Константиновича, О. С. Журавлевой (урожд. Комовской), Т. Б. Семечкиной (урожд. Данзас), П. Я. Дашкова, Я. К. Грота, И. А. Шляпкина, М. И. Семевского, П. И. Бартенева, семейных архивов Павлищевых, Раевских, кн. Голицыных, кн. Юсуповых, Пушкинского лицейского музея и парижского музея А. Ф. Онегина.

Собрание пушкинских рукописей, начало которому положил Б. Л. Модзалевский, стало краеугольным камнем архивных, книжных, музейных коллекций Дома. Именно этот фундамент сохранил Пушкинский Дом как институцию во время сфабрикованного властью «академического дела» 1929–1931 годов, несмотря на аресты и увольнения основных сотрудников, коренную реорганизацию учреждения (в его структуре сохранились архив, музей и библиотека, но на правах вспомогательных подразделений) и утрату его исторического имени – к счастью, временную. П. Е. Рейнбот в письме М. А. Цявловскому с нескрываемой горечью вынужден был называть Пушкинский Дом «бывш<им> П. Д.»[292]. Еще более трагическую формулировку нашел К. Я. Грот, говоря о судьбе дорогого и близкого ему по духу академического учреждения, когда в одном из писем к Т. Г. Цявловской он вспоминал о знакомстве с М. А. Цявловским «у покойного Б. Л. Модзалевского в его рабочем кабинете – тоже уже покойного Пушкинского Дома»[293]. «Читаю в бывшем Пушкинском Доме доклад о Золотом петушке»[294], – писала А. А. Ахматова Н. И. Харджиеву в феврале 1933 года. «Был в Пушкинском Доме, ныне ИРЛИ, доклад Ахматовой»[295], – сообщал Ц. С. Вольпе тому же Н. И. Харджиеву 27 февраля 1933 года.

В первые годы после завершения «академического дела» и в официальных документах, и в различных изданиях неизбежное уточнение – «б<ывший> Пушкинский Дом»[296] – сопровождало упоминание Института русской литературы АН СССР, который, как утверждалось, например, в неподписанном предисловии «От редакции» в первом томе «Литературного наследства»[297], был создан на месте «аполитичного» учреждения, чуждого «марксистко-ленинской разработке литературного наследства»:

Историко-литературный участок является такой же ареной классовой борьбы, как экономика, философия и т. д., и естественно, что слабость коммунистического влияния была использована классовым врагом. В самом деле, достаточно бросить беглый взгляд на недавнее положение дел здесь, чтобы в этом убедиться.

Одно из крупнейших учреждений, специально призванное заниматься этим делом, б<ывший> Пушкинский Дом Академии наук, под видом работы над историко-литературными материалами развил прямую контрреволюционную, вредительскую деятельность. Бывшее руководство Пушкинского Дома во главе с Платоновым, являвшееся в то же время верхушкой монархической организации, в числе многих «деяний» проводило вредительскую тактику по отношению к ряду ценнейших архивных фондов. Были сокрыты архивы ПК РСДРП за 1906 г., ЦК меньшевиков, ЦК кадетов, архивы Лаврова, Струве, Водовозова. Связки различных царских документов скрывались с прямыми контрреволюционными целями. Так классовый враг пользовался всякой возможностью для борьбы с пролетарской революцией.

В своей издательской деятельности руководство Пушкинского Дома занималось в основном печатанием материалов, относящихся к буржуазно-дворянской линии истории литературы. Основная часть публикаций падала на пушкинскую эпоху, и то работа шла больше по части крохоборческих разысканий ненужных биографических подробностей из жизни писателей. Материалы же по писателям-демократам, писателям-разночинцам, писателям-революционерам, не говоря уже о пролетарских писателях, почти никогда не разрабатывались и даже прятались от советской общественности.

Наконец комментарий к литературному документу строился, как правило, лишь по линии бесконечных генеалогических и геральдических экскурсов, из-за чего получалась сплошная монархическая апология в характеристиках дворянских представителей литературных группировок прошлого столетия. Такое построение комментария, созданное школой Саитова – Модзалевского и почти безраздельно господствовавшее до сих пор в публикациях историко-литературных памятников, имеет свою ярко выраженную классовую сущность. Такой комментарий, выдержанный в духе внеклассовой, аполитичной, «чистой информации», уводит в сторону от социальных проблем, затушевывает классовую борьбу в литературе, не облегчает, а затрудняет усвоение материала.

Вся деятельность Пушкинского Дома в этом направлении сводилась таким образом к реставрации не имеющих ни художественного, ни научного значения аксессуаров дворянско-буржуазной литературы, к пропаганде и проталкиванию в массы классово враждебных пролетариату настроений, взглядов и идеек. В то же время изо всех сил тормозилась разработка революционно-демократической литературы, предшественников пролетарской литературы. Буржуазные «ученые», засевшие в Пушкинском Доме, препятствовали пролетариату овладеть литературным наследством и популяризовать его в массах[298].

На идеологические установки и тон этого программного текста «по горячим следам» отреагировал В. Ф. Ходасевич в статье «О пушкинизме», напечатанной в декабре 1932 года в газете русской эмиграции «Возрождение» (Париж):

Пушкинский Дом уже наводнен коммунистами, переименован и в значительной мере парализован. В первой книжке сборников «Литературное наследство», издаваемых вапповцами, имеется предисловие, в котором прямо говорится, что пушкинистский комментарий, созданный школой Саитова – Модзалевского, не может быть терпим далее. <…> Следовательно, такому комментарию, последнему прибежищу пушкинизма, приходит конец. Он будет ликвидирован не сегодня, так завтра, и в его лице будет ликвидирован или почти ликвидирован пушкинизм в целом. Для советского пушкинизма настают времена, когда, как всему живому в России, ему придется уйти в подполье. Это будет вполне естественно, ибо большевикам не нужен и вреден не только пушкинизм, но и прежде всего – сам Пушкин[299].

Владислав Ходасевич заблуждался. В ходе подготовки к «юбилею» 1937 года власть постаралась «присвоить» себе поэта, сделать его своим, идеологически близким.

Новый период существования рукописного собрания поэта в Пушкинском Доме был тесно связан с деятельностью академической Пушкинской комиссии, реорганизованной на новых началах и возобновившей работу весной 1931 года (она стала структурным подразделением Института русской литературы)[300]. В ее первом заседании под председательством А. В. Луначарского (кроме него в заседании участвовали Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, Д. П. Якубович) в числе главных пропедевтических работ для осуществления нового академического издания Полного собрания сочинений Пушкина были обозначены факсимильное издание всех рукописей поэта и их научное описание. В связи с этим было принято решение «выделить ответственное лицо в Архивохранилище ИНЛИ для специального хранения пушкинианы и обеспечить льготные условия работы в Архивохранилище для членов П<ушкинской> к<омиссии>»[301]. С мая 1931 по август 1932 года должность архивного хранителя исполнял Б. В. Томашевский, оставивший ради этого заведование библиотекой Института. Короткое время, с 1 февраля до декабря 1933 года, архивы пушкинской эпохи были в ведении Д. С. Нестерова – видимо, случайного в Пушкинском Доме человека[302]. А с 15 декабря 1933 года по инициативе Н. К. Пиксанова, который в то время заведовал Рукописным отделом ИРЛИ, на должность штатного хранителя Пушкинского фонда был приглашен Л. Б. Модзалевский[303]. Месяц спустя, сообщая М. А. Цявловскому о своем назначении, он писал:

Очень увлекаюсь новой работой. Сейчас закончил систематизацию материалов по Пушкину; разбил их на несколько групп; воссоздал архив Пушкина (письма к нему разных лиц и др<угие> документы, бывшие у него), выделил дела разных учреждений о Пушкине, автографы родственников <…>, копии произведений Пушкина, биографические материалы о нем, касающиеся дуэли, и т. под.; нашел подлинное военно-судное дело, бывшее временно утраченным и т. под. Сейчас начну описание всех этих материалов, бывших никак не зарегистрированных[304].

Илл. 12. Лев Борисович Модзалевский. Фотография. 1930-е годы. Литературный музей ИРЛИ

Вряд ли кто-нибудь, кроме Л. Б. Модзалевского, смог бы осуществить такой объем работы за месяц. Он сформировал структуру вновь созданного Пушкинского рукописного фонда, который зарегистрировали под № 244. Лев Борисович фронтально просматривал в Рукописном отделе фонды и коллекции пушкинского времени, выявлял документы, относящиеся к поэту, проводил атрибуцию почерков «неустановленных лиц», параллельно извлекал сведения по истории пушкинских автографов из материалов делопроизводственного архива Института и «одевал» рукописи в новые архивные обложки. Существующий ныне в Пушкинском Доме порядок хранения этого фонда, архивной обработки пушкинских материалов и их использования в основном и главном был определен его первым ученым хранителем. Тогда же было установлено незыблемое правило, в соответствии с которым, как писал Л. Б. Модзалевский в одном из своих первых отчетов, «ни одна рукопись <Пушкина> не остается ни в фотолаборатории, ни в читальном зале ни на одну ночь: они в конце дня подкладываются в Пушкинский сейф»[305].

Вернемся к событиям 1933 года. В мае по инициативе Пушкинской комиссии была созвана конференция пушкинистов. Местом ее проведения стал Институт русской литературы АН СССР. Конференция была посвящена обсуждению проблем академического собрания сочинений Пушкина, которое необходимо было издать к «юбилею» 1937 года. Рассматривались тип и характер, состав, объем, композиция будущего издания в целом и отдельных его томов, проекты текстологической и орфографической инструкций, «внешность» издания, организационные вопросы[306]. В последнем заседании 11 мая обсуждался также предварительный план юбилейных мероприятий, в который, разумеется, был включен и пункт о Всесоюзной Пушкинской выставке – пока без указания места ее проведения[307]. Вне объявленной повестки возник вопрос о создании Пушкинского музея.

Приведем фрагменты стенограммы этого заседания:

Благой. Мне думается, что нельзя ограничиться к юбилею только организацией пушкинской выставки. У нас существует целый ряд персональных музеев – Музей Толстого в Москве, Музей Горького, имеется даже постоянная выставка Маяковского. Необходимо, мне кажется, организовать и музей Пушкина. <…> Организация музея в последней квартире Пушкина наталкивается на почти непреодолимые, во всяком случае, тяжелые затруднения. Но вопрос не в месте и не в форме организации, а в самом факте необходимости к юбилею 1937 года такой музей организовать. <…>

Канаев [308]. Вопрос об открытии постоянного пушкинского музея нужно будет включить. Можно поставить вопрос о том, чтобы были отведены 3–4 зала в Институте литературы – это вопрос деталей, но чтобы была научная выставка, которая бы существовала десятки лет. Я целиком это поддерживаю, может быть, Москва захочет также организовать подобную выставку, может быть, захочет ряд других городов это сделать, но определенная научная выставка по всем материалам должна быть организована. <…>

Эфрос [309]. <…> Что касается музея, то я музейный человек, но я принципиальный противник того, чтобы из Центрального Литературного музея выделять по принципу персональному музеи. Что же получится? Получится, что в истории русской литературы не будет Пушкина. Можно в системе данного музея дать особое место, но выделять, мне кажется, совершенно нецелесообразно. Я предлагаю снять вопрос о пушкинском музее как таковом. Я бы даже внес, я не знаю, уместно ли это или неуместно, – предложение о том, чтобы восстановить название Пушкинского Дома за ИРЛИ, чтобы внизу, под заголовком, было написано Институт русской литературы, но я не решаюсь вносить это предложение.

Пиксанов. Это совершенно лишняя вещь.

Эфрос. Я не настаиваю на этом.

Благой. Центральный литературный музей еще не существует, а музей Горького, музей Маяковского существуют. Вообще это проблема чрезвычайно сложная. Мы стоим сейчас перед лицом того факта, что по существу такого места, где был бы сосредоточен пушкинский материал, нет.

Председатель <акад. А. С. Орлов>. Позвольте мне дискуссию по этому вопросу прекратить. Сделано пожелание, реализация его встречает очень много и «за» и «против». Прежде всего – мы ни в коем случае ничего не отдадим. Вот первое, что я скажу. <…> Что касается до того, что осталось от трудов конференции, то я не говорю, что в Институте русской литературы завеял дух Пушкина, – он ни в коей мере отсюда и не выходил, но он был так живо обновлен и так живо было опять нами почувствовано, что, если Пушкинский Дом останется Институтом русской литературы по названию, а таким он и останется, то все-таки хозяином этого Института окажется хозяин этого Дома[310].

Вряд ли кто-нибудь из участников этой дискуссии мог тогда предположить, что неожиданно возникший теоретический вопрос о «персональном» пушкинском музее из области «пожеланий» и «дискуссии», которую без труда остановил академик А. С. Орлов (в то время он был заместителем директора Института[311] и председателем Пушкинской комиссии), в не столь отдаленном будущем перейдет в область правительственных постановлений и официальных директив.

Сразу после ленинградской конференции началась подготовка отдельных томов академического издания. Из Москвы в Пушкинский Дом стали поступать регулярные запросы о присылке рукописных оригиналов для работы московских редакторов – прежде всего М. А. Цявловского и С. М. Бонди. Модзалевский, сознавая, сколь опасны для рукописей грядущие перемещения, в письме Цявловскому объяснял свою позицию по поводу пересылки лицейских материалов, необходимых для составления комментариев к 1-му тому издания:

Я не вижу другого исхода, как тот, чтобы Вы приехали сюда и просмотрели их сами. Переписывать их невозможно, ибо это очень много и дорого будет стоить (до 500 рублей), и все равно Вам будет нужно лишь в небольшой части. Пересылать же Вам подлинники <…> также невозможно, ибо такой ценный материал нельзя рисковать отсылать в другой город, даже если бы были приняты все предосторожности. Прошли времена Майкова. Вы, я думаю, сами не пожелаете на этом настаивать. Я же, как хранитель этих материалов и человек, служащий в архиве и знающий архивные правила, заявил, <…> что не могу разрешить этого сделать. Если же прикажет начальство, то покорюсь распоряжению, но подам особую записку, мотивируя в ней нежелательность пересылки. Итак, лучше всего, если Вы приедете сюда[312].

В течение трех недель для Цявловского были изготовлены и отправлены в Москву 68 листов выписок из подлинных дел лицейского архива за 1814–1817 годы[313]. В декабре 1934 года в ответ на запрос о присылке пушкинских автографов сроком на три месяца для работы С. М. Бонди Пушкинский Дом предложил Редкомитету академического издания предоставить ученому командировку в Архив ИРЛИ[314].

До конца 1936 года стены Пушкинского Дома не покинула ни одна рукопись поэта. Бо́льшая часть этого года была связана с выполнением распоряжений Всесоюзного Пушкинского комитета и его выставочной комиссии, которая готовила масштабную выставку в Москве. Она должна была сосредоточить все пушкинские материалы за 100 лет и открыться в «юбилейные» дни. В числе тех, кто разрабатывал концепцию выставки и ее тематический план, – крупнейшие московские пушкинисты М. А. Цявловский, С. М. Бонди, Д. Д. Благой, Г. О. Винокур, Н. С. Ашукин. Особое постановление Совнаркома предписывало архивам и музеям немедленно представить материалы для этой выставки, более того – запрещало экспонировать их на собственных выставках без разрешения Всесоюзного Пушкинского комитета. «Юбилейная» выставка в столице изначально рассматривалась как дело политической важности.

Специальная московская комиссия отобрала в Пушкинском Доме первоначально 117 архивных единиц, в том числе – 51 пушкинский автограф[315]. Удалось добиться лишь одного – чтобы эти документы были перевезены в Москву «в самую последнюю очередь, так как <…> постоянно необходимы Институту для работ, связанных с изданием сочинений Пушкина». «Передача этих материалов в Москву теперь же, – писал ученый секретарь ИРЛИ Н. Г. Свирин непременному секретарю АН СССР Н. П. Горбунову 25 ноября 1936 года, – была бы очень чувствительна Институту и нарушила бы нормальную работу по разным мероприятиям, связанным с Пушкинским юбилеем»[316]. 29 декабря 1936 года затребованные рукописи были отправлены в Москву фельдъегерской почтой через отдел связи НКВД.

Этим организаторы Всесоюзной выставки не ограничились: в начале следующего года стали приходить дополнительные требования немедленной присылки очередных партий пушкинских подлинников.

17 января 1937 года датирован запрос, подписанный председателем Всесоюзного Пушкинского комитета А. С. Бубновым, с просьбой «срочно выслать» еще 44 письма Пушкина 1820–1825 годов по списку, который был составлен поспешно и небрежно. Сохранились комментарии к нему Л. Б. Модзалевского, поданные им в дирекцию Института. Хранитель Пушкинского фонда отмечал ветхое состояние ряда документов, делающее невозможным их транспортировку и экспонирование, указывал на то, что в Центрархиве в Москве хранится около 100 писем к П. А. Вяземскому, и не видел «никакой надобности отсылать» письмо, принадлежавшее Пушкинскому Дому. Письма поэта к Н. И. Гнедичу и А. А. Бестужеву были запрошены организаторами выставки в полном объеме (8 и 7 автографов соответственно), и Модзалевский предлагал «ограничиться одним-двумя <…>, выбрав письма лучшей сохранности». Кроме того, Лев Борисович указал организаторам, что подлинник одного из затребованных из Пушкинского Дома писем хранился тогда в библиотеке Харьковского университета, а сведениями о местонахождении еще одного письма пушкинисты не располагали.

Считаю вообще совершенно ненужным и нецелесообразным отсылать в Москву такое количество писем, – заключал Модзалевский. – В московских архивохранилищах имеется совершенно достаточное количество писем Пушкина, чтобы экспонировать их на выставке[317].

На следующий день, 18 января, из Москвы в адрес Пушкинского Дома было отправлено новое требование «совершенно срочно выслать во временное пользование для экспозиции на Всесоюзной Пушкинской выставке» еще 21 автограф Пушкина. Приложенный список был составлен столь же небрежно, как и предыдущий. В нем дважды значилось письмо А. Н. Мордвинову от 30 июля 1833 года. Кроме того, кураторы выставки снова запрашивали автографы, которые находились в собраниях других государственных хранилищ, и документы, замену которым легко было отыскать в московских архивах и библиотеках. К новому перечню Л. Б. Модзалевский также приложил свою пояснительную записку. Максимум из того, что могли предпринять хранители Пушкинского Дома, – это по возможности сократить количество подлинных рукописей поэта для отправки в Москву. Игнорировать же требования Всесоюзного Пушкинского комитета, возглавляемого наркомом просвещения А. С. Бубновым, было невозможно и, кроме того, опасно.

23 января из Пушкинского Дома были отправлены еще две посылки с 71 пушкинским автографом – в дополнение к тем, что были переданы в последних числах декабря; 27 января в Москву переслали 18 изданий из личной библиотеки Пушкина, 7 февраля – еще 6 пушкинских подлинников[318].

Илл. 13. Правнук поэта Г. Г. Пушкин (крайний слева) на открытии Всесоюзной Пушкинской выставки. Фотография Б. Фишмана. 16 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 14. Афиша Всесоюзной Пушкинской выставки. 1937 год. РО ИРЛИ

Всесоюзная Пушкинская выставка открылась 16 февраля 1937 года в семнадцати залах Исторического музея. На ней было представлено более 5600 экспонатов из 102 различных учреждений Советского Союза. Наибольшее количество материалов пришло из Пушкинского Дома[319].

С марта Пушкинский Дом настаивал на возвращении тех своих материалов, что не вошли в экспозицию юбилейной выставки. С этой целью в Москву неоднократно выезжал Л. Б. Модзалевский[320], и лишь в июне 1937 года ему удалось вернуть в Ленинград 48 не востребованных организаторами автографов поэта. Таким образом, в продолжение 1937 года более 30% подлинных рукописей Пушкина отсутствовало на месте – беспрецедентный случай в истории Пушкинского Дома. Бо́льшая их часть экспонировалась на двух юбилейных выставках, меньшая (68 автографов) – находилась в Государственном литературном музее и Всесоюзной библиотеке СССР им. В. И. Ленина на временном хранении (по требованию В. Д. Бонч-Бруевича они были отправлены туда для работы московских пушкинистов над отдельными томами академического издания Пушкина). Время от времени в Пушкинский Дом поступала тревожная информация. Вот один из документов, направленный ученым хранителем Рукописного отделения Л. М. Добровольским и заведующим рукописными фондами Б. П. Городецким ученому секретарю Института:

По дошедшим до нас сведениям (сообщение Председателя Пушкинской комиссии АН СССР Д. П. Якубовича) пушкинские рукописи, направленные из Института литературы АН СССР и находящиеся на Всесоюзной Пушкинской выставке в Москве, выгорают от солнца и выцветают. Просим проверить это тревожное сообщение и в случае подтверждения его принять немедленно самые решительные меры[321].

Ситуация, сложившаяся вокруг изъятия пушкинских автографов для «юбилейной» выставки, которое изначально было заявлено как временное, оказалась общей для всех архивов и музеев – хранителей пушкинских материалов. Она отражена в подробном письме В. Д. Бонч-Бруевича, направленном 5 апреля 1937 года президенту Академии наук СССР В. Л. Комарову:

Глубокоуважаемый Владимир Леонтьевич,

на заседании пленума Редакторского комитета полного собрания сочинений А. С. Пушкина издания АН, состоявшемся 2 и 3 апреля с. г., было вынесено постановление, в силу которого я обязан доложить Вам о том катастрофическом положении, в котором мы сейчас находимся с работами по целому ряду Пушкинских томов ввиду изъятия подлинных рукописей А. С. Пушкина из соответствующих архивохранилищ: Всесоюзная Ленинская библиотека, Пушкинский Дом, Центрархив, Гослитмузей и др.

Эти рукописи в огромном своем числе лежат на Всесоюзной Пушкинской выставке или в витринах, или в запасном фонде.

Когда выставка устраивалась, то предполагали, что в витринах рукописи будут лежать не более 10 дней и что по истечении 10 дней рукописи будут заменены фотографиями, а самые рукописи будут возвращены в архивохранилища, где они находились и ранее. Сейчас идет второй месяц, как открылась выставка, однако рукописи не возвращаются обратно в свои архивохранилища. Более того, те рукописи, которые хранятся в запасе, стало быть, не использованы на самой выставке и хранятся в кладовых Гос<ударственного> Исторического Музея, также не возвращаются обратно в свои архивохранилища.

Все это создало совершенно непреодолимые препятствия, в силу которых целый ряд работ по Пушкину абсолютно приостановился.

Так, например, 13-й том, который мы предполагали сдать еще в марте месяце, не может быть сдан в печать, так как целый ряд писем Пушкина 1826 и 1827 гг. находится как раз на выставке. Специально на их выверку приезжал из Ленинграда профессор Д. П. Якубович. Он обратился в рукописное отделение Библиотеки им. Ленина, а потом на выставку, и там, и там получил совершенно отрицательные ответы, работу провести не смог и вернулся обратно в Ленинград, так как его служебные обязанности не позволяют задерживаться в Москве более нескольких дней.

Точно так же не смог заняться сверкой по подлинникам писем Д. Д. Благой, редактирующий 13-й том. Точно такое положение и с 16-м томом нашего издания.

Дальнейшее грозит еще худшими осложнениями, так как целый ряд самых первоклассных рукописей Пушкина – «Дубровский», «Капитанская дочка» и др. также изъяты из архивохранилищ и также находятся на выставке в том недоступном положении, о котором я Вам писал выше.

Все это вместе взятое вынуждает Редакторский комитет единодушно просить Вас сообщить о всех этих фактах председателю Пушкинского Комитета наркому просвещения А. С. Бубнову и просить его сделать распоряжение о немедленной раздаче всех рукописей Пушкина по их принадлежности в те архивохранилища, откуда они взяты.

Редакторский комитет поручил мне лично с Вами об этом переговорить. Я, зная, как Вы постоянно заняты, посылаю Вам это письмо и буду очень благодарен, если Вы распорядитесь мне сообщить, когда бы я смог заехать к Вам в АН для личного свидания с Вами по этому поводу, если Вы, конечно, найдете это нужным.

Считаю также совершенно необходимым как специалист по архивно-музейному делу довести до Вашего сведения, что помимо этой литературно-исследовательской нужды в рукописях Пушкина, которые находятся на выставке, крайне тяжело видеть, что они находятся там до сих пор, так как им ведь более чем сто лет от роду, а рукописи такого давнего происхождения, а впрочем, как и все остальные, чрезвычайно портятся, находясь в витринах под действием лучей солнца, сильного света, даже и электрического, перемены температуры воздуха, пыли и пр. т. п. <sic!>

Все эти отрицательные свойства как раз в изобилии имеются на выставке и надо очень бояться, что рукописи Пушкина сильно пострадают от всех этих явлений.

С глубоким уважением к Вам,

зав. редакцией Влад. Бонч-Бруевич[322]

В этом письме В. Д. Бонч-Бруевича звучит нескрываемое беспокойство о пушкинских рукописях, которые оказались в условиях, недопустимых для экспонирования ценных документов (заметим при этом, что часть оригиналов была представлена даже не в витринах, а «на стенах и стендах»[323]). Как выясняется, еще бо́льшую угрозу для сохранности подлинников, извлеченных по распоряжению Выставочного комитета из всех архивохранилищ СССР, представлял организационный период, который предшествовал открытию выставки. Красноречиво свидетельствует об этом документ более позднего времени – докладная записка о проверке фондов, представленная заведующим Фондом хранения Е. Н. Сперанским директору Всесоюзной Пушкинской выставки И. К. Лупполу в январе 1938 года, вскоре после окончания ее работы:

Выставка организовывалась в обстановке чрезвычайной спешки. Средства, необходимые для организации выставки в сумме 1 200 000 р., были отпущены за месяц до открытия выставки. В небольшой, оставшийся до открытия выставки срок предстояло не только развернуть выставку, но и провести такие обширные работы подготовительного периода, как капитальный ремонт и полное переоборудование 17 зал верхнего этажа в здании Гос<ударственного> Исторического Музея, отведенных для размещения выставки <…>.

Практически это привело к тому, что ремонт выставочного помещения, включавший такие трудно совместимые с задачей сбережения ценных экспонатов работы, как удаление переборок в 13 и 17 залах, перенос внутренней стены в 15 зале, оттирка потолков и стен от старой краски, новая их окраска, лепные работы, остружка паркетов, полное световое переоборудование зал – производились одновременно с развертыванием выставки, на одной и той же площади, уступая место друг другу.

Работы по развертыванию выставки велись под лозунгом: «Выставка должна быть открыта в срок». Ремонтные работы, а поближе к концу и все прочие работы велись в течение круглых суток, несколькими сменами. На небольшой территории выставки работало 1600 работников всех специальностей – от строительных рабочих всех оттенков, художников, оформителей, музыкантов и кончая научными работниками. <…>

В этой сложной обстановке Фонд хранения, вопреки утвержденному для него «Положению», не имел своего постоянного изолированного помещения для хранения экспонатов. Дважды построенные мною запасники <…> были сломаны по требованию руководства Пушкинским Комитетом и Выставочной Комиссии, чтобы не задерживать хода ремонтных работ. Первый запасник был сломан прежде, чем Фонд хранения успел его занять, а во втором Фонд проработал 2–3 дня. Взамен сломанных запасников мне было предложено перейти к «запаснику на колесах». Это означало, что Фонд хранения должен был размещаться с своим громадным имуществом в проходных залах, передвигаясь вместе с ремонтом из зала в зал, чтобы освобождать дорогу для немедленного развертывания экспозиции в залах, вышедших из ремонта.

За организационный период Фонд хранения переменил свое место 11 раз. Громоздкие и ответственные передвижки фонда из зала в зал производились бригадой квалифицированных технических работников Третьяковской Галереи под моим руководством и наблюдением.

Но и помимо этих организационных передвижек имущество Фонда перебрасывалось непрерывно из угла в угол, чтобы освободить место для работы то штукатуров или маляров, то паркетчиков, драпировщиков, электромонтеров, связанных в своей работе календарными сроками выполнения.

Вот те сложные, весьма далекие от обычных, законом предусмотренных норм порядка и хранения музейных ценностей условия, в которые была поставлена работа Фонда хранения в организационный период.

Охрана, достигавшаяся размещением музейных ценностей в проходных залах, в условиях ни днем, ни ночью не прекращавшейся людской толчеи и ремонта, непрерывных перемещений Фонда с места на место, в условиях трудно поддающегося контролю вноса и выноса портфелей и свертков с проектами, планами и др<угими> материалами по организации выставки, завоза строительных материалов и инструментов и вывоза строительного мусора и пустой тары – являлась по существу охраной больше символической, чем реальной. Усложнив и в громадной степени затруднив задачу аппарата по охране музейных ценностей, предложенная руководством упрощенная форма охраны лишила аппарат Фонда тех гарантий, которые обеспечиваются хранением ценностей в изолированном запирающемся помещении, запретом доступа в помещение запасника для лиц, не принадлежащих к составу работников фонда, запрещением вноса и выноса портфелей и свертков и т. д.

В этой обстановке аппарат Фонда хранения сделал все от него зависящее, чтобы удесятеренной заботой о сбережении доверенного ему имущества и неослабным надзором за его сохранностью восполнить пороки организации охраны и уберечь экспонаты от грозивших хищения и порчи.

Результаты произведенного учета экспонатов свидетельствуют о том, что эта задача выполнена аппаратом с честью.

Через трудности, нагромождавшиеся на его пути несовершенной организацией охраны, аппарат Фонда хранения провел 15-тысячное имущество фонда с минимальными потерями в наименее ценной его части. <…>[324]

За несколько месяцев до закрытия выставки в центральном правительственном органе было размещено открытое письмо под заголовком «Вопрос Председателю Всесоюзного Пушкинского Комитета тов. А. С. Бубнову». Под обращением стояло 34 подписи – ученых, писателей, артистов, деятелей культуры. Они предлагали реорганизовать юбилейную выставку, которая «представляла собой дело всех трудящихся Союза», в постоянный музей:

Настал момент, когда давно уже волнующий самые широкие слои советской общественности вопрос требует совершенно определенного и удовлетворительного разрешения.

Речь идет о дальнейшей судьбе Всесоюзной Пушкинской выставки, созданной в связи со столетием со дня гибели величайшего русского национального поэта, срок функционирования которой истекает в декабре текущего года. За семь месяцев существования выставки ее посетило свыше четырехсот тысяч человек; девяносто процентов из отзывов посетителей выставки говорят о необходимости превращения ее в постоянный музей Пушкина.

Всесоюзная Пушкинская выставка (5000 экспонатов, не считая материалов фонда) представляет собой дело всех трудящихся Союза. В едином творческом подъеме в юбилейные дни они создали это совершенно небывалое, грандиозное, единственное в мире по полноте и разработке отдельных тем экспозиции собрание материалов, связанных с жизнью, творчеством и судьбой литературного наследия Пушкина за сто лет.

Собрание это не должно распылиться по шестидесяти двум учреждениям, представившим материалы на выставку. Его необходимо закрепить и в дальнейшем развитии превратить в постоянный музей Пушкина в Москве, какого заслуживает память родоначальника новой русской литературы, нашей национальной гордости, величайшего поэта.

В Москве уже сейчас существуют два музея Толстого, музей Горького, Достоевского, Маяковского, и только Пушкин, значение личности и литературного наследства которого с такой несомненностью выявилось в наши дни, до сих пор не имеет в столице Союза себе места.

Мы просим Вас ответить, предпринято ли Всесоюзным Пушкинским комитетом что-либо в указанном направлении и можем ли мы вместе со всей общественностью нашей быть уверены в том, что в Москве будет создан музей Пушкина?

М. Цявловский, Б. Томашевский, Влад. Бонч-Бруевич, Л. Модзалевский, Т. Зенгер, С. Бонди, Н. Измайлов, П. Попов, Викт. Виноградов, Д. Благой, Леонид Леонов, Б. Ромашов, Н. Л. Бродский, Вл. Луговской, Фед. Гладков, Всев. Иванов, Конст. Федин, В. Вересаев, И. Нусинов, Ник. Ашукин, заслуженный деятель искусств Игорь Грабарь, народный артист РСФСР А. Гольденвейзер, заслуженный деятель искусств Федоровский, заслуженный деятель искусств Сергей Герасимов, народная артистка СССР Ольга Книппер-Чехова, народный артист СССР И. Москвин, народная артистка СССР Алла Тарасова, народный артист СССР Л. Леонидов, народная артистка СССР Вера Пашенная, народная артистка СССР А. Яблочкина, народный артист РСФСР Н. Яковлев, народный артист РСФСР Н. Костромской, народная артистка РСФСР Е. Турчанинова, народный артист РСФСР Мих. Ленин [325].

Руководители Пушкинского Дома без промедления отреагировали на эту публикацию, осознавая, что вопрос о создании нового музея предрешен, и необходимы срочные меры по сохранению за Институтом его пушкинианы. Уже 10 октября П. И. Лебедев-Полянский, назначенный директором ИРЛИ в конце июня 1937 года[326], и его заместитель академик А. С. Орлов отправили в академический Президиум письмо, где просили «срочно возбудить перед Совнаркомом СССР ходатайство о передаче Всесоюзной Пушкинской выставки в ведение Академии наук СССР и о создании Пушкинского музея на базе Института литературы АН СССР», в котором «сосредоточены богатейшие материалы, послужившие основой для Всесоюзной Пушкинской выставки», и который «является единственным литературоведческим центром пушкиноведения»[327]. А 22 октября было отправлено письмо и академику-секретарю Отделения общественных наук А. М. Деборину – уже с конкретным предложением о здании для будущего музея:

Дальнейшая судьба Всесоюзной Пушкинской выставки, на которой представлены материалы 62 советских музеев и архивохранилищ и которая включает в себе <sic!> свыше 5000 экспонатов, находится под угрозой из-за отсутствия постоянного помещения. Между тем при наличии в Москве музеев Достоевского, Тютчева, Толстого, Чехова, Горького, Маяковского, отсутствие в столице музея, посвященного родоначальнику новой русской литературы, вызывает у нашей общественности законное недоумение (см., напр<имер>, коллективное письмо писателей, пушкинистов, художников, артистов Председателю Всесоюзного Пушкинского комитета в «Известиях» от 8 октября с. г.).

Как раз в ближайшие месяцы начнется постепенный перевод в новое помещение Всесоюзной Публичной библиотеки им. Ленина. Нынешнее помещение библиотеки – одно из наиболее интересных зданий старой Москвы – специально приспособлено для музея, – и в нем в течение многих десятилетий находился Румянцевский музей. В этом помещении мы считали бы целесообразным развернуть постоянный музей Пушкина в системе Академии наук СССР, который может быть сделан на базе Всесоюзной Пушкинской выставки.

Основная масса экспонатов на этой выставке взята из собраний Института литературы Академии наук СССР (б<ывший> Пушкинский Дом) – крупнейшего в СССР хранилища архивных, мемуарных и иконографических материалов по истории русской литературы XVIII–XIX вв. Перевод этого музея из Ленинграда в помещение быв<шего> Румянцевского музея мог бы служить стимулом к созданию центрального литературного музея. Кроме того, закрепление за Институтом литературы Академии наук старого здания Ленинской б<иблиоте>ки дало бы возможность приступить к постепенной переброске из Ленинграда в Москву.

Поэтому обращаемся к Вам с просьбой поставить на Президиуме АН вопрос о закреплении за Институтом литературы Академии наук СССР помещения быв<шего> Румянцевского музея и в первую очередь разрешить развернуть в нем нынешнюю Пушкинскую выставку, которая будет тем самым превращена в постоянный музей Пушкина[328].

Закрытие выставки намечалось на конец декабря 1937 года. В начале декабря в Москву был командирован Б. В. Шапошников – заведующий Музеем Пушкинского Дома. Он привез из столицы тревожные новости, которые циркулировали в выставочных кругах и которые ученый секретарь ИРЛИ О. В. Цехновицер немедленно изложил в служебной записке, направленной директору Института П. И. Лебедеву-Полянскому 7 декабря:

<…> Особо тревожит меня вопрос о положении с Пушкинской выставкой. Как выяснил сейчас в Москве Б. В. Шапошников (он беседовал с директором и администратором Всесоюзной Пушкинской выставки т. Бек и секретарем выставки т. Г. А. Волковым):

1) Выставка формально должна закрыться 30 декабря 1937 г.

2) Передали, что имеется принципиальное мнение ЦК партии о желательности сохранения выставки как постоянного музея в Москве.

3) Директор выставки И. К. Луппол входит в Совнарком с проектом превращения выставки в Музей. Проект т. Луппола был возвращен Совнаркомом, так как в нем не было указано, в какой системе мыслится будущий Пушкинский музей. В числе возможных систем намечались: Институт литературы им. Горького[329], Наркомпрос, Комитет по делам искусств и Академия наук.

4) В проекте намечаются возможные помещения для Музея: здание бывш<его> Румянцевского музея (дом Пашкова, ныне Ленинская библиотека), филиал Инст<итута> Маркса – Энгельса – Ленина (бывш<ее> здание Музея Щукина в Знаменском пер.), здание школы на ул. Герцена (д<ом> б<ывших> Бобринских против церкви, где венчался Пушкин) и др.

Так как ни одно из этих помещений не свободно, есть предположение задержать выставку в помещении Исторического музея (месяца на три), так как надобность в нем для юбилейной выставки Красной Армии миновала.

5) Из отдельных намеков можно понять, что наиболее нежелательным для московских кругов Пушкинской выставки является передача ее в ведение Академии наук, так как Академия не проявляет никакого интереса к ее судьбе, и предполагают, что в ее системе она будет финансироваться хуже, чем в другой.

6) Передавал т. Волков, что будто бы зав. Комитетом по делам искусства т. Керженцев высказался за сохранение выставки как Музея, но предупредил, что экспонаты, принадлежащие музеям, входящим в систему Комитета по делам искусства, должны быть им возвращены. Не исключено такое же отношение со стороны других учреждений, давших экспонаты на выставку. Таким образом, основное ядро выставки, состоящее из экспонатов, представленных Пушкинским Домом, является и единственным твердым ядром будущего Музея.

Из всего этого следует, что необходимо, чтобы Академия наук срочно вынесла твердое решение по вопросу об ее заинтересованности в судьбе предоставленных экспонатов и будущего Музея Пушкина. В дни юбилея высказывалось Президиумом Академии желание сохранить эту выставку в системе Академии. До того как вопрос будет обсуждаться в Совнаркоме, с проектом Музея надо познакомиться представителю Академии, для соответствующего контрпроекта, если представитель Академии уже не входит в комиссию, вырабатывающую проект. Если не будут приняты срочные меры, то Академия наук потеряет все свои пушкинские материалы <…>[330].

В сложившейся ситуации, которая требовала решительных действий, директор Пушкинского Дома прибегнул к старым большевистским связям. Информацию, полученную от О. В. Цехновицера, он кратко изложил в личном письме вице-президенту Академии наук Г. М. Кржижановскому (их объединяло членство в РСДРП практически с момента ее основания, активное участие в революционном движении и пребывание на высоких государственных постах после октября 1917 года). Письмо датировано 15 декабря 1937 года:

Лично.

Глеб Максимилианович,

30 декабря этого года должна закрыться выставка Пушкина. До меня дошли слухи, что в ЦК партии имеется принципиальное мнение о желательности оставить выставку как постоянный музей и намечаются следующие здания: бывший Румянцевский музей, бывшее здание музея Щукина на Знаменском пер. и здание школы на улице Герцена против церкви, где венчался Пушкин.

В Совнаркоме в ближайшее время должен будет решаться вопрос, в ведении какого ведомства должна остаться выставка Пушкина. В связи с этим Керженцев, заведующий Комитетом по делам искусств, высказался за то, чтобы выставку превратить в Музей, но предупредил, что экспонаты, принадлежащие музеям, входящим в систему Комитета по делам искусств, должны быть им возвращены.

Московские круги Пушкинской выставки указывают на нежелательность передачи выставки Академии Наук, мотивируя это тем, что выставка в системе Академии будет финансироваться хуже, чем в другой системе.

Чтобы предупредить нежелательное для Академии наук решение и учитывая, что Президиум Академии в дни юбилея высказал пожелание сохранить эту выставку в системе Академии, я думаю, что нужны какие-то особые решения со стороны Президиума Академии, чтобы выставка осталась в составе Института литературы, тем более что громадное количество экспонатов для выставки взято из Пушкинского Дома.

Жду от Вас директивы, как действовать в дальнейшем.

С коммунистическим приветом

П. Лебедев-Полянский[331]

На письме – резолюция Г. М. Кржижановского академику-секретарю Отделения общественных наук А. М. Деборину от 17 декабря 1937 года: «Переговорите со мной». «Особые решения», о необходимости которых писал директор ИРЛИ, были приняты 29 января 1938 года. Заслушав доклады А. М. Деборина и П. И. Лебедева-Полянского, академический Президиум постановил «войти в СНК СССР с ходатайством о передаче в Академию наук всех материалов Пушкинской выставки»[332] – во-первых, и «подтвердить решение Президиума АН СССР от 15.06.1937 г. о целесообразности слияния Института литературы АН и Ин<ститу>та мировой литературы им. Горького и образования единого Института литературы в составе Академии Наук СССР»[333] – во-вторых.

Академический план не был поддержан. 4 марта 1938 года председатель Совета народных комиссаров Союза ССР В. М. Молотов подписал постановление № 256 «Об организации Государственного музея А. С. Пушкина»:

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

СОВЕТА НАРОДНЫХ КОМИССАРОВ СОЮЗА ССР

МОСКВА – КРЕМЛЬ

4 марта 1938 года

№ 256

ОБ ОРГАНИЗАЦИИ ГОСУДАРСТВЕННОГО МУЗЕЯ А. С. ПУШКИНА

Совет Народных Комиссаров Союза ССР – постановляет:

1. Реорганизовать Всесоюзную Пушкинскую выставку в Государственный Музей А. С. Пушкина, передав его в ведение Института Мировой Литературы.

2. Сосредоточить в Государственном Музее А. С. Пушкина все материалы, связанные с жизнью и творчеством А. С. Пушкина: подлинные рукописи поэта, архивные дела и документы, живопись, графику, скульптуру, предметы быта, редкие книги и др. материалы.

3. Обязать Академию Наук СССР, Всесоюзный Комитет по делам Искусств, Центральное Архивное Управление, Государственные музеи и другие учреждения и организации передать Музею А. С. Пушкина имеющиеся у них материалы, связанные с жизнью и творчеством А. С. Пушкина.

4. Закрепить за Музеем А. С. Пушкина необходимые экспонаты и мебель, предоставленные Всесоюзной Пушкинской выставке Государственными музеями и учреждениями.

5. Предоставить Музею А. С. Пушкина необходимое помещение в старом здании библиотеки им. В. И. Ленина. Впредь до освобождения здания библиотекой им. В. И. Ленина Музей А. С. Пушкина оставить в помещении Государственного Исторического музея.

6. Предложить директору Института Мировой Литературы т. Лупполу внести на рассмотрение Наркомфина СССР сметы ассигнований на содержание музея на 1938 г.

Председатель СНК Союза ССР – В. Молотов

Управляющий Делами СНК Союза ССР – Н. Петруничев[334]

Этот документ по существу представлял собой приговор дальнейшему существованию Пушкинского фонда ИРЛИ, который, напомним, был сформирован незадолго до этих событий. Московский музей А. С. Пушкина, созданный на базе юбилейной выставки, передавался в ведение Института мировой литературы им. А. М. Горького[335].

Исполнение этого документа означало изъятие из Пушкинского Дома не только личной библиотеки поэта, с которой Пушкинский Дом, собственно, начинался, и 823 автографов, хранившихся в нем, но и отчуждение всех пушкинских материалов – архивных, музейных, книжных.

Заведующим Сектором рукописей Государственного музея А. С. Пушкина был назначен М. А. Цявловский. По разработанному им плану[336] и под его прямым руководством осуществлялась концентрация рукописных материалов в новом музее[337]. В мае – июне 1938 года беспроблемно прошла передача 1071 архивной единицы из Государственного литературного музея.

Согласно точным словам и указаниям этого постановления <…>, – писал основатель и директор Музея В. Д. Бонч-Бруевич, – мы стремились не спеша сдать эти драгоценные рукописи и материалы «на отлично». <…> Все наши фонды по А. С. Пушкину поступили в музей Пушкина в полном порядке и не вызвали ни с чьей стороны никаких замечаний[338].

К июлю 1938 года Ленинская библиотека полностью передала Государственному музею А. С. Пушкина все свое собрание пушкинских рукописей, включая пожертвованные сыном поэта в 1880 году[339].

В августе 1938 года М. А. Цявловский выехал в Ленинград. В интервью «Красной газете» он, в частности, рассказывал о том, что рукописи Пушкина, хранящиеся в Публичной библиотеке, «подготовляются к сдаче заведующим рукописным отделением библиотеки И. А. Бычковым, хранившим их, кстати сказать, в течение 57 лет»[340], и в «ближайшие дни» они будут отправлены в Москву[341]. Относительно пушкинодомских материалов Цявловский сообщал, что «вопрос о времени передачи этого собрания в музей остается открытым, так как президиум Академии наук еще не вынес своего решения»[342]. Этого не произошло ни в 1938 году, ни в последующие годы. В инвентарные книги ГМП со 2 сентября по 22 декабря 1939 года как поступившие из Института русской литературы были внесены только 92 пушкинских автографа и 16 книг из личной библиотеки поэта, которые экспонировались на выставке и не были возвращены в Ленинград по ее окончании. Отметим при этом, что постановление Президиума ЦИК СССР от 14 февраля 1937 года о централизации в академическом Институте мировой литературы рукописей Максима Горького и постановление СНК СССР от 27 августа 1939 года о централизации рукописей Л. Н. Толстого в его московском музее Пушкинский Дом выполнил, хотя и предпринимал шаги по сохранению этих важных фондов в своем архиве[343]. С рукописным фондом Пушкина все обстояло иначе: с его изъятием прекратилась бы история Пушкинского Дома в том виде, как он был задуман его основателями, и «родовое» имя Института русской литературы навсегда бы ушло из его названия. В этом смысле «особая» медлительность при исполнении постановления Совнаркома СССР о создании московского Музея А. С. Пушкина была необходима, хотя, конечно, небезопасна.

Борьба за сохранение Пушкинского фонда – главного в составе Архива ИРЛИ – происходила в крайне напряженной общественно-политической и академической обстановке второй половины 1930-х годов.

В преддверии пушкинских «торжеств», 6 ноября 1936 года, по ложному доносу был арестован Ю. Г. Оксман – заместитель директора Института, заведующий редакцией академического издания Полного собрания сочинений Пушкина и председатель организационной комиссии по подготовке к Пушкинскому юбилею в Ленинграде. Накануне, 5 ноября 1936 года, Президиум АН СССР признал работу ученого по подготовке «юбилейного» издания «совершенно неудовлетворительной», и он, «как не оправдавший оказанного ему доверия», был освобожден от исполнения обязанностей заведующего редакцией[344].

26 июня 1937 года арестовали ученого секретаря Института Н. Г. Свирина. В октябре этого же года были расстреляны А. Д. Камегулов и Г. Е. Горбачев – бывшие сотрудники ИРЛИ, арестованные ранее.

В марте – апреле 1937 года в Институте работала «обследовательская комиссия» Президиума АН под председательством П. И. Лебедева-Полянского, которому несколько месяцев спустя суждено было возглавить Институт. По результатам работы комиссии и докладу академика А. С. Орлова, состоявшемуся в Москве 15 апреля 1937 года, Президиум АН принял резолюцию, в которой, в частности, отмечал:

В Институте литературы АН (бывш<ий> Пушкинский Дом) собраны исключительной ценности материалы в количестве более 3 миллионов объектов, и он располагает всеми объективными возможностями для того, чтобы стать ведущим научным учреждением Союза ССР в области изучения литературы. Однако в течение ряда лет враги народа и вредители (Каменев, Оксман) дезорганизовали его работу, засоряли его состав, использовали институт в вредительских целях и расхищали накопленные в нем ценности, всемерно препятствуя осуществлению Институтом возложенных на него задач[345].

В этой же резолюции впервые было зафиксировано и положение о целесообразности слияния двух институтов – ИРЛИ и ИМЛИ, вновь подтвержденное 29 января 1938 года[346]. Резолюция по итогам работы «обследовательской» комиссии была заслушана 6 июня 1937 года и на партийном собрании Института, а в конце июня «состояние работы» в ИРЛИ обсуждалось на специальном заседании бюро Василеостровского райкома ВКП(б). План работы Института на 1936 год был признан «вредительским», на 1937 год – «головотяпским», уводящим «в сторону от современности», «расплывчатым» и «безыдейным»[347]. 1 апреля 1938 года в «Известиях» была напечатана обличительная статья «В стенах Ленинградского института литературы», которая стала предметом обсуждения на общем собрании коллектива Института[348].

Весной 1939 года возникла угроза еще одного внутриакадемического конфликта, связанного с исполнением постановления № 256 о создании Государственного музея А. С. Пушкина. Суть его изложена в письме директора ИМЛИ И. К. Луппола президенту АН СССР В. Л. Комарову. Оно датировано 20 марта 1939 года:

Уважаемый Владимир Леонтьевич!

<…> «Пушкинские дела» в Академии наук не упорядочены, хотя ясные указания на этот счет со стороны Правительства даны уже давно. Но я не поднимал этого вопроса, считая, что мы переживаем, правда, несколько затянувшийся «переходный период».

В самом деле, ко времени пушкинских торжеств, да и на всем протяжении 1937 года все пушкиноведение в Академии наук выражалось в следующих учреждениях, организациях и предприятиях:

1. Работа в Институте литературы АН: хранение рукописей, научная работа в Пушкинской комиссии, издание «Временника».

2. Музей – последняя квартира Пушкина в Ленинграде и Пушкинский Заповедник – в ведении ИЛ АН.

3. Пушкинская комиссия в Москве.

4. Издание академического собрания сочинений Пушкина от АН в целом.

Между тем преобразование по постановлению Совнаркома СССР от 4 марта 1938 г. Всесоюзной Пушкинской Выставки в Гос<ударственный> музей А. С. Пушкина с передачей последнего в ведение Института мировой литературы внесло полную ясность в дальнейшую организацию пушкиноведения в СССР, поскольку Правительством Союза был определен для этого научный центр. Последовавшая в апреле 1938 г. передача Института мировой литературы им. А. М. Горького в Академию наук должна была лишь облегчить создание такого центра. Между тем на деле получилось иное.

Институт литературы им. А. М. Горького за год, истекший со дня постановления Правительства, проделал громадную работу по сосредоточению в Музее А. С. Пушкина, согласно этому постановлению, всех рукописей поэта, документов, связанных с его жизнью и творчеством, книг и большого количества художественно-изобразительного материала, до того рассеянных по сотне учреждений во всех союзных республиках. Кроме того, положено начало систематической научной работе над творческим наследием Пушкина. В плане 1939 г. стоят: исследовательский коллективный труд о творчестве Пушкина, составление исчерпывающей «Летописи жизни и творчества», начало работы над «Пушкинским словарем», описание рукописей Пушкина и т. п.

В штат привлечены крупнейшие пушкинисты: Цявловский, Благой, Бонди, Винокур и другие.

И лишь одно учреждение в СССР не выполнило постановления Правительства, именно Институт литературы Академии наук:

1. Решительно все учреждения, хранившие у себя рукописи Пушкина, передали их в Музей А. С. Пушкина, – только одно учреждение не сделало это – Институт литературы АН.

2. Квартира Пушкина и Пушкинский заповедник организационно никак не связаны с Гос<ударственным> музеем Пушкина и продолжают находиться в ведении ИЛ АН.

3. Пушкинский «Временник» никак не связан с декретированным Правительством центром пушкиноведения и продолжает издаваться Институтом литературы АН как сборник подчас случайных материалов.

4. К изданию академического собрания сочинений Пушкина никак не привлечен Институт мировой литературы им. А. М. Горького.

<…> Я думаю, что только объединение обоих Институтов, на что есть уже давно решение Президиума Академии наук, устранит все никчемные обиды и недоразумения.

Мне представляется, что как бы ни затянулось это объединение, для выполнения Правительственного решения о Музее Пушкина необходимо Ваше распоряжение:

1. Передать все рукописи Пушкина в Сектор рукописей Музея А. С. Пушкина.

2. Передать Музей-квартиру Пушкина и Пушкинский заповедник в ведение Института мировой литературы им. А. М. Горького в качестве филиалов Музея Пушкина.

3. Превратить «Пушкинский временник» в орган Музея Пушкина.

Академик И. К. Луппол[349]

В своем обращении к президенту Академии наук, составленном в предельно категоричных выражениях, директор ИМЛИ фактически обвинял Пушкинский Дом в саботаже правительственного постановления, избегнув, впрочем, самого слова «саботаж». По неясным причинам это письмо больше года оставалось без движения. В мае 1940 года Л. Б. Модзалевский был командирован в Москву в связи с новым инцидентом, возникшим между Пушкинским Домом, с одной стороны, и Музеем А. С. Пушкина и Литературным музеем – с другой. Речь шла об автографах поэта, которые принадлежали Пушкинскому Дому и находились в Москве на условиях временного хранения[350]. В столице Модзалевский узнал о предстоящем заседании президиума Академии по вопросу концентрации пушкинских рукописей, которое инициировали директор ИМЛИ И. К. Луппол и директор ГМП Л. И. Пономарев. Лев Борисович сразу же встретился с П. И. Лебедевым-Полянским и об этом разговоре сообщил Б. П. Городецкому (в то время – заведующему Архивом ИРЛИ). Как писал Модзалевский, директор Пушкинского Дома

сказал, что вопрос о передаче рукописей в Музей Пушкина не так прост, как думают в Музее, и что он будет настаивать на их оставлении у нас, тем более что постановление правительства выполнено в отношении хранения их в одном учреждении – Академии наук и что нахождение части рукописей в Ленинграде есть внутреннее академическое дело. Он очень был недоволен самовольным распоряжением В. Д. Бонч-Бруевича о «временной» передаче хранившихся у него в Литературном музее рукописей в Музей Пушкина. Таким образом, предстоит еще борьба, которая еще неизвестно как разрешится. Он просил ускорить присылку отзывов разных учреждений о методах хранения рукописей у нас в Институте. Мою информацию П. И. Лебедев-Полянский принял к сведению[351].

Это письмо Модзалевский передал в Ленинград 15 мая 1940 года через директора академического Архива Г. А. Князева.

20 мая директор академической Лаборатории консервации и реставрации документов Н. П. Тихонов дал заключение об условиях хранения рукописей в московском Музее А. С. Пушкина. В нем было зафиксировано несоблюдение основных требований, предъявляемых к хранению особо ценных архивных документов и гарантирующих их долговременную сохранность: рукописи

помещаются в отдельной комнате, рядом с залой для занятий[352], а сами документы хранятся в обычном железном бухгалтерском шкафе (sic!). Никаких мероприятий по соблюдению нормального режима по температуре и влажности и полной изоляции от действия газовой среды не установлено[353].

Следующим днем, 21 мая, датирован акт, который подписали авторитетные специалисты в области архивного дела и реставрации: директор Архива Академии наук Г. А. Князев, профессор Н. П. Тихонов и ученый консультант центральных государственных архивов в Ленинграде В. К. Лукомский. Комиссия «произвела детальный осмотр хранилища Пушкинского фонда» ИРЛИ и «пришла к следующим выводам»:

1. Помещение, где хранятся рукописи Пушкина, является совершенно изолированным, с каменным полом, железными решетками и ставнями, изолирующими яркое солнечное освещение, и полностью неопасным в пожарном отношении. Вход в помещение хранилища закрывается железной дверью. Никаких работ в самом помещении, где хранится Пушкинский фонд, не производится.

2. Автографы Пушкина хранятся в двух несгораемых шкафах, остальные документы – в двух деревянных шкафах, в картонных папках с изолирующими бумажными прослойками.

3. Температура помещения – нормальная. Излишков влажности не замечается, а при обследовании самих документов ни поражений плесенью, ни насекомых не обнаружено. Общее состояние документов – хорошее.

За состоянием документов производится систематическое наблюдение ответственным их хранителем.

Общий режим хранения, согласованный с указаниями ЛКРД АН, поддерживается систематически и для контроля за ним ведется ежедневное наблюдение за температурой и относительной влажностью, в свою очередь контролируемое точными приборами ЛКРД АН.

4. Комиссия считает, что как состояние документов, так и методы хранения при соответствующих возможностях в Архиве Института литературы являются нормальными и никаких явлений, угрожающих изменению состояния документов в их дальнейшем хранении, не наблюдается[354].

Из этих двух документов прямо следовало, что Пушкинский Дом обеспечивал более высокий и надежный уровень хранения рукописей и что перемещение их в Москву, в худшие условия и необустроенное помещение, было бы нецелесообразно.

Так в сохранении за Пушкинским Домом его главного архивного фонда оказались важны не только усилия руководителей Института и хранителей его Рукописного отдела, но и само хранилище – бронированное помещение в здании бывшей Петербургской морской таможни, где Пушкинский Дом обосновался в 1927 году. Тогда же это особое помещение получило и свой новый статус – хранилища рукописей поэта, которое в пушкинодомском обиходе называлось комнатой-сейфом[355].

Представленные архивные документы позволяют высказать предположение, что тактика «мягкого саботажа», избранная Пушкинским Домом в ходе тотального изъятия пушкинских материалов из архивов, музеев и библиотек ради создания нового московского музея, помогла в конце 1930-х – начале 1940-х годов не только сохранить Пушкинский фонд, но и избежать при этом новых репрессий по отношению к самому Институту. Неизвестно, как бы могло разрешиться административное противостояние (или «борьба», если вспомнить слово Л. Б. Модзалевского) между ИРЛИ и ИМЛИ, но в этот процесс вмешались обстоятельства «непреодолимой силы». Одно из них – тюремное заключение директора ИМЛИ академика И. К. Луппола, арестованного по ложному обвинению в сентябре 1940 года. Другим внешним фактором, прервавшим нарастающий драматизм событий вокруг исполнения постановления № 256 СНК СССР от 4 марта 1938 года, стала Великая Отечественная война. В самом ее начале фонды Государственного музея А. С. Пушкина, наряду с другими музейными и архивными собраниями Института мировой литературы, были эвакуированы в Ташкент и Томск, где сохранялись «в свернутом и упакованном виде», что «требовало непрерывного наблюдения и контроля и принятия разного рода профилактических мер»[356].

Илл. 15. Комната-сейф в здании бывшей Петербургской морской таможни – хранилище рукописей Пушкина. Фотография. 1974 год. Литературный музей ИРЛИ

В марте 1945 года Музей А. С. Пушкина был реэвакуирован в Москву, но из-за отсутствия помещения[357] и штатов оставался в законсервированном виде[358]. Распаковали только ящики с пушкинскими рукописями. Они были «временно развернуты в архиве Горького на ул. Воровского», где московские пушкинисты, как сообщала Т. Г. Цявловская Б. В. Томашевскому 4 мая 1946 года, работали для академического собрания сочинений. В этом же письме Т. Г. Цявловская подняла «очень больную и тяжелую тему» о возникшем в Академии наук плане перевода московского Музея А. С. Пушкина в город Пушкин под Ленинградом. Свое отношение к грядущим переменам Цявловская формулировала в письме ленинградскому коллеге чрезвычайно резко и откровенно:

Московский Музей, созданный постановлением Совнаркома, не может и не будет аннулирован. Достаточно Пушкин испытал ссылок при жизни, чтобы быть застрахованным от посмертных ссылок! Поэтому, пусть эта забота не гнетет Вас, что будет, если моск<овские> рукописи вольются в архив Пушк<инского> Дома. Не волнуйтесь! Не вольются![359]

Проект «По организации Всесоюзного музея А. С. Пушкина и восстановлению музейных памятников г. Пушкина в связи со 150-летием со дня рождения А. С. Пушкина» возник в конце ноября 1945 года. Вместе с сопроводительным письмом его представил в правительство новый президент Академии наук СССР С. И. Вавилов[360]. Предполагалось, что Институт русской литературы будет переведен в город Пушкин и разместится в зданиях Царскосельского лицея и Александровского дворца, туда же переедут Библиотека, Рукописный отдел и два музея – собственно пушкинодомский и Всесоюзный музей А. С. Пушкина. Под этим новым названием должен был возобновить свою деятельность в составе Пушкинского Дома довоенный Государственный музей А. С. Пушкина, фонды которого после возвращения из эвакуации оставались законсервированными. Этот проект вызвал активное противодействие московских пушкинистов – прежде всего, М. А. и Т. Г. Цявловских и С. М. Бонди. По их инициативе в конце 1946 – начале 1947 года в высшие правительственные инстанции были направлены коллективные и личные обращения против перевода московского Музея А. С. Пушкина в бывшее Царское Село[361]. Письма в защиту музея, основанного «волей советского народа и распоряжением советского правительства», подписывали выдающиеся деятели науки, искусства, литературы и театра[362]. Адресатами обращений московской «общественности» были И. В. Сталин и К. Е. Ворошилов (тогда заместитель председателя Совета министров СССР). Одно из писем от 4 января 1947 года было подписано В. Д. Бонч-Бруевичем, М. А. Цявловским, С. М. Бонди и Г. О. Винокуром – участниками академического издания Пушкина, которых изменение «прописки» московского музея затрагивало и лично. В основных положениях этого письма К. Е. Ворошилову отражена позиция московских пушкинистов, которую ранее так эмоционально высказала Т. Г. Цявловская в частном письме Б. В. Томашевскому. Теперь эта позиция формулировалась в официальном документе, но с той же эмоционально зыбкой аргументацией:

4 января 1947 г.

Глубокоуважаемый Климентий Ефремович!

Мы решаем обратиться к Вам, встревоженные сведениями о предполагаемом переводе Музея А. С. Пушкина, со всеми его фондами, в том числе – рукописными (выделено нами. – Т. К., В. Т.), в г. Пушкин (б<ывшее> Царское Село).

Музей А. С. Пушкина в Москве был создан декретом Совнаркома Союза от 5 марта[363] 1938 г. из юбилейной Пушкинской выставки, организованной во временном помещении в Историческом музее 30 декабря 1936 г. накануне 100-летия со дня смерти поэта.

За свое недолгое существование, до начала Отечественной войны, Музей А. С. Пушкина, оставаясь во временном помещении, тем не менее успел развернуть очень большую общественно-просветительную и научно-исследовательскую работу.

Музей посещали не только многочисленные экскурсии москвичей, но также приезжие со всех концов страны и из-за границы. Вокруг музея сплотилась значительная группа ученых-пушкинистов, организовавшая планомерную научную работу по изучению жизни и творчества Пушкина.

На время войны вся эта работа была приостановлена, но возродить ее полностью до сих пор не удавалось из-за отсутствия помещения.

Однако перевод музея из Москвы в г. Пушкин был бы равносилен его прямой ликвидации. Гор. Пушкин лежит в развалинах. Если он будет восстановлен, то это будет город-музей, в осмотре которого преимущественную роль будут играть архитектурные памятники и парки, а Музей Пушкина естественно отойдет на последнее место. Если же город не будет восстановлен, то ради одного Музея Пушкина никто не станет ездить так далеко.

Ясно, что и научно-исследовательскую работу музея в г. Пушкине развернуть не удастся. Переселение туда на жительство ученых – нереально, да и работать там, в отрыве от крупных столичных книгохранилищ, от центральных научных и учебных заведений, было бы невозможно.

Мы надеемся привлечь Ваше внимание к судьбе Музея А. С. Пушкина и угрозе его перевода из Москвы, в особенности потому, что в недалеком будущем, 6 июня 1949 г., наша страна будет отмечать 150-летие со дня рождения Пушкина. Нельзя себе представить празднование этого юбилея без наличия Музея Пушкина в Москве, в центре политической и культурной жизни страны, к тому же – месте рождения Пушкина. И неужели же Москва только для того получила первоклассный Пушкинский музей в столетнюю годовщину смерти поэта, в 1937 году, чтобы спустя двенадцать лет, в день 150-летия дня рождения поэта, этого музея лишиться?

Доктор исторических наук Влад. Бонч-Бруевич

Доктор филологических наук М. Цявловский

Доктор филологических наук, проф. С. Бонди

Доктор филологических наук, проф. Г. Винокур[364]

Несколько дней спустя, 7 января, московские пушкинисты подкрепили это письмо еще одним, тоже адресованным К. Е. Ворошилову, но теперь от имени генерального секретаря Союза советских писателей СССР А. А. Фадеева – «о предоставлении Музею А. С. Пушкина помещения в Москве»[365]. По поручению заместителя председателя правительства ответы на письма, по существу инициированные М. А. и Т. Г. Цявловскими, готовил М. Б. Храпченко, в то время председатель Комитета по делам искусств при Совете министров СССР:

9 января 1947 г.

Заместителю Председателя Совета Министров СССР

Товарищу Ворошилову К. Е.

По поводу письма группы деятелей науки, искусства и литературы о восстановлении в г. Москве Государственного Музея А. С. Пушкина сообщаю следующее:

Государственный Музей А. С. Пушкина был организован по постановлению Совета Народных Комиссаров СССР от 5-го[366] марта 1938 года на материалах Всесоюзной Пушкинской Выставки. Этим постановлением за Музеем А. С. Пушкина закреплялось помещение в старом здании Государственной библиотеки имени В. И. Ленина. Впредь до освобождения указанного здания Музею А. С. Пушкина было предоставлено помещение в Государственном Историческом Музее (17 экспозиционных зал 2-го этажа).

Во время Отечественной войны все экспонаты Музея А. С. Пушкина были эвакуированы в гг. Томск и Ташкент, где и находились до 1945 года. По распоряжению Совета Народных Комиссаров СССР от 7-го марта 1945 года № 3760-р, все коллекции Музея А. С. Пушкина были реэвакуированы в г. Москву. Этим же распоряжением СНК СССР было обусловлено, что все музейно-архивные ценности Музея А. С. Пушкина подлежат размещению в месте хранения их до эвакуации, т. е. в здании Государственного Исторического Музея.

Однако, к моменту возвращения экспонатов в Москву, залы Государственного Исторического Музея оказались занятыми основной экспозицией последнего. В виду этого все ценности Музея А. С. Пушкина были временно размещены в здании Музея А. М. Горького (ул. Воровского, дом № 25), где они находятся до настоящего времени в упакованном виде. Музей А. С. Пушкина находится в системе учреждений Академии Наук СССР.

В составе коллекций Государственного Музея А. С. Пушкина находится свыше 6000 архивных и музейных экспонатов, связанных с жизнью и творчеством великого поэта, имеющих огромную научную и художественную ценность. В эту коллекцию входят подлинные рукописи А. С. Пушкина, различные архивные дела и личные вещи поэта, его портреты и художественные произведения, исполненные великими русскими художниками – Репиным, Суриковым, Серовым, Крамским, Айвазовским, Ге, Врубелем и др. В состав экспонатов Музея входит также собрание портретов современников А. С. Пушкина, макеты театральных постановок и около 25 тысяч томов всех изданий сочинений поэта на различных языках мира.

В настоящее время Академия Наук СССР, не имея помещения для восстановления Музея А. С. Пушкина в г. Москве, намечает перевести его в г. Пушкин. По решению правительства Институту русской литературы Академии Наук СССР и филиалу Музея им. Пушкина передан быв<ший> Александровский дворец в г. Пушкине, в котором и предполагается разместить Музей А. С. Пушкина.

Учитывая исключительную научную и художественную ценность этих коллекций, а также предстоящее в 1949 году 150-летие со дня рождения А. С. Пушкина, было бы крайне желательно восстановление Музея А. С. Пушкина в г. Москве.

Для размещения Музея А. С. Пушкина следовало бы передать Академии Наук СССР одно из следующих зданий:

а) Дом № 53 по ул. Чкалова, пригодный для музейных целей. В этом здании в настоящее время размещается 2-я туберкулезная больница «Высокие горы» Мосгорздравотдела. Эту больницу возможно перевести в Кузьминки (под Москвой);

б) Дом № 132 по ул. Кропоткина, в котором сейчас размещается 41-я средняя женская школа;

в) Дом № 12 по ул. Фрунзе, в котором находится в данное время 64-я средняя школа Киевского района.

А в случае невозможности предоставить помещение для Музея А. С. Пушкина в г. Москве, следовало бы согласиться с мнением Академии Наук СССР о размещении Музея А. С. Пушкина в быв<шем> Александровском дворце г. Пушкина.

Председатель Комитета по делам Искусств

при Совете Министров СССР М. Храпченко[367]

Подробный ответ Президиума Академии наук с аргументированным обоснованием основных положений своего масштабного проекта по созданию под Ленинградом гуманитарного научного центра – в своем роде «Русского Веймара», убедил К. Е. Ворошилова. «План развертывания деятельности Государственного музея А. С. Пушкина, находящегося в системе Академии наук», он счел «в основном, правильным и целесообразным»[368].

2 июня 1948 года было подписано распоряжение № 508 Президиума Академии наук СССР, которое обязывало

Институт мировой литературы им. А. М. Горького передать Институту литературы (Пушкинский Дом) в Ленинграде все архивные и музейные фонды, принадлежащие Музею А. С. Пушкина, необходимые для подготовки к 150-летнему юбилею со дня рождения А. С. Пушкина и для организации в г. Пушкин Всесоюзного Пушкинского музея[369].

Передача «Пушкинских фондов» должна была пройти «безвозмездно, со всем относящимся к ним музейно-хозяйственным инвентарем и экспозиционным оборудованием». Специальная комиссия, созданная Институтом русской литературы в соответствии с этим распоряжением (ее возглавил заведующий Музеем Пушкинского Дома М. М. Калаушин), с 22 июня по 10 августа обеспечила весь комплекс работ по перевозке фондов и музейно-хозяйственного оборудования Государственного музея А. С. Пушкина – от проверки фондов в Москве до их получения в Пушкинском Доме.

Начало работы Комиссии было омрачено трагической гибелью Льва Борисовича Модзалевского. Он был командирован в Москву по телеграмме С. И. Вавилова – для «приемки пушкинских музейных и архивных фондов»[370]. Телеграмма была отправлена поздним вечером 25 июня. На следующий день Л. Б. Модзалевский с коллегами выехал поездом из Ленинграда. В пути произошла роковая случайность: он выпал из двери тамбура, открывшейся во время движения поезда, недалеко от Вышнего Волочка[371]. Некролог в «Ленинградской правде» подписали президент АН СССР С. И. Вавилов, академики В. М. Алексеев, И. Ю. Крачковский, Н. С. Державин, коллеги-пушкинодомцы Б. В. Томашевский, М. П. Алексеев, В. М. Жирмунский, Б. М. Эйхенбаум, М. К. Азадовский, В. П. Адрианова-Перетц, В. А. Десницкий, директор Архива АН СССР Г. А. Князев и др.[372] Прием автографов А. С. Пушкина и пушкинианы, которые были сосредоточены в Секторе рукописей Государственного музея А. С. Пушкина, начался 27 июня – без Л. Б. Модзалевского. Пушкинские рукописи, как особо ценный груз, были отправлены в Ленинград отдельно от других фондов Музея – «через Спец<иальную> связь Московского почтамта, что обеспечило их полную сохранность и срочность доставки»[373]. В июле 1948 года пушкинские рукописи из ГМП «влились в архив Пушкинского Дома» – для дальнейшего присоединения к фонду 244 – Пушкинскому, который в свое время сформировал Л. Б. Модзалевский.

Илл. 16. Правительственная телеграмма Евгении Алексеевне Модзалевской с соболезнованиями президента АН СССР С. И. Вавилова в связи с трагической смертью ее супруга, Л. Б. Модзалевского. 28 июня 1948 года. РО ИРЛИ

Таким образом, постановление № 256 СНК СССР от 4 марта 1938 года было наконец исполнено – в той его части, которая касалась концентрации автографического наследия Пушкина, но при этом право хранения воссоединенного архива поэта было передано Институту русской литературы (Пушкинскому Дому) в Ленинграде.

Вернемся к вопросам, поставленным в самом начале главы. Было ли возможно справедливое разрешение конфликта, изначально заложенного в правительственном постановлении № 256 о реорганизации Всесоюзной Пушкинской выставки 1937 года в Государственный музей А. С. Пушкина в Москве? И может ли сегодня лежать на Пушкинском Доме «историческая вина» за последствия тотального изъятия пушкинских документов из государственных архивов, музеев и библиотек, предпринятого для этого музея во второй половине 1930-х годов в соответствии с решениями правительства? Вероятнее всего, судьба Государственного музея А. С. Пушкина сложилась бы иначе, если бы ему своевременно предоставили собственное здание в столице. Но, заметим, в этом случае другой была бы и судьба Пушкинского Дома, основанного несколькими десятилетиями раньше на волне празднования 100-летия рождения Пушкина. Таким образом, отсутствие помещения в Москве и невозможность обеспечивать сохранность богатых фондов Музея, которые пребывали в «свернутом» состоянии с 1941 года (не говоря уже об их изучении!), стали решающими факторами.

Отменить постановление Совнаркома от 4 марта 1938 года, чтобы возвратить архивные и музейные ценности по своим «родным адресам», в обстановке послевоенного времени было нереально. Поэтому компромиссное решение, принятое Академией наук СССР в июне 1948 года, в исторической перспективе, как нам представляется, оказалось взвешенным и оправданным – прежде всего, в интересах хранения рукописного наследия Пушкина и его академического изучения.

Часть II

Глава первая

Дискуссия о «Пушкинской энциклопедии» в 1930-е годы

К истории справочных пушкинских изданий[374]

1. Идея vs реализация: Замысел С. А. Венгерова, проект П. Е. Щеголева

Историю справочных изданий энциклопедического типа в пушкиноведении можно начать (с большой долей условности) с собрания сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова, вышедшего в серии «Библиотека великих писателей» в 1907–1915 годах вслед за сочинениями Шиллера, Шекспира и Байрона. В предисловии к первому тому («От редакции») после намеченной структуры издания (включающего «этюды о каждом моменте биографии» – род, детство, лицейские годы и т. д., биографические заметки о друзьях и знакомых, справки «о литературном влиянии на Пушкина писателей русских и иностранных», «историко-литературные введения» к «значительным» произведениям и т. д.) заявлено следующее: «Мы хотели бы сделать из будущего издания своего рода Пушкинскую энциклопедию, где должно найти место все, что служит к уяснению жизни и творчества великого поэта»[375].

Илл. 17. Пушкин. [Полное собрание сочинений] под ред. С. А. Венгерова. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1907. Т. 1

В шести томах, перемежаясь с текстами и примечаниями к ним, было помещено более ста статей и заметок, подготовленных авторитетными учеными, писателями, а также молодыми исследователями. Большой вклад в издание, помимо самого Венгерова, внесли П. О. Морозов, издавший (в 1887 и 1903–1906 годах) собрания сочинений Пушкина (ему принадлежат статьи «Пушкин и Батюшков», «Пушкин и Парни», «Семейная жизнь Пушкина», «Кавказский пленник», «Русалка» и др.), Н. О. Лернер («Пушкин в Лицее», «Пушкин в Одессе», «Дон-Жуанский список», «Пушкин у Брюллова» и др.), М. О. Гершензон («Пушкин и Нащокин», «Пушкин и Лермонтов», «Чаадаев и Пушкин», «Пиковая дама» и др.). В подготовке комментариев и заметок приняли участие В. Я. Брюсов, А. А. Блок, Вяч. Иванов; ряд статей был написан сотрудниками Пушкинского Дома – Н. А. Котляревским («Пушкин в Александровскую эпоху», «Вильгельм Кюхельбекер», «Братья-разбойники», «Каменный гость»), Б. Л. Модзалевским («Род Пушкина», «Анна Петровна Керн»), И. А. Кубасовым («Пушкин и кн. Е. И. Голицына»).

О ключевой роли шеститомника, так и не ставшего полноценной «энциклопедией», весьма слабо продвинувшегося текстологически по отношению к предшествующим изданиям П. А. Ефремова[376] и П. О. Морозова, писал Н. В. Измайлов:

Венгеровское издание <…> сыграло значительную роль в истории изучения Пушкина, в частности изучения текста и творческой истории многих его произведений, собрав для этого богатый материал и став школой, в которой (или вокруг которой) воспитались многие будущие пушкинисты-текстологи советского времени[377].

Следующим шагом к «Пушкинской энциклопедии» стал «Путеводитель по Пушкину» – справочный том, завершающий шеститомное собрание сочинений Пушкина, вышедшее приложением к журналу «Красная нива» на 1930 год[378]. Инициатором создания справочника в составе собрания сочинений (в качестве альтернативы при-/послетекстовому комментарию) выступил П. Е. Щеголев, принимавший участие в венгеровском издании. Им был составлен первоначальный словник[379], собраны статьи и начата редактура тома, однако по состоянию здоровья ему пришлось отказаться от дальнейшей работы над «Путеводителем» и передать ее Б. В. Томашевскому и Д. П. Якубовичу. Вскоре Щеголев скончался, а справочный том, задуманный изначально как «опыт „Пушкинской энциклопедии“»[380], был существенно сокращен по требованию издательства. Так, из его состава были исключены практически все обзорные («обобщающие») статьи (за исключением нескольких, представленных в сжатом виде, – «Изобразительное искусство и Пушкин», «Иностранные влияния и заимствования у Пушкина», «Цензура и Пушкин»), удалены библиографические данные и ссылки на литературу, минимизировано цитирование.

Несмотря на то что одна из задач, кажется, была выполнена[381] – читатель получил справочник, содержащий необходимые разъяснения для условно «полноценного» понимания и восприятия пушкинского текста (словник «Путеводителя» содержит около 2700 позиций, включая как объемные статьи, вынесенные в список «важнейших», – Байрон, ви́на (описаны «обычные в быту вина», включая гоголь-моголь), Лицей, элегия и др., так и краткие толкования – булат, ключница, турнир и др.), – другая задача, которая заключалась в основательной систематизации и «насыщенном описании» контекста жизни и творчества Пушкина, осталась нерешенной. В предисловии к «Путеводителю» редакторы выразили надежду на его продолжение: «Редакция отчетливо видит недостатки, промахи и пробелы „Путеводителя“. Над ним нужна дальнейшая работа. Мы уверены, что это – не последнее его издание»[382].

2. От «Путеводителя по Пушкину» к «Пушкинской энциклопедии»

Однако в ходе переиздания «краснонивского» собрания сочинений Государственным издательством художественной литературы (ГИХЛ) в 1931–1933 годах[383] договориться о подготовке «Путеводителя» в первоначальном, расширенном виде не удалось. Т. Г. Цявловская, получив на руки вышедший из печати четвертый том нового издания в конце января 1933 года, писала Д. П. Якубовичу: «Путеводитель зарезан самым решительным образом, о чем уже есть и лаконичная вкладка в IV томе»[384]. В связи с этим один из авторов и участников «Путеводителя», М. А. Цявловский, выступил на конференции пушкинистов, состоявшейся в мае 1933 года в Ленинграде, с предложением подготовить полноценную «Пушкинскую энциклопедию»[385]. Издание энциклопедии было намечено к столетию со дня смерти Пушкина (1937).

Вскоре после пушкинской конференции Ю. Г. Оксман, фактически руководивший работой Пушкинской комиссии Академии наук СССР, начал постепенную «подготовку почвы» для выполнения принятой в Ленинграде резолюции. В августе того же года он писал Цявловскому:

Имел беседу по Пушкинским делам в самой высокой инстанции, где очень сочувствуют не только полному собранию сочинений Пушкина, но и энциклопедии, а главное, большой конференции, которая объединила бы пушкиноведов с писателями. Конференцию будет проводить Академия наук и А. М. Горький, академическое издание будет возглавлять также Горький, а легкую промышленность в области пушкиноведения – Л. Б. Каменев. С последним я тоже беседовал о конкретизации некоторых замыслов – о маленьком Пушкине и об энциклопедии[386].

Осенью 1933 года Цявловский наконец, приступил к проработке плана и структуры «Пушкинской энциклопедии». В своих записях исследователь противопоставляет ее предыдущему проекту: «Путеводитель по Пушкину» признается им не более чем «сводом заметок», который, впрочем, может быть взят за основу при подготовке нового издания. Одной из двух основных задач новой энциклопедии становится систематизация достижений пушкиноведения:

В противоположность «Путеводителю» задача предлагаемой к изданию «Пушкинской энциклопедии» – дать, с одной стороны, в виде заметок реальный комментарий к произведениям Пушкина, с другой – в виде статей подвести итоги пушкиноведению[387].

В конце октября издательством «Academia» была организована встреча московских пушкинистов, на которой были обсуждены структура и основные принципы издания, а Цявловский назначен председателем специальной Комиссии по подготовке «Пушкинского энциклопедического словаря». 12 ноября 1933 года состоялось ее заседание; присутствующие (Н. С. Ашукин, Д. Д. Благой, С. М. Бонди, В. В. Виноградов, А. М. Эфрос и др.) утвердили общую тематическую структуру (16 разделов + индекс (указатель)), а также назначили ответственных по подготовке схем (инструкций) для каждого раздела энциклопедии[388]. Протокол заседания комиссии вместе с запиской, составленной Цявловским и Ашукиным (в ней содержалась общая характеристика издания), были направлены секретарю Пушкинской комиссии Д. П. Якубовичу в Ленинград[389]. Его ответное письмо от 22 ноября 1933 года предвосхитило коллективную реакцию ленинградцев на московский проект энциклопедии:

Получил протокол Вашего заседания по «Энциклопедии». На эту тему у нас назначено заседание Комиссии 27-го <ноября 1933 года>, тогда и смогу сообщить Вам официальные постановления. Пока же скажу в совершенно частном порядке, что меня очень удивила сепаратная и, по-видимому, какая-то спешная опять организация этого дела. Я понимаю, что организационно-предпринимательские функции этого дела могут быть распределены Каменевым, Ефреминым <А. В.>[390] и Фридландом <Г. С.>[391], но меня поражает распределение чисто пушкинского материала. Какое отношение к нему имеет Ефремин, почему именно П. С. Попову[392] поручены «инструкции» отделов «Музыка», «Термины Пушкина», почему «География» поручена Н. С. Ашукину[393], «Западная литература и Пушкин» – А. М. Эфросу[394], между тем как не приглашен целый ряд работников-пушкиноведов, или уже работавших по Пушкину, хотя бы в том же «Путеводителе» – напр<имер>, М. П. Алексеев, Н. Ф. Бельчиков, М. К. Азадовский. Очевидно, при таком распределении никак не мыслится и привлечение к «Энциклопедии» Н. О. Лернера, а между тем это участок, на котором он мог бы быть использован. Дело, понятно, не в лицах, а в принципах распределения. Мне они далеко не ясны. Не ясно, почему, наконец, нельзя было запросить предварительно мнения и ленинградских товарищей, хотя бы в порядке консультации, как это у нас принято по всем делам. Повторяю, быть может, Н. С. Ашукин – чудесный географ, а П. С. Попов – вероятно, великолепный музыкант, но на меня поручение им разработки инструкций для этих отделов Пушкинской энциклопедии произвело впечатление страшной поспешности. Впрочем, повторяю, все это мои личные впечатления, которыми я еще не делился с товарищами. Самое же важное, что не ясны общие руководящие принципы «Энциклопедии», сбивающейся к тому же явственно на толковый словарь (опыт «Путеводителя» дает мне представление о том, какими будут выглядеть все эти «зависти», «бессмертия», «души», «религии» и пр. и какое они отношение будут иметь к Пушкину)[395].

Выразительна и реакция Б. В. Томашевского, которому вместе с Эфросом и Якубовичем москвичи поручили разработку инструкции для отдела «Пушкин и западная литература». В письме Цявловскому от 29 ноября он резко отмечал:

Получил выписку из протокола московского совещания об «Энциклопедии». Скажите этим швальбам[396], чтобы они научились элементарной вежливости. Что это за неподписанная бумажка, при которой я получил протокол и в которой начальственно требуют от меня, чтобы я представил «возложенную» на меня инструкцию к 1 декабря. Ясно, что никакого ответа от меня эта швальба не получит, и вообще участвовать в этой ахинее я не буду[397].

Не менее резок был и фактический глава Пушкинской комиссии Ю. Г. Оксман, который выразил недовольство ходом и результатами московского совещания. Ответное письмо назначенного москвичами руководителя энциклопедического проекта М. А. Цявловского расставляет некоторые важные акценты в описываемом конфликте. Приведем «энциклопедический» сюжет полностью, без купюр:

25.XI.1933. М<осква>

Дорогой Юлиан Григорьевич,

чрезвычайно меня удивила ваша «взрывчатая» открытка по поводу полученного вами протокола заседания комиссии по «Пушкинской энциклопедии». Постараюсь спокойно ответить на все ваши совершенно напрасные выпады и прошу вас так же спокойно выслушать меня. На заседании комиссии, конечно, не было и не могло быть ни одного «случайного» человека (вы пишете, что у меня собрались «в значительной части» «случайные» люди). Все лица, присутствовавшие на заседании: я, Благой, Фридлянд, Виноградов, Бонди, Ефремин, Ашукин и Эфрос были выбраны в комиссию на заседании под председ<ательством> Каменева, на котором и вы присутствовали. Кроме этих лиц мною был приглашен (без права решающего голоса) на заседание П. С. Попов с предварительного разрешения Каменева. Приглашен он был для того, чтобы сделать сообщение по вопросу об извлечении из текстов Пушкина слов, названных в протоколе «понятия и термины». Дело в том, что Попов, по специальности философ, занимался не только работами немецких ученых по греческим философам, составивших словари терминов и понятий у этих философов, но и сам составлял аналогичный словарь по Толстому[398]. Кроме этого, им проштудированы в этих же целях Гётевская энциклопедия, указатель (специальный том в 40-томном собрании сочинений Гёте) к полн. собр. соч. Гёте и «Ключи» по Шекспиру (Попов владеет французским, немецким и английским языками). Как он справился с порученной ему работой, вы будете судить по составленной им совместно с Ефреминым «схеме» (так лучше называть то, что в протоколе названо «инструкцией») отдела «Понятия и термины»[399]. Вот основания приглашения Попова П. С.

Итак, как видите, «случайных» людей на заседании не было.

Вы глубоко ошибаетесь, полагая, что названные в протоколе лица в качестве составителей «схем» отделов являются будущими их «заведующими». Последние – дело будущего.

Вы глубоко ошибаетесь, что «интересы ленинградцев грубо нарушены». Это никогда не может быть в деле, в котором я участвую, ибо я в Москве давно слыву «ленинградцем», всегда и всюду отстаивая их. Но было решено в виду того, что Кам<енев> торопит с этим делом, «горит» им, а сношение с ленинградцами, конечно, все затянуло бы, решено было на этой стадии работы (и, конечно, только на этой) привлечь только москвичей. Дело в том, что вы, повторяю, преувеличиваете значение того, что решено было на заседании Комиссии 12 ноября. Речь шла лишь о самой предварительной наметке предстоящих работ, о самой первоначальной ориентации в огромном материале. К 1 декабря названные лица должны уже представить эти «схемы» (по имеющимся у меня сведениям некоторые схемы уже готовы, что, признаюсь, меня даже удивляет – настолько, значит, многих интересует эта работа) мне (Швальбе почему-то не внес это постановление в протокол). Я из этих схем должен сделать нечто цельное, и вот это «цельное» и явится лишь «материалом», с одной стороны, для составления инструкции, с другой – словника. И все «схемы» отделов, и «сводная» будут, конечно, посланы ленинградцам. И вот тогда критикуйте, исправляйте, дополняйте, сокращайте. Но сейчас кипятиться абсолютно не из-за чего.

Наконец, вам очень не нравится состав лиц, привлеченных к составлению схем. По вашему выражению в этом «Ноевом Ковчеге» большинство «нечистых». Если вы себя, меня, Томашевского, Каменева, Якубовича, Виноградова, Бонди, Винокура и Фридлянда считаете «нечистыми», то я с вами совершенно согласен. Но вы, конечно, ошиблись, и «нечистыми» считаете меньшинство – Благого, Ефремина, Эфроса, П. С. Попова и С. С. Попова, Соколова и Ашукина. Но что же делать? Ведь вы же прекрасно знаете, как трудно добиться того, чтобы все всем нравились. Из «нечистых» вы, вероятно, не знаете одного С. С. Попова, но одна уже его фамилия делает в ваших глазах его «нечистым». Это очень большой знаток истории русской музыки, очень хорошо известный в музыкальных кругах Москвы, автор ряда статей, которому поручено, между прочим, «Литнаследством» написать статью о Вагнере в России[400]. Когда мне нужна справка по генеалогии, я обращаюсь к Н. П. Чулкову[401], когда мне нужна справка по иконографии, я обращался к покойному Адарюкову[402] (конечно, только в этих границах), когда мне нужна справка по истории музыки, я (как и многие другие) обращаюсь к С. С. Попову. Лучшего знатока в этой области (именно конец XVIII в. – сер. XIX в.) я в Москве не знаю. Вот основания, почему он привлечен к работе. К сожалению, я не уверен, будет ли он работать – он очень занят.

Сегодня я получил от Д. П. Якубовича письмо, в котором он «поражен» составом лиц, которым поручено составление «схем» отделов. И он острит, что «м<ожет> б<ыть> Н. С. Ашукин чудесный географ, а П. С. Попов, вероятно, великолепный музыкант». С. С. (а не П. С.) Попов не музыкант, а Ашукин не географ, а потому они и привлечены к «П<ушкинской> Э<нциклопедии>». «География», порученная Ашукину, это местности (и т. п.), упоминаемые у Пушкина, и это он знает, подумать над известным ему материалом может, и высказать свои соображения тоже может. Буде найдете эти соображения неверными, сокрушайте Ашукина. То же самое и с С. С. Поповым. Смею уверить вас, что музыкальную литературу по Пушкину он знает, конечно, так, как никто из нас (включая и Глебова П., автора, между прочим, такой статьи для «Путеводителя», что все читавшие ее не знали, куда от стыда деться[403]) не знает.

Дмитрий Петрович называет ряд лиц, которых мы обошли. Но почему и для чего на этой стадии приглашать всех? Почему Д. П. решил, что «очевидно никак не мыслится и привлечение к энциклопедии Н. О. Лернера», совершенно не понимаю. Очень и очень мыслится. «П<ушкинская> Э<нциклопедия>» затеваемая – такая огромная махина, что, конечно, всем будет работа. Но это, повторяю, дело будущего. Давайте пока намечать деловым образом, без запальчивости, кого привлекать пока не к писанию статей и заметок, а к составлению словника. Вот какая работа встает «завтра», а «сегодня» – это рассмотрение, во-первых, отдельных «схем» и сводной «схемы», затем выработка инструкции по составлению словника, а затем инструкции по составлению статей и заметок. Затем встанет вопрос о заведующих отделами. Из последних я ясно себе представляю, откровенно говоря, лишь Том<ашевского> как завед<ующего> фр<анцузской> лит<ературой> и Якуб<овича> как завед<ующего> англ<ийской> лит<ературой>. Все остальные для меня весьма неопределенны. Себя не мыслю заведующим никаким отделом. От статей и заметок, если дадут, не откажусь, но «заведывать» отделом решительно не буду. Я знаю, какая это каторга по «Путеводителю».

В заключение должен сказать, что когда я прочел вашу открытку Бонди и Винокуру, они были удивлены ее тоном и содержанием больше, чем я[404].

3. Москва vs Ленинград: Дискуссия о принципах подготовки энциклопедии

Что лично до меня, то никогда я не делю людей на ленинградцев и москвичей, и сам себя в какой-то мере чувствую москвичом.

Б. В. Томашевский. Из письма к М. А. Цявловскому (3 января 1934 года)

Протокол расширенного заседания Пушкинской комиссии, состоявшегося 27 ноября 1933 года в Ленинграде, весьма показателен для уяснения причин, по которым «Пушкинская энциклопедия» так и не состоялась[405]. Первое и основное противоречие, наметившееся между московскими и ленинградскими пушкиноведами, – вопрос о структуре издания, возникший по причине взаимного недопонимания. И московские исследователи, и их ленинградские коллеги настаивали на алфавитном расположении материала в рамках всей энциклопедии[406]. Тематические «отделы», намеченные москвичами, предназначались не для организации материала внутри издания, а исключительно для составления словника: инструкции, разработка которых была поручена исследователям, должны были определить, какие статьи и заметки должны войти в тот или иной раздел. О тематическом расположении материала (с критикой подобной структуры в Ленинграде выступили В. А. Десницкий, Б. В. Томашевский, П. Н. Берков) речи в московском протоколе не было.

Уклон москвичей в сторону социологического метода, отразившийся в предложенных ими тематических разделах «Советская литература» и «Социология», вызвал вопросы Беркова и Оксмана, ироничный комментарий Десницкого и замечание Томашевского о невозможности руководствоваться присланным протоколом для обсуждения энциклопедии.

Еще одним пунктом разногласий становится адресация «Пушкинской энциклопедии». Напомним, что Цявловский видел энциклопедию не только сугубо справочным изданием, но и трудом, отражающим последние достижения советской науки о Пушкине. В связи с этим адресаты издания, по версии москвичей, – это и «широкий квалифицированный читатель», и «специалист-литературовед»[407]. На заседании в Ленинграде, несмотря на разброс мнений (М. П. Алексеев, например, справедливо высказывался против установки энциклопедии на популярность и предлагал готовить издание для специалистов, а И. И. Векслер, наоборот, отмечал, что «пушкинисту <…> энциклопедия не нужна»), было принято решение ориентироваться на «квалифицированного советского читателя не-литературоведа»[408].

Вопрос о составлении словника был вынесен за рамки заседания Пушкинской комиссии: Томашевский и В. В. Гиппиус наметили четыре основные рубрики (1) текст и 2) биография Пушкина, 3) социальное использование Пушкина[409], 4) пушкиноведение (изучение Пушкина)), разработку которых было решено поручить специально созданной комиссии. Принцип организации словника, выработанный в Ленинграде (заседания проходили 11 и (предположительно) 15 декабря 1933 года), представляется более логичным и структурированным по сравнению с тематическими отделами, предложенными московскими исследователями. Проиллюстрируем этот тезис рабочим вариантом структуры первой из намеченных рубрик – Текст Пушкина[410]:

ТЕКСТ ПУШКИНА

I. Источники текста

1. Рукописи. Сводная статья с указанием мест хранения (включая старых и новых владельцев). Заметка о палеографии пушкинских рукописей.

2. Факсимиле. Сводная статья с указанием факсимильных воспроизведений рукописей.

3. Почерк Пушкина.

4. Издания. Сводная статья включает два раздела:

4.1. Обзор изданий как источников текста (прижизненные и посмертные публикации).

4.2. Издательская деятельность самого Пушкина. Пушкин как редактор.

5. Цензура. Сводная статья включает три раздела:

5.1. Цензурная история текстов.

5.2. Отношения Пушкина с цензурой.

5.3. Взгляды Пушкина на цензуру.

6. Списки. Сводная статья включает два раздела:

6.1. Списки как источники текста.

6.2. История списков и их значение.

7. Мнимые тексты Пушкина.

II. Произведения

1. Отдельные статьи по всем крупным произведениям.

2. Отдельные статьи по всем мелким произведениям.

3. Планы Пушкина.

4. Фрагменты (неоконченные и черновые).

5. Письма Пушкина и письма к Пушкину.

6. Деловые бумаги Пушкина.

7. Отдельные статьи по жанрам пушкинского творчества.

III. Источники творчества

Статьи по отдельным авторам – как названным, так и неназванным в текстах Пушкина.

IV. Realia к тексту

1. Имена лиц и мест.

2. Краткие статьи по мифологическим именам.

3. Краткие статьи по библейским именам.

4. Бытовые термины эпохи.

5. Отдельные проблемы, отразившиеся в творчестве Пушкина.

6. Отдельные статьи по типам и героям.

Такая рубрикация, обладающая четкой привязкой (в данном случае – к тексту Пушкина), позволяет выдержать словник и избежать дублирования других изданий энциклопедического типа. В этом ключе Томашевский, Якубович, Берков, С. А. Рейсер и Л. Б. Модзалевский разработали три оставшиеся рубрики. Они же подготовили проект плана «Пушкинской энциклопедии» и инструкцию по ее составлению[411], которые были представлены Томашевским на заседаниях Пушкинской комиссии 27 декабря 1933 года и 5 января 1934 года, коллективно утверждены и рекомендованы для отправки в издательство «Academia» (а не московским коллегам!).

Конфликт внутри Пушкинской комиссии, по сути не имевший веских оснований, на время затормаживает проект. Отсутствие внимания к энциклопедии со стороны издательства «Academia» объясняется начатой тогда же, осенью 1933 года, работой над серией «К 100-летию со дня гибели А. С. Пушкина», инициированной Каменевым. Помимо двух собраний сочинений (в девяти и шести томах)[412], в серии вышли сборник «Пушкин о литературе» под редакцией Н. В. Богословского (М.; Л.: Academia, 1934), монография В. В. Виноградова «Язык Пушкина» и книга «Рукою Пушкина» (обе – М.; Л.: Academia, 1935); о них – далее.

4. Судьба «Пушкинской энциклопедии» после 1933 года

В какой момент работа над «Пушкинской энциклопедией» была прекращена?[413] На этот вопрос сложно ответить без обращения к материалам фонда Н. С. Ашукина, хранящимся в РГАЛИ[414]. Невозможность прийти к единой точке зрения на издание побудила исследователей позднее вернуться к идее более простого справочного издания – «Путеводителя по Пушкину». К концу 1930-х годов на его основе был подготовлен «Справочник к сочинениям Пушкина» под редакцией Ашукина, Винокура, Томашевского, Цявловского и Якубовича. «Справочник» выгодно отличался от «Путеводителя»: объем издания был увеличен вдвое за счет пополнения словника («Справочник» теперь включал статьи обо всех произведениях Пушкина), статьи и заметки содержали актуальные результаты пушкиноведческих разысканий и дополнялись минимальными библиографическими справками. Выход издания был анонсирован Ашукиным в шестом выпуске «Временника Пушкинской комиссии»[415], рукопись была передана в Гослитиздат в июне 1941 года, однако реализации намеченного плана помешала война. В 1950-х годах рукопись «Справочника» была возвращена редакторам. Машинопись с правками сегодня хранится в РГАЛИ (Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 53–59; в совокупности более двух тысяч листов) и, по мнению Чистовой, представляет интерес с точки зрения истории науки:

«Справочник» создавался в те 1930-е годы, когда закладывались основы советской пушкинианы, когда одновременно велась работа над целой серией фундаментальных пушкиноведческих трудов, и прежде всего над академическим изданием Полного собрания сочинений поэта. С известной долей уверенности можно предположить, что тот историко-литературный и реальный комментарий к Пушкину, который создавался в это время и планировался для «Энциклопедии» и для Полного собрания сочинений, но не вошел в академический шестнадцатитомник, сохранился, хотя и частично, именно в составе «Справочника к сочинениям Пушкина»[416].

Проект, значительно превышавший по задумке листаж, который были готовы предоставить издательства, и вызвавший споры вокруг его реализации, был на десятилетия отодвинут на периферию пушкиноведения. О нем вспоминали лишь эпизодически. Так, например, Н. В. Измайлов, говоря о принципиальной незавершенности академического издания сочинений Пушкина на XI Всесоюзной Пушкинской конференции, полагал, что обещанный редакцией комментарий[417] может быть издан «в форме Пушкинской энциклопедии»:

Издание до сих пор остается в значительной мере закрытой сокровищницей, остается слепым, почти немым, потому что нет тех исследовательских монографических широких комментариев, которые бы давали в руки исследователя-читателя ключ, нет обоснования выбранного текста, нет истории создания произведения, истории текста, объяснений к вариантам. <…> Нет обоснования хронологии, и ошибочна она или справедлива, читатель не может судить, а только должен верить <…> Этот комментарий, обещанный в первом томе и до сих пор не сделанный, обесценивает издание, сокращает возможность им пользоваться. Надо надеяться, что в форме ли Пушкинской энциклопедии, или монографического исследования, или комментария (это слово тут не в чести!), но эти объяснения будут даны в руки читателю[418].

Вновь о подготовке энциклопедии заговорил Б. С. Мейлах[419]: в начале 1970-х годов под его руководством сотрудники двух институтов (ИРЛИ и ИМЛИ) разработали проспект издания, который был рассмотрен 9 апреля 1974 года на заседании Бюро Отделения литературы и языка Академии наук СССР и «в основном» одобрен[420]. Ряд дополнительных консультаций и обсуждений завершился публикацией в 1976 году проекта словника «Пушкинской энциклопедии»[421]. На этом работа над энциклопедией вновь прервалась и была возобновлена лишь спустя четверть века.

На сегодняшний день подготовка «Пушкинской энциклопедии» остается (наряду с подготовкой академического издания полного собрания сочинений Пушкина) одной из приоритетных задач Отдела пушкиноведения Института русской литературы. Исследователями избрана стратегия, при которой материал представляется в виде тематических серий: в 2003–2005 годах вышел двухтомник «Быт пушкинского Петербурга», в 2004-м – том «Пушкин и мировая литература» (в серии «Пушкин: Исследования и материалы»), в 2024 году завершена серия, посвященная произведениям Пушкина.

Илл. 18. Пушкинская энциклопедия: Произведения. СПб.: Нестор-История, 2009–2024. Вып. 1–5

***

Представленный ниже протокол был обнаружен в фонде Института русской литературы АН СССР (Санкт-Петербургский филиал Архива РАН. Ф. 150). Документ дополняет ранее введенные И. С. Чистовой в научный оборот материалы, касающиеся обсуждения «Пушкинской энциклопедии» осенью 1933 года.

Любопытно, что, вопреки утверждению публикатора, представленные москвичами схемы разделов не были утверждены на указанном заседании Пушкинской комиссии[422]. Как следует из публикуемого далее протокола, пушкинисты Ленинграда созвали собственную организационную комиссию для разработки плана и структуры энциклопедии. Эта комиссия заседала 11 (в следующем составе: Томашевский (председатель), Рейсер (секретарь), Берков, А. И. Малеин, Якубович) и (предположительно) 15 декабря[423]; результаты ее работы действительно были представлены Томашевским на заседании Пушкинской комиссии 27 декабря 1933 года, однако доклад не был закончен и прения по нему были отложены: в институт поступило сообщение о смерти А. В. Луначарского[424]. 5 января 1934 года Томашевский вновь представил проект плана «Пушкинской энциклопедии», а также инструкцию по ее составлению. Пушкинская комиссия постановила утвердить эти материалы и направить в издательство «Academia».

В основе публикации – оригинал протокола, содержащий карандашные и чернильные пометы (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 78–79)[425]. Некоторые уточнения даны по копии протокола (Там же. Л. 71–72). Публикуемый текст приведен в соответствие с нормами современной орфографии и пунктуации.

ПРОТОКОЛ ОТКРЫТОГО ЗАСЕДАНИЯ ПУШКИНСКОЙ КОМИССИИ АКАДЕМИИ НАУК

от 27 ноября 1933 года

Присутствовали: Ю. Оксман, А. Малеин, Н. Козмин, А. Слонимский, Н. Яковлев, Т. Зенгер, В. Гиппиус, Б. Казанский, Л. Модзалевский, В. Жирмунский, В. Мануйлов, А. Долинин, Л. Добровольский, А. Предтеченский, С. Гессен, М. Алексеев, Б. Ларин, М. Клеман, В. Орлов, А. Камегулов, Н. Коварский, С. Балухатый, Б. Бухштаб, М. Аронсон, М. Брискман, Н. Цейтц, М. Сергиевский, Е. Гиппиус, М. Боровкова-Майкова, М. Альтман, В. Буш, А. Фомин, И. Троцкий, П. Берков, И. Ямпольский, И. Андроников, Н. Мордовченко, А. Бескина, Л. Цырлин, Е. Казанович, И. Медведева, Г. Юрьев, И. Векслер, М. Калаушин.

Председательствует: академик А. С. Орлов

Секретари: ученый секретарь комиссии Д. П. Якубович и С. А. Рейсер

Повестка дня: Вопрос о «Пушкинской энциклопедии»

Собрание открывается академиком А. С. Орловым, разъясняющим задачи, стоящие в связи с изданием издательством «Academia» «Пушкинской энциклопедии». Академик Орлов отмечает, что вопрос о «Пушкинской энциклопедии» стоял в порядке дня на имевшей в ИРЛИ место конференции пушкинистов, и предлагает обменяться мнениями по поводу того, что должна представлять собою Пушкинская энциклопедия, какими путями и силами осуществляться.

Ю. Г. Оксман предлагает в секретариат собрания в помощь Д. П. Якубовичу ввести С. А. Рейсера. Предложение принимается.

Ю. Г. Оксман информирует о проектах «Пушкинской энциклопедии», рассматривавшихся в Пушкинской комиссии, и о заседании, посвященном обсуждению принципов построения Пушкинской энциклопедии, в Москве 29 октября 1933 г. Закончив свое информационное сообщение, Ю. Г. Оксман оглашает протокол совещания особой комиссии, созданной издательством «Academia» (под председательством М. А. Цявловского), наметившей установки и структуру энциклопедии.

А. С. Орлов предлагает обменяться мнениями о содержании и форме Пушкинской энциклопедии.

В. А. Десницкий (вопрос): Что значит отдел «социология» в московском протоколе?

Ю. Г. Оксман: Не знаю.

П. Н. Берков: Будет ли учтен опыт западноевропейского литературоведения с его энциклопедиями по отдельным писателям, и было ли сделано это при создании «Путеводителя»?

Ю. Г. Оксман: Опыт в целом учтен и подытожен не был, но отдельные сотрудники «Путеводителя» изучали соответствующий западноевропейский материал.

В. А. Десницкий, характеризуя московский протокол как документ юмористический, предлагает решить основной вопрос – создается толковый словарь или энциклопедия.

А. Д. Камегулов предлагает отправляться только от пушкинских текстов во избежание дублирования Советской Энциклопедии.

П. Н. Берков (вопрос): Что значит раздел «современной литературы» в московском протоколе?

Ю. Г. Оксман: Не знаю. Основным материалом Пушкинской энциклопедии будет, очевидно, только пушкинский текст, но еще пушкинская биография и историография.

Б. В. Томашевский: Руководствоваться московским протоколом нельзя и нет надобности. Это повело бы к хаотическому ведению собрания. Предлагает наметить основные проблемы Пушкинской энциклопедии, по которым и вести обсуждение вопроса.

Объявляется перерыв на 3 минуты. Президиум вырабатывает для обсуждения следующие основные вопросы: 1) установки Пушкинской энциклопедии, 2) структура, 3) словник, 4) организация.

1. УСТАНОВКИ ПУШКИНСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ

Д. П. Якубович считает, что следует работать не над толковым словарем, а над изданием научной энциклопедии по Пушкину (статьи в которой располагаются в словарно-алфавитном порядке), по форме рассчитанной на широкого читателя.

Ю. Г. Оксман: Все советские издания Пушкина – издания без комментария. Только «Путеводитель» дал до некоторой степени суррогат комментария.

В. А. Десницкий: Пушкинская энциклопедия должна ориентироваться на широкого, но квалифицированного советского читателя. Неясна связь этого предприятия с Академией наук. Возможно и целесообразно поставить вопрос о создании двух изданий: 1) энциклопедии и 2) выжимки из нее (элементарнее и доступнее, с ориентировкой на студента, квалифицированного рабочего, старших учащихся средней школы).

В. В. Гиппиус: Установка должна быть на средне-квалифицированного читателя. Но тем не менее Пушкинская энциклопедия должна сохранять самую полновесную научность в сообщаемых выводах.

А. Г. Фомин считает, что трудно совместить в данном сложном деле установку на широкого читателя и специалиста и что отсутствие четкой установки – основной недостаток всех советских энциклопедий.

А. И. Малеин считает, что основной вопрос – установление словника; надо взять в основу опыт старых энциклопедий, дать пробные статьи разного типа. Издание должно носить широко-демократический характер.

И. М. Троцкий считает сбивающим название «энциклопедия». Надо расшифровать его.

П. Н. Берков указывает на опыт Музея Книги. Прежде всего должен быть решен вопрос, на какого читателя ориентируется издание.

Д. П. Якубович указывает, что в результате прений определился некий средний тип Пушкинской энциклопедии. Неясна, однако, граница энциклопедии и толкового словаря. Полагает, что речь должна идти об энциклопедии.

А. С. Долинин считает, что при достаточной популярности изложения вопрос о читателях отпадает сам собою. Словник должен составляться по произведениям.

М. П. Алексеев высказывается против установки Пушкинской энциклопедии на популярность. Толковые справочники появятся все равно. Энциклопедия же должна иметь в виду специалистов.

И. И. Векслер: Мы должны ориентироваться на выросшего читателя, настолько интересующегося Пушкиным, что он обратится к специальной Пушкинской энциклопедии. Стало быть, это читатель по уровню выше средней нормы. На него и надо ориентироваться. Что же до пушкиниста, то ему Пушкинская энциклопедия не нужна. Речь идет об одной энциклопедии.

Принимается предложенная С. А. Рейсером резолюция. Собрание считает, что Пушкинская энциклопедия должна быть рассчитана на квалифицированного советского читателя не-литературоведа. Естественно, что уровень сообщаемого в Пушкинской энциклопедии материала должен стоять на высоте современного марксистско-ленинского литературоведения, давая итог научного знания о Пушкине и его эпохе. Издание должно являться не толковым словарем, но энциклопедией.

2. СТРУКТУРА ИЗДАНИЯ

В. А. Десницкий решительно высказывается за единое алфавитное расположение материала. Считает невозможным осуществление плана тематического расположения материала по томам.

Б. В. Томашевский поддерживает В. А. Десницкого. Поскольку нет классификации, удовлетворительно сортирующей все пушкинские проблемы, нельзя удовлетвориться каким бы то ни было систематическим расположением материала. Речь идет не о компендиуме, а о справочном словаре.

И. М. Троцкий защищает систематическую структуру Пушкинской энциклопедии.

П. Н. Берков, возражая И. М. Троцкому, указывает, что все построенные по отдельным проблемам энциклопедии неудовлетворительны. Пушкинская энциклопедия должна быть едино-алфавитной.

Ю. Г. Оксман считает наиболее рациональной систему алфавитную.

Собрание считает, что Пушкинская энциклопедия должна быть построена в словарном алфавитном порядке. К большим статьям следует обязательно давать алфавитную спецификацию.

3. СЛОВНИК

Б. В. Томашевский напоминает организационные моменты создания «Путеводителя» по Пушкину. I стадия: «Путеводитель» был задуман как алфавитный комментарий, неразрывно связанный с текстом Пушкина. Был учтен опыт проведения читательских конференций и т. д. II стадия: «Путеводитель» расширился, захватив еще и элементы пушкиноведения. III этап: беспорядочное сокращение ввиду уменьшения листажа. Пушкинская энциклопедия должна в создании словника исходить из следующих основных рубрик: а) текст Пушкина, в) социальное использование Пушкина и с) пушкиноведение (но отнюдь не биографии пушкинистов). Принцип толкового словаря должен быть отброшен.

В. В. Гиппиус напоминает, что упущен раздел биографии Пушкина.

Б. В. Томашевский соглашается.

Б. М. Эйхенбаум предлагает две иные рубрики для создания словника: а) факты пушкинского текста и б) факты комментария.

Б. В. Томашевский предлагает избрать небольшую комиссию, поручив ей наметить отделы Пушкинской энциклопедии и план ее. Опровергать московскую схему нет надобности.

А. С. Орлов предлагает создать комиссию из 5 товарищей.

П. Н. Берков напоминает о необходимости учета опыта западноевропейских энциклопедий по отдельным авторам.

А. С. Долинин, возражая Б. В. Томашевскому, высказывается за скорейшее составление словника, до выработки отделов Пушкинской энциклопедии.

А. С. Орлов, возражая А. С. Долинину, отмечает, что скороспелое создание непродуманного словника может погубить все издание.

4. ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ ВОПРОСЫ

Ю. Г. Оксман информирует о трудности размежевания с Москвой и, в связи с этим, трудности организации технического аппарата (редакторы отделов и сотрудники в Москве и Ленинграде).

Отмечает необходимость обеспечения не только технического, но и твердого идеологического руководства изданием.

Б. В. Томашевский отмечает необходимость технической «диктатуры» в вопросах оформления аппарата Пушкинской энциклопедии (ссылки, номенклатура и прочее).

В организационную комиссию избраны:

1) Ю. Г. Оксман, 2) Б. В. Томашевский, 3) А. И. Малеин, 4) В. А. Мануйлов, 5) Д. П. Якубович. Кандидатом – П. Н. Берков.

Комиссия должна закончить свою работу и представить в письменном виде свои соображения с тем, чтобы к 20 декабря весь материал был переслан в Москву.

Глава вторая

«Покончить со старым идеалистическим пушкиноведением»

К истории «пушкинского» тома из серии «Литературное наследство»

Пушкиноведение переживает жесточайший кризис. Преодоление этого кризиса возможно только на путях единственного подлинно научного мировоззрения, единственного подлинно научного метода – на путях марксизма-ленинизма.

Г. Лелевич. Из доклада на дискуссии «Пушкин в марксистском литературоведении» (1931)

Для нас борьба с реакционной легендой о Пушкине означает борьбу за Пушкина. Наша задача – овладеть всем, что есть в наследии Пушкина здорового, жизненного и революционного, всем, что может быть использовано в строительстве культуры бесклассового социалистического общества.

Из редакционного предисловия к Пушкинскому тому «Литературного наследства» (1934)

Первую задачу – расчистку строительной площадки от хлама буржуазного «пушкиноведения» – сборник выполняет не только удовлетворительно, но даже с некоторым блеском. Впервые дается такой концентрированный и убийственный залп по старым позициям, на которые буржуазная критика претендовала, как на свою монополию.

Д. И. Заславский. Литературное наследство Пушкина (1935)

1

В статье «Как делалась эта книга», опубликованной в июне 1935 года в «Литературной газете», И. С. Зильберштейн и И. В. Сергиевский писали:

Пушкинский сборник «Литературного наследства» был задуман одним из самых первых в ряду тематически единых томов нашего журнала. Об<ъ>ем поставленных задач и сложность работы по их выполнению задерживали его осуществление. Только поэтому нам пришлось в первую очередь выпустить специальные тома, посвященные русской литературе XVIII в., Гёте и Салтыкову-Щедрину. Самая идея создания коллективных пушкинских сборников была уже давно скомпрометирована. Порочность почти всех вышедших до революции пушкинских сборников состоит прежде всего в том, что все они, за единичными исключениями, выше тем «Женская ножка в поэзии Пушкина»[426] или «Еще одна дата из жизни Пушкина» не поднимались. В послереволюционных сборниках значительное место занимало эстетское смакование пустяков, забивавших голову читателей мусором мельчайших бытовых фактиков и никому не интересных биографических подробностей из жизни знакомых Пушкина. Пестрота, случайность и никчемность публикуемого материала были почти неизбежными их признаками. Работы и публикации, действительно значительные и ценные, неизбежно перемежевывались с работами, несущими на себе печать того крохоборчества, которым так славно было цеховое академическое пушкиноведение[427].

Критика, содержащаяся в приведенном фрагменте, примечательна не с точки зрения весьма типичной для 1930-х риторики, а с точки зрения того, что ее предметом оказывается едва ли не вся традиция научного изучения пушкинского наследия. Авторы оценили как несущественное почти все, что к тому моменту было сделано историками, литературоведами, лингвистами, текстологами и т. д., – громадный корпус написанных исследований и опубликованных материалов[428]. Собственно советскую часть пушкинианы Зильберштейн и Сергиевский предусмотрительно обошли вниманием, указав лишь на ее недостаточную целостность и слабую оформленность в качестве самостоятельной области филологических исследований. Вместе с тем примечательную характеристику пореволюционному пушкиноведению находим в соответствующей статье, написанной В. С. Нечаевой в первой половине 1930-х для девятого тома «Литературной энциклопедии», вышедшего в 1935 году в издательстве Комакадемии:

После революции в области пушкиноведения продолжала работать школа архивистов-текстологов и фактографов. Многолетние биографич<еские> изыскания нашли своеобразный итог в работе В. В. Вересаева («Пушкин в жизни», 1926–1927), сыгравшей большую роль в деле популяризации живого образа поэта и мемуарных сведений о нем, до этой поры известных одним специалистам. Исключительно ценные работы в плане изучения биографии Пушкина дал П. Е. Щеголев, капитально переработавший свою старую работу «Дуэль и смерть Пушкина» <…> и «Пушкин и мужики» <(1928)>. Проблемы, поставленные в его книгах, – взаимоотношения Пушкина и правительственных кругов эпохи Николая I и экономика быта Пушкина – резко порывают с традициями прежних биографов Пушкина и подводят к созданию научной биографии поэта. Вместе с тем в пореволюционной научной лит<ерату>ре повысился интерес к проблемам стиля и языка произведений Пушкина. В этой области надо отметить работу В. М. Жирмунского («Байрон и Пушкин», 1924), не лишенную многих интересных материалов и наблюдений, несмотря на общий ее формалистический характер.

Переверзианская школа, исходя из меньшевистского понимания природы лит<ерату>ры и исторического процесса, стремилась втиснуть образ и творчество Пушкина в узкие рамки идеологии вымирающей феодальной аристократии, игнорируя диалектику развития творчества Пушкина и объективный смысл его творчества, искажая и обедняя его значение в истории русской лит<ерату>ры[429].

Следующий большой фрагмент статьи посвящен очень подробному (не в духе жанра!) разбору работ Благого; об этом – далее. А завершается статья характеристикой текущей ситуации в науке:

В настоящее время в связи с приближающейся столетней годовщиной смерти Пушкина среди пушкиноведов началось явное оживление. Готовится академическое издание его сочинений и описание его рукописей, над к<ото>рым работают текстологи-комментаторы М. А. Цявловский, Б. М. Томашевский, Ю. Г. Оксман, С. М. Бонди, Г. О. Винокур и др., подготовляется биография и ряд других работ. Образована специальная комиссия для подготовки юбилея, в которую вместе с пушкиноведами входят члены правительства. Проводится ряд мероприятий, которые должны вывести изучение Пушкина из замкнутого круга специалистов в широкую общественность и сделать его достоянием народных масс. Наряду с изданием произведений Пушкина, с его распространением важнейшей задачей является оценка пушкинского творчества, его художественных достоинств марксистско-ленинской литературной критикой, дальнейшее уяснение его исторической роли и его значения для нашей социалистической действительности[430].

Иными словами, ко времени выхода в свет «пушкинского» тома повсеместная критика «старого пушкиноведения», в разряд которого записывалась, например, деятельность участников семинара С. А. Венгерова, выпускавших историко-литературные сборники «Пушкинист» (под ред. С. А. Венгерова. СПб/Пг.: Фототипия и Типография А. Ф. Дресслера, 1914–1918), Пушкинской комиссии при Одесском Доме ученых, под грифом которой выходили сборники «Пушкин: Статьи и материалы» (под ред. М. П. Алексеева. Одесса: [б. и.] 1925–1927), московского пушкинского кружка М. А. Цявловского и Пушкинского общества, хотя и стала общим местом, но все еще провоцировала пристрастное общественное отношение к дотошным текстологам и несмелым интерпретаторам[431].

Критика эта по большей части была самодовлеющей и поэтому не задавалась вопросом о возможных путях преодоления наметившегося кризиса. Такая ситуация стала поводом к поиску перспективных теоретико-методологических путей преодоления самозамкнутости пушкиноведения. И вскоре прицельное обращение к громадному корпусу филологических штудий 1920-х позволило приблизиться к искомому результату. Почти за десять лет до появления литнаследского тома в небольшой, но принципиально важной для профессионального круга ученых[432] книге «Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения» (Л.: Культурно-просветительное трудовое товарищество «Образование», 1925) Томашевский писал:

Для «Пушкинизма», как для отрасли архивной работы, характерно игнорирование литературного объекта в изучении Пушкина. Вряд ли будет преувеличением сказать, что со времен статей Белинского ничего столь же существенного по изучению историко-литературного значения Пушкина не сделано – по крайней мере, в таком же объеме. Этим, может быть, объясняется, почему оценки Белинского, обусловленные его критическим направлением, до сих пор являются определяющими в широких кругах. «Общие» работы о Пушкине все более и более становятся перепевами старого, и центр научной тяжести переносится на мелкую «эссеистскую» работу по отдельным вопросам. Этот эссеизм характерен вообще для Пушкинской литературы.

Сейчас гораздо более в моде «сборники статей» о Пушкине, нежели цельные, обширные работы, которые получили нелестное наименование «кирпичей». Историко-литературная мозаика, которая своей цельностью могла бы вытеснить пристрастные мнения Белинского. Тем не менее именно теперь положено начало сдвигу исторической оценки Пушкина. <…> Пора забыть обычный мессианизм Пушкина с типичным разделением русской литературы на ветхозаветную до Пушкина и новозаветную после Пушкина. Пора вдвинуть Пушкина в исторический процесс и изучать его так же, как и всякого рядового деятеля литературы. <…> Вдвигая Пушкина в литературный ряд его современности, мы тем самым должны отказаться от старых (может быть, пропедевтически удобных и теперь) приемов изучения его творчества на фоне его личной жизни, оторвать его творчество от его жизни, и изучать его на фоне общественно-литературных интересов его современности. Творчество Пушкина не как акт индивидуальный, а как факт социальный – очередная задача науки. Но этот социальный момент не приходится расширять до совершенно абстрактных проблем вневременной национальной или даже вселенской культуры, а лишь до четких и узких пределов литературы его времени. Более, нежели когда-либо, сейчас необходимо изучать Пушкинское окружение и взглянуть на Пушкина извне, исходя из этого окружения[433].

Идея Томашевского о системном подходе к историко-литературному исследованию выгодно перекликалась с формировавшимся в те годы представлением о «литературном процессе» прошлого. Построение нарратива о «литературной эволюции» через призму персонального канона предоставляло возможность не только выделить наиболее существенные – «классические» – явления культуры прошлого, но и очерчивать области их эстетического влияния. Именно это позволяло локализовать, существенно сузить сферу идеологического приложения спекулятивных смыслов, сохранив степень их влияния на читательское сообщество. Особое отношение к классике, подразумевающее ее «критическую переработку в духе социализма», изменило сущность научного осмысления культуры прошлого. Иная логика и иная прагматика научной работы должны были лечь в основание «новой» науки о жизни и творчестве Пушкина, принципиально отграниченной от «дремучего пушкиноведения»; основные принципы этой «новой» науки, в ряде мест поразительно созвучные вышеприведенным словам Томашевского, Зильберштейн сформулировал в процессе предпечатной подготовки «пушкинского» тома:

1. Основной пафос академической науки о Пушкине – пафос факта, безотносительно к тому, каково научное значение и научный смысл этого факта. Отсюда – чрезвычайная неравноценность оставленного ею наследия: много материала действительно важного, действительно существенного, но наряду с ним – горы совершенно бросовых генеалогических и геральдических мелочей, никому и низачем не нужных.

2. Попытки ревизии академического пушкиноведения, имевшие место в революционное время, к должным результатам не привели, ибо ложна была их исходная теоретико-методологическая база. Это – причина основная, но, однако, не единственная. При пересмотре наследия академической пушкинианы прежде всего выяснилось, что несмотря на все обилие собранного ею сырого материала, материал этот настолько хаотичен, что в общем картина, построенная на основе его, неизбежно имела бы ряд зияющих пробелов.

3. Некоторые из пробелов сейчас можно считать более или менее устраненными. В результате работы ряда исследователей поднят на должную теоретическую высоту вопрос об эволюционном значении поэзии Пушкина, о месте ее в ряду смежных литературных формаций. Но этим вопрос решен только наполовину, ибо с должной четкостью вычертить социальный профиль Пушкина мы сможем, только освоив его наследие во всех его связях и опосредствованиях, а не ограничиваясь пределами одного только литературного ряда.

4. В частности – особенно повышается сейчас удельный вес внеэстетических, внелитературных моментов пушкинского наследия. Выясняется невозможность полного и всестороннего осмысления поэтической практики Пушкина изолированно от его классовой практики вообще. Отсюда актуальность таких разделов пушкиноведения, как изучение публицистики Пушкина, его исторических опытов и т. д.

5. Поэтому-то, учитывая, конечно, вспомогательный, служебный, в конечном итоге, характер таких экскурсов, все же является необходимым в первую очередь активизировать работу именно на этом участке.

6. Вместе с тем не должна ослабляться работа и на остальных участках. К 1937 году мы подходим, не имея настоящего академического собрания сочинений Пушкина, не имея его интегральной биографии. Отсюда совершенно очевидно, что нельзя отмахиваться и от этих вопросов, как вопросов сугубо академических и лежащих вне рамок подлинного социологического изучения Пушкина[434].

Не многие из этих положений в итоге нашли выражение в редакционном предисловии, но все они так или иначе повлияли на концепцию «пушкинского» тома и ее итоговую реализацию.

Илл. 19. Литературное наследство: [А. С. Пушкин] / План тома, орг. материалов, лит. ред., подбор илл. и оформл. И. С. Зильберштейна и И. В. Сергиевского; суперобложка и обложка работы И. Ф. Рерберга. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. Т. 16–18

За почти рапповским шельмованием предшественников крылось стремление к созданию «новой» науки, которая должна была строиться на принципиально иных аксиологических представлениях. По-иному должен был решаться вопрос о ценности и пользе научного знания; по-иному же следовало организовывать литературоведческую работу. Инициаторы вышедшего тома стремились еще раз обратить внимание не только представителей профессионального сообщества, но и далеких от филологических кругов читателей на исключительную важность опубликованных материалов, заполнявших множество историко-литературных и биографических лакун. Действительно, авторами статей и подготовителями разнообразнейших материалов выступили ведущие специалисты той эпохи, а сам сборник стал едва ли не самым масштабным пушкиноведческим предприятием 1920-х – первой половины 1930-х годов, как бы подведшим итоги работы пореволюционного пушкиноведения. Однако претензия составителей была куда серьезнее: в их планы входило осуществление методологического поворота, который ознаменовал бы собою новый этап академического пушкиноведения. В предисловии от редакции утверждалось:

на всестороннее и исчерпывающее разрешение громадного и сложного комплекса проблем, стоящих на сегодняшний день перед наукой о Пушкине, не претендует ни одна из печатаемых в сборнике работ, но все же одни из них намечают вехи, которыми сможет руководиться будущий исследователь, другие ценны выводами отрицательного порядка: они дают критику того, что до сих пор делалось в области изучения Пушкина, противопоставляя старому идеалистическому пушкиноведению новые точки зрения, построенные на диалектико-материалистическом осмыслении современной Пушкину литературной и исторической действительности. <…> печатаемые ниже работы проблемно-теоретического порядка должны рассматриваться как подступ, как начало марксистско-ленинского изучения пушкинского наследства в свете современности[435].

Илл. 20. Рекламная листовка «пушкинского» тома «Литературного наследства». РО ИРЛИ

И далее:

В заключение редакция еще раз подчеркивает, что настоящий сборник она не рассматривает как итоговый, обобщающий. Это – первый шаг к переоценке пушкинского наследия[436].

2

«Пушкинский» строенный том «Литературного наследства» закономерно стал самым многостраничным за всю историю книжной серии и едва ли не самым обсуждавшимся в советской и заграничной прессе[437]. Его объем составляет 1184 страницы и включает в себя семь разделов, в которых приведены 328 иллюстраций, 5 четырехцветных репродукций и 4 фототипии. Этот том вышел 10-тысячным тиражом в издательстве Жургазобъединения[438]; цена экземпляра была весьма высокой – 45 рублей (10 рублей – за переплет), что по официальной статистике составляло существенную часть месячной заработной платы промышленного или сельскохозяйственного рабочего в середине 1930-х годов.

Задуманный Зильберштейном[439] в самом начале 1930-х том неоднократно менял свои концептуальные и содержательные параметры, что не в последнюю очередь было связано с параллельной подготовкой нескольких сборников: тематически близкие исследования и материалы, как свидетельствует редакторская документация, кочевали из одного тома в другой по мере их синхронного наполнения. В воспоминаниях К. П. Богаевской находим еще одно весьма частное, но тем не менее важное объяснение причудливой издательской политики в отношении пушкинских материалов, связанное с вмешательством Цявловского (в самом начале 1930-х Зильберштейн часто бывал у него дома):

В январе 1932 года среди пушкинистов зародилось глухое брожение, связанное со статьей Н. К. Козмина о дневнике Пушкина, якобы находившемся у его внучки Елены Александровны за границей. Статья должна была появиться в первом номере только что организованного «Литературного наследства». М. А. считал, что статью необходимо остановить – появление ее только отпугнет владелицу пушкинских материалов, и она может продать их американским коллекционерам. Он волновался, звонил, доказывал, ходил к Луначарскому. Тот принял М. А. заспанный, в халате и, позевывая, вяло согласился, что статью не следует печатать. На другой день к Луначарскому пошел редактор «Литературного наследства» И. С. Зильберштейн. Луначарский и с ним согласился, что статью Козмина можно печатать. М. А. дошел до того, что даже умолял Зильберштейна не публиковать статью, но тот не уступал. Тогда М. А. обратился к В. Д. Бонч-Бруевичу. Последний сделал доклад <А. С.> Бубнову, доказывая, со слов М. А., что в таком случае дневник погиб для нас, а нужно действовать дипломатично и приобрести у Ел. Ал. все пушкинские реликвии. 19 января Бубнов дал приказ снять статью. Торжество в доме Цявловских было полное. М. А. ужасно горячился, ругая Модеста Гофмана (в свое время неудачно вмешавшегося в отношения А. Ф. Онегина с Еленой Александровной), называл его – «негодяй, авантюрист», «Хлестаков от науки»; Зильберштейна – «этот внук моих учеников» и «нахал», а Козмина – «Мерзавец! Гнусь! Ничтожество!» Последние слова просил меня записать в мой дневник крупными буквами и подчеркнуть (что я тогда же и выполнила). Затем я ездила к Бонч-Бруевичу за оттиском статьи Козмина, и мы в три руки ее переписывали (т. е. М. А., Т. Г. и я)[440].

Кроме того, работу по их составлению осложняли постоянно шедшие переговоры о предоставлении прав на публикацию тех или иных источников; максималистская позиция Зильберштейна и его коллег по редакции почти не согласовывалась с прижимистыми взглядами управителей архивохранилищ, часто не желавших даже за деньги предоставлять (нередко – якобы по причине утраты или невозможности найти) особо ценные материалы[441]. Большое количество не опубликованных, а порой и вовсе не известных документов в те годы находилось во владении частных лиц, что требовало от Зильберштейна и его единомышленников особого подхода к их добыче. По точному замечанию С. В. Шумихина,

редакционный портфель издания требовал архивных материалов, которые Зильберштейн с настойчивостью и азартом добывал. Коллекционерство было его страстью и призванием («И. С. Зильберштейну – неутомимому охотнику в литературных лесах, с дружбой», – надписал ему 25 октября 1930 г. свою книгу «Крупная дичь» Михаил Кольцов). Но оплачивать приобретение личных архивов из редакционного бюджета он не мог, а Гослитмузей как раз располагал средствами, специально для этого предназначенными. Кроме того, Бонч-Бруевич <…> нуждался в опытных редакторах для таких изданий ГЛМ, как «Летописи» и «Бюллетени» («Звенья» он оставил за собой)[442].

Методы такой «литературной охоты» были разными – от обмана и грубого шантажа до вымогательства и прямых угроз; однако их результативность тогда не вызывала сомнений. О своих достижениях в деле приобретения материалов Зильберштейн неустанно напоминал Бонч-Бруевичу в развернутых письмах-отчетах, требуя скорейшей оплаты. По-видимому, впервые речь об этом зашла в письме от 25 ноября 1935 года:

Опись того, что я достал в этом году для музея – огромна. Укажу на некоторые объекты – большой архив Аничковой <…>, 40 томов дневников сенатора Миллера, портрет Каратыгина работы Тропинина, эскизы декораций и костюмов Кустодиева к «Блохе», альбом с автографом Пушкина у Ладыженской, ценнейшие иностранные автографы <…> и очень много других материалов <…> до 7 подлинных автографов Пушкина, связку материалов по Тургеневу, весь архив Пушкинской опеки, альбом Пономаревой с автографами Пушкина, Крылова, Вяземского, Дельвига и мн. др.; получения у И. Ю. Бартеневой 4 рисунков Пушкина, автографа стихотворения «Зачем безвременную скуку…» и 3 писем Чаадаева к Вяземскому <…>[443]

О том же Зильберштейн писал 9 января 1936 года: «<…> я непрерывно производил интенсивнейшее выявление архивных материалов и фондов, которые нередко бесплатно, а чаще всего по весьма низким ценам, доставлялись мною в Музей»[444]. Цявловский в дневнике дал «поганцу» Зильберштейну выразительную характеристику:

Еврейская пронырливость, настойчивость, порой бесцеремонность, всезнайство направились у него на материалы (рукописные) по истории русской литературы. Чего он только по этой части не знает[445].

Но круг известных и по каким-то причинам не напечатанных материалов – особенно пушкинских! – сужался бешеными темпами.

Во второй половине 1930-х весьма определенная репутация сказалась на темпах «архивной гонки»: ГЛМ закономерно уступил первенство в деле накопления материалов ИРЛИ и ИМЛИ; ср. фрагмент письма Зильберштейна Бонч-Бруевичу от 10 февраля 1936 года:

Прежде всего, дорогой Владимир Дмитриевич, со всей присущей мне откровенностью я должен сообщить Вам, что отношение к нашему музею резко отрицательное. Мы совершенно безусловно утратили свое былое первое место в деле собирания и приобретения архивных ценностей. Нам в Ленинграде просто не доверяют, не верят в обещания выслать деньги, – а потому ничего ценного не хотят давать. Мы сейчас на третьем месте, – на первом Пушкинский Дом, который получил уже 120 000 руб. на приобретение архивных ценностей в 36 году (и который еще получит во II полугодии), на втором месте Институт Горького, который уже запустил щупальца в Питер. Это отношение к нам понятно. Ведь повсюду ходят десятки лиц, которым по году мы не платили. Кроме того, несколько сволочей периодически распускают слухи о банкротстве музея и т. д.[446]

Как уже отмечалось, связанные с Пушкиным материалы регулярно появлялись в «Звеньях» (в большинстве случаев редакция «Литературного наследства» оценивала эти публикации как предъявление миру «архивного хлама, сотен и тысяч никому и низачем ненужных архивных мелочей и мелочишек»). В первом выпуске (1932) Л. Б. Модзалевский опубликовал два новых пушкинских автографа, сопроводив их вступительной заметкой, комментариями и примечаниями, а также факсимиле[447]. Во втором выпуске (1933) число пушкинских материалов значительно возросло: Т. Г. Зенгер опубликовала три письма Пушкина к неизвестной (с факсимильным воспроизведением), сопроводив их пояснительной статьей и примечаниями[448]; Н. С. Ашукин напечатал подробное комментированное описание четырех новонайденных автографов Пушкина с выставки «Пушкин и его эпоха», организованной Славянской библиотекой министерства иностранных дел и библиотекой Чешского народного музея и проходившей в Праге в марте 1932 года, а также сопровожденную предисловием и примечаниями заметку А. С. Андреева о встрече с Пушкиным летом 1827 года[449]; Д. П. Якубович обнаружил в Рукописном отделе ИРЛИ и опубликовал (с факсимильным воспроизведением) пушкинскую выписку по-английски из сочинений Фрэнсиса Бэкона[450]; В. И. Срезневский подготовил к печати сохранившийся в архиве его отца мемуарный фрагмент из письма И. В. Росковшенко о его встрече с Пушкиным 24–26 октября 1831 года[451]; завершалась подборка сообщением Л. Б. Модзалевского о прижизненных изданиях Пушкина в период с 1831 по 1837 год[452]. Вдвое больше материалов и исследовательских заметок о Пушкине и его творчестве появилось в сдвоенном, третьем-четвертом, выпуске (1934), однако не все из них сопровождались публикацией документов. К числу наиболее значительных в этой связи относились статья П. С. Попова с подробным описанием и частичным факсимильным воспроизведением бумаг из вновь открытого архива хозяйственных и семейных бумаг Пушкина[453] и заметка Т. Г. Зенгер «Пушкин у Трубецких» с факсимильным воспроизведением рисунка из альбома, принадлежавшего баронессе Н. Ф. Боде (урожд. Колычева; 1790–1860)[454]; примечательно, что именно эти публикации не были упомянуты в предполагаемом содержании третьего выпуска, напечатанном в двух предыдущих сборниках[455]. Зильберштейн продолжал следить за появлением пушкинских материалов и позднее, когда специальный литнаследский том уже был почти готов; 5 ноября 1934 года он писал Бонч-Бруевичу:

Для хроники нашего пушкинского тома нам необходимо посмотреть пушкинские отделы в 5 и 6 сборниках «Звенья». Если они у вас сверстаны, дайте пожалуйста на один-два дня верстку, если нет, то не покажете ли гранки[456].

В те же годы в издательстве «Academia» к 100-летию со дня гибели Пушкина готовились сразу две объемные книги, покрывавшие значительное количество известных на тот момент архивных источников, – «Пушкин о литературе» (подбор текстов, комментарии и вступит. статья Н. В. Богословского; М.; Л.: Academia, 1934) и «Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты»[457] (подготовка к печати и комментарии М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского и Т. Г. Зенгер; М.; Л.: Academia, 1935). Эти сборники были результатом исследовательской работы с корпусом нехудожественных текстов Пушкина, тогда как текстологическая подготовка собственно литературных произведений осуществлялась в рамках работы над шеститомным Полным собранием сочинений под редакцией Цявловского (т. 1–5 – М.; Л.: Academia, 1936; т. 6 – М.: Гослитиздат, 1938), а также малым – девятитомным – собранием под общей редакцией Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского (т. 1–6, 8–9 – М.; Л.: Academia, 1935–1937; т. 7 – М.: Гослитиздат, 1938).

Все это привело к тому, что изначальная установка редакции «Литературного наследства» на публикацию тогда еще рассредоточенных архивных первоисточников с сопроводительными исследовательскими выкладками довольно быстро уступила место новому – эквивалентному – соотношению публикационной и исследовательской составляющих тома. (Неслучайно и то, что впервые опубликованных автографов самого Пушкина в томе сравнительно мало.) Итоговый вариант содержания включал исследовательские статьи (раздел I «Проблемы изучения Пушкина» и раздел II «Разыскания по истории творчества и биографии Пушкина»), подготовленные к печати и сопровожденные комментариями материалы (раздел III «Из неизданной переписки Пушкина» и раздел IV «Неизданные воспоминания о Пушкине»), краткие тематические сообщения (раздел V «Сообщения»), библиографические обзоры (раздел VI «Разработка литературного наследия и биография Пушкина после Октября») и подробную хронику (раздел VII «Хроника»). Историю формирования этих разделов отчасти возможно восстановить по материалам, отложившимся в архиве редакции[458] (РГАЛИ. Ф. 603). Однако сохранившаяся переписка с авторами в большинстве случаев характеризуется неполнотой и слабой логической соотнесенностью имеющихся в нашем распоряжении фрагментов (например, далеко не на все письма редакции сохранились ответы, а с частью адресатов переписка попросту обрывается). Дело в том, что со многими авторами дальновидный Зильберштейн старался устанавливать личные контакты, часто приглашая их в редакцию для переговоров о грядущих делах. Доподлинно известно, что с частью нужных исследователей и распорядителей важных материалов велась частная переписка[459], тогда как через редакцию в основном проходили письма формального характера, предназначавшиеся для фиксации достигнутых договоренностей и деталей сотрудничества[460]. И все же, несмотря на разрозненность документальных сведений, само непосредственное наполнение «пушкинского» тома «Литературного наследства» проливает свет не только на то, как было организовано производство гуманитарного знания в СССР 1930-х годов, но и на то, как было устроено научное сообщество, а также на формальные и неформальные связи, лежавшие в основе групповых и индивидуальных взаимоотношений интеллектуалов в как бы едином научном поле. Очевидная научная неравноценность материалов, вошедших в этот сборник, также становится важной характеристикой проекта, в рамках которого решалось сразу несколько разнонаправленных задач. Но – обо всем по порядку.

Первый этап работы над томом пришелся на конец лета – осень 1932 года, когда Зильберштейн уехал из Москвы в отпуск, доверив ведение всех бюрократических дел по «пушкинскому» сборнику Сергиевскому[461] и Макашину. Двумя главными организационными задачами редакции «Литературного наследства» на тот момент были переписка с потенциальными авторами текстов для сборника и выявление неизданных архивных источников, в которых бы содержались новые сведения о биографии и творчестве Пушкина. Ясно, что составители «пушкинского» тома воспринимали его архивную часть как основополагающую. Вместе с тем необходимым условием появления на страницах «Литературного наследства» новых документальных сведений была их «научная обработка». Поэтому редакция, до которой разными путями доходило множество слухов, внимательно следила за научной жизнью и пыталась всячески реагировать на выгодные для нее исследовательские начинания, немедленно вступая с ученым в деловую переписку и предлагая сотрудничество. Зильберштейн, как бы следуя вышеприведенным словам Томашевского, делал ставку на почти не изученную область пушкиноведения – довольно узко понятый литературный контекст творчества Пушкина и его окружение, что и определило стратегию подготовки сборника. Фигура поэта, будучи формальным центром сборника, на том этапе не была центром содержательным: фокус с «главного героя» был заметно смещен на первоочередных «персонажей» в пушкинской биографии.

Из этой перспективы очерчивался приблизительный круг участников проекта. Судя по материалам редакции, первые письма потенциальным авторам и подготовителям «пушкинских» материалов относятся к 14 сентября 1932 года: предложение написать текст для тома тогда получили, например, В. В. Баранов[462] и Н. Ф. Бельчиков[463]; позднее, в самом конце сентября, такие же письма получили С. М. Бонди[464] и Ю. Н. Верховский[465]; в начале октября – М. К. Азадовский[466]. Примерно тогда же к работе были привлечены и другие представители ленинградского филологического истеблишмента (в их числе – сотрудники Пушкинского Дома), а также московские (включая перебравшихся в Москву) филологи-пушкинисты. Тщательно подобранный авторский состав условно делился на две группы: к первой принадлежали те, кто отвечал за детальное описание литературного контекста второй половины XVIII – первой трети XIX века, ко второй – те, чья область научных интересов лежала в границах пушкинской писательской практики. В этом отношении примечательно, что сохранившаяся переписка почти целиком посвящена вопросам работы первой группы авторов. Так, например, Азадовского просили сделать подборку новых материалов про Н. М. Языкова, обнаруженных в ходе работы над «Полным собранием стихотворений» для издательства «Academia»[467]; Баранова – обзор неопубликованных материалов А. И. Полежаева[468]; Бельчикова – каталог центрархивских автографов Пушкина и избранные письма А. А. Дельвига[469]; Верховского – публикацию неизданной главы из «Бала» (1825) Е. А. Боратынского[470]; Гуковского – целый раздел по авторам второй половины XVIII века[471].

В 1932–1933 годах во взглядах Зильберштейна и Сергиевского, по всей видимости, преобладала идея предельно широкой контекстуализации пушкинского творчества. Стремление преодолеть ложную дихотомию «классического» и «романтического», не только указав на их смежность, но выявив вероятные области их взаимоперетекания, стало, как представляется, решающим в вопросе о включении объемного историко-литературного материала, обрамляющего исследование пушкинской писательской работы. Еще в 1922 году М. Л. Гофман, намечая перспективные пути в изучении пушкинского творчества, писал:

Пушкин внимательно читал, вчитывался в произведения поэтов XVIII века и дал им такие меткие и сжатые характеристики, которые современному историку литературы остается только расширять и распространять. Ничто в русской поэзии XVIII века не осталось ему чуждо, все так или иначе было впитано, претворено и преображено им, из всего он вынес поэтически-поучительные уроки, примененные им в его творчестве. Все это давно известно, и о связи Пушкина с поэтами классической школы, с классической традицией, не раз говорилось, но говорилось, высказывалось только в виде положения, в качестве утверждаемого, но не защищаемого тезиса: в чем именно сказывается эта связь – остается до сих пор неясным. Вопрос поставлен, но не решен[472].

Помня об этих доводах Гофмана, Сергиевский в самом начале февраля писал Гуковскому:

<…> в Ленинграде нашлись люди, которые считают, кажется, раздел по 18 веку в пушкинском сборнике вообще лишним: дескать свежий и ценный материал по Пушкину тонет в массе архаических мелочей. Вы понимаете конечно что мы должны по-настоящему утереть нос (извините мой штиль) всем этим болтунам, не видящим ничего дальше той эпохи, над которой они сами работают и самый лучший ответ который мы можем дать – сделать раздел по 18 веку таким, чтобы он вышел действительно первосортным с точки зрения заключенных в него материалов и блестящим с точки зрения подачи этих материалов[473].

(Сергиевский написал это еще до сдачи в набор сдвоенного тома «XVIII век», существенную часть которого составляют материалы, изначально предназначавшиеся именно для «пушкинского» сборника, и, следовательно, до появления скандально известной статьи Гуковского «За изучение XVIII века», чем объясняется нарочитая декларативность этого фрагмента.)

По мере подготовки текстов общий план тома неизбежно менялся. Менялась и приоритетность публикуемых материалов: большинство «фоновых» публикаций в итоге подверглись существенным сокращениям или вовсе были исключены из тома. В этом отношении примечателен случай с редактурой статьи Гуковского, вызвавшей бурное возмущение ученого:

Сегодня получил от Вас корректуру своей статьи о солдатских стихах и прочел ее. Она глубоко возмутила меня. В свое время, когда я послал Вам эту статью, я запросил у Вас (через И. В. Сергиевского) официальных гарантий, что ни одна строка в ней не будет сокращена без моего ведома и согласия. И. В. Сергиевский прислал мне письмо, в котором от имени редакции мне были даны такие гарантии.

Потом редакция потребовала от меня сокращения статьи. Я предложил довести ее до 2 ½ печ. листов (раньше она заключала около 4 печ. листов). Я получил извещение, что редакция согласна на такой объем. Я перевыполнил свое предложение и довел статью до 2 1/5 печ. листов (с примечаниями – 2 ⅓).

И вот теперь я вижу, что кто-то вырезал у меня в статье кусок, небольшой, но весьма существенный, по-моему, самый лучший и наиболее важный в статье. Я не говорю уже о том, что такое сокращение, портящее статью, безграмотно; я не говорю уже о том, что оно возмутительно именно по отношению ко мне <…>; но оно самым решительным образом нарушает те гарантии, которые были мне даны. Все это тем более нелепо, что сокращение, портящее статью, экономит не более двух-трех страниц журнала. Я нахожу всю эту историю совершенно недопустимой и категорически требую немедленного восстановления выброшенного места в статье.

Откровенно скажу Вам, дорогой Илья Самойлович, что не ожидал от Вас такой штуки по отношению ко мне. <…> Вы имели достаточно случаев убедиться в моей покладистости. Но делать сокращения тайком от меня, и совершенно неправильные сокращения притом, – более чем странно. Я полагаю, что я в этом вопросе и достаточно объективен и достаточно авторитетен.

Итак, вот мое решительное мнение: я вставляю вновь в статью выброшенное место, и оно будет набрано и включено в текст. Я жду от Вас немедленного и совершенно четкого подтверждения того, что мое требование будет исполнено. Получив такой ответ, который бы дал мне настоящие гарантии исполнения его, я пошлю Вам корректуру со вставкой.

В самом деле, этак невозможно работать, когда получаются такие сюрпризы. Я убежден, что во всей этой истории больше недоразумения, чем легкомыслия. Иначе я бы мог обидеться; работаешь на Вас черт знает как, тратишь уйму времени, энергии, внимания, нервов, и вдруг нате, испортили начисто мою же статью!

Ответьте как можно более спешно. Я не успокоюсь, пока не получу ответа. <…>

Только что обнаружил, что и в других местах статьи она безобразно искажена. Местами текст совершенно обессмыслен. Основное стихотворение дано в тексте даже без названия. В таком виде статья никуда не годится. Не может быть и речи о печатании ее без исправления[474].

Именно тогда шла работа по первичному переформатированию содержательной части «пушкинского» тома. Редакция понимала, что заявленная тематика требует известного соотношения собственно пушкиноведческой и контекстной частей, поэтому ни один из упомянутых выше материалов не был включен в итоговый вариант содержания.

Вместе с тем избранные Зильберштейном и поддержанные его коллегами методы взаимодействия с авторами оказались весьма результативными. Так, в письме Д. П. и Н. Г. Якубовичам от 22 июня 1933 года Б. В. Томашевский делился подробностями сверхурочной работы над заказанными ему текстами для «пушкинского» тома с перспективой на продолжение этих занятий и в период летнего отпуска в Доме отдыха Ленинградского горкома писателей, располагавшемся в Коктебеле:

Сейчас у меня экзаменационная сессия, и потому гуманитарией я почти не занят, если не считать домашней подельщины на Илюшку Зильберштейна, коего молитвами мне удается ехать в Крым. Но эксплуататор он аховый. Сижу и строчу. Не знаю, что мне будет за мое многострадание[475].

И позднее, 7 июля, уже из Коктебеля Томашевский, определившийся с ближайшими рабочими планами, писал о материалах, которые он должен сдать в «Литературное наследство»:

В этот журнал я даю: обзор, Капнист<овскую> тетр<адь>, X главу, заметку о портретах Пушк<ина>, «Из рукописей Пушк<ина>» (пробег по черновикам) и сейчас пишу об источниках трех рисунков (виньетки к ф<ранцузским> романам)[476].

Параллельно редакция осуществляла архивный поиск и по возможности вступала в переговоры о предоставлении всевозможных материалов для их предпечатной подготовки с владельцами подлинных документов не только в СССР[477], но и за его пределами (на заграничный агентурный ресурс, которым обладало «Литературное наследство», указал Зильберштейн в письме Бонч-Бруевичу от 22 ноября 1932 года: «Посылаю Вам машинописную копию заметки об автографах писем Пушкина к невесте. Как я Вам говорил, я дал уже в Париже задание разыскать эмигранта, у которого находятся эти письма»[478]). Об этом же, в частности, свидетельствует письмо (на бланке) Макашина Зильберштейну от 9 октября 1932 года. В этом письме Макашин сообщает о результатах деловой поездки в Ленинград; писал он и о договоренностях, которых удалось достичь в деле подготовки «пушкинского» тома:

Я окончательно договорился с <В. П.> Волгиным и <Н. К.> Пиксановым о формах нашего взаимного сотрудничества с ИРЛИ. Отныне ИРЛИ будет предоставлять нам решительно все материалы как для журнала, так и для библиотеки, при условии, что мы будем оплачивать их помимо авторского гонорара (на основе персональной договоренности с комментатором) из расчета 100 р. за один авторский лист. <…> В случае особо ценных и больших публикаций ИРЛИ охотно идет навстречу взаимного издания этих документов. Весь вопрос сейчас заключается в том, чтобы официально оформить это соглашение и выдать аванс хотя бы в размере 500 руб. Нужно это сделать сейчас, потому что Пиксанов, по моему впечатлению, одновременно с нами ведет переговоры с Академией. Пока что он верит больше в наши издательские возможности, и отсюда такое благорастворение воздухов. Для конкретного осуществления этого нашего соглашения я предварительно договорился сейчас о следующих материалах, которые до получения от нас официального письма забронированы за нами.

а) Пушкинская книга. Все материалы, которые имеются по Пушкину, его окружению, в ИРЛИ предоставляются нам. Я виделся со всеми пушкинистами и просил <Д. П.> Якубовича максимально использовать предоставленную сейчас возможность научной эксплуатации этих материалов и расширить круг возможных тем. Пока что из новых материалов для этой книги (помимо тех, о которых вы уже знаете) я договорился о следующем: в коллективный обзор пушкинских публикаций войдет еще один автор – <Л. Б.> Модзалевский, который даст отдельно обзор эпистолярного наследия; <И. Н.> Медведева даст два замечательных письма Баратынского к Вяземскому и одно письмо Измайлова к Яковлеву о Пушкине. К этому письму есть изумительная иллюстрация, в альбоме Измайлова; <Б. В.> Томашевский дает публикацию источниковедческого характера «Веселый пир». Аналогичную публикацию об «Анчаре» даст Якубович. Кроме того, у Томашевского есть любопытнейшие недавно найденные материалы о рисунках Пушкина, а именно: он нашел источники, откуда Пушкин срисовывал свои портреты. Материал этот абсолютно никому неизвестен, но публикация его, я убежден, «посрамила» бы <А. М.> Эфроса. Поэтому окончательно с Томашевским я не договорился. <С. А.> Переселенков предлагает новые цензурные дела о Пушкине. Я просил его выслать их нам, оговорив, что мы передадим их в «Звенья», если они не подойдут нам. Наконец, я просил Модзалевского составить список всех <лист поврежден. – Прим. публ.> пушкинианы. По рассмотрении их можно будет получить <лист поврежден – Прим. публ.> быстро, и мне кажется, что в такого рода книге, как наша, специально посвященная Пушкину, можно было бы такой отдел мелких публикаций сделать вполне интересным и уместным. Список иллюстраций к пушкинским публикациям по Ленинграду мною отобран у авторов и часть материалов заказана. Будут интересные вещи. Помимо ИРЛИ для пушкинской книги можно бы было использовать и лермонтовские материалы. А именно: два письма Лермонтова (находятся у подлеца <А. К.> Виноградова) и интереснейшие воспоминания Арнольди, полкового товарища Лермонтова, посвященные главным образом преддуэльной истории и самой дуэли Лермонтова, а также Пушкину и Смирновой. Мемуары эти довольно обширные, но из них легко было бы сделать выборку тех мест, которые нас интересуют. При скудости материалов о Лермонтове такая публикация была бы событием. Наконец <Б. М.> Эйхенбаум соглашается дать текстологический обзор по Лермонтову, над которым он сейчас работает (варианты, разночтения, новые тексты и т. п.)[479].

При этом особое внимание уделялось иллюстративным материалам, которые должны были обильно сопровождать все без исключения публикации. Зильберштейн, будучи достаточно хорошо знаком с доступными на тот момент архивными собраниями и как бы приценяясь, составлял небольшие перечни интересных для копирования и публикации автографов, бумаг, книжных обложек, страниц и разворотов, рисунков, гравюр, литографий и разнообразных картин[480].

Илл. 21. Список иллюстраций для «пушкинского» тома «Литературного наследства» с расчетом стоимости изготовления копий. РГАЛИ

В рабочих бумагах Зильберштейна сохранился обширный план (предположительно, подготовленный в январе 1933 года и, по всей видимости, адресованный С. А. Макашину) работы над первоначальным вариантом содержания «пушкинского» тома, отразивший те направления редакционной деятельности, которые наметились в ходе взаимодействия с ленинградскими учеными – потенциальными авторами готовившегося сборника (коммуникация с московскими авторами почти всегда осуществлялась посредством личных переговоров в редакции). Кроме того, план этот учитывал почти все материалы, о которых писал Макашин в вышеприведенном фрагменте письма, и содержал указания, исполнение которых составляло суть следующего этапа работы над томом. По этому документу можно судить о том, каким в итоге должен был предстать первоначальный замысел книги.

ЛЕНИНГРАДСКИЕ ДЕЛА ПО ПУШКИНСКОЙ КНИЖКЕ

1) <Г. А.> Гуковский. 3 работы: «Солдатские стихи 18 века», «Подпольная поэзия 18 века» и Обзор. Иллюстративный материал ко всем этим работам. В частности, подумать о том, что можно было бы дать многоцветкой. До сих пор Гуковским не возвращены две работы, посланные ему на редактуру: «Пугачевская быль» <С. Ф.> Елеонского и «Анекдоты об Иоанне Грозном» <А. Д.> Седельникова. Пойдут или не пойдут эти работы, пусть он их вернет.

2) <Я. Л.> Барсков. Две работы: переписка Екатерины II с Потемкиным. Окончательно решить, возьмем ли мы эту вещь, и как следует продумать с ним, проинструктировать его о методах подачи ее. Его же обзор литературного наследия Новикова. <С. А.> Рейсер писал, что он согласился сделать этот обзор. Но <…> окончательного ответа все еще нет. Привести вопрос в ясность. Иллюстративный материал к обеим работам.

3) <И. М.> Троцкий. Может быть, все ж таки он даст что-нибудь из эпистолярного наследия Радищева. Нужно также привести в ясность вопрос о том, даст ли что-нибудь для декабристской подборки. Против печатания статьи Фон-Визина он возражает, а присланная им в виде компенсации статья Пестеля – чепуха.

4) Археографическая комиссия Академии Наук. Может быть, в ее делах можно будет найти какой-нибудь любопытный материал по 18 веку.

5) <П. Н.> Берков. Работа над каким-то забытым поэтом 18 века. Писано ему о том, не может ли он нам дать что-нибудь об этом забытом поэте. Впрочем, сильно сомневаюсь, чтобы материал оказался интересным.

6) <А. Я.> Кучеров. Публикация по литературному наследию Болотова. Иллюстративный материал к ней. Один портрет Болотова (из Исторического Музея – масло) у нас есть.

7) <Н. К.> Козьмин. Пушкин и английское рабочее движение. Считаю, что работу эту можно будет печатать только в том случае, если он согласится внести все указанные в моем отзыве исправления и если он сможет это сделать. Иначе мы с этой работой влипнем. Если исход дела будет благополучным – подумать об иллюстративном материале, хотя по-моему интересного здесь ничего не наскребешь.

8) <Ю. Г.> Оксман. Вот перечень всех его обязательств перед нами:

1) Пушкин в работе над историей Пугачева, 2 фото, заказанных для него в Ленинской библиотеке, высылаются

2) Письмо к Смирдину

3) Корреспонденты Пушкина

4) Из истории «Современника»

5) К цензурной истории Ан<н>енковского издания

6) Воспоминания Катенина

7) Неизданные стихотворения Раевского

8) Неизданная публицистика Раевского

9) Рылеевский обзор

10) Обзор критико-публицистических текстов Пушкина

9) В ИРЛИ заказаны (должны быть заказаны) Рейсером два фото к статье Попова о работе Пушкина над историей Петра.

10) <Ю. Н.> Тынянов. Пушкин и Кюхельбекер. Неизданные стихотворения Кюхельбекера. Получить самые публикации и договориться об иллюстративном материале к ним. Отсюда мы послали ему новые материалы (из Областного архивного бюро) о поимке Кюхельбекера и письма Кюхельбекера к Соболевскому из архива Соболевского. Может быть, все же как-нибудь можно будет использовать эти материалы, к нему же какое-то – какое именно не помню – бальзаковское дело. Высылаем ему Кюхельбекеровский «Зоровавель». Я считаю этот материал не настолько интересным, чтобы его печатать, что скажет он? Проинформировать его вообще о Кюхельбекеровских материалах, купленных Историческим музеем: автограф одной из тетрадей дневника, автограф одной критической статьи (напечатанной) и не публиковавшееся рассуждение об «Отче наш». О Бальзаке.

11) <Б. В.> Казанский. Черновик письма Пушкина к Геккерену. Сугубое внимание обратить на факсимиле автографа, которое он думает дать к этой публикации. Обзор биографических работ о Пушкине.

12) <Л. Б.> Модзалевский. Обзор эпистолярного наследия Пушкина. В последнем письме он пишет, что сидит над ним вплотную, в зависимость от получения дополнительного аванса не ставит и сдаст рукопись не позднее первых чисел марта. Нужны ли какие-нибудь дополнительные фотографии к его обзору библиотеки Пушкина. Кроме того, у него есть два или три каких-то письма к Пушкину. Посмотреть, что это за письма. Если стоющие (sic!), может быть, включим их в «Корреспондентов».

13) Иллюстративный материал к работе <Т. Г.> Зенгер: 1) рукопись «Путешествия в Арзрум» под названием «Военная грузинская дорога». Тот лист, где карандашный вариант «и пример лучшего будет действительнее» (воспроизведено в «Историческом Вестнике» 1899 г. № 5, стр. 50); 2) рукопись стихотворения Пушкина «Друзьям» с пометкой Николая I о том, что можно распространять, но нельзя печатать; 3) Конверт Николая I – Александре Осиповне Россет; 4) Рецензия чиновника III Отделения на «Бориса Годунова» (последнее, впрочем, не в ИРЛМ, а, очевидно, в Ленингр. Центрархиве?).

14) <В. Б.> Врасская. Иллюстративный материал к публикации о Пушкине в переписке родственников. 2 присланных ею языковских текста, очевидно, печатать не будем.

15) Может быть, в ИРЛИ можно будет подобрать какой-нибудь любопытный иконографический материал к публикации Цявловского о Пушкине по документам Погодинского архива. Имею я в виду портреты корреспондентов Погодина, в частности Титов, Мельгунов. В ИРЛИ же портрет Веневитинова работы Тер<е>бенева.

16) В Ленингр. Центрархиве – переписка Вяземского с женой – для <В. С.> Нечаевой, там материалы, над которыми работала <М. С.> Боровкова. Кроме того, нет ли там писем к Вяземскому следующих лиц: Алексея <правильно: Александра. – Д. Ц.> и Константина Булгаковых, В. <Ф.> Гагарина, И. Н. Римского-Корсакова, Н. В. Сушкова, Вельтмана, Полторацкого, Грамматина, Новиковой, Чаадаева. Эти материалы – для <А. А.> Сабурова.

[17) Неизданные письма Боратынского в Публичной Библиотеке, перечень которых был послан Рейсеру с указанием об их копировке.]

18) В ИРЛИ письма Чижова к Языкову. Раз мы теперь купили письма Языкова к Чижову, то нужно и ответные письма обязательно скопировать.

19) <М. К.> Азадовский. Переписка Языкова не то с Комовским, не то с Киреевскими. Так и не имеем точных сведений о том, переписку с кем же именно он готовит. Его же обзор литературного наследия Языкова. Иллюстративный материал по Языкову.

20) Ничего не пишу о Грибоедовских делах, так как Грибоедовскую подборку делаете по существу говоря Вы.

21) <Б. В.> Томашевский. Обзор стиховых текстов Пушкина. С этим же нужно очевидно начинать разговор о поэтической подборке по Пушкину, хотя я и смотрю на это дело пессимистично. Не укажет ли он каких-нибудь любопытных для воспроизведения автографов Пушкина, вроде «Веселого пира», который он сначала хотел дать, потом признал неинтересным и обещал как-нибудь компенсировать.

22) <Д. П.> Якубович. Обзор прозаических текстов Пушкина. «Анчар» и «Пушкин в библиотеке Вольтера».

23) <В. Н.> Орлов. Обзор литературного наследия Дениса Давыдова, в частности иллюстративный материал к этому обзору. Может быть, удастся все-таки мобилизовать его на написание (в течение вашего пребывания в Ленинграде) публикации по Попугаеву.

24) Иллюстративный (а может быть, и документально-текстово<й> дополнительно к тому, что прислал Рейсер) материал к обзору <Н. Г.> Машковцева об Александре Иванове.

25) Для хроники. Может быть, <А. Г.> Островский сделал бы информационную заметку о «Библиотеке поэта».

26) Забыл еще одно дело к Оксману. Все-таки лучше всего посоветоваться с ним относительного того, как можно было бы представить в хронике декабризм.

27) Добиться, чтобы <Б. М.> Эйхенбаум в течение Вашего пребывания в Ленинграде доработал свою статью о Лермонтове.

28) В ИРЛИ портрет Пушкина, купленный в 1919 г. <Б. Л.> Модзалевским у Бориса Садовского.

29) Для меня: скопировать приписку <И. В.> Киреевского к неизданному мюнхенскому письму <В. М.> Рожалина.

30) Замечания общего характера. Не следует, по-моему, чтобы вы весь полученный вами статейный материал держали при себе до вашего возвращения в Москв<у>. Лучше по мере его получения посылать его мне, чтобы я мог готовить здесь его к набору.

31) Стиховые подборки по <нрзб.>. У нас есть мат<ериалы> к Борат<ынскому> и Языкову.

32) <нрзб.> – о снимках и копиях <нрзб.> с ним[481].

Как видим, синхронная работа над обеими – исследовательско-пушкиноведческой и архивно-публикационной – частями тома развернулась в конце 1932 – 1933 году; к обработке всевозможных материалов и написанию статей и обзоров были привлечены едва ли не все главные специалисты по литературе и искусству пушкинского времени и, в более широкой перспективе, по культуре «срединного» XIX века, а также ведущие исследователи-архивисты и библиографы; среди тех, чьи работы попали в «пушкинский» том: В. М. Базилевич, М. Д. Беляев, Д. И. Бернштейн, С. В. Бессонов, Д. Д. Благой, С. М. Бонди, В. В. Виноградов, И. А. Виноградов, В. Б. Врасская, Л. П. Гроссман, Т. Г. Зенгер, Б. В. Казанский, Н. К. Козмин, В. Л. Комарович, Н. Ф. Лавров, Р. Ф. Майер, Л. Б. Модзалевский (также под псевдонимом Л. Гарский), В. С. Нечаева, Ю. Г. Оксман, О. И. Попова, П. С. Попов, И. Н. Розанов, М. К. Светлова, Д. П. Святополк-Мирский, Б. В. Томашевский (также под псевдонимом Б. Борский), Ю. Н. Тынянов, А. Г. Цейтлин, М. А. Цявловский, А. М. Эфрос и Д. П. Якубович.

Тяга к политическим интригам и заигрыванию с властью, явившаяся следствием рапповского прошлого «Литературного наследства», владела Зильберштейном в 1930-е (и, как показало время, будет владеть им вплоть до конца жизни). Порой она толкала его на более удачные (например, как в случае с публикацией в первой части «пушкинского» тома статьи покойного Луначарского «Пушкин-критик»[482], предназначавшейся для упомянутого сборника под редакцией Богословского) или менее удачные (например, как в случае с публикацией статьи Д. П. Мирского «Проблема Пушкина»[483]) политические авантюры. Однако не всегда эти авантюры – к счастью для Зильберштейна – осуществлялись. Так, в записях Оксмана нашел отражение примечательный эпизод, связанный с подготовкой тома:

Обязательно надо записать о моих встречах летом 1934 г. с Л. Б. Каменевым в Ленинграде, о поездке с ним в Михайловское. О встречах с ним же осенью 1934 г. в Москве. Встречи с Зиновьевым, которого Л. Б. сватал на роль автора популярной брошюры о Пушкине к юбилею. Репетицией этой брошюры должна была явиться статья Зиновьева в пушкинском томе «Литературного наследства»[484].

В декабре 1934 года Зиновьев был арестован по делу «Московского центра» и исключен из партии. Появление его статьи в «пушкинском» томе означало бы либо запрет на распространение и уничтожение отпечатанного тиража, либо – в лучшем случае – скорое изъятие только поступившего в продажу выпуска.

3

Разногласия между исследователями и усиливавшиеся в свете скорого юбилея конкурентные настроения требовали от редакции «Литературного наследства» персонального подхода к каждому автору. (Кроме того, Зильберштейн и его коллеги прекрасно понимали, что именно деньги могли служить самым надежным стимулом в деле установления дипломатических взаимоотношений и налаживания потенциально полезных связей.) Отчетливее всего амплитуда этого подхода видна при сопоставлении двух небольших эпистолярных корпусов – переписки Сергиевского с «поборником академического пушкиноведения» Сергеем Бонди и «ревнителем социологического подхода» Дмитрием Благим.

Как уже было указано, Бонди получил приглашение поучаствовать в подготовке «пушкинского» тома во второй половине сентября 1932 года:

В настоящее время мы вплотную приступаем к подготовке очередного сборника нашего издания, посвященного в основной своей части Пушкину. В связи с этим очень просил бы Вас в ближайшие дни зайти в редакцию для переговоров о Вашем участии в этом сборнике. Предварительно лучше позвонить мне по тел. 3-11-43.

Уважающий Вас     /Сергиевский/[485]

Судя по всему, Бонди довольно скоро ответил на предложение Сергиевского согласием и пообещал представить несколько материалов (на выбор редакции «Литературного наследства»), уточнив для себя сроки выполнения и ограничения по листажу. Ответное письмо Сергиевского датировано 21 сентября:

Мы решили включить в план пушкинского номера нашего журнала следующие из намеченных Вами сообщений: 1. Неосуществленное послание к «Зеленой лампе». 2. Русская литература с очерком французской. О более точном названии обоих этих сообщений мы договоримся с Вами отдельно. Нужны они будут нам примерно в первой декаде октября. Объем – думаю, что по пол-листа на каждую достаточно. Буде Вам потребуются какие-либо дополнительные подробности, звоните мне в редакцию ежедневно с 1 до 3. Жму вашу руку. <…>[486]

Но после выяснения всех необходимых для работы деталей Бонди перестал отвечать на письма Сергиевского. Сдача машинописи в набор была намечена на 1 декабря 1932 года[487], однако из-за задержек в подготовке сроки вынужденно сдвинулись, что определяло общую обеспокоенность редакции. В октябре 1932 года Сергиевский дважды напомнил Бонди об обещанных статьях. Сначала 2 октября:

Пишу Вам в третий раз, уже совершенно отчаявшись когда-нибудь получить от Вас ответ. Что же – работаете Вы для нашей пушкинской книжки или нет? Если работаете, то когда же все-таки мы можем рассчитывать получить от Вас какие-то готовые результаты этой работы? Ведь близится время сдачи материалов в набор. Самым серьезнейшим образом прошу Вас – внесем, наконец, ясность в это дело. Заходите, звоните – как хотите, но в самом спешном порядке – подайте о себе весть. <…>[488]

А затем – 19 октября:

Я надеюсь, мое письмо к Вам, отправленное около месяца назад, дошло до Вас. Меня смущает только, что Вы не ответили на него. Но очевидно, это недоразумение, и мы можем рассчитывать совершенно твердо на получение от Вас тех опусов, о которых мы с Вами договаривались устно и о которых я писал Вам в помянутом письме, а именно – «Неосуществленное послание к Зеленой Лампе» и «Русская литература с очерком французской». Об объеме, о сроках сдачи рукописей я Вам уже писал. Теперь хочу только напомнить, что эти сроки уже подходят к концу, и дело это надо форсировать. Прошу проинформировать срочно, в каком положении Ваша работа. <…>[489]

Именно в это время Бонди занимался редактурой третьего тома второго издания пушкинского шеститомника (под общ. ред. Д. Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, М. А. Цявловского и П. Е. Щеголева. М.; Л.: ГИХЛ, 1934), а также подготовкой материалов для четвертого и шестого томов этого собрания. Кроме того, Бонди готовил тексты пушкинских поэм и комментарии к ним для четвертого тома ПСС (1935), выходившего в издательстве «Academia», и многочисленные материалы для упомянутого сборника «Рукою Пушкина»[490]. Неудивительно поэтому, что единственное недатированное письмо Бонди (рукописное на блокнотном листе в клетку), сохранившееся в архивном фонде редакции и, по-видимому, относящееся к самому концу октября 1932 года, содержит извещение о том, что обещанные статьи не будут готовы к уговоренному сроку, а их окончательная доработка откладывается на неопределенный срок:

Простите, пожалуйста, за задержку ответа и за то, что придется мне обмануть Вас. Вы можете себе представить, насколько мне самому интересно было бы дать Вам в «Литературное наследство» свои статьи. Я начал их писать – но вижу, к сожалению, что сейчас я никак не могу их приготовить срочно: не сдана еще другая работа, которую я давно должен был сдать – и к тому же я, видимо от переутомления, почти вовсе потерял способность быстро работать. На днях поеду в дом отдыха на месяц, а до тех пор, вижу, ничего не смогу сделать. Простите меня, пожалуйста, за невольный обман. Вы понимаете, как мне самому это неприятно. <…>[491]

После этого эпистолярная линия обрывается почти на три месяца – следующие сохранившиеся в фонде письма к Бонди датируются первой половиной февраля 1933 года. Однако взаимодействие ученого, вскоре перешедшего на работу в Институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского (ИФЛИ), где был организован литературный факультет, с редакцией не прекратилось. Судя по всему, Сергиевский, получивший соответствующее позволение от Зильберштейна, сообщил Бонди о готовности ждать, потому что нерасторопность многих авторов сместила изначальные сроки завершения допечатной подготовки «пушкинского» тома – день сдачи был сдвинут до 1 февраля 1933 года. Очевидно, далеко не все материалы были готовы к этой дате, однако некоторая их часть уже была отправлена в издательство. Раздраженный тон письма Сергиевского к Бонди, датированного 3 февраля, свидетельствовал о непростом положении редакции, стремившейся как можно скорее сдать том в производство:

Ваше «завтра послезавтра» оказывается может тянуться неопределенно долгое время. Если бы Вы были верны тем срокам, которые называли сами, то и Ваша транскрипция «Мыслей на дороге», и статья Козьмина должны были бы быть в редакции уже неделю назад. А до сих пор нет ни того, ни другого. Чем же все это объясняется? Самым категорическим образом прошу Вас форсировать эти дела. Надеюсь, что завтра, в крайнем случае послезавтра, Вы либо зайдете в редакцию сами, либо доставите эти материалы каким-нибудь другим способом, а то будем с Вами ссориться всерьез[492].

Илл. 22. Копия письма редакции «Литературного наследства» к С. М. Бонди от 3 февраля 1933 года. РГАЛИ

Это письмо вызвало скорую и, судя по следующему письму Сергиевского, чрезвычайно резкую реакцию Бонди:

Никак не предполагал, что мое последнее письмо вызовет с Вашей стороны такую бурную реакцию. Подумайте сами: Вы взяли статью Козьмина, обещали на следующий день вернуть, обещали придти в редакцию диктовать и в течение почти недели вместо этого не подавали о себе никаких вестей. Совершенно естественно, что я имел все основания быть недовольным Вами и что напомнить Вам о скорейшем возвращении козьминской статьи было и моим правом, и моей обязанностью. Что касается якобы грубого и угрожающего тона моего письма, то разрешите мне назвать такую его квалификацию, мягко говоря, преувеличенной. В самом деле, не мог же я святым духом узнать, что Вы больны, а тем более, что Вы все еще загружены работой по Сумарокову. Во всяком случае, не хотелось бы, чтобы это недоразумение послужило камнем преткновения для нашей дальнейшей совместной работы. Поэтому несмотря на повышенно нервозный тон Вашего письма ко мне (видите – я мягче Вас в своих оценках), прошу все-таки зайти в редакцию, чтобы уладить все это дело. <…>[493]

Работа над статьей «Историко-литературные опыты Пушкина» постепенно подходила к завершению, о чем Бонди сообщил Сергиевскому при личной встрече в марте 1933 года, пообещав, что пришлет готовый текст в редакцию к 1 апреля. Очередная задержка стала поводом для нового письма:

Во время нашего последнего разговора мы твердо условились, что к 1 апреля Вы дадите нам Вашу работу о «Русской литературе с очерком французской». Неужели Вы снова нас подведете? Сейчас наш пушкинский сборник приведен уже в состояние почти полной боевой готовности. Не хватает только некоторых материалов из Ленинграда. Вы поймете, как поэтому болезненны для нас все задержки и промедления. Завтра-послезавтра жду Вас с готовой рукописью. <…>[494]

Вскоре Бонди сдал статью, а редакция смогла отправить оставшиеся материалы в набор. К концу 1933 года гранки начальных разделов «пушкинского» тома были готовы, но работа над хроникальным разделом еще велась. Поэтому в письме от 22 декабря Сергиевский попросил у Бонди небольшие рефераты его пушкиноведческих работ, вышедшей и готовившейся к выходу в кооперативном издательстве «Мир», – сборника «Новые страницы Пушкина: Стихи, проза, письма» (1931) и в итоге не напечатанной книги «Как работал Пушкин»[495]. 7 января 1934 года Бонди получил невычитанные гранки своей статьи и пообещал вернуть корректуру к началу февраля, но обещания не сдержал:

Когда мы с вами виделись в последний раз на пушкинском совещании у Каменева, вы сказали, что вернете корректуру вашей публикации в ближайшее время. С тех пор прошло больше месяца, а вы ее все еще не вернули. Убедительнейше вас прошу сделать это как можно скорее. Мы хотим начать верстать книгу, не ожидая того, как вся она будет набрана. Поэтому если вы в течение следующей пятидневки, даже в ее первые дни, корректуры не вернете, мы будем вынуждены пустить ее в дальнейшее производство без вашего просмотра. А в верстке никакие исправления, кроме буквенных опечаток, допустимы уже не будут. <…>[496]

Последнее из сохранившихся в фонде редакции письмо Сергиевского к Бонди датировано 29 марта 1934 года:

За Вами все-таки остался один совершенно ничтожный долг, который Вы никак не можете выполнить: авторефераты двух Ваших сборников статей, для хроники. Неужели даже для такой мелочи у Вас не хватает времени? Убедительнейше прошу Вас это время все-таки выбрать и написать то, о чем мы Вас столько времени просим. Хорошо было бы, если бы после выходного Вы сумели эту вещь доставить в редакцию. <…>[497]

***

Взаимодействие редакции «Литературного наследства» с Благим по большей части строилось на личных беседах и телефонных переговорах, однако небольшой корпус сохранившейся в архиве переписки весьма детально отражает основные направления сотрудничества. Изначальный интерес ученого к поэзии XVIII–XIX веков (и главным образом к творчеству Ф. И. Тютчева[498]) стал для Зильберштейна поводом к привлечению Благого для разработки нескольких «околопушкинских» сюжетов из истории литературной жизни александровской эпохи. Первое письмо литературоведа в редакцию датировано 18 апреля 1932 года и связано, по-видимому, с подготовкой материала о деятельности Фета-прозаика для нетематического выпуска «Литературного наследства»:

Редакции «Литературного наследства»

В оценках лит. деятельности Фета утвердился совершенно неправильный взгляд, что деятельность эта распадается на две резко противоположные части: «стихи пленительные Фета» и «проза» крепостника-помещика Шеншина. Нет нужды доказывать грубую механистичность такого членения. И реакционная публицистическая (в узком смысле этого слова) проза Фета интересна отнюдь не сама по себе (сама по себе она ничем не отличается от массовой крепостнической продукции 60–80-х гг., переполнявшей такие органы, как «Русский Вестник» и «Московские Ведомости» и ни в какой мере не заслуживает «воскрешения»), а именно тем, что принадлежит перу одного из наиболее выдающихся представителей школы «чистого искусства». Материал публицистических статей Фета дает возможность вскрыть с большой яркостью и убедительностью, с одной стороны, классовые корни, с другой, классовую направленность, классовую функцию его «чистой лирики». Материал этот, с моей точки зрения, лучше всего разработать в виде статьи, опирающейся и обильно иллюстрируемой выдержками из статей Фета, его писем (неопубликованных, а отчасти и опубликованных), воспоминаний, предисловий и т. п. (размеры статьи, по-моему, должны составить от 2 до 2 ½ листов, статью можно интересно иллюстрировать, поискав карикатуры на Фета в «Искре» и т. п.).

Особое место среди всего просмотренного мной материала занимает критическая статья Фета о «Что делать». Статья эта, до сих пор остававшаяся неизвестной, настолько любопытна и характерна, представляя двойной интерес, как со стороны самого Фета, так и со стороны Чернышевского, что раздергивать ее на цитаты было бы жаль. Т. к. напечатать ее целиком, вероятно, окажется затруднительным (в ней около 4 листов), следует дать ее сплошным текстом в крупных извлечениях, м. б. в качестве приложения к статье о Фете с особым предисловием. Целиком следует напечатать и ответы Фета в «альбоме признаний», в которых с такой рельефностью выражено двуединство «поэта Фета» и «прозаика Шеншина» (тончайшие лирические высказывания и наряду с ними ответы вроде того, что из всех «исторических событий» наибольшее сочувствие вызывает «казнь Пугачева»). Всего материал о Фете (при условии сокращения статьи о «Что делать») должен занять 4–5 листов[499].

В мае Благой, уехавший на отдых в пансионат «Колхида» в Гаграх, был готов приступить к подготовке статьи и публикационных материалов и попросил Зильберштейна об авансе[500]. Однако вскоре в связи с началом активной работы по собиранию «пушкинского» выпуска планы редакции переменились: сперва Благого хотели привлечь к работе над подготовкой неопубликованных тютчевских писем[501], а затем к написанию статьи о проблемах научной биографии Пушкина, реферат которой поступил в редакцию 19 ноября 1933 года.

В конце декабря 1933 года редакция начала собирать материалы для заключительных разделов тома, в связи с чем Сергиевский попросил у Благого кратко изложить содержание книги, над которой тот работал:

У меня к Вам еще одна просьба. Боюсь, что при личном свидании передать Вам ее забуду, а поэтому сообщаю о ней письменно. Напишите, пожалуйста, для нашего пушкинского сборника совсем маленький автореферат Вашей биографии Пушкина, которую Вы пишете для «Мира», странички на две на машинке. Мы поместим его в хронике пушкинского сборника, в которой думаем осветить с максимальной полнотой все делающееся сейчас в области пушкиноведения. <…>[502]

Важно, что Сергиевский высоко ценил «интересные и верные по основным своим положениям» пушкиноведческие работы Благого конца 1920-х – начала 1930-х, о чем свидетельствует хотя бы статья «Эстетические взгляды Пушкина» (опубл.: Литературный критик. 1935. № 4). Этим и было продиктовано доброжелательное отношение к ученому. Основная работа над статьей развернулась лишь в январе 1934 года. Однако скорому завершению текста помешал сильный грипп, подтолкнувший Благого уехать в Дом отдыха КСУ в подмосковном Болшеве. Именно туда и было адресовано письмо Сергиевского от 7 февраля:

Неужели Ваш грип<п> так сильно на Вас подействовал, что Вы вынуждены были уехать на отдых? Как Вы сейчас себя чувствуете? Если Вы все еще не выздоровели, то мне очень грустно, что приходится дергать Вас своими напоминаниями. Но ничего не поделаешь. Ждать еще сколько-нибудь длительный срок Вашей статьи мы, честное слово, не можем. Я твердо надеюсь, что в Болшеве Вы безусловно заняты ее окончанием. Послезавтра Зильберштейн уезжает на несколько дней в Ленинград, чтобы забрать там остатки наших ленинградских долгов по пушкинскому сборнику. Так что этими несколькими днями Вы еще можете располагать. Но за это время Вам нужно окончить работу обязательно. Ответьте. <…>[503]

Илл. 23–24. Реферат статьи Д. Д. Благого «Проблемы научной биографии Пушкина», предназначавшейся для «пушкинского» тома «Литературного наследства». 29 ноября 1933 года. РГАЛИ

Илл. 25. Письмо И. В. Сергиевского к Д. Д. Благому. 11 декабря 1934 года. РГАЛИ

В это время редакция почти собрала центральные разделы тома и начала размышлять над возможными форматами «обрамляющих» материалов. По большей части этим и было вызвано предложение Зильберштейна об участии Благого, М. Б. Храпченко и А. Н. Михайловой в импровизированной дискуссии:

т. т. БЛАГОМУ, ХРАПЧЕНКО, МИХАЙЛОВОЙ

Уважаемый товарищ.

В подготовляемом нами в настоящее время пушкинском сборнике нашего издания мы предполагаем развернуть широкую дискуссию о современных задачах марксистско-ленинского пушкиноведения. Считаем в высшей степени желательным Ваше участие в этой дискуссии. В качестве отправного ее пункта у нас пойдет статья Сергиевского «Пути марксистско-ленинского изучения Пушкина». По получении Вашего принципиального согласия на участие в дискуссии мы предоставим Вам эту статью для ознакомления и тогда же договоримся с Вами о разных технических подробностях. Повторяем, что на Ваше участие мы твердо рассчитываем.

Зав. редакцией     /Зильберштейн/[504]

К июню гранки статьи были готовы и отправлены Благому в Кисловодск, где он занимался корректурой; работа над исправлением текста растянулась на все лето 1934 года. О начале работы литературовед сообщил 21 июня:

Дорогой Илья Самойлович, как только начал себя чувствовать сколько-нибудь сносно, что случилось примерно через неделю после моего здесь пребывания, принялся за корректуры.

Было нелегко закончить примечания без московской библиотеки, но с немалыми усилиями раздобыл все, что надо, и все сделал.

Итак: шлю гранки, <нрзб.>, примечания на 12 листках и половину к предварительной заметке – она написана мною на 120-й гранке и обороте.

Все это усиленно прошу Вас включить не только из уважения к моим стараниям, но и поскольку это абсолютно необходимо по существу дела, и для моего спокойствия черкните мне, что это сделано. Рассчитываю и на то, что Вы не откажете проверить оригинал после переписывания его на машинке. <…>[505]

Об окончании – 22 августа:

Уважаемый Илья Самойлович, посылаю Вам «предокончание» моей статьи. Не негодуйте и не огорчайтесь: окончание последует незамедлительно (завтра, maximum, послезавтра) – не больше десяти еще таких страничек. Если бы Вы знали, как трудно мне было вообще заниматься этим в Кисловодске… впрочем, вы знаете!

Сердечный привет Ивану Васильевичу. Последнее впечатление мое от Москвы – та трогательная заботливость, с которой вы вынашиваете свой пушкинский сборник и которая расположила меня к Вам до чрезвычайности. <…>[506]

В конце 1934 года началась верстка, в связи с чем редакция попросила Благого в кратчайшие сроки сократить присланный им текст, имевший заглавие «Проблемы построения научной биографии Пушкина». Он оказался заключительным в первом – «парадном» – разделе «пушкинского» тома.

***

Размах задуманного Зильберштейном и его соратниками был настолько велик, что реализовать все в намеченные сроки было попросту невозможно; неудивительно, что некоторые предназначавшиеся для тома исследования так и не были завершены к моменту сдачи его в набор[507]. (Не была, например, написана обещанная статья Оксмана «Пушкин и Белинский», о чем Зильберштейн не преминул напомнить ученому почти два десятилетия спустя: «По поводу Вашей статьи „Белинский и Пушкин“ (sic!) <…> т. е. о Вашей статье, которую Вы ровно 17 лет тому назад должны были дать в наш пушкинский том. <…> Если Вы в самые ближайшие две-три недели эту статью закончите, то мы ее дадим во второй том Белинского»[508].) Тираж «пушкинского» тома поступил в продажу в самом начале 1935 года, когда в сталинской культурной политике настало недолгое затишье перед вскоре грянувшей бурей Большого террора[509]. Появление книги сразу же вызвало страстные обсуждения в прессе, главной темой которого стал буквальный погром «академического пушкиноведения», осуществленный силами редакции «Литературного наследства» (и прежде всего Сергиевского). Активнее всего в прессе обсуждались статьи первого – «концептуального» – раздела тома, содержавшие методологические подходы к «марксистскому осмыслению пушкинского наследия»[510], тогда как архивной части не было уделено столь много внимания. С ходом времени неоднократно менялись политико-идеологические ориентиры, вместе с которыми причудливо изгибался вектор культурной политики. И чем неумолимее расшатывался методологический каркас «пушкинского» тома «Литературного наследства», тем очевиднее становилась устойчивость его фактического содержания. Не случайно в начале июля 1943 года Оксман писал:

Недавно мне попался Пушкинский том «Литературного наследства» <…>. Прочел внимательно <…> и даже удивился, что многое сделано очень неплохо. Конечно, сейчас бы сделать это можно с более широкой перспективой, но самый фонд заложен «всерьез и надолго», и исходные линии исследования намечены правильно[511].

Глава третья

«Содействовать росту и развитию советского пушкиноведения»

К истории работы Пушкинской комиссии Академии наук СССР в 1931–1936 годах[512]

1. О временных границах

История Пушкинской комиссии берет начало осенью 1900 года, когда решением бюро Отделения русского языка и словесности Академии наук на группу ученых была возложена обязанность продолжить академическое издание сочинений А. С. Пушкина, предпринятое Л. Н. Майковым в 1899 году. Заседания комиссии (первоначально – под председательством И. Н. Жданова, после – А. Н. Веселовского, а затем Ф. Е. Корша) начались в октябре 1900 года и продолжались на протяжении нескольких лет: созданный комиссией печатный орган «Пушкин и его современники» несколько раз публиковал извлечения из протоколов заседаний (с октября 1900 года по январь 1908 года)[513]. На сегодняшний день весьма затруднительно установить, когда именно прекратилась регулярная деятельность Пушкинской комиссии, однако первое академическое издание формально продолжалось вплоть до 1929 года: именно тогда из печати вышла вторая книга 9-го тома, представляющая собой комментарий к критической прозе Пушкина, составленный Н. К. Козминым[514].

Илл. 26. Дмитрий Петрович Якубович. Фотография. Первая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ

Идея реорганизации и возобновления деятельности Пушкинской комиссии в начале 1930-х годов принадлежала А. В. Луначарскому. Под его председательством комиссия начала работу 28 апреля 1931 года, определив основные задачи – «содействие росту и развитию пушкиноведения; в первую очередь научное издание факсимиле рукописей Пушкина»[515]. Секретарем комиссии был назначен научный сотрудник 1-го разряда Д. П. Якубович; в состав комиссии (помимо председателя и секретаря) вошли еще 9 человек (см. подраздел «Персональный состав Пушкинской комиссии в 1931–1936 годах»). С этого момента Пушкинская комиссия становится если не центром отечественного академического пушкиноведения, то, безусловно, одной из важнейших структур, координирующих работу ученых и реализующих целый ряд проектов, среди которых – не только подготовка и издание нового полного академического собрания сочинений Пушкина, но и работа над Пушкинской энциклопедией, подготовка научного описания рукописей Пушкина и их факсимильное издание, составление библиографии, организация научных заседаний комиссии, а также обширная общественно-просветительная работа.

Переломным этапом в истории Пушкинской комиссии становится «юбилейный» 1937 год. «Торжество» по случаю столетия со дня смерти Пушкина оборачивается настоящей трагедией для пушкиноведов: за арестом заместителя председателя комиссии Ю. Г. Оксмана в ноябре 1936 года (обвинен в «попытке срыва юбилея Пушкина путем торможения работы над юбилейным собранием сочинений») последовал ряд внутренних проверок в Академии наук и, наконец, приезд московской обследовательской комиссии в Институт русской литературы весной 1937 года. Намеренные срывы планов (в том числе и академического издания Пушкина), сознательное уклонение от выполнения работ, ущемление партийной ячейки, молодых исследователей, «вредительская деятельность» отдельных сотрудников – вот неполный список обвинений, предъявленный сотрудникам института, в числе которых были и члены Пушкинской комиссии[516]. Очерченные пунктиром события, к счастью, не поставили точку в работе Пушкинской комиссии, однако под их влиянием с конца 1936 года характер ее деятельности существенно изменился.

Публикуемая хроника (см. подраздел «Хроника научных заседаний, организационных собраний и совещаний Пушкинской комиссии в Ленинграде в 1931–1936 годах») – результат сплошного просмотра документов, хранящихся в Санкт-Петербургском филиале Архива РАН (Ф. 150. Оп. 1). Сопоставление архивных материалов с опубликованными источниками позволило восстановить хронику работы Пушкинской комиссии Академии наук СССР в особое, уникальное для отечественного пушкиноведения время – 1931–1936 годы.

2. О порядковой нумерации научных заседаний

В период с сентября 1932-го по декабрь 1936 года состоялось более полусотни научных заседаний Пушкинской комиссии. Большая часть из них характеризуется стабильно высокой явкой и содержательными, насыщенными обсуждениями докладов и сообщений. Как правило, в дальнейшем материал выступления дорабатывался в соответствии с рекомендациями и замечаниями, высказанными в прениях, и публиковался как в специальных научных изданиях («Временник Пушкинской комиссии», пушкинский том «Литературного наследства» (т. 16–18) и др.), так и в периодической печати («Литературный Ленинград», «Литературный современник», «Звезда» и др.). Сохранившиеся протоколы (в некоторых случаях – стенограммы) научных заседаний позволяют сделать ценные наблюдения над историей изучения жизни и творчества Пушкина.

Источники отражают вариативность наименования официальных встреч: чаще всего это «N-е научное заседание Пушкинской комиссии», где «N» – порядковый номер заседания; реже – «открытое научное заседание» (как правило, в отчетной документации). «Открытыми научными собраниями» названы заседания комиссии в первом выпуске «Временника»[517]. Как показал анализ архивных документов, определение «научное» получает то заседание, в повестке которого содержится доклад, освещающий работу одного из исследователей (не обязательно члена комиссии). Остается спорным вопрос о порядковой нумерации научных заседаний: секретарем комиссии она начата с четвертого заседания (27 февраля 1934 года)[518]. Вторым и третьим, вероятнее всего, следует считать научные заседания от 7 и 8 февраля 1934 года – это соображение подтверждается списком докладов и сообщений, приведенным в заметке о Пушкинской комиссии[519].

В таком случае какое из предшествующих заседаний следует считать первым? Собственно научных заседаний в 1934 году до 7 февраля не было: оба январских заседания носят характер организационных собраний. Первое было посвящено обсуждению и утверждению плана Пушкинской энциклопедии для отправки в издательство «Academia» (сообщение Б. В. Томашевского), второе – экспозиции музея, размещенного в последней квартире Пушкина (доклад М. М. Калаушина). Поиск первого научного заседания Пушкинской комиссии можно было бы продолжить за рамками 1934 года: например, в сентябре и декабре 1933 года состоялось три заседания, в повестку которых были включены, помимо организационных вопросов, научные доклады. Возможный ответ кроется в отчетной документации: в процессе подготовки квартального отчета Д. П. Якубович вписал собрание 25 января 1934 года и торжественное открытие реорганизованной экспозиции в мемориальной квартире Пушкина 2 февраля 1934 года первым пунктом в список научных заседаний[520]. Вероятнее всего, именно этим обстоятельством можно объяснить отмеченный сдвиг в нумерации.

3. Анна Ахматова на научных заседаниях Пушкинской комиссии [521]

Соображение о том, что один из сюжетов Вашингтона Ирвинга («Легенда об арабском звездочете») послужил для Пушкина источником «Сказки о золотом петушке», было высказано А. А. Ахматовой в личной беседе с секретарем комиссии Д. П. Якубовичем, который предложил ей выступить с докладом на заседании комиссии 14 октября 1932 года[522]. По причине болезни Ахматовой заседание было перенесено на 15 февраля 1933 года. Текст статьи, позже опубликованной в журнале «Звезда», был закончен менее чем за месяц до выступления, 20 января 1933 года[523]. На заседании присутствовало более сорока человек; в обсуждении доклада приняли участие Д. П. Якубович, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов и др. Фактически точно суть отдельных выступлений была передана Ц. С. Вольпе в письме Н. И. Харджиеву от 27 февраля 1933 года[524], содержащем, однако, противоречивую оценку поведения членов комиссии: «Пушкинисты выступали так, как будто условились разыграть все дело как собственную незадачливость». Отличные по настроению воспоминания о том заседании оставила Л. Я. Гинзбург, процитировавшая в записных книжках реплику Д. П. Якубовича: «Якубович в своей речи сказал: До сих пор об источниках „Петушка“ ничего не знали, но теперь, выражаясь словами присутствующего здесь поэта (аудитория тихо охнула)… это просто, это ясно, это всякому понятно»[525].

Здесь стоит отметить, что члены Пушкинской комиссии были всецело настроены на сотрудничество с Ахматовой. Несмотря на то что она не была членом комиссии, ее регулярно приглашали на заседания и привлекали к обсуждению текущих дел и исследовательских вопросов. Весной 1933 года именно Якубович наладил контакт между Ахматовой и В. Д. Бонч-Бруевичем[526], высоко оценившим вышедшую в «Звезде» статью и предложившим ей опубликовать пушкиноведческие материалы в «Звеньях».

С февраля 1933-го по декабрь 1936 года А. А. Ахматова посетила минимум десять научных заседаний Пушкинской комиссии. С комментариями и вопросами в «официальной части» она выступала крайне редко. На заседании 7 февраля 1934 года, высказываясь в прениях по докладу Д. П. Якубовича «Пушкин в библиотеке Вольтера», Ахматова отметила цитату из Вольтера в письме Пушкина к Н. Н. Гончаровой от 11 октября 1830 года («Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили» – XIV, 417), указав, что ее источник «в несколько усложненном виде есть и в других письмах Вольтера»[527]. Это замечание впоследствии отразилось в тексте статьи Якубовича: в одной из сносок он указывает, что источник этой цитаты – «обычный рефрен писем Вольтера к гр. д’Аржантайль»[528].

Столь ценное для историка литературы владение культурно-историческим контекстом Ахматова обнаруживает и в обсуждении доклада М. П. Алексеева «Пушкин и Джордж Борро» на заседании комиссии 19 октября 1935 года. Заявив тему максимально широко, Алексеев «пошел по линии „Цыган“»[529], не упомянув о переводах текстов Пушкина из «Таргума»[530]. Дополняя критическое замечание Якубовича, Ахматова вспомнила о некоем переводе «Талисмана» на английский язык и поинтересовалась, связан ли он с именем Дж. Борро: «Вяземский пишет, что когда он был в Лондоне, то перевод „Талисмана“ пела племянница Воронцова. Не это ли произведение?»[531] Алексеев ответа не знал; однако уже в статье «Пушкин на Западе» (1937) он отмечает погрешность Б. Л. Модзалевского,

не заметившего, что в том же переплете (речь идет об уже упоминавшемся «Таргуме». – В. Т.) находится отдельная брошюра (того же автора, но без имени переводчика): The Talisman. From the Russian of Alexander Pushkin. With other pieces. St. Petersburg, 1835. Здесь помещены в английском стихотворном переводе «Талисман» Пушкина (р. 3–4) и его же баллада «Русалка» (р. 5–7). Подробнее см. мою статью – «Пушкин и Джордж Борро» (в печати)[532].

Опираясь на приведенные факты, можно предположить, что именно вопрос Ахматовой позволил Алексееву спустя некоторое время обнаружить не учтенную Модзалевским брошюру с переводом «Талисмана»[533]. Статья «Пушкин и Джордж Борро» так и не была опубликована при жизни исследователя; дальнейшие разыскания в этом направлении были отражены им в сообщении «Письмо Пушкина к Джорджу Борро»[534].

Со вторым докладом Ахматова выступила на 37-м научном заседании Пушкинской комиссии 23 апреля 1936 года[535]. Протокол заседания был найден Р. Д. Тименчиком и опубликован с комментариями в статье «Анна Ахматова и Пушкинский Дом»[536]. Позволим себе уточнить детали: под «председательствующим» скрывается Ю. Г. Оксман, а черновик протокола написан рукой секретаря заседания – С. Я. Гессена[537].

4. Несколько мелочей о научных заседаниях Пушкинской комиссии

1. 19 сентября 1932 года состоялось заседание комиссии, на котором выступил Д. И. Шаховской[538]. Задачи двухчастного выступления были обозначены самим автором:

1) указать на значение вновь вышедшего в серии библиотеки «Французского Института в Ленинграде» (сохраняющего это название несмотря на переезд в Париж) обширного труда о Чаадаеве[539] и 2) привести некоторые новые сведения о Пушкине и Чаадаеве, которые удалось отыскать в архиве бр<атьев> Тургеневых и которые пока оставались совершенно вне кругозора пушкинистов и литер<атур>оведов вообще, и в связи с этим поднять вопрос о необходимости дальнейшего изучения архива бр<атьев> Тургеневых[540].

Доклад носил ознакомительный характер, а его публикация не предполагалась – возможно, именно поэтому текст оказался среди документов комиссии (ситуация достаточно редкая)[541]. Второй доклад Д. И. Шаховского («Пушкин и Чаадаев») был заслушан в московском филиале Пушкинской комиссии 27 октября 1935 года[542].

2. Серия заседаний Пушкинской комиссии была посвящена изучению Б. В. Томашевским Тетради Капниста и Тетради Всеволожского[543]. Сохранились протоколы, сопоставление которых с широко известными публикациями («Капнистовская тетрадь»[544] и «История Тетради Всеволожского»[545]) может уточнить уже имеющиеся сведения о методах работы исследователя. Более того, материалы архива в значительной степени дополняют «детективную историю», связанную с приобретением Тетради Всеволожского, рассказанную В. Д. Бонч-Бруевичем на вечере Пушкинской комиссии Союза советских писателей 10 ноября 1948 года[546]. Имя Томашевского упоминается им лишь вскользь: «Приехал тогда Томашевский из Ленинграда, использовал этот материал, и 1-й том <„Летописей Литературного музея“> вышел как раз к юбилею Пушкина 1937 года». В комментариях к стенограмме участие Б. В. Томашевского на этапе переговоров характеризуется как «переживал»; также упоминается его письмо М. А. Цявловскому от 28 ноября 1933 года, в котором он «договаривается о совместной подготовке тетради Всеволожского к изданию»[547].

Однако Томашевский в Ленинграде не просто «переживал»: спустя полтора месяца после того, как Академии наук стало известно о рукописи[548], он выступает с сообщением о «Тетради Всеволожского» на закрытом заседании Пушкинской комиссии (17 сентября 1933 года). Присутствующие (семь человек, включая Ю. Г. Оксмана, Д. П. Якубовича, ученого секретаря ИРЛИ Ф. Ф. Канаева, академика А. С. Орлова) доклад встретили с одобрением и готовностью к содействию[549]. До сих пор не освещены действия Н. К. Пиксанова, получившие отрицательную оценку в письме В. Д. Бонч-Бруевича к М. А. Цявловскому от 26 февраля 1934 года[550]: по всей видимости, на его счету – не только попытки срыва обсуждения издания полного академического собрания сочинений Пушкина осенью 1932 года, но и участие в «торможении» приобретения Тетради Всеволожского.

3. В начале июня 1934 года М. К. Азадовский на тринадцатом научном заседании Пушкинской комиссии представил доклад «Пушкин и сборник сказок братьев Гримм», аргументировав ранее вскользь высказанные предположения (прежде всего, В. В. Сиповского[551]) о заимствовании Пушкиным нескольких западноевропейских сюжетов. Встреченное в целом позитивно, выступление вызвало у слушателей некоторые разногласия с автором. Г. А. Гуковский, определив доклад Азадовского как «источниковедческий», отметил недостаточную проработку гипотетических источников для сюжетов пушкинских сказок. По его мнению, докладчик, установив, что «сказки дошли к Пушкину через книгу», и тем самым исключив влияние Арины Родионовны, упустил из виду целый пласт материала: «Не исчерпана и книжная традиция. Следовало обратить внимание на традицию, напр<имер>, XVIII века (Радищев и др.)»[552]. Немного иронично высказался по этому же вопросу и Д. П. Якубович: «У Арины Родионовны и до доклада было много „врагов“ – Ирвинг, Чосер; к ним прибавляются Гриммы»[553]. Для анализа он также рекомендует привлечь дополнительный материал, а именно сказки Ш. Перро. В. В. Гиппиус первым из высказавшихся обозначил проблему путей знакомства с сюжетами и их заимствования: он предположил, что первоначально Пушкин усвоил русские сюжеты, которые затем были «угаданы» им в «Гриммовском источнике». С. М. Бонди обратил внимание Азадовского на «несхожесть пушкинских записей сказок с его обычными конспектами» – опровергая тезис докладчика о конспектировании Пушкиным книг, он отметил: «Это скорее записи слышанного, а не читанного»[554]. Мысль В. В. Гиппиуса развил в своем комментарии к докладу Ц. С. Вольпе: его интересовало прежде всего то, каким образом Пушкин познакомился со сборником сказок братьев Гримм, не зная немецкого языка. Он полагал, что «информатором Пушкина о Гримме» был Жуковский, знавший первое издание сборника[555]. М. П. Алексеев высказался в пользу Антона Дитриха, врача и переводчика: изучая его бумаги в архиве Пушкинского Дома, Алексеев обратил внимание на письма Дитриха к Жуковскому, в которых адресант рассказывает о встрече с Пушкиным в Москве[556].

Илл. 27. Пушкинисты в малом конференц-зале ИРЛИ. Сидят (слева направо): Д. П. Якубович, С. М. Бонди, А. Л. Слонимский, С. Д. Балухатый, В. А. Десницкий, Л. А. Плоткин, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, В. В. Гиппиус, Д. Д. Благой, М. А. Цявловский. Стоят (слева направо): Б. В. Томашевский, Н. В. Измайлов, Г. С. Бердяев, И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, Л. П. Гроссман, Б. С. Мейлах. Фотография. 1937 (?) год. Литературный музей ИРЛИ

Поднятые во время дискуссии вопросы позже нашли отражение в статье М. К. Азадовского, опубликованной в первом выпуске «Временника»[557]: автор довольно подробно разработал вопрос о путях знакомства Пушкина со сборником (среди возможных вариантов – первый французский перевод сказок, вышедший в 1830 году и имевшийся в библиотеке Пушкина), а сказка, запись которой сохранилась в тетради поэта, определена как «когда-то лично слышанная Пушкиным»[558].

I. Персональный состав Пушкинской комиссии в 1931–1936 годах

1931 (апрель) [559]

Благой Д. Д., Бонди С. М., Зенгер (Цявловская) Т. Г., Козмин Н. К., Г. Лелевич, Луначарский А. В. (председатель), Оксман Ю. Г., Томашевский Б. В., Тынянов Ю. Н., Цявловский М. А., Якубович Д. П. (секретарь); всего 11 человек.

1933 (ноябрь) [560]

Алексеев М. П., Бельчиков Н. Ф., Благой Д. Д., Бонди С. М., Вересаев В. В., Винокур Г. О., Гиппиус В. В., Зенгер (Цявловская) Т. Г., Камегулов А. Д., Козмин Н. К., Лернер Н. О., Малеин А. И., Модзалевский Л. Б., Оксман Ю. Г. (зам. председателя), Орлов А. С. (председатель), Пиксанов Н. К., Розанов М. Н., Сперанский М. Н., Томашевский Б. В., Тынянов Ю. Н., Цявловский М. А., Эфрос А. М., Якубович Д. П. (секретарь); всего 23 человека.

1934 [561]

Алексеев М. П., Бельчиков Н. Ф., Благой Д. Д., Бонди С. М., Вересаев В. В., Винокур Г. О., Гиппиус В. В., Зенгер (Цявловская) Т. Г., Козмин Н. К., Лернер Н. О., Модзалевский Л. Б., Оксман Ю. Г. (зам. председателя), Орлов А. С. (председатель), Пиксанов Н. К., Розанов М. Н., Слонимский А. Л., Сперанский М. Н., Томашевский Б. В., Тынянов Ю. Н., Цявловский М. А., Эфрос А. М., Якубович Д. П. (секретарь); всего 22 человека.

1936 (февраль) [562]

Азадовский М. К., Алексеев М. П., Ашукин Н. С., Бельчиков Н. Ф., Благой Д. Д., Бонди С. М., Вересаев В. В., Винокур Г. О., Гессен С. Я., Гиппиус В. В., Гудзий Н. К., Зенгер (Цявловская) Т. Г., Казанский Б. В., Козмин Н. К., Модзалевский Л. Б., Оксман Ю. Г. (зам. председателя), Орлов А. С. (председатель), Пиксанов Н. К., Розанов И. Н., Розанов М. Н., Свирин Н. Г., Сперанский М. Н., Томашевский Б. В., Тынянов Ю. Н., Цявловский М. А., Эйхенбаум Б. М., Эфрос А. М., Якубович Д. П. (секретарь); всего 28 человек.

II. Хроника научных заседаний, организационных собраний и совещаний Пушкинской комиссии в Ленинграде [563] в 1931–1936 годах

В хронике фиксируется следующая информация: дата события, название[564], повестка (содержание), список присутствующих[565]; даны ссылки на источники (СПбФ АРАН. Ф. 150), по возможности приведены ссылки на публикации по итогам сообщения/доклада.

В хронике приняты следующие сокращения: ПК – Пушкинская комиссия, ПБ – Пушкинская бригада, ИНЛИ – Институт новой [русской] литературы Академии наук СССР (с 1930 по 1932 год), ИРЛИ – Институт русской литературы Академии наук СССР (с 1932 года), АН – Академия наук СССР.

1. 28 апреля 1931 года. Заседание ПК АН при ИНЛИ. Определены задачи комиссии; обязанности секретаря комиссии возложены на Д. П. Якубовича; поставлена задача издать факсимиле пушкинской тетради ЛБ 2374 (ПД 845); к работам комиссии постановили привлечь Д. Д. Благого, С. М. Бонди, Т. Г. Зенгер, Г. Лелевича, М. А. Цявловского, а также молодых научных работников.

Присутствовали: А. В. Луначарский (председатель), Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 169–169 об.; копия протокола – там же, л. 170–170 об.; протокол (рукой Д. П. Якубовича) – там же, л. 171–171 об.

2. 18 мая 1931 года. Заседание ПК АН при ИНЛИ. «Сообщение ак<адемика> Луначарского о переговорах с ОГИЗом по поводу издания факсимиле рукописей Пушкина и о возможности дотации ЦИК СССР» (из протокола).

Присутствовали: А. В. Луначарский (председатель), Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 158–158 об.

3. 31 января 1932 года. Заседание ПК при ИНЛИ АН. «1. Сообщение уч<еного> секретаря ИНЛИ В. В. Буша о необходимости исхлопотать из средств АН ставку научн<ого> сотр<удника> I разряда для секретаря Пушк<инской> Комиссии. <…> 2. О необходимости командировать секретаря Комиссии в Москву для оформления переговоров об издании факсимиле Пушкина» (из протокола).

Присутствовали: Д. П. Якубович (секретарь), В. В. Буш, Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, А. С. Орлов, Б. В. Томашевский.

Источник: протокол (рукой Д. П. Якубовича) – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 142–142 об.

4. 19 марта 1932 года. Заседание бригады по изучению Пушкина. «Предметы занятий: 1. Договор на соцсоревнование с бригадой по изучению револ. народничества. 2. План работ по составлению Puschkinian’ы. 3. Текущие дела» (из повестки).

Дополнительно: см. также заседания от 20 декабря 1933 г. и 8 февраля 1934 г.

Источник: повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 154.

5. 29 марта 1932 года. Заседание ПБ ИРЛИ. «Сообщение Томашевского – „План работ по описанию Пушкинских рукописей АН СССР“» (из повестки).

Дополнительно: см. также заседание от 29 апреля 1932 г.

Источник: повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 152.

6. 16 апреля 1932 года. Совещание по организации музея в «Последней квартире Пушкина». «Сообщение Т. К. Ухмыловой о необходимости коренной реорганизации пушкинской квартиры на основе марксистско-ленинских установок…» (из протокола).

Присутствовали: И. И. Векслер, Н. К. Козмин, Максимов, Т. К. Ухмылова, Д. П. Якубович.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 148.

7. 19 апреля 1932 года. Заседание ПК ИРЛИ совместно с ПБ ИРЛИ. «1. Сообщение ак<адемика> А. С. Орлова о необходимости а) определения точных задач и функций Пушкинской Комиссии как одной из комиссий отдела Новой литературы ИРЛИ; б) представления плана работ Комиссии. 2. Информационное сообщение секретаря Комиссии о текущих делах» (из протокола). Утверждена коллективная тема «Формалистические концепции в пушкинизме».

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), В. В. Буш, И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, В. А. Десницкий, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский.

Источники: протокол – оп. 1 (1932), ед. хр. 12, л. 2; копия протокола – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 146.

8. 29 апреля 1932 года. Совместное заседание ПК и ПБ ИРЛИ. «1. Сообщение о передаче книг, имеющих надписи Пушкина, в архивохранилище ИРЛИ. <…> 2. Доклад Б. В. Томашевского „Инструкция по составлению описания автографов Пушкина“» (из протокола).

Присутствовали: И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, В. А. Десницкий, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, А. С. Орлов, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 145.

9. 9 мая 1932 года. Заседание ПБ. «1. Сообщение т. Якубовича о необходимости коренной переорганизации музея в квартире Пушкина. <…> 2. Сообщение т. Городецкого о статье Д. Д. Благого „Критика Пушкина“» (из протокола).

Дополнительно: имеется в виду статья Д. Д. Благого «Критика о Пушкине» (в кн.: Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 6 т. М.; Л., 1931. Т. 6: Путеводитель по Пушкину. С. 189–210).

Присутствовали: И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, В. А. Десницкий, Н. К. Козмин, Ф. Д. Левитина, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 144; протокол (рукой Д. П. Якубовича) – там же, л. 143–143 об.

10. 4 сентября 1932 года. Совещание по рассмотрению плана работы ПБ. «1. Пересмотр плана. <…> 2. Доклады бригады на 4 квартал 1932 г.» (из протокола).

Присутствовали: И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, Н. К. Козмин, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 141; копия протокола – там же, л. 105.

11. 19 сентября 1932 года. Заседание ПК. «Доклад Д. И. Шаховского. 1. Разбор книги Quénet „Tchaadaev et Les lettres philosophiques“ (Paris, 1931). 2. Новое о Чаадаеве, Пушкине и их окружении по „Журналам“ А. И. Тургенева (архив братьев Тургеневых)» (из повестки).

Источники: повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 133; текст доклада – там же, л. 136–140.

12. 9 октября 1932 года. Второе научное открытое заседание ПК ИРЛИ. Доклад Д. П. Якубовича «„Мария Шонинг“ как этап историко-социального романа Пушкина».

Публикация: Якубович Д. «Мария Шонинг» как этап историко-социального романа Пушкина // Звенья. М.; Л., 1934. [Вып.] III–IV. С. 146–167.

Присутствовали: Н. К. Козмин (председатель), Л. Б. Модзалевский (секретарь).

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 131–131 об.

13. 16 октября 1932 года. Заседание ПК ИРЛИ АН СССР. Доклад Д. П. Якубовича с изложением проекта плана нового академического издания сочинений А. С. Пушкина.

Присутствовали: Л. Б. Модзалевский (секретарь), И. И. Векслер, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, М. К. Клеман, Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, Н. К. Пиксанов, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 127–128; проект плана академического издания – там же, л. 117–119.

14. 21 октября 1932 года. Заседание ПК ИРЛИ АН СССР. «О новом академическом издании сочинений Пушкина (продолжение)» (из повестки).

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Л. Б. Модзалевский (секретарь), И. И. Векслер, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, Ф. Ф. Канаев, Н. К. Козмин, Д. С. Нестеров, Ю. Г. Оксман, Н. К. Пиксанов, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 110–116; копия протокола – там же, л. 121–126; повестка – там же, л. 129.

15. 31 октября 1932 года. Заседание (рабочее совещание) ПК ИРЛИ АН СССР. 1. Сообщение Ю. Г. Оксмана о положении дел с научным описанием рукописей Пушкина, хранящихся в Москве. 2. «Продолжение обсуждений академического издания сочинений Пушкина» (из повестки).

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Л. Б. Модзалевский (секретарь), В. В. Гиппиус, В. А. Десницкий, Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 107–108; повестка – там же, л. 106.

16. 3 февраля 1933 года. Открытое заседание ПК ИРЛИ. «Сообщение председателя Комиссии ак<адемика> Луначарского о необходимости организационно оформить вопрос об академическом издании Пушкина» (из протокола). Принято решение о созыве конференции пушкинистов.

Дополнительно: см. также информацию о конференции пушкинистов 8–11 мая 1933 г.

Присутствовали: А. В. Луначарский (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. К. Азадовский, А. А. Бескина, Б. Я. Бухштаб, В. В. Буш, И. И. Векслер, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, В. А. Десницкий, Ф. Ф. Канаев, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, А. А. Морозов, Д. С. Нестеров, Ю. Г. Оксман, А. С. Орлов, Н. К. Пиксанов, С. А. Рейсер, Ю. Н. Тынянов и др.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 102–104.

17. 9 февраля 1933 года. Заседание ПК. Доклад Б. В. Томашевского «Тетрадь Капниста».

Публикация: Томашевский Б. Новые материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина (1826 г.). <…> II. «Капнистовская тетрадь» // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 843–868.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), Б. П. Городецкий, В. А. Десницкий, Б. В. Казанский, М. К. Клеман, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Н. К. Пиксанов.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 100.

18. 15 февраля 1933 года. Заседание ПК. Доклад А. А. Ахматовой «Об источнике „Сказки о золотом петушке“».

Публикация: Ахматова А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 161–176.

Дополнительно: доклад первоначально объявлен 14 октября 1932 г. (оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 130).

Присутствовали: М. И. Аронсон, С. Д. Балухатый, П. Н. Берков, Б. Я. Бухштаб, Л. Я. Гинзбург, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, Л. Г. Гринберг, Г. А. Гуковский, В. А. Десницкий, А. Л. Дымшиц, Б. В. Казанский, Ф. Ф. Канаев, М. К. Клеман, Н. К. Козмин, А. Е. Мещерякова, Л. Б. Модзалевский, Т. И. Немчинова, Д. С. Нестеров, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Н. К. Пиксанов, С. А. Рейсер, А. М. Спиридонова, Б. В. Томашевский, И. М. Троцкий, Ю. Н. Тынянов, Т. К. Ухмылова, А. Г. Цейтлин, О. В. Цехновицер, Я. З. Черняк, Д. П. Якубович, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 97–98; регистрационный лист – там же, л. 94.

19. 7 мая 1933 года. Научное заседание ПК. «1. М. А. Цявловский – Ульяновские рукописи Пушкина. 2. Б. В. Томашевский – Стихотворные тексты Пушкина за 15 лет. 3. Д. П. Якубович – Проза Пушкина за революционное пятнадцатилетие» (из повестки). Доклад Д. П. Якубовича был перенесен на утреннее заседание конференции пушкинистов 9 мая 1933 г.

Публикации: Автографы А. С. Пушкина / Транскрипция и коммент. М. А. Цявловского // Труды Публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина. M., 1934. Вып. 3. С. 13–43; Томашевский Б. Издания стихотворных текстов [Пушкина после Октября] // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 1055–1112; Якубович Д. Издания текстов художественной прозы [Пушкина после Октября] // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 1113–1126.

Источник: повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 6.

20. 8–11 мая 1933 года. Конференция пушкинистов.

8 мая 1933 года: вступительное слово ак<адемика> В. П. Волгина; доклад Н. К. Пиксанова «Об академическом издании сочинений Пушкина». 9 мая 1933 года: доклад Д. П. Якубовича (см. № 19); доклад М. А. Цявловского «Инструкция по редактированию пушкинских текстов» (продолжен 10 мая 1933 г.). 11 мая 1933 года: заключительное заседание.

Дополнительно: о работе конференции см.: Мануйлов В., Модзалевский Л. Хроника пушкиноведения за 1933 год // Пушкин. 1834 год. Л., 1934. С. 153–155; М. <Мануйлов?> Конференция пушкинистов // Вестник АН СССР. 1933. № 7. Стб. 35–38.

Источники: повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 3 (копия приглашения, направленного Г. О. Винокуру), л. 99; регистрационные листы – там же, л. 7 (8 мая 1933 г.), л. 5 об. (10 мая 1933 г.), л. 5 (11 мая 1933 г.).

Илл. 28. Участники конференции пушкинистов. Сидят (слева направо): М. А. Цявловский, А. С. Орлов, Ю. Г. Оксман, Т. Г. Зенгер-Цявловская, Ф. Ф. Канаев, Н. К. Пиксанов, Д. С. Нестеров. Стоят во втором ряду (слева направо): А. М. Эфрос, Д. П. Якубович, В. В. Гиппиус, Д. Д. Благой, Л. Б. Модзалевский, М. К. Азадовский, Н. С. Ашукин, С. М. Бонди, Г. О. Винокур, Н. К. Гудзий, В. В. Буш. Стоят в третьем ряду: С. А. Переселенков, Н. К. Козмин, В. А. Мануйлов, Б. В. Казанский, М. П. Алексеев, Н. В. Яковлев, Ю. Н. Тынянов. Фотография. Май 1933 года. РО ИРЛИ

21. 17 сентября 1933 года. Закрытое заседание ПК ИРЛИ АН. «1. Отчетные сведения по Комиссии за 3 первых квартала (докл<адчик> Д. П. Якубович). <…> 2. Информационное сообщение о „Тетради Всеволожского“, находящейся за границей, предложенной к покупке в АН (докл<адчик> Б. В. Томашевский). <…> 3. План работ на последний квартал (докл<адчик> Д. П. Якубович). <…> 4. Текущие дела» (из протокола).

Присутствовали: Б. П. Городецкий, Ф. Ф. Канаев, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, А. С. Орлов, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 90–90 об.; копии протокола – там же, л. 91, 92 (с об.); повестка – там же, л. 59.

22. 20 сентября 1933 года. Закрытое научное заседание ПК ИРЛИ АН. Доклад Н. О. Лернера «Из истории „Капитанской дочки“».

Присутствовали: М. П. Алексеев, Б. П. Городецкий, Н. К. Козмин, В. Д. Комарова, Л. Б. Модзалевский, А. А. Морозов, И. А. Оксенов, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 87; копия протокола – там же, л. 88; регистрационный лист – там же, л. 89.

23. 25 сентября 1933 года. Заседание ПК. Доклад Б. П. Городецкого «Проблема Пушкина в классовой борьбе <18>90-х–<1>900-х годов».

Публикация: Городецкий Б. П. Проблема Пушкина в 1880–1900-х годах // Учен. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. M. Н. Покровского. 1940. Т. 4, вып. 2. С. 76–91.

Присутствовали: В. Браиловский (Харьков), Б. П. Городецкий, Е. В. Давыдов, А. Л. Дымшиц, Ф. Ф. Канаев, В. А. Мануйлов, А. И. Мещерякова, И. А. Оксенов, Ю. Г. Оксман, А. М. Спиридонова, Б. В. Томашевский, Н. В. Цейтц, О. В. Цехновицер, Д. П. Якубович, П. С. Яцынов.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 80–80 об.; копия протокола – там же, л. 85–85 об.; регистрационный лист – там же, л. 86.

24. 12 ноября 1933 года (Москва). Заседание Комиссии по подготовке к изданию Пушкинского энциклопедического словаря.

Присутствовали: М. А. Цявловский (председатель), Ф. П. Швальбе (секретарь), Н. С. Ашукин, Д. Д. Благой, С. М. Бонди, В. В. Виноградов, А. В. Ефремин, П. С. Попов, Г. С. Фридлянд, А. М. Эфрос.

Источники: Из истории справочных пушкинских изданий / Публ. И. С. Чистовой // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 278–292 (опубликован протокол заседания, а также схемы 11 разделов энциклопедии); копия протокола – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 68–68 об.

25. 27 ноября 1933 года. Открытое заседание ПК АН. Обсуждение протокола заседания Комиссии по подготовке к изданию Пушкинского энциклопедического словаря, состоявшегося 12 ноября 1933 г. в Москве. Определены принципы издания, избрана организационная комиссия по выработке плана Пушкинской энциклопедии.

Дополнительно: см. также заседание от 11 декабря 1933 г.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), С. А. Рейсер (секретарь), М. П. Алексеев, М. С. Альтман, И. Л. Андроников, М. И. Аронсон, С. Д. Балухатый, П. Н. Берков, А. А. Бескина, М. С. Боровкова-Майкова, М. А. Брискман, Б. Я. Бухштаб, В. В. Буш, И. И. Векслер, С. Я. Гессен, В. В. Гиппиус, Е. В. Гиппиус, Л. М. Добровольский, А. С. Долинин, В. М. Жирмунский, Т. Г. Зенгер (Цявловская), Е. П. Казанович, Б. В. Казанский, М. М. Калаушин, А. Д. Камегулов, М. К. Клеман, Н. А. Коварский, Н. К. Козмин, Б. А. Ларин, А. И. Малеин, В. А. Мануйлов, И. Н. Медведева (Томашевская), Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, А. В. Предтеченский, М. В. Сергиевский, А. Л. Слонимский, И. М. Троцкий, А. Г. Фомин, Н. В. Цейтц, Л. В. Цырлин, Г. Ю. Юрьев, Н. В. Яковлев, И. Г. Ямпольский.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 78–79; копия протокола – там же, л. 71–72.

26. 8 декабря 1933 года. Заседание ПК ИРЛИ АН СССР. «1. Сообщение И. И. Векслера о ходе работ по ремонту квартиры Пушкина (Мойка, д. 12) и о предположениях по устройству в ней историко-биографического Пушкинского Музея. <…> 2. Сообщение Ю. Г. Оксмана с оглашением записки, составленной в Москве членами юбилейного комитета о „Мероприятиях по подготовке столетнего юбилея со дня смерти Пушкина“» (из протокола).

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Л. Б. Модзалевский (секретарь), М. П. Алексеев, П. Н. Берков, И. И. Векслер, В. В. Гиппиус, Т. Г. Зенгер (Цявловская), Б. В. Казанский, М. К. Клеман, Н. К. Козмин, Ю. Г. Оксман, С. А. Рейсер, Б. В. Томашевский, Ю. Н. Тынянов.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 52–52 об.; копии протокола – там же, л. 53, 54, 55, 56 (с об.); протокол (рукой Л. Б. Модзалевского) – там же, л. 50–51; записка о мероприятиях по подготовке столетнего юбилея со дня смерти А. С. Пушкина – там же, л. 66–67.

27. 11 декабря 1933 года. Заседание организационной комиссии при ПК АН по выработке плана Пушкинской энциклопедии. 1. Сообщение П. Н. Беркова о типах западноевропейских энциклопедий писателей. 2. Разработка плана Пушкинской энциклопедии (намечены 4 основные рубрики; подробно разработана рубрика «Текст Пушкина»).

Присутствовали: Б. В. Томашевский (председатель), С. А. Рейсер (секретарь), П. Н. Берков, А. И. Малеин, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 69–70; повестка – там же, л. 58.

28. 20 декабря 1933 года. Заседание ПК. 1. Сообщение Ю. Г. Оксмана по поводу проекта юбилейных мероприятий 1937 г. 2. Сообщение Д. П. Якубовича о работах ПК АН над фототипическим изданием тетради № 2374 (ПД 845). 3. Сообщение Ю. Г. Оксмана (комментарий к планам «Капитанской дочки» для упомянутой тетради). 4. Сообщение Д. П. Якубовича (комментарий к «Анджело» для той же тетради). 5. Сообщение Ю. Г. Оксмана о предположениях ПК по изданию пушкинской библиографии с 1911 по 1937 г.

Присутствовали: И. Л. Андроников, А. А. Ахматова, П. Н. Берков, А. А. Волков, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, Л. М. Добровольский, Т. Г. Зенгер (Цявловская), Е. П. Казанович, Н. К. Козмин, Н. А. Любович, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, А. А. Морозов, Ю. Г. Оксман, Б. Г. Реизов, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 75; повестка – там же, л. 77; регистрационный лист – там же, л. 76.

29. 21 декабря 1933 года. Расширенное заседание редакторского комитета академического издания сочинений Пушкина. «1. Финансовое положение издания (сообщение зав. редакцией Ю. Г. Оксмана). <…> 2. Планы выходных томов (Лицейская лирика, Драматургия). <…> 3. Описание рукописей Пушкина, хранящихся в АН (сообщение Ю. Г. Оксмана)» (из протокола). Б. В. Томашевский поднимает вопрос о датировке лицейских стихотворений, полагая, что их следует печатать под датой создания, а не позднейших переработок.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. П. Алексеев, Ю. Г. Оксман, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Н. В. Яковлев.

Источник: протокол – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 49–49 об.

30. 27 декабря 1933 года. Заседание ПК. «1. Информационное сообщение Ю. Г. Оксмана об организации в ближайшее время специальных пушкинских сборников размером около 20 п. л. каждый. <…> 3. Заслушивается доклад Б. В. Томашевского о работах комиссии по Пушкинской энциклопедии. Прения по докладу отложены ввиду сообщения Ю. Г. Оксмана о кончине директора ИРЛИ и председателя ПК ак<адемика> А. В. Луначарского» (из протокола). На заседании утвержден план работ комиссии на 1934 год (оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 3).

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 4; повестка – оп. 1 (1931), ед. хр. 16, л. 73; регистрационный лист – там же, л. 74.

31. 5 января 1934 года. Заседание ПК АН. «Сообщение Б. В. Томашевского о плане „Пушкинской Энциклопедии“, разработанном выделенной ПК группой в составе: Томашевского, Якубовича, Беркова, Рейсера, Модзалевского. <…> Постановили: план утвердить и переслать в издательство „Академия“ в Москву» (из протокола).

Илл. 29. Последняя квартира Пушкина. Музейная экспозиция (кабинет). Фотография. 1934–1936 годы. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 30. Последняя квартира Пушкина. Музейная экспозиция (детская). Фотография. 1934–1936 годы. Литературный музей ИРЛИ

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 11; копия протокола – там же, л. 22; проект плана «Пушкинской энциклопедии» – там же, л. 12–18; инструкция по составлению «Пушкинской энциклопедии» – там же, л. 19–21.

32. 25 января 1934 года. Собрание ПК. «Экспозиция Музея „Последняя квартира Пушкина“» (из повестки). «Сообщение М. М. Калаушина о работе музея по экспозиции Пушкинской квартиры» (из протокола).

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 26; повестка – там же, л. 24.

33. 7 февраля 1934 года. Заседание ПК. Доклад Д. П. Якубовича «Пушкин в библиотеке Вольтера».

Публикация: Якубович Д. П. Пушкин в библиотеке Вольтера // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 905–922.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), С. А. Рейсер (секретарь), М. П. Алексеев, И. Л. Андроников, А. А. Ахматова, П. Н. Берков, С. М. Бонди, Ю. Н. Верховский, А. А. Волков, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, Л. Г. Гринберг, Б. В. Казанский, М. М. Калаушин, Н. К. Козмин, В. М. Лавров, М. Л. Лозинский, В. С. Люблинский, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, Ю. Н. Тынянов, Н. В. Цейтц, М. А. Цявловский, Г. Ю. Юрьев, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 43–43 об.; регистрационный лист – там же, л. 44.

34. 8 февраля 1934 года. Заседание ПК. «1. Заслушано сообщение Б. П. Городецкого „Письмо Пушкина к неизвестному 1836 г.“, устанавливающее, что адресатом чернового письма был Канкрин. <…> 2. Сообщение Оксмана о необходимости издания в 1934 г. трех библиографических работ по Пушкину: Межова и Фомина, с 1911 по 1917 гг., советской пушкинианы. Необходим единый тип всех этих работ. <…> 3. Доклад П. Н. Беркова „План библиографии пушкинианы с 1887 по 1899“» (из протокола). В ходе обсуждения подняты ключевые вопросы составления пушкинианы. Создана организационная комиссия в составе Фомина, Беркова, Лаврова, Балухатого, Модзалевского, Якубовича и Гуковского для выработки единого плана издания пушкинской библиографии.

Публикация: Городецкий Б. П. Письмо Пушкина к «неизвестному» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 234–235.

Дополнительно: см. также заседание от 20 декабря 1933 г.

Присутствовали: М. П. Алексеев, П. Н. Берков, С. М. Бонди, Ю. Н. Верховский, Г. О. Винокур, А. А. Волков, В. В. Гиппиус, Е. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, К. Н. Григорьян, Г. А. Гуковский, Е. П. Казанович, Н. К. Козмин, В. М. Лавров, Н. О. Лернер, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, А. Г. Фомин, М. А. Цявловский, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 45–47; регистрационный лист – там же, л. 48.

35. 27 февраля 1934 года. Четвертое научное заседание ПК. Доклад А. Н. Глумова «Пушкин и музыканты-дилетанты».

Публикация: Глумов А. Н. Пушкин, Верстовский и Виельгорский // Советская музыка. 1934. № 1. С. 71–86.

Источники: повестка – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 56; регистрационный лист – там же, л. 57.

36. 15 марта 1934 года. Пятое научное заседание ПК. Доклад Б. В. Томашевского «Тетрадь Всеволожского».

Публикация: Томашевский Б. Новые материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина (1826 г.). I. «Тетрадь Всеволожского» // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 825–842. См. также: Тетрадь Всеволожского / Публ. Б. Томашевского; коммент. Б. Томашевского и М. Цявловского // Летописи Государственного литературного музея. М., 1936. Кн. 1. С. 3–79.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 73; регистрационный лист – там же, л. 74; повестка – там же, л. 59.

37. 20 марта 1934 года[566]. Шестое научное заседание ПК. Доклад Д. П. Якубовича «Дневник Пушкина».

Публикация: Якубович Д. «Дневник» Пушкина // Пушкин. 1834 год. Л., 1934. С. 20–49.

Дополнительно: Б. В. Казанский, ограничившийся несколькими репликами во время заседания, позже оформил свою позицию в отдельной заметке: Казанский Б. В. Дневник Пушкина (По поводу интерпретации Д. П. Якубовича) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 265–282. Ответ Д. П. Якубовича помещен там же: Якубович Д. П. Еще о дневнике Пушкина (Ответ Б. В. Казанскому) // Там же. С. 283–291.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Л. Б. Модзалевский (секретарь), А. А. Ахматова, В. В. Гиппиус, Е. В. Давыдов, Т. П. Ден, В. А. Закруткин, Б. В. Казанский, М. М. Калаушин, Н. К. Козмин, Н. А. Любович, Н. И. Мордовченко, Г. Т. Синюхаев, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, Д. П. Якубович.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 78–80; регистрационный лист – там же, л. 81.

38. 21 марта 1934 года. Рабочее совещание ПК. «По предложению Оксмана постановили предложить московским членам Комиссии оформить свою работу как филиалу Комиссии, образовав организационное бюро в составе: М. А. Цявловский, Г. О. Винокур, Н. Ф. Бельчиков; предоставить в ПК план своих работ. <…> По предложению Якубовича ввести в состав ПК А. Л. Слонимского» (из протокола).

Присутствовали: Ю. Г. Оксман, А. С. Орлов, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источник: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 7, л. 62.

39. 5 апреля 1934 года. Заседание ПК по вопросу о типе библиографии. «Д. П. Якубович предлагает к обсуждению вопрос о создании единого типа библиографических работ Института русской литературы <…> и указывает на крайнюю желательность выработки общей схемы-инструкции для библиографических работ всех ячеек Института, с учетом их индивидуальных особенностей и запросов» (из протокола). Установлены сроки сдачи библиографических работ по ПК.

Дополнительно: см. также заседание от 8 февраля 1934 г.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), М. П. Алексеев, П. Н. Берков, Л. М. Добровольский, В. М. Лавров, В. А. Мануйлов, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, К. Д. Муратова, С. Г. Романов[567], Б. В. Томашевский, А. Г. Фомин, Н. В. Цейтц.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 3, 4, 7; копия протокола – там же, л. 75–77; регистрационный лист – там же, л. 10.

40. 10 апреля 1934 года. Седьмое научное заседание ПК. Доклад Б. В. Томашевского «Из рукописей Пушкина».

Публикация: Томашевский Б. Из пушкинских рукописей // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 273–320.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 18; регистрационный лист – там же, л. 69; повестка – там же, л. 11.

41. 15 апреля 1934 года. Восьмое научное заседание ПК. Доклад Ю. Г. Оксмана «Политическая и литературная позиция Катенина и его неизданные воспоминания о Пушкине».

Публикация: Воспоминания П. А. Катенина о Пушкине / Вступит. ст. и примеч. Ю. Оксмана // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 619–656.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 12–15; копия протокола – там же, л. 23–26; регистрационный лист – там же, л. 19.

42. 26 апреля 1934 года. Девятое научное заседание ПК. Доклад Ю. Н. Тынянова «Пушкин и Кюхельбекер».

Публикация: Тынянов Ю. Пушкин и Кюхельбекер // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 321–378.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 79–81; регистрационный лист – там же, л. 49.

43. 2 мая 1934 года. Рабочее совещание ПК. Повестка не раскрывает содержания совещания; протокол не найден.

Присутствовали: Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, А. С. Орлов, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источники: повестка – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 56; регистрационный лист – там же, л. 64.

44. 11 мая 1934 года. Рабочее совещание ПК. «1. План работы на ближайший квартал. <…> 2. О «Пушкинском Временнике». <…> 3. О библиографических работах. <…> 4. О московском филиале Комиссии» (из протокола). По п. 3 постановили: «Обратиться с просьбою организовать собирание пушкинианы на языках: 1. китайском – к ак<адемику> В. М. Алексееву, 2. арабском – к ак<адемику> И. Ю. Крачковскому, 3. японском – к Конраду, 4. турецком – к т. Гордлевскому, 5. еврейском – к т. Солодухе, 6. румынском и молдавском – к М. В. Сергиевскому, 7. грузинском – к К. Дондуа» (из протокола).

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. П. Алексеев, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Г. Ю. Юрьев.

Источник: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 32–33.

45. 12 мая 1934 года. Рабочее заседание бюро ПК. Б. В. Томашевский представил законченную вчерне работу по научному описанию рукописей Пушкина, хранящихся в АН СССР (685 пунктов, свыше 750 карточек). Постановили сдать окончательное описание к 15 июня 1934 г.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 8, л. 90; копии протокола – там же, л. 91, 92.

46. 21 мая 1934 года. Десятое научное заседание ПК. 1. Доклад Н. О. Лернера «Что такое записки Оммер-де-Эль». 2. Сообщение Г. А. Гуковского «Из материалов к „Рославлеву“».

Публикация: Гуковский Г. А. Об источнике «Рославлева» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939. [Вып.] 4–5. С. 477–479.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. П. Алексеев, П. Н. Берков, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, Т. П. Ден, Л. М. Добровольский, В. А. Закруткин, Е. П. Казанович, Н. К. Козмин, В. Д. Комарова, В. М. Лавров, Н. А. Любович, В. А. Мануйлов, Б. С. Мейлах, Н. Михайловский, Н. С. Мичурина, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, И. А. Оксенов, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, А. В. Предтеченский, С. А. Рейсер, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 18–18 об.; регистрационный лист – там же, л. 76.

47. 26 мая 1934 года. Одиннадцатое научное заседание ПК. Доклад В. В. Гиппиуса «Лирика Баратынского».

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. К. Азадовский, М. И. Аронсон, С. М. Бонди, Г. А. Гуковский, Т. П. Ден, Н. К. Козмин, Е. Н. Купреянова, А. Я. Кучеров, В. М. Лавров, Н. А. Любович, И. Н. Медведева (Томашевская), Б. С. Мейлах, А. Н. Михайлова, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, С. А. Переселенков, Б. Г. Реизов, С. А. Рейсер, А. Л. Слонимский, Н. Л. Степанов, Б. В. Томашевский, М. И. Травчетов, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 19–19 об.; регистрационный лист – там же, л. 77; тезисы к докладу «Лирика Баратынского» (рукой В. В. Гиппиуса) – там же, л. 2–2 об.

48. 2 июня 1934 года. Двенадцатое научное заседание ПК. Доклад Н. Г. Свирина «Пушкин и колониальная политика царизма».

Публикация: Свирин Н. Пушкин и колониальная политика царизма // Залп. 1934. № 4. С. 32–34.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. К. Азадовский, М. П. Алексеев, И. Л. Андроников, Я. Л. Барсков, Г. Д. Владимирский, Ц. С. Вольпе, В. В. Гиппиус, Е. В. Гиппиус, В. З. Голубев, Б. П. Городецкий, А. И. Грушкин, Г. А. Гуковский, Т. П. Ден, А. Л. Дымшиц, В. А. Закруткин, Е. П. Казанович, А. Я. Кучеров, А. Н. Лесков, Н. А. Любович, М. Г. Майзель, В. А. Мануйлов, Б. С. Мейлах, А. Н. Михайлова, Н. И. Мордовченко, И. А. Оксенов, Ю. Г. Оксман, В. Н. Орлов, Н. В. Орлова, Н. К. Пиксанов, Г. Т. Синюхаев, Н. Л. Степанов, Б. В. Томашевский, Н. В. Цейтц, Г. Ю. Юрьев, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 38–39; протокол (рукой Д. П. Якубовича) – там же, л. 40–43; регистрационный лист – там же, л. 78.

49. 5 июня 1934 года[568]. Тринадцатое научное заседание ПК. Доклад М. К. Азадовского «Пушкин и сборник сказок братьев Гримм».

Публикации: Азадовский М. К. Источники сказок Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 134–163; с дополнениями: Азадовский М. Литература и фольклор: Очерки и этюды. Л., 1938. С. 65–105. См. также: Азадовский М. Арина Родионовна и братья Гримм // Литературный Ленинград. 1934. 26 ноября.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Д. П. Якубович (секретарь); в прениях выступили: М. П. Алексеев, С. М. Бонди, Ц. С. Вольпе, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, А. Л. Слонимский.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 20–21; регистрационный лист – там же, л. 79.

50. 8 июня 1934 года. Четырнадцатое научное заседание ПК. 1. Доклад Л. Б. Модзалевского «К истории библиотеки Пушкина». 2. Сообщение В. М. Базилевича «Новооткрытый автограф Пушкина». 3. Сообщение <Г. Б.> Сандомирского и <А. И.> Моргулиса «Карьера Дантеса».

Публикации: Модзалевский Л. Библиотека Пушкина: Новые материалы // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 985–1024; Базилевич В. Автограф «Что в имени тебе моем?» // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 876–879; Моргулис Г. Новые документы об убийце Пушкина // Литературный современник. 1937. № 2. С. 221–227.

Присутствовали: А. А. Ахматова, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, Е. П. Казанович, Н. К. Козмин, В. А. Мануйлов, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: регистрационный лист – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 80; тезисы доклада В. Базилевича – там же, л. 7–12.

51. 16 июня 1934 года. Пятнадцатое научное заседание ПК. Сохранился только регистрационный лист.

Источник: регистрационный лист – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 81.

52. 27 июня 1934 года. Шестнадцатое научное заседание ПК. Доклад М. П. Алексеева «Источники „Моцарта и Сальери“».

Дополнительно: из комментария к академическому изданию (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения).

Присутствовали: М. К. Азадовский, А. А. Ахматова, П. Н. Берков, А. И. Грушкин, В. А. Закруткин, Е. П. Казанович, Н. К. Козмин, В. А. Мануйлов, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, Н. В. Орлова, Б. Г. Реизов, А. Л. Слонимский, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, В. Б. Шкловский, Д. П. Якубович, И. Г. Ямпольский и др.

Источник: регистрационный лист – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 83.

53. 7 октября 1934 года. Семнадцатое научное заседание ПК. «Заслушаны два доклада, представляющие собою части комментария к тому драм Пушкина для академического издания» (из протокола): 1. доклад А. Л. Слонимского «Комедийные отрывки Пушкина»; 2. доклад Д. П. Якубовича «Комментарий к отрывку „Она меня зовет“».

Публикация: Слонимский А. Л. Пушкин и комедия 1815–1820 гг. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 23–42.

Дополнительно: см. примечание к заседанию от 27 июня 1934 г.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. П. Алексеев, М. С. Альтман, И. Л. Андроников, А. А. Ахматова, Г. А. Бялый, В. В. Гиппиус, К. Н. Григорьян, А. И. Грушкин, Г. А. Гуковский, Е. В. Давыдов, Т. П. Ден, А. С. Долинин, В. А. Закруткин, Е. П. Казанович, М. М. Калаушин, Н. К. Козмин, Н. А. Любович, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, К. Д. Муратова, С. А. Рейсер, Г. Т. Синюхаев, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, В. Г. Чернобаев, Д. И. Шаховской, А. Н. Шебунин и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 22–23; регистрационный лист – там же, л. 84.

54. 23 октября 1934 года. Восемнадцатое научное заседание ПК. 1. Доклад Л. Я. Гинзбург «Пушкин и Бенедиктов». 2. Сообщение Я. И. Ясинского «Значение мифологических уподоблений Пушкина („дар Изоры“)».

Публикация: Гинзбург Л. Я. Пушкин и Бенедиктов // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 148–182.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), И. Я. Айзеншток, М. П. Алексеев, А. А. Ахматова, П. Н. Берков, Б. Я. Бухштаб, С. Я. Гессен, В. В. Гиппиус, Б. П. Городецкий, К. Н. Григорьян, Л. Г. Гринберг, Г. А. Гуковский, З. В. Гуковская, Л. М. Добровольский, В. М. Жирмунский, Л. Е. Корнфельд, Е. Н. Купреянова, Н. А. Любович, И. Н. Медведева (Томашевская), Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, Н. И. Мордовченко, А. А. Морозов, К. Д. Муратова, М. А. Панченко, А. М. Спиридонова, Б. В. Томашевский, Е. А. Цакни, Н. В. Цейтц, В. Г. Чернобаев, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 24–25; регистрационный лист – там же, л. 85.

55. 5 ноября 1934 года. Девятнадцатое научное заседание ПК. 1. Доклад Д. П. Якубовича «Из комментариев к VII тому (Отрывок „От этих знатных господ…“)». 2. Доклад В. А. Мануйлова «Историческая концепция „Полтавы“».

Публикация: Мануйлов В. А. «Полтава» А. С. Пушкина // Дранишников В. А., Мануйлов В. А. Мазепа. Муз. П. И. Чайковского. Л., 1934. С. 6–42.

Дополнительно: см. примечание к заседанию от 27 июня 1934 г.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. К. Азадовский, М. П. Алексеев, М. С. Альтман, А. А. Ахматова, Б. П. Городецкий, К. Н. Григорьян, Л. Г. Гринберг, Н. К. Козмин, Б. И. Коплан, Б. С. Мейлах, Н. Михайловский, Н. С. Мичурина, Л. Б. Модзалевский, А. А. Морозов, С. А. Рейсер, Г. Т. Синюхаев, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Н. В. Цейтц, В. Г. Чернобаев, А. Н. Шебунин, И. Г. Ямпольский и др.

Источники: протокол – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 27–30; регистрационный лист – там же, л. 26.

56. 15 ноября 1934 года. *Расширенное заседание ПК. Доклад Б. М. Сушкевича «Принципы постановки „Бориса Годунова“ в Академическом театре драмы».

Присутствовали: М. К. Азадовский, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, Н. К. Пиксанов, А. Л. Слонимский, Д. П. Якубович и др.

Источник: Хроника // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 365.

57. 25 ноября 1934 года. Двадцатое научное заседание ПК. Доклад Б. В. Томашевского «„Каменный Гость“ (комментарий к 7-му тому)».

Дополнительно: см. примечание к заседанию от 27 июня 1934 г.

Источник: повестка – оп. 1 (1934), ед. хр. 9, л. 88.

58. 11 января 1935 года. Двадцать первое научное заседание ПК. 1. Доклад Л. Б. Модзалевского «Тень Фонвизина». 2. Доклад М. С. Альтмана «Литературные реминисценции у Пушкина».

Публикации: Пушкин А. С. Тень Фон-Визина / Коммент. Л. Б. Модзалевского // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 3–25; частично – Альтман М. С., Томашевский Б. В. К истории текста эпиграммы «Там, где древний Кочерговский» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 215–218.

Присутствовали: М. К. Азадовский, В. В. Гиппиус, А. И. Грушкин, В. А. Мануйлов, Л. Б. Модзалевский, Ю. Г. Оксман, С. А. Рейсер, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 17.

59. 27 января 1935 года. *Двадцать второе научное заседание ПК. 1. Доклад В. Г. Чернобаева «Пушкин как переводчик „Конрада Валленрода“». 2. Сообщение С. Я. Гессена «Пушкин в Каменке».

Публикации: Чернобаев В. Г. К вопросу о литературных связях Пушкина и Мицкевича: Пушкин и поэма Мицкевича «Конрад Валленрод» // Уч. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена. 1938. Т. 14. С. 87–109; Гессен С. Я. Пушкин в Каменке // Литературный современник. 1935. № 1. С. 191–205.

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 139 об.

60. 25 февраля 1935 года. *Совместное заседание ПК и Отдела новой русской литературы ИРЛИ. Доклад Ю. Г. Оксмана «Пугачевская тема в творчестве Пушкина».

Источник: Хроника // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 365.

61. 11 марта 1935 года. *Двадцать третье научное заседание ПК. Доклад Г. О. Винокура «О языке „Бориса Годунова“».

Публикация: Винокур Г. О. Язык «Бориса Годунова» // «Борис Годунов» А. С. Пушкина: Сб. статей / Под общ. ред. К. Н. Державина. Л., 1936. С. 125–158.

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 139 об.

62. 13 марта 1935 года. Заседание Института (двадцать четвертое научное заседание ПК). Доклад Г. О. Винокура «„Борис Годунов“ (из комментариев к VII т.)».

Дополнительно: см. примечание к заседанию от 27 июня 1934 г.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), Б. П. Городецкий, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 19.

63. 29 марта 1935 года. *Двадцать пятое научное заседание ПК. 1. Сообщение Н. К. Козмина «Неразысканные автографы Пушкина». 2. Доклад М. С. Боровковой-Майковой «Обзор писем П. А. Вяземского его жене за 1827–1829 гг.».

Публикация: Козмин Н. О неизвестном дневнике Пушкина и его переписке с женой // Книжные новости. 1937. № 2. С. 35–37.

Дополнительно: письма П. А. Вяземского были подготовлены к печати Боровковой-Майковой для очередного выпуска «Звеньев» (в свет так и не вышел – см.: Звенья. М.; Л., 1936. [Вып.] VI. С. 841).

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 139 об.

64. 11 апреля 1935 года. *Научное заседание ПК. Доклад А. Л. Слонимского «„Борис Годунов“ и драматургия 20-х годов».

Публикация: Слонимский А. Л. «Борис Годунов» и драматургия 20-х годов // «Борис Годунов» А. С. Пушкина: Сб. статей / Под общ. ред. К. Н. Державина. Л., 1936. С. 43–77.

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 140.

65. 21 апреля 1935 года. Заседание ПК ИРЛИ АН на кинофабрике «Ленфильм». Обсуждение сценария кинофильма «Дубровский».

Дополнительно: Бейлин А. Пушкинисты о киносценарии «Дубровский» // Литературный Ленинград. 1935. № 19 (26 апреля). Премьерный показ фильма (сценарист и режиссер А. В. Ивановский) состоялся 16 февраля 1936 г.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), А. А. Бескина, Г. А. Гуковский, К. Н. Державин, А. В. Ивановский (режиссер), И. Г. Кацнельсон (директор «Ленфильма»), Р. Д. Мессер (представитель художественного отдела кинофабрики), Ю. Г. Оксман, Н. Г. Свирин, Б. В. Томашевский, И. М. Троцкий, Б. М. Эйхенбаум, Д. П. Якубович и др.

Источники: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 20; сценарий – оп. 1 (1935), ед. хр. 21.

66. 23 апреля 1935 года. Двадцать шестое научное заседание ПК. Доклад С. М. Бонди «Из черновых текстов А. С. Пушкина».

Публикация: Бонди С. М. Неосуществленное послание Пушкина к «Зеленой лампе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 33–52.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Н. Г. Свирин, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 22.

67. 11 мая 1935 года. *Двадцать седьмое научное заседание ПК. Доклад А. И. Грушкина «Творчество И. Н. Скобелева (к вопросу о литературе официальной народности)».

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 139 об.

68. 27 (20?) июня 1935 года. *Двадцать восьмое научное заседание ПК. Доклад В. А. Закруткина «Братья-разбойники».

Публикации: Закруткин В. «Братья-разбойники» // Кр. новь. 1936. № 6. С. 169–189; Закруткин В. А. «Братья-разбойники» Пушкина // Уч. зап. Гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена и Гос. науч.-исслед. ин-та науч. педагогики. Л., 1936. Т. 2. С. 218–239.

Дополнительно: в 1936 г. Закруткиным защищена диссертация «„Братья-разбойники“ Пушкина».

Источник: оп. 1 (1935), ед. хр. 11, л. 139 об.

69. 27 сентября 1935 года. Двадцать девятое научное заседание ПК. 1. Доклад В. В. Гиппиуса «Проблема Пушкина (по поводу работы <Д.> Мирского)». 2. Доклад Ю. Г. Оксмана «К истории текстов („Повести Белкина“)».

Публикации: Гиппиус В. Проблема Пушкина // Литературный Ленинград. 1935. № 46 (8 октября); Гиппиус В. Проблема Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 253–261.

Дополнительно: Гиппиус ведет полемику со статьей Д. Мирского «Проблема Пушкина» (Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 91–112).

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), А. И. Грушкин, Г. А. Гуковский, В. А. Десницкий, В. А. Закруткин, Н. К. Пиксанов, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 24.

70. 19 октября 1935 года. Тридцатое заседание ПК АН. 1. Доклад М. П. Алексеева «Пушкин и Джордж Борро». 2. Доклад С. Я. Гессена «Пушкин накануне декабрьских событий 1825 года».

Публикация: Гессен С. Я. Пушкин накануне декабрьских событий 1825 года // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 361–384.

Дополнительно: несмотря на указание во «Временнике» (1937, вып. 3), статья «Пушкин и Джордж Борро» так и не была опубликована. Дальнейшее развитие тема получила в статье Алексеева «Письмо Пушкина к Джорджу Борро» (Вестник Ленинградского университета. 1949. № 6. С. 133–139).

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), А. А. Ахматова, В. А. Мануйлов, Н. Г. Свирин, Д. П. Якубович и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 25.

71. 29 ноября 1935 года. Тридцать первое заседание ПК АН. Доклад И. А. Боричевского «Смерть Пушкина по заметкам Жуковского (к вопросу о первоисточниках)».

Публикация: Боричевский И. А. Заметки Жуковского о гибели Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 371–392.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), Ц. С. Вольпе, С. Я. Гессен, В. Л. Комарович, Л. Б. Модзалевский, С. Н. Чернов и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 26.

72. 27 декабря 1935 года. Тридцать второе заседание ПК АН. Сообщение В. А. Десницкого «Пушкин и мы (к постановке проблемы)».

Публикации: Десницкий В. А. Пушкин и мы // Литературный современник. 1936. № 1. С. 185–216; в качестве вступительной статьи к изданию сочинений Пушкина: Десницкий В. Пушкин и мы // Пушкин А. С. Сочинения. Л.: ГИХЛ, 1935. С. III–XXIV.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), А. И. Грушкин, Г. Т. Синюхаев, Б. В. Томашевский и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1935), ед. хр. 27.

73. 25 января 1936 года. Тридцать третье заседание ПК. Прения по докладу В. А. Десницкого «Пушкин и мы (к постановке проблемы)».

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), В. В. Гиппиус, В. А. Десницкий, Н. К. Козмин, Н. К. Пиксанов, И. М. Троцкий и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1936), ед. хр. 30.

74. 9 февраля 1936 года. Рабочее заседание ПК АН. «Заслушано представление в члены Комиссии Н. Г. Свирина за подписями М. А. Цявловского, Ю. Г. Оксмана, С. М. Бонди, Т. Г. Зенгер, Г. О. Винокура» (из протокола).

Присутствовали: Д. П. Якубович (секретарь), В. В. Гиппиус, Л. Б. Модзалевский, Б. В. Томашевский.

Источники: протокол – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 12; протокол (рукой Д. П. Якубовича) – там же, л. 11.

75. 9 февраля 1936 года. Тридцать четвертое заседание ПК. Доклад Н. В. Измайлова «Генезис „Полтавы“ (из комментариев к академическому изданию)».

Публикации: Измайлов Н. Пушкин в работе над «Полтавой» // Книжные новости. 1937. № 2. С. 31–34; Измайлов Н. В. К вопросу об исторических источниках «Полтавы» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939. [Вып.] 4–5. С. 435–452.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), М. И. Аронсон, В. В. Гиппиус, Л. Б. Модзалевский, Б. В. Томашевский, В. Г. Чернобаев и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1936), ед. хр. 31.

76. 17 февраля 1936 года. Рабочее заседание ПК АН СССР. «Слушали сообщение Ю. Г. Оксмана о прежних установках работ Комиссии и о новых ее задачах в связи с юбилеем Пушкина, в частности о необходимости расширения ее состава. <…> Постановили считать, что основной работой Пушкинской Комиссии АН является научно-исследовательская работа» (из протокола).

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), В. В. Гиппиус, Н. К. Козмин, Л. Б. Модзалевский, Н. Г. Свирин, Б. В. Томашевский, Д. П. Якубович.

Источник: протокол – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 13–13 об.

77. 27 февраля 1936 года. Тридцать пятое научное заседание ПК. Доклад В. Г. Чернобаева «Пушкин и Ян Потоцкий».

Публикация: Чернобаев В. Г. К истории наброска «Альфонс садится на коня» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939. [Вып.] 4–5. С. 405–416.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), Л. Б. Модзалевский, Д. П. Якубович, Я. И. Ясинский и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1936), ед. хр. 32.

78. 14 (25?) марта 1936 года. Тридцать шестое научное заседание ПК. Доклад Г. О. Винокура «О „Бахчисарайском фонтане“ (из комментариев к академическому изданию)».

Публикации: Винокур Г. Крымская поэма Пушкина // Красная новь. 1936. № 3. С. 230–243; отдельные наблюдения см.: Винокур Г. «Бахчисарайский фонтан» // Литературное обозрение. 1937. № 1. С. 54–60. См. также: Проскурин О. А. 1) Комментарии // Пушкин А. С. Соч. / Коммент. изд. под ред. Д. М. Бетеа. М., 2007. Вып. 1: Поэмы и повести. Ч. 1. С. 255, 257, 258, 259, 262, 288, 354; 2) Из наследия Винокура-пушкиниста // Временник Пушкинский комиссии. СПб., 2016. Вып. 32. С. 36–54.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), Н. В. Измайлов, Н. К. Козмин, А. Л. Слонимский, Б. В. Томашевский и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1936), ед. хр. 33.

79. 29 марта 1936 года. *Заседание ПК. Доклад С. В. Бахрушина «Крым пушкинского времени».

Источник: Хроника // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 454.

80. 23 апреля 1936 года. Тридцать седьмое заседание ПК АН СССР. Доклад А. А. Ахматовой «„Адольф“ Бенжамена Констана в творчестве Пушкина».

Публикация: Ахматова А. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 91–114.

Присутствовали: Ю. Г. Оксман (председатель), С. Я. Гессен (секретарь), М. К. Азадовский, И. Я. Айзеншток, М. С. Альтман, М. И. Аронсон, Л. Я. Гинзбург, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, Л. Л. Домгер, Н. В. Измайлов, Н. К. Козмин, В. Л. Комарович, И. Н. Медведева (Томашевская), В. А. Мануйлов, Б. С. Мейлах, Л. Б. Модзалевский, Б. В. Томашевский, М. Л. Троцкая, А. Н. Шебунин и др. (всего – 46 человек).

Источники: протокол – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 33–33 об.; копия протокола – там же, л. 181–181 об.; протокол (рукой С. Я. Гессена) – там же, л. 182–184.

81. 15 мая 1936 года. *Тридцать восьмое научное заседание ПК. 1. Сообщение А. И. Грушкина «Работы о Пушкине Н. Г. Свирина». 2. Доклад В. А. Десницкого «Пушкин в его дни».

Публикация: Десницкий В. Пушкин и современники // Литературная газета. 1936. 30 мая.

Источник: оп. 1 (1936), ед. хр. 15, л. 22 об.

82. 11 июня 1936 года. *Тридцать девятое научное заседание ПК. Доклад Н. Г. Свирина «Подражания Корану».

Публикация: Свирин Н. «Подражания Корану» Пушкина // Звезда. 1936. № 8. С. 221–242.

Источник: оп. 1 (1936), ед. хр. 15, л. 22 об.

83. 26 сентября 1936 года. Совещание ПК. «1. Состав комиссии и ее функции в юбилейном году. <…> 2. План работ. <…> 3. Текущие дела» (из протокола).

Источник: протокол – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 8–8 об.

84. 17 октября 1936 года. Рабочее заседание ПК АН СССР.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), Д. П. Якубович (секретарь), М. К. Азадовский, М. П. Алексеев, С. Д. Балухатый, С. Я. Гессен, В. В. Гиппиус, В. А. Десницкий, Б. С. Мейлах, Ю. Г. Оксман, Н. Г. Свирин, Б. В. Томашевский.

Источники: протокол – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 170; протокол (рукой Д. П. Якубовича) – там же, л. 171.

85. (?) октября 1836 года[569]. Сороковое научное заседание ПК. Доклад А. Л. Слонимского «Руслан и Людмила».

Публикация: Слонимский А. Л. Первая поэма Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 183–202.

Присутствовали: А. С. Орлов (председатель), М. К. Азадовский, В. В. Гиппиус, Г. А. Гуковский, Ю. Г. Оксман и др.

Источник: стенограмма – оп. 1 (1936), ед. хр. 36.

86. 7 ноября 1936 года. Сорок первое научное заседание ПК. Доклад Н. Г. Свирина «Пушкин и фольклор народов СССР».

Публикации: Свирин Н. Пушкин и фольклор народов СССР // Звезда. 1937. № 1. С. 147–170; кратко: Свирин Н. Пушкин и фольклор народов СССР // Литературный Ленинград. 1936. № 54 (23 ноября).

Источник: протокол (рукой Д. П. Якубовича) – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 1–7.

87. 25 ноября 1936 года. Рабочее заседание ПК. «Обсуждение проекта методической разработки типа лекций о Пушкине, сделанной по заданию областного Пушкинского Комитета» (из повестки).

Источник: повестка – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 41.

88. (?) декабря 1936 года[570]. *Сорок второе научное заседание ПК. Доклад Б. М. Эйхенбаума «Граф Нулин».

Публикация: Эйхенбаум Б. М. О замысле «Графа Нулина» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 349–357.

Источник: оп. 1 (1936), ед. хр. 15, л. 22 об.

89. 28 декабря 1936 года. Сорок третье научное заседание ПК. Доклад В. Л. Комаровича «Тема „Медного всадника“ у Пушкина и Шатобриана».

Публикация: Комарович В. Л. О «Медном всаднике» (К вопросу о творческом замысле) // Литературный современник. 1937. № 2. С. 205–220.

Присутствовали: Д. П. Якубович (председатель), Б. С. Мейлах (секретарь), Амбросович, В. И. Бутакова, А. Ф. Волынский, Л. Л. Домгер, <Б. П.?> Кузнецов, Д. С. Лихачев, <Л. Н.?> Назарова, Н. Г. Свирин, А. Н. Шебунин, Б. М. Энгельгардт.

Источники: протокол (рукой Д. П. Якубовича) – оп. 1 (1936), ед. хр. 29, л. 23–26; регистрационный лист – там же, л. 21.

Глава четвертая

«Нельзя замалчивать вопиющих пробелов и срывов»

К истории советского пушкиноведения за двадцать лет[571]

Посмотрим, что сделает к юбилею <…> Пиксанов!

Акад. А. С. Орлов [572]

С 7 по 9 февраля 1937 года в Ленинграде проходило крупное научное мероприятие – Пушкинская конференция, подготовленная Институтом русской литературы[573] в рамках всесоюзного «празднования» столетия со дня смерти А. С. Пушкина. Несмотря на обширную программу и внушительный состав участников, оно затерялось на фоне помпезных московских торжеств – заседания в Большом театре 10 февраля и прошедшей несколькими днями позже Пушкинской сессии Академии наук.

Илл. 31. Президиум торжественного заседания в Большом театре СССР, посвященного столетию со дня смерти Пушкина. Фотография. 10 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ

Так, отчет об одном лишь памятном заседании 10 февраля в хронике А. Александрова больше заметки о трехдневной Пушкинской конференции в шесть (!) раз[574]. И это неудивительно: только перечисление сидящих в президиуме и правительственной ложе занимает несколько строк, почти полностью цитируется ключевой пассаж речи наркома А. С. Бубнова («Пушкин наш! <…>»)… Пушкинская сессия Академии наук, проходившая с 13 по 15 февраля в Москве, в указанном обзоре также освещена достаточно подробно.

Композиция и риторика обзора, опубликованного во «Временнике Пушкинской комиссии», вполне объяснимы: пушкинский «юбилей» задумывался властью как большой идеологический проект, и потому концентрация внимания на столичных мероприятиях и их ключевых спикерах весьма очевидна. Впрочем, все же удивляет практически полное отсутствие сведений о конференции, на которой были прочитаны доклады А. С. Орлова «Пушкин как создатель русского литературного языка»[575], В. М. Жирмунского «Пушкин и литература Запада»[576], М. К. Азадовского «Пушкин и фольклор»[577] и другие, позднее переработанные в статьи для «Временника Пушкинской комиссии» и ставшие широко известными.

Илл. 32. Пригласительный билет № 12 на имя академика А. С. Орлова. РО ИРЛИ

Наряду с упомянутыми докладами в указанном обзоре фигурирует и выступление «Итоги изучения Пушкина за советский период» Николая Кирьяковича Пиксанова – литературоведа, члена-корреспондента Академии наук, заведовавшего в то время Отделом новой русской литературы института[578]. Оно представляется крайне любопытным, так как о достижениях советского пушкиноведения рассказывает исследователь, имеющий лишь косвенное к ним отношение. Не получив должности главного редактора начатого в 1933 году академического издания сочинений Пушкина, Пиксанов стал главным его противником, разорвав отношения с ведущим исследовательским коллективом – Пушкинской комиссией Академии наук. Кем в таком случае было санкционировано это программное выступление и какую цель преследовал докладчик, рассказывая об итогах изучения Пушкина на волне обострившейся в середине 1930-х годов критики пушкинистов?

Илл. 33. Николай Кирьякович Пиксанов. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Литературный музей ИРЛИ

1

История советского пушкиноведения к этому времени насчитывала всего два десятилетия, но весьма насыщенных: это и отголоски «формального поворота», начавшегося еще до революции, и психоаналитические работы И. Д. Ермакова, и компаративистские штудии В. М. Жирмунского, и стремительное развитие классово-социалистического подхода, и, безусловно, становление пушкинской текстологии.

Сам Пиксанов выступил на заре советского пушкиноведения с «Пушкинской студией»[579] – методической разработкой для учащихся и учителей, ставшей в истории отечественного литературоведения первым опытом персонального семинария. Позднее под его редакцией в качестве председателя Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности вышли сборники «Пушкин»[580].

Почти во всех биографических справках среди научных интересов Пиксанова обязательно фигурирует Пушкин; однако при внимательном изучении пушкинианы этот интерес обнаруживает скромный и эпизодический характер. За первые два десятилетия советского пушкиноведения, помимо уже упомянутой «Пушкинской студии», исследователь почти не публикует собственно пушкиноведческих работ: в 1929–1930 годах появляются две статьи цикла «Из анализов „Онегина“»[581], в 1936 году – материалы к лекции «Борьба за Пушкина» в брошюре Ленинградского лектория[582].

В 1931 году Пиксанов становится членом-корреспондентом АН СССР. В это же время усилиями А. В. Луначарского в Институте русской литературы воссоздается Пушкинская комиссия Академии наук – к участию в ее работе были приглашены преимущественно молодые ленинградские и московские пушкинисты. Из протоколов заседаний комиссии видно, что изначально усилия исследователей были направлены на создание научного описания рукописей Пушкина и подготовку фототипического издания его рабочих тетрадей; обсуждались составление пушкинианы и организация музея в последней квартире поэта.

Переезд Пиксанова из Москвы в Ленинград в 1932 году совпадает с началом работы Пушкинской комиссии над новым академическим изданием полного собрания сочинений Пушкина; главными разработчиками плана издания становятся Д. П. Якубович и Ю. Г. Оксман. Ранее удалось установить, что Пиксанов предпринял серьезные попытки срыва академического издания на организационно-подготовительном этапе: его поначалу выраженно импульсивные действия сменились впоследствии взвешенной стратегией, направленной против группы академических пушкинистов. Эти действия М. А. Цявловский в личной переписке с Якубовичем называл «войной между Пушкинской комиссией и Пиксановым»[583]:

Ясная Поляна

8 ноября 1932 г.

Дорогой Дмитрий Петрович,

Получил ваше письмо с протоколами[584]. Очень меня огорчает разгоревшаяся война между Пушк<инской> ком<иссией> и Пиксановым[585]. Вместо того, чтобы делать дело, которого так много, приходится тратить столько времени и сил на эту борьбу. Я всецело на вашей стороне. Сейчас поднимать два параллельных издания[586] не имеет никакого смысла. Начинать пиксановский вариант, как еще один опыт «предакадемического» издания, значит, во-первых, откладывать на неопределенное время настоящее академическое издание, и, во-вторых, делать в научном смысле ненужные издания, ибо, выходит, оно будет и не академическое, и не популярное. Последнее сейчас имеется, или вернее, скоро (это «скоро», конечно, относительно) будет иметься – разумею ГИХЛовский шеститомник (или даже пятитомник, т. к. вопрос о шестом томе для меня теперь неясен)[587]. Это (ГИХЛовское) издание, положа руку на сердце, скажу – очень и очень приличное издание. Имея с него матрицы, ГИХЛ мог бы удовлетворять голод по Пушкину, выпуская издание за изданием (вернее, выпуская все новые и новые тиражи).

Итак, нужно ли сейчас еще одно «предакадемическое» издание, еще один «опыт»? Опять-таки по чистой совести скажу – не нужен. Лично для меня опыт двух изданий (краснонивское и ГИХЛовское)х) дал огромный материал, и для меня сейчас все проблемы академического издания ясны до мельчайших подробностей. Но дело, конечно, не только во мне. И Оксман, и Томашевский имеют не меньший опыт – и вполне готовы приступить к академическому изданию. Его и только его нужно сейчас, не откладывая, готовить. (Когда Пиксанов летом, получив назначение в ИРЛИ, совещался со мной о проектируемом им издании Пушкина, я был уверен, что речь идет об «академическом» издании. Я не думал, что это издание будет еще каким-то предварительным.)

Очень, очень много мог бы сказать по поводу ряда вопросов, затрагивавшихся на ваших заседаниях Пушк<инской> комиссии. Но по каждому из этих вопросов нужно делать доклады. <…> Необходим съезд ленинградцев с москвичами. Подумайте, как это сделать.

Ваш М. Цявловский[588]

х) К этому нужно прибавить мой большой опыт по изданию 90-томного Толстого и работу над книгой (интереснейшей!) «Рукою Пушкина», которая, к сожалению, еще не известна ленинградцам.

Здесь следует отметить, что Пиксанов, избранный членом-корреспондентом академии и получивший место заведующего Рукописным отделом в Институте русской литературы не без участия Луначарского, не был приглашен им в новосозданную Пушкинскую комиссию. Вполне уместно предположить, что Луначарский, зная непростой характер Пиксанова, сделал это целенаправленно, чтобы оградить собранный им молодой коллектив текстологов от вмешательства амбициозного ретрограда. Впрочем, это не остановило Пиксанова: называя себя «ударником пушкиноведения», он всячески стремился получить должность главного редактора нового академического издания, используя как административный ресурс, так и личные отношения с непременным секретарем академии В. П. Волгиным[589]. Вот что писала о сложившейся ситуации Д. П. Якубовичу Т. Г. Зенгер-Цявловская 9 ноября 1932 года:

Относительно войны с Пиксановым – конечно, он должен был пойти на мировую, чтобы не оказаться в глупом положении. Но быть главным редактором акад<емического> Пушк<ина> ему «не к лицу и не по летам». Для имени – оно не так звонко, как Демьян Бедный, он не академик, как Сакулин, он не пушкинист и не текстолог, как Щеголев.

Нет, на это идти совершенно не стоит. [М<ожет> б<ыть> то соображение, что он директор ИРЛИ, будет как-то весить, он сможет продвигать издание и все такое.] Оказывается, он даже не директор ИРЛИ, а лишь завед<ующий> архивом. Но не стоит. Его контроль, я несколько знаю по другим работам, всегда тяжел, деспотичен, враждебен и шумен.

Бог с ним[590].

«Диктатуры Пиксанова» удалось избежать лишь путем созыва пленума пушкинистов Москвы и Ленинграда, состоявшегося весной 1933 года: решением подавляющего большинства Пиксанов не был избран в редакционный комитет издания[591].

Однако после смерти Луначарского осенью 1933 года Пиксанову удалось войти в состав Пушкинской комиссии, в работе которой он – как и до этого – почти не принимал участия: за три года он посетил лишь четыре заседания[592]. Более того, источники свидетельствуют о неизменно негативном отношении к Пиксанову со стороны других пушкинистов; в этом смысле показателен фрагмент из письма Б. В. Томашевского Якубовичу от 2 февраля 1935 года:

Зачем иметь в своей среде человека, самое присутствие которого нервирует, который вопросы личного самолюбия ставит выше интересов дела, который проявил полное неумение в сношениях с людьми, который по научным заслугам ничем не оправдал своего хорошего мнения о себе, который в области текстологии является для меня сомнительным авторитетом как по теоретическим взглядам, так и по практическим приемам («двойное печатание» и ошибки в издании Грибоедова), и который в области пушкиноведения за последнее время приобрел известную Вам нелестную репутацию <…> А поведение Пиксанова по отношению ко всем нам я считаю (на мой лично вкус) оскорбительным и просто не представляю, как я в будущем смогу вместе с ним работать[593].

Таким образом, с докладом об итогах советского пушкиноведения на юбилейной Пушкинской конференции выступил исследователь, который, во-первых, практически не принимал участия в работе пушкиноведов и имел весьма опосредованное отношение к ключевым пушкиноведческим работам и, во-вторых, находился в непростых отношениях с Пушкинской комиссией академии и ведущими пушкиноведами того времени.

2

Хроника юбилейных мероприятий, как уже было отмечено, почти полностью игнорирует конференцию в Ленинграде – за исключением небольших заметок-репортажей А. Гальского, опубликованных в «Красной газете». В последней из них, освещающей заключительное, третье заседание конференции, содержание выступления Пиксанова умещается в несколько строк:

Член-корреспондент Академии наук Н. К. Пиксанов рассказал, как пушкиноведение из отсталого участка науки, замкнутого в узком круге коллекционирования текстов и документов, узко биографических изысканий, становится крепким звеном марксистско-ленинского литературоведения[594].

О причине, по которой доклад Пиксанова так и не был опубликован – ни в юбилейном году, ни позднее, – можно только догадываться. Найденный в подшивке материалов Пушкинской комиссии за 1936 год текст, кажется, не только не проясняет обстоятельства его забвения, но и делает ситуацию еще более неопределенной.

Доклад на девяти машинописных листах состоит из двадцати тезисов, распределенных по четырем разделам. Первый раздел представляет собой идеологически окрашенное изложение методологических установок и проблем советского пушкиноведения. Важнейшими особенностями нового литературоведения названы «овладение марксистско-ленинским методом», «ломка старой ученой цеховщины» и «вступление в ряды исследователей новых демократических кадров». Развитие пушкиноведения в указанный период, по Пиксанову, сопровождалось «всеми болезнями литературной науки» – от академической фактографии до вульгарного социологизма. По мнению докладчика, развитие частных направлений пушкиноведения – биографических, археографических, текстологических, библиографических изысканий – тормозило движение общей литературоведческой проблематики. Пиксанов отмечает, что в последнее время пушкиноведение «изживает методологические пороки и уклоны», переходя к «более глубокому освоению марксистско-ленинского метода»[595]. Особый акцент, разумеется, сделан на молодых кадрах, получивших «правильное» образование.

Далее докладчик перечисляет наиболее актуальные пушкиноведческие проблемы. Среди ближайших задач – «систематическое научное обследование пушкинского реализма» и проведение ряда исследований проблемы народности в языке и стиле Пушкина, а также вопроса о соотношении народности и реализма. Любопытно, что характеристика обеих проблем (реализма и народности) применительно к пушкиноведению представлена в тексте доклада формульно, общими местами, и совершенно не наполнена каким-либо содержанием. Очевидно, что докладчик не мог не сказать о задачах, поставленных функционерами советской власти[596]. Напротив, обсуждение вопроса о классовости Пушкина обнаруживает глубокое сочувствие Пиксанова: в первостепенные задачи пушкиноведения им записаны пересмотр отношения Пушкина к буржуазной культуре и апология эволюции сознания поэта от дворянства к крестьянству.

Изучение темы «Пушкин и мировая литература», разумеется, должно быть продолжено в контексте программных замечаний И. В. Сталина, А. А. Жданова и С. М. Кирова[597], в особенности применительно к культурам народов Советского Союза. Отдельное внимание Пиксанов уделяет задачам изучения западных влияний на творчество Пушкина – кажется, именно такая работа способна дать убедительные доказательства его мирового значения. Все это «еще раз подтвердит и докажет, что творчество Пушкина глубоко народно и интернационально, что Пушкин дорог всем народам Советского Союза».

Второй раздел доклада отличается большей конкретикой, а пропартийная риторика проскальзывает лишь эпизодически в виде хлестких замечаний – как в адрес дореволюционного, «дворянско-буржуазного» пушкиноведения, «неправильного» априори, так и в адрес допустившего «ошибки» нового поколения литературоведов. Крупные архивные находки, неоспоримые достижения в области текстологии, значительно продвинувшиеся историко-биографические исследования представлены в докладе Пиксанова на фоне критических замечаний о рецидивах компилятивного метода в текстологии, о доведенном до гипертрофии комментировании текстов и проч.[598] Нейтрально высказывается докладчик об исследованиях в области языка и поэтики произведений Пушкина.

Третий раздел выступления посвящен вспомогательным изданиям в пушкиноведении – библиографическим работам, научному описанию рукописей, начатому фототипическому изданию и т. д. «Советское литературоведение сумело окружить изучение Пушкина целой системой подсобных работ, облегчающих дальнейшие исследования», – заключает Пиксанов. Это единственный пункт, по которому у докладчика нет расхождений с оппонентами.

Завершает доклад раздел, в котором обозначены задачи пушкиноведения на ближайшее время, – их список предваряется замечанием о невозможности замалчивать «вопиющие пробелы и срывы», среди которых отсутствие большой научной биографии и незавершенность академического издания[599]. Некоторые из задач вполне закономерны и логичны: например, завершить академическое издание, продолжить подготовку фототипических изданий, издать большую научную биографию, летопись жизни и творчества и т. д. Постановка других задач несколько удивляет: так, например, Пиксанов предлагает издавать транскрипции рукописных фондов (что, впрочем, вполне в духе его текстологического подхода), а также готовить «Пушкинскую энциклопедию»[600].

Наконец, самое удивительное в найденном документе, – красная чернильная помета на первой странице машинописи, сделанная рукой секретаря Пушкинской комиссии Якубовича: «Рассмотрено и обсуждено на Пушк<инской> Комиссии АН <как> доклад на конференции 1937 г.». Значит ли это, что доклад Пиксанова на конференции был одобрен теми, против кого была направлена его риторика?

Предлагаемые интерпретации публичного выступления находятся в проблемном поле (само)критики. Так, вполне вероятно, что Пиксанов, стремившийся занять лидирующую позицию в советской пушкинистике, а после неудачи последовательно саботировавший проекты Пушкинской комиссии, решает примкнуть к критикующим академическое пушкиноведение. Формат (доклад на научной конференции) оказывается не самым подходящим для трансляции резких оценочных суждений, а потому исследователь ограничивается отдельными хлесткими замечаниями. Выступая в роли критика, Пиксанов наверняка рассчитывал на определенные бонусы: намечавшийся передел институциональной власти в литературоведении давал шанс на реализацию его давней мечты – единолично «редактировать Пушкина»[601].

С другой стороны (в пользу такого толкования говорит помета Якубовича на машинописи), доклад мог быть спланированной акцией так называемой товарищеской критики со стороны Пиксанова: согласованные с пушкинистами тезисы – будь они опубликованы – могли стать «охранной грамотой», добровольным актом самокритики академического пушкиноведения в контексте непрекращающихся нападок прогрессивной общественности, подстегиваемой властью[602].

Осознавал ли Пиксанов, что отдельные критические положения его выступления направлены против него же самого как представителя и дореволюционного, и советского пушкиноведения – и, следовательно, можно ли усмотреть в его докладе скрытую самокритику? Кажется, что все-таки нет: выступая вразрез с Пушкинской комиссией на протяжении нескольких лет, Пиксанов противопоставил себя коллективу пушкинистов – и тем самым оказался от пушкиноведения намного дальше, чем сам того желал. Эта дистанция делала почти невозможным прямое соотнесение критикующего с объектом его критики (хотя отсутствие в выступлении явного противопоставления «я vs они» не позволяет полностью исключить попытку Пиксанова отождествить себя с теми, против кого он неоднократно выступал).

Если из двух предложенных интерпретаций юбилейного доклада Пиксанова выбирать первую, более вероятную, то приходится констатировать его очередную неудачу: исследователю так и не удалось усилить свои позиции в пушкиноведении, ему не нашлось места ни в новой редакции академического Полного собрания сочинений Пушкина, ни в других пушкинских проектах. Впрочем, не исключено, что долгая институциональная «война» вынудила Пиксанова отказаться от претензий на роль ключевой фигуры в пушкиноведении.

Публикуемый текст, несомненно, является яркой иллюстрацией публичного поведения в сложных условиях того пространства, в котором он разворачивается. Абсолютные достижения советского пушкиноведения преподносятся общественности в контексте жесткой критики, которая одновременно задевает и самого критикующего. Что это – недальновидное продолжение войны Пиксанова с пушкинистами или же, напротив, стратегическое выступление, целью которого было защитить коллег на фоне обострившихся политических преследований и проработок?..[603]

***

Текст доклада публикуется по машинописной копии, сохранившейся в материалах Пушкинской комиссии Академии наук[604], с сохранением смысловых выделений. На л. 1 в левом верхнем углу содержится запись, сделанная Д. П. Якубовичем: «Рассмотрено и обсуждено на Пушк<инской> Комиссии АН <как> доклад на конференции 1937 г.». Публикуемый текст приведен в соответствие с нормами современной орфографии и пунктуации. Библиографические сноски не приводятся, однако при необходимости легко восстанавливаются по пушкиниане[605].

Итоги советского пушкиноведения 1917–1937 гг. Тезисы

I

1. Великий октябрьский переворот 1917 года положил резкую грань между литературоведением дореволюционным и советским.

Растущее овладение марксистско-ленинским методом, ломка старой ученой цеховщины и вступление в состав исследователей новых демократических кадров – вот крупнейшие особенности в развитии советского литературоведения.

Революция мысли, сопровождающая социальную революцию, проявилась и в пушкиноведении, как в его методологии, так и в технологии, и в подсобных дисциплинах.

2. Однако это произошло не сразу. На развитии пушкиноведения за истекающее двадцатилетие отразились все болезни литературной науки: академический эмпиризм («фактография»), культурно-исторический метод, формализм, переверзианство, вульгарный социологизм и т. д.

Культивируя привычные издавна изучения узко-биографические, текстологические, археографические, библиографические, пушкиноведение нередко отставало от общего движения литературоведческой проблематики. В результате многие крупные проблемы литературной методологии долго разрабатывались на материалах не Пушкина, а других писателей – классических (Гоголь, Толстой, Салтыков) или современных.

В последнее время, изживая методологические пороки и уклоны, пушкиноведение переходит к более глубокому освоению марксистско-ленинского метода – на разработке конкретных пушкинских материалов.

В это движение вовлечены и пушкиноведы старших призывов, перестраивающие свою методологию. За последние годы в ряды пушкинистов вступают молодые кадры, прошедшие в советское время правильную общую методологическую школу в вузах и в литературоведческих учреждениях.

3. Всем развитием советской литературной науки выдвинуто несколько крупнейших пушкиноведческих проблем: проблемы реализма и народности, обе тесно связанные с осмыслением Пушкина как создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы, проблема взаимоотношений Пушкина и мировой литературы и проблема соотношений Пушкина с советской современностью и с культурой народов СССР. Сюда следует включить и проблему пушкинского гуманизма.

4. Обострившаяся в эпоху Первого Всесоюзного съезда советских писателей (1934) проблема реализма отозвалась и в пушкиноведении. Обсуждались вопросы о соотношении реализма Пушкина с элементами классицизма в его творчестве, о проявлении реализма в его романтических поэмах. Возник вопрос об «ироническом методе» или «ироническом стиле» как предшествующем этапе на пути Пушкина к реализму. Немало удачных наблюдений сделано над реалистическими элементами в художественном языке Пушкина. Однако многое не изучено и даже не затронуто, например психологический реализм в лирике. Систематическое научное обследование пушкинского реализма является ближайшей очередной задачей, тесно связанной с изучением реализма у младших современников Пушкина – Гоголя и Лермонтова.

5. Поставленная руководящими органами советской общественности проблема народности заставляет пушкиноведение коренным образом пересмотреть прежние историко-литературные определения Пушкина.

На только что пройденном этапе советского литературоведения проблема народности отсутствовала в историко-литературных построениях и анализах – частью в силу отталкивания от старых идеалистических и реакционных определений народности, частью в силу вульгарного социологизма с его стремлением закреплять писателя за той или иной узкой социальной или сословной группой. Отталкиваясь от вульгарного социологизма и от либерально-идеалистического истолкования Пушкина, исходя из марксистско-ленинского понимания народности, пушкиноведы должны создать ряд доследований народности в языке и стиле Пушкина, в его восприятиях фольклора, в соотношениях народности и реализма.

6. Изживание болезней вульгарного социологизма не снимает вопроса о классовости Пушкина, его мировоззрения, его творчества. По-прежнему в силе остается формула этой классовости, предложенная еще Белинским, нашедшая свое подтверждение в установках Ц<ентрального> О<ргана> «Правда» и в новейших пушкиноведческих работах. Но стало очевидно, что Пушкин перерос свой класс, стоял выше его, что, по определению М. Горького, «его личный опыт был шире и глубже опыта дворянского класса»[606].

В свете таких установок подлежит критике популярное в современных учебниках утверждение о принадлежности Пушкина к буржуазирующемуся дворянству. На очереди – новый пересмотр вопроса об отношении Пушкина к буржуазной культуре. Выдвигается тезис об эволюции идеологии и творчества Пушкина по линии от дворянства к крестьянству.

7. Соотношения Пушкина с мировой литературой устанавливались в длинном ряде традиционных изучений так называемых «влияний», «заимствований» и «подражаний» – не без уклона в буквализм и формализм. Особенным вниманием пользовались Вальтер Скотт и Б. Констан. В связи с обострившейся проблемой «шекспиризации» литературы вновь пересматривался вопрос о шекспиризме Пушкина. В последнее время в связи с историческими замечаниями товарищей Сталина, Кирова и Жданова тема «Пушкин и мировая литература» ставится глубже, в широких перспективах классовой борьбы в мировой культуре пушкинского времени.

Расширяется круг изучений западных воздействий на Пушкина. Уже обострился вопрос о руссоизме в творчестве Пушкина. На очереди – пересмотр вопроса о влиянии Вольтера и французского материализма XVIII века, о философских элементах близкого Пушкину французского либерализма <18>20-х годов.

В недавней дискуссии был заострен вопрос: является ли Пушкин поэтом мировым или «узко национальным поэтом, классиком только для своих соотечественников»? Начавшиеся исследования роли Пушкина в западных литературах дают убедительные аргументы в пользу первого решения вопроса.

8. Поставленная замечаниями товарищей Сталина, Кирова и Жданова задача изучения истории России в тесной связи с историей народов СССР в применении к литературоведению и, в частности, к пушкиноведению осуществлялась только эпизодически. Но уже имеется удачный опыт изучения соотношений Пушкина и фольклора народов СССР. Развернувшееся на наших глазах, изумительное по своему размаху освоение Пушкина культурами народов СССР воодушевит дальнейшие исследования и доставит им богатейший материал. Оно еще раз подтвердит и докажет, что творчество Пушкина глубоко народно и интернационально, что Пушкин дорог всем народам Советского Союза.

II

9. На развитии конкретного пушкиноведения благоприятно отразилось раскрытие в революционные годы многих архивов – государственных и частных. Это вызвало крупные находки художественных текстов, переписки, биографических документов, исторических документов пушкинской эпохи и т. д.

10. За советское время сильно обогатились обследование и издание пушкинских текстов, как в собраниях сочинений – до нового академического включительно, – так и в отдельных публикациях.

В связи с этим уточнилась и углубилась пушкинская текстология – как в своих технических приемах, так и в методологических принципах. Попутно разоблачились недостатки и тенденциозность в текстологических работах дворянско-буржуазного пушкиноведения.

Однако разнобой, наблюдаемый в разных советских изданиях, рецидивы компилятивного метода свидетельствуют, что текстология Пушкина еще не установилась и требует переработок. На очереди – обобщающий трактат по текстологии и эдиции Пушкина.

11. Чрезвычайно расширилось комментирование пушкинских текстов, в некоторых изданиях доведенное до гипертрофии (например, в двух изданиях дневника, в трех томах писем), с уклоном в узкий биографизм, генеалогию и т. д.

В настоящее время в связи с постановлениями о типе академических изданий эти эксцессы прекращаются, и комментирование делает поворот к строгому отбору материалов и к его широкому историко-литературному и социологическому осмыслению.

12. Большую заслугу советского пушкиноведения составляет широкое развитие многотиражных популярных и школьных изданий Пушкина. Здесь выделяется однотомник 1936 года.

Обнаруживается, однако, отсутствие некоторых необходимых типов изданий, например многотомного комментированного издания для семьи и школы, изборника художественных произведений и др.

13. Был создан длинный ряд работ по биографии. Здесь излюбленной оказалась тема дуэли и смерти Пушкина, все отчетливее осмысляется общественно-историческое значение гибели Пушкина.

Особую биографическую группу составили публикации по хозяйственному и вообще материальному положению Пушкина.

Принципиально-методологическое значение получил вопрос о Пушкине как писателе-профессионале.

14. В круге явлений широкого историко-биографического значения с наибольшим вниманием изучались соотношения Пушкина с декабризмом. Огромные документальные материалы, опубликованные в связи со столетием декабрьского восстания, а также новое марксистско-ленинское переосмысление этого движения, как и близость к нему самого Пушкина, создали необходимость пересмотра традиционных установок либерально-буржуазного пушкиноведения. Имеются существенные отдельные достижения (например, выдвижение кишиневского периода – с теснейшим общением молодого Пушкина с южными декабристами). Однако монография на тему «Пушкин и декабристы» остается делом будущего.

15. В биографическом круге создано несколько полезных работ на тему «Пушкин и краеведение» – по Крыму, по псковскому краю, по Болдину и др. Они помогают раскрыть не только внешне-биографические эпизоды, но и существенные моменты в художественном творчестве, развитии социальных идей Пушкина, сближая их с воздействиями реальной жизни.

16. В круге литературной специфики следует отметить продвижение вперед изучения языка Пушкина. Однако работы еще не закончены и, при обнаружившихся недостатках, оставляют нерешенными многие вопросы в области художественного языка и стилистики Пушкина.

17. Поэтика Пушкина изучалась в советское время только эпизодически, притом в первое время – в формалистическом уклоне. Наибольшее внимание привлекала стихология Пушкина. Остаются не только неизученными, но и едва затронутыми многие явления пушкинской поэтики, например поэтическая морфология, стилистика прозы, композиция крупных произведений и т. д.

Изучалась творческая история некоторых произведений, например «Медного всадника», «Египетских ночей». Но остается необобщенной творческая история «Онегина», «Бориса Годунова», «Капитанской дочки» – при наличии многих полезных эпизодических исследований.

Система и развитие творческих методов Пушкина («лаборатория писателя») ждут обобщающей монографии.

III

18. В круге вспомогательных дисциплин за советское время много сделано по библиографии Пушкина. Четыре «пушкинианы» (за 1887–1899, за 1900–1910, за 1911–1917 и за 1918–1935) вместе со старой межовской «Пушкинианой» за 1813–1886 и книгой М. А. Цявловского «Пушкин в печати 1814–1837» теперь замыкают круг сплошного библиографирования Пушкина. Но на очереди – библиография систематическая, предметно-тематическая.

Начато фототипическое издание рукописей Пушкина, организованное научное описание пушкинских автографов, созданы сборник воспоминаний, сборник печатных отзывов современников о Пушкине и ряд других сборников документов и материалов.

Круг вспомогательных изданий не замкнут, но уже можно сказать, что советское литературоведение сумело окружить изучение Пушкина целой системой подсобных работ, облегчающих дальнейшие исследования.

IV

19. За двадцать лет напряженной работы советское пушкиноведение создало ряд ценных трудов и выдвинуло много даровитых и осведомленных исследователей. Текстология, эдиция, биография, поэтика, археография, библиография, популяризация и другие отрасли пушкиноведения чрезвычайно обогатились за советское время. Из архаизированной и академизированной дисциплины пушкиноведение стремится стать ведущей дисциплиной советского литературоведения. Это обусловливается как самим предметом изучения – величайшим национальным поэтом Пушкиным, так и возрастающим освоением марксистско-ленинского метода.

Илл. 34. Митинг у памятника Пушкину в Москве. За трибуной – председатель исполкома Мособлсовета Н. А. Филатов; слева от него – нарком просвещения РСФСР А. С. Бубнов, писатель Вс. Вяч. Иванов, секретарь МГК ВКП(б) С. З. Корытный. Фотография. 10 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ

Тем не менее нельзя замалчивать и вопиющих пробелов и срывов. Достаточно указать на отсутствие большой научной биографии Пушкина, на незавершенность академического издания его сочинений.

20. Подводя итоги сделанному и учитывая очередные проблемы и нужды пушкиноведения, приходим к такому перечню ближайших задач:

I. В области издания текстов:

– завершить академическое издание,

– развернуть фототипические издания,

– издавать транскрипции рукописных фондов,

– создать многотомное комментированное издание для семьи и школы,

– издать изборник жемчужин пушкинского творчества;

II. В области исследований:

– издать большую научную биографию,

– создать монографии по крупнейшим произведениям,

– составить словарь пушкинского языка,

– разработать проблемы народности и реализма у Пушкина,

– раскрыть международные связи творчества Пушкина,

– разработать всесторонне тему «Пушкин и культура народов СССР»,

– создать обобщающий труд на тему «Пушкин и фольклор»;

III. В области вспомогательных дисциплин:

– переработать «Пушкиниану» Межова,

– издать летопись жизни и творчества Пушкина,

– издать Пушкинскую энциклопедию,

– издать обобщающую работу по текстологии Пушкина,

– издать работу по палеографии Пушкина.

Глава пятая

«Обеспечить свежий научный материал и проблемные статьи»

К истории довоенного «Временника Пушкинской комиссии»[607]

1

В ночь с 5 на 6 ноября 1936 года по ложному обвинению был арестован заместитель директора Института литературы Академии наук СССР, видный литературовед и текстолог Юлиан Григорьевич Оксман[608]. Приближались пушкинские «торжества» 1937 года[609], и Пушкинская комиссия АН СССР, на сотрудников которой легло бремя юбилейных научных, организационных и просветительных работ, осталась без руководителя: де-юре председателем комиссии был академик А. С. Орлов, однако де-факто всю ее деятельность курировал Оксман.

В этих условиях, без преувеличения экстремальных, ответственность за все направления работы Пушкинской комиссии взял на себя ее секретарь – Дмитрий Петрович Якубович. Питомец Пушкинского семинария профессора С. А. Венгерова, ученик Л. В. Щербы и В. В. Виноградова, один из ближайших помощников П. Е. Щеголева в последние годы его жизни, Дмитрий Петрович стал ученым секретарем комиссии весной 1931 года – собственно, в момент ее реорганизации под руководством А. В. Луначарского, бывшего тогда директором Института литературы[610]. Тогда же началось тесное сотрудничество Якубовича и Оксмана, закаленное борьбой, развернувшейся внутри академического пушкиноведения в первой половине 1930-х годов[611]. После ареста Оксмана Дмитрий Петрович был одним из немногих, кто открыто выступил в поддержку ученого, осознавая всю опасность этой акции[612].

Периодический орган «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии», наследующий традиции повременного издания дореволюционной Пушкинской комиссии («Пушкин и его современники»), был задуман Оксманом и Якубовичем еще в конце 1933 года. 27 декабря на очередном заседании комиссии Оксман сделал сообщение «об организации в ближайшее время специальных пушкинских сборников размером около 20 п<ечатных> л<истов> каждый»[613]. В плане работ Пушкинской комиссии на 1934 год фигурирует название «Пушкинский Временник», «выходящий не менее 2-х раз в год по особо утвержденному Президиумом Комиссии плану»[614].

Два первых «Временника» вышли под редакцией Ю. Г. Оксмана в 1936 году (причем уже во втором, подписанном в печать в октябре того года, фамилия редактора была снята с оборота титульного листа). Он же собирал и третий сборник, приуроченный к 100-летию смерти Пушкина[615]. В третьем «Временнике» (1937) на обороте титула впервые был указан состав редколлегии (В. Д. Бонч-Бруевич, Б. С. Мейлах, А. С. Орлов, М. А. Цявловский, Д. П. Якубович), который оставался неизменным до шестого выпуска (1941). Начиная со сдвоенного тома 4–5 (1939) ответственным редактором издания стал Д. П. Якубович. Совсем ненадолго – вплоть до трагической смерти ученого 30 мая 1940 года на 44-м году жизни – «Временник Пушкинской комиссии» занял одно из ключевых мест в его насыщенной научной биографии и обширной организационной и просветительной деятельности.

2

До настоящего времени было принято считать, что работа над печатным органом Пушкинской комиссии – сборниками «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии» – прервалась в годы Великой Отечественной войны и впоследствии не была возобновлена. Укреплению этого, как выяснилось, ошибочного утверждения способствовали публичные высказывания членов Комиссии, возобновившей свою деятельность осенью 1958 года, в преддверии очередного пушкинского юбилея – 125-летия со дня рождения поэта, которое отмечалось в 1962 году. Так, М. П. Алексеев, ответственный редактор возрожденного «Временника Пушкинской комиссии», писал:

В годы Великой Отечественной войны деятельность комиссии прервалась, так же как прервалось издание ее «Временника» и само академическое издание. По окончании войны последнее возобновилось на материале, почти целиком подготовленном в довоенные годы. Но не возобновились ни деятельность Пушкинской комиссии, ни издание ее «Временников». Это объясняется в значительной мере тем, что более половины членов комиссии за годы войны и в первые послевоенные годы скончалось, а завершение работ по академическому изданию (в основном законченному в 1949 году) не требовало особых вспомогательных органов[616].

Илл. 35. Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936–1941. [Вып.] 1–6

Это утверждение оказалось возможным на фоне ухода из жизни последних активных членов довоенной Пушкинской комиссии – Б. В. Томашевского († 24 августа 1957 года) и Б. М. Эйхенбаума († 24 ноября 1959 года), силами которых работа Комиссии была возобновлена в октябре 1945 года.

Долгие годы в хранилище необработанных фондов Рукописного отдела Пушкинского Дома находилась небольшая коробка с надписью «Временник. Том 7», внутри которой было около 10 сантиметров «россыпи» (машинописные и рукописные тексты с авторской и редакторской правкой, часть которых была завернута в газеты 1940 и 1941 годов)[617]. Работа с содержимым коробки, а также дополнительные архивные разыскания дают возможность более или менее полно восстановить историю несостоявшегося седьмого тома «Временника».

Вводимые в научный оборот материалы позволяют констатировать: параллельно с подготовкой шестого выпуска сборника «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии» Д. П. Якубович собирал и редактировал седьмой «Временник». До недавнего времени о работе над ним можно было догадываться лишь по косвенным источникам[618]. Отдельные тексты, отложившиеся в архивной коробке, содержат редакторскую правку Д. П. Якубовича и обернуты в мартовские и апрельские номера «Литературной газеты» за 1940 год. После смерти Д. П. Якубовича работу над седьмым выпуском «Временника» продолжили его ближайшие коллеги – Б. В. Томашевский, В. В. Гиппиус и Б. С. Мейлах. Редакционный портфель, вероятнее всего, оказался у секретаря Пушкинской комиссии, аспирантки Дмитрия Петровича – Е. С. Гладковой. В «россыпи» оказались фрагменты рукописной таблицы, в которой она подсчитывает объем седьмого выпуска по состоянию на декабрь 1940 года[619]:

№   Составитель и тема   Объем принятых статей   Примечания

15   Т. М. Левит – Запись чеченской песни у Пушкина   0,25 л.

16   Я. И. Ясинский – Сен-Жюльен в России   0,75 л.

17   П. С. Попов – Заметки о Пушкине   0,5 л.

18 С. В. Любимов[620] – О приобретении Пушкиным книги «Histoire de Pologne….»   0,25 л.   Из архива редакции

19   Н. В. Измайлов – рец<ензия> на фототипическое издание Пушкина   1 л.   Рец<ензиями> на издания Пушкина начинается специальная тема «Временника»: обсуждение академического собр<ания> соч<инений> Пушкина. Необходимость поставить эту тему отмечалась на сессии Отделения Языка и Литературы АН.

20   Я. И. Ясинский – рец<ензия> на X т<ом> акад<емического> собр<ания> соч<инений> Пушкина   1 л.

21   Т. М. Левит – рец<ензия> на переводы Пушкина на английский язык   1 л. Автор представил 2 п. л.[621], редакторы нашли необходимым дать материал более кратко. Автор переделал.

22   Н. В. Измайлов – рец<ензия на> три биографии Пушкина: <Л. П.> Гроссмана, <Н. Л.> Бродского и <Г. И.> Чулкова   1,2 л.

23   С. А. Клепиков – Пушкин и его произведения в русской народной картинке   1,5 л.

24   Хроника (обзор периодической печати, публикации новых текстов Пушкина и о Пушкине)   1,5 л.   Согласно постановлению рабочего заседания редакции от 26 сентября с. г. вводится как новый отдел «Временника»

25   Пушкиниана: библиографический указатель произведений А. С. Пушкина и литературы о нем за 1938–1940 гг. В. М. Лавров   1,7 л.

Всего: 31 л.

В процессе редактирования и рецензирования материала членами редколлегии Б. В. Томашевским, В. В. Гиппиусом и Б. С. Мейлахом был отклонен ряд работ, общий листаж их около 10 п. л.

Установить, в какой момент работа над седьмым «Временником» была прервана до войны, достаточно трудно. Так, среди материалов сохранился некролог А. Г. Горнфельда, скончавшегося в марте 1941 года, а одна из статей Б. Г. Реизова завернута в апрельский номер «Ленинградской правды» за этот же год. По всей видимости, к весне 1941 года относится и второй слой редакторской правки на отдельных материалах – вслед за Якубовичем их редактировал Б. В. Томашевский. Он же предпринял попытки возродить издание после войны: так, на первом заседании Пушкинской комиссии в октябре 1945 года Томашевский предложил пересмотреть состав собранного выпуска и обозначил необходимость подготовки ряда некрологов бывших членов комиссии и участников «Временника»[622].

В январе 1946 года Пушкинская комиссия заказала ряду авторов материалы для седьмого выпуска, при этом самого значительного обновления, естественно, требовали разделы библиографии и хроники. Приведу фрагмент протокола № 2 заседания Комиссии, состоявшегося 12 января 1946 года:

Слушали: Сообщение Б. В. Томашевского о Пушкинском Временнике № 7; о необходимости дополнить сборник новыми статьями, исключить устаревшие и пересмотреть все материалы.

Постановили: Заказать М. А. Цявловскому статью о войне 1812 г., А. Л. Слонимскому статью об «Евгении Онегине», Б. В. Томашевскому и Б. С. Мейлаху вступительную статью.

Оставить для 7 тома следующие статьи: Д. П. Якубович «Арап Петра Великого»[623], Л. В. Пумпянский «Памятник»[624], А. И. Грушкин «О лирическом герое», Г. П. Блок «Иноязычные источники „Истории Пугачева“»[625], Т. Г. Зенгер «Сюжет „Влюбленного беса“», М. А. Цявловский – из комментариев к стихотворениям Пушкина.

Включить в 7 номер «Временника» статью <П. А.> Садикова о И. П. Липранди[626].

Отложить для следующих выпусков статьи: С. А. Клепикова, Б. Ф. Павлова[627], Б. Г. Реизова – мелкие заметки.

Статью С. Б. Рудакова – «Новые редакции стихов Катенина»[628] – поместить в Сборник.

Оставить для 7 номера материалы: Л. Б. Модзалевского, С. В. Любимова, Т. М. Левита, В. П. Вишневского, С. В. Обручева.

По Отделу библиографии поручить Л. Г. Гринберг и Е. М. Хмелевской дополнить обзор «Новое о Пушкине в печати».

Оставить для 7 тома библиографии: Н. В. Измайлова, П. Г. Богатырева, Я. И. Ясинского, Т. М. Левита.

В отделе хроники поручить Е. М. Хмелевской дополнить заметку «Пушкинская комиссия Института литературы Академии наук СССР»[629]. Материалы получить у Мануйлова.

Поручить И. Фейнбергу дополнить заметку «Пушкинская комиссия Союза советских писателей СССР».

Поручить Е. М. Хмелевской собрать материалы для дополнения заметки о Пушкинском Заповеднике. Материалы получить у Д. Д. Благого, С. С. Гейченко и из правительственных актов и сообщений.

Поручить И. Ениколопову дополнить заметку «Работа по Пушкину в Грузии».

Исключить из 7 номера Временника заметки: Пушкинское общество в гор<оде> Пушкине, Дом-музей Пушкина в Гурзуфе.

Поместить во Временнике № 7 ряд некрологов погибших во время войны сотрудников.

Поручить написать некрологи о Ю. Н. Тынянове – Б. М. Эйхенбауму, о В. В. Гиппиусе – Н. И. Мордовченко.

Оставить в томе некролог А. Г. Горнфельда.

Поручить Е. М. Хмелевской собрать сведения о покойных: Ясинском, Комаровиче, Садикове, Грушкине, Пумпянском, Рудакове, Левите и узнать в Москве у М. А. Цявловского, кто еще из числа сотрудников Временника умер за эти годы[630].

Последний раз несостоявшийся седьмой «Временник» упоминается в протоколе № 4 заседания Пушкинской комиссии 23 марта 1946 года. Выпуск в целом собран, остаются небольшие работы по подготовке библиографического обзора, заметок для хроники и вступительной статьи:

Слушали: Сообщение Б. В. Томашевского о подготовке издания «Временника» № 7.

Получено 2 новые статьи – М. А. Цявловского «Война 1812 г. в лицейских стихах Пушкина»[631] и А. Л. Слонимского, которая является главой из его диссертации на тему «Народность в творчестве Пушкина», глава посвящена вопросу об «Евгении Онегине»[632].

Постановили:

1. Поручить Б. В. Томашевскому и Б. С. Мейлаху закончить вводную статью «Временника» к 1 мая 1946 г.

2. Поместить статью Б. В. Томашевского «Пушкин – историк французской революции».

3. Поручить Н. И. Мордовченко написать некролог В. В. Гиппиусу к 1 мая 1946 г.

4. Поручить Е. М. Хмелевской составить список умерших сотрудников «Временника» и собрать о них необходимые сведения, узнать от вдовы С. Я. Гессена (она работает в Управлении по делам искусств) о судьбе Андрея Николаевича Шебунина[633], закончить обзор «Новое о Пушкине». Срок окончания работ – 1 мая 1946 г.

5. Написать Кириллу Васильевичу Пигареву и просить его дать сведения о работе Пушкинской группы при Союзе писателей в период с 1941 года по настоящее время.

6. Написать Дмитрию Дмитриевичу Благому и просить его сообщить о работе Пушкинской группы при Институте мировой литературы им. Горького с 1941 года по настоящее время.

7. Написать И. Ениколопову в Тбилиси (Союз писателей) и просить его дополнить заметку «Работы по Пушкину в Грузии»[634].

На этом история «Временника» обрывается. Вероятнее всего, причина в том, что все силы пушкиноведов были брошены на активизацию работ по подготовке академического издания Полного собрания сочинений Пушкина – с тем чтобы закончить его к юбилейному 1949 году.

Сохранившийся корпус текстов невышедшего седьмого тома к моменту прекращения работы над ним включает 18 статей и заметок разного рода, 15 из которых так и не были опубликованы. Прежде всего привлекают внимание обширные работы Т. Г. Зенгер-Цявловской о «Памятнике» Пушкина и А. И. Грушкина «Лирический герой пушкинской поэзии». Среди небольших материалов особенно интересны заметки «Яков Николаевич Толстой о Пушкине» Л. Б. Модзалевского, «Пушкин и французская литература» Б. Г. Реизова, а также обзор английских переводов Пушкина, подготовленный Т. М. Левитом. Материалы к разделу «Хроника» на сегодняшний день представляют исторический интерес. Среди авторов этого раздела – А. М. Гордин, Г. Н. Сатиров, П. Г. Богатырев. Впрочем, небезынтересны и правленные редакторами машинописи трех позднее опубликованных статей (С. А. Клепикова, С. В. Обручева и Т. Г. Цявловской). Не вдаваясь в детали, отмечу чрезвычайно любопытные изменения, которые претерпела статья Цявловской о «Влюбленном бесе», опубликованная лишь в 1960 году. Это именно тот случай, когда редакторы (ими были Д. П. Якубович и Б. В. Томашевский) сыграли решающую роль в формировании научной концепции исследования.

Илл. 36. Статья А. И. Грушкина «Лирический герой пушкинской поэзии». Машинопись с редакторской правкой. РО ИРЛИ

Илл. 37. Статья Т. Г. Цявловской «Влюбленный бес». Авторизованная машинопись с редакторской правкой. РО ИРЛИ

3

В заключение приведу перечень материалов, которые предназначались для седьмого сборника «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии». После научно-технической обработки они были присоединены к Пушкинскому фонду РО ИРЛИ (Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 263–280) и теперь доступны для исследователей.

№ 263. Богатырев Петр Григорьевич. [Рец.:] М. Азадовский. Литература и фольклор. Очерки и этюды. ГИХЛ. Ленинград, 1938 г., 296 стр.

Авторизованная машинопись с авторской и редакторской правкой. Не опубликовано.

№ 264. Вишневский В. Пушкин и Россини.

Автограф с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано (ср.: Вишневский В. Пушкин в опере // Учен. записки Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. 1940. Т. 29. С. 37–86).

№ 265. Грушкин Александр Израилевич. Лирический герой пушкинской поэзии.

Первоначальное заглавие – «Иносказательные отзвуки декабристского мирово<ззрения> в творчестве Пушкина после 1825 года». Машинопись с редакторской правкой. Не опубликовано.

№ 266. Клепиков Сократ Александрович. А. С. Пушкин и его произведения в русской народной картинке.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Б. В. Томашевского. Опубл.: Клепиков С. А. Введение // А. С. Пушкин и его произведения в русской народной картинке: 1799–1949. Науч. описание, коммент. и вступит. статья С. Клепикова. Под общ. ред. В. Бонч-Бруевича. М., 1949. С. 5–15.

№ 267. Левит Теодор Маркович (Борух Мордхелевич). Новые английские переводы Пушкина.

Рецензия на: The Works of Alexander Pushkin. Lyrics. Narrative Poems. Folk Tales. Plays. Prose. Selected and edited, with an introduction, by Avrahm Yarmolinsky. New York: Random House, 1936.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Б. В. Томашевского. Не опубликовано.

№ 268. Левит Теодор Маркович (Борух Мордхелевич). Чеченская песня Пушкина.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Б. В. Томашевского. Не опубликовано.

№ 269. Любимов Сергей Васильевич. О приобретении Пушкиным книги Histoire de Pologne par Salvandy.

Текст написан рукой Е. С. Гладковой; подпись: «С. В. Любимов» и адрес – рукой Д. П. Якубовича[635], с его редакторской правкой. Не опубликовано.

№ 270. Модзалевский Лев Борисович. Я. Н. Толстой о Пушкине.

Публикация письма М. Н. Лонгинова к Я. Н. Толстому. Авторизованная машинопись (без окончания) с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано.

№ 271. Обручев Сергей Владимирович. Неизвестная акварель-вариант картины «Пушкин в Бахчисарае».

Авторизованная машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Б. В. Томашевского. Опубл.: Обручев С. В. Неизвестный вариант картины братьев Чернецовых «Пушкин в Бахчисарайском дворце» // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1956. Т. 1. С. 369–371.

№ 272. Павлов Борис Федорович. Новые архивные материалы о Пушкине.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано.

№ 273. Реизов Борис Георгиевич. Мелкие заметки о Пушкине.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано.

№ 274. Реизов Борис Георгиевич. Пушкин и французская литература.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано.

№ 275. Цявловская (урожд. Зенгер) Татьяна Григорьевна. Влюбленный бес.

Первоначальное заглавие – «„Влюбленный бес“ и „Продолжение ‘Фауста’“ Пушкина». Авторизованная машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Опубл. в значительно измененном виде: Цявловская Т. Г. «Влюбленный бес»: (Неосуществленный замысел Пушкина) // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1960. Т. 3. С. 101–130.

№ 276. Цявловская (урожд. Зенгер) Татьяна Григорьевна. Историко-литературные материалы к пониманию «Памятника» Пушкина.

Машинопись с редакторской правкой, в т. ч. рукой Д. П. Якубовича. Не опубликовано.

№ 277. Материалы для раздела «Хроника»:

1. Неустановленный автор. [Некролог А. Г. Горнфельда].

2. Неустановленный автор. Пушкинская комиссия Союза советских писателей СССР.

3. Неустановленный автор. В г<ороде> Пушкине.

4. Гордин Аркадий Моисеевич. Государственный Пушкинский Заповедник Академии Наук в 1940–1941 гг.

Автограф

5. Ениколопов Иван Константинович. По Грузии.

Авторизованная машинопись

6. Сатиров Георгий Николаевич. Дом-музей А. С. Пушкина в Гурзуфе.

Автограф с редакторской правкой, в т. ч. рукой Б. В. Томашевского.

№ 278. Блок Георгий Петрович [Фрагмент несохранившейся статьи, посвященной работе Пушкина над историческими источниками].

Машинопись с авторской правкой и редакторскими пометами (ср. с кн.: Блок Г. П. Пушкин в работе над историческими источниками. М.; Л., 1949. С. 127 и др.).

№ 279. Гладкова Елена Сергеевна [Фрагменты обзора новонайденных автографов].

Автографы и машинопись с авторской правкой и редакторскими пометами рукой Б. В. Томашевского. Не опубликовано.

№ 280. Неустановленный автор. Список иллюстраций к статье С. Б. Рудакова «Новые редакции стихов Катенина».

Глава шестая

«Жалко и странно, что приходится это делать в порядке частной инициативы»

К истории выдвижения академического издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина на Сталинскую премию[636]

Академическое издание Полного собрания сочинений А. С. Пушкина (АПСС) было задумано в начале 1930-х годов[637] вслед за несостоявшимся изданием Императорской Академии наук (которое формально продолжалось вплоть до 1929 года) группой ученых-энтузиастов (Ю. Г. Оксман, Д. П. Якубович, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский и др.). Почти сразу оно заняло важное место в сталинском «пушкинском проекте»: так, одним из пунктов до мелочей продуманной программы «юбилейных» торжеств 1937 года – 100-летия со дня смерти Пушкина – значилась подготовка «строгого научного подлинно академического издания сочинений Пушкина»[638].

Проектирование нового (второго по счету) академического собрания сочинений в 1932–1933 годах сопровождалось бурными дискуссиями, которые развернулись на площадке реорганизованной весной 1931 года Пушкинской комиссии Академии наук[639]. Идеям коллективной редактуры и взаимного контроля текстологической и комментаторской работы противостоял Н. К. Пиксанов, который желал единолично возглавить новое издание (ощутимую поддержку ему оказывало руководство АН СССР и, в частности, непременный секретарь Академии В. П. Волгин)[640]. Сломить сопротивление Пиксанова удалось лишь путем созыва Конференции пушкинистов, заседания которой проходили в Ленинграде с 8 по 11 мая 1933 года[641]. Тогда же были утверждены обновленный проект плана АПСС и общая структура томов (основные тексты – другие редакции, варианты – подробные комментарии); для каждого тома были предварительно намечены редакторы и рецензенты.

Основные работы по подготовке первого (и единственного вышедшего в изначально задуманном виде) тома[642] относятся к 1934-му – первой половине 1935 года. Помимо редактора тома (Д. П. Якубович) в подготовке текстов и составлении комментариев приняли участие Г. О. Винокур, М. П. Алексеев, Б. В. Томашевский, Н. В. Яковлев, С. М. Бонди, А. Л. Слонимский и Ю. Г. Оксман, причем ряд комментариев к произведениям, помещаемым в том, был вынесен на обсуждение в виде докладов на заседаниях Пушкинской комиссии[643].

Илл. 38. Комментарии излишни. Рисунок Б. Малаховского (Литературный Ленинград. 1936. № 53. 17 ноября). Газетная вырезка из рабочих материалов Н. К. Пиксанова. ИРЛИ, библиотека Н. К. Пиксанова

Выходу в свет в июне 1935 года в высшей степени качественно и добросовестно подготовленного тома сопутствовали отнюдь не самые благоприятные условия. Напряженное финансовое положение издания негативно повлияло на его художественно-полиграфическое оформление, отмеченное на заседаниях в Москве (21 апреля 1936 года)[644] и Ленинграде (26 января 1936 года в Доме печати и 1 июня 1936 года в Доме писателя)[645]. Однако более существенной проблемой для редакции АПСС стало резкое недовольство партийных функционеров объемом комментариев к текстам Пушкина.

Сегодня по-прежнему сложно отделить реальные события от преданий и вымыслов. Так, без указания на апокрифичность этого сюжета в статье В. Д. Рака приводятся хрестоматийные цитаты, якобы принадлежащие И. В. Сталину: «…советские люди хотят читать Пушкина, а не пушкинистов» и «Кого мы, в конце концов, издаем – Пушкина или пушкинистов?»[646] Историк цензуры А. В. Блюм приводит и вовсе анекдотичный пассаж, доказывающий скорее расхожесть предания: «Сталин, просмотрев этот том, сказал: „Савэтскаму челавэку камэнтарии нэ нужьны“»[647].

По всей видимости, претензии к комментариям заключались не столько в их объеме и содержании[648] (хотя построенная на этих двух тезисах аргументация выглядит достаточно убедительно), сколько в их потенциальной угрозе осуществлению издания к 1937 году. Заявив в проекте 1932 года готовность завершить издание в пятилетний срок, его участники не подозревали, что эта инициатива займет одно из ключевых мест в идеологической схеме пушкинского «юбилея», а ее невыполнение повлечет за собой тяжелые последствия. Вслед за арестом одного из руководителей проекта Ю. Г. Оксмана[649] обострилась жесткая критика академического издания. Как полагает С. А. Фомичев, «директивной подосновой» ряда разгромных публикаций в периодической печати стал доклад заместителя председателя Всесоюзного пушкинского комитета А. С. Бубнова[650]. Говоря об академическом собрании сочинений, нарком просвещения подчеркнул:

Советскому читателю не нужны такие псевдонаучные «комментарии», которые подменяют действительное изучение Пушкина, его замечательной жизни и гениального творчества ковырянием в малосущественных мелочах личной жизни и разными по этому поводу догадками[651].

Посягательства на структуру АПСС не ограничились нападками на комментарии: Л. Л. Домгер вспоминает, как Издательство АН СССР осудило «возню» с черновыми автографами Пушкина, заявив, что исследователи готовят к печати «пушкинский брак»[652]. И если сохранение раздела других редакций и вариантов редакторам АПСС отстоять удалось, то комментарии – в соответствии с новым издательским планом – было предписано заменить краткими справками. К 1937 году в срочном порядке были подготовлены четыре тома: т. I (лицейские стихотворения), т. IV (поэмы 1817–1824), т. VI («Евгений Онегин»); в «обновленном» (усеченном) варианте вышел т. VII (драматические произведения).

Илл. 39. Учащиеся школ Куйбышевского района Ленинграда вместе с С. Маршаком возлагают венок к памятнику Пушкину в г. Пушкине (бывш. Детское (Царское) Село). Фотография Р. А. Мазелева и Федотова. 10 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ

В «юбилейном» темпе работа над академическим изданием продолжалась вплоть до начала Великой Отечественной войны. Позднее в эвакуации редакторы продолжали подготовку текстов для томов, которые находились в производстве. С 1943 по 1946 год руководство проектом осуществляла Комиссия по редактированию ПСС Пушкина; за три года состоялось шесть ее организационных заседаний. Осенью 1946 года было решено возобновить «ударные темпы работы», чтобы закончить издание к очередному пушкинскому юбилею 1949 года.

8 июля 1949 года, в год 150-летия со дня рождения А. С. Пушкина, Президиум Академии наук СССР издал распоряжение № 879[653], в котором объявлял завершенным академическое издание Полного собрания сочинений А. С. Пушкина:

1. Считать академическое издание полного собрания сочинений А. С. Пушкина в 16-ти томах и 20-ти книгах законченным.

2. Выразить благодарность за большую плодотворную работу заведующему редакцией академического издания сочинений А. С. Пушкина доктору исторических наук В. Д. Бонч-Бруевичу и коллективу редакторов этого издания и премировать:

доктора исторических наук В. Д. Бонч-Бруевича 9 000 руб.

доктора филологических наук Д. Д. Благого 6 000 руб.

доктора филологических наук С. М. Бонди 6 000 руб.

доктора филологических наук Б. В. Томашевского 6 000 руб.

научного работника Т. Г. Цявловскую-Зенгер 6 000 руб.

Л. А. Катанскую 4 000 руб.

Н. В. Измайлова 2 000 руб.

3. Весь архив редакции академического издания сочинений А. С. Пушкина передать Институту русской литературы (Пушкинский Дом) АН СССР. Поручить Институту русской литературы (профессору Н. Ф. Бельчикову) подготовить к изданию в течение 1949 г. сводный алфавитный указатель и не вошедшие в собрание сочинений тексты и рисунки А. С. Пушкина, а Издательству АН СССР (А. И. Назарову) обеспечить в первой половине 1950 г. срочное издание этих томов.

Президент Академии наук СССР

академик С. И. Вавилов

Главный ученый секретарь

Президиума Академии наук СССР

академик А. В. Топчиев

С. М. Бонди, один из редакторов издания, публично отвечая на обвинения Е. Прохорова на страницах журнала «Вопросы литературы»[654], так вспоминал этот заключительный аккорд:

Когда вышли в свет шестнадцать томов издания и редакторами готовились последние три тома (том «нетворческих» и мелких автобиографических записей, том рисунков и том указателей, а также дополнений и исправлений), произошло новое, неожиданное для редакторов событие[655]. В 1949 году Сталину было доложено, что академическое издание Пушкина закончено. Об этом было торжественно объявлено в печати[656], участники издания получили премии, – и три тома остались за бортом издания (не говоря уже о томах комментария)[657].

Примечательно, что договоренность между Издательством АН СССР, с одной стороны, и коллективом редакторов АПСС – с другой, изложенная в виде компромиссного постановления в пункте 3 приведенного распоряжения, так и не была выполнена: из намеченных к изданию в 1950 году трех томов в составе АПСС вышел – десять лет спустя – лишь справочный том (1959). Том рисунков и том «нетворческих» текстов и мелких автобиографических записей не увидели свет[658]. Говоря об изъятом из Полного собрания сочинений материале, Н. В. Измайлов замечает:

Отсутствие его представляет нарушение одного из основных принципов академического издания – полноты. И хотя в юбилейные дни 1949 года было даже заявлено об окончании издания, в действительности это было не так, и формально правы те критики, которые упрекают редакцию издания (не зная его трудную историю) в неполноте его[659].

Илл. 40. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: [В 16 т.] / Ред. комитет: М. Горький, Д. Д. Благой, С. М. Бонди, В. Д. Бонч-Бруевич, Г. О. Винокур, А. М. Деборин, П. И. Лебедев-Полянский, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский, Д. П. Якубович. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959

Эти книги были подготовлены (с опорой на материалы предшественников) почти полвека спустя новым поколением пушкинистов и изданы в качестве дополнительных томов к репринтному воспроизведению АПСС в 1996–1997 годах[660].

Публикуемые далее документы относятся к заключительному этапу истории советского академического Полного собрания сочинений Пушкина.

Рассказывать всю двадцатипятилетнюю историю осуществления академического издания Пушкина, историю борьбы редакторов издания за высокое научное качество его, здесь нет возможности и надобности, – отмечал С. М. Бонди в публикации на страницах «Вопросов литературы». – Нет сомнения все же, что она когда-нибудь будет написана, так как в ней много поучительного и интересного[661].

Обращение к истории АПСС, помимо ее яркой дидактичности и безусловной занимательности, видится сегодня крайне необходимым и в связи с подготовкой нового, третьего по счету академического издания сочинений Пушкина[662].

До недавнего времени информация о выдвижении советского академического издания на Сталинскую премию оставалась неизвестной широкому кругу литературоведов – прежде всего потому, что сами участники проекта предпочли не упоминать этот факт биографии АПСС. Комментируя фрагмент письма Ю. Г. Оксмана П. Н. Беркову от 30 декабря 1949 года («вчерне написал большой разбор большого академичес<кого> издания Пушкина, но приостановил переписку, чтобы не мешать выдвижению издания на Сталинскую премию»), публикаторы опрометчиво замечают, что «вопрос о Сталинской премии за издание не поднимался»[663]. Это утверждение не соответствует действительности: 18 ноября 1949 года Ученый совет Института мировой литературы им. А. М. Горького АН СССР принял решение о выдвижении академического издания Полного собрания сочинений Пушкина в числе кандидатов на присуждение Сталинских премий в области литературы и критики за 1949 год[664]. «Основными подготовителями издания» были названы Д. Д. Благой, В. Д. Бонч-Бруевич, С. М. Бонди, М. А. Цявловский и Г. О. Винокур. Список весьма примечателен: из троих[665] претендентов на получение денежных вознаграждений двое (Благой и Бонч-Бруевич) – в большей степени успешные дельцы; имена же других ключевых участников издания не упомянуты вовсе.

Впрочем, сложившуюся ситуацию трудно объяснить недоразумением или административной недоработкой: список «подготовителей издания» был санкционирован одним из его номинантов и – по (не)случайному совпадению – членом Ученого совета номинирующей организации Д. Д. Благим[666]. В качестве претендента на Сталинскую премию академическое издание на заседании Ученого совета ИМЛИ представил заместитель директора института С. М. Петров, для которого накануне, 17 ноября 1949 года, была подготовлена справка (1)[667]. Любопытно, что автора этого документа, Т. Г. Цявловскую-Зенгер, одну из активных участниц и редакторов АПСС, в список подготовителей-номинантов не включили.

По всей видимости, именно этот факт послужил толчком к появлению блока документов, подготовленных Цявловской для заведующего редакцией академического издания, в то время директора Музея истории религии и атеизма АН СССР В. Д. Бонч-Бруевича. Письмо от 19 ноября 1949 года (2) и приложения к нему (3–6) носят сугубо формальный характер. Списочные составы редакционного комитета издания и его редакторов почти не содержат ранее не известной информации[668]; вместе с тем списки переводчиков и составителей именных указателей позволяют зафиксировать не учтенный ранее вклад отдельных лиц в подготовку издания. Небезынтересно дополнение к письму от 19 ноября 1949 года (7), в котором Т. Г. Цявловская перечисляет «самых ценных» участников издания. Следует отметить, что приведенный ею перечень представляется весьма объективным и вполне соотносится с документом, раскрывающим вклад каждого отдельного редактора в подготовку АПСС (4).

Между тем письмо, написанное днем позже, 20 ноября того же года (8), выглядит существенно более эмоциональным. Из него становится ясно, что изначально редакция АПСС не принимала участия в выдвижении издания на Сталинскую премию, а предложение расширить список «основных подготовителей издания», представленный ИМЛИ (следует читать: Д. Д. Благим), – личная инициатива Цявловской.

Жалко и странно, что мне приходится это делать в порядке частной инициативы, – отмечает исследовательница. – Естественно было бы, чтобы сам коллектив, или лица официально ответственные за всю работу в целом, выдвигали бы отдельных кандидатов на премирование, а не посторонний этому изданию коллектив (Ученый Совет Института Мировой Литературы), хотя бы там и присутствовал один из работников издания.

Примерно в это же время Цявловской приходится отстаивать в Издательстве АН СССР свой вклад в общую редакцию II и III томов лирики Пушкина[669]: в письмо Бонч-Бруевичу она помещает фрагмент из письма главному редактору издательства Е. С. Лихтенштейну.

Неожиданным образом письма и документы, подготовленные Т. Г. Цявловской и шквалом обрушившиеся на заведующего редакцией, возымели действие. Уже 26 ноября 1949 года Бонч-Бруевич направляет председателю Правления Союза писателей СССР (по совместительству – председателю Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства) А. А. Фадееву ходатайство участников АПСС о включении в список «персонально премируемых» за подготовку академического издания, представленный ИМЛИ, еще троих его участников – Б. В. Томашевского, Т. Г. Цявловскую-Зенгер и Н. В. Измайлова (9)[670]. Это письмо – ключевой из публикуемых документов; каждый из «номинантов» получает в нем развернутую характеристику – обоснование выдвижения (тексты подготовлены Т. Г. Цявловской и С. М. Бонди). К сожалению, остаются неизвестными фамилии подписантов этого коллективного письма.

Ходатайство было получено Комитетом, о чем свидетельствует список кандидатур, поступивших на рассмотрение Комитета по Сталинским премиям в области искусства и литературы при Совете Министров СССР 1949 года. В нем фамилии ключевых участников АПСС – Томашевского, Цявловской и Измайлова – присовокуплены к «основным подготовителям издания», выдвинутым ИМЛИ[671]:

г) ИСКУССТВОВЕДЕНИЕ и ЛИТЕРАТУРНАЯ КРИТИКА

Сталинскую премию советский академический Пушкин не получил: Комитет отверг номинируемое издание еще на стадии предварительного обсуждения[672]. Что стало причиной этого решения, сказать трудно: то ли пошатнувшаяся в результате воздействия партийных функционеров репутация нового собрания сочинений, сломанного на корню в год кровавого пушкинского «юбилея» 1937 года; то ли разлад с Издательством Академии наук СССР, нашедший выражение в череде громких скандалов, эхо которых доносилось в печати; то ли описанный выше казус с выдвижением издания на премию…

Академическое издание Полного собрания сочинений Пушкина вполне заслуженно считается крупнейшим отечественным филологическим проектом XX века. Начатое в преддверии «юбилейных» торжеств по случаю 100-летия со дня гибели поэта и формально завершенное в 1949 году к 150-летию со дня его рождения, оно оказалось шире рамок сталинского идеологического проекта, в которые его пытались вписать партийные функционеры и ответственные политработники. Благодаря беспрецедентно высокому научному уровню подготовки АПСС стало каноническим уже в момент выхода в свет, избежав канонизации политической, – и продолжает оставаться эталонным для целого ряда академических изданий русских классиков.

***

Комплекс публикуемых документов хранится в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН в составе фонда Редакции АПСС (РО ИРЛИ. Ф. 373; архив не разобран); он сформирован в результате предварительной научно-технической обработки фонда и вводится в научный оборот впервые. Опечатки и пунктуация исправлены без оговорок, сокращения раскрыты в угловых скобках. В тех случаях, когда документ не имеет авторского заголовка, заголовок публикатора помещается в угловые скобки.

1. Об академическом издании Полного собрания сочинений Пушкина. 1937–1949 годы [673]

Выходом в свет Академического издания Собрания сочинений Пушкина завершено большое патриотическое дело. Страна получила первое полное научное издание своего лучшего национального писателя.

Шестнадцать томов издания вышли в свет в двадцати книгах. В таком масштабе издания Пушкина еще не бывало.

Старое дореволюционное академическое издание Пушкина уже с третьего тома отказалось от опубликования всех рукописей поэта, и после издания половины из намеченных двенадцати томов совсем прекратилось[674].

Возможность осуществления этого большого дела была обеспечена одним из важнейших методов, применяемых в советской науке, – коллективной научной работой[675]. В качестве редакторов в академическом издании Пушкина работали до 26 человек. Каждое произведение Пушкина редактировалось отдельным редактором, работа которого контролировалась редактором тома. Весь том рецензировался в свою очередь контрольным рецензентом. Спорные вопросы решались редакторским комитетом.

Издание это заключает в себе три составные части: текст Пушкина, варианты и научный аппарат.

Основной текст отличается, во-первых, исчерпывающей полнотой и, во-вторых, он критически проверен в отношении его правильности, его аутентичности.

По сравнению с досоветскими изданиями академическое издание увеличилось на 80 стихотворений и стихотворных отрывков, среди которых две юношеские поэмы («Монах» и «Тень Фонвизина» – общим количеством в 734 стиха)[676], том подготовительных текстов к истории Петра, том собранных Пушкиным документов и материалов по истории Пугачева. Переписка Пушкина увеличилась на 238 писем[677].

Возможности полноты обеспечивались двумя обстоятельствами. Во-первых, революция распахнула двери в особняки аристократов, в которых таились автографы Пушкина. Во-вторых, советские текстологи разработали новые методы работы над рукописями. Они дали возможность прочесть и ввести в собрание сочинений трудночитаемые тексты Пушкина, которые до сих пор считались совершенно неразборчивыми.

Эти же самые методы дали возможность установить правильный пушкинский текст, освободив его от громадного ряда ошибок, ставших традиционными и проходивших по всем дореволюционным изданиям.

Существеннейшей особенностью советского академического издания Пушкина является то, что все тексты поэта окончательно раскрепощены от цензурных искажений.

Особое значение имеет в советском академическом издании установление правильного текста революционных стихотворений Пушкина. Автографов этих стихотворений, как известно, не сохранилось, не говоря уже о том, что Пушкин, конечно, не мог их печатать. В старых изданиях тексты этих стихотворений печатались по попавшей в руки первого публикатора случайной копии. Для настоящего издания текст этих стихотворений устанавливался на основании критического изучения десятков копий этих стихотворений[678].

Во второй части каждого тома полностью опубликованы все черновики и варианты произведений поэта. То, что в старых изданиях считалось нечитаемым, неразборчивым, – в этом издании прочитано почти на 100%.

Весь этот обильный материал, хранившийся до сих пор в неопубликованном виде в рукописях Пушкина, дает возможность полностью проследить процесс создания поэтом того или иного произведения. Он показывает громадную работу великого художника, решительно отметавшего все недостаточно точные и выразительные слова.

Для подачи этих черновых текстов выработана лаконичная форма, передающая последовательность возникновения и уничтожения тех или иных вариантов; читатель имеет возможность наглядно воспринимать весь ход творческого процесса Пушкина.

В отношении исчерпывающе полно представленных в собрании сочинений писателя всех черновых текстов его, и притом в форме, раскрывающей весь ход работы автора, настоящее издание является первым и пока единственным – как в советском, так и в зарубежном литературоведении.

По плану издания в него не входит комментарий к произведениям Пушкина[679]. Тем большее внимание было уделено составлению наиболее полных указателей имен.

Читатель может найти в них не только прямые упоминания данного имени, но и зашифрованные или косвенные упоминания, вроде:

Иван Иванович, см. Александр I;

Великое разрушение, см. Французская революция.

В указателе раскрыты авторы прямых и косвенных цитат у Пушкина из чужих произведений1); уточнены и развернуты суммарные упоминания Пушкина2). Над составлением указателей работало 11 человек. В переводах иноязычных текстов Пушкина принимало участие 11 человек.

Многотомное издание стало выходить в свет в первый всенародный советский юбилей Пушкина в 1937 г. и закончено выходом во второй юбилей Пушкина 1949 г.

За эти годы умерло много сотрудников этого академического издания, но основное ядро работников, несмотря на ощутимую брешь, нанесенную смертью ценнейших товарищей, довело дело до конца.

1) Например, в тексте Пушкина: «Впрочем, чего бояться читательниц? Их нет и не будет на русской земле» слова «их нет и не будет на русской земле» внесены в указатель имен со ссылкой – см. Рылеев «Иван Сусанин». (Этим раскрытием издание дает ключ читателю к тому, что в этом тексте Пушкиным использованы следующие слова Ивана Сусанина о предателях из поэмы Рылеева: «Их нет и не будет на русской земли, в ней каждый отчизну с младенчества любит, и душу изменой свою не погубит».)

2) Например: «Войска, прибывшие сюда» 200 (т. е. на стр. 200) – см. Архангелогородский карабинерный полк, Бахмутский гусарский полк, Владимирский пехотный полк, Второй гренадерский полк, 22-я легкая полевая команда, 24-я легкая полевая команда, Изюмский гусарский полк. Или: «Изба, где было спрятано его имущество» – см. Дом Киселева (в Нижнеозерной крепости).

2. <Письмо Т. Г. Цявловской В. Д. Бонч-Бруевичу от 19 ноября 1949 года> [680]

Глубокоуважаемый Владимир Дмитриевич,

посылаю вам составленные мною списки:

1) Редакторов Академического Издания собрания сочинений Пушкина – в порядке томов;

2) Редакторов издания в порядке алфавита – с указанием, что сделано;

3) Редакторов дополнительных (еще не вышедших) томов;

4) Список членов Редакционного Комитета;

5) Составителей указателей имен;

6) Переводчиков.

Списки эти, кроме 1-го и 3-го, посылаю в переписанном на машинке виде – в трех экземплярах.

В бумаге, которую я писала (совместно с С. М. Бонди) по просьбе С. М. Петрова для его доклада об Академическом издании Пушкина в Ученом совете Института Мировой Литературы, я ошибочно написала, что редакторов 26. На самом деле их 27 (в вышедших томах), а считая и дополнительные тома – 30 человек.

Всего же в научной части издания принимало участие:

30 редакторов,

3 члена редкомитета, сверх 7 редакторов,

6 составителей указателей, сверх 5 редакторов, лично составлявших указатели,

7 переводчиков, сверх 7 редакторов, лично переводивших тексты.

Всего 46 человек.

Из них 11 человек умерло:

9 редакторов: Г. О. Винокур, В. В. Гиппиус, А. И. Заозерский, В. Л. Комарович, Б. И. Коплан, Л. Б. Модзалевский, М. А. Цявловский, Д. П. Якубович, Я. И. Ясинский; и двое членов редкомитета, не принимавших непосредственного участия в редактуре томов, – А. М. Горький и П. И. Лебедев-Полянский.

Будьте здоровы и благополучны.

Искренно уважающая Вас Т. Цявловская-Зенгер

3. Редакционный комитет академического издания собрания сочинений Пушкина [681]

МАКСИМ ГОРЬКИЙ

БЛАГОЙ Дмитрий Дмитриевич

БОНДИ Сергей Михайлович

БОНЧ-БРУЕВИЧ Владимир Дмитриевич

ВИНОКУР Григорий Осипович

ДЕБОРИН Абрам Моисеевич – академик

ЛЕБЕДЕВ-ПОЛЯНСКИЙ Павел Иванович – академик

ТОМАШЕВСКИЙ Борис Викторович

ЦЯВЛОВСКИЙ Мстислав Александрович

ЯКУБОВИЧ Дмитрий Петрович

Заведующий редакцией

БОНЧ-БРУЕВИЧ Владимир Дмитриевич

4. Редакторы академического издания собрания сочинений Пушкина [682]

АЛЕКСЕЕВ Михаил Павлович. Участник т. VII.

БЛАГОЙ Дмитрий Дмитриевич. Участник тт. II и XIII. Общий редактор трех томов переписки Пушкина – тт. XIII, XV (в числе двоих) и XVI. Контрольный рецензент т. XIV.

БОГОСЛОВСКИЙ Николай Вениаминович. Участник т. XII.

БОНДИ Сергей Михайлович. Участник томов лирики – тт. I и III, поэм – тт. IV и V, драм – т. VII, художественной прозы – т. VIII и критической прозы – тт. XI и XII. Общий редактор всех поэм – тт. IV и V. Контрольный рецензент т. III (лирики) и тома драм (VII).

БОНЧ-БРУЕВИЧ Владимир Дмитриевич. Ответственный редактор т. «Истории Пугачева» (т. IX).

БЯЛЫЙ Г<ригорий> А<брамович>. Участник т. XII.

ВИНОГРАДОВ Виктор Владимирович. Участник тт. XI и VIII. Контрольный рецензент «Истории Петра» и др. истор<ической> прозы (т. X) и всей критической прозы (тт. XI и XII).

ВИНОКУР Григорий Осипович. Участник тт. IV («Бахчисарайский фонтан» и «Цыганы») и VII («Борис Годунов»). Контрольный рецензент т. VI («Евгений Онегин»).

ГИППИУС Василий Васильевич. Участник тт. XI и XII. Общий редактор (в числе троих) всей критической прозы – тт. XI и XII.

ГУДЗИЙ Николай Каллиникович. Участник тт. IV и XII[683].

ДОМГЕР Людвиг Леопольдович. Участник тт. VIII, XIV, XV и XVI.

ЗАОЗЕРСКИЙ Александр Иванович. Участник т. X[684].

ИЗМАЙЛОВ Николай Васильевич. Участник большинства томов: лирики – тт. II и III, поэм – тт. IV и V, художественной прозы – т. VIII, критической прозы – тт. XI и XII и переписки – тт. XIV, XV и XVI. Общий редактор двух томов переписки – XIV и XV (в числе двоих).

КОМАРОВИЧ Василий Леонидович. Редактор «Истории Пугачева» – т. IX. Участник т. XII.

КОПЛАН Борис Иванович. Участник тт. X и XI.

МЕДВЕДЕВА Ирина Николаевна. Участник тт. II и VIII.

МЕЙЛАХ Борис Соломонович. Участник т. XI.

МОДЗАЛЕВСКИЙ Лев Борисович. Участник т. VIII и всех томов переписки – XIII, XIV, XV и XVI.

ПОПОВ Павел Сергеевич. Участник т. X (редактор «Истории Петра»)[685].

СЛОНИМСКИЙ Александр Леонидович. Участник тт. III и VII.

ТОМАШЕВСКИЙ Борис Викторович. Редактор «Евгения Онегина» – т. VI. Участник тт. IV, VII, VIII, XI. Общий редактор всей художественной прозы – т. VIII и всей критической прозы (в числе троих) – тт. XI и XII. Контрольный рецензент двух томов лирики – тт. I и II и всех поэм – тт. IV и V.

ТЫНЯНОВ Юрий Николаевич. Участник т. VIII.

ЦЯВЛОВСКАЯ-ЗЕНГЕР Татьяна Григорьевна. Редактор (в числе двоих) лицейской лирики – т. I. Участник тт. II, III и XII. Общий редактор (в числе двоих) всей лирики – тт. II и III.

ЦЯВЛОВСКИЙ Мстислав Александрович. Редактор (в числе двоих) лицейской лирики – т. I. Участник тт. II и III. Общий редактор всей лирики (в числе двоих) – тт. II и III и т. X («История Петра» и др. историческая проза). Контрольный рецензент трех томов переписки – XIII, XV и XVI.

ЭЙХЕНБАУМ Борис Михайлович. Участник тт. V, XI и XII. Общий редактор (в числе троих) всей критической прозы – тт. XI и XII. Контрольный рецензент всей художественной прозы – т. VIII.

ЯКОВЛЕВ Николай Васильевич. Участник т. VII.

ЯКУБОВИЧ Дмитрий Петрович. Участник тт. V, VII, VIII, XIII и XIV. Общий редактор всех драм – т. VII.

5. Переводчики иноязычных текстов в академическом издании собрания сочинений Пушкина [686]

АХМАТОВА Анна Андреевна – т. I.

БОНДИ Сергей Михайлович – тт. IV и V.

ВЕРХОВСКИЙ Юрий Никандрович – т. II.

ДОМГЕР Людвиг Леопольдович – т. XV (под ред. Н. В. Измайлова).

ИЗМАЙЛОВ Николай Васильевич – тт. XV (редакция) и XVI (редакция).

КОМАРОВИЧ Василий Леонидович – т. IX.

ПАВЛОВА Ксения Сергеевна – т. XIV (под ред. А. А. Смирнова).

ПОПОВ Павел Сергеевич – т. X.

СМИРНОВ Александр Александрович – тт. XIII (редакция) и XIV (редакция)[687].

ТОМАШЕВСКИЙ Борис Викторович – тт. III (редакция), VI, VIII, XI, XII.

ЯКУБОВИЧ Дмитрий Петрович – т. VII.

Далее рукой Т. Г. Цявловской:

Калашникова Е<вгения> Д<авыдовна> том

Вахтерова Мария Васильевна «Заметок и записей»

Шенгели Георгий Аркадьевич

6. Составители указателей имен академического издания собрания сочинений Пушкина [688]

БЛОК Георгий Петрович – т. IX.

БОНДИ Сергей Михайлович – т. IV.

ДОМГЕР Людвиг Леопольдович – т. XIV (1/2).

ИЗМАЙЛОВ Николай Васильевич – т. XIV (1/2) и т. XV (1/2).

КАТАНСКАЯ Любовь Александровна – тт. I, II, III, V и XIII[689].

НАЗАРОВА Людмила Николаевна – т. XI.

ПАСЕЦКИЙ В<асилий> М<ихайлович> – т. XII.

ПОПОВ Павел Сергеевич – т. X.

РОЗЕНБЛЮМ Николай Германович – т. XV (1/2) и XVI.

РОМАНОВ С<ергей> Г<ерасимович> – т. VII.

ТОМАШЕВСКИЙ Борис Викторович – тт. VI и VIII.

7. <Дополнение к письму Т. Г. Цявловской В. Д. Бонч-Бруевичу от 19 ноября 1949 года> [690]

Дорогой Владимир Дмитриевич,

если бы меня спросили, как на духу, кто является самым ценным основным работником издания, то в дополнение к списку редакторов с перечислением их работы (который сам за себя говорит) я назвала бы несколько товарищей, в первую очередь: М. А. Цявловского, С. М. Бонди, Б. В. Томашевского, Н. В. Измайлова, Т. Г. Цявловскую-Зенгер (простите за откровенность), Г. О. Винокура, Л. Б. Модзалевского, Д. П. Якубовича, Д. Д. Благого, В. В. Гиппиуса, Б. М. Эйхенбаума.

И, конечно, Вас, вне всяких рангов.

Без Вашего замечательного организационного дара, умения найти выход из трудно-примиримых принципиальных расхождений в мнениях редакторов, без Вашей неусыпной заботы об издании, без Вашего постоянного трогательного отеческого представительства за нас в весьма холодно относящемся к нам Президиуме Академии Наук, – издание едва ли бы вышло.

Дополнительно пришлю Вам характеристику работ названных товарищей.

Искренне преданная Вам Т. Цявловская-Зенгер

8. <Письмо Т. Г. Цявловской В. Д. Бонч-Бруевичу от 20 ноября 1949 года> [691]

Дорогой Владимир Дмитриевич,

позволю себе предложить Вашему вниманию соображения о роли и значении в Академическом издании некоторых его главных участников: М. А. Цявловского, С. М. Бонди, Б. В. Томашевского, Г. О. Винокура, Н. В. Измайлова, Д. П. Якубовича.

Отсутствуют имена Ваши и Д. Д. Благого на том основании, что они, надо думать, совершенно бесспорны с интересующей нас точки зрения.

Жалко и странно, что мне приходится это делать в порядке частной инициативы. Естественно было бы, чтобы сам коллектив, или лица официально ответственные за всю работу в целом, выдвигали бы отдельных кандидатов на премирование, а не посторонний этому изданию коллектив (Ученый Совет Института Мировой Литературы), хотя бы там и присутствовал один из работников издания[692].

Во всяком случае, я просила Сергея Михайловича Бонди принять участие в этой работе, и он написал посылаемые вам характеристики Б. В. Томашевского, Г. О. Винокура и Д. П. Якубовича. Написанные мною характеристики М. А. Цявловского и Н. В. Измайлова он прослушал и согласился с ними. Слушать о себе он категорически отказался.

Что касается характеристики моей работы, то я думаю, что поступлю правильно, если перепишу Вам то, что мне пришлось на днях написать в защиту своих материальных прав в Издательство Академии Наук главному редактору Издательства Е. С. Лихтенштейну. Речь шла о моей доле в общей редакции II и III томов лирики Пушкина.

«Всю работу всех участников томов (II и III) я ревизовала по рукописям Пушкина, от А до Z. Иначе говоря, я повторяла всю текстологическую работу редактора, потому что иначе проверить работы по черновым рукописям Пушкина нельзя; это можно делать, только с головой уйдя в это совершенно исключительное по сложности дело.

И когда некоторые из участников тома недодавали черновых текстов к отдельным стихотворениям, говоря: „Значит, я этой страницы Пушкина прочесть не могу“, то я делала всю эту работу за данного товарища.

Или, если тот или иной редактор не знал, как уточнить датировку стихотворения, то Мстислав Александрович и я, разнообразными путями, добивались и уточняли датировку.

Всю сложнейшую переработку черновых текстов Пушкина с устаревшей во время работы системы на новую систему за некоторых товарищей несла я одна.

Все корректуры этих четырех книг (т. II и т. III) держала я, вновь обращаясь к рукописям Пушкина при всяком сомнительном чтении того или иного слова».

Напомню, что, кроме того, что я являюсь общим редактором (совместно с Мстиславом Александровичем) томов лирики (II и III), я являюсь и одним из активнейших участников этих двух томов, редактором (вдвоем с Мстиславом Александровичем) лицейской лирики Пушкина (т. I) и участником т. XII (ряда статей и всей автобиографической прозы Пушкина).

Простите мне этот информационный перечень и запальчивый тон первой части, объясняемый тем, что я пыталась отстаивать свои права перед Издательством.

Искренне преданная Вам Т. Цявловская-Зенгер

9. <Письмо участников академического издания А. А. Фадееву от 26 ноября 1949 года> [693]

Многоуважаемый Александр Александрович,

мы, нижеподписавшиеся участники Академического издания Собрания сочинений Пушкина, узнав о том, что Институт Мировой Литературы представляет издание к Сталинской премии, выдвинув в качестве персонально премируемых редакторов пять человек, считаем необходимым предложить дополнение к этому списку.

Мы считаем необходимым внести в список еще трех человек из основных редакторов издания, наиболее активных участников его, бесспорно занимающих не менее значительное место в издании, чем представленные товарищи.

Мы имеем в виду Бориса Викторовича ТОМАШЕВСКОГО, Татьяну Григорьевну ЦЯВЛОВСКУЮ-ЗЕНГЕР и Николая Васильевича ИЗМАЙЛОВА.

Борис Викторович ТОМАШЕВСКИЙ – один из самых главных организаторов и руководителей издания. Член Главной редакции. Деятельнейший участник разработки типа издания и принципов его.

Илл. 41. Борис Викторович Томашевский и Ирина Михайловна Семенко работают с рукописями Пушкина. Фотография А. И. Бродского. 1949 год. Литературный музей ИРЛИ

Борис Викторович Томашевский – старейший пушкинист-текстолог. В Академическом издании Пушкина он дал образцы текстологической работы самого высокого качества, самого глубокого проникновения в содержание пушкинского текста.

Громадный опыт редакторской работы над русскими классиками, колоссальная эрудиция, ум и талантливость, а также необыкновенная четкость в работе сделали Б. В. Томашевского одним из подлинных столпов Академического издания. Он брал на себя всегда самые трудные (и в то же время срочные) работы и блестяще справлялся с ними.

Б. В. Томашевским единолично обработаны сохранившиеся в громадном количестве труднейшие черновики «Евгения Онегина» (VI том издания – 40 печ. листов). Он был главным редактором тома всей художественной прозы Пушкина (VIII т.), где ему пришлось проверить и в немалом количестве случаев переделать работу редакторов отдельных произведений.

Наконец, ему же было поручено, после смерти В. В. Гиппиуса, основного редактора всей критической прозы (XI и XII тт.), редактирование этого сложнейшего и обширнейшего материала, что и было им сделано со свойственной Борису Викторовичу Томашевскому точностью и добросовестностью в назначенный кратчайший срок.

Татьяна Григорьевна ЦЯВЛОВСКАЯ-ЗЕНГЕР – один из самых главных участников издания.

Помимо того, что она с самого начала делала с покойным М. А. Цявловским весь огромный его организационный и научно-редакторский труд, Т. Г. Цявловская и сама вела в издании целый ряд важных работ. Совместно с М. А. Цявловским она была редактором лицейских стихотворений Пушкина (I т. издания). Блестящим образом расшифровывая самые трудные и запутанные пушкинские черновики, Т. Г. Цявловская, помимо большого количества непосредственно редактируемых ею стихотворных текстов, проверила по рукописям полностью всю работу редакторов стихотворений Пушкина (II и III тома, четыре книги в академическом издании), в огромном количестве случаев установив верное чтение мест, не прочитанных менее опытными и менее проницательными членами редакторского коллектива или исправив ошибочные чтения.

Громадная и ответственная работа проделана Т. Г. Цявловской по установлению и уточнению датировок произведений Пушкина.

Во время работы над изданием была изменена система подачи черновых текстов Пушкина (для лучшей демонстрации читателю процесса работы поэта). Т. Г. Цявловская почти единолично переработала в новой системе ранее уже сделанные редакторами обильные варианты стихотворений Пушкина.

После смерти М. А. Цявловского Татьяна Григорьевна немедленно взяла на себя доработку всего того, что не успел сделать покойный Мстислав Александрович, и только благодаря ее самоотверженности и неутомимости была обеспечена возможность закончить издание к юбилейному 1949 году.

В это время имя Т. Г. Цявловской, как общего редактора II и III томов лирики, было присоединено к имени покойного Мстислава Александровича.

Помимо этого, Т. Г. Цявловская, работая (совместно с М. Д. Беляевым) над приготовлением к изданию рисунков Пушкина (в качестве приложения к изданию его сочинений), исследовала тысячи рисунков поэта, установив их датировку, содержание и связь с его поэзией и в громадном количестве случаев найдя оригиналы и прототипы многочисленных портретных зарисовок Пушкина.

Николай Васильевич ИЗМАЙЛОВ – участник большинства томов по всем разделам Академического издания собрания сочинений Пушкина: обоих томов поэм, где он редактировал исключительно трудные и обильные тексты «Полтавы», «Медного всадника» (совместно с С. М. Бонди), большей части стихотворений (тт. II и III), художественной прозы, половины всех писем Пушкина (тт. XIV, XV и XVI), в том числе труднейших знаменитых преддуэльных писем к Геккерену. Общий редактор двух томов переписки – XIV и XV (последний совместно с Д. Д. Благим).

Занимаясь текстологией Пушкина задолго до начала Академического издания, Николай Васильевич Измайлов принес в него большой опыт и знания. Не будучи членом редакционного комитета, Н. В. Измайлов является одним из самых активных редакторов Академического издания Собрания сочинений Пушкина. По трудности и количеству редактированных им в Академическом издании текстов Пушкина Николаю Васильевичу Измайлову принадлежит первое место.

Обращаемся к Вам, многоуважаемый Александр Александрович, с просьбой содействовать пополнению тремя названными лицами списка представленных к премированию редакторов Академического издания Собрания сочинений Пушкина.

Заведующий Редакцией издания

Член Главной редакции Вл. Бонч-Бруевич

Часть III

Глава первая

Пушкин и рождение «новой» социалистической литературы

Случай Дмитрия Дмитриевича Благого[694]

В Доме Герцена один молочный вегетарианец, филолог с головенкой китайца – этакий ходя, хао-хао, шанго-шанго, когда рубят головы, из той породы, что на цыпочках ходят по кровавой советской земле, некий Митька Благой – лицейская сволочь, разрешенная большевиками для пользы науки, – сторожит в специальном музее веревку удавленника Сережи Есенина.

О. Э. Мандельштам. Четвертая проза (1929–1930)

<…> Д. Д. Благой вчера в ИМЛИ прочел четырехчасовой доклад о русском реализме, убедив даже самых больших своих почитателей в том, что мозги его давно размякли. Разумеется, я ушел через четверть часа, почувствовав себя, вероятно, так, как жертвы фашистских душегубок.

Ю. Г. Оксман. Из письма К. И. Чуковскому (1962)

Клейте разумное, доброе, вечное.

Клейте хоть левой ногой.

Клейте. Спасибо вам скажет сердечное

Наш академик Благой.

К. П. Богаевская. Из воспоминаний (1998)

1

Научная карьера Дмитрия Дмитриевича Благого (1893–1984) – «родоначальника советского литературоведения»[695] – неразрывно связана с контекстом «нового» пушкиноведения, возникновение которого в середине – конце 1920-х годов связано с очередным обострением интереса к творческому наследию поэта[696]. Примечательно, что Благой, как и, например, занимавшийся в 1920-е проблемами гоголевской поэтики В. В. Виноградов[697], позднее последовательно отмежевывался от ранних научных опытов, ощущая себя пушкинистом, и локализовывал свою специализацию именно в области изучения пушкинских текстов. В первой половине 1920-х Благой работал в Институте живого слова[698] (1923–1925), а позднее – с 1926 по 1932 год – в Государственной академии художественных наук (ГАХН)[699], но заседания посещал лишь изредка (ср. у Д. С. Усова в стихотворении 1929 года: «Вдали от дрязг и от невзгоды, / Удел избрав себе благой, / Приходит раз в две трети года / На заседание Благой»[700]). Однако печатные пушкиноведческие тексты Благого начали появляться лишь с 1926 года, тогда как все предыдущее десятилетие (с 1917 года) ученый был увлечен, как мы отметили ранее, вопросами поэтической биографии Тютчева. К тому моменту рапповцы выработали вполне конкретную идеологическую программу и заняли столь существенное положение в интеллектуальной жизни, что намеренное игнорирование их требований становилось попросту опасным. (Кроме того, плотная связь Благого с «попутническим» по духу Всероссийским союзом писателей (ВСП/ВССП)[701] в те годы расценивалась как вполне определенная репутационная характеристика, делавшая ученого потенциальным объектом нападок со стороны окрепших «пролетаров».) Именно поэтому несколькими годами позднее те из интеллектуалов, кто не проявил должную бдительность, оказались в весьма уязвимом положении. В редакционном предисловии к первому тому «Литературного наследства» прямо утверждалось:

академические «Известия по русскому языку и словесности» <(Л.: Изд-во АН СССР, 1930. Т. III. Кн. 2)> продолжают заполняться откровенно антимарксистскими «трудами» Карских, Перетцев, Истриных, Сперанских на сугубо «актуальные» темы вроде: «Никоновский летописный свод и Иоасаф как один из его составителей» <статья С. П. Розанова>, «Сказание об [И]ндейском царстве» <статья М. Н. Сперанского>, «„Слово о полку Игореве“ и древнеславянский перевод библейских книг» <статья В. Н. Перетца>, «Тютчев в поэтической культуре русского символизма» <статья Н. К. Гудзия> (все это из недавно вышедшего об<ъ>емом в 42 печатных листа третьего тома «Известий по русскому языку и словесности»)[702].

Иначе говоря, складывавшаяся обстановка требовала от всех находившихся под рапповским «прицелом» выработать стратегии мимикрии. Перелом в самоопределении Благого наметился в 1927 году, когда он опубликовал две объемные работы по социологии пушкинского творчества – двухчастную статью «„Евгений Онегин“ Пушкина (Опыт социологического анализа)» (опубл.: Родной язык в школе. 1927. № 5–6) и брошюру «Классовое самосознание Пушкина: Введение в социологию творчества Пушкина»[703] (М.: Изд-во Всероссийского союза поэтов, 1927), которая в виде доклада была прочитана сперва на одном из собраний «Литературного звена», а затем – 11 октября 1926 года – в ВСП/ВССП. Позднее «Классовое самосознание Пушкина» было переиздано в составе сборника «А. С. Пушкин», вышедшего в 1929 году в издательстве «Никитинские субботники».

Илл. 42. Дмитрий Дмитриевич Благой. Фотография, автограф. 1926 год. Литературный музей ИРЛИ

Параллельно Благой работал над рукописью книги «Социология творчества Пушкина: Этюды», вышедшей в 1929 году в издательстве «Федерация» тиражом 3000 экземпляров и переизданной с дополнениями через два года в московском кооперативном издательстве «Мир» тиражом 5000 экземпляров. Марксистски ориентированная критика восприняла появление этой книги Благого неоднозначно[704]; показательна характеристика, которую книге и – шире – пушкиноведческой деятельности Благого дал Г. Лелевич:

Концепция Благого в настоящее время пользуется широчайшей популярностью. С ней созвучны в значительной степени новейшие высказывания академика А. В. Луначарского <…>. Объективно на помощь Благому приходит и академик М. Н. Покровский <…>. Благой, таким образом, имеет весьма авторитетную поддержку.

<…> Динамику пушкинского творчества Благой видит в эволюции от аристократической фронды – к мещанскому смирению. <…>

С моей точки зрения, несмотря на талант и эрудицию автора, несмотря на ряд глубоких и правильных наблюдений и выводов, концепция Благого ошибочна в ряде решающих моментов. С моей точки зрения, аристократическая фронда против новой знати далеко не играет в творчестве Пушкина той огромной роли, какую приписывают этой фронде Благой. С моей точки зрения, буржуазные тенденции проявляются в творчестве Пушкина не в 30-х, а в конце 10-х годов. <…> Пушкин с самого начала своей деятельности продолжал линию не аристократического классицизма, а среднепоместного сентиментализма. Правильно! Но это бьет по трактовке Пушкина, как идеолога остатков старой знати. Социология торжествует над генеалогией. Стройная и внешне логичная концепция Д. Д. Благого, видимо, начинает колебаться[705].

В книге «Социология творчества Пушкина» Благой реализовал распространенный в исследовательской литературе тех лет[706] детерминистский принцип классового анализа[707], причудливо совместив его с методологическими и терминологическими нововведениями Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗа)[708]:

…дворянское самочувствие Пушкина, – отмечает Благой, – является <…> драгоценнейшим социологическим ключом, открывающим не одну дверь художественного творчества Пушкина, разрешающим, как нам представляется, немало загадок его творческой эволюции[709].

Собственно литературные тексты интересовали Благого как свидетельства идеологических трансформаций пушкинского творческого кредо. Вместе с тем уже в этой ранней книге содержится принципиально важное для ученого теоретико-идеологическое положение, состоящее в констатации постепенного усиления в пушкинских поэтике и стиле реалистической тенденции. Так, Пушкин, по мнению Благого, в трагедии «Борис Годунов» (1825) «действительно, дал <…> образец величайшей художественной объективности, высокого художественного реализма»[710]. В следующих главах Благой последовательно фиксирует реалистический компонент в «Евгении Онегине» (1823–1831), где «художник-реалист быстро вступает в Пушкине в свои права»[711], и поэтому, следуя логике ученого, «в романтических поэмах, с одной стороны, с другой – в романе в стихах мы имеем как бы две совершенно различные „природы“ – природу поэта-романтика и природу художника-реалиста»[712]. Столь навязчивое повторение одной и той же мысли в связи с разными текстами понятно и весьма симптоматично, если держать в уме политико-социальный контекст конца 1920-х – начала 1930-х годов: Благой попросту избрал для себя наиболее безопасный «срединный» путь истолкования творческого метода Пушкина, который позволил ему, с одной стороны, не отказываться от важной для него методологической рамки, а с другой – избежать нападок со стороны еще не усмиренных критиков-налитпостовцев, грезивших об эстетической гегемонии «пролетарского реализма»[713]. Следствием этих многочисленных теоретических итераций становится следующий тезис:

От «дворянства» к «мещанству», в пушкинском смысле этого слова, – такова была тенденция и социального бытия поэта, и обусловленного этим бытием его классового самосознания.

В том же направлении шла эволюция его художественного творчества.

В своем бытии поэт все тверже становился на профессионально-писательские ноги.

В своем классовом самоощущении он все более спускался со своих дворянских «аристократических» высот, все яснее проникался сознанием своего действительного социального бытия.

Наконец, в отношении художественной эволюции Пушкина этот же процесс выражался во все большем отходе поэта от начальных «романтических» позиций, в непрерывном нарастании в его творчестве элементов «суровой прозы» – реализма[714].

Именно это положение позднее несколько видоизменится и ляжет в основу концепции книги Благого «Творческий путь Пушкина, 1813–1826»; об этом – далее.

Тогда же, в 1931 году (когда вышло второе издание «Социологии творчества Пушкина»), Благой выступил автором развернутого предисловия к четвертому тому шеститомного «краснонивского» собрания сочинений Пушкина, а также статей «Критика о Пушкине», «Медный всадник» и «Цензура и Пушкин» в «Путеводителе по Пушкину» (шестой том этого издания). Своеобразный итог опытам «социологического» прочтения пушкинских текстов ученый подвел в двух главах книги «Три века: Из истории русской поэзии XVIII, XIX и XX вв.» (М.: Советская литература, 1933) – «Творческий путь Пушкина» (1930) и «Значение Пушкина: К постановке вопроса» (1932)[715]. С этого момента Благой начал активную публикационную деятельность, ежегодно увеличивая процент пушкиноведческих работ[716]. В 1934 году в «Литературном наследстве» появилась программная статья «Проблема построения научной биографии Пушкина» (опубл.: [Александр Пушкин]. М.: Журнально-газетное объединение, 1934 (Литературное наследство. Т. 16–18)), где отчетливо обозначила себя монополистская претензия Благого, в чьих планах было пересоздать концепцию пушкинской биографии[717]. (В предисловии ко второму изданию «Социологии творчества Пушкина» Благой писал, что не претендует осветить творческий путь Пушкина целиком, а лишь намечает его «некоторую предварительную схему».) Этой статьей Благой буквально расправлялся со всеми предшественниками в деле написания пушкинской биографии. Филолог не только поочередно дисквалифицировал П. А. Плетнева, П. И. Бартенева, П. В. Анненкова, В. Я. Стоюнина, А. А. Венкстерна, А. И. Незеленова, В. В. Сиповского, С. А. Венгерова, П. Е. Щеголева, Б. Л. Модзалевского, В. В. Вересаева, а также ряд иностранных исследователей, но и отмежевывался от былого увлечения уже тогда поруганным и заклейменным «вульгарным социологизмом». В суждениях филолога все больше проступала близость с идеями А. В. Луначарского[718]. Благой заключил эту статью жестом приверженности новому идеологическому курсу:

Узко-личная жизнь Пушкина – его житейские перипетии, быт, связи и отношения с людьми, пресловутые пушкинские «романы» и т. д. и т. д. – более или менее существенный подсобный материал к созданию социальной биографии Пушкина, в которой личное, отдельное будет дано в его пронизанности общим, социальным, во всех его конкретно-исторических связях и опосредствованиях, в которой человек неразрывно слит с творцом, с великим культурно-историческим деятелем.

Такая биография Пушкина может быть создана только в пределах советского марксистско-ленинского литературоведения. И обязанность нашего литературоведения к столетнему юбилею смерти поэта ее создать[719].

Илл. 43–44. Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. М.: Федерация, 1929; 2-е изд., испр. и доп. – М.: Мир, 1931

Накануне 100-летия пушкинской кончины, в 1936 году, в рамках дискуссии о «формализме» произошло окончательное разоблачение так называемого вульгарного социологизма в изводе Переверзева – Фриче, к которому, как уже отмечалось, в конце 1920-х методологически тяготел Благой[720]. Главной печатной площадкой разоблачителей «формалистов» стал марксистски ориентированный журнал «Литературный критик», ответственным редактором которого был будущий академик П. Ф. Юдин. К этому моменту публикационная активность Благого заметно снизилась: если в 1934 году он напечатал четыре большие статьи, одну энциклопедическую заметку и две рецензии, то в 1935-м – всего две научные статьи и одну газетную. (Дело, по всей видимости, в том, что Благой был задействован в подготовке ряда юбилейных мероприятий, в том числе в организации Всесоюзной Пушкинской выставки[721], которая открылась в Историческом музее в Москве в 1937 году.) Однако в 1936 году Благой опубликовал сразу две небольшие пушкиноведческие работы – «О Пушкине (Ответ А. Селивановскому): Сокращенная стенограмма речи на дискуссии о „Спорных вопросах пушкиноведения“»[722] (№ 2) и «Академическое издание Пушкина» (№ 5) – в громившем «вульгарных социологов» «Литературном критике». (Сам Благой до конца жизни будет самокритично отстраняться от ранних методологических пристрастий, хорошо помня характеристику, данную ему авторами «Литературной энциклопедии»[723].) Приближение юбилея обостряло необходимость создания и публикации новой пушкинской биографии, однако с себя Благой эту – им же провозглашенную – обязанность, как видно по написанным в 1937 году работам, снял[724]. Ни одна из шести его пушкиноведческих статей, вышедших в «юбилейном» году, не претендовала и, в сущности, не могла претендовать на сколько-нибудь серьезное обобщение по вопросу биографии поэта. Тем не менее Благой уже в середине 1930-х имел репутацию уважаемого пушкиниста, о чем свидетельствует хотя бы упомянутая ранее статья «Пушкиноведение» (примечательно, что ее автор – В. С. Нечаева – жена Благого) в девятом томе «Литературной энциклопедии» (М.: ОГИЗ РСФСР, 1935). В ней текстам литературоведа уделен отдельный абзац:

Ряд работ, посвященных по преимуществу вопросу о классовой сущности творчества Пушкина, дал Д. Д. Благой <…>. Творчество Пушкина им рассматривается как отражение перехода русского дворянства от XVIII в. к XIX в., от феодально-дворянского мира к новым буржуазным отношениям. Противоречия между «стариной» и «новизной» в личном бытии П., по Благому, сказались, с одной стороны, в осознании им себя «шестисотлетним дворянином», а с другой – вживанием его в качестве профессионала-писателя в мир буржуазных отношений. Неправильная оценка роли профессионализации в эволюции пушкинского творчества, излишнее доверие к личным высказываниям П<ушкина> о себе при объяснении идейно-исторического смысла его мировоззренческой концепции в известной мере ослабляют убедительность высказываний Благого. Не вполне правильно рассматривает он и социальный смысл декабрьского восстания. Ценной стороной работы Благого является его внимание к художественной стороне произведений П<ушкина> и синтетическое, обобщающее раскрытие его творчества в его противоречиях[725].

Несмотря на кокетливый псевдокритический тон, тем не менее требовавший от Благого немедленных оправдательных жестов (они закономерно последовали, о чем уже было сказано выше), статья эта подчеркивала особость занимаемого литературоведом положения в советской филологической науке. В то же время заслуги всех пренебрежительно названных Нечаевой «текстологами-комментаторами» ленинградских филологов – членов Пушкинской комиссии – обобщены в одном крохотном фрагменте энциклопедической статьи.

К концу 1930-х годов «алчный», по выражению К. П. Богаевской, Благой, ставший доктором филологических наук (1938) и назначенный заведующим научным и исследовательским секторами Государственного музея Пушкина, не только полностью сменил методологические ориентиры, но и значительно скорректировал стратегию научной самореализации. В 1938 году благополучно перенесший время Большого террора литературовед стал научным сотрудником Института мировой литературы им. Горького. Тогда же он, по всей видимости, окончательно осознал неизбежность идеологической работы и охотно принялся создавать псевдопушкиноведческие пропагандистские поделки, совмещая это с работой в академической институции. Неразделение научного и политического во второй половине 1940-х обеспечит Благому быстрый карьерный рост и позволит стать «первым человеком в советском литературоведении»[726]. 6 июля 1939 года в «Известиях» появилась статья «Наследие Пушкина», а затем и немецкоязычная статья «Der einsame Puschkin» («Одинокий Пушкин») в сборнике «Puschkin: Eine Sammlung von Aufsätzen dem großen russischen Dichter Puschkin gewidmet» (M.: Gesellschaft für kulturelle Verbindung der Sowjetunion mit dem Auslande, 1939), изданном в Москве и предназначенном для распространения в нацистской Германии. Кроме упомянутых текстов, Благой написал двухстраничную заметку «Лермонтов и Пушкин: К 125-летию со дня рождения М. Ю. Лермонтова» (опубл.: Смена. 1939. № 10). Ни до, ни первое время после принятия постановления Оргбюро ЦК «О литературной критике и библиографии»[727] от 26 ноября 1940 года Благой из свойственной ему политической осторожности не написал ни одной работы, посвященной пушкинскому творчеству. Отсутствие определенности было вызвано не столько давно наметившимся «национал-большевистским» поворотом[728], сколько переконфигурацией институционального комплекса сталинской культуры: вскоре перестал выходить «обособленный от писателей» журнал «Литературный критик» (к августу 1941 года будет прекращено издание «Литературного обозрения» – двухнедельного приложения к ликвидированному журналу), на страницах которого Благой активно публиковался во второй половине 1930-х. Во всех «толстых» литературно-художественных журналах и даже центральных газетах («Правда», «Известия», «Комсомольская правда», «Красная звезда» и других) создали постоянно действующие отделы критики и библиографии. Вопрос о статусе «советского литературоведения» в его отношении к литературной критике впервые встал столь остро. Главным следствием этого постановления оказалось оформление единого интеллектуального пространства, где отсутствовали границы между литературной критикой и литературоведением. Именно этим объясняется тот факт, что критическая статья о сугубо научном тексте в будущем сможет стать предлогом для серьезной дискуссии. Словом, литературная критика, которая по-прежнему оставалась принадлежностью писательской практики, в позднесталинском СССР не просто обрела «конкурентоспособность», но встала в один ряд с точными, естественными и гуманитарными науками, не имея даже четко определенного понятийного (и тем более методологического) аппарата. Результат этого взаимодействия был закономерным. Уровень филологического знания падал, происходила широчайшая экспансия публицистики в академические исследования, а сама наука становилась производной от идеологизированных тезисов газетных передовиц. Именно поэтому один и тот же текст мог быть опубликован сначала, например, в «Литературной газете», а затем с минимальной доработкой в «Известиях Академии наук СССР».

2

На начало 1940-х пришлась подготовка сразу двух книжных проектов – сборников статей и материалов «Пушкин – родоначальник новой русской литературы» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941) и «Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова» (М.: Гослитиздат, 1941). В подготовке этих изданий Благой, тогда заметно снизивший темпы научной работы, тем не менее принял активное участие, по-видимому, не без личной заинтересованности карьеристского толка (неслучайно уже в 1943 году филолог занял должность профессора кафедры русской литературы Московского университета). Более того, первый из упомянутых сборников вышел под редакцией Благого (совместно с В. Я. Кирпотиным) и включал сразу две его статьи, организующие концепцию тома.

В давшей название «пушкинскому» сборнику статье «Пушкин – родоначальник новой русской литературы»[729] литературовед тщательно, шаг за шагом подбирал новое риторическое оформление мифологизированной фигуре поэта: Пушкин, если идти вслед за Благим, – не отрицатель культурного прошлого, но вдумчивый критик политического настоящего, потому как он

один из первых начинает сознавать основную слабость и европейских буржуазных национально-освободительных вспышек, и, в еще более сильной степени, движения русских дворянских революционеров – неучастие в нем народных масс[730].

Следом Пушкин объявлялся подлинно народным поэтом, чем и определялась его роль «создателя новой литературы» – литературы, якобы предназначенной для массового читателя[731]. Благой акцентировал:

И только потому, что Пушкин стремился делать и делал свое основное жизненное дело не без народа и не мимо народа, а с народом, в предельной близости к народному слову, к народному духу, смог он стать родоначальником новой, подлинно национальной русской литературы[732].

Отсюда, по мысли Благого, вырастает специфическое отношение к предшествующему (до)национальному культурному опыту:

Своим отношением к литературе XVIII в. Пушкин дает замечательный образец предельно-критического и одновременно подлинно-творческого усвоения литературного наследства[733].

И, что куда важнее в контексте нараставшей советско-западной конфронтации, отношение к традиции мировой:

Пушкин создает новую русскую литературу в теснейшем литературно-идейном общении с великанами Запада. <…> Отношение Пушкина к величайшим западным гениям – не отношение ученика к учителям (подражает им Пушкин только в ранние годы своей литературной деятельности), а равного к равным[734].

И далее:

Первым из наших писателей Пушкин не только берет от Запада, но и сам начинает давать Западу[735].

Таким образом, Пушкин как бы раскрыл экспансивный потенциал русской культуры, ее способность влиять на наднациональную эстетическую обстановку. Те же самые смыслы в середине 1939 – начале 1941 годов аккумулировались и центральной периодикой: советское политическое руководство, нуждавшееся в оправдании собственной геополитической активности, искало его в прошлом. Параллельно с этим сталинский эстетический режим оформлял спекулятивный прогрессистский метанарратив о собственном становлении. Под влиянием разнонаправленных идеологических импульсов менялись очертания «художественной традиции» и траектория ее «эволюции»: доминантной становилась идея о закономерном перерождении объятой кризисом «буржуазной» литературы в литературу «социалистическую».

Во время войны существенно сместились ценностные ориентиры всей советской публичной сферы: на первый план выдвинулась тема «советского патриотизма» – основы национальной идентичности. Так, 18 ноября 1942 года А. Н. Толстой выступил в Свердловске на очередной юбилейной секции Академии наук СССР с позднее многократно переизданным докладом «Четверть века советской литературы», в котором подвел итоги 25-летнему периоду литературного развития. Важность этого выступления состояла в том, что в нем наметились тенденции, затем подхваченные и углубленные писательским начальством: одним из ключевых положений доклада стал вопрос о «советском патриотизме», подготовленном опытом классической литературы прошлого столетия и лежащем в основе литературы современной. Советское «культурное строительство», по мысли Толстого, все отчетливее приобретало «общечеловеческие нравственный и исторический смысл», а единственной формой существования «пролетарского по своему содержанию» искусства оказывалась именно «национальная».

Затем положения толстовского доклада развил руководивший писательской организацией Фадеев. В заключительном слове, произнесенном 29 марта 1943 года на закрытии совещания Союза писателей, он заострил внимание собравшихся: «Наш патриотизм – это вовсе не квасной патриотизм. Мы не собираемся представлять себе путь развития русского народа и других национальностей как развитие изолированное»[736]. Проблема «советского патриотизма» со временем становилась все острее: в середине августа Фадеев выступил по радио с речью «О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР»[737], в которой наметил основной круг идеологем (подвиг Гастелло, мученическая судьба Зои Космодемьянской, сюжет обороны у разъезда Дубосеково («двадцать восемь героев-панфиловцев») и даже «Седьмая симфония» Шостаковича), не изживших себя и по сей день. Уже тогда началось «воскрешение героев прошлого», призванное пробудить у «среднего человека» способность к «историческому мышлению»[738]: не забыл Фадеев упомянуть Ивана Тургенева, Льва Толстого, Михаила Салтыкова (Щедрина), Федора Достоевского (!), Антона Чехова, Максима Горького, процитировать тенденциозный фрагмент из статьи «О сочинениях Державина» Виссариона Белинского, «Железную дорогу» Николая Некрасова и «Несколько слов о Пушкине» Николая Гоголя. Венчал эту речь примечательный по изворотливости и затененности подлинного смысла патетический фрагмент:

Это понимание советского патриотизма и национальной гордости не только не имеет ничего общего с шовинизмом и национализмом, а наоборот, является лучшей гарантией против шовинизма и национализма, ибо корни шовинизма и национализма подрублены в нашей стране, ибо никогда еще национальные задачи народов СССР так не совпадали с интернациональными общечеловеческими задачами, как в великой освободительной борьбе народов против германского фашизма[739].

Позднее, 6 ноября 1944 года, в речи на торжественном заседании Московского Совета депутатов трудящихся с партийными и общественными организациями города Москвы Сталин провозгласит:

В советском патриотизме гармонически сочетаются национальные традиции народов и общие жизненные интересы всех трудящихся Советского Союза. Советский патриотизм не разъединяет, а, наоборот, сплачивает все нации и народности нашей страны в единую братскую семью. В этом надо видеть основы нерушимой и все более крепнущей дружбы народов Советского Союза[740].

Литературоведение, тогда рассматривавшееся как разновидность творческой работы, было подчинено решениям «руководящего центра» Союза советских писателей. Именно поэтому реакция на вышеприведенные пометившие очередной идеологический кульбит слова Фадеева оказалась незамедлительной. В 1943 году Благой, эвакуированный с большой частью коллектива ИМЛИ в Ташкент[741], выпустил в местном издательстве 72-страничную брошюру «Пушкин – великий национальный поэт» (Ташкент: Госиздат УзССР, 1943), а в следующем году – статью «Пушкин на фронте» о порубке леса в Михайловском парке (в соавторстве с Н. К. Гудзием) в газете «Литература и искусство»[742].

Литературоведение и литературная критика в годы войны, как все прочие отрасли культуры, испытывали серьезный кризис. Еще в редакционной статье «Выше уровень художественного мастерства»[743] с упреком отмечалось:

<литературная> критика почему-то сочла себя в условиях войны демобилизованной. Как правило, в планах издательств отсутствуют работы критического жанра. Как правило, наши толстые журналы – «Новый мир», «Знамя», «Октябрь» – крайне бедны критическими статьями и рецензиями. В лучшем случае они печатают статьи-отклики и обзоры, нетребовательные, лишенные подлинного гражданского пафоса и эстетического идеала, бездейственные в смысле их последующего влияния и на читателя, и на художника[744].

Илл. 45–46. Профессора МГУ Н. К. Гудзий и Д. Д. Благой на фронте с лекцией о творчестве А. С. Пушкина для солдатских частей действующей армии. Март 1944 года. Фотографии майора П. Логинова. АРАН

Неутешительному состоянию критических отделов в «толстых» литературно-художественных журналах уделено внимание и в докладной записке Г. М. Маленкову от 2 декабря 1943 года. Персональная ответственность за отставание литературоведения и литературной критики возлагалась на Фадеева, который после череды постановлений ЦК 1939–1940 годов «не сделал для себя необходимых выводов из этих указаний, не вел воспитательной работы среди писателей и не оказывал никакого влияния на их творческую работу»[745]. Его выступления первых военных лет были «малосодержательными, абстрактными и нередко ошибочными»[746]. К началу 1944 года ситуация не улучшилась, поэтому группа литературоведов и литературных критиков, куда входили М. П. Алексеев, А. И. Белецкий, Д. Д. Благой, В. Д. Бонч-Бруевич, Н. Л. Бродский, Н. К. Гудзий, А. К. Дживелегов, Н. С. Державин, Д. И. Заславский, Б. П. Козьмин, П. Н. Лепешинский, Л. И. Тимофеев, К. А. Тренев, М. А. Цявловский и М. М. Эссен, решила обратиться к Сталину. Суть этого коллективного обращения состояла, с одной стороны, в объяснении упадка литературной критики, утерявшей «индивидуальный почерк» (О. С. Резник), и, с другой стороны, в определении возможных путей преодоления сложившейся кризисной ситуации. Авторы письма сетовали Сталину:

Вопросы методологии литературоведения почти не разрабатываются, и это является одной из причин того печального состояния, в котором находится в настоящее время литературная критика[747];

а далее предлагали «основать литературоведческий журнал» или «хотя бы периодический сборник такого же характера» и «возобновить, если не издание, то хотя бы подготовку научно выполненных собраний сочинений классиков нашей литературы»[748]. Эти меры, по мнению литературоведов, должны были не только благоприятно сказаться на общем уровне шедших тогда дискуссий, но и вывести литературную критику из тени подсобной пропагандистской работы[749].

Идеологическая нестабильность военного времени делала пушкинскую тему ненадежной и до некоторой степени опасной. Отклониться от «партийной линии» в рассуждениях о специфике «русского национального характера» и его истоках значило поставить себя и свою научную репутацию под удар, который неминуемо бы последовал со стороны завистников и конкурентов, желавших продвинуться в номенклатурной иерархии и заполучить под свой контроль заветные управленческие рычаги. Думается, с этим и были связаны погружение Благого в подробное изучение литературной культуры XVIII века и параллельная подготовка им учебника (М.: Учпедгиз, 1945), который негласно должен был стать своеобразной московской альтернативой ленинградскому учебнику для высших учебных заведений «Русская литература XVIII века» (М.: Учпедгиз, 1939) Г. А. Гуковского. Вновь к проблемам творчества Пушкина Благой возвратился уже в ждановскую эпоху, после окончательного осуществления тоталитарной реставрации, берущей начало еще в 1943 году. И возвращение это оказалось весьма характерным.

3

В послевоенные – «ждановские» – годы Благой, обретя уверенность в дальновидности своих робких довоенных попыток глобализации роли Пушкина в истории культуры, вновь обратился к его творчеству, и на этот раз избрал еще более наглядную риторическую форму для политически выверенных штудий. Сталинизм, видевший источник своей легитимности в «закономерном» ходе исторического процесса, даже в благоприятной геополитической обстановке требовал обращенных в прошлое реинтерпретации и переоценки роли русской литературы в общемировом культурном процессе. Об обеих задачах – экспорте сталинской культурной политики и ее легитимации – в советском публичном пространстве говорилось вполне открыто, поэтому их усвоение в среде интеллектуалов происходило без малейшей задержки.

Уже в январе 1946 года Благой опубликовал на страницах журнала «Литература в школе» (№ 1) статью «Всемирное значение русской литературы»[750] и позднее написал предисловие к изданию прозы Пушкина на литовском языке, вышедшему в Гослитиздате и предназначенному для экспорта в прибалтийский регион[751]. Современники по большей части воспринимали эти работы Благого как симптоматические для ситуации глубокого кризиса в послевоенной интеллектуальной жизни. Так, С. Б. Бернштейн в дневниковой записи от 12 ноября 1946 года сожалел:

большинство литературоведов плоско воспринимают художественные произведения, им не хватает интеллекта, чтобы глубоко распознать замысел автора. Толстой Гудзию не по зубам. А сколько у нас таких литературоведов: Бродский, Пиксанов, Нейман, Благой… Поэтому молодежь в ИФЛИ в прошлом и теперь на филологическом факультете МГУ тянется к таким лекторам, как Гриб, Пинский, Аникст, которые способны были не только рассказывать, но и анализировать не шаблонно, а творчески. <…> Из ленинградских литературоведов я бы особо выделил Григория Александровича Гуковского. Подлинный литературовед![752]

Вплоть до 1949 года, на который пришелся 150-летний юбилей поэта[753], Благой не отваживался объединять тему пушкинского творчества с вопросом о всемирном значении русской классической литературы. Так, в 1947 году появились две работы о Пушкине – «Пушкин – великий русский национальный поэт» (Стенограмма публичной лекции, прочитанной 16 февраля 1947 года. М.: Правда, 1947) и «Пушкин – поэт действительности» (опубл.: Литература в школе. 1947. № 1); в 1948 году литературовед напечатал еще несколько текстов со смежной проблематикой – стенограмму лекции «Мировое значение русской классической литературы» (М.: Правда, 1948)[754], прочитанной в Центральном лектории Общества по распространению политических и научных знаний в Москве, статью «Мировое значение русской литературы» (опубл.: Начальная школа. 1948. № 5) и брошюру «Пушкин – великий национальный поэт» (М.: Молодая гвардия, 1948); в конце мая – начале июня 1949 года из печати вышел 95-страничный очерк пушкинского творчества «А. С. Пушкин» (М.: Гослитиздат, 1949). Во всех этих публикациях, кишащих повторами и патетическими банальностями, Благой постепенно разрушал некогда насаждавшееся представление о герметичных границах русской национальной художественной традиции. Логика литературоведа была весьма прозрачной и вместе с тем беспроигрышной: если русская классика обладает мировым эстетическим значением, то Пушкин, являющийся ее «родоначальником», буквально воплощает в себе это значение. Об этом Благой и написал в брошюре «Мировое значение Пушкина» (М.: Изд-во АПН РСФСР, 1949). Благой (вслед за Гуковским[755]) встраивал Пушкина в контекст сталинской культуры, подспудно утверждая, что в его творчестве воплотились все ключевые категории соцреализма[756]:

1) «народность» (ср.: «Гениальный Пушкин – подлинное олицетворение и символ русского национально-исторического бытия. В исключительной ясности его ума, в беспримерной творческой мощи, многогранности облика, небывалой стремительности развития выразилась замечательная одаренность и могучая сила породившего его великого народа»; «<…> величайший интерес, тяга, любовь к простому народу, к широким народным массам сказывались в Пушкине в течение всей его жизни»);

2) «идейность» (ср.: «В своих вольных стихах Пушкин явился горячим и вдохновенным провозвестником идей декабризма»);

3) «историзм» (ср.: «Историзм – стремление познать и отразить жизнь общества, народа в ее движении, изменениях, увидеть в настоящем результат предшествующего исторического развития – составляет одну из существеннейших сторон и мировоззрения, и творчества Пушкина»);

4) «партийность» (ср.: «Пушкин стремился и прямо влиять на общественное мнение, рвался к деятельности публициста. <…> В тридцатых годах принялся за издание журнала „Современник“, к которому привлек лучших писателей того времени, к которому хотел привлечь, в противовес „литературным аристократам“, молодого Белинского»);

5) «революционный романтизм» (ср.: «В своих рабочих тетрадях молодой Пушкин сделал следующую замечательную запись: „Только революционная голова… может любить Россию – так, как писатель только может любить ее язык. Все должно творить в этой России и в этом русском языке“»[757]).

Благой пока что не объявлял Пушкина первым полноценным практиком социалистического реализма, но через несколько лет он уже писал об этом вполне недвусмысленно. Вместе с тем литературовед прекрасно ориентировался в сугубо бюрократическом контексте советской литературной жизни и, помня о травле И. М. Нусинова за давнюю книгу «Пушкин и мировая литература» (М.: Советский писатель, 1941)[758], по-новому ставил вопрос и адресовался к выгодным идеологическим контекстам[759]. Благой писал: «Пушкин уже не только свел поэзию с жизнью, а превратил поэзию в жизнь и жизнь в поэзию»[760]. В этом суждении содержится явная отсылка к упомянутой ермиловской статье «За боевую теорию литературы»[761], во второй части которой («Против отрыва от современности») главный редактор «Литературной газеты» сосредоточивался на сформулированном в «классическом по своей ясности и глубине» докладе Жданова требовании «вторжения литературы во все стороны советского бытия» (73; 3). Именно в этом фрагменте ермиловской работы содержалось суждение, косвенно указавшее на кризисный характер «соцреалистической миметичности»; Ермилов писал:

Теория советской литературы до сих пор еще не разрабатывается нами в направлении содействия все большему сближению литературы с действительностью. Более того, за последнее время в разработке вопросов теории социалистического реализма наметились такие неправильные тенденции, которые могут способствовать не усилению связей литературы с жизнью, а, наоборот, ослаблению этих связей, созданию своеобразных форм ухода литературы от живой действительности (73; 3).

Однако речь здесь шла о сближении литературы с особой, «социалистической» действительностью (ср.: «<…> сама наша реальная действительность, в ее трезвой, деловой повседневности, романтична, глубоко поэтична по своей внутренней сути» (73; 3)[762]). Эта ермиловская идея сформировалась задолго до 1948 года. Еще до войны критик был привлечен к написанию глав (в рамках очерка литературной ситуации 1932–1941 годов) для академической «Истории советской литературы», но подготовленный им материал оказался неудовлетворительным, о чем К. Л. Зелинский писал О. Ю. Шмидту еще в апреле 1942 года. Однако интересна причина недовольства текстом Ермилова: «Написанное им, – сообщал Зелинский, – оказалось неподходящим. Материал был взят вне всякого исторического аспекта, по признаку только иллюстрации поэтичности советской действительности»[763]. Как видим, Благой прямо отсылает к ермиловскому тезису, вновь повторенному критиком во вступительной заметке к брошюре «Наш Пушкин»[764] (М.: Гослитиздат, 1949). Следует отметить, что брошюры Благого и Ермилова отличаются подозрительным обилием таких общих мест как с идейной стороны, так и с сугубо текстуальной: в текстах встречаются не только идентичные фразы, но даже целые фрагменты из одного или нескольких предложений[765].

Последовательно Благой расправлялся в этой работе и с эйхенбаумовско-тыняновским «формалистским» пристрастием к утверждению исключительной роли украинца Гоголя в истории русской культуры. Филолог писал:

Пушкин прямо подготовил и Гоголя, и так называемую «натуральную школу». Больше того, Пушкин принимал непосредственное и активнейшее участие и в формировании «гоголевского направления». <…> «Начало всех начал» русской литературы, Пушкин был началом и гоголевского ее направления[766].

В данном случае литературовед следует еще дореволюционной научной традиции (ср. работы О. Ф. Миллера, К. Б. Бархина, В. И. Шенрока, В. Н. Мочульского и др.)[767]. Сводил счеты Благой и с уволенным из ЛГУ в ходе кампании по борьбе с «космополитизмом» В. М. Жирмунским – автором книги «Байрон и Пушкин: Из истории романтической поэмы»[768]:

Южные поэмы Пушкина до недавнего времени упорно именовались «байроническими». Нет более ложного термина! Пушкин стоял на высотах мировой культуры, владел накопленным веками мировым художественным опытом и свободно, по-хозяйски, распоряжался им. <…> Но если говорить об южных поэмах Пушкина, исходя из отношения их к творчеству Байрона по существу, то следовало бы заменить старый термин на прямо противоположный, назвать их антибайроническими поэмами[769].

(В этой цитате очевидна перекличка с фрагментом довоенной статьи Благого, где мысль о «хозяйском» положении Пушкина формулировалась еще не так ультимативно; ср.:

замечательный художественный синтез Пушкина впитал в себя весь коллективный опыт предшествующего и современного ему литературного развития. Создавая великую национальную сокровищницу своего творчества, Пушкин ощущал себя полновластным хозяином, свободно распоряжающимся всеми накопленными литературными средствами, черпая потребное ему добро всюду, где бы он его ни находил[770].)

Ясно, что Благой занимался подготовкой очередного карьерного витка, который бы позволил ему не только окончательно закрепиться в качестве главы «нового советского литературоведения», но и претендовать на роль его «основателя».

Вместе с тем самым существенным элементом этой не вполне устойчивой теоретической конструкции явилось утверждение генетической связи советской соцреалистической литературы с традицией, идущей от Пушкина. Закономерным следствием этой генеалогической мистификации оказались последующие суждения Благого, касавшиеся и органической природы «основного метода», вызревавшего в русской культуре с начала XIX века, и мирового значения соцреалистической книжной продукции, и легитимности сталинской культурной экспансии. О. Воронина пишет по этому поводу:

С годами тезис <о Пушкине как об общем знаменателе, разделяемом экспансионистским советским государством и его новыми сателлитами,> развивался по нескольким направлениям. Одно из них, продвижению которого способствовали восточноевропейские участники Пушкинского юбилея 1949 года, пропагандировало идею этического и эстетического совершенства Пушкина как признака нравственного и культурного превосходства России, которое должны были признать и уважать «братские народы», любящие поэзию. Партийные идеологи настаивали на «доступности» Пушкина для всех славянских народов, а также для русских диаспор в новых оккупированных неславянских государствах[771].

И далее:

Изображенный как сверхчеловек, Пушкин времен холодной войны мог беспрепятственно, почти спонтанно расширяться, помогая своим глашатаям претендовать на все культурное пространство как на «законную» российскую (и, соответственно, советскую) территорию[772].

Однако брошюра Благого была лишь одним из сотен текстов, формировавших культурно-политический контекст времени. 8 июня 1949 года в «Известиях» была напечатана статья К. М. Симонова «Великий поэт великого народа», в которой связка между творчеством Пушкина и сталинской конфронтационной политикой прорисовывалась наиболее четко. Писатель утверждал:

Мир в наши дни бесповоротно разделился на два лагеря – на лагерь демократии и на лагерь реакции, на лагерь сторонников мира во всем мире и на лагерь поджигателей новой войны, на лагерь людей, которые ясно видят перед собой светлое будущее человечества и путь к нему, и на лагерь человеконенавистников, которые хотят столкнуть человечество в бездну отчаяния и варварства. Эти два лагеря по-разному смотрят не только на настоящее, не только на будущее, они по-разному смотрят и на прошлое.

И если поджигатели войны и человеконенавистники, те, кто хочет в своих черных целях разбудить в людях самые низменные, самые зверские инстинкты, если этот лагерь ищет себе в прошлом учителей и единомышленников, то он вспоминает знаменитых инквизиторов и знаменитых палачей, знаменитых убийц и знаменитых предателей. Из апостолов он вспоминает Иуду, из дипломатов – Макиавелли, из философов – Ницше. В мировой литературе он повсюду, по капле, собирает всю ложь, весь мрак, весь яд, все разбросанные в истории ее черные страницы. Из истории русской литературы этот лагерь взял себе на вооружение только самые реакционные, самые мрачные, самые клевещущие на человека страницы Достоевского. Так поступает с прошлым лагерь человеконенавистников.

А мы, мы – лагерь людей, видящих перед собой светлое будущее, мы находим в истории, великом прошлом всех народов все радостное, все светлое, все украшающее человеческую душу, все зовущее людей вперед. И среди этого великого наследства человечества мы берем себе на вооружение Пушкина, его светлый гений, его летящую вперед жизнь.

Тем, кто вешает негров, незачем вспоминать Пушкина! Тем, кто на глазах у голодных жжет пшеницу, незачем вспоминать Пушкина! Тем, кто хочет купить совесть народа за яичный порошок, незачем вспоминать Пушкина! Тем, кто хочет залить мир кровью, незачем вспоминать Пушкина, – он их враг, враг каждой их мысли, каждого их слова, каждого их гнусного поступка.

Но тем, кто стоит за мир, тем, кто стоит за равенство людей и равенство народов, тем, кто стоит за свободу и против угнетения человека человеком, тем, кто верит в победу честных людей мира над человеконенавистниками, в победу разума над тьмой, Пушкин – друг, и они, как оружие, поднимают книгу его великих светлых сочинений[773].

Симонов зафиксировал сложное культурное разделение не только между СССР и «коллективным Западом», но и между «патриотами» и «низкопоклонниками» в границах Советского государства. И самое примечательное, что маркировало это разделение, – оппозиция Пушкина и Достоевского, которые представлялись советской пропагандой как явления идейно и эстетически полярные[774]. По этой причине пушкинский юбилей 1949 года стал своего рода кульминацией кампании по «борьбе с низкопоклонством перед Западом», что обусловило идеологию и прагматику появившихся тогда пушкиноведческих работ[775].

Помимо брошюры «Мировое значение Пушкина», Благой в юбилейной гонке 1949 года наспех скомпоновал из почти готовой рукописи «Творческого пути Пушкина» и тут же напечатал еще несколько малостраничных книжиц на русском и иностранных языках: «А. С. Пушкин» (М.: Гослитиздат, 1949) – 66 стр., «А. С. Пушкин – великий русский национальный поэт» (М.: Госкультпросветиздат, 1949) – 64 стр., «Пушкин – великий русский национальный поэт» (М.: Изд-во АН СССР, 1949) – 32 стр., «Творческий путь Пушкина» (Стенограмма публичной лекции из цикла «Пушкинские чтения» к 150-летию со дня рождения А. С. Пушкина, прочит. в марте 1949 года в Центр. лектории Общества в Москве. М.: Правда, 1949) – 28 стр.; также Благой опубликовал в научных сборниках, «толстых» журналах и центральных газетах еще около 20 статей, слабо различавшихся не только содержанием, но даже заглавиями (ср., например: «Великий мировой поэт», «Великий поэт великого народа»[776], «Великий поэт и патриот», «Великий поэт русского народа. (А. С. Пушкин)», «Великий русский патриот. (А. С. Пушкин)», «Великий русский поэт», «Гений русского народа», «Гений русской и мировой литературы», «Пушкин – наша гордость» и проч.). А уже 23 января 1950 года была подписана к печати 580-страничная монография «Творческий путь Пушкина, 1813–1826» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950), затем переведенная на польский и чешский языки. Профессиональное сообщество, часто обиженное карьерными успехами Благого, внимательно следило за появлением его книг и статей. Поэтому нет ничего удивительного в том, что Ю. Г. Оксман уже в августовском письме М. К. Азадовскому проницательно указал на то, что

книга написана на премию, а не для разрешения тех или иных научных проблем по существу. Она бессовестна в самом точном смысле этого слова. Самое слабое место книги – проблема «декабризма» Пушкина. В корне неверно решаются вопросы и литер<атурной> генеалогии Пушкина, т. е. по старинке – «дитя Жуковского, Батюшкова, Карамзина», воспитанник «Арзамаса»[777].

Илл. 47. Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина, 1813–1826. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950

А уже в конце 1960-х годов Оксман писал о том, как была «сделана» эта книга:

Бдительность Д. Д. Благого была <…> такова, что даже из собственной монографии («Творческий путь Пушкина») он убрал в 1950 г. все ссылки не только на репрессированных авторов (например, на книги Г. А. Гуковского), но и на тех, кто, по его мнению, мог подлежать новому репрессированию. Этим обстоятельством сам Д. Д. Благой объяснял впоследствии, почему в его книге так много неоговоренных заимствований. Впрочем, остались неоговоренными и заимствования Д. Д. Благого (он всегда был на редкость впечатлителен) из рукописей и докладов ученых, никогда не подвергавшихся репрессиям: Л. П. Гроссмана, С. М. Бонди, И. Р. Эйгеса, Н. Е. Прянишникова и некоторых других[778].

Книга Благого о Пушкине – образец академического труда, в котором сталинская идеология дана не явно, а буквально вмонтирована в саму концепцию творческого пути поэта. Все ранее обозначившиеся в концептуальном поле работ Благого идеи в монографии переплетены и нарочно поставлены в созависимое положение: таким образом литературовед, по всей видимости, стремился подчеркнуть важность всех этапов своего «творческого пути». Весь на первый взгляд монолитный концептуальный каркас тома с легкостью можно разобрать на ранее не вполне аккуратно смонтированные идеологизированные тезисы, о чем сам Благой проговаривается во введении. Так, литературовед отмечает:

В становлении и окончательном утверждении Пушкина, как величайшего поэта действительности, – заключается его художественное развитие, художественный рост. В этом и состоит замечательный, единственный в своем роде творческий его путь. Этим определяется и мировое значение творчества Пушкина[779].

В условиях набиравшей обороты холодной войны Благой следовал ранее опробованной тактике и намеренно конструировал глобализированный образ Пушкина как поэта общемирового масштаба[780]. Кульминации эта установка достигла в докладе «Мировое значение Пушкина» на торжественном заседании общего собрания АН СССР 7 июня 1949 года, позднее вошедшем в состав сборника юбилейных торжеств[781], а затем и в одноименной брошюре, напечатанной летом 1949 года. Несколько позже Благой принципиально сместил акцент, сделав Пушкина родоначальником социалистического реализма:

Национальным типом русского искусства, национальным вкладом его в сокровищницу мировой литературы стал русский реализм, основы которого были заложены Пушкиным[782].

Все эти идеи прямо выразились и в отмеченном Сталинской премией второй степени исследовании Благого. Но предельно ясно, что не латентный сталинизм, присущий книге ученого, стал причиной премирования, а банальная бюрократическая вежливость: Благой лично курировал направление литературной критики в Комитете и отвечал за отбор кандидатур и нередко оказывал любезности менее успешным в карьерном отношении коллегам. Так, Оксман в письме Г. П. Струве от 21 декабря 1962 года писал о Благом как о человеке, который не раз способствовал присвоению ученых степеней людям, далеким от академической науки, и в то же самое время не гнушался возможностью «приспустить» потенциальных соперников:

На костях погибшего в застенке Г. А. Гуковского сделал карьеру Д. Д. Благой. А укреплял эту карьеру присуждением ученых степеней и званий всем явным и тайным заплечных дел мастерам (именно Благой был председ<ателем> Экспертной комиссии при Мин<истерстве> высшего образования в 1947–1954 гг.). <…> Этот самый Благой сделал еще одну мерзость. Не успели меня арестовать, как он уже доложил Бонч-Бруевичу и в Главлит, что нужно срочно снять мою фамилию из всех библиографических справочников, которые готовились к юбилею. <…> Мои книги, сданные в печать до моего ареста, выходили без моего имени или под чужими именами, некоторые вовсе не вышли в свет и погибли[783].

Награда за такую продуктивность не заставила себя долго ждать. 14 июля 1950 года Политбюро ЦК принимает решение «О т. т. Виноградове В. В. и Благом Д. Д.»[784], в котором содержится требование

Принять предложение Министерства высшего образования СССР:

а) об утверждении т. Благого деканом филологического факультета Московского Государственного Университета им. Ломоносова;

б) об освобождении т. Виноградова В. В. от должности декана филологического факультета Московского Государственного Университета им. Ломоносова в связи с утверждением его директором Института языкознания Академии Наук СССР[785].

Страшные 1940-е оказались для Благого самым благодатным временем. Всего за несколько послевоенных лет литературовед сумел надежно закрепиться в номенклатурной управленческой верхушке, а также обрел давно желанный профессиональный статус. Однако амбиции ученого не исчерпывались всем достигнутым. Место «создателя» «нового советского литературоведения» по-прежнему пустовало…

4

В 1951 году Благой переиздал учебник по литературе XVIII века[786], окончательно потеснив книгу некогда соперника Гуковского, тогда уже погибшего в Лефортовской тюрьме, и выступил автором главы о Пушкине в подготовленной на филологическом факультете МГУ «Истории русской литературы XIX века». Тогда же он вошел в состав Комитета по Сталинским премиям, возглавив в нем секцию искусствоведения и литературной критики. Присуждение Благому Сталинской премии за недавно вышедший труд становится вопросом времени. 14 марта 1951 года Совет Министров СССР принял постановление № 981 «О присуждении Сталинских премий за выдающиеся работы в области науки, изобретательства, литературы и искусства за 1950 год»[787], которое оказалось самым объемным за всю предшествовавшую историю существования института премии. Общее количество премированных прозаиков, поэтов, драматургов и критиков достигло 34 (!), в числе их оказался и награжденный за «Творческий путь Пушкина» Благой. Торжественная выдача дипломов и лауреатских знаков состоялась 27 декабря 1951 года. На ней некоторые приглашенные лауреаты традиционно произносили короткие приветственные речи, по большей части состоящие из славословий Сталину. Однако речь Благого несколько выбивалась из контекста предшествовавших ей выступлений:

Илл. 48. Дмитрий Дмитриевич Благой. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Частное собрание

Товарищи! Все мы, советские люди, давно убедились в том, что все, что ни совершается большого, передового, двигающего вперед в нашей стране, все это непосредственно связано с могучей деятельностью того человека, поистине Человека с большой буквы, вниманием и поощрением которого и сегодня обласкан ряд товарищей, лауреатов Сталинской премии 1950 года.

Взять хотя бы область, мне наиболее близкую – наше советское литературоведение. Перед советским литературоведением советской действительностью были поставлены очень большие сложные и ответственные задачи: преодолеть старые ложные буржуазные традиции, сделать наше литературоведение подлинной наукой, вывести его на пути передовой марксистско-ленинской наук<и>. Это было нелегко. Много было ошибок, шатаний. Советское литературоведение в буквальном смысле слова выстрадало свое право на советское литературоведение, как на передовую науку, и целый ряд лет, как вы помните, в списках Сталинских лауреатов не было ни одного представителя ни литературоведения, ни критики.

И вот в 1948 году были выданы первые премии по критике и литературоведению. Это было и знаком того, что наше литературоведение начинает вступать на правильный путь, и могучим стимулом к дальнейшему развитию.

И вот год за годом, каждый год новые и новые лауреаты в области литературоведения и критики появляются, представляется и выдвигается все больше работ на Сталинскую премию. Это, конечно, большой праздник для нас, деятелей советской литературной науки.

Нечего говорить, товарищи, каким величайшим праздником лично для меня является получение мною Сталинской премии. Огромную радость я ощущаю и очень большую ответственность за то, чтобы носить на груди знак Сталина. Это и значит – быть сталинцем – быть таким же глубоко принципиальным, таким же неподкупно честным, таким же до конца преданным своему народу, делу строительства коммунизма.

И позвольте заверить вас, товарищи, что я все свои силы употреблю на то, чтобы быть достойным этого звания.

Да здравствует на долгие, долгие годы наш Сталин![788]

Ясно, что Благой, судя по произнесенной речи, вполне определенно оценивал собственную роль в становлении «советского литературоведения» «передовой наукой», ставшей для филолога сферой реализации его неуемного карьеризма. О том же Благой сказал в речи на Втором съезде Союза писателей 22 декабря 1954 года[789]. Ученый осознавал необходимость подготовить и издать новую «Историю русской литературы»[790].

В начале 1950-х годов Благой все больше занимался возникшими в ходе проработочных кампаний конца прошлого десятилетия вопросами национальной специфики литературы[791]. За навязчивое включение в научное поле этих сугубо пропагандистских смыслов Благой в 1953 году был удостоен звания члена-корреспондента Академии наук СССР. По меткому выражению Азадовского, тогда «он зарылся в сотнях тысяч, которые на него сыплются отовсюду»[792]. Круг его исследовательских интересов оставался почти неизменным, менялась лишь трактовка историко-литературных фактов и, следовательно, идеологическая модальность их презентации. В 1955 году вышла книга Благого «Мастерство Пушкина»[793] (М.: Советский писатель, 1955), объединившая две работы – «Вдохновенный труд» и «Пушкин – мастер композиции»[794]. В общем виде эта книжка представляется не вполне удачным опытом диалога/полемики с книгой Виноградова «Стиль Пушкина» (1941). Попытка критической реконструкции пушкинской стратегии работы над литературным текстом обернулась несвязными рассуждениями о языковой ипостаси «творческого метода» Пушкина, перемежающимися пространными цитатами и подкрепленными, например, ссылками на словарь под редакцией Д. Н. Ушакова. В том же году Благой написал статью о поэте для 35-го тома нового издания «Большой советской энциклопедии», ставшую последней крупной пушкиноведческой работой ученого 1950-х годов.

После внезапно начавшейся мнимой «десталинизации» идеологический контроль стал быстро ослабевать. Культура все стремительнее деинструментализировалась и, как следствие, демилитаризировалась, теряла свой «боевой» потенциал, а Пушкин как символ этой культуры переставал быть поэтом холодной войны. Эти перемены сказались и на последующих текстах Благого о творчестве поэта, которые появились уже в 1960–1980-е годы. Однако написанные в сталинскую эпоху пушкиноведческие работы ученого, как мы старались показать, были отмечены вполне определенной идеологией и явной политической прагматикой, направленными на оправдание сталинской культурной политики и характерной уже для послевоенного времени тоталитарной эстетической экспансии.

Глава вторая

Пушкин и обретение русского литературного языка

Случай Виктора Владимировича Виноградова[795]

Все-таки без черни, для которой я ничего не пишу, не прославишься. А я хочу славы. Хочу независимости от всяких случайных людей. И всего это<го> – достичь без падений и обманов совести. Силы есть и будут. Точка. Ныть перестал. Я – гений.

В. В. Виноградов. Из письма Н. М. Малышевой-Виноградовой (23 января 1926 года)

К занятиям Пушкиным примешивается какая-то тошнота.

В. В. Виноградов. Из письма Н. М. Малышевой-Виноградовой (14 января 1936 года)

Как-то у Цявловского придумали устную анкету – «За что вы любите Пушкина?» Бонди ответил:

– За то, что он ни Горький, ни Бедный, ни Голодный.

А В<иктор> В<ладимирович> сделал пустые глаза и спросил:

– А откуда вы взяли, что я люблю Пушкина?

К. П. Богаевская. Из воспоминаний (1998) [796]

Одну из лекций (19 февраля 1964 г.) В<иктор> В<ладимирович> начал со слов: «Сначала надо устранить один предрассудок: будто русский литературный язык с пушкинских времен не изменился и что Пушкиным были установлены те нормы, которые действуют и сейчас».

А. П. Чудаков. Учусь у Виноградова (1998)

1

Виктор Владимирович Виноградов (1894/5–1969) – «главный», по словам его современников, человек в советской русистике, академик АН СССР (1946), лауреат Сталинской премии (1951), в первой половине 1950-х годов возглавлявший Институт языкознания АН СССР, а затем занявший место директора Института русского языка АН СССР[797], который с 1995 года носит его имя. Виноградов не только стал основателем крупнейшей научной школы[798], с 1945 года и до конца жизни будучи заведующим кафедрой русского языка филологического факультета МГУ, и возглавил проект по созданию первой академической двухтомной «Грамматики русского языка» (М.: Изд-во АН СССР, 1952–1954), но и создал ряд основополагающих работ, ставших классикой пушкиноведения уже в 1950-е[799]. Среди них – «Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка» (М.; Л.: Academia, 1935; 2-е изд. – М.: Наука, 1999), «Стиль Пушкина» (М.: Гослитиздат, 1941; 2-е изд. – М.: Наука, 1999), а также несколько объемных статей о языковой специфике пушкинских текстов[800]; под его руководством была завершена подготовка четырехтомного «Словаря языка Пушкина» (М.: Гос. изд-во иностранных и национальных словарей, 1956–1961). Однако значение Виноградова в истории отечественной филологии не исчерпывается вышеперечисленными заслугами[801]: документальный контекст конца 1940-х – начала 1950-х годов отчетливо указывает на истинную роль трудов (прежде всего пушкиноведческих) ученого, «ненавидевшего советскую власть»[802], но тем не менее верно служившего ей в формировании риторического облика позднесталинской националистически ориентированной диктатуры.

Выпустившись в 1914 году из Рязанской духовной семинарии, Виноградов получил историко-филологическое образование в Петроградском университете, где в 1919 году под руководством акад. А. А. Шахматова защитил магистерскую диссертацию, позднее опубликованную под названием «Исследования в области фонетики северно-русского наречия: (Очерки из истории звука ѣ в северно-русском наречии)» (1919). Собственно научная карьера Виноградова началась в первые годы двадцатых[803]: в 1923 году он занял должность старшего научного сотрудника Института сравнительно-исторического изучения языков Востока и Запада при ЛГУ, где проработал вплоть до 1928 года. Серьезное влияние на ранние научные сочинения Виноградова оказывали не только его учителя – А. А. Потебня[804], А. И. Соболевский, А. А. Шахматов[805] и Л. В. Щерба[806], но и круг Общества изучения поэтического языка (ОПОЯЗ) – ленинградской «формальной школы» – в лице Ю. Н. Тынянова, Б. В. Томашевского, В. Б. Шкловского, а также В. М. Жирмунского[807] и, как отмечал сам ученый в разговоре с А. П. Чудаковым, Б. М. Эйхенбаума[808]. Объяснялось это сближение с «формалистами» не столько приметной общностью методологических воззрений (впрочем, уже в начале 1920-х в этих воззрениях намечаются принципиальные расхождения[809]), сколько, прежде всего, биографическим и институциональным контекстами: с марта 1924 года Виноградов числился действительным членом Отдела словесных наук Государственного института истории искусств (ГИИИ), а с 1925-го по 1929-й заведовал Секцией художественной речи (тогда же шла работа над книгой «О художественной прозе» (М.; Л.: Госиздат, 1930)).

Однако еще в первой половине 1920-х, сразу по выходе трех частей «Эстетических фрагментов» Г. Г. Шпета в 1922–1923 годах, Виноградов начал ссылаться на его работы (ср., например, в работах «О поэзии Анны Ахматовой» и «К построению теории поэтического языка», оконченных, судя по авторским датировкам, 25 июля 1923 года и 2 декабря 1926 года соответственно), а в марте и ноябре 1926 года даже выступил с докладами в литературной секции ГАХН[810], что институционально обозначило его разрыв с ОПОЯЗом. Между тем в постскриптуме письма Виноградова будущей жене от 4 сентября 1925 года содержится прямое свидетельство о том, что начало сотрудничества ученого с ГАХН относится к 1925 году; ср.:

Попросите Гудзия написать мне, заплатят ли они (Ак<адемия> Худ<ожественных> Н<аук>) мне за доклады. А темы моих докладов таковы (их тоже сообщите ему):

1) Пародии на стиль Гоголя и натуральной школы.

2) Проблемы фразовой семантики (на материале поэзии Анны Ахматовой), или иначе: Стилистические наброски (О символике и разных формах символических преобразований).

3) Об основных композиционных типах судебно-ораторской речи.

4) Тургенев и школа молодого Достоевского[811].

Очевидно, что сотрудничество Виноградова с ГАХН было связано с окончательно окрепшим намерением переехать в Москву[812]. Кроме того, антиформалистский потенциал сближения Виноградова с идеями теоретиков ГАХН не в последнюю очередь свидетельствовал и об эстетических предпочтениях ученого. Дело в том, что «для ОПОЯЗа (и Р. О. Якобсона) невозможность перехода к герменевтике была обусловлена другой культурной ориентацией, обозначенной футуризмом, столь противоположной направлению Шпета и его сподвижников. В. В. Виноградов, никак не связанный с футуризмом, этот переход совершил. Поэтому всякое подчеркивание связи формализма с эстетикой футуризма, – а связь эту неоднократно отмечали и сами формалисты <…>, начиная с рецензии В. М. Жирмунского на книгу Р. О. Якобсона о Хлебникове, было фактически видом борьбы с той культурной ориентацией, которая воплощалась в футуризме и формализме»[813]. Важно также учитывать и то, что «эволюции В. В. Виноградова в сторону шпетовой герменевтики во многом способствовал ближайший круг его общения в 1920-е гг., который составляли А. С. Долинин и, что особенно важно, Б. М. Энгельгардт, чьи религиозно-философские и исследовательские взгляды <…> никоим образом полностью не вписывались в культурно-политическую идеологию ни ОПОЯЗа, ни формальной школы в целом»[814]. Едва ли не главным основанием для виноградовской критики стала непоследовательность формалистов в обращении к лингвистическим методам текстового анализа; к концу 1920-х Виноградов точно сформулировал и в упомянутой книге «О художественной прозе» обнаружил ряд своих претензий к «историкам литературы»:

Становится понятным <…>, почему в науке о новой русской литературе, в науке, которая терминологически опиралась на лингвистику, а теоретически продолжает и до сих пор в одной своей части жить лингвистической контрабандой (ср. пересказ Соссюра в историко-литературном плане у Ю. Н. Тынянова, книгу В. Н. Волошинова: «Марксизм и философия языка», «Проблемы творчества Достоевского» М. Бахтина, прежние, «до-бытовые» работы Б. М. Эйхенбаума, ранние статьи В. Б. Шкловского и мн. др.), при посредстве лингвистических понятий разрабатывались, отрешенно от конкретной истории языка и даже лингвистической методологии, специфические проблемы литературности. Историки русской литературы стремились вырвать литературу из контекста не только культурной истории, но и истории русского литературного языка. Эстетика футуризма укрепляла эту позицию. Опрокинулась метафора Фосслера, уподоблявшего лингвистику «коню, который к услугам каждого, но как только чувствует себя свободным, то бежит в конюшню своего прирожденного господина, к историку искусства». В русской филологии теория литературы отдавалась в плен общей лингвистике на любых условиях. Роли коня и прирожденного господина распределились противоположно концепции Фосслера. «Конюшня» лингвистики сделала стойлом литературных пегасов. Однако в истории новой русской литературы союз с лингвистикой был не органическим, а терминологическим. На лингвистическую терминологию, не обоснованную философски, а воспринятую «морфологически», нанизывался материал, который ей противоречил. Как это ни парадоксально, но приходится признать, что, хотя исследование русской литературы велось и ведется под флагом «изучения поэтического языка», однако «поэтический язык» остается менее всего изученным. Та лингвистика – «без всякой философии», лингвистика «внешних форм», которая послужила опорой историко-литературного изучения в русской филологии последних лет, привела к положительным, хотя и односторонним, результатам лишь в области теории и истории стиха (ср. работы Жирмунского, Якобсона, Томашевского, Эйхенбаума, Тынянова и др.). В сфере прозы и драмы <…> конкретные работы сводятся к случайным и очень общим рассуждениям по поводу разрозненных явлений индивидуального языкового творчества, оторванных от истории устной, письменной и литературной речи <…>. Детальных исследований по языку литературных произведений у нас нет. История литературы, понимаемая как история словесного искусства, строится на песке «стилистических» рассуждений и заметок в полном отрыве от истории русского литературного языка[815].

С 1929 года ученый все чаще стал наведываться в Москву; там он вел активные поиски постоянной работы и в эти наезды имел возможность общаться с женой – Н. М. Малышевой-Виноградовой (они поженились еще в 1926 году). В 1930 году Виноградов (по всей видимости, из-за неудачных выборов в АН СССР на место, освободившееся после смерти А. И. Соболевского[816], и начавшегося разгрома ГИИИ[817]) наконец перебрался в Москву, где занял профессорскую должность сначала во 2-м МГУ (1930–1932), а затем в Институте иностранных языков (1932–1934). Примечательно, что в предисловии к описи довольно скудного личного фонда ученого в архиве Академии наук подробно описывается деятельность Виноградова в Москве в период с 1930 по 1934 год, за этим следует трехлетний пробел – до 1937 года, с которого и возобновляется подробная биографическая справка[818].

Дело в том, что 8 февраля 1934 года в квартиру Виноградова в Большом Афанасьевском переулке (д. 41, кв. 8) пришли с обыском (ордер № 146117 за подписью Я. С. Агранова), после которого ученый был арестован по так называемому «Делу славистов»[819] (ЦА ФСБ. Дело № 2554 Российской национальной партии – организации «русских национал-фашистов», 3 сентября 1933 года – 29 марта 1934 года; состоит из 11 томов) за связь с Пражским лингвистическим кружком (вину с Виноградова снимут еще при жизни, 26 октября 1964 года). В начале августа 1970 года вдова академика вспоминала:

У нас была одна комната в 28 метров, вся уставленная книжными стеллажами. Обыск продолжался до 7 утра (пришли с обыском 2 человека, кажется, в 12–1 ночи). Двоим обыскивающим людям трудно было управиться с большим количеством книг, и они по телефону позвали еще двоих своих людей на подмогу. Все чешские издания откладывались ими на диван. Книга Трубецкого была напечатана по-русски, и ее не взяли, т. е. не увезли после обыска. Прощаясь со мной, В. В. мне тихонько сказал: «Трубецкого-то приберите»… В. В. увезли в черной легковой машине, забрав чешские книги, разные бумаги и шкатулку с письмами ко мне В. В. из Ленинграда[820].

Из этого следует, что вещественное доказательство – книгу Н. С. Трубецкого «К проблеме русского самопознания» (Париж: Евразийское книгоиздательство, 1927), которая была передана Виноградову Н. Н. Дурново, – следователям обнаружить так и не удалось (несколькими днями позднее том был уничтожен). По словам Н. М. Малышевой-Виноградовой, в дело вмешался один из руководителей Словарного издательства Н. Л. Мещеряков, который выхлопотал в НКВД изъятие из обвинения четвертого параграфа (шпионаж) и, следовательно, сравнительно мягкий приговор для ученого[821]. 2 апреля 1934 года по статье 58 (пп. 10, 11) УК РСФСР Виноградова приговорили к трем годам административной высылки[822], и 17 апреля он был отправлен в Киров (Вятку), где снимал комнату в доме семьи железнодорожного токаря Е. И. Широкова и домашней портнихи А. Ф. Широковой по адресу: Вятка, ул. Карла Маркса, д. 136, кв. 1[823]. В ссылке работе Виноградова мешали не только неустроенность быта, оторванность от научной среды и мучительные головные боли, но и надзор местного НКВД, с чуткой работой которого были связаны обыск и конфискация у Виноградова в начале ноября 1935 года всех рукописей, выписок и писем, общий объем которых составил семь тюков. Сообщая жене об обстоятельствах произошедшего обыска, Виноградов писал:

Я могу понять смысл обыска: ссыльный человек одиноко сидит и с утра до ночи (а то и до утра) что-то читает и пишет. Для кировского жителя все это может показаться странным и т. п. Но скажите, разве не поразительно, что у человека (т. е. у меня) увозят полкомнаты рукописей и перепечатанных на машинке текстов, имеющих (даже для малоопытного человека – при беглом просмотре) чисто научное значение? Я не знаю истории обыскного дела (если так можно выразиться) и не имею большого личного опыта, но я знаю, что все без разбора обычно не берут. <…> Я, искренне жалея операторов, производивших обыск (они пришли пешком, и я думал, что им придется все это тащить, а донести все без подводы явно было невозможно), объяснял, что (как каждый из них может тут же убедиться) черновики «Русск. языка» и перепечатанный на машинке текст – одно и то же (другие экземпляры отпечатанного текста – уже в издательстве), что статья о Пиковой даме (взяты черновики и перепечатанный на машинке текст) уже давно принята Акад. Наук и т. п., и т. п. В ответ я услышал: все это нам прочитать надо. Прочитать – значит: понять и оценить. Все-таки для этого нужно быть специалистом, не правда ли? Меня гораздо меньше смущают взятые письма, вырезки из газет или из всяких купленных на базаре рваных старых книжек и даже выписки, словарные материалы и проч., чем такие заявления. Я слишком хорошо знаю свой предмет и работы других специалистов по нему, чтобы не знать, что в Кирове, может быть, найдется один образованный лингвист. Даже здешние историки литературы, как доказывают их статьи, лингвистически мало подготовлены, в области языкознания невежественны. Следовательно, кто-то должен объяснить содержание и непонятные места моих работ. Кто? По-видимому, лучше меня никто этого сделать не может. Но на это нужны недели, месяцы[824].

Сданную в набор рукопись книги «Язык Пушкина» по поручительству директора издательства «Academia» Л. Б. Каменева не «обезглавили», сохранив на титуле имя осужденного автора. Книга вышла в середине апреля 1935 года. В ссылке Виноградов по ходатайству Д. Н. Ушакова смог продолжить работу над лексикографическим материалом (регулярно отсылал в Москву карточки) для четырехтомного «Толкового словаря русского языка» (1934/5–1940) – «уникального памятника тоталитарного языка советского периода»[825]. Важно, что сам Виноградов в статье «Словарь литературного языка» (опубл.: Литературная газета. 1934. № 123 (438). 14 сентября) весьма критически охарактеризовал методологические принципы, легшие в основу порученного Ушакову издания. Несмотря на предпринятые усилия, фамилию Виноградова сняли со шмуцтитула первого тома словаря. По-видимому, ученый был огорчен этим до такой степени, что позднее вклеил на шмуцтитул своего экземпляра первого тома (издан в 1934 году; инв. № 3331) корректурный лист, на котором он значился в числе составителей.

Илл. 49. Корректурный лист с правкой В. В. Виноградова, вклеенный в первый том «Толкового словаря русского языка» (М., 1934) под ред. Д. Н. Ушакова. Литературный музей ИРЛИ, библиотека В. В. Виноградова

О напряженных отношениях Виноградова и Ушакова свидетельствует, в частности, тот факт, что редактор словаря не писал ссыльному писем и даже не извещал о получении присланных ему словарных материалов[826]. В письме жене от 12 декабря 1934 года Виноградов подчеркивал: «К Уш<акову> мое отношение – отрицательное (навсегда), хотя вообще для тех, кто не столкнут обстоятельствами с ним так, как я, – он неплохой (т. е. посредственный) человек»[827]. Малышева-Виноградова впоследствии вспоминала:

В первом томе словаря, вышедшего во время высылки В. В., фамилия его была снята и не помещена даже в предисловии, где нужно было сказать о работе В. В. над «грамматикой» в словаре. В. В. очень был обижен на Д. Н. Ушакова, что тот не упомянул фамилию В. В. в предисловии. Это испортило отношения между В. В. и Ушаковым. В следующем издании словаря фамилия В. В. была восстановлена. Но снятие фамилии при издании первого тома много горя принесло В. В.[828]

Илл. 50. Виктор Владимирович Виноградов с котенком. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Литературный музей ИРЛИ

Близился столетний юбилей кончины Пушкина. Виноградов пристально наблюдал за складывающейся обстановкой и понимал, что от вопросов «межевания» «научного поля» его намеренно отстраняют. 30 ноября 1935 года он писал жене:

С Пушкиным дело обстоит так: меня не хотят пока близко подпускать к нему. Причин много. При близости юбилея каждому лестно карьеру сделать. Борьба карьер и честолюбий. Кроме того, мною очень удобно попрекать друг друга и от меня выгодно, демонстрируя свою благонадежность, отрекаться. Так, по-видимому, поступает с «Пиковой дамой» Юл<иан> Григ<орьевич> <Оксман>, которому сейчас приходится туго. А ведь так наз. «склоки» возникают периодически и хронически. Наконец, хочется «пушкинистам» оградить от меня если не язык, то хоть стиль. Юл<иан> Григ<орьевич> намекает на одного автора Толкового словаря <вероятно, Г. О. Винокура. – Д. Ц.>, который также занимается Пушкиным и «деликатно» действует против меня. Впрочем, никому об этом не говорите[829].

Обеспокоенность общей обстановкой в науке Виноградов выразил в письме от 12 января 1936 года:

От занятий Пушкиным меня отвращает также та нездоровая «карьерно-интриганская» и узко-групповая атмосфера, которая сгустилась вокруг его имени к юбилею[830].

Между тем ходатайства пушкинистов[831] (в т. ч. М. А. Цявловского, который добился личного приема у М. И. Калинина[832]), дружественно расположенных к Виноградову еще с ленинградского периода его деятельности, послужили стимулом к досрочному освобождению ученого 1 мая 1936 года. Из-за невозможности законно жить в Москве Виноградов поселяется в Можайске, откуда ездит в столицу читать лекции в Пединституте имени А. С. Бубнова. Критика его пушкиноведческих работ в эти годы носила почти «проработочный» характер: одна за другой появлялись разгромные рецензии, главный посыл которых точнее всего передает вердикт защитившего в Пушкинском Доме диссертацию по теме «Пушкин и реакционный романтизм» (1935) Б. С. Мейлаха. В статье 1936 года он писал: «Выводы <Виноградова> не верны, верные наблюдения неправильно истолкованы»[833]. Между тем в январе 1937 года Виноградов был назначен ученым консультантом по Всесоюзной Пушкинской выставке[834].

В годы Большого террора ученый все же смог избежать повторного ареста и умело пресек начавшуюся в конце 1930-х годов травлю, обратившись к Сталину в марте 1939 года и приложив к письму две свои книги:

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович!

Обращаюсь к Вам, как к организатору советской науки и ее руководителю, с просьбой улучшить условия моей научной работы, если моя работа нужна и полезна советскому народу, Советскому государству. В условиях теперешней моей жизни мне почти невозможно продолжать и решительно невозможно закончить большое исследование о русском языке (часть моей работы увидела свет – и при сем прилагается).

В 1934 году по постановлению Коллегии ОГПУ я был выслан на три года в г. Киров (б. Вятка). В 1936 г. по пересмотру дела я был освобожден из ссылки и с тех пор живу в г. Можайске (за пределами стокилометровой зоны от Москвы). Все эти годы я честно и с напряжением всех сил работал на пользу советской науки и советской культуры. О качестве моих работ может дать отзыв любой из советских специалистов по русской филологии. За последние пять лет мною напечатаны и подготовлены к печати шесть книг (из них 3 – пособия для высшей школы) и девять больших научно-исследовательских статей (всего до 200 печатных листов). Кроме того, я являюсь одним из шести авторов «Толкового словаря русского языка» (I и II т. вышли). По приглашению Наркомпроса в 1936–1937 гг. я организовал отдел пушкинского языка на Всесоюзной Пушкинской выставке, ныне по распоряжению правительства превращенной в Пушкинский музей.

В отрыве от столичных библиотек и архивов, принужденный тратить по 8 часов на железнодорожные поездки, не имея легальных возможностей работать в Москве, я страдаю от двойственности своего положения. Я пишу курсы по русскому языку для высшей школы, – между тем лишен возможности преподавать в вузах. Я занимаюсь научно-исследовательской работой – и почти не могу пользоваться научными сокровищницами Москвы. Меня считают крупным лингвистом, но я не имею профессиональных прав любого советского ученого.

Я прошу Вас разрешить мне прописку в Москве в комнате моей жены. Ваше доверие даст мне новые силы для еще более напряженной работы во славу советской науки и советского народа.

Проф. Викт. Виноградов

Мой адрес: г. Можайск, Моск<овская> обл<асть>.

2-я Железнодорожная, д. 28.

Виктору Владимировичу Виноградову[835].

Виноградову было позволено вернуться в Москву; там и продолжились его научные занятия по проблемам языка и стиля Пушкина[836]. В декабре того же года беспартийный ученый вступил в Союз писателей (членский билет № 162)[837], где числился до конца жизни.

С началом войны из Центрального комитета партии было спущено поручение «очистить Москву от социально опасного элемента», в результате чего Виноградов должен был покинуть столицу и на правах «административно высланного» поселиться в Тобольске, куда он и прибыл 7 августа 1941 года. В июне 1943 года судимость с ученого была снята, и Виноградов вновь вернулся в Москву, где его научная карьера вступила в фазу непрерывного стремительного роста[838]. Произошедший в середине 1940-х годов внезапный карьерный взлет неоднократно репрессированного Виноградова оказался бы попросту невозможным без личного участия Сталина, который в послевоенный период все больше внимания уделял вопросам «культурного строительства». Мотивы укрепления позиции Виноградова в ситуации обострявшегося «сталинского руссоцентризма»[839] становятся понятными при рассмотрении политико-идеологической ситуации нескольких первых послевоенных лет, характеризующейся стремительным перерождением прямых форм вооруженного конфликта в глобальное противостояние СССР и «загнивающего капиталистического Запада», базирующееся в первую очередь на идейных противоречиях.

Илл. 51. Карточка персонального учета члена Союза писателей СССР Виноградова В. В. РГАЛИ

2

Холодная война уже в 1945–1946 годах оформилась как конфликт сугубо текстуальный[840]: его условное начало связывается с произнесенной 5 марта 1946 года в Вестминстерском колледже Фултонской речью будущего лауреата Нобелевской премии по литературе (1953) У. Черчилля и с последовавшим вскоре ответом И. Сталина, 14 марта 1946 года опубликованным в «Правде» в формате интервью корреспонденту партийной газеты[841]. В этом интервью проводились прямые аналогии между бывшим британским премьер-министром (по Сталину – создателем «английской расовой теории») и Гитлером – создателем «немецкой расовой теории». Сталин усматривал в выступлении Черчилля призыв к новой войне (ср.: «Несомненно, что установка г. Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР»[842]). Однако в этой передовице содержалось еще одно положение, в известной мере проясняющее причудливые идеологические метаморфозы режима в эпоху позднего сталинизма. Давая вполне закономерный ответ на вопрос о негативных последствиях речи Черчилля для «дела мира и безопасности», респондент отметил:

Английская расовая теория приводит г. Черчилля и его друзей к тому выводу, что нации, говорящие на английском языке, как единственно полноценные, должны господствовать над остальными нациями мира. По сути дела, г. Черчилль и его друзья в Англии и США предъявляют нациям, не говорящим на английском языке, нечто вроде ультиматума: признайте наше господство добровольно, и тогда все будет в порядке, – в противном случае неизбежна война[843].

Очевидная невозможность возобновления боевых действий привела к актуализации не столько глобальных политических и экономических, сколько культурно-идеологических противоречий: изменилась сама специфика межгосударственных отношений, ранее представлявшихся рядом разрозненных взаимодействий. В отношении к периоду позднего сталинизма справедливо говорить о целенаправленно осуществлявшемся процессе структурирования мирового политического пространства, эксплуатировавшем самые разнообразные институциональные ресурсы. Окончательно оформившийся в культурном пространстве послевоенной эпохи конфликт двух конкурировавших дискурсов требовал от советской стороны поиска новых текстуальных инструментов противодействия «поджигателям новой войны». Подобная постановка вопроса определила две наиболее значительные тенденции позднесталинской культурной политики, которые по сути своей были сонаправленными.

Первое направление имело отчетливо репрессивный характер и было ориентировано на устранение из советского риторического пространства всех элементов, так или иначе соотносящихся с идеей «низкопоклонства перед Западом». Именно в рамках этого направления осуществлялось спровоцированное вышеприведенными словами Сталина вытеснение английского языка за пределы научного поля, маргинализация англистики как отрасли советского языкознания. В тяжелый для отечественной русистики период второй половины 1940-х годов жесткой критике подверглись занимавшиеся сравнительным литературоведением ленинградские филологи-«космополиты», в числе которых был и избранный в 1946 году членом-корреспондентом Академии наук декан филологического факультета Ленинградского университета М. П. Алексеев. 16 октября 1947 года в университетской газете появилось подробное описание доклада ректора ЛГУ А. А. Вознесенского, в котором говорилось:

Иногда встречается в нашей среде и преувеличение роли культуры и языка того или иного народа. На одном из заседаний Ученого совета уважаемый член совета, академик, проводил ту мысль, что у нас можно предложить студентам изучать один язык, именно английский, а это потому-де, что это язык мировой культуры и что ему предстоит ведущая роль в ее развитии. «Мы вовсе не собираемся отдавать нашего революционного первенства другим народам, мы вовсе не полагаем, что русский язык имеет или будет иметь меньшее значение в истории развития человеческой культуры, чем английский язык», – заявил профессор А. А. Вознесенский под громкие аплодисменты присутствующих[844].

Не может быть сомнений в том, что этим «уважаемым членом совета» был именно Алексеев, в середине 1940-х годов опубликовавший ряд работ, посвященных роли английского языка в развитии русской литературной культуры[845].

Второе же направление было связано с усугублением наметившихся еще к середине 1930-х годов националистических настроений в обществе и закономерно провоцировало возрастание идеологической роли русского литературного языка, определявшегося как «национальный» язык, окончательно оформившийся в творчестве Пушкина. Ср. хотя бы у М. Н. Петерсона, в 1918–1923 годах бывшего секретарем Московского лингвистического кружка (МЛК), в 1920 году возглавлявшего МЛК, к идеям которого тяготел и Виноградов: «С эпохи Пушкина начинается новый период в развитии русского литературного языка. С этого времени можно считать начало современного русского языка»[846]. То же у идейного оппонента Виноградова Г. О. Винокура:

То, что обычно подразумевается под ролью, которая принадлежит Пушкину в истории русской литературной речи, есть новый и последний акт скрещения книжного и обиходного начал нашего языка. <…> Язык Пушкина в его наиболее зрелых произведениях есть объединение этих двух традиций, и именно такое объединение, в котором отдельные элементы уже не могут быть изящными или грубыми сами по себе, а непосредственно подчинены данному контексту в его конкретной цельности. Поэтому простонародные и повседневные выражения, в той мере, в какой они вообще были свойственны домашней бытовой речи русского культурного слоя, сохранившего связь с народной почвой, находят себе место и в самых «важных», по прежней терминологии, произведениях Пушкина[847].

Вместе с тем вопрос о русском языке в обстановке обострявшихся западно-советских отношений приобретал откровенно инструментальный характер, что точнее всего выразилось в книге Виноградова «Великий русский язык» (1945), написанной, по выражению автора, для «черни»:

Русский язык является очагом, откуда излучаются и распространяются социалистические, советские термины, выражения социалистических, советских идей и чувств не только во весь круг братских языков и народов нашего многоязычного государства, но и во все языки мира[848].

Столкновение между двумя системами – «социализмом» и «капиталистическим империализмом» – мыслилось советской стороной как неизбывное: идеологические принципы внешней политики СССР вплоть до 1956 года[849] основывались на работе В. И. Ленина «Социализм и война» (1915), где утверждалась неизбежность военного столкновения между государствами, принадлежащими к разным общественно-экономическим формациям; при этом сама война в официальной советской политической доктрине воспринималась как способ насаждения («экспорта») социализма, его распространения в общемировом масштабе. Но и сам русский литературный язык, следуя логике Виноградова, являлся инструментом этого «экспорта» социализма («советских идей»)[850]. Позднее будет осознан и «боевой» потенциал русского языка, надежно связанный в сознании «советского человека» с образом Пушкина. Господствующим положением этой тенденции в послевоенном СССР во многом объясняется возвышение Виноградова, с середины 1930-х годов последовательно разрабатывавшего вопрос о роли Пушкина в истории русского литературного языка. Примечательно, что в более ранних виноградовских работах мысль о ключевом значении пушкинского творчества для становления русского языка нового типа высказывалась еще не так определенно, тогда как в 1940-е годы она приобрела известный радикализм.

Илл. 52–53. Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л.: Academia, 1935; 2-е изд. – М.: Наука, 1999

Так, в книге «Язык Пушкина» (1935) еще довольно осторожно формулируется идея «демократической реформы», которая легла в основу концепции более поздних пушкиноведческих работ Виноградова. Ученый отмечал пушкинское «тяготение к созданию – на национальной основе – русского литературного языка, не уступающего европейским»[851], но прямо о Пушкине как о создателе русского литературного языка не писал. Отсутствие внятной формулировки, на первый взгляд, может объясняться авторской установкой на иллюстративность. Об этой черте виноградовских текстов довольно резко отозвался Г. А. Гуковский в книге, написанной в 1947 году и вышедшей посмертно в 1966 году:

Обилие цитатных примеров у В. В. Виноградова объясняется тем, что его исследование эмпирично, тем, что исследователь не ищет единства и объяснения всех возможных цитат в основном для всего текста принципе стиля, тем, что о стиле Пушкина он не говорит, а говорит лишь об эмпирически-наблюденных и вынутых из общей связи частностях его. Потому что нельзя же принимать всерьез за концепцию автора много раз повторенную им ничего не говорящую расплывчатую характеристику стиля зрелого Пушкина как национально-реалистического, без всякого раскрытия содержания этой формулы[852].

Но более убедительной видится мысль о том, что Виноградов в 1930-е годы попросту не был готов назвать Пушкина основоположником русского литературного языка, отводя ему роль поэта, утвердившего «синтез „русско-французской“ литературной речи с национально-бытовым просторечием, „славенским“ книжным языком и с семантическими формами других западноевропейских литератур»[853], выдвинувшего «принцип национально-исторического синтеза разных социально-языковых категорий», посредством которого поэт лишь «надеялся создать на основе дворянской культуры речи литературную систему общенационального выражения»[854]. Кроме того, эта точка зрения внятно коррелирует с важной для Виноградова шахматовской концепцией «языковой эволюции», сформулированной им во вводном разделе к «Очерку современного русского литературного языка»; Шахматов писал: «Только в XVIII веке <…> книжному языку узаконивается единственный путь развития и совершенствования – это следование за языком разговорным, слияние с ним»[855].

Возникшие при подготовке книги затруднения создали определенную хронологическую путаницу: выводы ранее вышедших «Очерков по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.» (М.: Гос. уч.-пед. изд-во, 1934) основываются на центральных тезисах задержанного «Языка Пушкина», о чем свидетельствуют ссылки в тексте с указанием на более ранний год выхода. Поэтому «Очерки…» следует оценивать как следующую ступень в процессе складывания виноградовской концепции и вместе с тем как одну из кульминационных точек в сворачивавшейся дискуссии о языке.

Вопрос о «порче языка» был поднят на страницах журнала «На литературном посту» (№ 11–12) еще в июне 1929 года (в обсуждении приняли участие М. Ольминский, Э. Багрицкий, Ю. Олеша, И. Сельвинский и С. Третьяков), а вышедшая тогда же книга оппонента Виноградова[856] В. Н. Волошинова «Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке» (Л.: Прибой, 1929) оказалась невольно втянута в орбиту оформлявшейся полемики. Начало же полномасштабной дискуссии положила опубликованная в альманахе «Год шестнадцатый» (М.: Советская литература, 1933) «педагогическая»[857] статья Горького «О прозе», в которой язык писателей-«попутчиков» – Андрея Белого, Кузьмы Петрова-Водкина, Федора Гладкова, Федора Панферова, Бориса Пильняка, Мариэтты Шагинян – противопоставлялся языку «классиков». Горький писал:

Основным материалом литературы является слово, оформляющее все наши впечатления, чувства, мысли. Литература – это искусство пластического изображения посредством слова. Классики учат нас, что чем более просто, ясно, четко смысловое и образное наполнение слова, – тем более крепко, правдиво и устойчиво изображение пейзажа и его влияния на человека, изображение характера человека и его отношения к людям[858].

Немногим позднее риторика Горького, по выражению Панферова, «рабски преданного классическому прошлому», обрела более радикальный оттенок, о чем свидетельствует «Открытое письмо Ал. Серафимовичу», напечатанное в выпуске «Литературной газеты» (№ 17 (332)) от 14 февраля 1934 года.

Необходима, – писал Горький, – беспощадная борьба за очищение литературы от словесного хлама, борьба за простоту и ясность нашего языка, за честную технику, без которой невозможна четкая идеология.

Те же акценты были расставлены в итоговой статье «О языке» (опубл.: Правда. 1934. № 76 (5962). 18 марта).

Книга Виноградова, которая идейно примыкала скорее к позиции горьковских оппонентов, выводила спор о языке художественной литературы на другой, научный, уровень, недоступный большинству его участников. (Примечательно, что в письмах жене ссыльный Виноградов несколько раз просит ее передать только вышедшие «Очерки…» Горькому[859]; в музее-квартире Горького также хранится подписанный автором экземпляр «Языка Пушкина».) Неудивительно поэтому, что внезапное вмешательство Якобсона – одного из главных «соперников» Виноградова – оказалось столь лояльным горьковской точке зрения[860].

В «Очерках…» Виноградов продолжал обосновывать идею «синтеза языковых стихий» и писал:

В основе пушкинского языка лежит принцип синтеза дворянской языковой культуры, в главном своем ядре восходящей к нормам речи европейской аристократии и европейской буржуазной интеллигенции, с теми элементами русского национально-языкового творчества, которые в романтическом понимании расценивались как «общенародное», как характерные для русской нации в целом[861].

Илл. 54. Дарительная надпись В. В. Виноградова на книге «Язык Пушкина» из личной библиотеки Горького. Музей им. А. М. Горького ИМЛИ РАН. За предоставленную возможность публикации инскрипта благодарим Музей им. А. М. Горького ИМЛИ РАН и лично его заведующую С. М. Демкину

Несмотря на утверждение об антибуржуазном характере «пушкинской реформы литературного языка», многие высказанные в «Очерках…» идеи могли расцениваться как «вульгаризаторские», реставрационные и даже «контрреволюционные»; ср.:

Литературное творчество Пушкина имело своей задачей создание новой системы литературного языка на основе синтеза дворянско-европейской культуры речи с церковно-книжной традицией и стилями национально-бытового просторечия, в своем корне дворянско-крестьянскими. Разрушая шаблоны салонных дворянско-буржуазных стилей, Пушкин вступил на путь национальной демократизации литературного языка. На этом пути у Пушкина наметились стилистические интерес, задачи и принципы языковой реформы, общие с буржуазной интеллигенцией. Но пределы национальной «демократизации» в пушкинском языке были сужены, с одной стороны, реставрационным уклоном в сторону церковно-славянского языка, с другой стороны, принципиальным отрицанием многих профессиональных и социально-групповых своеобразий городского языка средней и мелкой буржуазии (именно тех, которые противоречили, по дворянской оценке Пушкина, нормам речи «хорошего общества»). И на этой почве должен был неминуемо произойти отрыв языковой деятельности передовых буржуазных групп от принципов пушкинской реформы литературного языка. Самый пушкинский метод эстетического сочетания стилистических крайностей был чужд буржуазии[862].

Поэтому при подготовке книги к переизданию Виноградов существенно скорректировал приведенные нами положения. (Кроме того, Виноградов исключил «классовый» компонент из концептуальной рамки своих разысканий, поэтому, например, подраздел «Проблема синтеза дворянской языковой культуры» стал называться «Проблема синтеза национально-языковой культуры в языке Пушкина», а подраздел «Зависимость пушкинского языка от салонно-дворянских стилей» – «Зависимость раннего пушкинского языка от стилей карамзинской школы».) Однако не обрел однозначной трактовки вопрос о пушкинской роли в истории становления русского языка нового типа и во втором, существенно переработанном издании «Очерков по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.» (М.: Государственное учебно-педагогическое издательство, 1938). В соответствующем разделе «Язык Пушкина и его значение в истории русского литературного языка»[863] Виноградов писал, всецело опираясь на опыт своего исследования 1935 года:

Язык Пушкина, отразив прямо или косвенно всю историю русского литературного языка, начиная с XVII в. до конца 30-х годов XIX в., вместе с тем определил во многих направлениях пути последующего развития русской литературной речи и продолжает служить живым источником и непревзойденным образцом художественного слова для современного читателя. <…> Пушкин прежде всего произвел новый, оригинальный синтез тех разных социально-языковых стихий, из которых исторически складывается система русской литературной речи…[864]

Однако Пушкин, несмотря на прошедшие в 1937 году торжества по случаю столетнего юбилея с момента кончины поэта[865], «основоположником» литературного языка по-прежнему не объявлялся. Речь шла лишь о том, что он «создал и санкционировал многообразие национальных стилей, многообразие стилистических контекстов, спаянных темой и содержанием»[866]. Отсутствие радикализма в выводах о пушкинской роли могло объясняться как стремлением к научной объективности, так и наличием у Виноградова целостного представления о принципах изменения и развития литературного языка, попросту не позволявшего «замкнуть» этот многосложный процесс на творчество одного – пусть даже наиболее выдающегося – поэта. (Именно этим, как представляется, мотивирована неосуществившаяся идея Виноградова написать масштабное исследование «Язык русской прозы XIX в.»[867].) Тем не менее в статье 1936 года «Язык Гоголя»[868] Виноградов, которого уже в начале 1920-х причисляли к «гоголианцам»[869], писал, что именно «перед Гоголем возникает задача: установить общий для всего этого „среднего сословия“ национально-языковой фонд словесного выражения и при его посредстве сломать старую систему литературно-книжного языка»[870]. Очевидно, что именно Гоголю Виноградов в середине 1930-х годов отдавал приоритет в вопросе создания национального языка (осуществления искомого «синтеза»), однако вскоре ученый переменил свою позицию. Сходный рационализм суждений Виноградов проявил и в упомянутой статье «Пушкин и русский литературный язык XIX в.» 1941 года. Объявленное в предисловии к вышедшему в Институте мировой литературы сборнику «изучение роли Пушкина как создателя нашего литературного языка» в статьях Винокура и Виноградова[871] вовсе не нашло отражения в указанных работах. Так, Виноградов лишь осторожно подмечает, что

Пушкин впервые в истории русской культуры практически разрешает в образцах своего искусства вопрос о единой семантической системе литературного языка, о национальных основах и истоках ее[872],

следом делая оговорку:

Однако и после пушкинской реформы Белинский в конце 30-х – начале 40-х годов постоянно жаловался на то, что многие элементы морфологической системы русского языка еще находились в брожении[873].

То же отсутствие всякой определенности видим и в книге «Стиль Пушкина»[874] (1941), где поэт провозглашался «создателем литературного слога»[875], но отнюдь не литературного языка. В стремлении внести системность в решение вопроса о литературном языке конца XVIII – первой трети XIX века Виноградов не оставил камня на камне от тяготевшей к макроописаниям «формалистской» «теории прозы» в изводе Шкловского. По сути, книга Виноградова, последовательно реализовывавшего антиформалистскую логику научной работы и – шире – научного мышления, стала детальнейшим опровержением давнего тезиса Шкловского из хрестоматийной работы «Искусство как прием» (опубл.: Сб. по теории поэтического языка. Пг., 1917. [Вып.] 2); ср.:

Для современников Пушкина привычным поэтическим языком был приподнятый стиль Державина, а стиль Пушкина по своей (тогдашней) тривиальности являлся для них неожиданно трудным. Вспомним ужас современников Пушкина по поводу того, что выражения его так площадны. Пушкин употреблял просторечие, как особый прием остановки внимания, именно так, как употребляли вообще русские слова в своей обычно францусской (sic!) речи его современники[876].

Илл. 55–56. Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М.: Гослитиздат, 1941; 2-е изд. – М.: Наука, 1999

Сделав ставку на конкретные языковые примеры и почти исчерпав их в каждом отдельном случае, ученый вновь не решился перегружать текст теоретическими обобщениями – в целом виноградовская концепция осталась неизменной. Ключевая роль в ней по-прежнему отводилась «синтезу» не только разных «речевых стихий», но и различных стилистических структур, осуществленному в творчестве Пушкина. По мысли Виноградова, именно перед Пушкиным

открывались возможности сближения романтического стиля с реалистическим и даже перерождения его в реалистический. Все зависело от оценки исторической действительности, «низкой природы», от мировоззрения. Историзм влек Пушкина к синтезу романтизма и реализма. Этот синтез помог Пушкину преодолеть и натуралистическую фотографичность воспроизведения предмета, и сентиментально-романтическую идеализацию его изображения[877].

И далее:

Пушкин ищет широкой синтетической системы национально-поэтического стиля, в которой и образы книжно-лирического языка, и обороты, выражения живой русской речи, и отражения старой литературно-художественной традиции должны объединиться и раствориться в струе русского народно-поэтического творчества[878].

Именно этим и определялся его статус «классика», потому как

именно с Пушкина и благодаря Пушкину русская литература становится европейской и входит в систему западноевропейских литератур как великая национальная литература великого народа[879].

Проникнутые национальным пафосом пушкиноведческие труды Виноградова 1930-х годов тем не менее отмечены малой степенью политической ангажированности, что, по-видимому, обусловлено отсутствием в тот период устойчивого спроса на националистическую риторику[880].

Более поздние работы ученого середины – конца 1940-х годов обнаруживают вполне явный отход от строго научного дискурса в сторону идеологического производства востребованных сталинским режимом нередко утрированных, а подчас и откровенно спекулятивных смыслов.

3

Вышедшая в 1944 году в издательстве «Правда» брошюра «Величие и мощь русского языка», позднее легшая в основу книги 1945 года «Великий русский язык», начинается цитатой из ранней работы Сталина «Марксизм и национальный вопрос» (1913), тогда как ни одна из предшествующих работ Виноградова подобных ритуальных ссылок не содержит. Серьезно изменилась не только виноградовская трактовка языка, который стал определяться как «один из существенных признаков нации», «мощное орудие культуры и важнейший фактор духовного развития нации»[881], но и понимание пушкинской роли в истории становления литературного языка. Так, Виноградов писал, что «для Пушкина народность языка определяется всем содержанием национальной русской культуры в ее историческом развитии»[882]. Это демагогическое суждение является дословным повтором из обсуждавшейся выше статьи Виноградова для сборника Института мировой литературы. Разница состоит лишь в том, что в работе 1941 года этот идеологически нагруженный тезис помещался в контекст языковедческих разысканий, в котором его «агитность» нейтрализовывалась, а в этом тексте тезис подается в качестве своеобразного комментария к пушкинской цитате (а далее следуют цитаты из статьи Гоголя «Несколько слов о Пушкине» (1835) и из заметки Ленина «Нужен ли обязательный государственный язык?» (1914); венчает этот ряд утверждение об Энгельсе как о «выдающемся лингвисте-полиглоте»)[883]. Именно в этой брошюре Виноградов впервые прямо определит Пушкина как «создателя нового русского литературного языка»[884]. Однако интерес вызывает не столько сама постановка вопроса, в известной мере мотивированная восходящим к трудам Белинского представлением о «пушкиноцентрической» модели русской культуры, получившей теоретико-литературное обоснование в трудах «формалистов», сколько то, каким образом эта идея встраивалась в контекст западно-советских взаимоотношений, приспосабливаясь под нужды позднесталинской конфронтационной политики. Уже одно лишь сравнение параллельных мест двух виноградовских работ середины 1940-х годов внятно указывает на направление, в котором эволюционировала формулируемая в них концепция развития русского литературного языка:

Пушкин, который по праву называется создателем нового русского литературного языка, много раз говорит о глубокой самобытности русского национального стиля[885].

За Карамзиным и декабристами в истории русской речевой культуры следует Пушкин, который по праву называется создателем нового русского литературного языка. Пушкин не устает твердить о глубокой самобытности русского языка, об индивидуальных особенностях русского национального стиля, резко отличающих его от «европейского жеманства и французской утонченности»[886].

Однако здесь нельзя говорить о пресловутом приспособлении виноградовских построений под конъюнктуру или, напротив, о приближении идеологии к панславистским и славянофильским взглядам ученого[887]: точнее будет сказать, что это было взаимное сонаправленное движение, в результате которого мировоззренческая модель Виноградова и актуальная риторика, причудливо комбинируясь, образовывали сложное «единство в многообразии». Соответствующий акцент в книге делался и на теме национального строительства, неизбежно предполагавшего консолидацию социума и в условиях послевоенной эпохи обретшего существенное влияние на «культурную политику», направленную на формирование единого пространства сталинской соцреалистической культуры:

Стиль народной поэзии представляется Пушкину воплощением духа русского языка, тем бродильным началом национальности, которое несет новую жизнь и движение в литературную речь. <…> В пушкинском языке была впервые найдена общенародная норма русского языка[888].

И далее:

…язык Пушкина представлял собой своеобразную квинтэссенцию национального русского словесного искусства, русского поэтического стиля. <…> Являясь высшим воплощением национальнорусской художественной нормы, словесное искусство Пушкина так же народно, как народны пословицы, песни, сказки, былины[889].

Завершает все эти рассуждения профессионального (!) филолога соображение, что «жизнь и творчество Пушкина стали для многих символом русского национального духа. Гений писателя отождествился с гением России»[890]. В этом, по всей видимости, и состояло то «углубленное понимание» «национального значения творчества Пушкина», о котором в 1956 году говорил Б. В. Томашевский[891]. Думается, не стоит лишний раз указывать на отнюдь не научные стимулы подобных тезисов. Ограничимся лишь констатацией очевидной перемены в приоритетах Виноградова: на смену стремлению к объективности и беспристрастности изложения фактов пришла ориентация на идеологическую обстановку и политическое чутье, позволившее ученому в довольно короткий срок возглавить советскую русистику.

Награда за принесенную сталинскому режиму «жертву» не заставила себя долго ждать: 10 мая 1945 года ректор МГУ И. С. Галкин отправил Виноградову письмо с известием о присуждении ему решением Ученого совета Ломоносовской премии первой степени за к тому моменту еще не опубликованную книгу «Русский язык: Грамматическое учение о слове»[892] (М.; Л.: Учпедгиз, 1947)[893], а уже 1 июня эта новость появилась в газете «Московский университет». Через неделю, 8 июня, вышел приказ о назначении профессора деканом филологического факультета[894]. Но на этом продвижение ученого в бюрократическом контексте советской гуманитаристики не прекратилось: 30 ноября 1946 года состоялось избрание Виноградова действительным членом Академии наук СССР по Отделению литературы и языка[895]. Тезис о «демократической реформе», расширившийся к середине 1940-х годов до идеи осуществленного Пушкиным «национального сплочения», оградил Виноградова от обвинений в «космополитизме», которые посыпались на ученого после публикации в 1947 году книги «Русский язык». Самым грозным выпадом против Виноградова стала рецензия Б. Н. Агапова и К. Л. Зелинского «Нет, это – не русский язык», опубликованная 29 ноября 1947 года в «Литературной газете» (№ 59 (2374)). Вдова ученого вспоминала:

Его обвиняли в идеализме, формализме, низкопоклонстве перед Западом, и даже хотели объявить его «космополитом». Последнее обвинение было снято самим ЦК, где нашли, что В<иктор> В<ладимирович> русский ученый и для обвинения в космополитизме не подходит[896].

Он не был привлечен к ответственности и в связи с критической кампанией, предлогом к началу которой стала повсеместная критика ранее упомянутой книги Нусинова «Пушкин и мировая литература», тогда как уже упомянутого М. П. Алексеева, опубликовавшего в 1938 году статью «Пушкин в мировой литературе»[897], эти события, несмотря на номинальное тождество их с Виноградовым управленческих позиций, затронули серьезно. Не возымела искомого результата и печально известная записка (подготовленная при решающем участии «младомарриста» Ф. П. Филина) о состоянии и задачах советского языковедения объемом более 50 машинописных страниц, направленная в значительной степени против Виноградова и адресованная в ЦК[898].

Очередной период возвышения Виноградова был связан со 150-летним юбилеем Пушкина 1949 года. Не так широко отмечавшийся по сравнению с довоенными торжествами по случаю столетия со дня гибели поэта «праздник социалистической культуры» существенно изменил идеологическую «фокусировку»: на смену проблеме налаживания коммеморативных практик[899] и связанному с ней вопросу об актуальности пушкинского творчества в стране победившего социализма пришли иные идеологические установки, отвечавшие потребностям политики холодной войны[900]. В предисловии к сборнику материалов юбилейных торжеств 1949 года, в редколлегию которого входил Виноградов, недвусмысленно утверждалось:

150-летие со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина праздновалось в знаменательной обстановке мощного объединения прогрессивных сил всего передового человечества вокруг первого в мире социалистического государства[901].

Виноградов хоть и не участвовал в торжественных заседаниях собрания Академии наук в роли докладчика[902], но к юбилейной дате подготовил большую двенадцатичастную статью «Пушкин – основоположник русского литературного языка», которая была опубликована в сдвоенном выпуске «Известий Академии наук СССР» в июне 1949 года. Этот текст по праву может называться, перефразируя самого Виноградова, квинтэссенцией милитаристски ориентированной позднесталинской культуры. Уже в начале статьи с опорой на вышеприведенный фрагмент из книги 1945 года прямо формулируется установка на экспансию социалистического режима, осуществляющуюся посредством русского языка:

Язык великого народа, язык великой литературы и науки, он стал в наше время ярким выразителем социалистического содержания новой советской культуры и одним из ее живых распространителей. <…> современный русский язык является важнейшим источником, откуда <…> распространяются по всему миру, по всем языкам мира понятия и термины советской культуры и цивилизации[903].

Собственно лингвистическая аргументация Виноградова осталась прежней: Пушкин потому и является «основателем русского литературного языка», поскольку именно в его творчестве произошло «слияние», «синтез» нескольких стилевых потоков, благодаря которому русский язык и вся русская культура встали «на широкий и свободный путь демократического развития»[904]. Вполне симптоматичными для послевоенной эпохи оказываются обвинения «высшего дворянского круга» конца XVIII – начала XIX века в «антинародном, космополитическом стремлении к сближению среднего стиля с западноевропейской <…> лексикой и фразеологией»[905]. В суждении Виноградова о том, что «в языке Пушкина вся предшествующая русская речевая культура» получила «качественное преобразование»[906], нашла отражение ключевая идея сталинской диалектики, предполагавшая неминуемый «скачкообразный переход» количества в качество. Материал для концептуального каркаса юбилейной статьи Виноградов, несомненно, черпал непосредственно из сферы позднесталинского идеологического дискурса[907]. Так, ученый писал: «Пушкинское слово сплавлено с бытом – сложным и противоречивым – и начинено взрывчатой силой его социальных, характеристических контрастов»[908]. Эта же метафорическая модель (но с противоположным коннотативным значением) ляжет в основу заглавия антинобелевской статьи В. Дружинина «Премии, начиненные динамитом войны», напечатанной в «Литературной газете» 28 декабря 1950 года. Говоря о решении Пушкиным проблемы «гармонического соответствия мысли и ее словесного выражения»[909], Виноградов предвосхитил сталинскую критику марризма в «Марксизме и вопросах языкознания» (1950), основанную на положении о «непосредственной связи языка и мышления»[910]. Более того, тезис Сталина о том, что «современный русский язык по своей структуре мало чем отличается от языка Пушкина»[911], также обнаруживает свои вероятные истоки и в виноградовских построениях. Между тем у этого утверждения, вопреки его подчеркнутой публицистичности, все же были и другие весьма серьезные научные основания. Так, например, академик С. П. Обнорский в статье «Пушкин и нормы русского литературного языка» (опубл.: Труды юбилейной научной сессии ЛГУ. Секция филол. наук. Л., 1946), подытоживая подробное обсуждение конкретного языкового материала, писал:

В анализе системы современного литературного языка, действительно, можно отметить ряд явлений, роднящих современную систему с нормами языка Пушкина: а) в языке Пушкина (и Пушкинской эпохи) обозначилось поступательное движение с усвоением нормами литературного языка произношения известных рядов слов и форм слов на живой русский лад с гласным о (в соответствии с архаическим вариантным произношением их с е); эта норма произношения, в последующем развитии языка распространившаяся на более широкий круг подходящей лексики, составляет и норму современного нашего литературного языка; б) аканье – наиболее типическая черта русского литературного языка; <…> по свидетельству пушкинских рифм аканье Пушкина в основном аканье мягкого, северного типа, типичное и для норм современного нашего литературного произношения; в) по свидетельству языка Пушкина в литературных нормах его времени постепенно изживалось архаически сохранявшееся в отдельных словах фрикативное произношение согласного г; в современном литературном употреблении фрикативное произношение г, можно сказать, совсем неизвестно; г) сочетание чн в известных группах лексики двоится в литературном произношении, звуча и как чн, и – по московским нормам – в виде шн; в языке Пушкина доминирует произношение этого сочетания в виде чн, не по московской норме, не в виде шн <…>; и здесь, таким образом, нормы пушкинского языка отвечают нормам современного нашего литературного языка[912].

Кроме того, на этом сталинском тезисе Б. В. Томашевский позднее построит свой доклад «Проблема языка в творчестве Пушкина» на V Всесоюзной пушкинской конференции, проходившей в Ленинграде 6–8 июня 1953 года.

В сталинской работе Пушкин единожды упомянут в приведенной выше фразе, но это не помешало Виноградову в 1953 году констатировать следующее:

Труды И. В. Сталина по вопросам языкознания внесли ясность в понимание исторического значения литературно-языковой деятельности Пушкина. В свете учения И. В. Сталина историческая заслуга Пушкина заключается в том, что силой своего творческого гения он способствовал развитию и совершенствованию элементов общенародного, национального русского языка. Пушкин обогатил язык русской художественной литературы новыми приемами стилистического использования народной речи, народной поэзии, новыми правилами стилистического сочетания и объединения разных элементов национального языка. Вместе с тем сама структура общерусского национального языка в ее живых и продуктивных формах впервые получила свое наглядное, концентрированное и полное выражение в языке Пушкина[913].

Это утверждение, явно имеющее на себе отпечаток позднесталинской эпохи, могло бы затеряться в длинном ряду подобных ему, если бы не явная неувязка: все эти мысли принадлежали отнюдь не автору «трудов по вопросам языкознания», а самому Виноградову (о чем свидетельствуют все отмеченные выше метаморфозы его концепции), но приписываются они именно Сталину. Иначе говоря, «подарив» свою идею вождю, ученый обрел право на производство «священного текста власти»[914]. Примечательно и то, что этот фрагмент помещен в статье о языке Гоголя, которому Виноградов в 1936 году, повторимся, отдавал первенство в вопросе создания национального общерусского языка. К 1953 году позиция ученого значительным образом изменилась:

<перед Гоголем стояла> проблема нормализации форм «общенационального» выражения, проблема создания устойчивой «самобытной» системы русского национального языка – и в связи с этим проблема синтеза и структурного соотношения разностильных элементов в этой национально-языковой системе[915].

Из основных положений сталинского, марксистского языкознания нам всем ясно теперь, что Гоголь не создал и не мог создать нового языка, что основа русского языка литературно-художественного и разговорного осталась та же[916].

***

В начале 1950-х академик Виноградов лично возглавил кампанию по борьбе с «антимарксистским», «клеветническим» «новым учением о языке» Н. Я. Марра[917], при этом написав, что «в истории развития советского языкознания Н. Я. Марр, бесспорно, занимает первое место среди лингвистов нашей страны»[918]. (Истоки этой кампании по обыкновению обнаруживаются в 1920-х, когда после смерти акад. Шахматова «марровская партия» начала определять настроения в гуманитарных отделениях Академии наук; 18 июля 1927 года с утверждением устава АН СССР Отделение русского языка и словесности, силами Шахматова сохранившее в конце 1910-х свою институциональную оформленность, лишилось автономии и было включено в состав Отделения гуманитарных наук. Одобрение кандидатуры Марра на пост вице-президента АН СССР в самом начале марта 1930 года означало усиление позиций Яфетического института, в чье ведение попали общетеоретические вопросы языковедения; в мае того же года в ходе структурного преобразования академических организаций самостоятельность потеряло и Отделение гуманитарных наук, вошедшее в состав Отделения общественных наук – так усилия Шахматова по сохранению институциональной автономии науки о русском языке были почти полностью стерты под напором карьеристских успехов Марра, заинтересованного в политико-административной поддержке собственных идей[919]. В свете подобной исторической подоплеки внезапно начавшаяся спустя более 15 лет с момента смерти Марра кампания по пересмотру его научного наследия не кажется случайной: Виноградов – верный ученик Шахматова – сводил старые счеты.) 1 декабря 1950 года, несколько месяцев назад став академиком-секретарем Отделения литературы и языка АН СССР («шахматовец» и будущий однократный лауреат Сталинской премии (1951) Виноградов сменил на этой должности «марриста» и двукратного лауреата Сталинской премии (1943, 1946) И. И. Мещанинова), он выступил с опубликованным впоследствии докладом «Значение работ товарища Сталина для развития советского языкознания» (М.: Изд-во АПН СССР, 1950), а позднее под его редакцией (и с его участием) вышли двухтомник «Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании» (М.: Изд-во АН СССР, 1951–1952) и сборник статей «Вопросы теории и истории языка в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию» (М.: Изд-во АН СССР, 1952). Брошюрой Виноградова «Основные задачи советской науки о языке в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию» (М.: Учпедгиз, 1952) была открыта научно-популярная книжная серия «Вопросы советского языкознания», организованная Институтом языкознания Академии наук СССР. К. П. Богаевская в воспоминаниях приводит показательный (хоть и не вполне точный) эпизод с оценкой публичных выступлений Виноградова М. А. Цявловским:

Во времена смехотворного прославления Сталина как «гениального лингвиста» В<иктор> В<ладимирович> выступал с докладами о нем. Видно, это было ему не легко, он даже сильно бледнел выступая. Мст<ислав> Ал<ександрови>ч посмеивался <в таких случаях>, говоря: – Он кадит и кадит, как его отец в церкви[920].

Илл. 57. Виктор Владимирович Виноградов. Фотография. 1948 или 1949 год. Частное собрание

После смерти Сталина[921] Виноградов сохранил за собой репутацию «первого человека» в советской русистике[922]. Его работы 1950-х годов надолго определили пути развития отечественной филологии, сформировав несколько новых научных дисциплин, особое место среди которых заняли прочно вошедшие в университетские программы стилистика[923] и история русского литературного языка[924]. Однако по справедливому, хотя и нарочито резкому, замечанию Ю. М. Лотмана из письма Б. Ф. Егорову от 31 июля 1984 года, «пухлые тома, которые Виноградов пек в последние годы жизни, – печальный памятник научного распада»[925]. Осуществленная же в настоящей главе попытка контекстуализации пушкиноведческих трудов Виноградова, рассмотрения текстов ученого как документальных свидетельств в более широком историко-культурном поле сталинской эпохи – только шаг на пути к всестороннему осмыслению научного наследия филолога.

Илл. 58. К. Е. Ворошилов вручает В. В. Виноградову орден Ленина. Фотография. 1953 год. Литературный музей ИРЛИ

Глава третья

Пушкин и построение «синтетической» истории литературы

Случай Григория Александровича Гуковского

Мое личное слово в науке (хорошее оно или плохое) я начал говорить только в книге о Пушкине, – да и то не сказал полностью.

Г. А. Гуковский. Из письма Д. Е. Максимову (не позднее 22 июня 1943 года)

Космополитическая культура петербургского «света» несет в себе смерть, а не жизнь.

Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля (1948)

«Вы ничего не понимаете, – сказал он нам, – ведь это поворачивается колесо истории!» <…> «По нашим костям!» – добавила моя спутница.

И. З. Серман. Ленинградская группа XVIII века (1988)

Грустно, но и интересно следить – уже нельзя читать Гуковского, кроме самых ранних работ, ушло многое из Томашевского, увядает Бахтин… Но, как говорил Пушкин, «не сетуйте – таков судеб закон!»

Ю. М. Лотман. Из частного письма Л. М. Лотман (1984)

1

Пушкиноведение было периферийной областью интересов Григория Александровича Гуковского (1902–1950), который большую часть своей профессиональной жизни посвятил не просто изучению, но, по словам Л. Я. Гинзбург, «открытию русской литературы XVIII века»[926]. Гуковский в 1923 году экстерном окончил факультет общественных наук Петроградского университета и на следующий год поступил в аспирантуру Научно-исследовательского института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) при ЛГУ[927]. Тогда же по представлению Жирмунского и Эйхенбаума он начал исследовательскую карьеру в качестве научного сотрудника I разряда Государственного института истории искусств (ГИИИ), где не только вошел в круг работавших там бывших опоязовцев, но и сблизился с В. М. Жирмунским[928] – их научным оппонентом и приверженцем методологического многообразия[929]. О тогдашней конфликтной обстановке в ГИИИ точно пишет К. А. Кумпан:

Навязываемая социологическая конъюнктура обострила конфликт в Словесном отделе между бывшими опоязовцами и Жирмунским: стремление руководителя отдела к компромиссу с официальными установками и его интерес к социологическим разработкам западных коллег, – все это расценивалось радикальным крылом формалистов как проявление карьеризма и приспособленчества[930].

Илл. 59. Григорий Александрович Гуковский. Фотография. Первая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 60. Виктор Максимович Жирмунский. Фотография. Вторая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ

Итогом научных занятий Гуковского тех лет стала монография «Русская поэзия XVIII века» (Л.: Academia, 1927)[931], написанная в 1923–1924 годах и вышедшая только в 1927 году тиражом 1600 экземпляров по распоряжению Отдела словесных искусств института под председательством Жирмунского. Во введении исследователь недвусмысленно обозначил в качестве предмета своего изучения культуру «предпушкинской эры»:

За последние годы с очевидностью наметился живой интерес нашей общественности и нашей литературы к Пушкинской эпохе, к самому Пушкину; однако связи Пушкина с прошлым ясны; интерес к Пушкину и его окружению намечает путь дальше в глубь эпох. Предпушкинская эра не может не привлечь внимание; пока еще эта широкая область неведома, темна[932].

Такой подход к истории литературы XVIII–XIX веков вызывал несогласия в профессиональном сообществе. Так, 8 апреля 1932 года Зильберштейн писал Гуковскому по поводу готовившегося для «Литературного наследства» обзора:

В наши дни ни в коем случае неприемлемо ваше деление литературы на допушкинскую и послепушкинскую. Вы ни слова не говорите об экономи<ческих> признаках, а ведь интерес XVIII века именно в том, что буржуазная литература вытесняла и боролась с дворянской[933].

В 1928 году книга была защищена как квалификационная работа (в СССР до 1935 года отсутствовала практика защиты диссертаций и присвоения научных степеней).

Поколенческий разрыв уберег Гуковского-«младоформалиста»[934] от участия в ожесточенных дискуссиях начала 1920-х и почти полностью оградил от «ударов» со стороны пролеткритиков и марксистски ориентированных теоретиков, в то время занятых погромом представителей старшего поколения «формалистов»[935]. Отношение марксистов к первым серьезным научным опытам литературоведа внятно передает амбивалентная характеристика из статьи о нем в третьем томе «Литературной энциклопедии»:

Работы Г<уковского> свидетельствуют о большой эрудиции автора, но формалистический подход к изучению литературы невыгодно отражается на его выводах и наблюдениях, заставляя расценивать его работы гл<авным> обр<азом> как сводки фактического материала, до сих пор мало исследованного[936].

Такой же оценки (по-видимому, из осторожности) придерживались и коллеги Гуковского по университету – П. Н. Берков[937] и Л. В. Пумпянский. Л. М. Лотман в воспоминаниях о Гуковском упоминала:

Когда я писала дипломную работу под руководством Л. В. Пумпянского, этот замечательный ученый сказал мне: «Вы не можете себе представить, как быстро вырос в научном отношении Гуковский. Ведь всего восемь лет тому назад он был формалистом». Я невольно возразила ему: «Восемь лет тому назад мне было тринадцать лет»[938].

Однако ранние работы Гуковского, посвященные общим вопросам направленческого подхода к характеристике литературных эпох и свойственного им «эстетического мышления»[939], а также частным проблемам жанростроения[940], были лишены витиеватых теоретических построений, которыми отличались работы его старших коллег. Исследователь, по точному замечанию В. М. Живова, «ставил перед собой более скромные и более исторически оправданные задачи. Он стремился выстроить литературные факты XVIII в. в последовательность, обладающую логикой внутреннего развития»[941]. Иначе говоря, в основе научного метода Гуковского – исторически (прогрессистски) мотивированная и надежно аргументированная группировка конкретных фактов и установление между этими фактами детерминистских связей. Однако полноценного решения намеченных задач в ранних работах, представлявших собою скорее очерки литературной ситуации послепетровской литературы, Гуковский не предлагал; Живов писал о том, что появившиеся в 1920-е исследования Гуковского

не дают полноценной общей картины литературной динамики в России XVIII в., однако с тщательностью и проницательностью описывают те уголки культурного пространства, которые поддаются анализу с помощью избранного Гуковским инструментария[942].

Проявившиеся в ранних работах Гуковского отказ от иллюстративности материала и стремление к созданию объяснительных схем, ориентированных на конкретный историко-культурный материал, станут отличительными чертами и более поздник работ исследователя.

Уже в середине 1920-х научные искания привели литературоведа к уходу от вульгаризировавшейся методологии «формалистов»[943]. Д. В. Устинов справедливо писал:

еще в студенческие годы Гуковский принимал активное участие в университетском семинаре Б. М. Эйхенбаума по теории стиха, в котором он читал свою «работу о мелодико-синтаксическом построении Державинской оды и доклад о строфической интонации в поэзии» (СПбФ АРАН. Ф. 302. Оп. 2. Ед. хр. 71. Л. 3, 29). Однако уже к середине 1920-х годов обозначился его отход от «классических» опоязовских установок, выразившийся, в частности, в признании им некоторых традиционных историко-литературных и эстетических категорий, в том числе – классицизма и романтизма как единых стилей отдельных литературных эпох. Такой подход был близок научной позиции Жирмунского <в наиболее полном виде она была выражена в вышеупомянутой работе «Задачи поэтики» (1919). – Д. Ц.>, которая не раз подвергалась резкой критике со стороны Шкловского, Эйхенбаума и Тынянова[944].

К концу 1920-х поиски в области аналитической «оптики» обратили Гуковского к марксистской социологии, к тому времени ставшей едва ли не главным методологическим ориентиром литературной науки (определенный отпечаток на мировоззрение ученого наложило и преподавание в Коммунистическом институте журналистики в 1928–1936 годах)[945]. 12 (по другим данным – 27) декабря 1929 года Гуковский начал работать научным сотрудником II разряда (с 17 ноября 1930-го – I разряда) в Отделе новой русской литературы ИРЛИ[946], а в начале следующего года из-за принудительно начавшейся реорганизации оставил руководящую должность в ГИИИ[947]. Так вышло, что сугубо бытовые подробности во многом определили многообразные научные принципы, легшие в основу работ Гуковского 1930-х годов. Пожалуй, точнее всех об этой идеологической многогранности, академическом эклектизме, «всеприятии» писала Гинзбург:

У Г<уковского> была сокрушительная потребность осуществления, и он легко всякий раз подключался к актуальному на данный момент и активному. Это называется следовать моде – на языке упрощенном, но выражающем суть дела. Мода – это всегда очень серьезно, это кристаллизация общественной актуальности. Г<уковский> был резко талантлив, поэтому он извлекал интересное из любого, к чему подключался. Так было у него с культурой символистического типа (включая религиозный опыт), с формализмом, с марксизмом. У Икса <имеется в виду В. М. Жирмунский. – Д. Ц.> сменялись примерно те же ипостаси[948].

В начале десятилетия исследователь был погружен в работу над текстами, позднее вошедшими в знаменитый сдвоенный том «XVIII век» (т. 9–10; М.: Жур.-газ. объединение, 1933), изданный в книжной серии «Литературное наследство»[949]. Сам Гуковский, на которого Зильберштейн возложил ответственность за подготовление сборника, остроумно характеризовал его содержание в одном из писем в редакцию:

Вообще же, – у нас получается превосходнейший номер; кроме подпольных оппозиционных вещей, – у нас Болотов, Чулков (о нем я договорился с Харджиевым), Фонвизин, Радищев, Княжнин, Державин, Львов, Катя II и т. д., и т. д. Чорт возьми! Хорошо!

Я доволен собой (ведь и Катю, и Фонвизина, и Болотова, и Львова раздобыл я! право, не хвастаю)[950].

Примерно тогда же началась реализация принадлежавшей Гуковскому идеи создания в ИРЛИ Группы по изучению литературы XVIII века и специализированного периодического издания[951]. 15 января 1934 года Группа приобрела институциональное оформление, и Гуковский после небольшого перерыва вновь был зачислен в штат научным сотрудником I разряда, совмещая эту должность с заведованием музеем ИРЛИ (с 10 февраля 1934-го по 31 декабря 1935 года). 20 февраля состоялось ее первое – организационное – заседание[952].

В 1935 году литературовед удостоился звания профессора по кафедре истории русской литературы филологического факультета ЛГУ. К середине октября 1935 года Гуковский завершил работу над очередным трудом с характерным для его научной манеры заглавием «Очерки по истории русской литературы XVIII века» (опубл. с подзаголовком «Дворянская фронда в литературе 1750–1760-х годов». М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936) и подготовил его к защите, которая состоялась уже в следующем году[953]. Л. М. Лотман так вспоминала об обстоятельствах защиты Гуковским докторской диссертации:

Я присутствовала на его защите. В вестибюле Пушкинского <Д>ома стояла большая очередь – сдавать пальто в раздевалку. Студенты, которых было много, смешались с известными учеными и литературной элитой. Все были веселы и оживленны, ожидали интересной научной дискуссии. Вдруг мимо меня прошел другой наш лектор – Н. К. Пиксанов – и угрюмо произнес, обращаясь к самому себе: «Как на тенора собрались!» Меня это поразило, мне казалось, что так все заманчиво: собрались ученые и будут спорить, а Г. А. будет отвечать на критику с присущим ему остроумием, и вдруг такое отсутствие интереса и такое раздражение! Пиксанов читал нам литературу первой половины XIX века, читал скучно и в духе вульгарного социологизма, но был человеком трудолюбивым, образованным и хорошо относился к студентам. Он приглашал их к себе и давал читать научную литературу, правда, только у себя в доме, раз в неделю. Я бывала на этих его «приемах», и он относился ко мне хорошо. Но и впоследствии я наблюдала его враждебное отношение к Гуковскому. Очевидно, здесь играло роль «формалистическое» прошлое Григория Александровича[954].

Однако, несмотря на «формалистическое прошлое», 1 марта 1937 года Гуковский был утвержден в степени доктора филологических наук (диплом № 475), а 23 июня – в ученом звании профессора (аттестат № 1810)[955].

Ученый, углубляя сделанные еще в середине 1920-х наблюдения, предложил собственный взгляд на обстоятельства культурного развития середины века, сущность которого составлял конфликт «ломоносовского направления» / Ломоносова – «корифея придворно-официальной литературы» – и «сумароковской школы» / Сумарокова – «родоначальника школы искусства независимых дворян-интеллигентов». Все последующее литературное развитие как бы становилось закономерным следствием якобы начатого «сумароковской школой» «либеральных аристократов» процесса «демократизации» культуры[956]. Окончательный вид эта теоретическая схема приобрела в книге «Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века» (Л.: Гослитиздат, 1938). В авторском предисловии к ней от 29 сентября 1937 года читаем:

В настоящей книге я ставлю новую задачу, подводящую меня к проблематике изучения литературы начала XIX столетия, в конце концов – к Пушкину. В центре моего внимания – демократические течения литературы и общественной жизни второй половины и – ближе – конца XVIII столетия, подготовлявшие возможность появления глубоко народного творчества Пушкина[957].

В контексте отгремевших годом ранее пушкинских торжеств такой намеренно уклончивый отклик «честного карьериста»[958], как представляется, выдавал в ученом нежелание совершать легковесных жестов и подчеркивал склонность к фундаментальной разработке конкретного круга тем.

Позднее эта книга Гуковского была выдвинута литературной секцией Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства на присуждение награды за 1934–1940 годы. 2 января 1941 года состоялось ее обсуждение. Наиболее выразительную характеристику книге дал А. Н. Толстой:

Вторая книга – не совсем в чистом виде критика, но она затрагивает нужную актуальную тему нашего времени, тему революционной реабилитации XVIII века. Это книга Гуковского, литература большого ученого. В ней есть 2 раздела. Первый раздел – вокруг Радищева. Подняты новые фигуры, мало известные в литературе. Он реабилитирует наше прошлое, говоря о том, что Радищев не был одинок, что революционное движение началось в шестидесятых годах XVIII века. И второй раздел – у истоков русского сентиментализма. Это книга познавательная, необходимая для каждого иллюстрирующего историю русской литературы. Здесь есть некоторые недостатки. Это вещь не популярная, это книга для изучающего историю. Но изучая историю XVIII века, нельзя обойтись без этой книги. Второй недостаток – это стиль ленинградских ученых: они пишут на языке условно научном. Когда я редактировал историю русской литературы и германской, можно было с ума сойти, на каком языке они пишут. Книга Гуковского весьма уважаемая и почтенная[959].

Этот факт еще раз убедил Гуковского, вероятно, осведомленного об обстоятельствах обсуждения его книги, в крепкости собственного положения, а для коллег и – что куда важнее в те годы – соперников стал указанием не просто на внимание партийной верхушки к ученому, но даже на своеобразное покровительство.

В сложной социально-политической обстановке второй половины 1930-х у Гуковского по результатам многолетнего чтения университетских курсов складывается концепция учебника «Русская литература XVIII века»[960], работу над которым ученый завершил к июлю 1939 года. Тогда же Гуковский стал заведующим кафедрой истории русской литературы ЛГУ. Более развернутый вид некоторые идеи, лишь походя затронутые в учебнике, получили в статьях для 10-томной «Истории русской литературы», издававшейся в Пушкинском Доме по инициативе Горького.

С началом войны исследовательские успехи померкли, а в жизни Гуковского возникли серьезные сложности: в начале октября 1941 года литературоведа (одновременно с германистом Жирмунским, у которого нашли план Ленинграда на немецком языке) арестовали[961], но в конце ноября того же года отпустили из-под ареста. Тогда никто еще не мог предположить, что по окончании войны эти самые сложности станут фоном непростой жизни интеллектуалов в стране, победившей «внешних врагов» и охотно начавшей искать «внутренних».

2

Интерес Гуковского к Пушкину в 1930-е годы был смежным и оттого весьма сдержанным: он возникал, как правило, в связи с перспективной проблематикой его основных научных занятий литературной культурой предпушкинского периода[962]. Однако еще в 1931 году Гуковский сформулировал основные подходы к изучению творчества Пушкина, позднее, уже в середине – второй половине 1940-х, реализованные в двух книгах:

Одним из недостатков, оставленных нашей науке пушкиноведением, заключается в том, что Пушкина вырывают из окружающей его исторической обстановки, литературной, социальной, эстетической. Каждое слово Пушкина, каждая мелочь Пушкинского творчества составляет предмет педантических разысканий; между тем ближайшие предшественники Пушкина и его окружение остаются неисследованными. Мы до сих пор не понимаем вполне языка Пушкина. <…>

То же можно сказать и о понимании текста Пушкинских произведений в целом. Мы еще не научились ад<е>кватно понимать мысль Пушкина; мы воспринимаем его произведения на фоне наших собственных эстетических и вообще мировоззрительных представлений. <…>

Надо изучать эпоху Пушкина и предшествующую ей – в творчестве всех ее писателей, во всей полноте ее исторических образований. Если мы сделаем это, то мы увидим может быть, что объявлять императора Павла тираном было почти позволительно для стихотворцев начала XIX столетия <…>; мы сможем также переоценить революционность стихов о тиранах, о мести им, о тираноубийстве, – в связи с тем, что и как писали на эти темы различные поэты, начиная с революционно настроенного Радищева и кончая реакционером Державиным[963].

При изучении социальной позиции Пушкина мы прежде всего должны выяснить, ад<е>кватно ли было самоопределение Пушкина, его восприятие своего социального бытия объективному смыслу его поэзии. Литературный памятник, а тем более общее понятие стиля мы должны осознавать как определенную структуру мировоззрения, выраженную словом. Насколько это «слово», составляющее Пушкинское творчество, ад<е>кватно тому, что Пушкин думал о своем месте и своей деятельности в условиях данного общественного строя? Об этом мы пока ничего не знаем. Какова основа мировоззрения Пушкина? До сих пор вопрос этот разрешается в чисто биографическом плане, в плане самоощущения, самосознания Пушкина, тогда как важнее было бы знать, что значили его произведения как факты истории общества.

Легко, как это чаще всего делают, изучить только те Пушкинские произведения, в которых есть прямые социально-политические высказывания, но достаточно ли это? Пушкин не был политическим писателем; конечно, это не снимает вопроса о том, что каждое произведение поэта есть факт идеологического высказывания и, следовательно, может быть соотнесено с той или иной системой политических воззрений. Но дело в том, что соотнесение это для Пушкина затруднено более, чем для многих других писателей, и прежде всего тем, что ему был свойственен романтический взгляд на искусство, как на область, чуждую практическим интересам. Этот взгляд сам по себе окрашен определенным образом и в социально-политическом смысле; но в творчестве Пушкина он реализовался в том отношении, что прямая учительская тенденциозность, программность была более или менее чужда ему. Поэтому-то и выходит так, что исследователи, интересующиеся более мнениями Пушкина-человека, чем смыслом произведений Пушкина-поэта, вынуждены использовать для своих построений все одни и те же, уже замученные произведения, среди которых – один неотделанный роман <«Дубровский» (1832–1833)>, может быть слабейшее из прозаических произведений Пушкина, два-три юношеских стихотворения, написанных еще нетвердой рукой, и два полемических стихотворения; кроме того – чисто биографический материал. <…>

Между тем, неужели мы не можем идеологически изучать произведение, если в нем нет ни слова о политических, социальных или иных воззрениях автора? Неужели, если Пушкин в данном произведении не ставит себе задачи воплотить то или иное идеологическое утверждение, это произведение не может быть изучено, как факт мировоззрения? Идеологическая основа Пушкинского творчества образует его стиль. Его мировоззрение заключено в каждом слове, в каждой эпиграмме, в каждом альбомном стихотворении или мадригале – совершенно так же, как в произведениях, в которых выражена политическая или социальная тенденция, может быть даже отчетливей и полнее[964].

В начале 1940-х Гуковский вплотную подошел к разработке проблем пушкиноведения в свете собственного представления об «эволюционных» изменениях литературы в XVIII–XIX веках[965]. Университетский курс по истории литературы XVIII века тогда уже отошел Беркову, а сам Гуковский принялся читать курс по литературной истории первой трети XIX века. Весной 1940 года в очередной анкете ССП Гуковский указал, что к началу 1941 года завершит работу над книгой «Русская поэзия от Жуковского до Лермонтова»[966], впоследствии получившей название «У истоков пушкинского реализма: Очерки по истории стиля русской поэзии»[967]. Однако начавшаяся война нарушила планы по изданию книги. В те же годы начинает складываться так называемая концепция стадиального развития литературы, явившаяся своеобразным приложением материалистической логики марксизма с элементами формалистской методики текстового анализа в приложении к литературному материалу[968]. (Однако вряд ли стоит считать, что такой специфический, почти «форсоцевский» синтез подходов – следствие желания сохранить для потомков теоретическое наследие некогда разгромленных «формалистов»[969]. Куда более вероятным видится опосредованное влияние на ученого некоторых марровских идей, нашедших поддержку в среде профессиональных филологов (в том числе у Жирмунского[970]) и затем легших в основу так называемой теории стадиальности развития языка и мышления.) Именно в этой перспективе Гуковского занимал Пушкин – «творец реалистического искусства», чье творчество надежно встроено в политический, идеологический, эстетический и другие контексты эпохи.

Концепция Гуковского была подчинена сугубо практическим целям и должна была служить действенным инструментом описания и анализа художественных практик прошлого. Это принципиальный момент. В. М. Маркович в статье «Концепция „стадиальности литературного развития“ в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов» (опубл.: Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55)), видя в работах Гуковского цельную концепцию историко-литературного развития, описывает (а порой и дописывает) ее как вполне стройный, непротиворечивый, но вместе с тем «не вполне ясный» теоретический конструкт:

…общие законы «стадиального развития» выглядят достаточно ясными. В них нетрудно усмотреть проекцию некоторых элементарных законов диалектики, сформулированных в свое время Гегелем, а потом, на иной основе, переформулированных Марксом. Литературный процесс рассматривается как восхождение от низшего к высшему, движимое противоречиями и осуществляемое посредством качественных скачков. Очевидно, что каждый следующий этап порожден противоречиями предшествующего: без них его бы просто не было. Кроме того, «прогрессивное зерно» предшествующего этапа не исчезает вместе с ним, но всякий раз остается жить «в новом качестве», включаясь в систему последующего этапа <…>. Это значит, что каждый последующий этап созревает внутри этапа предшествующего: преемственная связь везде неоспорима. И все же переход от этапа к этапу каждый раз есть отрицание предшествующего. Каждый новый этап, констатирует Гуковский, – «являясь на свет, выступает как могильщик своего предшественника, как его враг и разрушитель» <…>. Выходит, что этапы литературного процесса, связанные неразрывно, как звенья одной цепи, связаны более всего тем, что они друг друга отрицают. Вне отрицания, считает Гуковский, нет преемственности. Поэтому каждый из этапов «в самом принципе своем отличается и от своего предшественника и от своего преемника». Поэтому каждый этап обладает самостоятельной значимостью и ничем замещен быть не может. Таковы обобщения, составляющие – формально – итоговый, а по существу установочный уровень теории Гуковского[971].

Отмечая явные противоречия якобы цельной концепции Гуковского, Маркович тем не менее признает за литературоведом первенство в деле создания своеобразной макроисторической схемы общемировой литературной динамики:

Гуковский был единственным, кто пытался выяснить не только внешние, но и внутренние причины этих перемен, единственным, кто ставил перед собой задачу – раскрыть саму внутреннюю логику литературного процесса[972].

Однако приоритетными для литературоведа, вопреки укрепившимся в науке представлениям, были именно практический аспект и приложимость построений к конкретному фактическому материалу, а не установка на абстрактное теоретизирование. Именно поэтому в работах середины 1940-х годов Гуковский все чаще обращается не к интерпретации литературного текста, а к поиску внетекстовых мотиваций и объяснений.

Основной теоретический каркас концепции Гуковский прописал в не напечатанной при его жизни статье 1943 года (ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 37; рукописные тезисы – ед. хр. 38), написанной уже после эвакуации в Саратов[973], где, по выражению Шкловского, «образовалось настоящее болото – с Гуковским во главе» (там ученый, совмещая чтение лекций в Ленинградском и Саратовском университетах (с июня 1944 года Гуковский работал в должности проректора СГУ), пробыл вплоть до конца июня 1946 года). При первой публикации в 2002 году Д. В. Устинов озаглавил ее – «О стадиальности истории литературы» (опубл.: Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55)). По-видимому, статья эта была частью задуманной, по выражению Гуковского, «не совсем научной» книги – «советы молодым хозяйкам по части нашей науки» «о том, как надо делать историко-литературные труды», явно перекликавшейся в ряде ключевых тезисов с давней теоретической работой П. Н. Сакулина «Синтетическое построение истории литературы» (М.: Кооперативное изд-во «Мир», 1925); над ней Гуковский работал параллельно с пропагандистской книжкой «Любовь к Родине в русской классической литературе» (в соавт. с В. Е. Евгеньевым-Максимовым; Саратов: Саратовское обл. гос. изд-во, 1943) и книгой про Пушкина[974]. Утверждая необходимость целокупного взгляда на культуру прошлого, Гуковский выступает против установления «пустых и бессмысленных фиктивных понятий или „единств“, как, например <…> литература пушкинской поры»[975]. Литературовед настаивает на подходе к литературе как к процессу и как к единству:

…произведение как форма существует отдельно, но его содержание есть содержание не только его одного; и наоборот: его содержание внесено в него не только его составом самим по себе, его индивидуальной формой прежде всего, но и многими другими произведениями, как предшествующими ему в истории литературы, так и одновременными ему, а иногда даже последующими за ним <…>. Точнее, здесь дело чаще всего не в том, что в смысловую ткань произведения привходят смыслы из других отдельных же произведений, а в том, что смысловая ткань данного отдельного произведения наполняется и реализуется в свете целого комплекса и единства, объединения произведений – традиции, борьбы, направления, стиля[976].

Таким образом, ни произведение, ни автор не существуют вне тесного взаимодействия с более широким (интер)национальным художественным контекстом – контекстом эпохи и стиля:

…так как всякое общество, нормально развиваясь, непременно проходит определенный порядок формаций, логически и исторически предрешенный, то, значит, искусство, выражая это стадиальное движение общества, непременно должно пройти те этапы, те стили, которые – каждый порознь и все вместе в своей закономерной последовательности – соответствуют закономерным этапам общественного бытия. А это значит, в свою очередь, что как ни своеобразно и различно протекает художественное развитие различных народов, они все должны в основных этапах или, точнее, стадиях совпадать[977].

По Гуковскому, прогрессистская по своему толку «история литературы, как наука, стремится стать историей стилей, объемлющих все частные проявления свои, вплоть до единичного произведения»[978]; ср.:

Стиль, как художественный метод, должен быть основным понятием истории литературы, если мы хотим, чтобы история литературы была наукой вообще, наукой исторической в частности и наукой об искусстве, то есть все же особой, специфической наукой. И это обусловлено пониманием стиля как определенного типа мировоззрения в его художественном выражении и <как> данного типа отражения действительности, определяемого данной структурой самой действительности[979].

(Сходные методологические поиски Гуковского отразились в более поздних выступлениях в центральной печати[980].) В качестве подтверждения Гуковский писал о случае Пушкина:

Возьмем, например, Пушкина. <…> Пушкин как бы тянет в свои стихи поэтов прошлого и заставляет их работать на себя. Того же он добивается и стилизацией, и использованием имен, и эпиграфами. <…> Пушкин чрезвычайно часто и обильно ориентирован в своем тексте на памятники мировой литературы, смысл и эмоцию которых Пушкин вобрал в свой текст, подчинил себе, пропустил через себя и предстал перед нами не только как вершина русской культуры, но и как итог мировой литературной культуры[981].

Закономерным следствием такой постановки вопроса оказывается положение о том, что «эпоха Пушкина – зерно, из коего вырастает через диалектическое снятие и наше время. Поэтому и в Пушкине заключены в зерне наши идеи»[982]. Однако искомую Гуковским предельную ясность в том, что именно собою представляла эта «эпоха», еще лишь предстояло обрести. Решению этой задачи была посвящена первая книга из задуманной исследователем серии книг – «основного опуса»[983] – под общим названием «Очерки по истории русского реализма». В сравнительном мемуаре Лотман указывал, что в 1940-е Гуковским овладела идея создания

большого историко-литературного замысла, который должен был включать в себя широко задуманную цепь монографий: после Пушкина был объявлен спецкурс о Гоголе (книга, написанная на основе этого спецкурса, не была закончена к тому времени, когда Гуковский был арестован и вскоре погиб в следственной тюрьме). Монография о Гоголе была опубликована лишь в первую «оттепель», в 1959 году, без развернутой вступительной статьи, с краткой редакционной заметкой без подписи, автором которой был Г. П. Макогоненко. <…> Цикл исследований, задуманный Гуковским, не был даже пунктиром намечен перед аудиторией, и его замыслы двух противопоставленных книг о Толстом и Достоевском остаются для нас лишь предметом печальных догадок. Несколько устных докладов, прочитанных им в последний период, дают основания для очень приблизительных выводов о том, чем должна была кончиться серия. «Клим Самгин» должен был сделаться отправным пунктом для сурового исторического суда над эпохой декаданса. Можно предполагать, что будущее представлялось исследователю как путь к новой пушкинской эпохе[984].

Илл. 61–62. Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1946; 2-е изд. – М.: Художественная литература, 1965

Книга с подзаголовком «Пушкин и русские романтики»[985] вышла в издательстве Саратовского университета мизерным тиражом 500 экземпляров лишь в июле 1946 года (2-е изд. – М.: Художественная литература, 1965), хотя рукопись книги была готова уже в 1943 году[986] (тогда же Гуковский приступил к работе над вторым томом[987]). В основе ее лежит идея о наднациональном взаимоопределяющем «движении стилей» как «специфической закономерности литературы».

Стремясь понять творчество Пушкина, – писал Гуковский, – историк литературы должен рассматривать его в свете общего развития и роста русской литературной культуры. Такая постановка вопроса в свою очередь выдвигает необходимость точно и определенно уяснить основные и закономерные исторические черты движения и смены стиля, составившие содержание и основную характеристику литературного процесса XIX столетия как в России, так и во всей Европе[988].

В представлении «позднего» Гуковского, «стиль» – это «мировоззрение, выраженное в формах определенного типа», «эстетическое преломление совокупности черт мировоззрения»[989]. Такое представление о стиле как об эстетическом эквиваленте мировоззрения отсылало квалифицированных читателей той эпохи не только к книге Сакулина «Теория литературных стилей» (М.: Кооперативное изд-во «Мир», 1927) или к контексту дискуссии о «мировоззрении и творческом методе» середины 1930-х (подробнее о ней – далее), но и к идеям Виноградова, изложенным в книге 1941 года; ср.:

Для того, чтобы слово получило в пушкинском стиле способность замещать развитое описание, картину, выступать в роли «лексического представителя целого ряда ассоциаций», оно должно быть насыщено литературной солью предшествующей художественной культуры, должно быть органически связано с определенной категорией литературных тем, образов, сюжетов. В слове сказывался и отражался литературный стиль. А этот стиль, в свою очередь, мог характеризовать целый уклад культуры или широкую область социальной жизни и мировоззрения[990].

Виноградов впервые показал, как именно творческая стратегия автора реализуется посредством расширения функциональных параметров стиля:

Разрушение стилистического формализма, как мало-проницаемой завесы между искусством и жизнью, как основного тормоза в развитии реализма, было возможно, с одной стороны, лишь путем вскрытия и разоблачения техники господствующих стилистических систем через свободную их имитацию или творческую трансформацию, а с другой стороны, путем уяснения соответствий и соотношений между тем или иным стилем и узким кругом понятий и предметов, то есть посредством указания границ каждого стиля и его семантических возможностей. Эту историческую задачу и осуществляет Пушкин с середины двадцатых годов. Но таким образом открывались новые функции испытанных и освоенных стилей: при их помощи и под их прикрытием можно было глубоко проникать в современную действительность, «эзоповски» отражать и разоблачать разные ее стороны и события в соответствии со своим мировоззрением[991].

Из такой трактовки стиля, по Гуковскому, следовало, что «говоря о мировоззрении поэта, надо прежде всего говорить о той сфере его деятельности и жизни, где он более всего правдив, где заключено подлинное содержание его сознания в самой глубокой глубине его, – о его творчестве», и поэтому

анализ мировоззрения поэта есть в то же время и в специфических условиях анализ его стиля, ибо стиль может оказаться наиболее общим и типическим качеством мировоззрения в искусстве, присутствующим в нем всегда и там, где нет никаких суждений и утверждений[992].

В сущности, модель «литературной эволюции» / «движения литературы в ее историческом развитии», которую предлагает Гуковский, строится не на имманентных трансформациях в области жанра и текстовой поэтики, а на системных «сдвигах», меняющих сам «тип эстетического мышления»[993]. (Поэтому Гуковский, следуя марксистской догме о «бытии», которое непременно «определяет сознание», так подробно останавливался на характеристике сугубо социальных аспектов существования конкретных авторов в конкретную эпоху[994].) При этом в движение неизбежно приходит вся система, взятая в ее исторической изменчивости:

…лучшее, прогрессивное зерно предшествующего этапа развития (стиля) остается жить в новом качестве, включаясь в систему последующего этапа. И наоборот, начала последующего этапа зреют уже внутри предшествующего как основы противоречия его. И все же переход от этапа к этапу есть скачок, и каждый из этапов решительно и в самом принципе своем отличается и от своего предшественника, и от своего преемника[995].

Преодоление неизбежного схематизма, таким образом, зависит от того, насколько скрупулезно ученый отнесся к предмету своих разысканий. По мысли Гуковского, конкретный материал, воспринятый во всей возможной полноте, выведенный из сферы идеологических манипуляций и рассмотренный исторически, должен определять исследовательскую оптику:

Нет ничего вреднее для науки, чем безразличное выкрашивание всего в один цвет, чем нивелировка самостоятельной значимости стилей прошлого. Ибо связи и закономерности развития, единого и целенаправленного, вовсе не отменяют отдельности и своеобразия членов закономерности.

Именно потому необходимо всячески протестовать против слишком распространенной в нашей научной и учебной литературе тенденции все явления прошлого красить в цвета реализма. Кому не известно, что у нас все любят объявлять реализмом: и Жуковский у нас – почти реалист (ведь он правдиво, верно изображал чувства), и Рылеев тоже (ведь он правдиво разоблачал гнусность тирании), и даже Ломоносов, и даже Эрнст-Теодор-Амадей Гофман, и даже Расин, ибо и они верно отражали свое время в его идейных тенденциях. Между тем ведь этак мы принуждены будем скоро совсем отказаться от термина реализм, потому что он становится синонимом искусства, поскольку всякое искусство, если оно подлинное искусство, отражает идейные тенденции своего времени. Но вот если мы посмотрим, какие же это тенденции и как они отражены, то увидим разные социально-идеологические структуры в искусстве, разные стили[996].

Такой подход предполагал, что «литературная эволюция» охватывала не поколение целиком, а литературную практику отдельных авторов, и поэтому осуществлялась асинхронно даже в рамках литературного движения одной эпохи (ср.: «<…> романтизм тридцатых годов в творчестве Лермонтова и Гоголя, распадаясь, породил реализм, как это еще раньше произошло в творчестве Пушкина»[997]). Неслучайно позднее, 7 апреля 1947 года, Эйхенбаум записал в дневнике, что в этой книге Гуковский «часто подражает то Шкловскому, то Тынянову»[998].

Гуковский ставил задачу описать литературную деятельность Пушкина в контексте не всегда явных и зачастую парадоксальных влияний. Исследователя интересовало, в каком именно контексте формировалось пушкинское творческое кредо, имевшее явный отпечаток воздействия художественных практик Батюшкова и Жуковского.

Пушкин, – писал Гуковский, – был действительно учеником Жуковского и Батюшкова. <…> При этом давно уже стало достаточно ясным, что юноша Пушкин и по мировоззрению, и по темпераменту был ближе к «языческому» Батюшкову, чем к кроткому мечтателю Жуковскому, что чаще мы найдем у Пушкина как бы переклички с Батюшковым, чем с Жуковским. <…> Но дело не в этом, вообще не в том, кому больше или меньше «подражал» Пушкин, у кого брал те или иные мотивы, выражения и т. п. А дело в том, каково идейное и стилистическое содержание стихов молодого Пушкина, к какому течению русской мысли и искусства его следует отнести[999].

Историко-литературный смысл концепции Гуковского изложил Ю. М. Лотман, непосредственно наблюдавший за этапами ее складывания в ходе нескольких лекционных курсов и испытавший заметное методологическое влияние «стадиальной» концепции:

Концепция русского литературного процесса в сознании Гуковского на наших глазах расширялась. Сначала это был XVIII век, центром следующего круга стал Пушкин. Здесь Гуковскому пришлось столкнуться не только с достижениями предшествующей пушкинистики, но и с ее предрассудками. Согласно неписаным, но отчетливо ощущаемым правилам, Гуковский не был посвящен в рыцари ордена пушкинистов. То, что он вошел туда и сразу нарушил никем не сформулированное, но строгое табу на проблемные вопросы, вызвало у одних иронию, а у других даже раздражение <…>.

Согласно господствовавшим тогда представлениям, Батюшков и Жуковский находились на противоположных полюсах арзамасской поэзии: корни оптимистической поэзии Батюшкова питал яркий мир античной идиллии, дорога к которому была открыта французской и итальянской поэзией; источник же трагического романтизма поэзии Жуковского находился в немецкой литературе. Гуковский, вопреки этому расхожему представлению, создал концепцию, с точки зрения которой оба эти направления являлись лишь поверхностным, внешним проявлением внутреннего единства. Основой для поисков единства Гуковский избрал поэтическое слово. Для него было существенно не то, что говорят (под этим понимался тот аспект так называемого «содержания», который можно пересказать прозой), а то, как говорят – непередаваемая прозой основа поэтического текста. С этой точки зрения и Батюшков, и Жуковский создавали поэзию, о которой можно было сказать словами Лермонтова: «В уме своем я создал мир иной / И образов иных существованье» (Лермонтов М. Ю. Русская мелодия // Лермонтов М. Ю. Соч.: В 6 т. М., 1954. Т. 1. С. 34). В этом Гуковский видел сущность романтизма. Поэзия, обращенная не к реальному вещественному миру, а к миру иллюзорному, была для него поэзией романтической. И когда Батюшков писал, что «маленькая философия» его души разбилась о страшную реальность Наполеоновских войн, он, по мысли Гуковского, выражал самую сущность своей идиллической поэзии. Гуковский пока еще безмолвно вводил в эту картину третье лицо – Пушкина, поэта, у которого слово было вещественным и реальным. Это сразу меняло перспективу. В Батюшкове и Жуковском высвечивалось глубокое сходство, мир их поэзии был самодостаточен и в сопоставлении с действительностью не нуждался. Когда же трагическая реальность вынудила к такому сопоставлению, то разница отошла на задний план. Наступила пушкинская эпоха. Эта концепция давала основания для критики, например, со стороны Томашевского, который в своих лекциях, не называя прямо Гуковского, показывал, сколь часто многочисленные реальные факты литературной истории получают упрощенно-схематическое, а иногда и просто неточное истолкование. <…> Но как генератор идей, он не мог сравниться с Гуковским. И это мы почувствовали по его первой (по трагическому стечению судеб оказавшейся последней) итоговой монографии о Пушкине, там, где автору потребовалась концептуальность, ему пришлось volens nolens учесть идеи Гуковского[1000].

Гуковский последовательно развивал идею о скрытом «единстве», выражавшемся не только на уровне текстуальной поэтики, но и на уровне формы и содержания слова, уже тогда приобретшего черты «символа»[1001]. Все это сделало возможным главный вывод литературоведа:

Пушкин в начале своего творческого пути осуществил принципы обеих ветвей русского романтизма. <…> В самом деле до Пушкина <…> такое объединение не было осуществлено, если не считать слабых попыток эпигонского характера, не имевших значения творческих достижений. Подлинным собирателем русского романтизма был молодой Пушкин[1002].

Творческая эволюция пушкинского стиля на фоне перемен в общеевропейской художественной жизни описывалась не как борьба противостоящих тенденций, но как взаимное переплетение и последующий переход «романтического» начала в начало «реалистическое»[1003] – начала «индивидуального» в начало «народное»[1004].

3

19 декабря 1947 года ректор ЛГУ А. А. Вознесенский подписал приказ о назначении Гуковского заведующим кафедрой истории русской литературы. Но набиравшая обороты кампания по борьбе с «низкопоклонниками» и «космополитами» вскоре стала серьезным препятствием к исследовательской работе. 29–30 марта 1948 года в ЛГУ прошло заседание филологов-коммунистов, на котором «стадиальная теория» Гуковского подверглась самой жесткой критике; отвечавший за «идеологический климат» на филфаке ЛГУ А. Г. Дементьев[1005] перед голосованием за резолюцию сказал:

Теория стадиальности в литературоведении не нужна. Оба ее варианта, вариант Жирмунского и вариант Гуковского, неприемлемы. Жирмунский в своей последней работе об узбекском эпосе загубил хорошее начинание благодаря теории стадиальности, национальное своеобразие узбекского эпоса у него совершенно исчезло. Рассмотрение разнонациональных явлений как одинаковых на одной стадии прокладывает дорогу космополитизму. В варианте Гуковского смазывается классовая борьба в литературе. На одной стадии художественного сознания у Гуковского сближаются Достоевский и Горький[1006].

Илл. 63–64. Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. [М.:] Гослитиздат, 1948; 2-е изд. – М.: Гослитиздат, 1957

К началу развернутой травли литературовед закончил работу над очередной частью из серии задуманных им очерков. 19 мая 1948 года набор книги «Пушкин и проблемы реалистического стиля»[1007] ([М.:] Гослитиздат, 1948; 2-е изд. – М.: Гослитиздат, 1957) был подписан к печати (редактором книги был зять Благого и вполне «законопослушный» литературовед Г. С. Черемин, защитивший кандидатскую диссертацию по теме «У истоков русского романтизма» (1947) и не оставивший заметного следа в истории литературоведения советской эпохи[1008]). Гуковский прекрасно понимал, что критика в его адрес не только уменьшает шансы беспрепятственного прохождения монографии через структуры Главлита, но и ставит под угрозу появление печатного тиража[1009]. Но критика не ослабевала. 20 октября 1948 года на собрании партактива ЛГУ парторг филфака Н. С. Лебедев сокрушался:

После всех дискуссий, которые у нас проходили, после многочисленных обсуждений и проч. проф. Гуковский выступает с лекцией о теории стадиальности. Эта теория по существу своему антиисторична, она ведет к тому же компаративизму и космополитизму, она враждебна марксистско-ленинской теории о формациях. Она рассматривает литературные явления в сфере каких-то фантастических пластов, каких-то выдуманных стадий. Спрашивается, кому потребовались эти никому не нужные стадии, если у нас есть учение Маркса – Энгельса – Ленина – Сталина, которое является верным оружием в деле познания исторического процесса в целом и литературного в частности. Не ясно ли, что такая теория не имеет ничего общего с марксизмом-ленинизмом. И только доцент Дементьев дал достойную отповедь авторам этой теории, а после исторической речи товарища Сталина на встрече с представителями финской делегации и сами авторы отказались от этой теории[1010].

Книга Гуковского была пущена под нож – из всего тиража сохранилось лишь несколько десятков экземпляров, которые, по словам Оксмана, «пошли по рукам»[1011].

Гуковский, оставаясь верным тем принципам, которые он сформулировал еще в 1930-е, в предисловии к книге (по каким-то причинам исключенном из второго издания) писал:

Я стремлюсь изучить лишь одну проблему, по преимуществу теоретическую, проблему данного стиля, рассмотреть ее исторически и конкретно, и я отбираю тот материал, который дает мне возможность обнаружить основные тенденции исторического развития реализма. В соответствии с таким планом работы настоящая книга нимало не является монографией о Пушкине. <…> Я изучаю Пушкина только в плане идейной эволюции его стиля. Под этим углом зрения – и только в пределах этой темы – я обращаюсь к отдельным произведениям Пушкина, останавливаясь на тех из них, которые дают мне достаточный материал для выяснения проблематики, мною изучаемой[1012].

Ясно, что внимательное чтение Гуковским пушкиноведческих работ Жирмунского[1013] вкупе с интересом к проблемам советской литературы[1014] оказали заметное влияние на описание «литературной эволюции», метаморфоз «творческого метода» Пушкина:

Разрешение противоречий романтизма, рождение реалистической системы из недр самого романтизма произошло тогда, когда Пушкин подчинил личность в ее национальном определении конкретным и объективно-историческим условиям бытия народа, породившего ее. Историзм, не как «колорит эпохи», а как обоснование представления о специфической активности человека, лег в основу того процесса в творчестве Пушкина, который привел его к реализму и к народности как принципам нового искусства, выросшего из романтизма начала века, но явившегося новым этапом художественного мышления по сравнению с ним[1015].

При этом концепция реализма, которую предлагал Гуковский, была весьма примитивной[1016] и основывалась на идеологизированном тезисе о том, что Пушкин был «родоначальником новой русской литературы»; поэтому в контексте размышления о специфике литературного движения пушкинского времени то и дело возникают дискурсивные элементы, характерные для советской эстетической теории 1940-х годов:

Он <Пушкин> был поэтом декабризма, и он повел русскую мысль вперед – по пути к Герцену, последнему звену в цепи первого периода русского революционного движения. На этом пути он смог обосновать величайшее завоевание русской художественной культуры прошлого – реализм XIX столетия. И уж на основе этого создания Пушкина развернулась деятельность его преемников, великих русских реалистов, которые подхватили, расширили, укрепили, закалили метод искусства, метод понимания, отражения действительности, суда над нею и активного воздействия на нее, открытый Пушкиным и развитый его первыми продолжателями, Гоголем и Лермонтовым[1017].

Последовательный историко-литературный анализ, реализованный в первой книге «Очерков…», сменился во второй книге анализом текстуальным. Методологическую основу разысканий отныне составляли различные стратегии интерпретации, «истолкования» текста, опиравшиеся не на факты, а на идеологемы[1018]. По всей видимости, Гуковский искренне верил в то, что приоритет марксистской, «антиформалистской» методологии позволил ему понять «Пушкина, неизменного, того же самого, каким он был в 1830-х годах, более полно и ясно, чем его мог понять современник», так как «людям социализма дано больше понимать, чем их предшественникам»[1019]. (Хотя стоит, конечно, отметить и то, что в книге есть множество очень точных и тонких наблюдений, связанных с пушкинской поэтикой.) Ср., например, следующий фрагмент, в котором Гуковский приступает к анализу «Бориса Годунова» (1824–1825):

Проблема народности в трагедии возникла из романтического мировоззрения, хотя именно в «Борисе Годунове» она разрешена уже иначе, чем у таких поэтов-декабристов, как Рылеев или Катенин. В противоположность романтическому внеисторизму, распространявшемуся и на понимание самой истории, Пушкин реализует в своей трагедии подлинно историческое мировоззрение[1020].

И далее:

Для Пушкина, как и для всех русских писателей его времени от Шишкова и до Марлинского, понятие народности, «народного духа», было нормой, определяющей идеал культуры[1021].

Все умозрительные категории, к которым прибегает исследователь, не поддаются никакой формализации и скорее принадлежат не классической поэтике, а истмату; это обстоятельство открывало путь ко всевозможным спекуляциям. Так, например, Гуковский указывал на то, что в середине 1820-х у Пушкина полностью меняется представление о «народности», которая тогда трактовалась им всецело как принадлежность «реалистического стиля». Вместе с тем

этот же ход творческой мысли Пушкина привел к перерастанию его эстетики из романтической в реалистическую, потому что это был выход за пределы личности, поглотившей весь мир. Это был выход к объективному миру народной жизни, в которой личность оказывалась результатом закономерности развития общества, то есть, в высшем смысле, подчинялась объективному бытию истории народа, объяснялась им, однако не поглощаясь им, как она поглощалась общими понятиями классицизма. В классицизме абстрактное общее поглощало конкретное частное, индивидуальное, отрицало его и стремилось уничтожить. В романтизме конкретное частное стремилось поглотить общее, как абстрактное, так и конкретное. В критическом реализме XIX века конкретное общее подчинило себе конкретное же частное, не поглотив его, а объяснив и тем самым обосновав его реальность и как частного бытия. Личность человека в его реальности, психологической, жизненной, вещественной, материальной, обожествленная и разросшаяся до метафизической всеобщности в романтизме, была спасена, возвращена на землю и истолкована реализмом путем включения ее в общественные связи[1022].

Все это свидетельствовало о «прогрессивном» мировоззрении поэта. Именно поэтому Гуковский походя затронул и важный для советской послевоенной эпохи идеологический контекст «культурной войны», «столкновения двух культур»:

В трагедии сопоставлены два типа культуры: Русь и панская, аристократическая Польша. Здесь сталкиваются не географические, а исторические представления; это именно допетровская Русь и западная культура эпохи позднего Возрождения, салонная феодальная культура католических стран Европы[1023].

Укрепление «реалистической тенденции» в творчестве Пушкина, по Гуковскому, выделяло его из общего литературного контекста его эпохи.

В то же время «дальновидный» Пушкин, несмотря на его неверие в крестьянский бунт, буквально представлялся глашатаем грядущей революции, якобы ощутившим народный потенциал еще в 1820-е. Однако полностью эта тема была раскрыта в «Графе Нулине» (1825) и «Полтаве» (1828), которым посвящена вторая глава книги Гуковского. Литературовед прямо писал:

Вопрос о роли личности в истории неизбежно связывался в пушкинском творчестве с другой проблемой, также отраженной в записи о «Графе Нулине», – с проблемой политического переворота[1024].

И далее:

Пушкин уже прочно стоял на почве добытого им метода исторического реализма и ничего не хотел изображать вне историконационального объективного объяснения. Метод «Полтавы» – история Украины и России в их единстве, уже ставшем реальным историческим фактом[1025].

В этой перспективе в аналитическом дискурсе Гуковского возникает и хорошо знакомый интеллектуалам 1940-х годов принцип соцреалистического «историзма» – один из главных компонентов «основного метода советской многонациональной литературы и критики»:

История для Пушкина – это не тема, а метод. Этот метод должен быть применим к прошлому и к настоящему в равной мере. Задача, стоящая перед Пушкиным, – создание исторических произведений о современности[1026].

Поэтому все аспекты пушкинской поэтики, по Гуковскому, подчинены идеям «народности», «историзма» и «объективизма». Само представление о творчестве оказывается уже не фактом личных пристрастий, а следствием общественных взглядов:

Литература для Пушкина, начиная примерно с 1825 года, – это выражение истории национальной культуры, истории народа и общества, это факт истории, элемент ее, неотъемлемая часть ее. Она не только изображает общество и людей, но сама есть аспект их исторического бытия, органически растущий из единого корня данной культуры. Она есть обнаружение конкретно-изменчивого и относительного в своих изменяющихся ликах исторического процесса, причем абсолютным оказывается единство конкретного развивающегося исторического процесса человечества[1027].

Итогом развития «реалистического метода» Пушкина стал «Евгений Онегин» (1823–1831) – «роман идей», – который следует воспринимать

как единое, цельное произведение, пронизанное единой концепцией, идейной устремленностью и организованное единой сюжетной, стилистической, вообще образной композицией[1028].

Именно в этом тексте Пушкин, по мысли Гуковского, пришел к осознанию детерминистской природы реализма, которая в позитивистском ключе объясняет те или иные особенности художественного образа особенностями же «бытовой среды», в которую этот образ помещен:

Быт дан у Пушкина не в порядке моральных назиданий, а в порядке объяснения людей, как база формирования их характеров, их идейного содержания, то есть как закономерная и общая основа индивидуальности[1029].

Детерминистская природа реализма выразилась и в инструментализации биографии:

биография не была, конечно, свойственна романтическим повествованиям. У Пушкина она – основа его реалистического метода. Понятия среды и типа – едва ли не главные понятия реализма. Выведение человека как типического явления истории из объективных причин среды («типических обстоятельств») – принцип реализма[1030].

Сходным образом Гуковский объяснял прагматику романного, «эпического» замысла, замыкая его на пресловутое представление о пушкинской «народности»:

«Евгений Онегин» – это роман о культуре и морали, роман проблемный, если угодно, роман à thèse. И тезой романа является изучение вопроса о том, что делает культуру живой и мораль истинной. Ответа на этот вопрос Пушкин ищет – и находит его в критерии народности. Сначала, в первых главах романа, он ищет его в национальном строе психики, а затем углубляет понятие национального до понятия народного[1031].

Детальный анализ центральных образов романа Гуковский подчиняет своей главной идее – уже в середине 1820-х Пушкин становится «родоначальником реализма»:

В 1820-х годах установленный Пушкиным – и именно в «Евгении Онегине» – закон движения характера, эволюции героя в зависимости от объективных обстоятельств его бытия был открытием решающего значения, воплощением самых существенных черт реализма. Можно сказать с уверенностью, что закон развития личности в основном течении мировой литературы не был известен до Пушкина и не мог быть доступен литературе, не дошедшей еще до принципов зрелого реализма. <…> Раз открыв этот принцип в своем стихотворном романе, Пушкин останется верен ему до конца и во всех своих произведениях. Он дойдет до виртуозносжатого определения эволюции характеров под влиянием исторических событий[1032].

Поэтика всего «позднего» Пушкина времен «Маленьких трагедий» (1830–1832), «Дубровского» (1832–1833), «Пиковой дамы» (1833) и «Медного всадника» (1833), по Гуковскому, есть развитие и углубление ранее сформулированных творческих принципов «критического реализма»[1033]. Так, в 1830-е историзм пушкинских текстов стал «социологическим, диф<ф>еренцирующим представление о культуре по социальным категориям»[1034], а «в сознании Пушкина начинало выступать не только сословное, но и классовое начало»[1035].

Илл. 65. Григорий Александрович Гуковский. Переснимок фотографии из следственного дела. Конец июля 1949 года. Частное собрание

Пытаясь разобраться в особенностях пушкинского творчества, Гуковский сознательно или неосознанно писал историю собственной биографической и профессиональной трагедии – «тайную автобиографию»[1036], тайный закон которой ему все же удалось вывести:

…среда, причинно объясняя человека, не может еще слиться с этим человеком, проникнуть в него: она остается его причиной, и, будучи законом его бытия, она превращает его в свое следствие и в свою жертву[1037].

Но понимание это пришло к Гуковскому слишком поздно…

Критическая кампания переросла в полноценную расправу над «космополитами» в начале марта 1949 года. Именно тогда состоялось общее собрание критиков и литературоведов Ленинграда, на котором уже помянутый Дементьев выступил с «разоблачительной» речью о Гуковском:

Все ли ошибки вскрыты? Потребуется ли думать много над этим? И не надо особенно большого материала привлекать, чтобы понять, что далеко не все обнаружено и вскрыто. Для примера: до сих пор мы не слыхали самокритичного выступления со стороны Г. А. Гуковского, человека, в некоторых литературных кругах пользующегося славой и авторитетом, не только в литературных кругах, но и в известных кругах ленинградской интеллигенции. Надо было ожидать и начинать со стороны Г. А. Гуковского прямого и решительного признания серьезных ошибок, потому что когда критиковали последователей Веселовского – мы как бы обошли и позабыли о серьезных ошибках в работах Гуковского до самого последнего времени. Мы не отметили (sic!) Гуковскому его книги «Пушкин и русские романтики»; далее, не разоблачили до конца его «теорию закономерностей» (sic!), от которой Гуковский никогда не отказывался и которая лежит в основе всей работы о Пушкине Гуковского; все частные отдельные замечания по вопросу литературы, теории формализма, космополитизма, с которыми настойчиво боремся. Тут двух мнений быть не может[1038].

По точному замечанию П. А. Дружинина,

нападки на Гуковского вообще приняли неожиданно серьезный оборот: он был последним из четырех знаменитых университетских профессоров <наряду с Азадовским, Жирмунским и Эйхенбаумом. – Д. Ц.>, запряженных в квадригу враждебного Стране Советов космополитизма. Казалось, Гуковскому пытались высказать «правду» за все предыдущие годы. Кроме того, в нем, несомненно, чувствовали серьезного конкурента на руководящие посты в ленинградской науке о литературе, отчего нападки на него весной 1949 г. были особенно жестоки[1039].

Очередной «залп» критики пришелся на 30 марта – второй день партсобрания филфака ЛГУ[1040] и второй же день партсобрания в Пушкинском Доме[1041]. Следующий – на 4 апреля – открытое заседание Ученого совета филфака ЛГУ[1042].

25 июля 1949 года Гуковский как «лидер безродных космополитов и формалистов, окопавшихся на кафедре русской литературы» (Н. С. Лебедев), был арестован[1043]. Ученый скончался 2 апреля 1950 года в Лефортовском следственном изоляторе МГБ СССР от «остановки сердечной деятельности»[1044].

Глава четвертая

Пушкин и смерть марксистской теории культуры в СССР

Случай Исаака Марковича Нусинова

Думаю, что никакого пушкиноведения не существует, что не существует науки о Пушкине. Есть история литературы; в ней место Пушкина может быть больше, чем место многих других писателей, но принципиально, методологически нет оснований выделять изучение пушкинского творчества в особую науку, так же как нельзя выделять и называть именами особых наук изучение творчества Толстого или Некрасова.

Г. А. Гуковский. Из содоклада на дискуссии «Пушкин в марксистском литературоведении» (1931)

Пушкин, как известно, марксистом не был, и Маркса и Энгельса не читал по одному тому, что не мог их читать. Но так как марксизм не является теорией, выросшей из пены морской или из головы «досужего» теоретика, а растет из жизни, – высказывания великих людей искусства, великих художников-реалистов в первую очередь, могут быть и должны быть объяснены марксистски.

А. Н. Афиногенов. Из доклада на Втором пленуме Правления Союза советских писателей СССР (1935)

1

Исаак Маркович Нусинов (1889–1950), вернувшийся в Советскую Россию после эмиграции в мае 1917 года, затем бежавший из Лукьяновской тюрьмы и в 1919 году вступивший в ВКП(б), в 1924-м окончил научно-исследовательский Институт языковедения и истории литературы Российской ассоциации научно-исследовательских институтов общественных наук (РАНИОН), защитив в январе 1925 года диссертацию о проблеме исторического романа в творчестве В. Гюго и А. Франса. (Позднее дополненный и переработанный текст диссертации вышел отдельным изданием в Госиздате тиражом 2000 экземпляров[1045]. Книга эта содержала примечательное посвящение: «Первому выпуску (1925) Еврейского сектора Коммунистического Университета Национальных Меньшинств Запада, из работы с которым выросла эта книга. И. Н.»[1046].) После успешной защиты диссертации решением Президиума РАНИОНа от 12 февраля 1926 года Нусинов был переведен в научные сотрудники I разряда по Институту языка и литературы.

Илл. 66. Исаак Маркович Нусинов. Фотография. 1930-е годы. Литературный музей ИРЛИ

В конце 1920-х – 1930-е ученый работал профессором истории западной литературы на историко-литературном отделении в Институте красной профессуры (ИКП; с 1931 года – в Литературном институте красной профессуры), профессором и заведующим кафедрой еврейской литературы в Пединституте имени А. С. Бубнова, а также являлся действительным членом РАПП, Института литературы и искусства Комакадемии и Института еврейской пролетарской культуры при Всеукраинской Академии наук[1047], входил в редакционную коллегию 11-томной «Литературной энциклопедии» (с 1929 года Нусинов включен в коллектив авторов по западной и еврейской литературам, а с 1934-го – также по теории литературы и русской литературе)[1048]. С конца 1920-х ученый выступал в статьях и рецензиях последовательным критиком социологических штудий В. Ф. Переверзева[1049], работ по проблемам точных методов в литературоведении Б. И. Ярхо, толстоведческих исследований В. Б. Шкловского (в частности, книги «Матерьял и стиль в романе Льва Толстого „Война и мир“» (М.: Федерация, [1928]))[1050], а также теоретических статей лефовцев[1051] и литфронтовцев, выступавших против гегемонии рапповцев и в начале 1930-х определявших настроения в Институте красной профессуры. Такая характеристика литературоведческой и критической деятельности Нусинова в 1920-е – начале 1930-х дана в биографической статье из «Литературной энциклопедии»:

В историко-литературных работах Н<усинова> недостает полного анализа и учета социально-исторических особенностей исследуемого периода; критик подчас оперирует эпохальными понятиями «феодализм», «капитализм», недостаточно конкретно подходя к каждому историческому отрезку времени. Н<усинов> написал много статей по общим вопросам литературоведения, из к<ото>рых наиболее значительные работы посвящены лит<ературн>ым стилям и течениям (реализм, романтизм, символизм и др.), где он дает сводные обзоры марксистского анализа поставленных проблем. Нусинов систематически печатает статьи о современной русской литературе (ряд статей о Леонове, Белом, Пастернаке и др.), о западной литературе (статьи о А. де-Виньи, Стендале, П. Бурже, М. Прусте, Жан-Жироду, Поль Моране и др.). <…> Н<усинову> также принадлежит несколько десятков статей о еврейской литературе на русском языке. Для работ Н<усинова> характерны: смелость в постановке вопросов, богатство социально-философских ассоциаций. Но ценные критические гипотезы и установки работ Н<усинова> ослабляются импрессионизмом и схематизмом изложения. Выводы Н<усинова>, базируясь на богатом фактическом материале, временами слишком категоричны, поспешны и не всегда верны: таковы напр<имер> выводы об абсолютной чуждости романтизма пролетарской лит<ерату>pe, о роли сатиры и юмора в советской лит<ерату>ре и др. Однако эти недостатки в значительной степени компенсируются тем, что Нусинов принадлежит к тем литературоведам, которые не обходят труднейших вопросов нашей науки, а идут им навстречу и часто впервые ставят их, развивая марксистско-ленинское литературоведение[1052].

Кроме того, Нусинов активно публиковал статьи по общетеоретическим проблемам литературоведения, в которых последовательно проводил ортодоксальную марксистскую линию[1053]. Синхронная работа в обеих областях – литературно-критической и литературоведческой – не противоречила профессиональным убеждениям Нусинова, который на совещании критиков 15 октября 1932 года провозгласил: «Я не отделяю литературоведения от критики»[1054].

Склонность Нусинова к рапповской, почти партийной[1055] борьбе за собственные (около)научные убеждения и присущая его стилю категоричность суждений и выводов сделали ученого удобной мишенью для литературных карьеристов, приспособившихся к изменчивому курсу культурной политики после апрельского 1932 года постановления Политбюро. (Однако и сам литературовед еще в период работы Оргкомитета ССП СССР оказался включен в бюрократическую иерархию, став членом специальной бригады по разработке вопросов еврейской литературы.) Серьезный удар по репутации Нусинова был нанесен в ходе кампании по борьбе с «вульгарной социологией» и последовавшей дискуссии о мировоззрении и творчестве (1933–1934), переросшей в полемику между «вопрекистами» и «благодаристами» (1934–1936)[1056]: против него выступили теоретики «Литературного критика» – главного печатного органа разоблачителей «социологов»[1057]. С конца 1920-х годов Нусинов вел полемику с Луначарским по вопросу литературной преемственности, так волновавшей российскую/советскую гуманитарную мысль в первое пореволюционное десятилетие[1058]. Луначарский считал, что при безусловном наличии «классовой эстетики»[1059] классике не свойственна классовая ограниченность, ввиду чего она оказывалась способной влиять на пролетарскую литературу со стороны не только формы, но и содержания. В статье «Мысли о мастере» (1933) Луначарский писал:

…мастер-учитель имеет своим естественным дополнением учеников, аудиторию, публику, которая расширяется иногда до миллионных масс и даже до всего человечества, переходя порой границы класса, эпохи, нации, к которым реально обращался данный художник[1060].

«Преодоление» классики предполагало ее восприятие и усвоение с позиции историзма[1061], который, по точному замечанию В. В. Перхина, «привел Луначарского к мысли, что „с течением времени“ классические ориентиры могут изменяться; эпоха, в которую работает художник, определяет актуальность той или иной традиции»[1062]. Именно против такого эстетического релятивизма и «биологической эстетики» выступал Нусинов, указывая на «идеалистические нотки» в оценке Луначарским литературы и искусства прошлого[1063]. Реакцией на появление этого текста стала резко критическая редакционная преамбула к публикации в журнале «Литературный критик» конспекта доклада Луначарского «Социология и патология в истории литературы»[1064]; в этой преамбуле читаем:

<…> как упорно И. М. Нусинов не желает расстаться со своими вульгарно-социологическими навыками. Мы хотели только отметить, что простая добросовестность требовала бы от него изложения ответа покойного А. В. Луначарского на его полемику. И уж, во всяком случае, И. М. Нусинов располагал достаточным временем для того, чтобы прочесть доклад Луначарского и правильно рассказать о его содержании в своем выступлении – на вечере памяти Луначарского. Всякий, прочитавший доклад или даже конспект, убедится в том, что И. М. Нусинов этого не сделал. Он предпочел пересказать «своими словами» то кривое толкование, какое он давал докладу Луначарского шесть лет тому назад. Сверх того, он извлек несколько правильных мыслей Луначарского, выдал их за свои и выдвинул их как аргументы против сочиненной им самим «концепции» Луначарского[1065].

Не закончился этот спор и после смерти Луначарского в конце декабря 1933 года[1066]. (Эта полемика стала своеобразным прологом к широкой дискуссии о романе, проходившей в Литературной секции Института философии Коммунистической академии в конце декабря 1934-го – начале января 1935 года. Центром ее стало обсуждение теоретической статьи поименованного на советский манер «Георгия Осиповича» Лукача для девятого тома «Литературной энциклопедии» (подписан к печати 15 ноября 1935 года). Материалы состоявшегося диспута (реферат статьи и записи выступлений), как уже отмечалось, были опубликованы в «Литературном критике»[1067].)

Несколькими месяцами ранее, в конце июня 1933 года, в Москве состоялось собрание критиков в рамках работы Оргкомитета Союза советских писателей СССР при участии редколлегии «Литературного критика»; с проблемными докладами выступили П. Ф. Юдин и М. М. Розенталь, а в прениях участвовали О. М. Брик, В. Ц. Гоффеншефер, В. В. Ермилов, В. Я. Кирпотин, И. М. Машбиц-Веров, И. М. Нусинов, И. В. Сергиевский, А. А. Фадеев и другие[1068]. В конце сентября такое же собрание редколлегия организовала и в Ленинграде[1069]. По итогам состоявшихся собраний философ М. М. Розенталь напечатал в журнале «Литературный критик» (1933. № 6) статью «Мировоззрение и метод в художественном творчестве», в которой, выступая против рапповского «диалектико-материалистического метода», провозгласил подсознательно воспринимаемый писателями реалистический «художественный метод» определяющим началом нового искусства. Убедительность построений гарантировала отсылка к словам Ф. Энгельса из апрельского 1888 года письма к М. Гаркнесс: «Реализм, который я имел в виду, проявляется, даже не взирая на взгляды автора»[1070]. Именно ориентированный на «живые факты» «реалистический метод», по Розенталю, способствует преодолению мировоззренческой ограниченности писателя, направляя его на путь «правильного» изображения действительности[1071]. Главным оппонентом[1072] Розенталя стал И. М. Нусинов, который, будучи опытным партийцем[1073], вступил в полемику, обезопасив себя перепечаткой в «Литературном критике» статьи «Образ Ленина в художественной литературе»[1074] (1934. № 1). А уже в статье «Социалистический реализм и проблема мировоззрения и метода» (1934. № 2) он выступил против отступления от марксистской идеи об определяющем значении мировоззрения как закономерного следствия «классового генезиса»: именно оно обусловливает «выбор объектов действительности и их комбинирование»[1075]. Кроме того, Нусинов писал о «классовом единстве» соцреализма и отрицал возможность стилевого многообразия; ср.: «<…> стиль социалистического реализма не может не быть единым»[1076]. (В этом тезисе Нусинов следовал за Фадеевым, который в речи на III пленуме Оргкомитета ССП 8 марта 1934 года высказал идею о том, что единство политических взглядов писателей определяет стилистическое единообразие производимой ими литературной продукции. В изложении «Литературной газеты» читаем: «Тов. Фадеев оспаривает также наличие разных течений в советской литературе. Он считает, что основной чертой особого течения является особая <…> социальная база»[1077].) Вскоре Розенталь опубликовал ответную статью «Еще раз о мировоззрении и художественном творчестве» (1934. № 5), в которой развернувшийся на страницах журнала спор приобрел еще более абстрактный, отвлеченный от насущных проблем литературного производства характер[1078]. Вскоре дискуссия, прошедшая «мимо литературы» (И. М. Беспалов), была свернута без подведения каких-либо итогов. Скорый разгром «социологов марксистского вероисповедания» (формулировка В. В. Виноградова) открыл путь теоретикам некогда «попутнической» ориентации: именно в середине 1930-х, например, свет увидели итоговые книги И. А. Виноградова[1079], в последние годы жизни руководившего сектором теории Государственного научно-исследовательского института искусствознания в Ленинграде.

Очередной теоретический спор так и остался бы принадлежностью полузабытой интеллектуальной истории «бурных тридцатых», если бы уже в те годы не приобрел отчетливо политизированный смысл. 8 августа 1936 года «Правда» напечатала редакционную статью «Привить школьникам любовь к классической литературе» (№ 217 (6823)), в которой утверждалось, что «пагубные» идеи «вульгарных социологов» получили самое широкое распространение:

Среди <школьных> преподавателей весьма распространены «теории» вульгарных социологов. Последние пытаются сводить всю сложность и все значение творчества того или иного писателя к элементарнейшей классовой характеристике. <…> Подобные упрощенческие теории пользуются успехом у некоторой части учительства, так как они не требуют много времени и доступны каждому. Учебные планы и программы прямо толкают наименее подготовленную часть учительства к использованию сугубо неверных и вредных «теорий»[1080].

Раскачивавшийся с середины 1930-х маятник репрессий и чисток обострил положение во всех общественных сферах и закономерно усугубил «литературную борьбу»: помимо Нусинова, жесточайшей критике за публикации о «классиках» подверглись В. А. Десницкий, А. К. Дживелегов, Д. П. Мирский, С. С. Мокульский, Я. А. Назаренко, П. М. Соболев, В. Н. Всеволодский-Гернгросс. Таким образом, победа в интеллектуальном противостоянии хотя и не гарантировала безопасность, но значительно сужала круг потенциально опасных публичных контекстов.

Затянувшийся погром «вульгарных социологов» близился к завершению, и «высокая честь» совершить финальный залп в этом противостоянии опять же выпала Розенталю – самому ревностному «борцу за идеалы марксистского литературоведения»[1081]. Во второй половине 1936 года в «Литературной газете» появилась его двухчастная работа «Против вульгарной социологии в литературной теории» (№ 51 (614). 10 сентября; № 52 (615). 15 сентября); в примечании от редакции к статье Розенталя читаем:

Статьями М. Розенталя редакция «Л. Г.» заканчивает дискуссию о вульгарном социологизме в литературной теории. В них правильно сформулированы основные выводы дискуссии. Не останавливаясь на частных ошибках, имевших место в статьях, направленных против вульгарной социологии, редакция «Л. Г.» считает, что дискуссия привела к основному и бесспорному выводу: вульгарная социология, имеющая распространение среди литературоведов и критиков, извращает теорию марксизма-ленинизма, глубоко противоречит ленинским взглядам на задачи освоения культурного наследства прошлого. Подменяя выяснение классовой основы творчества писателей догматическими схемами, вульгарные социологи <…> пытаются превратить наследство великих художников прошлого в историческую ветошь. Великие творения классической литературы вульгарные социологи пытаются изолировать от народных масс, стро<я>щих великую социалистическую культуру[1082].

Однако уже через неделю, 22 сентября 1936 года, Розенталь сдал в Гослитиздат для набора книгу с таким же названием – в конце октября она была подписана к печати.

В книге «Против вульгарной социологии в литературной теории» (М.: Гослитиздат, 1936) Розенталь писал:

…теоретики РАППа, боровшиеся против Переверзева и его последователей, сами были достаточно заражены вульгарной социологией. Наследство этой по существу буржуазной социологии и поныне еще далеко не уничтожено. Несколько трансформировавшись, приняв благообразный вид, представители вульгарной социологии продолжают свою войну против марксизма-ленинизма. Работы многих «литературоведов» – в большей или меньшей степени – засорены обрывками всяческих буржуазно-социологических теорий и эклектических систем[1083].

Розенталь, обильно цитируя Нусинова, уже в первой главке сформулировал весьма конкретное обвинение в изоляционистских настроениях, которое ставило под угрозу не только научную деятельность ученого, но и прямо угрожало его жизни:

Анализ художественного творчества, подобный этому, неизбежно приводит к уничтожению великого значения классической литературы, неизбежно превращает великие художественные произведения в социологические трактатики в защиту той или иной группы дворян или буржуа[1084].

Ясно, что атака на Нусинова была очередной попыткой теоретиков и практиков социалистического искусства овладеть эстетическим «наследством» (поэтому Розенталь упоминает Эсхила, Шекспира, Гёте, Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Бальзака, Флобера, Успенского, Достоевского, Толстого и других). Дело в том, что очередные пункты плана имперской реставрации предполагали существенное переосмысление того философского базиса, на котором основывался советский культурный проект: категория классического уничтожала классовые смыслы литературы минувших столетий. Между тем именно классовые смыслы были, по сути, единственной преградой, мешавшей пролетариату «породниться» с Пушкиным, Грибоедовым, Гоголем и Толстым, сделать их «народными» авторами. Именно к этому сводился главный вывод Розенталя:

Шекспир, Бальзак, Гёте, Пушкин, Толстой, Гоголь становятся в нашей стране народными писателями, их творения, впервые в истории, получают достойный их отзвук, оценку в миллионах людей[1085].

Непримиримость Нусинова с санкционированными властью допущениями и отступлениями от марксистской философии, его приверженность «старой гвардии» и верность революционным представлениям о создании «новой» культуры препятствовали апроприации литературной классики[1086]. Сам ход не прекращавшейся с конца 1920-х годов полемики по вопросам методологии литературоведения указывал на слабую теоретическую оформленность едва наметившейся «генеральной линии». Именно поэтому самой серьезной «проработке» со стороны Розенталя Нусинов – «один из „столпов“», «вождь и пророк» школы «вульгарной социологии» – подвергся в главке с полемическим названием «Нусинов или Добролюбов?»[1087], как бы подчеркивавшим несостоятельность подобной оппозиции. Главное обвинение основывалось на последовательной «благодаристской» позиции Нусинова, склонного по-марксистски рассуждать об отношениях полного детерминизма между мировоззрением автора и поэтикой текста.

Нусинов, – подчеркивал Розенталь, – выступил с благим намерением доказать огромную, определяющую роль мировоззрения и даже взял на себя миссию защищать мировоззрение от автора этих строк. Твердо усвоив, что мировоззрение всегда прямо и абсолютно определяет художественное творчество писателя (мы говорим о писателях прошлого), он последовательно до конца должен был проводить эту точку зрения. Это была, правда, нелегкая задача. На его славном пути встречались «не в редкость», по любимому выражению Нусинова, такие писатели, у которых идеи и художественные образы были явно не в ладу, произведения которых зачастую высоко поднимались над ограниченным уровнем мировоззрения и предрассудков своего класса. Читатель себе легко представит, в какое затруднительное положение попадал в таких случаях наш автор.

Утверждать, что крупный писатель иногда поднимался на голову выше предрассудков своего класса, Нусинов боится, ибо это, на его взгляд, значит дать в обиду мировоззрение писателя и отступить от классового анализа, вульгарно им понимаемого[1088].

И далее:

В итоге у наших теоретиков получается странный вывод. Мировоззрение буржуазного или дворянского писателя имеет такую силу, что оно, даже будучи реакционным, положительно влияет на художественное творчество писателя[1089].

Розенталь ставит под сомнение не столько нусиновскую трактовку марксистского эстетического учения, сколько его понимание марксистского принципа «классовой борьбы» и, как следствие, решение вопроса о взаимоотношениях «поработителей» и «порабощенных». Кроме того, едва ли не самым серьезным со стороны Розенталя, активно цитирующего «авторитетов» вроде Гегеля, Белинского, Добролюбова, Чернышевского, Ленина или Горького, было обвинение в инструментализации классиков марксизма (ср.: «Нусинов взял на себя труд как-нибудь привести свою методологию в соответствие с известным высказыванием Энгельса…»). Фактически Розенталь обвинял Нусинова в «уклоне», субъективизме и искажении «марксистско-ленинского учения»[1090]. Резюмируя поданные в издевательском тоне демагогические претензии, Розенталь писал:

Нусинов, Тамарченко и другие рассматривают мировоззрение и его роль в художественном творчестве абстрактно, не пытаясь даже поставить вопрос о своеобразной социальной природе мировоззрения каждого класса и о вытекающих из этого последствиях. Нусинов и здесь должен был призвать себе на помощь силлогизм, который даже с точки зрения формальной логики способен вызвать лишь смех. Не ясно ли, что для того, чтобы переносить свои умозаключения непосредственно от Бальзака к советскому писателю, совершенно игнорируя коренным образом изменившиеся социальные условия, нужно поистине обладать свойствами философа, превращающего все в свое собственное представление и чувствующего себя в этом призрачном мире королем и вершителем судеб[1091].

Илл. 67. Нусинов И. М. Вековые образы. М.: Гослитиздат, 1937

Можно предполагать, что такая массированная проработка накануне начала Большого террора могла бы иметь самые трагические последствия для Нусинова, однако в действительности все оказалось сложнее.

К концу 1936 года Нусинов, вопреки взятому тогда курсу партийной политики не отказавшийся от «классового» анализа[1092], почти закончил работу над большой книгой «Вековые образы» (М.: Гослитиздат, 1937)[1093], посвященной давно занимавшей его проблематике. (Следствием появления этой книги стало присвоение Нусинову ученой степени доктора филологических наук 17 июня 1938 года.) Очевидно, что Нусинов последовательно разрабатывал собственное представление о не устоявшейся тогда (как, впрочем, и сейчас) литературоведческой категории. Так, еще в 1931 году Луначарский сетовал:

…мы до сих пор не имеем убедительного определения образа, несмотря на то что мы постоянно оперируем с этим понятием. В школе Переверзева дело дошло до того, что под образом разумелось, в сущности говоря, действующее лицо в художественном произведении, и «стержневой» или «центральный образ» для Переверзева и его учеников означает лишь любимого героя автора, который легко отождествляется в его сознании с ним самим. Такого рода персонализация понятия образа, конечно, никуда не годится. Хотя образ человека не может не играть доминирующей роли среди других образов, надо помнить, однако, что образ не есть непременно существо. Целая сцена, целое явление, целое общество может быть выражено в образе. Вообще, над понятием образа как элемента чисто художественной ткани и понятием его как элемента образной публицистики, образной ораторской речи, придется еще работать, устанавливая здесь и сходство и различие[1094].

Еще с начала 1930-х литературовед, вопреки собственным тезисам, утверждает, что созданные классической культурой образы имеют вневременную и, что более важно, внеклассовую природу. В уже упомянутой статье «В чем об<ъ>ективный критерий художественности» Нусинов следующим образом определял классика:

Классик-писатель, творчество которого дает синтетическое, типизирующее выражение психоидеологии его класса; классик-писатель, чьи образы наиболее совершенно и полно вскрывают само- и миропознание, само- и мировосприятие данного класса[1095].

Раскрывая содержание последнего из приведенных тезисов, ученый подчеркивал:

Образ Платона Каратаева – высокохудожественный не потому, что он содержит объективное типизирующее выражение русского мужика, – он такого типизированного выражения не заключает, а потому, что он содержит синтетическое выражение представления Л. Н. Толстого о русском народе.

Образы Фамусова и Скалозуба, Онегина и Печорина, Чичикова и Хлестакова, Наташи Ростовой и Анны Карениной, фигуры Карамазовых – классические именно потому, что они содержат синтетическое, типизирующее представление класса о самом себе.

Образы Хоря и Калиныча, Платона Каратаева и Алеши Горшка – классические, потому что они дают синтетическое, типизирующее представление одного класса о другом классе.

«Илиада» и «Одиссея» или «Божественная комедия» тем и являются классическими произведениями, что содержат синтетическое само- и миропонимание, само- и мировосприятие определенных классов.

То же самое шекспировские хроники или «Собор Парижской богоматери» потому шедевры, что они содержат синтетическое выражение представления определенных классов об историческом прошлом.

Все эти шедевры и их прославленные образы заключают в себе синтетическое, типизирующее выражение психоидеологии классов, чьими идеологами были их создатели. Их высокая художественная ценность состоит в этих их качествах.

Эти качества всегда заключают в себе то единство формы и содержания, единство формы и идеи, которое различными мыслителями, в том числе Белинским и Плехановым, всегда почиталось необходимой предпосылкой художественности[1096].

Отметим также, что общая методологическая рамка, которую Нусинов реализует в приведенном фрагменте, была освоена еще дореволюционной филологической наукой. Так, уже Д. Н. Овсянико-Куликовский в брошюре «Язык и искусство» 1895 года, развивая выводы из работы А. А. Потебни «Мысль и язык» (1862; 2-е изд. – Харьков: Тип. Адольфа Дарре, 1892), писал:

Основной и необходимый признак художественности образа давно известен: это именно – слияние, нераздельное слияние в одном и том же образе абстрактного с конкретным, общности с индивидуальностью. Гамлет, Отелло, Лир и т. д. являются продуктами широкого обобщения известных характеров, стало быть – отвлечения от соответственных явлений действительности и вместе – образами совершенно конкретными, с резко выраженной индивидуальностью. Если образ только продукт обобщения, если ему не дано определенной, живой физиономии, он будет не более, как бледная схема, силуэт, манекен. <…> Гамлет, Отелло и проч. суть именно образы типичные, т. е., при всей своей индивидуальности, наделенные большой обобщающей силой[1097].

Вернемся к статье Нусинова. Классические образы в ней разделены на «образы-типы» («образы Тургенева и ряда других писателей») и «образы-идеи» (Прометей, Каин, Дон Кихот, Гамлет, король Лир, Фауст или Тартюф, Молчалин, Хлестаков, Иудушка Головлев, Обломов и др.). В то же самое время Нусинов указывает, что

более устойчивым был интерес последующих поколений к писателям, создавшим образы-типы, чем к писателям, которые создали образы-идеи. Более устойчивыми были литературные репутации Бальзака и Флобера, чем Гюго и Жорж Занд[1098].

Такой подход Нусинова, по всей видимости, основывался на распространенном в начале 1930-х убеждении о том, что граница между «прогрессивной» и «реакционной» культурами пролегает по линии целостности образа. И в этом отношении реализованная в книге концепция вполне отвечала партийному вектору в советской культурной теории. В уже упомянутой статье «О социалистическом реализме» 1933 года Кирпотин писал:

Образ и содержание неразрывно связаны между собой. Отказ от содержания, естественно, влечет за собой безо́бразность, а безо́бразность противоречит сущности искусства, разрушает его.

Иногда формализм не доходит до своего естественного конца, до пропаганды беспредметного, явно безобразного искусства. В таком случае он рекомендует разложение образа на ряд отдельных, не связанных между собой компонентов, выделение из образа одной какой-либо черты и генерализации ее в ущерб образу, как конкретно-качественной целостности. Но и здесь формализм, разрушая образную целостность, разрушает то, что является специфическим для природы искусства, выступает как носитель тенденций разложения и гибели искусства.

<…> Реакционность буржуазии, ее враждебность культуре, прогрессу обнаруживается <…> в том, что она отравляет искусство изнутри, разлагая его образную ткань, лишая его общедоступности, толкая его тем самым на путь разложения и гибели[1099].

И далее:

В революционном социалистическом искусстве образность остается в полной силе; иначе и не может быть, ибо образность и искусство – это, в известном смысле, равнозначащие понятия. Но характер образа в социалистическом искусстве меняется. В классической буржуазной литературе герой обыкновенно изображался индивидуалистически <…>. Старая литература была литературой индивидуалистической, ее интересовала главным образом узко-личная сторона жизни ее героев.

Художественный образ представляет собой единство единичного и общего, индивидуального и классового, причем в классической буржуазной литературе примат в образе принадлежал индивидуальному. <…>

Образ социалистического реализма представляет собой единство социального и индивидуального при примате социального[1100].

Иначе говоря, классическое искусство, предвосхитившее установление соцреалистической эстетики, в этой методологической рамке характеризуют художественно целостные образы (и поэтому сами являются классическими). Вместе с тем историко-литературная генеалогия «типических» образов – метод, посредством которого Нусинов выстраивал «интернациональную» и «надформационную» историю классической литературы, сознательно или неосознанно выступая против хотя и не проговоренного, но легко различимого призыва «построить новую культуру» «в одной, отдельно взятой стране». Такое представление о «классическом» отрицало идею его национальной специфичности, потому что классика с присущим ей образным и жанровым[1101] «подсознанием», по Нусинову, коренилась во вневременном наднациональном контексте мировой литературы. Отметим, что эта установка не вступала в противоречие с марксистским тезисом о классовом детерминизме производимых культурных смыслов: следуя логике Нусинова, некогда созданный «вековой образ» в движении сквозь время от одной национальной традиции к другой не меняет своих конструктивных особенностей, но приобретает новые прочтения.

Все эти <…> образы дают последующим векам глубиннейшее знание прошлого, они раскрывают перед нами сокровеннейшие мысли и переживания, конфликты и страсти людей прошлого. Но они интересуют последующие века вместе с тем и как обозначениями (sic!) их собственных переживаний. И в этом смысле эти образы в той или другой мере, на тот или иной лад являются современными для последующих веков, выражениями конфликтов, типичных для последующего человечества[1102].

Именно в этой методологической перспективе Нусинов предлагал рассматривать творческие опыты Пушкина, в свое время также стремившегося осмыслить позднее интересовавшую Нусинова проблематику[1103].

2

Даже самый поверхностный и беглый просмотр огромной библиографии вышедших к тому моменту пушкиноведческих работ (в основном – дореволюционных) надежно доказывает, что поставленная литературоведом проблема была отнюдь не нова. Так, почти за 15 лет до выхода книги Нусинова «Пушкин и мировая литература» свет увидел сборник статей «Пушкин в мировой литературе» ([Л.:] Госиздат, 1926), «выдержанный по методу – сравнительно-историческому» (!) и опубликованный под грифом Научно-исследовательского института сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) при ЛГУ. В предисловии к сборнику читаем:

…сравнительно-исторический метод приближает нас к научному познанию творчества Пушкина, его места в мировой литературе. Из автономной, себе довлеющей творческой личности поэт становится мощным центром скрещения литературных причинно-следственных рядов. Через него проходят, в нем преломляются и широкие вековые литературные течения, и слабые ручейки какого-нибудь индивидуального поэтического «заимствования». Дело науки – найти за этими ближайшими литературными связями более глубокие зависимости, обусловливающие в конечном счете восприятие поэтом именно тех, а не иных идеологических и художественных «влияний» и «тенденций»[1104].

Большинство статей, вошедших в этот сборник, имели текстологическую направленность и были посвящены разысканиям в области литературных источников пушкинских текстов. Однако некоторые из исследований решали вполне концептуальную задачу локализации писательской практики Пушкина в общем литературном движении двух веков (хотя никто не осмеливался выносить однозначный вердикт относительно масштабов пушкинского дарования). Но задача эта решалась весьма формально: ни один из авторов сборника не заявлял о намерении обнаружить стимулы и объяснить прагматику взаимной рецепции. Меж тем Томашевский еще в 1925 году писал, что при изучении пушкинского творчества

следует учитывать то «равнение по Западу», которое примечалось в литературной эволюции начала XIX века. Понятно – всякая литература всегда национальна в том смысле, что идет своими национальными путями, и судьба ее определяется ее внутренним развитием. Но часто это национальное развитие бывает однокрылым, и литература одного народа неудержимо стремится к тому, чтобы идти в ногу (обычно запаздывая при этом) с какой-нибудь иностранной литературой, становится ее попутчицей и обрекает себя в некоторой степени на то, чтобы разделять судьбу избранного в руководители народа. Таким «попутничеством» отличалась русская литература начала XIX века <…>[1105].

Сходные суждения о «европейскости» Пушкина то и дело возникали в специальной литературе вплоть до середины 1930-х, когда отчетливо обозначился поворот к «национализации» его творчества. Одно из последних среди известных нам суждений такого толка принадлежало В. А. Десницкому – автору вступительной статьи к гослитиздатскому тому «Сочинений» (под ред. Б. В. Томашевского. Л., [1936]; на титуле – 1935) Пушкина; ср.:

В плане европейском Пушкин – первый великий европейский поэт русской нации, на новом языке, в новых образах и звуках отразивший новый российский участок европейской действительности своей эпохи. <…> Поскольку же он был первым поэтом на новом европейском языке, поэтом молодой национальной культуры, слагавшейся в соседстве и во взаимоотношениях с культурами более зрелыми, он был, может быть, больше европейцем, чем русским, в сравнении хотя бы с Гоголем[1106].

В связи со 100-летней годовщиной со дня пушкинской кончины, широко отмечавшейся в 1937 году, проблема (интер)национального значения пушкинской литературы обострилась вновь, но иными оказались политико-идеологические обстоятельства ее актуализации. В январской книжке «Красной нови» появилась большая полемическая статья литературоведа и переводчика В. И. Нейштадта под названием «Пушкин в мировой литературе»[1107], прямо отсылающая к упомянутому сборнику 1926 года. Нейштадт резко отзывается о тех исследователях (не только об авторах этого сборника, но и, например, о Д. П. Мирском), которые указывают на обильные пушкинские заимствования из иностранных авторов[1108], и пишет о том, что

уничижительный взгляд на Пушкина, как на местного поэта, продолжает бытовать в сознании советских критиков и исследователей. Оскорбительно слышать в разговоре, что Пушкин, дескать, «колониальный поэт», не оказавший никакого влияния на мировую литературу[1109].

Критик настаивал, что решение этой проблемы лежит не в области тщательной текстологической работы по поиску явных и скрытых цитат, а в области анализа переводческой практики (именно этому аспекту в основном на материале немецких и французских переводов и посвящены первые пять частей статьи), критической[1110] (этому вопросу посвящены следующие пять частей) и собственно литературной рецепции (этому вопросу посвящены заключительные две части). Отметим, что фрагменты, в которых Нейштадт скрупулезно, с применением статистических данных рассматривает процесс проникновения пушкинских текстов в иноязычную среду, чередуются с публицистическими фрагментами разной степени резкости. Так, критик предлагает такое объяснение весьма сдержанной рецепции:

Впрочем, что касается Пушкина, некоторая замедленность проникновения его в иноязычные культуры объясняется еще одним привходящим обстоятельством: Пушкин писал на русском языке. А русский язык тогда был еще почти неизвестен на Западе. И мало того, что неизвестен, к нему относились с «гордым» пренебрежением. Пушкину и суждено было сломать это сложившееся представление о русском языке. Мы имеем ряд свидетельств, что именно чтение пушкинских произведений в переводе заставляло того или иного квалифицированного читателя заняться изучением русского языка[1111].

Статья Нейштадта была идеологически важна тем, что как бы смещала фокус исследовательской оптики, перенося его с дискредитирующей проблемы пушкинских заимствований на политкорректный вопрос о пушкинском же влиянии. И в ответе на этот вопрос критик, вооружившись весьма подробной библиографией, вновь сбивается на пропагандистские клишированные формулы:

Ряд художественных произведений позднейших литературных поколений в различных странах несет на себе следы конкретного воздействия художественных идей и образов Пушкина. Этот ряд, несомненно, не исчерпывается приведенными примерами. Только последующие сравнительно-литературные изыскания могут приблизить его к пределу. Однако вопрос, что дал Пушкин мировой литературе, решается не только накоплением фактов непосредственного использования пушкинских идей и образов, ставших общим поэтическим достоянием. Основное значение Пушкина для мировой литературы, по признанию западно-европейской критики, заключается, во-первых, в принципах его художественного стиля, а во-вторых, – и это самое главное – в его творческом методе, который положил начало новой реалистической поэзии. Реализм Пушкина и его гармоническое мировосприятие давали европейской литературе выход из тупиков пессимизма и мистицизма, в которые заводил ее буржуазный романтизм[1112].

Тогда же в третьем «Временнике Пушкинской комиссии» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937) появились обзорные статьи резюмирующего толка «Пушкин и западные литературы»[1113] В. М. Жирмунского, «Пушкин на Западе»[1114] М. П. Алексеева, а также работы «Пушкин и Монтэнь» В. И. Бутаковой и «Пушкин и Лафонтен» Б. В. Томашевского. В сдвоенном четвертом-пятом «Временнике» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1939) появились статьи «Пушкин и античность» М. М. Покровского, «„Капитанская дочка“ и романы Вальтер Скотта» Д. П. Якубовича, «Пушкин в переводах Мериме» Л. Р. Когана. За несколько месяцев до выхода книги Нусинова в шестом «Временнике» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941) были напечатаны статьи «Античность в творчестве Пушкина» на тот момент уже покойного Якубовича и «Пушкин и Тацит» И. Д. Амусина. Все эти историко-литературные и текстологические исследования были посвящены частным сюжетам из истории российско-западных культурных связей и контактов и ставили вопрос о месте Пушкина в общеевропейском литературном развитии предельно конкретно. Иную – теоретическую – задачу перед собой ставил И. М. Нусинов.

Илл. 68. Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М.: Советский писатель, 1941

15 мая 1941 года в издательстве «Советский писатель»[1115] к печати была подписана книга Нусинова «Пушкин и мировая литература». Ее ответственным редактором неслучайно был назначен Ал. Лаврецкий – сотоварищ Нусинова по «Литературной энциклопедии». Вскоре книга вышла тиражом 7000 экземпляров. Концептуальный каркас исследования, подробно охарактеризованный в первой главе «Пушкин и современный ему Запад», составлен на тот момент уже прочно укрепившейся в науке оппозицией классического и романтического эстетических модусов, главными выразителями которых, по Нусинову, были Шекспир и Шиллер.

В эту контекстуальную рамку исследователь вписал пушкинскую литературную практику:

…в ту эпоху в Европе жили два гения, которые не на словах, а самой своей творческой практикой утверждали заветы Шекспира: старик Гёте – в Германии, молодой Пушкин – в России. В соответствии со всем послешекспировским опытом человеческой истории они продолжили и углубили Шекспира. Творчество Пушкина с самого начала было отрицанием шиллеризирования и утверждением художественной системы Шекспира. В годы торжества романтической (по существу шиллеризирующей) драмы на Западе Пушкин создал шедевры трагедийного искусства, исполненные шекспировского реализма. Дело не в том, что у Байрона и Шелли или даже у Виктора Гюго и Альфреда де Виньи не было сил для создания трагедийных характеров, а Пушкин такой творческой мощью обладал[1116].

Важно отметить, что для решения своих задач Нусинов избрал не вполне отвечавший советским культурно-идеологическим реалиям невыгодно асимметричный дедуктивный метод: особенности пушкинского творческого кредо были поставлены в зависимость от более общих, наднациональных культурных метаморфоз. Вслед за Жирмунским[1117] он рассматривал «литературную эволюцию» Пушкина как сознательное движение от «романтического» отрицания канонов к утверждению «реалистических» ориентиров поэтики. Таким образом, выстраивалась следующая объяснительная схема:

Пушкина объединяло с романтиками глубокое недовольство социальной действительностью не только русской, но и западной. Пушкина роднила с романтиками Запада его антибуржуазность. Но в литературном плане их объединяла преимущественно борьба против рационализма классиков, против художественной регламентации форм и приемов.

Пушкин называл Гёте «великаном романтической поэзии». Но ведь ясно, что и Гёте можно назвать романтиком только в том смысле, что он своим творчеством разрушал формальные каноны классиков, что он глубоко чужд рационализму, во всяком случае там, где он оставался «величайшим немцем» (Энгельс). Словами «великан романтической поэзии» Пушкин безусловно подчеркивал и этот формальный антиклассицизм Гёте, и беспредельную устремленность его творческой мысли. Гёте был дорог Пушкину своим великим реализмом, своей чуждой рационализму философской глубиной, единством дерзновенной философской мысли и реалистической правды живой действительности.

Для Пушкина свобода поэтического творчества была требованием жизненной правды, глубокой правдивости поэзии[1118].

Вместе с тем Нусинов, видя Пушкина в широком контексте, отказывал ему в роли автора, всецело принадлежавшего контексту «мировой литературы»:

И все же творчество Пушкина оказало несравненно меньшее влияние на западную литературу, чем творчество, например, Толстого и Достоевского.

Пушкина на Западе давно переводят и ценят. Но его больше признают, чем знают.

Пушкин, даже признанный, не вошел в общеевропейский культурный оборот, как Гёте или Байрон, или как два других русских гения – Достоевский и Толстой[1119].

И далее:

…гений Пушкина вырос из русской культуры, воплотив в себе гений русского народа. Но Пушкин стал шестым в ряду с Гомером, Данте, Шекспиром, Кальдероном и Гёте, потому что его творчество было новым синтезом всей предшествовавшей ему литературной культуры человечества. <…>

Нам кажется, что Пушкин в меньшей степени стал в центре внимания западного писателя и читателя потому, что он – величайший русский народный поэт – был не только по своей культуре, но и по своим творческим устремлениям, по своему миросозерцанию, по всему своему философскому характеру несравненно больше всеевропейский писатель, чем Толстой и Достоевский. Творчество Толстого и Достоевского, как и творчество Пушкина, включало в себя опыт Запада. Но Толстой и Достоевский отрицали Запад, противопоставляя ему свои восточные идеалы, идеалы России.

Пушкин, исходя из великих задач своего народа, будущее которого было для него немыслимо вне путей Запада, продолжал и углублял западную культуру[1120].

Весь последующий анализ конкретных пушкинских текстов[1121] Нусинов строит по тем методологическим схемам, которые были сформулированы им в «бурные» 1930-е: исследователь остался верен тем теоретико-эстетическим установкам, которые выработал в ходе непрекращавшихся полемик и дискуссий. Неизменным остался «вульгаризаторский», «благодаристский» взгляд Нусинова на зависимость творческого метода от «мировоззрения». Хотя и в значительно притупленном виде, он все же реализовался и в этой книге; ср.:

Пушкин создал совершенные образы всеевропейской, всечеловеческой значимости не вследствие мистических свойств, приписываемых ему русским православным мессианизмом. Создал он эти образы потому, что впитал в себя не только все русское, но и всю мировую художественную культуру, потому что сумел помножить русский исторический опыт на опыт мировой. Это дало возможность его гению с такой полнотой и совершенством воплотить художественные образы, которые возникли не на русской, а на западной почве[1122].

Выбивается из образованного последующими главами нарратива только последняя – «Пушкин против Достоевского»[1123]. (Нусинов не вполне оригинален в этом сопоставлении; у Л. А. Словохотова в книге 1927 года читаем:

В индивидуальных стилях отдельных писателей русской художественной классики мы теперь изучаем социально яркое и типовое явление. Пушкин и Достоевский в этом отношении представляют собой как узловые точки литературных стилей, так и гениальных выразителей всех нитей русской литературы[1124].

Однако весьма оригинален тот ракурс, который избран для освещения этой проблемы.) Посвящена заключительная глава «Речи о Пушкине» Ф. М. Достоевского, произнесенной 8 (20) июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности в зале московского Благородного собрания. Нусинов писал, что детальное рассмотрение этой речи

необходимо хотя бы потому, что еще в дни столетнего юбилея со дня смерти Пушкина крупные западные писатели и между ними люди весьма близкие нам писали, что Запад понял и оценил Пушкина лишь после речи Достоевского. Неудивительно, что в юбилейных статьях ряда западных писателей слышны были мессианистские (sic!) ноты Достоевского[1125].

Литературовед прямо связывал международное признание Пушкина с частным случаем из биографии не принятого советской властью писателя и открыто призывал снять негласный запрет на научное и творческое освоение его творчества:

Достоевский отнюдь не принадлежит к наследству, от которого мы должны отказаться. Наоборот, мы недостаточно используем наследие этого гениального писателя, которого Горький в некоторых отношениях ставил рядом с Шекспиром. Достоевский, прежде всего, русский гений. Но он, как Пушкин, как Толстой, как впоследствии Горький, синтезировал не один только русский, но и мировой опыт[1126].

Позволим себе сделать небольшой побочный комментарий к этому фрагменту. Помещая в один контекст имена Достоевского и Горького, Нусинов апеллировал к давнему спору, начатому во второй половине 1900-х и возобновившемуся с особой ожесточенностью в первой половине 1910-х[1127]. Горьковская критика «невыносимого» для него автора впоследствии повлияла на отношение к Достоевскому в среде марксистски ориентированной окололитературной публицистики. Однако не приостановила научную работу: так, например, в 1922 году в издательстве «Мысль» вышел сборник «Ф. М. Достоевский: Статьи и материалы» под редакцией А. С. Долинина (в 1924 году – второй сборник с тем же названием), а в Госиздате – «Творчество Достоевского» В. Ф. Переверзева и «Семинарий по Достоевскому» Л. П. Гроссмана; в 1924 году – его же книга «Путь Достоевского» в Издательстве Брокгауз-Ефрон; в 1925 году – «Воспоминания» А. Г. Достоевской под его же редакцией и с его же предисловием; десятилетием позднее, в 1935 году, – «Жизнь и труды Ф. М. Достоевского: Биография в датах и документах» в издательстве «Academia»; в 1926–1930 годах в Госиздате вышло Полное собрание художественных произведений Достоевского в 13 томах под редакцией Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева. Спор о творческом наследстве продолжал оставаться актуальным в 1930–1940-е годы, когда тексты Достоевского почти не изучались: советское литературоведение избрало сторону Горького, объявив Достоевского «реакционным» «буржуазным» автором[1128]. Это обстоятельство определило ряд ограничений в вопросе научно-критического осмысления фигуры Достоевского. Так, например, А. К. Тарасенков в статье «Горький – родоначальник и вождь советской литературы» (1947) напоминал о борьбе Горького «против культа Достоевского, особенно широко распространенного в те годы в Западной Европе. Горький сближает реакционные идеи Достоевского с Ницше и современным фашизмом»[1129]. Тогда же жесточайшей критике за публикацию книги «Молодой Достоевский» (М.: Гослитиздат, 1947) подвергся В. Я. Кирпотин, в те годы занимавший пост заместителя директора ИМЛИ[1130]. По той же причине книга Бахтина «Проблемы творчества Достоевского» (Л.: Прибой, 1929) была переиздана в «Советском писателе» под заглавием «Проблемы поэтики Достоевского» лишь 34 года спустя, в 1963 году.

Несмотря на высокую оценку роли Достоевского в истории культуры XIX столетия, его интерпретация пушкинского творчества казалась Нусинову неприемлемой и даже «унизительной»:

<Достоевский> унижал <Пушкина>, представляя его в виде заурядного охранителя. Он доподлинную народность Пушкина осквернил попыткой склонить «непокорную главу» поэта к подножию самодержавия и православия. Он, наконец, прославляя самобытность Пушкина, сделал его зауряднейшим представителем квиэтизма и квасного патриотизма староцерковного толка, ибо ничего нового в сравнении со всей этой поповской мудростью о «душевной правде» нет во всех приписываемых Пушкину призывах: «Найди себя в себе, подчини себя себе».

В дни Пушкина пред Россией стоял основной вопрос об уничтожении той системы, при которой народ, крестьяне покупались и продавались, как вещи. Пушкин всю свою жизнь был глубоко убежден, что не может быть речи ни о какой правде интеллигенции, ни о каком ее единстве с народом, ни о каком взаимном их понимании до тех пор, покуда эта система не будет уничтожена. А Достоевский приписывает Пушкину утверждение, что «не в вещах эта правда» и что, смирившись и примирившись с этими вещами, «поймешь, наконец, народ свой и святую правду»[1131].

Иными словами, Нусинов писал о том, что западный читатель познал не основные принципы пушкинского «интернационалистского» «мировоззрения», но их утрирующую интерпретацию Достоевским, который «низводил его <Пушкина. – Д. Ц.> новое слово к старым, избитым, ханжеским повторам христианских проповедей»[1132]. Литературовед подытоживает:

Достоевскому не дано было раскрыть сущность Пушкина. Он стремился мистически-поповской, смиренно-лакейской тайной окутать образ великого реалиста, всю свою жизнь боровшегося с мистикой, полного глубокого презрения к царизму и православию[1133].

В искреннем стремлении приобщиться к «передовой советской науке» Нусинов не проявил должную чуткость ни в вопросе интерпретации пушкинского творчества, ни в вопросе риторического оформления своих идей[1134], имевших вполне внятный «левый уклон». Внезапно перехлестнувшая через границы Советского государства летом 1941 года война хотя и отсрочила реакцию, создав иллюзию безопасности[1135], но в конечном счете не оградила литературоведа от неизбежных нападок со стороны поборников «партийной линии» в науке.

3

9 мая 1947 года Н. С. Тихонов, в сентябре 1946 года смещенный с поста руководителя Союза советских писателей[1136], внезапно опубликовал в газете «Культура и жизнь» (№ 13 (32)) статью «В защиту Пушкина», где с особой кровожадностью обрушился на вышедшую шестью годами ранее книжку Нусинова. (Случай Нусинова не был уникальным. По-видимому, речь должна идти о некоторой тенденции, берущей начало еще во время войны. Так, 17 ноября 1944 года в «Правде» (№ 276 (9733)) появилась небольшая статья «Глупая стряпня о великом баснописце», в которой автор упрекал ранее судимого Гуковского за то, что во вступительной статье к Полному собранию стихотворений И. А. Крылова (1935) он «протаскивает по существу реакционные измышления», «не жалеет сил для того, чтобы представить Крылова политическим приспособленцем, обскурантом, циником и реакционером» и, наконец, «опорачивает и искажает смысл целого ряда известных произведений Крылова»[1137].)

Основное обвинение в адрес Нусинова было связано с тем, как в его книге поставлен вопрос о месте Пушкина в общеевропейском культурном пространстве. «Патриотическое» прочтение «классики», которое на волне нараставшего «руссоцентризма» воспринималось как выигрышное, в условиях холодной войны оценивалось как «реакционное». Поэтому Тихонов нарочно придавал своим доводам резкость и безапелляционность:

Старательно окружая свои выводы ворохом цитат из различных источников, домыслами и ловкими пируэтами ложнонаучных фраз, проф. Нусинов тщится установить, что Пушкин и вместе с ним вся русская литература являются всего лишь придатком западной литературы и лишены самостоятельного значения. Преклонение перед Западом заставляет проф. Нусинова сделать этот чудовищный вывод[1138].

И далее:

По Нусинову выходит, что русский народ ничем не обогатил мировую культуру, а его лучшие представители сидели на парте и списывали то, что добыто западными учителями[1139].

Закаленный в спорах и дискуссиях 1930-х годов ученый оказался в безвыходном положении: впервые его осмысленную, аргументированную и некогда политкорректную точку зрения объявили неверной и даже «вредной», не приведя никаких контраргументов. Речь шла не о полемике, а о самом настоящем погроме, в ходе которого лишившийся должности литработник то и дело обращал внимание на ученое звание Нусинова:

Вся книга Нусинова, отвергающая все замечательное наследие «великой русской нации» (Сталин), является со своей проповедью «моцартианского жизнелюбия», хотел или не хотел того проф. Нусинов, тяжким поклепом на прошлое и будущее нашей великой литературы[1140].

В послевоенный период, когда властная вертикаль стала более отчетливой, а политическая прагматика выдвинулась на передний план, поменялся сам порядок взаимодействия между интеллектуалами. Случай с текстом Тихонова в данной связи видится показательным: причиной появления проработочной статьи стал самый обыкновенный донос завистливой коллеги, а не идейный протест литератора, ратующего за величие национальной культуры прошлого. Г. В. Костырченко предельно подробно восстановил генеалогию статьи Тихонова:

На эту резкую полемику Тихонова спровоцировала некая Е. Б. Демешкан, снабдившая его конкретным критическим материалом. Дочь расстрелянного в Крыму полковника царской пограничной охраны, она, скрыв дворянское происхождение, поступила в 1934 г. в Московский государственный педагогический институт, где, получив диплом, осталась на возглавлявшейся Нусиновым кафедре западной литературы. Защитив под его руководством кандидатскую диссертацию, Демешкан эвакуировалась в 1941 г. в Ульяновск. Возвратиться обратно в столицу и в МГПИ ей помог все тот же Нусинов, оформивший ее в 1943 г. доцентом своей кафедры. Однако вместо благодарности молодая специалистка направила в 1944 г. в ЦК ВКП(б) донос на своего благодетеля. Чутко уловив нагнетавшиеся сверху антисемитские флюиды, она обвинила его в придании вверенной ему кафедре «известного национального профиля». Вскоре со Старой площади приехала комиссия, снявшая в начале 1945 г. Нусинова с работы. Такой результат окрылил Демешкан, которая, ссылаясь на поддержку руководства ЦК, стала открыто проповедовать в институте антисемитские взгляды. В частности, она убеждала коллег в том, что в институте «орудует» «еврейская лавочка» и вообще «евреи хуже, чем фашизм», так как они «повредили русскому народу… и повинны в том, что захирело производство там, где они заполонили управленческий аппарат». Неоднократные попытки администрации и общественных организаций МГПИ как-то урезонить Демешкан только еще больше распаляли антисемитку, сетовавшую на то, что ее преследуют за правду. Не встречая решительного отпора, ее юдофобская агитация становилась с каждым месяцем все более вызывающей, а попытки «разоблачить антипатриотическую деятельность в институте троцкистско-бундовского охвостья» – энергичней. Однако в мае 1948 г. терпение руководства МГПИ наконец истощилось. Решив, наконец, употребить власть, оно уволило Демешкан из института. Но та написала Сталину, упомянув среди прочих своих заслуг перед партией то, что ее «материал послужил основой для известной статьи Н. Тихонова в газете „Культура и жизнь“». Этот козырь оказался достаточно сильным, поскольку по указанию заместителя заведующего ОПиА ЦК Ф. М. Головенченко Демешкан вскоре восстановили в МГПИ (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Ед. хр. 62. Л. 5–35)[1141].

Сама Демешкан в марте 1949 года на заседании коллегии Министерства высшего образования СССР говорила:

Меня хорошо знают и по моим статьям, и по тому, что первый удар Нусинову был нанесен мною, что он убежденный враг народа, русских за людей не считает и в таком духе воспитывал молодежь. Он внушал русской части студентов, что они не способны учиться. Студенты и говорят – не пойдем в аспирантуру по западной кафедре, потому что говорят, что мы не так способны. Эту группу точно можно назвать, что это диверсионная группа. <…> Профессора Нусинова никто не пытался разоблачить, и они это прекрасно понимали. Раскусила его молодежь, но с нами, только что вошедшими в литературу представителями молодежи, мало кто считался. Он говорил, что книга Стефана Цвейга о Толстом стоит всех работ Ленина о Толстом – это говорилось на кафедре в 1945 г. Трудно передать всю ту пакость, которую мы слышали с кафедры в эти годы[1142].

Однако на этом критика точки зрения Нусинова на соотношение национального и интернационального в классической литературе, реализованной в книге «Пушкин и мировая литература», не закончилась. 20 февраля 1947 года генеральный секретарь Союза писателей А. А. Фадеев, еще в военные годы в статье «О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР» (опубл.: Под знаменем марксизма. 1943. № 11) высказывавшийся о вреде «ханжеских проповедей беспочвенного космополитизма», выступил в Институте мировой литературы с докладом[1143], в котором охарактеризовал упомянутую книгу как образец «раболепного преклонения перед всем, что идет из Западной Европы»:

Несмотря на явные преимущества русского реализма перед западноевропейским, в нашей литературной критике еще немало представителей раболепного преклонения перед всем, что идет из Западной Европы. Такие критики рассматривают русский реализм как какой-то придаток или филиал западноевропейской литературы.

Характерным примером такого низкопоклонства перед заграницей является книга И. Нусинова «Пушкин и мировая литература». Эта книга вышла в 1941 году, она долго жила, не встречая никакой критики. <…> В этой книге вообще нет ни слова о том, что была Отечественная война 1812 года. И нет даже попыток проанализировать, что, собственно, происходило в России в то время, когда был Пушкин. Основная мысль этой книги – что гениальность Пушкина не есть выражение особенностей исторического развития русской нации (что обязан был бы показать марксист), а задача этой книги – показать, что величие Пушкина состоит в том, что он «европеец», что на все вопросы, которые поставила Западная Европа, он, дескать, находил свои ответы.

Очень характерно, как Нусинов объясняет не такую широкую известность Пушкина в Европе в свое время. Он объясняет это вовсе не тем, что зазнавшаяся Европа не видела, что происходило в это время с великой русской нацией, и поэтому наплевательски относилась к такому гению русского народа, как Пушкин. А он это объясняет тем, что Пушкин – это «европеец», свой брат среди западноевропейских гениев и поэтому он там не мог «звучать»[1144].

Так Нусинову было предъявлено обвинение в «низкопоклонстве», суть которого состояла в указании на ложное представление о характере российско-западного культурного взаимодействия в постпросвещенческую эпоху. Отчетливо националистический тон предъявлявшихся претензий был следствием послевоенного роста «руссоцентристских» настроений в обществе[1145]. Пушкин же стал символом той культурной несправедливости, которую необходимо не только вовремя обнаружить, но и как следует пресечь:

Пушкин, – продолжал Фадеев, – сделан безнационально-всемирным, всеевропейским, всечеловеческим. Как будто можно быть таким, выпрыгнув из исторически сложившейся нации, к которой ты принадлежишь, как будто можно быть всечеловеческим вне нации, помимо нации.

Нусинов выставляет всякие заградительные щиты. Говорит о Пушкине черт знает что, а потом заявляет, что Пушкин – великий русский гений. Но, по Нусинову, все дело в том, что Пушкин «продолжал и углублял западную культуру», поскольку будущее русского народа было для Пушкина «немыслимо вне путей Запада». <…>

Нусинов проповедует как бы абстрактно существующие, извечные, «мировые» темы. И Пушкин гениален для Нусинова только тем, что он эти абстрактно существующие мировые темы решает по-своему. Поэтому во всех <…> главах мелькает конвейер фамилий писателей и поэтов Западной Европы, причем Нусинов беззаботно прыгает из одного века в другой. А в этом конвейере мелькает имя Пушкина, который то продолжает что-то выдвинутое западноевропейским писателем, то какой-нибудь западноевропейский писатель продолжает что-то такое, вслед за Пушкиным[1146].

Травля Нусинова, по мысли ее зачинателей, должна была стать началом масштабной идеологической кампании, в рамках которой существенно поменялась бы расстановка сил на интеллектуальном поле. Книга Нусинова стала наиболее ранним примером «низкопоклонства», но отнюдь не его источником. На роль главного идеолога был избран А. Н. Веселовский, с чьим именем связано утверждение компаративистской – сравнительно-исторической – линии в российской литературной науке. Возможно, изначально критике должен был подвергнуться не Александр Веселовский, а его младший брат Алексей – автор неоднократно переиздававшейся книги «Западное влияние в новой русской литературе: Сравнительно-исторические очерки» (М.: Типография А. Гатцука, 1883)[1147]. Однако именно Александра Веселовского Фадеев объявил «родоначальником низкопоклонства»:

Встает вопрос: откуда могут возникнуть концепции русской литературы, подобные концепции Нусинова, кто их родоначальник? Их родоначальник – Александр Веселовский, основатель целой литературной школы в России, последователи которой до сих пор подвизаются в наших университетах. Я бы сказал, что школа Александра Веселовского, выкристаллизовавшаяся в конце прошлого и начале нынешнего века (он начал писать в шестидесятых годах), – это та школа, которая многими своими сторонами противостоит великой русской революционно-демократической школе Белинского, Чернышевского, Добролюбова. Она является главной прародительницей низкопоклонства перед Западом в известной части русского литературоведения в прошлом и настоящем[1148].

Фадеев, указывая на роль Веселовского, очень тщательно подбирал слова; ср.:

Отметим сразу: Веселовский – крупный ученый по накопленным им фактическим знаниям в области западноевропейских литератур, особенно филологии и лингвистики. Но это не снимает того обстоятельства, что Веселовский в шестидесятых годах прошлого века порвал с великой русской революционно-демократической литературной традицией, став последователем романо-германской школы[1149].

Далее Фадеев подробно анализировал биографическую брошюру («книжечку») В. Ф. Шишмарева «Александр Веселовский и русская литература» (Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1946), в которой не нашел критического подхода к анализу научных занятий литературоведа. С течением времени риторика ужесточалась, а критика приобретала все более «вульгарные формы»[1150]. «Спор о порочной методологии Веселовского» как этап борьбы с «низкопоклонством» завершился к марту 1948 года, когда на страницах «Культуры и жизни» появилась редакционная статья «Против буржуазного либерализма в литературоведении» с подзаголовком «По поводу дискуссии об А. Веселовском». В ней утверждалось:

Нетрудно понять политический смысл всей кампании, направленной к вящему прославлению Веселовского. Эта фигура извлечена на поверхность не случайно. Веселовский является ныне знаменем безыдейной, либерально об<ъ>ективистской науки, а восхваление его научных приемов есть не только пережиток буржуазных взглядов на историю литературы, но и активная попытка со стороны некоторых ученых вернуть советскую науку к традиции буржуазного литературоведения. Воскрешение Веселовского является фактом отнюдь не прогрессивным[1151].

И далее:

Защитники Веселовского лишний раз показали, что под сенью юбилейного славословия в честь «гиганта русской науки» скрывается попытка возродить чуждые нам традиции безыдейного и антипатриотического буржуазного литературоведения. «Критики» Веселовского боялись сказать это прямо, они пожелали остаться в рамках «академической объективности». Тем самым они отступили от принципа большевистской партийности в литературе – главного принципа для каждого советского литературоведа[1152].

Критика взглядов Нусинова продолжала набирать обороты. Однако все участники оформлявшейся кампании по «борьбе с низкопоклонством и безродным космополитизмом» использовали доступный им властный ресурс для достижения собственных репутационных целей. В январском номере «Октября» за 1948 год поруганный В. Я. Кирпотин, стремившийся реабилитироваться перед начальством за публикацию книги о Достоевском, опубликовал статью «О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном»[1153], в которой с особенным воодушевлением прошелся по книге Нусинова. Критик писал:

Нусинов задался целью показать вершинное положение Пушкина в мировой литературе, но так как он, подобно мольеровскому герою, заговорил прозой школы Александра Веселовского, не понимая, что он говорит этой прозой, то он и попал не в ту комнату, в какую шел[1154].

Упреки Кирпотина были вполне аккуратными и представляли Нусинова жертвой пагубного увлечения «порочной методологией», отчасти снимая с ученого личную вину:

Он подошел к своей теме как компаративист (то есть как сторонник устаревшей школы сравнительного изучения литературы), поэтому он не сумел показать ни оригинальности, ни независимости русского гения, а, наоборот, выдвинул его зависимость (будто бы зависимость) от чужих проблем, от чужого отношения к жизни. Нусинов совершенно неизбежно пришел к низкопоклонническому выводу, гласящему, что Запад не принял Пушкина, потому что не нашел в нем ничего нового. Вывод этот неверен во всех отношениях. Пушкин сказал свое слово по сравнению с Западом, всемирное воздействие Пушкина, особенно на литературы славянских народов, Венгрии, поднимающихся восточных народов, Франции и др. огромно, и, к сожалению, недостаточно еще изучено. Выводы Нусинова мешают этому изучению. Они ведут к ограничению этого изучения, они умаляют мировое значение русского гения[1155].

В итоге оказывается, что

книга «Пушкин и мировая литература» И. М. Нусинова иллюстрирует, как сегодня, в советском литературоведении, компаративизм Веселовского выдается за марксизм[1156].

По словам Кирпотина, Нусинов не был единоличным зачинателем «низкопоклонства», которое существовало и раньше (!); его книга лишь встроилась в ряд методологически сходных, но институционально рассредоточенных исследований:

Товарищи Нусинов, Шишмарев, Шкловский не пожелали подняться до той постановки вопроса, которая придает обсуждению наследия Веселовского большое общественное значение. Они не пожелали внести свою лепту в преодоление низкопоклонства перед буржуазным Западом. Они игнорируют и историю вопроса о низкопоклонстве, и его классовые корни, и его политическое значение[1157].

Далее Кирпотин, сосредоточившись на избранных им «жертвах» и вместе с тем решив установить всех «обвиняемых» по делу о «низкопоклонстве», начал записывать в космополитов буквально всех, кто попадался ему под руку, по ходу беглого просмотра библиографии литературоведческих работ: М. К. Азадовского, М. П. Алексеева, Л. П. Гроссмана, В. М. Жирмунского, А. С. Орлова, А. Н. Соколова и других. Однако вполне сдержанный и иногда даже отстраненно-холодный тон критики Кирпотина вскоре дополнился истошными бранными воплями более мелкокалиберных «громил».

Так, следом в февральской книжке «Нового мира» появилась позднее отмеченная лично Сталиным статья А. К. Тарасенкова – тонкого библиофила, ценителя и собирателя модернистской поэзии[1158] и «погромщика», отличавшегося особенным старанием и энтузиазмом[1159], – «Космополиты от литературоведения», в которой вопрос о «низкопоклонстве» приобрел отчетливо негативный политический контекст, связанный с памятью о терроре второй половины 1930-х:

Презрение по отношению к России, ее культуре, ее великим идеям было характерно и для иезуита Бухарина, и для бандитского «космополита» Троцкого. Это грозные напоминания. Они показывают нам, с чем роднится в современных политических условиях дух преклонения перед западной буржуазной культурой и цивилизацией, кому он служит. Под флагом космополитизма действуют сейчас темные дельцы из черчиллевско-трумэновской шайки, всячески стремящиеся ущемить суверенитет малых и больших народов, попрать их национальную самобытность, стереть их национальную культуру, принеся ее в жертву господину доллару[1160].

Приступая к разгрому книги «Пушкин и мировая литература», Тарасенков неявно припомнил Нусинову не только давнюю критику Розенталя, сделав особый акцент на роли Добролюбова, чьи идеи «легли в основу боевой деятельности нескольких поколений русских революционеров и сослужили огромную практическую пользу в деле свержения старого эксплуататорского общества»[1161], но и изданную в «Советской литературе» книгу статей о Горьком 1933 года (ср.: «Мы согласны с Горьким, а не с Нусиновым»[1162]). Суть основного обвинения вторила ранее предъявленным претензиям:

Выходит, по Нусинову, что Пушкин попросту не пригодился Западной Европе потому, что европейцы уже и сами знали, без Пушкина, все то, о чем он писал. Им было неинтересно читать Пушкина, потому что уже до него все эти вопросы подняли и разрешили европейские художники слова. Правда, тут же Нусинов произносит разные высокие и торжественные слова, звучащие как бы комплиментом в адрес Пушкина. Пушкин, дескать, синтезировал мировую культуру, обобщил все ранее сказанное Шекспиром, Байроном, Гёте, Мольером, свел, так сказать, их достижения к одному знаменателю. Для нас, русских, это, конечно, значение имеет, поскольку мы, посконные, Байронов в подлиннике не читывали, а европейцам все это, разумеется, ни к чему. Убогая и постыдная точка зрения! Вместо того, чтобы показать Пушкина – мирового гения, который внес в развитие мирового искусства новые гениальные идеи и образы, Нусинов старательно, скрупулезно, с академическим педантизмом прослеживает на протяжении 396 страниц своей книги все те случаи, когда сюжетом или отправным пунктом для пушкинских вещей послужили некоторые мотивы западноевропейской литературы[1163].

В намеренном следовании «порочной методологии» Тарасенков усматривает у Нусинова «даже не принижение Пушкина, а недооценку значения развития русской истории, русского народа»[1164]. Как следствие, критик обвинял Нусинова не только в «раболепном следовании за буржуазной историографией и литературоведением»[1165], но и в «неумении увидеть и проанализировать самобытный характер нашего искусства, нашей русской культуры, нашей философии, наконец, нашего патриотизма»[1166]. Позднее на Нусинова обрушился и В. В. Ермилов (в те годы он тщетно подвизался на ниве пушкиноведения), который написал в упомянутой выше статье «За боевую теорию литературы», что «взгляды, совершенно тождественные тем взглядам, которые нашли выражение в книжке И. Нусинова, имеют хождение и на других участках идеологического фронта»[1167]. Иначе говоря, по мысли Ермилова, именно книгу «Пушкин и мировая литература» следует считать источником идеологии «безродного космополитизма»[1168]. Проработка Нусинова, таким образом, должна была стать стимулом к началу чисток в советской интеллектуальной сфере. Именно этой логикой руководствовался А. М. Еголин, когда в публичной лекции «Итоги философской дискуссии и задачи литературоведения», прочитанной в 1948 году в Центральном лектории Общества по распространению политических и научных знаний, утверждал:

В статье Н. С. Тихонова, <…> а затем и в выступлении А. А. Фадеева на пленуме правления ССП была подвергнута вполне основательной критике идейно порочная книга проф. И. И. Нусинова (sic!) «Пушкин и мировая литература», в которой великий русский поэт ценится постольку, поскольку он выразил в своем творчестве идеи европеизма.

Иногда приходится слышать заявления о том, что незачем критиковать работы, появившиеся шесть-семь лет назад. Это не большевистская, а объективистская точка зрения. Порочные работы, если они не будут осуждены и разоблачены, могут и дальше оказывать вредное влияние. Как, например, не осудить статей проф. Томашевского «Пушкин и народность» и «Поэтическое наследие Пушкина», помещенных в сборнике «Пушкин – родоначальник новой русской литературы» <…>?

Если верить проф. Томашевскому, то кажется, что вольнолюбивые мечты Пушкина – результат влияния на него предромантического движения во Франции, что лицейские произведения навеяны Руссо, Парни, Буало, Вольтером, Делилем, поэмы Пушкина написаны под влиянием Вольтера, Ариоста, Виланда, образ Алеко создан лишь благодаря знакомству с произведениями Констана, Шатобриана, Байрона и т. д.[1169]

Затем в лекции Еголина прозвучали имена Б. М. Эйхенбаума и В. Я. Проппа, а также Л. П. Гроссмана, А. С. Долинина, А. Г. Цейтлина. Позднее «вредителей» и «антипатриотов» – тех, по выражению С. А. Васильева, «без кого на Руси жить хорошо», – искали везде: в литературе, литературной критике, музыке, театральном искусстве, кинематографии, архитектуре, скульптуре, живописи, биологии, агрономии, языкознании, школьном и университетском преподавании. Становившаяся все более ожесточенной «борьба с низкопоклонством перед Западом» к 1948–1949 годам приобрела отчетливо утилитарный смысл и стала весьма специфической формой расправы над опасными конкурентами или назойливыми злопыхателями: сочувственное и даже вовсе нейтральное отношение к «космополитическим» и «антипатриотическим» идеям Нусинова расценивалось тогда как существенный повод к началу проработок, жертвами которых стали, например, Д. С. Данин[1170] и Т. Л. Мотылева[1171].

Во второй половине 1940-х годов Нусинов работал над книгой про Гёте, объем которой должен был приближаться к 25 печатным листам (с гонораром 3000 рублей за лист)[1172]. 20 сентября 1947 года Нусинов написал директору Гослитиздата Ф. М. Головенченко заявление[1173]: просил заключить с ним договор на издание монографии, которая должна была выйти к 200-летию со дня рождения Гёте. Предварительное соглашение на написание исследования о Гёте было заключено 5 февраля 1948 года. Рукопись книги он обещал сдать в редакцию литературоведения Гослитиздата к 1 сентября 1948 года[1174], но не выполнил своего обещания и просил продлить срок сдачи до 25 июня 1949 года[1175]. 12 января 1949 года Нусинов был арестован по делу Еврейского антифашистского комитета (ЕАК)[1176] и заключен в Лефортовскую тюрьму. Арест литературоведа закономерно повлек изъятие написанных им книг из библиотек общего пользования. 12 февраля Главлит направил Маленкову докладную записку[1177], в которой содержалось предложение об «очистке» библиотечного фонда «из-за <…> засоренности буржуазно-националистической, сионистской и клерикальной литературой». 24 марта Д. Т. Шепилов и Л. Ф. Ильичев написали Маленкову очередную записку с просьбой удовлетворить прошение[1178] уполномоченного Совета министров по охране военных и государственных тайн в печати К. К. Омельченко об изъятии из библиотек и книготорговой сети книг Нусинова (и еще девяти авторов-евреев). 25 марта Маленков принял решение вынести этот вопрос на обсуждение Секретариата ЦК ВКП(б); вскоре у Отдела пропаганды и агитации ЦК был запрошен список книг (он насчитывал 540 наименований), подлежащих изъятию «в обычном порядке, без постановления ЦК». В начале июня Главлит получил соответствующее разрешение: книги Нусинова были сняты с библиотечного баланса, а его имя старательно вымарано со страниц не подлежавших изъятию изданий.

Илл. 69. Исаак Маркович Нусинов. Переснимок фотографии из следственного дела. Вторая половина января 1949 года. Частное собрание

Исаак Маркович Нусинов, в знак протеста против унижений над заключенными объявивший голодовку, скончался в Лефортовском следственном изоляторе МГБ СССР осенью[1179] 1950 года во время следствия, не признав вины. После хрущевского доклада 1956 года литературовед был реабилитирован, а его имя возвращено в историю литературной науки прошлого столетия[1180].

Глава пятая

На службе советского академического пушкиноведения

Случай Дмитрия Петровича Якубовича

Научную биографию Дмитрия Петровича Якубовича (1897–1940) можно – с некоторой долей условности – разделить на три этапа[1181]. Первый – студенческий (1915–1929): это университетские годы, которые растянулись более чем на десятилетие и завершились защитой диссертации в Институте сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока (ИЛЯЗВ) при Ленинградском университете. Затем следует этап «секретарства» (1929–1936): это время тесного сотрудничества с П. Е. Щеголевым в рамках работы над «Путеводителем по Пушкину», поступления в аспирантуру Пушкинского Дома к А. В. Луначарскому и возрождения Пушкинской комиссии, секретарем которой Якубович был с 1931 по 1936 год. Наконец, последний этап (1937–1940) – период руководства Пушкинской комиссией.

Сферу интересов будущего исследователя в значительной степени предопределил Пушкинский семинарий профессора С. А. Венгерова, в котором Якубович оказался почти сразу же после поступления в университет – сначала в качестве слушателя[1182], а вскоре и молодого исследователя. В предисловии к третьему выпуску «Пушкиниста», вышедшему в значительно сокращенном виде из-за стремительного роста типографских расходов, Венгеров среди неопубликованных заметок, «дающих новое освещение и разъясняющих пушкинский текст», упоминает и сообщение Д. П. Якубовича[1183], подготовленное еще в 1916 году. Его первая научная работа, посвященная теме «Пушкин и Овидий», завершается сопоставлением отрывка из «Метаморфоз» Овидия и незавершенного наброска Пушкина «В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера…» (1827). Примечательно, что студент не только восстанавливает текст по фотографии автографа (то есть читает пушкинский черновик)[1184], но и предлагает вполне убедительную параллель с повествованием об «обители сна» («царстве сна», XI книга «Метаморфоз», стихи 592–615)[1185]. Более того, именно Д. П. Якубович, кажется, первым отмечает прямую связь (через растительный образ) неоконченного стихотворения с описанием могилы Ленского (седьмая глава «Евгения Онегина»):

Образ плюща – «любовника расселин» <…> у Пушкина совершенно самостоятелен <от Овидия>, и, по нашему мнению, им и вызваны по ассоциации написанные сейчас же после этого стихотворения на том же месте, отделенные только чертой, первоначальные строки VI строфы VII главы «Онегина»[1186].

Вынужденно прервав обучение из-за тяжелой болезни матери, Р. Ф. Якубович-Франк, Д. П. Якубович отправился вместе с ней в деревню Ново-Васильевка Бердянского уезда Таврической губернии, где провел несколько лет, совмещая тяжелый домашний быт с работой учителем и библиотекарем. После смерти матери в апреле 1922 года Якубович возвратился в Ленинград и возобновил обучение в университете – теперь уже на этнолого-лингвистическом отделении факультета общественных наук. В фокусе его внимания оказалась (впрочем, ненадолго) проза Н. В. Гоголя, а именно ее стилистические особенности: здесь, безусловно, сказалось влияние одного из кураторов отделения В. В. Виноградова.

Последний отмечал и последовательно доказывал влияние Вальтера Скотта на раннюю прозу Гоголя – среди прочего, например, «генетическую связь Рудого Панька с „захолустными“ издателями и рассказчиками из романов Скотта»[1187]. Показывая, что Гоголь в начале своего творческого пути еще не реформатор, Виноградов причисляет его к «лагерю вальтер-скоттиков» наряду с О. М. Сомовым, М. П. Погодиным, Н. А. Полевым, В. Н. Олиным, А. А. Перовским, А. С. Пушкиным. В примечаниях к «Этюдам о стиле Гоголя» (1926), изданным в серии «Вопросы поэтики» Зубовского института, Виноградов писал:

Зависимость от Вальтер Скотта ведь могла осуществиться и в иных <по отношению к ранней прозе Гоголя> стилистических формах. <…> Ср. Пушкина «Повести Белкина». Связь прозы Пушкина с техникой романов Вальтер Скотта выясняет всесторонне в большой работе Д. П. Якубович (мой ученик по университету)[1188].

Таким образом, посредством изучения творчества Гоголя Якубович вновь возвращается к проблеме «Пушкин и мировая литература». Его первая аспирантская публикация (в аспирантуру Института сравнительной истории литератур и языков Запада и Востока он поступил в 1924 году)[1189] – «Предисловие к „Повестям Белкина“ и повествовательные приемы Вальтер Скотта» – вышла в 1926 году. Обучение в аспирантуре Д. П. Якубович совмещал с преподаванием в школах – 185-й (1923–1929, там же он заведовал библиотекой)[1190] и 190-й (1927–1929)[1191]. К этому времени относится и его научно-организационная деятельность в должности секретаря институтской секции методологии литературы; Б. В. Томашевский также указывает на активное участие Якубовича в работе секции международного литературного обмена[1192].

Так или иначе, в 1920-е годы Д. П. Якубович оказался внутри стремительно реформировавшейся научной и культурно-творческой сети, которая переживала – вопреки всем социально-политическим факторам – небывалый подъем:

<1920-е гг.> – это не только расцвет литературы <…>, но и расцвет гуманитарных наук. Такого созвездия ученых – литературоведов, лингвистов, историков, востоковедов, какое представлял собой Ленинградский университет и Институт истории искусств в Зубовском дворце в 20-е годы, не было в мире[1193].

Весной 1928 года П. Е. Щеголев выступил с инициативой подготовки нового академического издания полного собрания сочинений А. С. Пушкина. Необходимость такого издания была очевидна: рассогласованность старого академического собрания сочинений с реалиями и потребностями нового времени усиливалась не столько дореволюционной орфографией, сколько устаревшим, получившим обстоятельную критику подходом к работе с текстом. Незавершенность и неточность прежнего издания становились все более отчетливыми на фоне как обретения новых, ранее не известных исследователям автографов, так и перепроверки старых рукописей.

Однако идея Щеголева не получила поддержки со стороны других исследователей[1194], которые высказались в большинстве за «промежуточное», «облегченное» собрание сочинений: было решено готовить издание без комментариев, а из вариантов давать только самое необходимое. К работе над таким собранием сочинений в шести томах (вышло приложением к журналу «Красная нива» на 1930 год в 1930–1931 годах) под руководством П. Е. Щеголева подключилось молодое поколение пушкинистов – М. А. Цявловский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, С. М. Бонди, Ю. Н. Тынянов. Д. П. Якубович, защитивший в мае 1929 года диссертацию «Проза Пушкина и Вальтер Скотт», изначально был привлечен к работе над текстом «Дубровского» (совместно с Томашевским) для четвертого тома; несколько позже Щеголев поручил обоим редактуру шестого тома – «Путеводителя по Пушкину». С этого момента (и до конца жизни) исследователь стал активным участником проектов, связанных с именем Пушкина.

В аспирантуру Пушкинского дома Д. П. Якубович поступил в 1929 году. Его научным руководителем стал А. В. Луначарский, который и привлек аспиранта к работе в реорганизованной Пушкинской комиссии. Начиная с ее первого проекта (фототипического издания одной из рабочих тетрадей Пушкина[1195]), Якубович в высшей степени добросовестно занимался организацией и сопровождением научно-исследовательской деятельности: вел внутреннюю документацию (в т. ч. протоколы заседаний комиссии), готовил материалы по запросам руководящих органов, отвечал на корреспонденцию. Организационную работу он неизменно совмещал с научной: продолжая разработку темы «Пушкин и мировая литература» (прежде всего Якубовича интересовал диалог русской и западноевропейских литератур), он предпринял – наряду с обследованием ряда пушкинских автографов – большую работу по изучению библиотеки Пушкина, которая была приобретена для Пушкинского Дома в 1906 году. Постраничный просмотр книг, описанных еще Б. Л. Модзалевским[1196], позволил Якубовичу сделать ряд важных наблюдений[1197].

В сентябре 1932 года, будучи уже старшим научным сотрудником института[1198], Д. П. Якубович при участии Ю. Г. Оксмана составил проект плана нового академического издания полного собрания сочинений Пушкина. Им был не только скрупулезно обобщен весь предыдущий опыт, но и предложен новый, альтернативный вариант издания, подводящий черту дискуссиям последних лет. Вероятнее всего, проект был направлен – еще до его официального обсуждения – М. А. Цявловскому: его письма к Д. П. Якубовичу содержат обширные и весьма любопытные высказывания по поводу нового академического издания[1199].

Сохранившийся план (проект) академического издания датируется двадцатыми числами октября 1932 года[1200]. Раздел проекта, посвященный характеру и объему академического комментария, заслуживает особого внимания в силу печально известной судьбы вышедшего в 1935 году тома[1201]. Предполагалось, что в новом издании будут представлены четыре типа комментария: биографический (включающий «краткую мотивацию датировки» текста, а также «этапы отношения к нему Пушкина»), историко-текстовый (текстологический), историко-литературный («краткие указания на роль произведения в творческой системе Пушкина») и реальный; оговаривались объем и адресация комментария («краткие по форме, учитывающие возможность обращения к ним <…> обычного типа культурного советского работника»), а также отказ от лингвистического комментария и освещения специальных вопросов поэтики[1202].

Обсуждение проекта на открытых заседаниях Пушкинской комиссии 16, 21 и 31 октября 1932 года превратилось в открытое противостояние пушкинистов с заведующим Рукописным отделом института Н. К. Пиксановым. Желая единолично возглавить подготовку собрания сочинений в преддверии пушкинского «юбилея» 1937 года, Пиксанов, заручившись поддержкой руководства Академии наук, предпринял попытки срыва академического издания еще на стадии обсуждения проекта. Он упрекал Пушкинскую комиссию в несостоятельности и недостаточном профессионализме и предлагал готовить очередное «репетиционное» собрание сочинений, намеченное в издательском плане института в серии «Академическая библиотека русских писателей»[1203].

Несмотря на единодушное сопротивление пушкинистов вмешательству Пиксанова, Якубович (непосредственный участник всех переговоров, в том числе с руководством Академии наук) переживает драму академического издания как личную. Несколько месяцев затишья завершились принятием Президиумом Академии в январе 1933 года «твердого и не подлежащего обсуждению» решения о назначении ответственным редактором академического издания Н. К. Пиксанова[1204]. В тот момент Якубович думал об уходе с поста секретаря комиссии: ему казалось, что виной всему – слабо подготовленный проект нового собрания сочинений.

О «победе» Пиксанова до меня давно доходили слухи, – писал ему Цявловский 2 февраля 1933 года, – этого надо было ожидать. <…> Но вам лично уходить не нужно. Это ошибочный шаг. П<иксано>ва бояться в качестве главы издания нечего. Можно только удивляться его безмерному, превосходящему, пожалуй, границы пристойности тщеславию[1205].

На открытом заседании Пушкинской комиссии 3 февраля 1933 года Д. П. Якубович выступил с предложением созвать конференцию пушкиноведов – идея встречи в подобном формате, как видно из переписки, принадлежала М. А. Цявловскому[1206]. Предложение было поддержано, и Ф. Ф. Канаев (ученый секретарь ИРЛИ), Н. К. Пиксанов и Д. П. Якубович приступили к подготовке съезда. Даты конференции выбирали с тем условием, чтобы на ней мог присутствовать А. В. Луначарский, взявший на себя инициативу по подготовке издания. Сроки проведения встречи дважды переносили; в итоге конференция прошла с 8 по 11 мая 1933 года в Ленинграде без его участия[1207].

Хроника съезда пушкиноведов отражена в печати[1208]. Примечательно, что за основу для обсуждения был взят все тот же проект плана академического издания, подготовленный Якубовичем и Оксманом (а также инструкция, разработанная Цявловским)[1209]. И хотя основные площадки конференции (пленарное заседание, текстологическая комиссия) находились в ведении Пиксанова, это не помешало Пушкинской комиссии, заручившись поддержкой коллег, отстоять право общей редакции академического собрания сочинений. Коллективная редактура (в противовес единоличной) была едва ли не основным принципом нового издания, который отстаивала комиссия. Новое поколение пушкинистов, разработав новые принципы и методы работы с рукописями, продвигало «лабораторную редакторскую работу коллектива исследователей, взаимно контролирующих и направляющих работы друг друга»[1210].

Тогда же, в мае 1933 года, Д. П. Якубович стал редактором первого «пробного» (его также называли «опытным») тома нового академического издания (Т. 7. Драматические произведения). Его подготовка была сопряжена с рядом серьезных трудностей, среди которых – отсутствие договоренностей по принципиальным вопросам. Так, один из ключевых организационных вопросов – об инструкции к академическому изданию – был поднят Цявловским спустя полгода после конференции. Он, будучи редактором тома лицейской лирики, все это время работал без инструкции, ожидая дополнительных указаний[1211]. В то же время об отсутствии общей инструкции ко всему изданию заявили в Ленинграде на заседании редакторского комитета (21 декабря 1933 года)[1212], причем с указанием на то, что она должна была быть доработана московскими пушкинистами в соответствии с резолюцией майской конференции.

Вопреки трудностям и колоссальной загруженности другими проектами и текущими делами комиссии, Д. П. Якубович организовал работу по подготовке тома драматических произведений Пушкина на высочайшем уровне. Так, все тексты были выверены им по рукописям de visu, а отдельные текстологические проблемы и вопросы комментария были вынесены на обсуждение в рамках научных заседаний Пушкинской комиссии[1213]. Оживленные споры, критические замечания и одобрительные отзывы, подтверждавшие верность сделанных наблюдений, – все это, разумеется, только повышало качество тома: очевидно, что Якубович здесь последовательно (и успешно) следовал стратегии коллективной редактуры издания. Впрочем, предпринятые исследователями усилия были своеобразно «вознаграждены» советской общественностью. Критика «пробного» тома академического издания – отдельная, печальная страница истории пушкиноведения, к которой не раз обращались исследователи и мемуаристы[1214].

Особого внимания требует общественная и консультационная работа, которую вел Д. П. Якубович со времени реорганизации Пушкинской комиссии. В условиях приближения «юбилея» 1937 года количество писем, обращений, запросов неуклонно росло, причем среди адресантов были как крупные общественные организации, театры, школы, библиотеки, издательства, так и простые советские рабочие[1215].

Илл. 70. Группа экскурсантов в зале Литературного музея ИРЛИ. Фотография. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 71. Заседание специального Пушкинского семинара, организованного редакцией газеты завода «Большевик» для редакторов и членов редколлегий цеховых стенгазет. Фотография М. Александрова. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ

Нетля у вас материалов об А. С. Пушкине, если есть и можите достать то пожалуйста вышлите нам, – обращаются в комиссию ученики школы крестьянской молодежи, – у нас в школе о Пушкине материалов нет, а знать нужно этого поэта и нам материалы нужны необходимо[1216].

Найденная в архиве обширная входящая корреспонденция, а также проекты и копии ответов свидетельствуют о том, что секретарь комиссии не оставлял без внимания поступавшие обращения и готовил ответные письма с тщательностью, свойственной его исследовательской работе.

Консультируя авторов «юбилейной пушкинской продукции» – режиссеров, сценаристов, актеров, Д. П. Якубович постоянно напоминал об уважении к пушкинскому тексту, о недопустимости вольной интерпретации фактов биографии и творчества поэта. В выступлении на кинофабрике «Ленфильм»[1217] он высказался против наполнения «Дубровского» чуждыми произведению идеологией и материалом:

К пушкинскому тексту все-таки мы должны проявить максимум бережливости. <…> Театр ставит «Бориса Годунова», очень острую социальную вещь; кино берет «Дубровского», очень острую социальную вещь, и вдруг оказывается, что нашему времени не хватает материала, социального материала! Оказывается, что Пушкина нужно нагрузить еще чем-то[1218].

Ту же мысль встречаем в стенограмме лекции-консультации, прочитанной в 1936 году в Большом драматическом театре Ленинграда:

Наши режиссеры как будто бы боятся за Пушкина. Они как будто бы хотят сказать: для нашего материала как будто бы не хватает Пушкина, нужно его дополнить. <…> У Пушкина и без того имеется достаточно материала социально звучащего и очень сильного для нашей эпохи. Тем более, в вашем искусстве этот материал, особенно когда он попадает в свет юпитеров, в театрально-большой резонанс, он совершенно достаточен и нет необходимости придумывать за Пушкина. <…> Нужно только уметь его показать[1219].

Ни в коей мере выступления Якубовича нельзя трактовать как консервативные, ограничивающие творческую работу сценаристов и режиссеров. Всецело осознавая потенциал пушкинского текста, исследователь призывал к его внимательному изучению; считал обращение к черновикам Пушкина обязательным для поиска творческой интерпретации незавершенных произведений[1220].

Илл. 72. Дмитрий Петрович Якубович. Фотография. Вторая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ

Последние годы жизни Д. П. Якубовича были омрачены тяжелой болезнью, которая не позволяла ему работать в прежнем темпе. И тем не менее он продолжал руководить проектами Пушкинской комиссии, отнимая силы для этой работы от своих личных научных проектов. Составление и редактирование «Временника Пушкинской комиссии», подготовка пушкинской главы для «Истории русской литературы»[1221], работа над книгами «Пушкин и Вальтер Скотт» и «Пушкин и античность» – вот неполный список задач последней весны Дмитрия Петровича, ушедшего из жизни 30 мая 1940 года.

Характерной чертой <его> научной работы было то, что он, посвятив 25 лет жизни изучению Пушкина, овладев всеми специфическими «тайнами» работы над пушкинским материалом, не превратился в узкого «пушкиниста», – писал о Д. П. Якубовиче Б. В. Томашевский. – Пушкин никогда не был для него изолированной «специальностью», мертвым предметом кропотливых изысканий. Пушкин был для него окном в мир. Через Пушкина перед ним открывались широкие горизонты мировой литературы и мировой культуры[1222].

***

Ровно через год со дня смерти Д. П. Якубовича, 30 мая 1941 года, в Пушкинском Доме состоялось заседание, посвященное его памяти. Среди материалов, переданных в Рукописный отдел ИРЛИ дочерью пушкиниста И. Д. Якубович, сохранились стенограмма этого заседания и пригласительный билет на него. Из пяти заявленных пунктов программы стенографировались лишь первые три – выступления В. В. Гиппиуса, Б. С. Мейлаха и А. Л. Слонимского. Кроме того, в программе обозначены чтение неизданной статьи Д. П. Якубовича «Арап Петра Великого»[1223] и его стихотворений и переводов.

Речи, произнесенные коллегами Д. П. Якубовича на заседании, посвященном его памяти, – важное дополнение к некрологической статье, написанной Б. В. Томашевским. В публикуемых выступлениях Б. С. Мейлаха и А. Л. Слонимского перед нами предстает не только ученый, но и человек – не случайно именно человечность, «какой-то особенный человеческий талант» выделяет Слонимский среди всех качеств Якубовича. Свидетельства современников, кажется, дают нам ключ к пониманию того, как Д. П. Якубовичу удалось за свою короткую жизнь организовать и реализовать такое количество научных и просветительных проектов[1224].

Выступление Б. С. Мейлаха на заседании Пушкинской комиссии АН СССР, посвященном памяти Д. П. Якубовича [1225]

Несмотря на то что со дня смерти Димитрия Петровича прошел уже год, очень трудно говорить о нем в прошедшем времени. Совсем недавно вышел последний том «Временника», где напечатана его статья, и в номере еще дается информация о той работе, которую он проделал[1226]. В очередном томе «Временника», который сдан в производство, будет напечатана его статья, и в ближайшее время выходит его монография «Пушкин и Вальтер Скотт»[1227]. Все это свидетельствует о том, что результатами своего труда Димитрий Петрович еще участвует в нашей работе.

Имя Димитрия Петровича тесно связано с развитием советского пушкиноведения. Эта связь выражается и в том, что он был руководителем Пушкинской комиссии Академии наук – научного центра пушкиноведения в нашей стране, и тесно связан был с его научно-исследовательской работой. В своих выступлениях и в ряде своих статей Димитрий Петрович подчеркивал, что история пушкиноведения делится на два этапа – до и после Великой Октябрьской социалистической революции. Он указывал, что только после Октября предоставилась возможность подлинно научной разработки пушкинского наследия[1228]. Стремясь взять и взяв от старой науки все лучшее, что она дала, Димитрий Петрович сумел также откинуть все старое, ненужное, то, что связано было с консервативным пушкиноведением и что необходимо было отделить от всего передового, от того, что ведет науку вперед. И сама работа Димитрия Петровича над пушкинской прозой тесно связана с осмыслением Димитрием Петровичем задачи советского пушкиноведения.

Димитрий Петрович всей своей работой подчеркивал, что неслучайно до Октябрьской революции пушкиноведение уделяло мало внимания прозе, и при этом Димитрий Петрович подчеркивал, что именно пушкинская проза дает возможность понять целый ряд очень важных проблем идейной эволюции Пушкина и эволюции его мастерства[1229]. Димитрий Петрович не замыкался в узкий круг пушкиноведения. Он стремился взять все лучшее и передовое от революционно-демократической критики, он учился у марксистско-ленинской критики и литературной науки. Мне кажется, не без влияния Чернышевского Димитрий Петрович установил значение Вальтер Скотта на эволюцию Пушкина, ибо известно, что Чернышевский отметил огромное значение В. Скотта, скажем, на «Капитанскую дочку»[1230]. И Димитрий Петрович, стремясь преодолеть элементы компаративизма, так характерные для той науки, которая сейчас в значительной мере осталась в прошлом, сопоставляя творчество В. Скотта и Пушкина, стремясь указать на органическую связь методов этих писателей, он далеко не ограничивался лишь сопоставлениями и заимствованием.

Последняя тема, над которой работал Димитрий Петрович, тема античности, также носит новаторский характер. Димитрий Петрович стремился переосмыслить вопрос об отношении Пушкина к античности. Он протестовал против статического подхода к этому вопросу и правильно отмечал определенные и разные этапы отношения Пушкина к античности.

Говоря о работе Димитрия Петровича в Институте литературы и Пушкинской комиссии, надо отметить, что он старался расширить рамки работы Пушкинской комиссии, связать ее с общей проблематикой литературоведения и привлечь к работе Пушкинской комиссии новых людей. Даже те задачи, решение которых стояло перед Академией наук, в чем и Димитрий Петрович принимал участие, которые, казалось, иногда носили узко академический характер, на самом деле, с его точки зрения, имели характер принципиальный. В частности, Димитрий Петрович много сделал для того, чтобы добиться составления описания пушкинских рукописей и полного свода пушкинской библиографии[1231], и указывал при этом, что эта работа должна помочь вовлечь новые кадры в пушкиноведение. С большой страстностью он отдавался и работе, и пропаганде пушкинского наследия. Здесь следует отметить большую работу по редактированию и частично по составлению «Путеводителя» к Собранию сочинений Пушкина, роль которого в приобщении советского читателя к пониманию пушкинских произведений огромна[1232].

Илл. 73. Пушкинская выставка в Эрмитаже. Раздел «Пушкин в советском искусстве», размещенный в Гербовом зале. Фотография А. Агича. Февраль 1937 года. Литературный музей ИРЛИ

Илл. 74. Афиша Юбилейной Пушкинской выставки в Эрмитаже. 1937 год. РО ИРЛИ

Несмотря на тяжелое состояние – на болезнь сердца, Димитрий Петрович выступал сам и с докладами, и с лекциями. Мне помнится, что однажды, когда мы были с ним в Пушкинском заповеднике, Димитрий Петрович после дороги очень устал, но не согласился отойти от работы по руководству экскурсиями, и сам руководил экскурсиями в музее Заповедника, и давал необходимые разъяснения колхозникам. Достаточно хорошо известна также его самоотверженная работа по руководству и созданию Пушкинской выставки в Эрмитаже[1233].

Таким образом, все это свидетельствует о том, что стиль работы Димитрия Петровича – это стиль советского работника и советского ученого. Этот стиль говорит о горячей преданности своему делу, поэтически-эмоциональном отношении даже к мелочам в своей работе. В частности, характерно, что даже к тем из авторов, стремившимся напечатать свои работы во «Временнике» или сделать работу о Пушкине, которые были дилетантами, Димитрий Петрович подходил с большой чуткостью, ибо он понимал, что при определенных способностях и горячем желании можно из любителя-пушкиниста сделать полезного работника.

Говоря о стиле работы Димитрия Петровича, следует отметить необычайную простоту и искренность в общении с товарищами. Особенно это относится к его работе в редакции пушкинского «Временника». Если условность недопустима в рядовом научном издании, то тем более такая условность недопустима в издании академическом, в редакционной работе. Более того, такая условность может привести к ошибкам и даже провалу работы. И Димитрий Петрович всегда умел совершенно откровенно и искренно говорить как о работах своих товарищей, так и о своей собственной работе. Когда приходилось вместе с ним редактировать его статьи, то он не только внимательно прислушивался ко всем замечаниям, но и даже стимулировал эти замечания. Он необычайно чутко относился и к молодежи, и вообще к начинающим пушкинистам. Вспоминается мне его совместная работа с Г. Д. Владимирским – человеком очень культурным и разносторонне образованным, но впервые писавшим работу «Пушкин-переводчик»[1234]. Несмотря на то что работа эта имела целый ряд недостатков, и очень существенных, Димитрий Петрович, работая с Владимирским, смог довести эту работу до необходимого уровня. И мне хочется огласить здесь то письмо, которое Владимирский направил в редакцию «Временника» (читает). Таких писем в редакции имеется целый ряд.

Если говорить о том, что Димитрий Петрович был общественником, то это относится не только непосредственно к его общественной работе, это относится к его работе вообще, ибо никогда нельзя было почувствовать в его отношении к работе отношение как к «службе», всегда его отношение к работе было отношением гражданина, выполняющего свой гражданский долг. Вот почему в самые трудные месяцы работы Института литературы и Пушкинской комиссии, в частности, в месяцы, предшествовавшие пушкинскому «юбилею» 37-го года, несмотря на огромную работу, которую проделывал Димитрий Петрович, его видели более бодрым, чем когда бы то ни было, никогда он не жаловался на то, что он слишком загружен, что он не справляется с работой. И наоборот, в те месяцы, когда в работе Пушкинской комиссии наступало затишье, тогда казалось, что он является менее удовлетворенным в своей работе и работе Пушкинской комиссии. Для Димитрия Петровича всегда характерной была хорошая неудовлетворенность результатами своей работы и работы Пушкинской комиссии, он всегда помнил, что перед нами стоят новые задачи, и если хотя бы на один день забыть об этих новых задачах, то это будет означать топтание на месте или движение назад.

Илл. 75. Пушкинисты в экспозиции музея-квартиры Пушкина на Мойке, 12. Сидят (слева направо): Л. Б. Модзалевский, В. В. Гиппиус, Д. П. Якубович, А. Л. Слонимский, Б. В. Шапошников, Ф. Ф. Канаев, Б. С. Мейлах. Стоят (слева направо): А. И. Грушкин, Н. В. Измайлов, А. М. Сучкова, А. И. Грушкина, С. Е. Юргенс, А. Ф. Канайлов, М. М. Калаушин, В. М. Виноградова, Е. С. Гладкова, Т. П. Ден, Л. А. Литвиненко, неуст. лицо, Е. И. Фадеева. Фотография. 1938 год. Литературный музей ИРЛИ

Мне кажется, что лучшей памятью о Димитрии Петровиче будет осуществление тех стремлений, о которых он неоднократно говорил. Это значит продолжать расширять работу Пушкинской комиссии, это значит превратить орган Пушкинской комиссии «Временник» из органа, который в некоторой степени предназначен для узкого круга специалистов, в орган, который, оставаясь на высоком научном уровне, будет нужен также и широким кругам советской интеллигенции и широким кругам советских читателей.

Выступление А. Л. Слонимского на заседании Пушкинской комиссии АН СССР, посвященном памяти Д. П. Якубовича [1235]

Я не собираюсь сообщить чего-то нового о Димитрии Петровиче, которого мы все помним, знаем и любим, любим теперь так же, как и живого. Деятельность его проходила у нас на глазах, в тесном общении с нами, и для нас, я думаю, он по-прежнему живой. Тут уже было много и подробно сказано о Димитрии Петровиче как научном деятеле, о его работе в качестве редактора «Временника»[1236]. Мне остается выразить то, что, вероятно, мы все чувствуем, припомнить вместе со всеми живой облик Димитрия Петровича.

Много хороших людей бывает, у всех есть свои заслуги, но когда думаешь о Димитрии Петровиче как о работнике, как о человеке, то хочется, прежде всего, отметить и сказать: человек он был, какой-то особенный человеческий талант. Во всем облике Димитрия Петровича и во всей его работе в полной мере ощущалось, что это человек, человеческий талант, человеческий подход ко всему. Мне кажется, что именно этим в высшей степени человеческим талантом должны обладать организаторы. И естественно, эти люди с особенно ярко выраженным человеческим талантом становятся всегда в центре, во главе какой-то работы. Именно благодаря этому человеческому таланту Димитрий Петрович, будучи еще совсем молодым человеком, очень скоро после первых своих юношеских шагов, сделался центральной фигурой в области пушкиноведения, тем центром, вокруг которого собирались работники в области изучения наследия Пушкина. Вспоминая о Димитрии Петровиче, это первое, о чем хочется сказать, – об этом человеческом таланте, о том, что не только благодаря своим знаниям стал Димитрий Петрович известным сосредоточием работы, а именно благодаря особому человеческому качеству.

Вспоминается год назад – 26 мая 1940 года. Многие присутствовали на этом последнем выступлении Димитрия Петровича, когда он читал доклад[1237]. Я помню, меня сразу поразило его лицо, да и не только меня одного: какая-то тень была на лице его. Все давно знали, что положение Димитрия Петровича очень тяжелое, и он сам, вероятно, это знал, хотя никогда не говорил об этом, настолько он весь жил окружающим, работой, что для таких личных эмоций, как страх смерти, не оставалось места. И в этот момент мне показалось, что Димитрий Петрович сам чувствует, что недолго осталось. Как он читал на этот раз доклад, как-то особенно волнуясь и спеша, стремясь как бы закончить, доделать, договорить, а там – посмотрим.

Димитрий Петрович страшно волновался делами, на которые спокойно мог бы не обращать внимание. Многое я мог бы вспомнить из наших с ним, могу сказать, несмотря на большую разницу лет, приятельских отношений. Всегда, видя волнения человека или видя сомнения человека, он поддерживал, уговаривал, давал советы, давал детальные советы, как читать доклад: «Вы с темпераментом читайте!»[1238]

Когда вспоминаешь Димитрия Петровича, видишь его постоянно улыбающееся лицо[1239]. Даже о самых серьезных вещах он говорил с каким-то легким оттенком шутки, показывающим чрезвычайно умного человека. Он всегда необычайно тепло относился к людям. Он был совершенно откровенен, чрезвычайно добродушен, никогда не обезнадеживал. И когда говоришь о его откровенности, доброжелательности, вспоминаешь эти черты Димитрия Петровича, как они сказались в общей работе над первым изданием седьмого тома Пушкина[1240] и отчасти «Временника». Работа над первым изданием седьмого тома осталась в памяти всех нас. Все участники тома жили общими настроениями, часто встречались, менялись мнениями, и благодаря этому том в значительной мере, в значительной части приобрел необыкновенное единство, потому-то Димитрий Петрович не просто принимал участие в работе, шли постоянные горячие разговоры, и в практике этих разговоров очень многое рождалось: какие-то определения, обобщения, которые потом воспринимались отдельными участниками тома. Эта способность создания общего настроения для какого-то общего предприятия, которая характеризовала работу над седьмым томом, связана была с этим человеческим качеством Димитрия Петровича, его снисходительностью к младшим и старшим товарищам, когда они подвергались критике, хотя его критика не сопровождалась слабостью. Во всем выражался светлый оптимизм Димитрия Петровича, оптимистический взгляд на жизнь, большое мужество, которое проявлялось и в его отношении к болезни, и в то же время довольно настойчивая критика того, что он признавал подлежащим критике. Это самая лучшая человеческая комбинация – снисходительность, но без слабости. Особенно это видно было при редактировании «Временника». Если в работе заметна была хоть искорка чего-то нового, и хотя Димитрий Петрович требовал доработки в очень категорической и настоятельной форме, он всегда похвалит то, что в этой работе считает ценным. И эту особенность должны были сильно чувствовать и чувствовали те молодые работники, которые работали под его руководством. Многие из них могли бы рассказать об этом чисто отеческом (странное слово для человека столь молодых лет, как Димитрий Петрович) отношении к молодежи. Я знаю отзывы многих молодых людей о том, чем был для них Димитрий Петрович как руководитель, который был одновременно их воспитателем.

Димитрий Петрович умер необычайно рано, но уже теперь видно, что если бы природа его обеспечила более прочным организмом, какой бы фигурой он был бы лет через двадцать. В параллель ему мне вспоминается только С. А. Венгеров. Та же доброта, та же приветливость, та же человечность, то же организующее начало. Вот таким должен был бы быть в будущем Димитрий Петрович, потому что уже теперь, в очень ранних годах, он имел вид милого, доброго, умного, добродушного, шутливого папаши.

Все эти человеческие черты и качества сказались и в отношении Димитрия Петровича к Пушкину. Надо отметить единство тональности у Димитрия Петровича с поэзией Пушкина. Не случайна эта любовь к Пушкину. Я не знаю ни одной работы Димитрия Петровича, не посвященной Пушкину. Для Димитрия Петровича Пушкин был центром, от которого расходились радиусы во все стороны[1241]. Он отлично чувствовал связь Пушкина с прошлым, связь Пушкина с современностью и с будущим. Этим вызывалось его эмоциональное отношение к Пушкину. Характерно то, что для Димитрия Петровича никогда не существовало эстетского или чисто узкотекстологического отношения к Пушкину. Для него всегда даже самая мелочь связывалась с каким-то пушкинским содержанием. Хотя время, когда учился Димитрий Петрович, было временем формализма, но, странное дело, Димитрий Петрович абсолютно мимо прошел всего этого, формализм был не в его натуре, для него нужно было теплое, сердечное, эмоциональное отношение к теме. Все мелочи у Димитрия Петровича были обставлены так талантливо, что они начинали играть. Поэтому, когда думаешь о Пушкинской комиссии, о Пушкинском Доме, трудно представить Пушкинский Дом и Пушкинскую комиссию без Димитрия Петровича. Он казался душой Пушкинской комиссии и душой Пушкинского Дома, который, изучая наследие Пушкина, стал центром, от которого радиусы расходятся во все стороны. Думая о Димитрии Петровиче, вспоминается:

Вот зачем, в часы заката

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената

Тихо кланяюсь ему[1242].

«Пишу в стихах посланье в Сочи…»

Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года)[1243]

В шелковых волнах плескались корки

От арбузов, мылась шелуха…

Помню, чувства были как-то зорки

Для рисунка или для стиха.

Д. П. Якубович. Сухум [1244]

Научные биографии Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича более чем известны: о весомом вкладе в академическое пушкиноведение безвременно ушедшего Якубовича написал сам Томашевский[1245]; в свою очередь очерки научного пути Томашевского дали его ближайшие коллеги – Н. В. Измайлов и Б. М. Эйхенбаум[1246].

Впрочем, для истории науки не менее важны и «ненаучные» страницы биографий. Так, крупнейший филологический проект прошлого века – академическое издание Полного собрания сочинений Пушкина – определен не только историческим, но и бытовым и межличностным контекстами, внимательное изучение которых позволяет сегодня обнаружить мотивировку тех или иных решений и стратегий наших предшественников. Публикуемые письма дают не только выразительные штрихи к «непарадным» портретам двух выдающихся пушкинистов, но и заполняют отдельные лакуны в истории отечественного пушкиноведения.

Илл. 76. Борис Викторович Томашевский. Фотография. 1930-е годы. Литературный музей ИРЛИ

Перед читателем – лето одного года, отразившееся в тринадцати почтовых карточках. Хронология и география дружеской семейной переписки (на открытках встречаются приписки И. Н. Медведевой-Томашевской и Н. Г. Якубович) таковы. Д. П. Якубович с супругой уезжают из Ленинграда в Сочи в конце мая и возвращаются в конце июля 1933 года[1247]. Томашевские проводят почти весь июнь в Ленинграде (Борис Викторович принимает экзамены в Институте инженеров железнодорожного транспорта) и отправляются в Крым 27 июня, где отдыхают почти два месяца – предположительно до 20 августа.

Чем же интересны черноморские открытки? Важное место в них неизбежно занимают пушкинские сюжеты. Это и сверхурочная работа над пушкинским томом «Литературного наследства», и казус с приобретением для Пушкинского Дома псевдопушкинского автографа, и прошедшая в Ленинграде с 8 по 11 мая 1933 года конференция пушкинистов, которая поставила точку в затянувшемся противостоянии Пушкинской комиссии АН СССР и Н. К. Пиксанова. Причиной конфликта стал проект академического Полного собрания сочинений Пушкина, подготовленный при ближайшем участии Д. П. Якубовича и представленный осенью 1932 года. Стремясь единолично возглавить новое издание, Пиксанов заручился поддержкой непременного секретаря Академии наук В. П. Волгина и предпринял попытки срыва проекта на этапе его обсуждения. Назначения Пиксанова главным редактором удалось избежать лишь путем созыва конференции пушкинистов, на которой решением подавляющего большинства он не был избран в редакционный комитет издания[1248]. Состоянием победной эйфории наполнено шуточное послание в стихах, отправленное Якубовичем Томашевскому вскоре после конференции; настроение этого текста задает тон всей последующей переписке. Вот его фрагмент:

Якубович Дмитрий:

Долги слезы вытри —

Комитет стал шефский:

Оксман, Томашевский,

И Мстислав Цявловский

(Делегат московский)

Во главе с Орловым

(С русским крепким словом)

И притом в beau-mond’е

Суетится Бонди[1249].

В нескольких карточках (июньском письме Томашевского и августовских письмах Якубовича) обрисована атмосфера, царящая в Институте русской литературы в пору летних отпусков; выразительны меткие ироничные характеристики, данные коллегам. То и дело в переписке возникает «побежденный» Пиксанов – в связи с ним особенно интересен сюжет с приобретением Пушкинским Домом автографа А. С. Пушкина (в действительности – В. В. Мусина-Пушкина-Брюса), ранее не попадавшего в поле зрения исследователей.

Впрочем, основной темой черноморских открыток становятся впечатления от долгожданного отдыха. В письмах Томашевских встречаются пейзажные зарисовки местечек, которые супруги посетили во время своих долгих пешеходных прогулок вблизи Коктебеля, – Старого Крыма, Кизилташа, Отуз (последняя открытка не сохранилась). Следует отметить, что это одна из первых поездок Томашевских в Крым (летом предыдущего, 1932 года, они отдыхали в Абхазии[1250]), и эти открытки – важное дополнение к очерку внучек Томашевских Марии и Анастасии, посвященному пребыванию их деда и бабушки в Крыму[1251]. Сакля в деревне Коккоз (ныне село Соколиное в Бахчисарайском районе) была приобретена ими значительно позднее, в конце 1930-х годов, а легендарный гурзуфский домик – уже после войны, в 1947 году. Таким образом, лето 1933 года – это самое начало романа Томашевских с Крымом, который сыграет в их судьбе важную роль.

В свою очередь, летние впечатления Якубовича, отраженные в открытках, во всей полноте раскрываются в его стихотворениях. Приведу одно из них, наскоро записанное в блокнот 2 июля 1933 года:

Сочи

Как в романсах старинных колдует

С зачарованным морем луна,

В берег бьется и словно танцует

Вся в серебряных искрах волна.

Невидимкой рокочет цикада,

И стоят, и бегут облака,

И в раскрытые двери из сада

Тянет сладкий дурман табака.

Вот в такую вечернюю дрему,

Набежавшую вдруг, как теперь,

Распахнуть можно душу чужому,

Как на море раскрытую дверь[1252].

Особый аромат публикуемым письмам придают стихотворные послания. Неожиданным сюрпризом стал экспромт Томашевского – пока единственный известный его поэтический опыт. Впрочем, в контексте этой дружеской переписки он вовсе не случаен. Современники не раз отмечали внешнюю сухость, сдержанность и даже суровость Бориса Викторовича, за которыми, по свидетельству близко знавшего его Н. В. Измайлова, «скрывались большая любовь к людям, душевная теплота»[1253]. «Застегнутый на все пуговицы, будто недоступный и суровый, – вспоминал о нем Е. А. Маймин, – а за всем этим такое человеческое жило в нем, такое смущенно-детское и доброе»[1254]. Эти чувства, скрытые от внешнего наблюдателя, нашли выход в письмах к близкому товарищу – Дмитрию Петровичу Якубовичу, человеку чуткому, доброму и отзывчивому. А. Л. Слонимский называл его «душой Пушкинской комиссии и душой Пушкинского Дома»[1255], а сам Томашевский отмечал его «редкую любовь к жизни с ее большими и малыми радостями»[1256]. Читая черноморские открытки, убеждаешься в правоте этих свидетельств.

Атмосфера искрометного эпистолярного диалога, который вели обаятельные, талантливые, остроумные собеседники, настолько захватывает, что, расставаясь с ней, испытываешь ту же светлую грусть, которую выразил Д. П. Якубович, подводя поэтический итог благословенного лета 1933 года.

Грусть расставанья с ярким морем

Опять сдавила горло мне —

Боязнь, что больше не повторим

Неповторимого турне.

Дождусь ли будущего года,

Увижу ль липкое шоссе,

И блеск красавца парохода,

Ночующего в Туапсе.

Вагон летит неутомимо,

Листает тысячи страниц,

Гремит по стрелкам мимо, мимо

Столбов, и станций, и станиц.

Прилипнув к стеклам запыленным,

Сквозь ветер, впутанные в дым,

Мы взглядом пьяным и влюбленным

Назад настойчиво глядим.

И с каждым новым километром,

Бумажкой взвившимся назад,

Тревожней даль встает за ветром,

Мосты тревожнее гремят.

Мгновенно в Лету лето канет,

Мелькнет ущелий, гор экран…

Перрон дождливый в окна глянет,

И в душу – душный ресторан.

Давай пока дорожной фляжкой,

Яйцом да фруктом золотым

Пролог к осенней жизни тяжкой

По-путевому заедим.

А уж трескучая газета

(Гляди: догнали жизнь совсем)

Твердит про это и про это,

Волнует сердце тем и тем.

С церквами, с лозунгами, с блеском,

Вся засучивши рукава,

Привидевшимся вдруг гротеском

Плывет навстречу нам – Москва.

Но и сквозь сеть запасных линий,

Сквозь вихрь перронов и огней,

Чу!.. моря шорох ярко-синий

И блеск узорчатых камней![1257]

Письма Б. В. Томашевского хранятся в фонде Д. П. Якубовича в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН (Ф. 800. Ед. хр. 165); письма Д. П. Якубовича – в фонде Б. В. Томашевского в Научно-исследовательском отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Ф. 645. Карт. 42. Ед. хр. 29–31). Описки и пунктуация исправлены без оговорок, сокращения раскрыты в угловых скобках, подчеркнутые слова даны курсивом. Примечания Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича обозначены звездочками. Сведения о лицах, упомянутых в переписке, ограничены, как правило, лишь необходимой для понимания контекста информацией[1258].

Приношу глубокую благодарность А. Ю. Балакину, Л. Д. Зародовой и Т. И. Краснобородько, чья помощь в разработке отдельных сюжетов в процессе комментирования писем оказалась неоценимой.

1. Б. В. Томашевский – Д. П. Якубовичу [1259] . 10 июня 1933 года, Ленинград

Наша весна не хуже вашей. Дождей нет, солнце жарко светит. В природе все ликует. Цветение вовсю. Особенно цветет Ухмылова[1260]. Чудесно пахнет Кирыч[1261] (и днем и ночью – в этом его сходство с морем). Я хожу в ИРЛИ, но т<ак> к<ак> Перепеч[1262] ушла в отпуск, мне рукописей Пушкина не выдают: обнаружилось, что она их не клала обратно в сейф, а прятала в особое, ей одной известное место, обнаружить которое, несмотря на поиски, не удается. Пик<санов>[1263] ушел в отпуск, и его соловьиного гласа не слышно. Илюшка[1264] прилетел, но я его еще не видел.

Вышла стенгазета с вашими статьями о Пушк<инском> съезде[1265]. Там статьи Канаева[1266], Кирыча, Ваша, Гиппиуса[1267]. Последний – скептически не верит в практические результаты. Горюет, что не все пушкинисты высказались. Последнее не совсем понятно. Кто же мешал высказываться? А впрочем, он прав. Люди ходят по городу и рассказывают фантастические вещи о съезде. Стенограмм не видят. Они где-то под ключом. Не знаю, получили ли свою порцию москвичи[1268].

Однотомник сдан. Жду от него денег. Кто пишет предисловие – не знаю[1269].

Пишите подробнее – вопросов не задаю, т<ак> к<ак> не знаю сочинского материала. Ирина Николаевна вас очень любит и Нину Георгиевну так же (писано под ее диктовку). О Кирыче она Вам напишет особо[1270].

Привет вдвойне – плавайте в море: в наслаждениях.

<подпись>

Илл. 77. Почтовая карточка от 22 июня 1933 года. Из Ленинграда в Сочи. РО ИРЛИ

2. Б. В. и И. Н. Томашевские – Д. П. и Н. Г. Якубовичам [1271] . 22 июня 1933 года, <Ленинград>

Дорогой Дмитрий Петрович,

едем мы отсюда в ночь с 26 на 27 июня прямо в Коктебель. Мой будущий адрес: Крым, Коктебель. Дом отдыха Ленинградского Горкома писателей, б<ывшая> дача Манасеиной[1272].

Мы почти на отлете и все реже вдыхаем аромат тайноцветного репейника[1273]. Кстати, Козмин имеет сейчас большой успех у Е. П. Населенко[1274]. Он сделал блестящий доклад о Пуш<кинской> квартире[1275] и так воссиял славой, что уже принципиально не снимает шляпы. А грандифлор[1276] исчез, по-видимому, в отпуск. В стенгазете ничто заслуживающего особенного внимания не нашел. Самое восторженное – Кирыч[1277], самое скептическое – Гиппиус[1278].

Сейчас у меня экзаменационная сессия, и потому гуманитарией я почти не занят[1279], если не считать домашней подельщины на Илюшку Зильберштейна, коего молитвами мне удается ехать в Крым. Но эксплуататор он аховый. Сижу и строчу. Не знаю, что мне будет за мое многострадание[1280].

Далее рукой И. Н. Медведевой-Томашевской:

Дорогая Нина Георгиевна, меня очень обрадовало Ваше решение заехать в Крым. Только попадете ли Вы в Коктебель? Очень было бы хорошо. Как Вы устроились с питанием? Я сейчас в ужасных хлопотах перед отъездом. Из Коктебеля напишу Вам подробно. В Питере пыльно и неприятно, в ИРЛИ грязно и глухо – скорей бы к Черному морю. Горячий привет Дмитрию Петровичу.

<подпись И. Н. Медведевой-Томашевской>

3. Д. П. Якубович – Б. В. и И. Н. Томашевским [1281] . 28 июня 1933 года, <Сочи>

Дорогие Борис Викторович и Ирина Николаевна, рады, что нам удалось выбраться к морю. Только оно все бурное, купаться мало дает. Мне к тому же мешают доктора, решительно воспретившие и море, и Мацесту[1282], – дело в том, что я и здесь хворал. Поездка наша в Крым, очевидно, в связи с этим не состоится – предполагаем посидеть на месте. Кормят меня отлично и заботятся обо мне хорошо. Н<ина> Г<еоргиевна> жила здесь несколько дней, а теперь снова приходит «в гости»[1283]. Как Вы устроились, с Вами ли Зоя и Кика[1284]? Что интересного в Коктебеле? Я натолкнулся здесь на новую книгу нашего общего друга: что за ереси несет он, однако, о Пушкине (цитирует «Миг вожделения настал», утверждает, что Татьяна «фр<анцузским> яз<ыком> наверно владела плохо», пишет о «Гавриилиаде», изрекает: «Но мы-то ведь сквозь черновые рукописи подслушали»)[1285].

До 6-го, а м<ожет> б<ыть> еще неск<олько> дней пробуду в КСУ[1286], а затем б<ывший> Худяковский парк, П. О. Перовой, для нас[1287]. Сколько времени собираетесь пробыть на юге и думаете ли кочевать? Что же Вы еще, кроме обзора и X главы, дали Илюшке[1288], Б<орис> В<икторович>?[1289] Как договорились с размером обзора? Когда планируете приступать к N?[1290] Получил открытку от Оксмана из Кисловодска[1291] – он еще собирается, что-то готовит о Пугачеве[1292]. Очевидно, спешки нет. Цявл<овские> в Ясной <Поляне>[1293], куда к ним проследовал Лёв Модзалёв[1294]. Вот и вся моя карточка. Н<ина> Г<еоргиевна> шлет привет. Пишите.

Ваш Д. Я.

4. Б. В. и И. Н. Томашевские – Д. П. и Н. Г. Якубовичам [1295] . 2 <июля> [1296] 1933 года, Коктебель

Дорогой Дмитрий Петрович!

Вот уже четвертый день, как мы живем в Коктебеле[1297], сожгли на себе кожу и ожидаем дальнейшего. Вопреки тому, что я предполагал, Коктебель оказался очень приятным местом, и мы очень благополучно в нем устроились. Занимаем отдельную комнату в отдельном доме, в стороне от Дома отдыха[1298] и в то же время недалеко (в 2-х мин<утах> ходьбы от столовой), рядом с морем, так что утром моемся прямо в море, под горой. Кормят нас хорошо и вообще атмосфера непринужденная и с прочим населением сношения необщительные[1299]. Издали видел Н. Л. Бродского[1300], и И<рина> Н<иколаевна> долго меня ругала, что я на него не плюнул. Проезжая через Москву, видел Илюшку[1301]. У него видел фотогр<афию> нового приобретения ИРЛИ (письмо Гагарину) и убедился, что рукописи Мусина-Пушкина-Брюса[1302] высоки в цене (уплачено 300 р<ублей>)[1303]. Привет. Где вы, что вы?

Далее рукой И. Н. Медведевой-Томашевской:

Дорогой Дмитрий Петрович и Нина Георгиевна, т<ак> к<ак> Борис все написал, то мне остается только прибавить, что Коктебель живителен, что здесь полынный, степной и вместе горный воздух, что своей пустынной красотой он едва ли не больше мне нравится, чем Афон[1304]. И здесь как-то особенно дышу и поправляюсь[1305].

5. Б. В. Томашевский – Д. П. и Н. Г. Якубовичам [1306] . 7 июля 1933 года, Коктебель

Дорогие Дмитрий Петрович и Нина Георгиевна, почтовая связь Сочи и Коктебеля так медлительна, что мое письмо Вы получите уже к концу Вашего кавказского отдыха. Мы здесь уже 9 дней, из них 6 благополучных и 3 несчастных. Несчастные дни начались с экскурсии на пароходике в Судак[1307]. Это был первый день непрерывного дождя и бури. Скорлупку нашу кидало по волнам в течение 3-х часов, в результате чего Ир<ина> Ник<олаевна> так переболела, что вернулась в Коктебель уже сухим путем и затем целый день пролежала, принимая всякие сердечные и прочие лекарства. Сегодня она уже ходит, но решительно отказывается когда-н<ибудь> и куда-н<ибудь> ехать по морю. Дети с нами и тоже страдали. Я, вопреки ожиданию, оказался морским волком и из всей экскурсии вывел одно следствие: не вверять свою судьбу ОПТЭ[1308]. Разве что при этой организации организуется отделение Торгсина[1309].

Жалею Вас: неужели можно на Черном море тратить нервы на вожделения Kvpiaka[1310]. Puschkiniana Ваша несколько ошибочна: в день, когда Вы писали открытку, Цявловский был в Москве, вероятно в состоянии сильного похмелья, т<ак> к<ак> накануне, 27 июня, грандиозно справлялось торжественное пятидесятилетие его жизни. В Ясной Поляне только Т<атьяна> Г<ригорьевна>[1311]. Лёва[1312] в Москве на перепутье и в раздумье: в Ясн<ой> Поляне голодно. Это одна из причин пребывания Цявл<овского> в Москве, где он хлопочет о продовольствии. Я говорил с ним (М<стиславом> А<лександровичем>) по телефону из редакции «Лит<ературного> наследства», что на Страстн<ом> бульваре[1313]. В этот журнал я даю: обзор, Капнист<овскую> тетр<адь>, X главу, заметку о портретах Пушк<ина>, «Из рукописей Пушк<ина>» (пробег по черновикам) и сейчас пишу об источниках трех рисунков (виньетки к ф<ранцузским> романам)[1314].

Думаю, что Вы уже плаваете.

Жду писем. Привет от Ирины Ник<олаевны> и от меня Вам обоим.

<подпись>

Илл. 78. Поэтический экспромт Б. В. Томашевского в почтовой карточке от 12 июля 1933 года. Из Коктебеля в Сочи. РО ИРЛИ

6. Б. В. и И. Н. Томашевские – Д. П. и Н. Г. Якубовичам [1315] . 12 июля 1933 года, <Коктебель>

Мрак приближающейся ночи

Уже мои смежает очи.

Уже к покою манит одр[*],

Но в бренном теле дух мой бодр,

Перо остро, – сказать короче:

Пишу в стихах посланье в Сочи

И на вопросы шлю ответ:

Во-первых: здесь ребята с нами;

Они весь день пасутся сами,

И, значит, днем их с нами нет, —

Но их мы видим на обед,

Мы получаем их на ужин

И на ночь. Кука[1316] не простужен,

Здорова Зоя. Шлют привет

Вам оба. Все мы здесь пробудем

До первого. Но коль добудем

Из непокорного Ильи[1317]

Достатки скудные свои

(А надо знать, что очень малым

Своим он жертвует вассалам[1318]),

То непременно посетим

Бахчисарай и южный Крым,

А здесь в залог оставим Зою,

Младенца ж заберем с собою.

Теперь вопрос: Какой Наум

В стихи поставлен наобум?

Отец Беркова?[1319] Или Бродский?[**]

Увы! С своею рожей скотской

Он иногда маячит нам,

Плевки Ирины вызывая[1320].

Сей изверг злой, мучитель наш

Собою заполняет пляж.

Но, к счастью, – Бродский не единый,

И бродит он вдали от нас,

Иные, чудные картины

Вблизи ласкают жадный глаз.

Литературные вершины,

Весь цвет ученых и творцов:

Мустангова и Горбачев[1321],

И Прут[1322], и Флит[1323], – все солнцу рады,

Отец Десницкий здесь со чады[1324]

И много прелестей иных.

Откладываю рифмы до другого раза, так как они отнимают много времени. На иное отвечаю прозой. Ожоги исцелились. Непогода прошла. Снова солнце и теплое море. Только что кончил для Ильи последнее: «Три рисунка Пушкина»[1325]. Скоро отсылаю и предаюсь бездействию. Привет.

Далее рукой И. Н. Медведевой-Томашевской:

Дорогие Дмитрий Петрович и Нина Георгиевна – очень хочу с Вами побеседовать, да места мне отвели маловато. А все-таки назло насплетничаю про Б<ориса> В<икторовича>. Он здесь совершает уединенн<ые?> <далее текст обрезан>

7. Д. П. и Н. Г. Якубовичи – Б. В. и И. Н. Томашевским [1326] . 17 июля 1933 года, Сочи

Посланье с пламенным призывом:

«Деньгу и время экономь!»[1327] —

Я получил и тронут живо,

Как не был тронут уж давно:

В Истории Литературы

Настала новая глава —

Жрец интеграла, точный, хмурый

На рифму предъявил права!

Хоть подозрительно немного,

Что в 7 часов подходит ночь,

Но не сужу чрезмерно строго:

Бывает и со мной точь-в-точь —

Так – каюсь – я не прав с Наумом[*],

Тьфу на него! Но на людей

Сошлюсь – он друг Вам, не злодей:

Ему обязаны Вы… шумом

С сожженной пушкинской главой,

Вам предоставленной Ильей[1328].

И хоть не вышел он из детства

Сам комментариев своих,

Но спровоцировал иных

В «Литературное наследство»[1329].

На этом о Науме кончим[1330],

У нас есть темы и свои —

У разговорчивого Бонча[1331],

У расторопного Ильи:

Из Вашего перечисленья

Увидел не без грусти я,

Что перебил к себе Илья

Статью, намеченную в «Звенья».

Сомненья нет – Ваш феодал

Вам за «рисунки» больше дал[1332].

Все это – благо: поелику

Вы обрели в сей жизни рай,

И, взяв с собой жену и Кику[1333],

Поедете в Бахчисарай!

Надеемся, во время это

И Зоя[1334] также в свой черед

Гербарий новый соберет,

Чтобы зимой нам вспомнить лето!

Увы! Уже июля нет —

Я заказал домой билет

(Я – понимай, конечно, – Нина,

Я думаю, ясна картина).

На север мчим 27го,

Вам оставляя море, зной,

Творцов, объятья Горбачева[1335],

Отца Десницкого с семьей[1336],

И всю, и всю пролетписмузу[1337]

(С последней, впрочем, не дружу,

Хотя и сам к сему союзу

С недавних пор принадлежу)[1338].

Ловите ж миг, гуляйте славно,

Храни Вас лавр и кипарис,

И Вас, Ирина Николавна,

И Вас, о Викторыч Борис!

Д. Я.

Далее рукой Н. Г. Якубович:

Дорогие Ирина Николаевна и Борис Викторович, как видите, из Дмитрия Петровича не выходит «морского волка». Ваш пример, Ирина Николаевна, еще более укрепил его в сухопутных настроениях, он упорно качается только в гамаке, между дубом и гималайской сосною; зато я редко вылезаю на сушу. Привет и хорошей погоды!

Н. Я.

8. Б. В. Томашевский – Д. П. Якубовичу [1339] . 29 июля 1933 года, Коктебель

Дорогой Дмитрий Петрович, надеюсь, что Вы, обогащенные здоровьем и опытом, снова вступили под отечественные сени и начали новую песнь ИРЛИ’ады. Мы, по-видимому, останемся здесь числа до 20 августа (включая в этот срок и экскурсию по Крыму), а потому я жду Ваших писем с ответом о двух Николаях[1340] и всяческих новостей оксманского типа. Полагаю, что под наблюдением Нины Георгиевны вы относитесь ко всему философски (на основе марксистско-ленинской диалектики). Порадуйтесь – через два дня мы не будем больше видеть Бродского[1341]. Говорят, появился где-то Ермилов[1342], но он скорбен животом и не является на свет. Солнце функционирует исправно и приятно, море тоже. Ирина Николаевна благодушествует и шлет совместно со мной приветствия.

<подпись>

9. Б. В. Томашевский – Д. П. Якубовичу [1343] . 2 августа 1933 года, Старый Крым

Когда Илья разрешился наконец и прислал денег[1344], и мы собрались было объехать Крым, наступила уборочная кампания и Союзтранс выбыл из строя вследствие мобилизации автобусов. Таким образом волей-неволей сидим в Коктебеле и передвигаемся лишь пешком. На днях ходили в Феодосию, сегодня я отправился погулять в Старый Крым[1345]. Т<ак> к<ак> надо вернуться в Коктебель к обеду, а туда 15 ½ километров[1346], то пора торопиться идти обратно.

Привет.

<подпись>

10. Д. П. Якубович – Б. В. Томашевскому [1347] . 7 августа 1933 года, <Ленинград>

Ирликия[1348]

Дорогой Борис Викторович, обе открытки Ваши получил[1349]. Не отвечал, потому что у меня беда приключилась – на обратном пути захворала Нина Георгиевна – схватила сильнейший колит и по сегодняшний день еще не поднимается с постели. Только последние дни установилась нормальная t. Как видите, нам это лето очень не повезло.

Будьте осторожны на обратном пути с фруктами и водой.

Я пишу в месте Ирликийском, т. е. в Секторе, куда кроме меня «посторонние» не входят, как, впрочем, и во все здание. Первый день я было совсем приуныл, очень тошно стало после цветов Худяковского[1350] от северных грандифлоров[1351], но сейчас вижу, что они все почти не ходят в ИРЛИ, выдохлись, большинство в отпуске. Издается новая газета – «Лит<ературный> Ленинград»[1352] – здесь я прочел, что закончена планировка пушк<инской> квартиры, сделанная Н. К. Козминым и И. И. Векслером[1353].

Сегодня уедут здесь Митю – вашего святого.

Юлиан Отступник[1354] был летом в Москве на заседании у Каменева[1355] и, видимо, намутил здорово! Будете в Москве – наведите порядок!

Кирикус[1356] все еще не наболтался, сидит у меня в шляпе и учит меня квартирному вопросу, а также пылает негодованием по поводу Мусина-Пушкина[1357] и конфиденциально (sic, sic, sic)[*] возмущается Юлианом.

Ей-богу, кажется, все комеражи[1358]. Pour la bonne bouche[1359] сообщу, что сей муж вместо отпуска бледнеет в трудах и посте. Но не буду о нем – Вы с ним однотомничаете!..[1360]

Акадпушкин замерз[1361]. Назарова[1362] в отпуске. Лазарев[1363] – увольняется. Нестеровы[1364] – сидят. Перепеч[1365] – пишет. Науке, кажется (но это уже серьезно), грозит беда – Алеша[1366] собирается уходить – останутся только музы с Иеронимией[1367].

Гиппиус[1368] – томен. Прогульщик Клеман[1369] пополнел. <нрзб.> портит своим присутствием солнечные дни…

Ну, вот Вы и побывали здесь. Ныряйте и грейтесь пока можете, а потом надо Описание двигать[1370] – так Кирикус говорит.

Ждем Вас.

Привет Ирине Николаевне.

Ой, тошно мне

В Ирликийской стране!

Что они со мной делают – они льют мне на голову постановление сидеть здесь по 6 часов ежедневно!

А у Кириакуса вместо головы – шишка![1371]

Я.

11. Д. П. Якубович – Б. В. и И. Н. Томашевским [1373] . <11 августа 1933 года, Ленинград>

Дорогие Ирина Николаевна и Борис Викторович. Ваша открытка из Отуз[1374] была нам очень приятна. Н<ина> Г<еоргиевна> только сейчас чувствует себя получше. Я хожу в ИРЛИ, проверяю пушкиниану.

О Томашевский наш, о муз

Пушкинианы этой самой,

Твое посланье из Отуз,

где бродишь ты с козырной дамой[1375],

Забывши про ИРЛИ и ВТУЗ[1376],

Любуясь крымской панорамой,

Смакуя винограда вкус,

Я получил. А здесь рейтузы

Надеть от холода пора —

В библиотеке зябнут Музы[1377].

И жизнь такая ж, как вчера.

Кир, Кириакыч[1378], служба, узы.

Et cetera, et cetera…

Вот отчего милы Отузы

И почерк твоего пера!

О Пушкиниане: вышла в изд<ательстве> Вишераского <sic!> ОГПУ брошюра-лилипут какого-то Охочинского под заглавием «Истина об убийце Пушкина, 1933»[1379]. Тираж – 50 экз<емпляров>. Истина заключается в том, что Николай подарил Наталье Николаевне браслет с надписью Pierre Lanskoy[1380]. Ученые ссылки на «Записки д’Аршиака» Гроссмана, стихи Безыменского и Вересаева прозу[1381].

Нынче утром (в 6 1/2 ч<асов> утра) разбудил меня по телефону Ваш Буш[1382] – ожидали наводнения. Кроме меня, однако, вызвать никого не удалось (зав<едующий> арх<ивом>[1383] спал, повесив трубку), и вода, увидев меня, неспешно схлынула, оставив ковчег невредимым. Мы с Бушем ходим поступью Петра, спасающего утопающих.

До скорого свидания!

Привет от Н<ины> Г<еоргиевны>.

<подпись>

12. Б. В. и И. Н. Томашевские – Д. П. Якубовичу [1384] . 13 августа 1933 года, <Старый Крым>

Eski Qrьm <sic!>[1385]

Дорогой Дмитрий Петрович,

Получил Ваше печальное послание и всячески Вам сочувствую. Передайте наши соболезнования Нине Георгиевне, хотя, надеюсь, она уже вполне здорова[1386].

Отказавшись от нашего проекта объезда Крыма, сперва по уборочным, а затем и по денежным условиям[1387], мы предаемся пешеходным экскурсиям. Сейчас находимся в Ст<аром> Крыму, где я уже вторично, а Ирина Ник<олаевна> впервые. Здесь мы ночевали и сейчас возвращаемся из древнего армянского монастыря (ныне комсомольский лагерь)[1388]. Наша прогулка имеет двойное удовольствие – отдых на лоне природы и отдых от отдыхающих писателей.

Далее рукой И. Н. Медведевой-Томашевской:

Старый Крым – забытый среди скалистых гор городок – впрочем, улицы все переименовали и торговли нет[*]. Город весь в садах и страшно уютные домики. Болгары ходят в национальных костюмах очень красивых, глубоких тонов[1389]. Остатки старого татарского города (когда-то столица Крымского Ханства)[1390]. В лесу по дороге видали лисицу – тощая и длиннохвостая. Ужасно не хочется уезжать. Желаю здоровья.

<подпись И. Н. Медведевой-Томашевской>

13. Б. В. и И. Н. Томашевские – Д. П. Якубовичу [1391] . 17–18 августа 1933 года, Кизильташ и Коктебель

Пишу из предельного пункта нашей пешеходной экскурсии, где мы провели эту ночь. Это в 18 кил<ометрах> от Коктебеля, в горах, покрытых густой зеленью (в противоположность голому Коктебелю). Кизильташ («красный камень» – из-за красноватых скал, под которыми расположен)[1392] – бывший монастырь, затем пионерский лагерь, а ныне сельхозная артель[1393]. Впрочем, суть места не в зданиях, а в окружающем. Это – вершина долины, как раз под самым перевалом, обставленным голыми скалами. Эти голые скалы увенчивают долину с трех сторон, а впереди, с юга – зеленые хребты. Внизу – поля: виноград, кукуруза. По-монастырски декоративен обсаженный тополями пруд – теперь полуиссохший. Сейчас седьмой час. Передняя часть долины вся освещена, а до нас солнце еще не дошло.

Судя по Вашим письмам, Вы иначе проводите время и приняли вполне городской вид. Ирликийский монастырь[1394] не так живописен, как Кизильташский, и в вашей животноводческой артели нет такого молока, как здесь, а обилие удобрения не обеспечивает такого же урожая. Дня через четыре, надеюсь, увидимся, но не в Ирликии, которую буду обходить некоторое время далеко стороной, почитая себя вполне посторонним.

Кончаю открытку уже в Коктебеле 18-го, по возвращении из Кизильташа через Карадаг (перевал – самая живописная гора около Коктебеля – остатки древнего вулкана)[1395]. Сегодня отдыхаем.

В Ваших стихах – поэтическая вольность. Вкус винограда, увы, мы не смакуем. Поспели лишь ранние сорта винограда, и сегодня я впервые видел его на базаре по дикой цене – 2 рубля за кисточку. Несмотря на отсутствие конкуренции, торгующий не имел еще ни одного покупателя. Так и уедем без винограда.

Радуюсь, что Вы наконец перешли на ранний режим и встаете в 6 ½ час<ов> утра. Надолго ли? Нине Георгиевне привет.

<подпись Б. В. Томашевского>

Далее рукой И. Н. Медведевой-Томашевской:

Горячий привет еще от одного путешественника. С грустью думаю о последнем и уже не пешеходном пути.

Илл. 79. «Государственный фарфоровый завод им. Ломоносова готовит к Пушкинским дням пепельницы и бюсты, посвященные столетию со дня смерти великого поэта». Формовщик-скульптор П. В. Шмаков с готовыми бюстами Пушкина. Фотография М. Александрова. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ

Библиография

Источники по истории филологической науки 1920–1950-х годов (монографические исследования, сборники, брошюры, научные статьи)

А. С. Пушкин. М., 1929.

А. С. Пушкин, 1837–1937: Сб. статей и материалов. Саратов, 1937.

А. С. Пушкин, 1837–1937: Цикл лекционных вечеров. Л., 1936.

А. С. Пушкин: Материалы юбилейных торжеств, 1799–1949. М.; Л., 1951.

Алексеев М. П. А. Н. Веселовский и западное литературоведение // Известия АН СССР. Отд. общ. наук. 1938. № 4. С. 121–138.

Алексеев М. П. Английский язык в России и русский язык в Англии // Ученые записки ЛГУ. Серия филол. наук. 1944. № 72. С. 77–137.

Алексеев М. П. Восприятие иностранных литератур и проблема иноязычия // Труды юбилейной научной сессии [Ленинградского университета]. Секция филол. наук. Л., 1946. С. 179–223.

Алексеев М. П. К истории понятия «английская литература» // Научная сессия [Ленинградского университета] (16–30 ноября 1945 г.): Тезисы докладов по секции филол. наук. Л., 1945. С. 29–37.

Алексеев М. П. Несколько английских книг библиотеки А. С. Пушкина // Научный бюллетень ЛГУ. 1946. № 6. С. 27–32.

Благой Д. Д. А. С. Пушкин. М., 1949.

Благой Д. Д. Из материалов о Ф. И. Тютчеве: (Письма Ф. И. Тютчева к М. П. Погодину) // Красный Архив. 1923. Т. 4. С. 383–392.

Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. М., 1949.

Благой Д. Д. На путях к научной биографии Пушкина // Вестник АН СССР. 1937. № 2–3. С. 169–177.

Благой Д. Д. Национальные особенности русской литературы // Большевик. 1951. № 18. С. 33–46.

Благой Д. Д. Национальные особенности русской литературы в свете трудов В. И. Ленина и И. В. Сталина. М., 1952 (Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний. Серия 1).

Благой Д. Д. О национальной специфике литературы. (Доклад на научной конференции при Московском университете, посвященной годовщине выступления И. В. Сталина по вопросам языкознания. Июнь, 1951 г.) // Вестник Московского университета. 1951. № 9. С. 83–103.

Благой Д. Д. Пушкин на рубеже тридцатых годов // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1929. № 3. С. 66–112.

Благой Д. Д. Роль русской художественной литературы в формировании русской нации // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1954. Т. 13. Вып. 1. С. 22–36.

Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. М., 1929.

Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. 2-е изд., испр. и доп. М., 1931.

Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина, 1813–1826. М.; Л., 1950.

Благой Д. Д. Три века: Из истории русской поэзии XVIII, XIX и XX вв. М., 1933.

Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками. М.; Л., 1949. Ч. 2. Критическая работа Пушкина над сочинениями о Пугачеве на иностранных языках.

Бурсов Б. И. «Мать» М. Горького и вопросы социалистического реализма. М.; Л., 1951.

В борьбе за марксизм в литературной науке: Сб. статей. Л., 1930.

Виноградов В. В. А. А. Потебня // Русский язык в школе. 1938. № 5–6. С. 111–121.

Виноградов В. В. А. С. Пушкин – основоположник русского литературного языка // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1949. Т. 8. Вып. 3. С. 187–215.

Виноградов В. В. Алексей Александрович Шахматов. СПб., 1922.

Виноградов В. В. Гоголь и натуральная школа. Л., 1925.

Виноградов В. В. Жюль Жанен и Гоголь // Литературная мысль. Л., 1925. № 3. С. 342–365.

Виноградов В. В. Избранные труды: Язык и стиль русских писателей. От Карамзина до Гоголя. М., 1990.

Виноградов В. В. К изучению языка и стиля пушкинской прозы: Работа Пушкина над повестью «Станционный смотритель» // Русский язык в школе. 1949. № 3. С. 18–32.

Виноградов В. В. О IV томе «Из записок по русской грамматике» А. А. Потебни // Труды Института русского языка. М.; Л., 1949. Т. 1. С. 255–256.

Виноградов В. В. О «литературной циклизации»: «Невский проспект» Гоголя и «Confessions of an english opium-eater» Де-Квинси // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1928. [Вып.] 4. С. 114–125.

Виноградов В. В. О художественной прозе. М.; Л., 1930.

Виноградов В. В. О языке художественной прозы: Избранные труды. М., 1980.

Виноградов В. В. Общелингвистические и грамматические взгляды академика Л. В. Щербы // Памяти академика Льва Владимировича Щербы: Сб. статей. [М.] 1951. С. 31–62.

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1934.

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. 2-е изд., испр. и доп. М., 1938.

Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избранные труды. М., 1976.

Виноградов В. В. Пушкин и русский язык // Вестник АН СССР. 1937. № 2–3. С. 88–108.

Виноградов В. В. Русский литературный язык в исследованиях А. А. Шахматова // Ученые записки МГУ. 1948. Вып. 128. Кн. 1. С. 3–34.

Виноградов В. В. Синтаксические взгляды и наблюдения академика Л. В. Щербы // Ученые записки МГУ. 1952. Вып. 150. С. 45–72.

Виноградов В. В. Стиль «Пиковой дамы» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 74–147.

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941.

Виноградов В. В. Сюжет и композиция повести Гоголя «Нос» // Начала. Пг., 1921. № 1. С. 82–105.

Виноградов В. В. Учение А. А. Потебни о стадиальности развития синтаксического строя в славянских языках // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология.. 1946. № 3–4. С. 3–27.

Виноградов В. В. Учение академика А. А. Шахматова о грамматических формах слов и о частях речи в современном русском языке // Из трудов А. А. Шахматова по современному русскому языку: (Учение о частях речи). М., 1952. С. 3–26.

Виноградов В. В. Этюды о стиле Гоголя. Л., 1926.

Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1953. Т. 3. С. 4–44.

Виноградов В. В. Язык Лермонтова // Русский язык в школе. 1938. № 3. С. 35–63.

Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л., 1935.

Волошинов В. Н. Марксизм и философия языка: Основные проблемы социологического метода в науке о языке. Л., 1929.

Волошинов В. Н. О границах поэтики и лингвистики // В борьбе за марксизм в литературной науке: Сб. статей. Л., 1930. С. 203–240.

Горнфельд А. Г. Романы и романисты. М., 1930.

Гофман В. А. Язык поэзии Пушкина // Звезда. 1937. № 1. С. 171–185.

Гофман М. Л. Пушкин: Первая глава науки о Пушкине. Пб., 1922.

Гроссман Л. П. От Пушкина до Блока: Этюды и портреты. М., 1926.

Гуковский Г. А. Из истории русской оды XVIII века: Опыт истолкования пародии // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1927. [Вып.] 3. С. 120–147.

Гуковский Г. А. Изучение литературного произведения в школе: Методологические очерки о методике. М.; Л., 1966.

Гуковский Г. А. К вопросу о русском классицизме: Состязания и переводы // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1928. [Вып.] 4. С. 126–148.

Гуковский Г. А. О русском классицизме // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1929. [Вып.] 5. С. 21–65.

Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 106–131.

Гуковский Г. А. О стиле «Полтавы» Пушкина // Ученые записки ЛГУ. Серия филол. наук. 1944. № 72. С. 19–45.

Гуковский Г. А. О сумароковской трагедии // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1926. [Вып.] 1. С. 67–80.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. Ч. 1. Пушкин и русские романтики. Саратов, 1946.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века: Тезисы диссертации на степень доктора литературоведения. [Л.] 1936.

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. Л., 1938.

Гуковский Г. А. Пушкин и поэтика русского романтизма: Проблема национально‐романтического колорита в поэзии // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1940. Вып. 2. С. 56–92.

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. [М.] 1948.

Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М., 2001.

Гуковский Г. А. Von Lomonosov bis Deržavin // Zeitschrift für slavische Philologie. 1925. Bd. II. S. 323–365.

Десницкий В. А. Избранные статьи по русской литературе XVIII–XIX вв. М.; Л., 1958.

Дневник Пушкина. 1833–1835 / Под ред. и с объяснит. примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Пг., 1923.

Евгеньев-Максимов В. Е. Очерк истории новейшей русской литературы: Этюды и характеристики. М.; Л., 1925.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин: Из истории романтической поэмы. Л., 1924.

Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин; Пушкин и западные литературы: Избранные труды. Л., 1978.

Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы: Статьи 1916–1926 годов. Л., 1928.

Жирмунский В. М. Гёте в русской литературе. Л., 1937.

Жирмунский В. М. Сравнительная грамматика и новое учение о языке // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1940. № 3. С. 28–61.

Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний // Известия АН СССР. Отд. общ. наук. 1936. Вып. 3. С. 383–403.

Из истории реализма XIX века на Западе: Сб. статей. М., 1934.

История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1941–1956.

Кирпотин В. Я. Наследие Пушкина и коммунизм. М., 1936.

Коган П. С. Очерки по истории западноевропейских литератур. 4-е изд. М.; Л., 1928. Т. 3.

Кружков В. С. Мировоззрение Н. А. Добролюбова. М., 1950.

Кубиков И. Н. Классики русской литературы. М., 1930.

Куллэ Р. Ф. Этюды о современной литературе западно-европейской и американской. М.; Л., 1930.

Литература: Труды Института новой русской литературы АН СССР. Л., 1931. [Вып.] 1.

Литературное наследство: [Александр Пушкин]. М., 1934. Т. 16–18.

Лукач Г. К истории реализма. М., 1939.

Луначарский А. В. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах: (Лекции, читанные в Университете имени Я. М. Свердлова). М.; Л., 1924 (ч. I–II; 2-е изд. – М.; Л., 1930).

Майзель М. Г. Краткий очерк современной русской литературы. М.; Л., 1931.

Майзель М. Новобуржуазное течение в советской литературе. Л., 1929.

Малахов С. Против троцкизма и меньшевизма в литературоведении. Л.; М., 1932.

Мурановский сборник. М., 1928. Вып. 1.

Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М.; Л., 1936.

Нейштадт Вл. Пушкин в оценке западноевропейской критики // Вестник АН СССР. 1937. № 2–3. С. 199–219.

Неопубликованная рецензия Д. П. Якубовича на сборник А. А. Ахматовой «Четки» / Вступит. ст., подгот. текста и коммент. Я. В. Слепкова и В. В. Турчаненко // Русская литература. 2024. № 3. С. 115–128.

Нусинов И. М. Вековые образы. М., 1937.

Нусинов И. М. Избранные работы. М., 1959.

Нусинов И. М. Проблема исторического романа: В. Гюго и А. Франс. М.; Л., 1927.

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М., 1941.

Перетц В. Н. Краткий очерк методологии истории русской литературы: Пособие и справочник для преподавателей, студентов и для самообразования. Пг., 1922.

Пиксанов Н. К. Грибоедов: Исследования и характеристики. Л., [1934].

Пиксанов Н. К. Грибоедов и старое барство: По неизданным материалам. М., 1926.

Пиксанов Н. К. Два века русской литературы: Пособие для высшей школы, преподавателей словесности и самообразования. М.; Пг., 1923.

Пиксанов Н. К. Два века русской литературы: Пособие для высшей школы, преподавателей словесности и самообразования. 2-е изд., перераб. М., [1924].

Пиксанов Н. К. Пушкинская студия: Пособие для высшей школы и самообразования. Саратов, 1921.

Пиксанов Н. К. Пушкинская студия: Введение в изучение Пушкина. Темы для литературных работ. Систематическая библиография. Руководящие вопросы. Пг., 1922.

Поспелов Г. Н. К разграничению понятий стиля, метода и направления // Доклады и сообщения филологического факультета МГУ. 1946. Вып. 1. С. 28–32.

Пумпянский Л. В. Ломоносов и немецкая школа разума // XVIII век: Сб. статей и материалов. Л., 1983. Сб. 14. С. 3–44.

Пумпянский Л. В. Об оде А. Пушкина «Памятник» / Публ. Н. Николаева // Вопросы литературы. 1977. № 8. С. 135–151.

Пумпянский Л. В. Тредиаковский и немецкая школа разума // Западный сборник. М.; Л., 1937. С. 157–186.

Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931.

Пушкин. 1834 год / Отв. ред. Инн. Оксенов. Л., 1934.

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936–1941. [Вып.] 1–6.

Пушкин: Итоги и проблемы изучения / Под ред. Б. П. Городецкого, Н. В. Измайлова, Б. С. Мейлаха. М.; Л., 1966.

Пушкин: Сб. первый / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924.

Пушкин: Сб. второй / Под ред. Н. К. Пиксанова. М.; Л., 1930.

Пушкин – родоначальник новой русской литературы: Сб. научно-исследовательских работ. М.; Л., 1941.

Пушкин в мировой литературе: Сб. статей. Л., 1926.

Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Л., 1930. Вып. 38–39.

Пушкинский сборник памяти профессора Семена Афанасьевича Венгерова (Пушкинист. [Вып.] 4). М.; Пг., 1923.

Ранний буржуазный реализм. Л.; [М.] 1936.

Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935 (см. также: Рукою Пушкина: Выписки и записи разного содержания. Официальные документы / Отв. ред. Я. Л. Левкович, С. А. Фомичев. М., 1997).

Святополк-Мирский Д. П. О литературе и искусстве: Статьи и рецензии 1922–1937. М., 2014.

Словохотов Л. А. О классиках русской литературы. Саратов, 1927.

Стиль и язык А. С. Пушкина. 1837–1937: [Сб. статей]. М., 1937.

Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии Академии наук СССР. 1837–1937. М.; Л., 1938.

Томашевский Б. В. Пушкин: В 2 кн. М.; Л., 1956–1961.

Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925.

Томашевский Б. В. Язык и стиль Пушкина // Пушкин А. С. Соч. Л., 1935. С. 918–923.

Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. [Л.] 1929.

Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. М., 1977.

Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968.

Тютчевский сборник (1873–1923). Пг., 1923.

Урания: Тютчевский альманах (1803–1928). Л., 1928.

Формальный метод: Антология русского модернизма: В 4 т. 2016–2023.

Французский реалистический роман XIX века: Сб. статей. М.; Л., 1932.

Фриче В. М. Очерки развития западных литератур. 3-е перераб. изд. [Харьков] 1927.

Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962.

Шиллер Ф. П. История западно-европейской литературы нового времени: В 3 т. М., 1935–1937.

Шиллер Ф. П. Очерки по истории немецкой революционной поэзии XIX века. М., 1933.

Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990.

Шкловский В. Б. Искусство, как прием // Поэтика: Сб. по теории поэтического языка. Пг., 1919. [Вып.] 2. С. 101–114.

Эйхенбаум Б. М. О литературе. М., 1987.

Tomashevsky B. La nouvelle école d’histoire littéraire en Russie // Revue des études slaves. 1928. № 8. Р. 226–240.

Материалы периодических печатных изданий и критико-публицистические источники (статьи, брошюры. сборники)

Авербах Л. Еще о творческих путях // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 15–19.

Авербах Л. За ленинскую партийность творческого метода // Октябрь. 1932. № 1. С. 169–179.

Авербах Л. За художественное качество // На литературном посту. 1931. № 6. С. 1–9.

Авербах Л. Л. Культурная революция и вопросы современной литературы. М.; Л., 1928.

Авербах Л. Творческие пути пролетарской литературы // На литературном посту. 1927. № 10. С. 5–16.

Аксельрод-Ортодокс Л. Пролетарское искусство и классики // Новый мир. 1931. № 3. С. 147–165.

Альтман И. Из биографии «живого человека»: К вопросу о творческом методе пролетарской литературы // Литература и искусство. 1931. № 1. С. 8–22; № 2–3. С. 7–26.

Арватов Б. Пролет-писатели и так наз. «попутчики» // Жизнь искусства. 1925. № 37. С. 2–3.

Байдильдин А. Казакская литература в «Литературной энциклопедии» // На литературном посту. 1929. № 14. С. 69–72.

Беккер М. Хорошо ли «Хорошо» // На литературном посту. 1928. № 2. С. 21–25.

Берковский Н. Стилевые проблемы пролетарской прозы // На литературном посту. 1927. № 22–23. С. 53–60; № 24. С. 11–17.

Благой Д. Литература великой любви и великой ненависти // Литературная газета. 1947. № 12 (2327). 22 марта. С. 2.

Благой Д. О Пушкине: (Ответ А. Селивановскому) // Литературный критик. 1936. № 2. С. 146–159.

Благой Д. Письмо в редакцию // Комсомольская правда. 1949. № 126. 31 мая. С. 3.

Благой Д. Пушкин и проблема языка // Литературная газета. 1934. № 71 (387). 6 июня. С. 3.

Блюменфельд В. Проблема классицизма // Литературный критик. 1938. № 9–10. С. 48–73.

Бобров С. Заимствования и влияния: Попытка методологизации вопроса // Печать и революция. 1922. № 8. С. 72–92.

Богословский Н. Заметки о пушкинском томе «Литературного наследства» // Литературная газета. 1935. № 31 (522). 5 июня. С. 2.

Большевистская партия и советская литература: (Краткий обзор документов) // Новый мир. 1947. № 5. С. 117–149.

Бонди С. Об академическом издании сочинений Пушкина // Вопросы литературы. 1963. № 2. С. 123–132 (с примечанием «От редакции» на с. 132–134).

Бродский Н. Байрон в русской литературе // Литературный критик. 1938. № 4. С. 114–142.

Бубнов А. К пушкинским дням // Правда. 1936. № 346 (6952). 17 декабря. С. 2.

В спорах о методе: Сб. статей о социалистическом реализме. [Л.] 1934.

Виноградов В. В. Великий русский язык. М., 1945.

Виноградов В. В. Величие и мощь русского языка. М., 1944.

Виноградов В. В. Развивать советское языкознание на основе марксистско-ленинской теории // Правда. 1950. № 157 (11629). 6 июня. С. 3–4.

Виноградов И. Проблема художественного метода // РАПП. 1931. № 3. С. 102–126.

Винокур Г. Об изучении Пушкина // Литературный критик. 1936. № 3. С. 67–82.

Виппер Б. Р. Искусство без качества // Среди коллекционеров. 1923. № 1–2. С. 7–14.

Гальский А. Неустанно изучать пушкинское наследие // Красная газета. 1937. № 33 (5702). 10 февраля. С. 2.

Гельфанд М. В борьбе за творческий метод // Литература и искусство. 1930. №. 2. С. 71–79.

Гельфанд М. О творческом методе пролетарской литературы и об ошибках налитпостовцев. М., 1930.

Гельфанд М., Зонин А. К дискуссии о творческом методе // Печать и революция. 1930. № 4. С. 6–16.

Гессен С. Накануне пушкинского юбилея // Литературный современник. 1936. № 1. С. 217–234.

Горбачев Г. Е. Полемика. М.; Л., 1931.

Горбов Д. Поиски Галатеи: Статьи о литературе. М., 1929.

Горький М. Беседы о ремесле // Литературная учеба. 1930. № 6. С. 21–32; 1931. № 7. С. 9–21; № 9. С. 3–27.

Горький М. О литературе: Литературно-критические статьи. М., 1953.

Гоффеншефер В. Мировоззрение и мастерство. М., 1936.

Григорьев М. К спорам о творческом методе пролетарской литературы: О психологизме и антипсихологизме // Октябрь. 1930. № 8. С. 182–197.

Григорьев Я. [Рец. на:] Д. Благой. «Классовое самосознание Пушкина». Введение в социологию творчества Пушкина. Изд. Всер. союза поэтов. М., 1927. Стр. 70. Ц. 65 к. // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 101.

Гроссман-Рощин И. Тезисы об упадочности в художественной литературе // На литературном посту. 1927. № 1. С. 4–8.

Гуковский Г. А. А. С. Пушкин // Коммунист. Саратов. 1942. № 175. 26 июля. С. 4.

Гуковский Г. А. Изучаем жизнь и творчество гениального критика // Ленинградский университет. 1948. № 21. 1 июня. С. 3.

Гуковский Г. А., Евгеньев-Максимов В. Е. Любовь к родине в русской классической литературе. Саратов, 1943.

Гуковский Г. Шкловский как историк литературы // Звезда. 1930. № 1. С. 191–216.

Данилин Ю. Из пред<ы>стории пролетарской литературы: Луи Фесто, поэт-часовщик // На литературном посту. 1931. № 16. С. 35–37.

Денисова Л. Энциклопедия вульгарной социологии // Литературный критик. 1937. № 5. С. 133–150.

Дискуссия о перестройке писателей-попутчиков // На литературном посту. 1931. № 26. С. 7–48.

Дмитраков И., Кузнецов М. Александр Веселовский и его последователи // Октябрь. 1947. № 12. С. 165–174.

Доклад Председателя Государственного Комитета Обороны товарища И. В. Сталина // Правда. 1944. № 268 (9725). 7 ноября. С. 2.

Еголин А. М. Итоги философской дискуссии и задачи литературоведения: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1948.

Еголин А. М. Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века. [Л.] 1946.

Единый пушкинский архив // Вечерняя Москва. 1927. № 176 (1087). 5 августа. С. 3.

Ермилов В. В. В поисках гармонического человека // На литературном посту. 1927. № 20. С. 56–64.

Ермилов В. Еще о творческих путях пролетарской литературы // На литературном посту. 1928. № 6. С. 14–21.

Ермилов В. В. За боевую теорию литературы! // Литературная газета. 1948. № 69 (2452). 29 августа. С. 3; № 73 (2456). 11 сентября. С. 3; № 74 (2457). 15 сентября. С. 3; № 91 (2474). 13 ноября. С. 3; № 92 (2475). 17 ноября. С. 3; № 93 (2476). 20 ноября. С. 3.

Ермилов В. В. Наш Пушкин. М., 1949.

Ермилов В. В. Наши творческие разногласия: Доклад и заключительное слово по докладу на 3-ей Ленинградской областной конференции пролетарских писателей. М., 1930.

Ермилов В. В. Прекрасное – это наша жизнь! За боевую теорию литературы: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1949.

Ермилов В. В. Проблема живого человека в современной литературе и «Вор» Л. Леонова // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 65–81.

Ермилов В. В. Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1948.

Ермилов В. В. Самая демократическая литература мира. М., 1947.

Жаров А. О поэзии // На литературном посту. 1928. № 20–21. С. 67–70.

Жданов В. Историко-литературные взгляды Добролюбова // Литературный критик. 1936. № 2. С. 74–96.

Жирмунский В. М. Как не надо писать стихи // Литературная учеба. 1930. № 4. С. 96–110.

Жирмунский В. М. Шкловский «Розанов» и «Тристрам Шенди Стерна и теория романа» // Начала: Журнал истории литературы и истории общественности. 1921. № 1. С. 216–219.

За дружескую совместную работу с Комсомолом: От фракции секретариатов РАПП и ВОАПП // На литературном посту. 1931. № 30–31. С. 1–11.

Заславский Д. Литературное наследство Пушкина // Правда. 1935. № 154 (6400). 6 июня. С. 4.

Заславский Д. Рекорд критика Мирского // Правда. 1936. № 237 (6843). 28 августа. С. 4.

Зелинский К. Писатель сопролетарский или попутчик // Читатель и писатель. 1928. № 49. С. 2.

Зильберштейн И. С., Сергиевский И. В. Как делалась эта книга // Литературная газета. 1935. № 31 (522). 5 июня. С. 2.

Зонин А. За пролетарский реализм: Публицистика и критика. Л., 1928.

Зонин А. Какая нам нужна школа // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 8–15.

Зонин А. Пролетарский реализм // На литературном посту. 1927. № 7. С. 21–30; № 8. С. 17–22.

Инбер В. Боеспособность стиха [Из выступления на творческом совещании в Союзе писателей] // Литература и искусство. 1943. № 14 (66). 3 апреля. С. 2.

Интервью тов. И. В. Сталина с корреспондентом «Правды» относительно речи г. Черчилля // Правда. 1946. № 62 (10144). 14 марта. С. 1.

Камегулов А. Понятие стиля в марксистском литературоведении (тезисные наброски) // На литературном посту. 1929. № 17. С. 6–11.

Касьянов Н. Новый журнал по языкознанию // Большевик. 1952. № 6. С. 65–72.

Кирпотин В. О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном // Октябрь. 1948. № 1. С. 3–27.

Кирпотин В. О социалистическом реализме // Литературный критик. 1933. № 1. С. 32–48; 1933. № 3. С. 12–23.

Кирпотин В. Проза, драматургия и театр: Статьи. М., 1935.

Классики – попутчики – пролетписатели, [редакционная] // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 2–5.

Классовая борьба обостряется, [редакционная] // На литературном посту. 1929. № 1. С. 1–6.

Коган Л. К вопросу о формировании мировоззрения Добролюбова // Литературный критик. 1938. № 9–10. С. 273–292.

Коган П. С. Наши литературные споры: К истории критики октябрьской эпохи. М., 1927.

Коган П. С. Пушкин и Гоголь в марксистской критике // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 22–24.

Кор Б. Не попутчик, а союзник или враг // На литературном посту. 1931. № 2. С. 30–40.

Котов М. Глупая стряпня о великом баснописце // Правда. 1944. (№ 276 (9733). 17 ноября. С. 3.

Красновская Е. Горький и рабочая пресса в дискуссии о Достоевском в 1913 г. // На литературном посту. 1931. № 15. С. 7–9.

Кузнецов М. А. Н. Веселовский подлинный и приукрашенный // Литературная газета. 1948. № 4 (2387). 14 янв. С. 3.

Лаврецкий А. Белинский в борьбе за реалистическое искусство // Литературный критик. 1936. № 6. С. 129–163.

Лаврецкий А. Историко-литературная концепция Белинского // Литературный критик. 1935. № 7. С. 47–73.

Лаврецкий А. Проблема реализма в критике Добролюбова // Литературный критик. 1936. № 2. С. 52–73.

Лаврецкий А. Пушкин в оценке Белинского // Литературный критик. 1937. № 1. С. 195–206.

Лаврецкий А. Чернышевский – критик // Литературный критик. 1939. № 10–11. С. 63–88.

Лазаревский М. Многословные комментарии // Вечерняя Москва. 1936. № 101 (3731). 4 мая. С. 3.

Левин Ф. Больше одного не толпись!.. // Литературная газета. 1934. № 36 (352). 24 марта. С. 2.

Лелевич Г. Владимир Маяковский (беглые заметки) // На посту. 1923. № 1. Стб. 133–148.

Лелевич Г. Голос из ямы // Журналист. 1924. № 13. С. 21–22.

Лелевич Г. Отказываемся ли мы от наследства? // На посту. 1923. № 2–3. Стб. 43–60.

Лелевич Г. Проблема большевика в художественной литературе // Жизнь искусства. 1927. № 22. С. 8.

Лернер Н. О. Халтура со взломом // Литературно-художественный сборник «Красной панорамы». Л., 1929. [Вып. 6]. С. 26–33.

Либединский Ю. Овладеть диалектико-материалистическим методом // Стройка. 1931. № 29–30. С. 7–9.

Литературные дискуссии: Библиографический указатель. М., 1931. Вып. 1: Переверзевщина и творческие пути пролетарской литературы.

Лифшиц М. Критические заметки // Литературная газета. 1936. № 30 (593). 24 мая. С. 2–3; № 40 (603). 15 июля. С. 2–3; № 46 (609). С. 3.

Лифшиц М. Философские взгляды Чернышевского // Литературный критик. 1939. № 10–11. С. 47–53.

Ломов И. Пятилетний план беспартийного культурничества // Молодая гвардия. 1929. № 13. С. 64–68.

Лукач Г. Исторический роман и кризис буржуазного реализма // Литературный критик. 1938. № 3. С. 59–90.

Луначарский А. В. Еще о классиках // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 54–56.

Луначарский А. В. Искусство как вид человеческого поведения. Л.; М., 1931 (на титуле – 1930).

Луначарский А. В. Классики русской литературы. М., 1937.

Луначарский А. В. Мысли о мастере // Литературная газета. 1933. № 27 (255). 11 июня. С. 1, 3.

Луначарский А. В. Очерки марксистской теории искусств. М., 1926.

Луначарский А. В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1963–1967.

Луначарский А. В. Статьи о литературе. М., 1957.

Македонов А. Реализм и романтизм в эстетике Белинского // Литературный критик. 1935. № 10. С. 3–33.

Малахов С. К вопросу о творческом методе пролетарской литературы // Звезда. 1931. № 2. С. 195–211.

Мандельштам О. О переводах // На литературном посту. 1929. № 13. С. 42–45.

Машинский С. И. Классическое наследство и литературная наука // Правда. 1967. № 135 (17817). 15 мая. С. 2–3.

Машинский С. И. Наследие и наследники. М., 1967.

Маяковский В. В. Как делать стихи? М., 1927.

Михайлов А. О литературном наследии и уч<е>бе у «классиков» // На литературном посту. 1929. № 17. С. 12–21.

Наши современные писатели о классиках, [ответы на анкеты] // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 57–63.

Нерадов Г. Переоценка классиков // Читатель и писатель. 1928. № 3. С. 2.

Нечаева В. С. Пушкиноведение сегодняшнего дня // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1930. № 3. С. 106–[120].

Нович И. Дерево современной литературы // На литературном посту. 1926. № 3. С. 24–26.

Нович И. К спорам о творческом методе // На литературном посту. 1930. № 15–16. С. 112–116.

Новоселецкий Ф. К вопросу о «живом человеке» в художественной литературе // На литературном посту. 1928. № 2. С. 58–60.

Нусинов И. В чем об<ъ>ективный критерий художественности // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1931. № 1. С. 10–37.

Нусинов И. М. Вопросы марксистского литературоведения: О взаимовлиянии литературы и других надстроек. Проблема идеи и образа // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1930. № 4–5. С. 3–25.

Нусинов И. Вопросы стиля в пролетарской литературе // Литература и искусство. 1930. № 3–4. С. 89–103.

Нусинов И. М. За Чехова и против чеховщины // Русский язык в советской школе. 1929. № 3. С. 3–19.

Нусинов И. М. Запоздалые открытия, или Как В. Шкловскому надоело есть голыми формалистскими руками и он обзавелся самодельной марксистской ложкой // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1929. № 5. С. 3–52.

Нусинов И. М. Постоянные и переменные величины в литературе (К вопросу о социальном заказе) // Печать и революция. 1929. № 1. С. 48–59.

Нусинов И. М. Социалистический реализм и проблема мировоззрения и метода // Литературный критик. 1934. № 2. С. 139–155.

Нусинов И. М. Социальный заказ // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1928. № 2. С. 3–23.

Объединенный пушкинский архив // Красная газета (веч. вып.). 1927. № 209 (1527). 5 августа. С. 1.

Оксенов И. Что такое «попутчик»? // Жизнь искусства. 1926. № 29. С. 3.

Ольминский М. Щедрин и Ленин: Наброски // На литературном посту. 1929. № 14. С. 18–23.

Ольховый Б. О попутничестве и попутчиках // Печать и революция. 1929. № 5. С. 3–18; № 6. С. 3–22.

Ольховый Б. Еще раз о литературном попутничестве // Печать и революция. 1929. № 8. С. 12–28.

Павленко П. Вырасти в пролетарского художника // ЛОКАФ. 1931. № 10. С. 131–135.

Панферов Ф. О крысиной любви и о прочем // На литературном посту. 1930. № 19. С. 10–19.

Перцов В. Культ предков и современность // Новый Леф. 1928. № 1. С. 7–20.

Перцов В. Писатель на производстве // На литературном посту. 1930. № 23–24. С. 9–31.

Пиксанов Н. Из размышлений беспартийного // За социалистическую науку. 1933. № 14 (29). 20 сентября. С. 1.

Платонов А. Пушкин и Гоголь // Литературный критик. 1937. № 6. С. 63–84.

Полонский Вяч. Марксизм и критика: Из литературных споров последних лет. М.; Л., 1927.

Полонский Вяч. Сознание и творчество. [Л.] 1934.

Попов П. Новое о Пушкине // Литературная газета. 1935. № 31 (522). 5 июня. С. 2.

Поспелов Г. Н. О методах литературной науки // Красная новь. 1925. № 9. С. 250–258.

Прения по докладу тов. П. Юдина // Литературная газета. 1934. № 29 (345). 10 марта. С. 1.

Привить школьникам любовь к классической литературе, [редакционная] // Правда. 1936. № 217 (6823). 8 августа. С. 1.

Проблемы социалистического реализма: Сб. статей. [М.] 1948.

Прозоров А. Формальные проблемы или формальный метод // На литературном посту. 1928. № 23. С. 4–16.

Против беспринципности и политиканства: Стенограмма выступления тов. Киршона на Ленинградской конференции пролетписателей // На литературном посту. 1930. № 11. С. 4–16.

Против буржуазного либерализма в литературоведении, [редакционная] // Культура и жизнь. 1948. № 7 (62). 11 марта. С. 3.

Против низкопоклонства перед буржуазной наукой // Ленинградский университет. 1947. № 32. 16 октября. С. 3.

Прянишников Н. Недостатки важного пособия (Рец. на кн.: Современный русский язык: Морфология. М., 1952) // Известия. 1953. № 297 (11368). 18 декабря. С. 3.

Пушкин в переписке современников // Вечерняя Москва. 1935. № 19 (3348). 23 января. С. 3.

Пушкин, прочтенный эпохой // Литературный Ленинград. 1936. № 26 (171). 6 июня. С. 1.

Пушкинский сборник «Литературного наследства» // Литературная газета. 1934. № 71 (387). 6 июня. С. 3.

Радек К. От Гёте к Гитлеру // Известия. 1932. № 90 (4657). 31 марта. С. 2.

Рейх Б. Живой человек в трактовке классиков // На литературном посту. 1928. № 10. С. 20–25.

Родов С. Под обстрелом // На посту. 1923. № 2–3. Стб. 13–42.

Розанов И. Н. Литературные репутации. М., 1928.

Розенталь М. Еще раз о мировоззрении и художественном творчестве // Литературный критик. 1934. № 5. С. 8–34.

Розенталь М. Мировоззрение и метод в художественном творчестве // Литературный критик. 1933. № 6. С. 12–32.

Розенталь М. О марксистствующих критиках и социальном анализе // Литературный критик. 1936. № 1. С. 31–47.

Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. М., 1936.

Розенталь М., Усиевич Е. Критика и лозунг социалистического реализма // Литературный критик. 1933. № 3. С. 114–122.

Рукописи Пушкина отправляются в Москву // Известия. 1938. № 173 (6640). 27 июля. С. 4.

Рыльский М. Ф. Литература и народ: Статьи. М., 1959.

Сакулин П. Н. Из первоисточника: [Статья в разделе «К спорам о формальном методе»] // Печать и революция. 1924. № 5. С. 12–15.

Сакулин П. Н. К итогам русского литературоведения за десять лет // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1928. № 1. С. 151–174.

Саянов В. «Долой классиков» // На литературном посту. 1927. № 9. С. 10–13.

Саянов В. От классиков к современности: Критические статьи. [Л.] 1929.

Свирин Н. О национальной ограниченности Пушкина и европейских масштабах Д. Мирского // Литературный Ленинград. 1935. № 32 (118). 14 июля. С. 3.

Селивановский А. За единство национальных отрядов пролетарской литературы // На литературном посту. 1928. № 5. С. 33–38.

Селивановский А. Наследство Пушкина // Литературный критик. 1935. № 12. С. 237–247.

Селивановский А. Попутничество и союзничество // ЛОКАФ. 1931. № 9. С. 99–115.

Сергиевский И. Литературные архивариусы // Литературный критик. 1938. № 7. С. 233–235.

Сергиевский И. С высот академического объективизма // Литературный критик. 1933. № 2. С. 184–187.

Сергиевский И. Сборники «Звенья» // Литературный критик. 1933. № 1. С. 149–152.

Сергиевский И. Эстетические взгляды Пушкина // Литературный критик. 1935. № 4. С. 30–48.

Симонов Конст. Александр Сергеевич Пушкин: Доклад на Торжественном заседании в Большом театре Союза ССР, 6 июня 1949 года. [М.] 1949.

Симонов К. М. Великий поэт великого народа // Известия. 1949. № 133 (9973). 8 июня. С. 2.

Соколов А. Нужно ли в пролетарских журналах печатать попутчиков? // Октябрь. 1924. № 4. С. 177–179.

Софронов А. Литература и современность // Литературная газета. 1951. № 127 (2845). 25 октября. С. 3.

Тарасенков А. К. Идеи и образы советской литературы. М., 1949.

Тарасенков Ан. Космополиты от литературоведения // Новый мир. 1948. № 2. С. 124–137.

Тарасов-Родионов А. «Классическое» и классовое // На посту. 1923. № 2–3. Стб. 61–94.

Тоом Л. О творческих путях пролетарской литературы // На литературном посту. 1927. № 21. С. 14–18.

Фадеев А. За хорошее качество, за мастерство! // Литературный критик. 1934. № 4. С. 39–47.

Фадеев А. На каком этапе мы находимся // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 3–7.

Фридлендер Г. Формализм и эклектика в науке о литературе // Литературный критик. 1936. № 5. С. 35–53.

Храпченко М. К проблеме стиля // На литературном посту. 1927. № 19. С. 22–29.

Храпченко М. О некоторых итогах и перспективах в разработке проблемы стиля: По поводу книги П. Н. Сакулина «Теория литературных стилей» // На литературном посту. 1928. № 11–12. С. 53–62.

Храпченко М. О смене стилей // На литературном посту. 1927. № 24. С. 18–27.

Храпченко М. Творческий метод пролетарской литературы // Подъем. № 1. С. 79–88.

Что читают // На литературном посту. 1927. № 8. С. 65–70.

Чужак Н. Опыт уч<е>бы на классике // Новый Леф. 1928. № 7. С. 9–19.

Чулков Г. Ревнители пушкинской славы: (По поводу некоторых статей в пушкинском сборнике «Литературного наследства») // Красная новь. 1935. № 8. С. 209–216.

Шкловский В. Горький как рецензент // Новый Леф. 1928. № 9. С. 42–44.

Шкловский В. Светила, вращающиеся вокруг спутников, или Попутчики и их тени // Журналист. 1924. № 13. С. 20–21.

Шкловский В. Памятник научной ошибке // Литературная газета. 1930. № 4 (41). 27 января. С. 1.

Шкловский В. Техника писательского ремесла. М., 1929.

Штейнман З. Об условном и живом человеке, рабочей демократии и некоем «третьем» // Стройка. 1929. № 4. С. 226–254.

Эйхенбаум Б. М. Литература и литературный быт // На литературном посту. 1927. № 9. С. 47–52.

Эльсберг Ж. Ранний Горький // На литературном посту. 1928. № 17. С. 45–55.

Якубовский Г. О производственном подходе к литературе // Октябрь. 1926. № 4. С. 148–154.

Сборники архивных и публицистических документов

Acta Linguistica Petropolitana: Труды института лингвистических исследований РАН. 2013. Т. IX. Ч. 1: Материалы по истории ИЛИ РАН (1921–1934).

Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М., 2005.

Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953. М., 1999.

Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948: Документированная история. М., 1996.

Из истории советской эстетической мысли, 1917–1932: Сб. материалов. М., 1980.

Из советской литературной критики 20-х гг. М., 1987.

Издание художественной литературы в РСФСР в 1919–1924 гг.: Путеводитель по Фонду Госиздата. М., 2009.

Издательское дело в первые годы Советской власти, 1917–1922: Сб. документов и материалов. М., 1972.

«Исключить всякие упоминания…»: Очерки истории советской цензуры. М., 1995.

История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М., 1997.

Кино: Организация управления и власть, 1917–1938 гг. Документы. М., 2016.

Кремлевский кинотеатр. 1928–1953: Документы. М., 2005.

Критика 1917–1932 годов. М., 2003.

Критика 50–60-х годов XX века. М., 2004.

Критика начала XX века. М., 2002.

Критика русского постсимволизма. М., 2002.

Критика русского символизма. М., 2002.

«Литературный фронт»: История политической цензуры 1932–1946 гг.: Сб. документов. М., 1994.

Материалы к истории Института лингвистических исследований РАН (1921–1937 и 1941–1945 гг.). СПб., 2021.

Между молотом и наковальней: Союз советских писателей СССР. М., 2011. Т. 1.

«Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Документы и комментарии. Июнь 1941 – сентябрь 1945 г. М., 2015. Т. 2: В 2 кн.

Новая русская критика. Нулевые годы: Сб. статей. М., 2009.

О партийной и советской печати: Сб. документов. М., 1954.

Русская литература XX века в зеркале критики: Хрестоматия. СПб., 2003.

Русская советская художественная критика, 1917–1941. М., 1982.

Русская советская литературная критика (1917–1934). М., 1981.

Русская советская литературная критика (1935–1955). М., 1983.

Русская советская литературная критика (1956–1983). М., 1984.

Сталин и космополитизм: Документы Агитпропа ЦК. М., 2005.

Судьбы русской интеллигенции: Материалы дискуссий 1923–1925 гг. Новосибирск, 1991.

«Счастье литературы»: Государство и писатели, 1925–1938 гг.: Документы. М., 1997.

Творческая дискуссия в РАППе: Сб. стенограмм и материалов III Областной конференции ЛАПП, 15–21 мая 1930 г. [Л.] 1930.

Цензура в Советском Союзе, 1917–1991: Документы. М., 2004.

Мемуары, воспоминания, дневники, записные книжки, переписка и эго-документы

Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти: Воспоминания. Дневниковые записи. М., 2002.

Богаевская К. П. Возвращение: О Юлиане Григорьевиче Оксмане // Литературное обозрение. 1990. № 4. С. 100–112.

Богаевская К. П. Из воспоминаний // Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29). С. 125–141.

Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. 2-е изд., доп. М., 1969.

«Будем надеяться на все лучшее…»: Из эпистолярного наследия Д. С. Лихачева, 1938–1999. М., 2024.

«В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина. М., 2022.

Ваш М. Г.: Из писем Михаила Леоновича Гаспарова. М., 2008.

Виноградов В. В. Вятские будни / Сост. и примеч. А. Б. Гуськовой // Вестник Российской академии наук. 1995. Т. 65. № 1. С. 74–81.

Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки, 1934–1936. СПб., 2024.

Виноградов В. В. «…сумею преодолеть все препятствия…»: Письма Н. М. Виноградовой-Малышевой / Сост. и подгот. текста Г. А. Золотовой и В. М. Мальцевой; вступит. ст. и коммент. А. П. Чудакова // Новый мир. 1995. № 1. С. 172–213.

Воспоминания о М. К. Азадовском. Иркутск, 1996.

Воспоминания о Павле Наумовиче Беркове, 1896–1969: Из истории российской науки. М., 2005.

Воспоминания о Ю. Тынянове: Портреты и встречи. М., 1983.

Гинзбург Л. Я. Вспоминая Институт Истории Искусств // Тыняновский сборник: V Тыняновские чтения. Рига, 1990. Вып. 6. С. 278–289.

Гинзбург Л. Я. Записи 1920–1930-х годов: Из неопубликованного // Новый мир. 1992. № 6. С. 144–186.

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002.

Гинзбург Л. Я. Проходящие характеры: Проза военных лет. Записки блокадного человека. М., 2011.

Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом: Эссе. Из воспоминаний. Четыре повествования. Л., 1989.

Гуковский Г. А. Четыре письма Д. Е. Максимову: 1943 / Публ. Д. В. Устинова // Нестор. СПб., 2004. Т. 4: Наука и власть / Под ред. А. Р. Маркова. С. 214–238.

Гуськова А. Б. О Надежде Матвеевне Малышевой (Виноградовой): Памятное // Научные доклады филологического факультета МГУ. М., 2004. Вып. 4. С. 208–223.

Долотова А. М. Воспоминания о Г. А. Гуковском // Литературное обозрение. 1994. № 7–8. С. 20–28.

Домгерр Л. Л. Из истории советского академического издания полного собрания сочинений Пушкина 1937–1949 гг.: (Материалы и комментарии) // Записки русской академической группы в США. 1987. Т. 20. С. 295–348.

Домгерр Л. Л. Советское академическое издание Пушкина // Новый журнал. 1987. № 167. С. 228–252.

Евнина Е. М. Из книги воспоминаний: Во времена послевоенной идеологической бойни // Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 226–262.

Евнина Е. М. Фрагменты группового портрета ИМЛИ 30–70-х годов // Апрель: Литературно-художественный и общественно-политический альманах. М., 1992. Вып. 5. С. 274–292.

Ефим Эткинд: Переписка за четверть века. СПб., 2012.

Жирмунский В. М. Начальная пора: Дневники, переписка. М., 2013.

Зелинский К. Вечер у Горького (26 октября 1932 года) / Публ. Е. Прицкера // Минувшее. М.; СПб., 1992. Вып. 10. С. 92–113.

Зернова Р. А. Незабываемый // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 32–39.

Зубов В. П. Институт истории искусств: Страницы воспоминаний (II) // Мосты. 1963. № 10. С. 370–391.

Из архива Гуверовского института: Письма Ю. Г. Оксмана к Г. П. Струве // Stanford Slavic Studies. Stanford, 1987. Vol. 1. Р. 15–70.

Из воспоминаний Н. М. Малышевой-Виноградовой // Вестник Европы. 2010. Т. 28–29. С. 216–238.

Из истории русской лингвистики XX века: Беседы с профессором Ю. А. Бельчиковым. М., 2022.

Из переписки Ю. Г. Оксмана // Тыняновский сборник: IV Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1988. Вып. 4. С. 96–168.

Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме, 1918–1928 гг. // Пушкинист Н. В. Измайлов. В Петербурге и Оренбурге. Калуга: Золотая аллея, 2008. С. 9–120.

Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме, 1918–1928 гг. / Публ. Н. А. Прозоровой // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 год. СПб., 2003. С. 272–346.

«Искренне Ваш Юл. Оксман» (письма 1914–1970-х годов) / Публ. М. Д. Эльзона, предисловие В. Д. Рака, прим. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 3. С. 137–184; № 4. С. 182–220; 2004. № 1. С. 145–199; № 2. С. 189–244; 2005. № 4. С. 140–201; 2006. № 1. С. 227–273.

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., 2006.

Л. К. Чуковская – В. М. Жирмунский: Из переписки, 1966–1970 // «Я всем прощение дарую…» Ахматовский сборник. М.; СПб., 2006. С. 349–456.

Лаврецкий А. Дмитрий Дмитриевич Благой // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1963. Т. 22. Вып. 1. С. 72–73.

Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 1995.

Лотман Л. М. Воспоминания. СПб., 2007.

Лотман Л. М. Он был нашим профессором // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 40–53.

Лотман Ю. М. Письма, 1940–1993. М., 1997 (2-е изд. – М., 2006).

Мануйлов В. А. Записки счастливого человека: Воспоминания. Автобиографическая проза. Из неопубликованных стихов. СПб., 1999.

Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954 / Сост., вступит. ст., коммент. К. М. Азадовского. М., 1998.

Михаил Лифшиц и Дьордь Лукач: Переписка, 1931–1970. М., 2011.

Модзалевский Б. Л. Записные книжки 1920–1928 гг. / Публ., примеч. и коммент. Т. И. Краснобородько и Л. К. Хитрово // Пушкинский Дом: Материалы к истории. 1905–2005. СПб., 2005. С. 7–191.

Первенцев А. А. Дневники: 1941–1945. М., 2011.

Переписка Б. М. Эйхенбаума и В. М. Жирмунского // Тыняновский сборник: III Тыняновские чтения. Рига, 1988. Вып. 3. С. 256–329.

Письма В. В. Виноградова к жене Н. М. Малышевой / Подгот. текста В. М. Мальцевой // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1995. № 1. С. 57–62.

Письма и заметки Н. С. Трубецкого. М., 2004.

Письма Л. Я. Гинзбург Б. Я. Бухштабу // Новое литературное обозрение. 2001. № 3 (49). С. 325–386.

Письма М. Л. Гофмана к Б. Л. Модзалевскому. Ч. I (1904–1921) / Публ. Т. И. Краснобородько при участии В. Р. Гофмана; вступит. ст. и коммент. Т. И. Краснобородько // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2000 год. СПб., 2004. С. 180–238.

Письма М. Л. Гофмана к Б. Л. Модзалевскому. Ч. II (1922–1926) / Публ., коммент. и вступит. ст. Т. И. Краснобородько // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2005–2006 годы. СПб., 2009. С. 797–943.

Пять разговоров с Н. И. Либаном (Запись Ек. Федоровой) // Время, оставшееся с нами: Филологический факультет в 1953–1958 гг.: Воспоминания выпускников. М., 2004. С. 411–468.

Рождественский Ю. В. Виктор Владимирович Виноградов: (Воспоминания школяра) // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1995. № 1. С. 51–56.

Российский институт истории искусств в мемуарах. СПб., 2003.

Сарычева К. В. Из переписки Вл. Д. Бонч-Бруевича с М. С. Боровковой-Майковой. 1933 год // Новые звенья: Ежегодник ГМИРЛИ имени В. И. Даля. М., 2024. Вып. 1. С. 93–145.

Серман И. З. Григорий Гуковский (1902–1950) // Синтаксис. Париж, 1982. [Вып.] 10. С. 189–216.

Серман И. З. Ленинградская группа XVIII века // Россия/Russia: 1988. 1989. № 6. Р. 147–159.

Серман И. З. Пути и судьба Григория Гуковского // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 54–65.

Серман И. З. Свободные размышления: Воспоминания, статьи. М., 2013.

Симонов К. М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1989.

Соловьев Г. А. Островок пытливой мысли (Из воспоминаний об ИФЛИ и об ифлийцах) // Вопросы литературы. 1990. № 12. С. 283–309.

Сонкина Ф. С. Юрий Лотман в моей жизни: Воспоминания. Дневники. Письма. М., 2016.

Тимофеев Л. И., Поспелов Г. Н. Устные мемуары. М., 2003.

Фадеев А. А. Письма, 1916–1956. М., 1967.

Фомичев С. А. «Звезда пленительного счастья…» // Русская речь. 1993. № 2. С. 5.

Фризман Л. Г. В кругах литературоведов: Мемуарные очерки. М.; СПб., 2017.

Фрумкина Р. М. О нас – наискосок. М., 1997.

Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина (дневники и статьи 1928–1965 гг.). М., 2000.

Чудаков А. П. Учусь у Виноградова // Тыняновский сборник: VI – VII – VIII Тыняновские чтения. М., 1998. Вып. 10. С. 822–884.

Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Тынянов в воспоминаниях современника // Тыняновский сборник: I Тыняновские чтения. Рига, 1984. Вып. 1. С. 78–104.

Эйдельман Ю. М. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003.

Эйхенбаум О. Б. Я вспоминаю… // Звезда. 1998. № 2. С. 64–88.

Эткинд Е. Г. Записки незаговорщика. Барселонская проза. СПб., 2001.

Ю. Г. Оксман – К. И. Чуковский: Переписка. М., 2001.

Ю. Г. Оксман в Саратове (Письма, 1947–1957) // Вопросы литературы. 1993. № 5. С. 231–270.

Ю. М. Лотман – Б. А. Успенский: Переписка, 1964–1993. М., 2008.

Юрий Тынянов: Писатель и ученый. Воспоминания. Размышления. Встречи. М., 1966.

Якобсон Р. О., Леви-Стросс К. Переписка, 1942–1982. М., 2022.

Dryzhakova E. The Fifties in transition: A. S. Dolinin and Yu. G. Oksman, our remarkable teachers // Oxford Slavonic Papers. Oxford, 1985. Vol. 18. P. 120–149.

Прочие источники и материалы по интеллектуальной и культурной истории СССР

XVIII век: Сб. статей и материалов. М.; Л., 1935. Сб. 1.

XX съезд Коммунистической партии Советского Союза, 14–25 февраля 1956 г.: Стенографический отчет. М., 1956.

Академику Виктору Владимировичу Виноградову к его шестидесятилетию: Сб. статей. М., 1956.

Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991. М., 2000. Т. 1.

Ариас-Вихиль М. А. Об истории создания термина «социалистический реализм» и подготовке Первого съезда советских писателей (стенограмма беседы И. М. Гронского с сотрудниками Архива А. М. Горького) // Codex manuscriptus: Статьи и архивные публикации. М., 2019. С. 66–114.

Ахматова А. О Пушкине: Статьи и заметки. Изд. 3-е, испр. и доп. М., 1989.

Ашукин Н. С. Как работал Некрасов. М., 1933.

Балакин А. Ю., Турчаненко В. В. «Быстрый карандаш» Дмитрия Якубовича (Материалы к будущему альбому «Пушкинисты рисуют») // FADO VADIO: Сб. статей и материалов к 60-летию Сергея Викторовича Денисенко. СПб.; М., 2024. С. 192–208.

Берков П. Н. Дмитрий Дмитриевич Благой (К 70-летию со дня рождения и 45-летию научно-литературной деятельности) // Русская литература. 1963. № 2. С. 267–272.

Бернштейн С. Б. Трагическая страница из истории славянской филологии (30-е годы XX века) // Советское славяноведение. 1989. № 1. С. 77–82.

Беседы В. Д. Дувакина с М. М. Бахтиным. М., 1996.

Благой Д. Д. Мой путь в науку о литературе, 1971 г. // Советские писатели: Автобиографии. М., 1972. Т. 4. С. 84–97.

Борьба за стиль: Сб. статей. Л., 1934.

Бушмин А. С. О значении трудов академика В. В. Виноградова по литературоведению // Русская литература. 1965. № 1. С. 221–225.

В том далеком ИФЛИ: Воспоминания, документы, письма, стихи, фотографии. М., 1999.

В. Э. Вацуро: Материалы к биографии. М., 2005.

Вересаев В. В. Как работал Гоголь. М., 1932 (2-е изд. – М., 1934).

Винокур Г. О. Русский язык: Исторический очерк. М., 1945.

Вопросы литературоведения в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию. М., 1951.

Временник Пушкинской комиссии, 1962. М.; Л., 1963.

Гаспаров М. Л. История литературы как творчество и исследование: Случай Бахтина // Материалы Международной научной конференции «Русская литература ХХ–XXI веков: Проблемы теории и методологии изучения», 10–11 ноября 2004 года. М., 2004. С. 8–10.

Гаспаров М. Л. К обмену мнений о перспективах литературоведения // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 324.

Гаспаров М. Л. М. М. Бахтин в русской культуре XX века // Вторичные моделирующие системы. Тарту, 1979. С. 111–114.

Глушаков П. С. Забытый эпизод из истории советского литературоведения (Андроников – Бонди – Виноградов – Гуковский – Оксман) // Новое литературное обозрение. 2011. № 1 (107). С. 388–394.

Горнфельд А. Г. Как работали Гёте, Шиллер и Гейне. М., 1933.

Горьковские чтения 1949–1950. М., 1951.

Гречанинова В. С. Место хранения на «вечные времена» // Наше наследие. 1999. № 50–51. С. 179–188.

Грифцов Б. А. Как работал Бальзак. М., 1937.

Гудзий Н. К. Как работал Л. Толстой. М., 1936.

Долинина Н. Г. Просто размышления: Эссе. Л., 1977.

Достоевский – художник и мыслитель: Сб. статей. М., 1972.

Дурылин С. Н. Как работал Лермонтов. М., 1934.

Из истории советского академического издания сочинений Пушкина: Обсуждение тома драматургии на заседании Пушкинской комиссии, 21 апреля 1936 г. / Публ. А. Л. Гришунина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 258–277.

Иоффе И. Культура и стиль: Система и принципы социологии искусств. Л., [1927].

Живая мысль: К 100-летию со дня рождения Г. Н. Поспелова. М., 1999.

Живов В. М. Московско-тартуская семиотика: Ее достижения и ее ограничения // Новое литературное обозрение. 2004. № 4 (98). С. 11–26.

Живов В. М., Тимберлейк А. Расставаясь со структурализмом (тезисы для дискуссии) // Вопросы языкознания. 1997. № 3. С. 3–14.

Заре Григорьевне Минц посвящается…: Публикации, воспоминания, статьи. Таллин, 2017.

Зарубежное литературоведение и критика о русской классической литературе. М., 1978.

Звучащая художественная речь: Работы Кабинета изучения художественной речи, 1923–1930. М., 2018.

И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету. М., 2006.

«И труд, и вдохновенье»: Сб. статей к 125-летию со дня рождения С. М. Бонди. М., 2017.

Из истории докапиталистических формаций: Сб. статей к 45-летию научной деятельности Н. Я. Марра. М.; Л., 1933.

Из истории концентрации архивного наследия Пушкина (1930–1940-е годы) / Публ. подгот. Н. Б. Волкова // Отечественные архивы. 1999. № 4. С. 46–58.

Из трудов А. А. Шахматова по современному русскому языку: (Учение о частях речи). М., 1952.

Измайлов Н. В. О рукописях Пушкина // Белые ночи. Л., 1974. С. 52–88.

Изучение творчества Н. В. Гоголя в школе. М., 1954.

Искусство как язык – языки искусства: Государственная академия художественных наук и эстетическая теория 1920-х годов. М., 2017. Т. 1–2.

История книги в СССР, 1917–1921: В 3 т. М., 1983–1986.

Каталог издательства «Всемирная литература» при Народном комиссариате по просвещению. Пб., 1919.

Каталоги фондов Государственного Литературного музея. А. С. Пушкин: Рукописи. Документы. Иллюстрации / Под ред. К. П. Богаевской. М., 1948. Вып. 7.

Кеменов В. С. Статьи об искусстве. М., 1956.

Классики русской драмы. Л.; М., 1940.

Классики русской литературы: Критико-биографические очерки. М.; Л., 1952.

Косячкова Л. Е. Кабинет-библиотека академика В. В. Виноградова в Пушкинском Доме // Русская литература. 1979. № 3. С. 111–122.

Кулешов В. И. Ученый и учитель (К 100-летию со дня рождения Д. Д. Благого) // Известия РАН. Серия лит. и яз. 1993. Т. 52. Вып. 1. С. 70–77.

Левченко Т. В. Некоторые материалы к биографии Г. А. Гуковского // Филологические науки. Научные доклады высшей школы. 2015. № 6. С. 109–115.

Летописи Государственного литературного музея. М., 1936. Кн. 1: Пушкин.

Летопись Российской Академии наук. СПб., 2007. Т. 4.

Летопись Российской Академии наук. СПб., 2020. Т. 5.

Летопись Российской Академии наук. СПб., 2022. Т. 7.

Литературные манифесты французских реалистов. Л., [1935].

Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1996. Вып. 7.

Лотмановский сборник. М., 1995. [Вып.] 1.

М. Л. Гаспаров. О нем. Для него: Статьи и материалы. М., 2017.

М. М. Бахтин: Беседы с В. Д. Дувакиным. М., 2002.

Макогоненко Г. П. Григорий Александрович Гуковский // Вопросы литературы. 1972. № 11. С. 109–124.

Малышева-Виноградова Н. М. Страницы жизни В. В. Виноградова // Русская речь. 1989. № 4. С. 83–88.

Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 г. // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 247–278.

Материалы к конференции, посвященной 110-летию со дня рождения академика Виктора Максимовича Жирмунского. СПб., 2001.

Материалы международного конгресса «100 лет Р. О. Якобсону». М., 1996.

Маца И. Л. Искусство эпохи зрелого капитализма на Западе. М., 1929.

Маца И. Л. Очерки по теоретическому искусствознанию. М., 1930.

Маца И. Л. Творческие вопросы советского искусства. [М.] 1933.

Маца И. Л. Творческий метод и художественное наследство. М., 1933.

Михаил Бахтин: Pro и contra. СПб., 2002.

Михаил Михайлович Бахтин: Личность и наследие. Саранск, 2020.

Московская литературная и филологическая жизнь 1920-х годов: Машинописный журнал «Гермес». I. Мемуарные заметки Б. В. Горнунга. II. Указатель содержания журнала «Гермес». III. К истории машинописных изданий 1920-х годов / Публ. М. О. Чудаковой, Г. А. Левинтона, А. Б. Устинова // Тыняновский сборник: V Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига, 1990. Вып. 6. С. 167–210.

Моховая, 9–11: Судьбы, события, память. М., 2010.

Новые материалы о Г. А. Гуковском: К 50-летию со дня смерти / Публ. и примеч. Д. В. Устинова // Новое литературное обозрение. 2000. № 4 (44). С. 159–192.

Отечественные лингвисты XX века. М., 2016.

Памяти А. В. Луначарского, 1875–1933: Воспоминания на траурных вечерах в Московском доме печати 1 января и 3 января 1934 г. [М.] 1935.

Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М., 1934.

Петерсон М. Н. Лекции по современному русскому литературному языку: Пособие для студентов пединститутов. М., 1941.

Пигарев К. В. Дмитрий Дмитриевич Благой (К 75-летию со дня рождения) // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1968. Т. 27. Вып. 1. С. 76–78.

Писатели об искусстве и о себе. М.; Л., 1924.

Поспелов Н. С. Виктор Владимирович Виноградов: (К 60-летию со дня рождения) // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1955. Т. 14. Вып. 1. С. 83–92.

Проблемы сравнительной филологии: Сб. статей к 70-летию члена-корреспондента АН СССР В. М. Жирмунского. М.; Л., 1964.

Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании: Сб. статей. М., 1952. Ч. 1–2.

Прохоров Е. Издание остается незавершенным // Вопросы литературы. 1962. № 6. С. 187–190.

Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1960. Т. 3.

Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1974. Т. 7.

Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9.

Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. 12.

Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14.

Пушкинист: Историко-литературный сборник. [Вып.] 3. Пг., 1918.

Пушкинские материалы в архивах России: Материалы научно-практической конференции 16 февраля 1999 г. М., 1999.

Пушкинский Дом: Материалы к истории, 1905–2005. СПб., 2005.

Пушкинский Дом: Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982.

Пушкинский Дом в лицах: Неформальная история в фотографиях, рисунках и забытых текстах. СПб., 2007.

Пушкинский Дом при Российской академии наук: Исторический очерк и путеводитель. Л., 1924.

Пятилетний перспективный план издания классиков, 1928–1932. [М.] 1928.

Работа классиков над прозой: Пушкин, Толстой, Чехов, Горький, Э. Зола: Сб. статей. Л., 1929.

Распятые: Писатели – жертвы политических репрессий. СПб., 1993. Вып. 1.

Роман Якобсон: Тексты, документы, исследования. М., 1999.

Рукописи Пушкина, поступившие в Пушкинский Дом после 1937 года: Краткое описание / Сост. О. С. Соловьева. М.; Л., 1964.

Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском Доме: Научное описание / Сост. Л. Б. Модзалевский и Б. В. Томашевский. М.; Л., 1937.

Русские классики: Избранные произведения для колхозного читателя. [Горький] 1935.

Русские классики и театр: [Сб. статей]. Л.; М., 1947.

Слишком «Новое о Маяковском»: Стенограмма заседания Бюро Отделения литературы и языка АН СССР 24 февраля 1959 г. // Литературный факт. 2017. № 5. С. 288–372.

Советское литературоведение за пятьдесят лет: Сб. статей. М., 1967.

Советское литературоведение за 50 лет: Сб. статей. Л., 1968.

Социалистический реализм в зарубежном литературоведении. М., 1979.

Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. [М.] 1950.

Степанов А. Н. У книг своя судьба… Л., 1974.

Тайны ремесла: Ахматовские чтения. М., 1992. Вып. 2.

Тамарченко Д. Е. Литература и Эстетика. Л., 1936.

Твардовский А. Т. Статьи и заметки о литературе. М., 1972.

Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959.

Терц А. Что такое социалистический реализм. Париж, 1988.

Толстой И. Н. Хранители наследства: От Зильберштейна до наших дней в воспоминаниях, документах и устных рассказах. Прага, 2023.

Томашевский Б. В. Писатель и книга: Очерк текстологии. 2-е изд. М., 1959.

Томашевский и Московский Лингвистический кружок / [Публ. и предисл. Л. С. Флейшмана] // Ученые записки Тартуского университета. 1977. Вып. 422 (Труды по знаковым системам, IX). С. 113–132.

Тренин В. В. В мастерской стиха Маяковского. М., 1937.

Третья Всесоюзная Пушкинская конференция // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. М., 1951. Т. 10. Вып. 5.

Труды юбилейной научной сессии ЛГУ. Секция филол. наук. Л., 1946.

Усов Д. С. «Мы сведены почти на нет…»: В 2 т. / Сост., вступит. ст., подгот. текста, коммент. Т. Ф. Нешумовой. М., 2011.

Фадеев А. А. За тридцать лет: Избранные статьи, речи и письма о литературе и искусстве. М., 1957.

Фатов Н. Н. Классики русской литературы: Общедоступные очерки для первоначального ознакомления. М.; Алма-Ата, 1930.

Филологический сборник: К 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова. М., 1995.

Ходасевич В. Ф. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991.

Хрестоматии по русской литературе XIX века: Учебное пособие для высших педагогических учебных заведений. М., 1937. Ч. 1.

Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой: 1889–1966. 2-е изд. М., 2007.

Чулков Г. И. Как работал Достоевский. М., 1939.

Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. Л., 1925.

Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка: (Курс, читанный в Санкт-Петербургском университете в 1911–12 учебном году). СПб., 1913.

Юбилейный сборник, посвященный 30-летию Великой Октябрьской социалистической революции. М.; Л., 1947.

Юрий Тынянов: Биобиблиографическая хроника (1894–1943). СПб., 1994.

Якобсон Р. О. Московский лингвистический кружок / Публ., вступит. заметка и примеч. М. И. Шапира // Philologica. 1996. Т. 3. № 5/7. С. 361–380.

Jakobson R. An Example of Migratory Terms and Institutional Models (On the Fiftieth Anniversary of the Moscow Linguistic Circle) // Jakobson R. Selected Writings. The Hague, 1971. Vol. II: Word and Language. P. 527–538.

Энциклопедии, словари, проекты словарей

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. М., 1962–1978.

Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Литературная энциклопедия: В 11 т. М., 1929–1939.

Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2 т. М.; Л., 1925.

Проект Словаря языка Пушкина. М.; Л., 1949.

Русские литературоведы XX века: Биобиблиографический словарь. М.; СПб., 2017. Т. 1.

Русские литературоведы XX века: Проспект словаря. М., 2010.

Словарь художественных терминов. Г. А. Х. Н., 1923–1929 гг. / Под ред. И. М. Чубарова. М., 2005.

Библиографические материалы и указатели

Берков П. Н., Лавров В. М. Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем, 1886–1899. М.; Л., 1949.

Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1937–1948. М.; Л., 1963.

Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1949 юбилейный год. М.; Л., 1951.

Дмитрий Дмитриевич Благой: К 65-летию со дня рождения. [Список печатных работ Благого, статей и рецензий на его работы.] М., 1958.

Добровольский Л. М., Мордовченко Н. И. Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем, 1918–1936: [В 2 ч.]. М.; Л., 1952–1973.

Добровольский Л. М., Лавров В. М. Библиография пушкинской библиографии, 1846–1950. М.; Л., 1951.

История русской литературы XIX – начала XX века: Библиографический указатель. Общая часть. СПб., 1993.

История русской литературы конца XIX – начала XX в.: Библиографический указатель. М.; Л., 1968.

Коростелев О. А. Литературная критика русской эмиграции: Материалы к библиографии // Классика и современность в литературной критике русского зарубежья 20–30-х годов. 2004. № 1. С. 132–181.

«Литературное наследство» за 80 лет. Указатели к томам 1–103 за 1931–2011 годы: В 5 кн. М., 2012. Кн. 1.

Мартынов Г. Г. Библиография пушкинской библиографии, 1846–2001. СПб., 2002.

Пушкинский Дом: Библиография трудов. Л., 1981.

Советское литературоведение и критика, 1917–1925: Библиографический указатель: В 3 ч. N. Y., 1994.

Советское литературоведение и критика. Русская советская литература. Общие работы, 1917–1973: Библиографический указатель: В 4 ч. М., 1965–1979.

Советское литературоведение и критика. Теория литературы, 1917–1967: Библиографический указатель: В 4 ч. М., 1989.

Советское общество в воспоминаниях и дневниках: Аннотированный библиографический указатель книг, публикаций в сборниках и журналах. М., 2017. Т. 8.

Тарасенков А. К. Русские поэты ХХ в. 1900–1955: Библиография. М., 1966.

Труды Института мировой литературы им. А. М. Горького РАН: Библиографический указатель, 1939–2000. М., 2002.

Фомин А. Г. Puschkiniana, 1900–1910. Л., 1929.

Фомин А. Г. Puschkiniana, 1911–1917. М.; Л., 1937.

Puschkiniana: Библиографический указатель статей о жизни А. С. Пушкина, его сочинений и вызванных ими произведений литературы и искусства. СПб., 1886.

Историографические, историко-биографические, культурологические, социологические и теоретико-методологические исследования

Азадовский К. М., Егоров Б. Ф. «Космополиты» // Новое литературное обозрение. 1999. № 2 (36). С. 83–135.

Азадовский К. М., Егоров Б. Ф. О низкопоклонстве и космополитизме: 1948–1949 // Звезда. 1989. № 6. С. 157–176.

Академик А. А. Шахматов. Жизнь, творчество, научное наследие: Сб. статей к 150-летию со дня рождения ученого. СПб., 2015.

Акимова М. В. Государственная академия художественных наук vs. петроградский формализм: Теория стиха. 1. О «Мелодике стиха» Б. М. Эйхенбаума // Временник русского формализма. 2024. Т. 1. № 1. С. 77–106.

Акимова М. В. Государственная академия художественных наук vs петроградский формализм: Теория стиха. 2. О «Рифме» В. М. Жирмунского // Слово.ру: Балтийский акцент. 2024. Т. 15. № 4. С. 204–221.

Аксенова Е. П. Очерки из истории отечественного славяноведения: 1930-е годы. М., 2000.

Алпатов В. М. Академик Виноградов: Ученый и эпоха // Наш современник. 1998. № 11–12. С. 213–240.

Алпатов В. М. Волошинов, Бахтин и лингвистика. М., 2005.

Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 2-е изд., доп. М., 2004.

Алпатов В. М. Филологи и революция // Новое литературное обозрение. 2002. № 1 (53). С. 199–216.

Алымов С. С. Космополитизм, марризм и прочие «грехи»: Отечественные этнографы и археологи на рубеже 1940–1950-х годов // Новое литературное обозрение. 2009. № 3 (97). С. 7–36.

Анфертьева А. Н. Институт языка и мышления им. Н. Я. Марра АН СССР во время войны и блокады // Лингвистика в годы войны: Люди, судьбы, свершения. СПб., 2005. С. 5–51.

Архив ученого-филолога: Личность, биография, научный опыт. СПб., 2018.

Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994.

Бабак Г. Хроника необъявленной смерти // Новое литературное обозрение. 2020. № 2 (162). С. 357–366.

Бабак Г., Дмитриев А. Атлантида советского нацмодернизма: Формальный метод в Украине (1920-е – начало 1930-х). М., 2021.

Балакин А. Ю., Турчаненко В. В. Анна Ахматова и Пушкинская комиссия АН СССР // Литературный факт. 2025. № 1 (в печати).

Баранкова Г. С. К истории Московского лингвистического кружка: Материалы из Рукописного отдела Института русского языка // Язык. Культура. Гуманитарное знание: Научное наследие Г. О. Винокура и современность / Отв. ред. С. И. Гиндин, Н. Н. Розанова. М., 1999. С. 359–382.

Барсенков А. С. Советская историческая наука в послевоенные годы, 1945–1955. М., 1988.

Баскаков В. Н. Библиотека и книжные собрания Пушкинского Дома. Л., 1984.

Баскаков В. Н. Пушкинский Дом. Л., 1988.

Баскаков В. Н. Пушкинский Дом (1905–1930–1980): Исторический очерк. Л., 1980.

Баскаков В. Н. Рукописные собрания и коллекции Пушкинского Дома. Л., 1989.

Баскаков В. Н. Рукописный отдел Пушкинского Дома. Л., 1982.

Бахтинский сборник. М., 1990–2004. [Вып.] 1–5.

Белинков А. В. Юрий Тынянов. М., 1960.

Бельчиков Ю. А. Академик В. В. Виноградов (1895–1969): Традиции и новаторство в науке о русском языке. М., 2004.

Бельчиков Ю. А. Виктор Владимирович Виноградов // Отечественные лингвисты XX века. 2002. № 1. С. 89–119.

Бельчиков Ю. А. Труды академика В. В. Виноградова по русской стилистике и развитие стилистических исследований в последней трети ХХ в. // Stilistika VI. Opole, 1997. С. 51–68.

Беляев Н. С. История библиотеки Пушкинского Дома: 1906–2016. СПб., 2019.

Березин В. С. Виктор Шкловский. М., 2014.

Блюм А. В. «Снять контрреволюционную шапку…»: Пушкин и ленинградская цензура 1937 г. // Звезда. 1997. № 2. С. 209–215.

Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). СПб., 2009.

Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М., 2017.

Брэндист К. Бахтин, социология языка и роман // Бахтинский сборник. 2009. № 1. С. 6–37.

Будагов Р. А. Из истории семантики прилагательного «классический» // XVIII век: Сб. статей и материалов. Л., 1966. Сб. 7. С. 443–448.

Вассена Р. К реконструкции истории деятельности Института живого слова (1918–1924) // Новое литературное обозрение. 2007. № 4 (86). С. 79–95.

Вахтина П. Л. Б. Я. Бухштаб в Государственной публичной библиотеке: По материалам его личного дела // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры. 1996. Т. 2. № 1. С. 375–388.

Венедиктова Т. Д. Литература в аспекте «релевантности» // Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 106–111.

Галушкин А. Ю. «И так, ставши на костях, будем трубить сбор…»: К истории несостоявшегося возрождения Опояза в 1928–1930 гг. // Новое литературное обозрение. 2000. № 4 (44). С. 136–192.

Галушкин А. Ю. Неудавшийся диалог: Из истории взаимоотношений формальной школы и власти // Тыняновский сборник: VI Тыняновские чтения. Рига; М., 1992. Вып. 7. С. 210–217.

Гаспаров Б. М. О судьбе литературной теории // Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 95–99.

Горяева Т. М. «Фабрика поэтов»: К истории Института живого слова // Встречи с прошлым. М., 2011. Вып. 11. С. 231–328.

Громова Н. А. Распад: Судьба советского критика в 40–50-е гг. М., 2009.

Гудкова В. В. Кому мешали ученые, или Как разгоняли Теасекцию ГАХН // Новое литературное обозрение. 2015. № 4 (134). С. 170–201.

Гудкова В. В. Театральная секция ГАХН: История идей и людей, 1921–1930. М., 2019.

Гуськова А. Б. В. В. Виноградов и дело «русских фашистов» (1933–1934 гг.) // Наш современник. 1995. № 1. С. 183–192.

Давыдова T. Е. Литературно-издательский отдел Наркомпроса и его место в истории советской книги: Дис. … канд. пед. наук. Л., 1952.

Делчева Р., Власов Э. Михаил Бахтин и учение социалистического реализма // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1999. № 3. С. 5–32.

Депретто К. Формализм в России: Предшественники. История. Контекст. М., 2015.

Дзядко Ф. В. «Карманная история литературы»: К поэтике филологического текста Г. А. Гуковского // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 66–76.

Дмитриев А. Н. Режимный объект: Языки и политики // Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 112–118.

Дмитриев А. Н., Левченко Я. С. Наука как прием: Еще раз о методологическом наследии русского формализма // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 195–245.

Добренко Е. А. Поздний сталинизм: Эстетика политики: В 2 т. М., 2020.

Долгова Е. А. Институт красной профессуры (1921–1938): От революционной идеи к практике воплощения // Уроки Октября и практика советской системы, 1920–1950-е годы. М., 2018. С. 216–225.

Долгова Е. А. Институт красной профессуры (1921–1938): Финансирование и инфраструктура // Известия Смоленского государственного университета. 2018. № 3 (43). С. 419–428.

Долгова Е. А. Институт красной профессуры как «государственный» проект: 1921–1938 гг. // Вестник РГГУ. Серия: Политология. История. Международные отношения. 2018. № 2 (12). С. 39–52.

Долгова Е. А. Конспект слушателя Института красной профессуры: Источник и исследование. М., 2022.

Долгова Е. А. Рождение советской науки: Ученые в 1920–1930-е гг. М., 2020.

Долинин К. А. Социалистический реализм в лингвистике: (К истории функциональной стилистики в СССР) // Теоретические проблемы языкознания: Сб. статей к 140-летию кафедры общего языкознания филологического факультета СПбГУ. СПб., 2004. С. 607–620.

Досталь М. Ю. «Борьба с космополитизмом» на историческом факультете МГУ весной 1949 г. // Интеллигенция и власть. М., 1999. С. 167–175.

Дружинин П. А. Идеология и филология. Ленинград, 1940-е гг.: Документальное исследование. М., 2012. Т. 1–2.

Дружинин П. А. Идеология и филология. Дело Константина Азадовского: Документальное исследование. М., 2016. Т. 3.

Дружинин П. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1920-е годы: (Группа XVIII века в ИЛЯЗВ и ГИРК) // Русская литература. 2015. № 2. С. 230–241.

Дружинин П. А. Как был основан Институт русского языка Академии наук. М., 2024.

Дружинин П. А. Моцарт и Сальери: Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова. М., 2024.

Дружинин П. А. Последствия сессии ВАСХНИЛ для филологической науки: Секретная докладная записка ленинградских лингвистов в ЦК ВКП(б) // Литературный факт. 2017. № 3. С. 307–354.

Дружинин П. А. Пушкинский Дом под огнем большевистской критики // Новое литературное обозрение. 2011. № 4 (110). С. 202–213.

Дружинин П. А. Филологический факультет Московского университета в 1949 году: Избранные материалы // Литературный факт. 2016. № 1–2. С. 380–452.

Дружинин П. А. Яфетические зори в Российской академии наук // Новое литературное обозрение. 2013. № 1 (119). С. 349–357.

Дубин Б. В. Классическое, элитарное, массовое: Начала дифференциации и механизмы внутренней динамики в системе литературы // Новое литературное обозрение. 2002. № 5 (57). С. 6–23.

Дубин Б. В. Классик – звезда – модное имя – культовая фигура: О стратегиях легитимации культурного авторитета // Синий диван. 2006. № 8. С. 100–110.

Дубин Б. В. Классика, после и рядом: Социологические очерки о литературе и культуре. М., 2010.

Дубин Б. В. Очерки по социологии культуры: Избранное. М., 2017.

Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом: Сб. обзоров и рефератов. М., 1983. С. 40–82.

Дубровский А. М. Власть и историческая мысль в СССР (1930–1950-е гг.). М., 2017.

Дубровский А. М. Историк и власть: Историческая наука в СССР и концепция истории феодальной России в контексте политики и идеологии (1930–1950-е гг.). Брянск, 2005.

Егоров Б. Ф. Жизнь и творчество Ю. М. Лотмана. М., 1999.

Ефимов М. В. D. S. M. / Д. П. Святополк-Мирский: Годы эмиграции, 1920–1932. СПб., 2019.

Ефимов М. В., Смит Дж. Святополк-Мирский. М., 2020.

Живов В. М. XVIII век в работах Г. А. Гуковского, не загубленных советским хроносом // Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М., 2001. С. 7–35.

Жирмунская-Аствацатурова В. В. В. М. Жирмунский и эпоха сталинизма // Russian Literature. 2008. Vol. 63. № 2–4. Р. 367–396.

Захаров А. В. К вопросу о возникновении термина «Социалистический реализм» // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2006. № 1. С. 107–118.

Зенкин С. Н. Дело теории // Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 100–105.

Золян С. Т. Юрий Лотман: О смысле, тексте, истории. Темы и вариации. М., 2020.

Зорин А. Л. Григорий Александрович Гуковский и его книга // Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века: Учебник. М., 1998. С. 3–12.

Зюзин А. В. Заметки к творческой биографии Г. А. Гуковского // Филология. Саратов, 2000. Вып. 5. С. 28–30.

Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006.

Илизаров Б. С. Иосиф Сталин в личинах и масках человека, вождя, ученого. М., 2015.

Исследования по истории русской мысли: Ежегодник за 2006–2007 год / Под ред. М. А. Колерова и Н. С. Плотникова. М., 2009.

Историческая наука России в XX веке. М., 1997.

История и сталинизм: Сб. статей. М., 1991.

Каверин В. А., Новиков В. И. Новое зрение: Книга о Юрии Тынянове. М., 1988.

Каганович Б. С. В. М. Жирмунский о «марризме» и борьбе с ним // Acta Linguistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН. 2011. Т. VII. № 1. С. 679–692.

Кертис Дж. Борис Эйхенбаум: Его семья, страна и русская литература. СПб., 2004.

Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М., 2009.

Кобрин К. Р. «Человек 20-х годов». Случай Лидии Гинзбург (к постановке проблемы) // Новое литературное обозрение. 2006. № 1 (78). С. 60–83.

Козлов Б. И., Савина Г. А. Коммунистическая академия ЦИК СССР (1918–1936). М., 2008.

Козлова Л. А. Институт красной профессуры, 1921–1938 годы: Историографический очерк // Социологический журнал. 1994. № 3. С. 96–112.

Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. По архивным материалам: Сб. статей. М., 2014.

Конкина Л. С. Концепция романа в историко-литературных трудах М. М. Бахтина. Саранск, 2003.

Коровашко А. В. Михаил Бахтин. М., 2015.

Костин А. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1930-е годы: (Переписка редакции «Литературного наследства» с Г. А. Гуковским и другими авторами) // Русская литература. 2009. № 2. С. 79–104.

Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2010.

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм (Новая версия): В 2 ч. М., 2015.

Краснобородько Т. И., Турчаненко В. В. Пушкинский Дом и процесс концентрации в СССР рукописей Пушкина (1930–1940-е годы): по архивным источникам // Русская литература. 2023. № 3. С. 5–29.

Крусанов А. В. Русский авангард, 1917–1932: Исторический обзор: В 3 т. М., 2003. Т. 2. Кн. 1.

Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. М., 2004.

Кузнецова Л. Н. В. В. Виноградов как профессиональная языковая личность ученого-филолога: Лингвориторический аспект (на материале текстов о языке и стиле русских писателей): Дис. … канд. филол. наук. Майкоп, 2013.

Кумпан К. А. К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств (Еще раз о Жирмунском и формалистах) // На рубеже двух столетий: Сб. в честь 60-летия Александра Васильевича Лаврова. М., 2009. С. 345–360.

Купина Н. А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции. Екатеринбург; Пермь, 1995.

Курилов А. С. Из истории Института: (А. М. Горький и ИМЛИ; первые Положения об Институте и планы научной работы) // Литературоведческий журнал. 2012. № 31. С. 72–139.

Курилов А. С. Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской Академии наук: Предпосылки. Предыстория. Начало. Становление, 1932–1945. М., 2022.

Ларионова Е. О. Б. В. Томашевский в пушкиноведческих полемиках начала 1930-х годов: у истоков академического издания А. С. Пушкина // Русская литература. 2024. № 2. С. 9–48.

Левитт М. Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник 1880 года. СПб., 1994.

Левченко Я. С. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М., 2012.

Логос: Философия и науки об искусстве. ГАХН в истории европейского эстетического сознания. 2010. № 2 (75).

Люстигер А. Сталин и евреи: Трагическая история Еврейского антифашистского комитета и советских евреев. М., 2008.

Маркович В. М. Концепция «стадиальности литературного развития» в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 77–105.

Метель О. В. Институт истории Коммунистической академии (1929–1936 гг.) // Ученые записки Казанского университета. Серия Гуманитарные науки. 2016. Т. 158. № 6. С. 1522–1532.

Молок Ю. А. Пушкин в 1937 году: Материалы и исследования по иконографии. М., 2000.

Наумов О. Н. Генеалог Сергей Васильевич Любимов: Материалы к биографии // Генеалогический вестник. СПб., 2011. Вып. 41. С. 36–48.

Никитин О. В. Ad memorandum. Г. О. Винокур: «Как перед Богом говорю…» (История одного письма) // Studia Russica. 1997. Vol. XVI. P. 3–35.

Никитин О. В. Забытые страницы русской лексикографии 1920-х гг. (предыстория «Ушаковского словаря») // Русский язык в научном освещении. 2004. № 1 (7). С. 195–228.

Никитин О. В. Из переписки В. В. Виноградова и Г. О. Винокура // Studia Russica. 1997. Vol. XVI. P. 36–52.

Никитин О. В. «Мой путь – к филологии…»: О Григории Осиповиче Винокуре и его искусстве слова // Studia Slavica. 2017. Vol. 62. No. 1. P. 1–19.

Никитин О. В. Отечественная лексикография в 1930-е гг.: Борьба идей и идеологий (из истории создания и обсуждения «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова) // Мир русского слова. 2016. № 3. С. 27–40.

Никитин О. В. «Ушаковская эпопея»: (Неизвестные страницы знаменитого словаря) // Русская речь. 2016. № 3. С. 51–62.

Никуленкова Е. В. Институт красной профессуры – большевистский идеологический и научный центр 1921–1930 гг.: Дис. … канд. ист. наук. СПб., 1998.

Никуленкова Е. В. Структура и руководство Института красной профессуры в 1920-е годы // Вестник Ленинградского государственного университета им. А. С. Пушкина. 2015. Т. 4. № 3. С. 158–164.

О’Коннор Т. Э. Анатолий Луначарский и советская политика в области культуры. М., 1992.

Осповат К. А. Гуковский в 1927–1929 гг.: К истории «младоформализма» // Тыняновский сборник: XII – XIII – XXIV Тыняновские чтения. М., 2009. Вып. 13. С. 570–586.

Отяковский В. С. Микроистория сообщества формалистов: Кабинет современной литературы при ГИИИ (1927–1930). Тарту, 2024.

Падучева Е. В. В. В. Виноградов и наука о языке художественной прозы // Известия РАН. Серия лит. и яз. 1995. Т. 54. Вып. 3. С. 39–48.

Паньков Н. А. Вопросы биографии и научного творчества М. М. Бахтина. М., 2010.

Паньков Н. А. М. М. Бахтин и теория романа // Вопросы литературы. 2007. № 3. С. 252–315.

Паньков Н. А. «Роман как наиболее подлинный эпический жанр…»: Два доклада М. М. Бахтина по теории романа (ИМЛИ 1940, 1941) // Бахтинский сборник. 2009. № 1. С. 64–169.

Паперно И. А. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М., 2021.

Перлина Н. Диалог о диалоге: Бахтин – Виноградов, 1924–1965 // Бахтинология: Исследования, переводы, публикации. СПб., 1995. С. 155–170.

Пильщиков И. А. Заседание Московского лингвистического кружка 1 июня 1919 г. и зарождение стиховедческих концепций О. Брика, Б. Томашевского и Р. Якобсона // Revue des Études Slaves. Vol. 88. № 1/2. Р. 151–175.

Пильщиков И. А., Устинов А. Б. Виктор Шкловский в ОПОЯЗе и Московском лингвистическом кружке (1919–1921 гг.) // Wiener Slavistisches Jahrbuch. 2018. Bd. 6. S. 176–206.

Пильщиков И. А., Устинов А. Б. Дебют Виктора Шкловского в Московском лингвистическом кружке: От «истории романа» к «развертыванию сюжета» // Литературный факт. 2018. № 9. С. 314–334.

Пильщиков И. А., Устинов А. Б. Московский лингвистический кружок и становление русского стиховедения (1919–1920) // Unacknowledged Legislators. Studies in Russian Literary History in Honor of Michael Wachtel / Ed. by L. Fleishman, D. M. Bethea, I. Vinitsky. Bern, 2020. P. 389–413 (Stanford Slavic Studies. Vol. 50).

Платт Дж. Б. Здравствуй, Пушкин!: Сталинская культурная политика и русский национальный поэт. СПб., 2017.

Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010.

Пономарев Е. Р. Как сделана идеология науки: Крах профессора Г. А. Гуковского // Russian Literature. 2008. Vol. LXIII. № 2–4. С. 397–425.

Постоутенко К. Ю. Из комментариев к текстам Тынянова: «Академический эклектизм» // Тыняновский сборник: VII Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. Вып. 9. С. 231–234.

Проблемы современного пушкиноведения: Сб. статей. Псков, 1996.

Пудова А. Д. «Комплекс противостояния»: Г. А. Гуковский и его теория русского романтизма // Страницы истории пушкиноведения. СПб., 1994. С. 82–89.

Ревзина О. Г. Язык и литература: Учение акад. В. В. Виноградова в свете современного гуманитарного знания // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1995. № 6. С. 83–89.

Ревзина О. Г. Язык писателя и литературный язык в концепции В. В. Виноградова // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 2015. № 6. С. 7–23.

Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки. М., 2001.

Робинсон М. А. А. А. Шахматов и В. В. Виноградов // Русская речь. 1985. № 1. С. 70–74.

Робинсон М. А. Забытые работы В. В. Виноградова // Русская литература. 1971. № 1. С. 121–126.

Робинсон М. А. К истории создания Института славяноведения в Ленинграде (1931–1934 гг.) // Славянский альманах: 2004. М., 2005. С. 210–239.

Робинсон М. А. Судьбы академической элиты: Отечественное славяноведение (1917 – начало 1930-х годов). М., 2004.

Рубинштейн Д. Разгром Еврейского антифашистского комитета. СПб., 2002.

Русский реализм XIX века: Общество, знание, повествование: Сб. статей. М., 2020.

Рыжковский В. В. Советская медиевистика and Beyond // Новое литературное обозрение. 2009. № 3 (97). С. 58–89.

Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. М., 2010.

Савицкий С. А. Спор с учителем: Начало литературного/исследовательского проекта Л. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 129–154.

Савицкий С. А. Частный человек: Лидия Гинзбург в конце 1920-х – начале 1930-х годов. СПб., 2013.

Садовский Я. Литература – архитектура – тоталитарный канон: случай Польши // Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 75–88.

Свешников А. В. Советская медиевистика в идеологической борьбе конца 1930–1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2008. № 2 (90). С. 86–112.

Сергей Есенин и его современники: Сб. научных трудов. М.; Константиново; Рязань, 2015. Вып. 3.

Серман И. З. Забытый спор: Из истории изучения русской литературы XVIII века // XVIII век: Сб. статей и материалов. СПб., 2004. Сб. 23. С. 293–305.

Синтез современности: Руины ГАХН и постдисциплинарность / Под ред. Н. Сазонова и А. Хеннинг. М., 2021 (Библиотека журнала «Логос»).

Соколянский М. М. М. Бахтин и Г. О. Винокур: Два подхода к научной поэтике // Russian Literature. 1998. Vol. 44. Iss. 2. P. 227–239.

Солдатова Л. М. Традиция памяти Пушкина на виражах политической жизни России XX века // Русская литература. 2006. № 1. С. 147–191.

Сонин А. С. ВАК СССР в послевоенные годы: Наука, идеология, политика // Вопросы истории естествознания и техники. М., 2004. № 1. С. 18–63.

Соцреалистический канон: Сб. статей. СПб., 2000.

Тамарченко Н. Д. М. М. Бахтин, А. Н. Веселовский и Вяч. И. Иванов: Теория романа и его историческая поэтика // Новый филологический вестник. 2007. Т. 5. № 2. С. 34–48.

Тименчик Р. Д. Тынянов и некоторые тенденции эстетической мысли 1910-х годов // Тыняновский сборник: II Тыняновские чтения. Рига, 1986. Вып. 2. С. 59–70.

Тихонов В. В. Идеологические кампании «позднего сталинизма» и советская историческая наука (середина 1940-х – 1953 г.). М.; СПб., 2016.

Тихонов В. В. Историки, идеология, власть в России XX века: Очерки. М., 2014.

Тихонов В. В. Полезное прошлое: История в сталинском СССР. М., 2024.

Тоддес Е. А. Б. М. Эйхенбаум в 30–50-е годы (К истории советского литературоведения и советской гуманитарной интеллигенции) // Тыняновский сборник: IX Тыняновские чтения. М., 2002. Вып. 11. С. 563–691.

Тоддес Е. А. К текстологии и биографии Тынянова // Тыняновский сборник: VII Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. Вып. 9. С. 338–368.

Тоддес Е. А., Чудакова М. О. Первый русский перевод «Курса общей лингвистики» Ф. де Соссюра и деятельность Московского лингвистического кружка: (Материалы к изучению бытования научной книги в 1920-е годы) // Федоровские чтения, 1978. М., 1981. С. 229–249.

Томэ Д., Шмид У., Кауфманн В. Вторжение жизни: Теория как тайная автобиография. М., 2017.

Тоталитаризм как исторический феномен: Сб. статей. М., 1989.

Турчаненко В. В. К истории выдвижения академического издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина на Сталинскую премию // Codex manuscriptus. М.: ИМЛИ РАН, 2024. Вып. 5. С. 524–552.

Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг.: (По материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН) // Временник Пушкинской комиссии. Вып. 34. СПб., 2020. С. 144–180.

Турчаненко В. В. «Пишу в стихах посланье в Сочи…»: Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года) // «…и не кончается строка»: Сб. в честь Марии Наумовны Виролайнен. СПб., 2024. С. 267–297.

Турчаненко В. В. Подводя итоги советского пушкиноведения: Доклад Н. К. Пиксанова на Пушкинской конференции 1937 года // Новое литературное обозрение. 2022. № 5 (177). С. 119–134.

Турчаненко В. В. Пушкинская комиссия vs профессор Пиксанов: Из истории академического пушкиноведения // Studia Slavica. [Вып.] 18. Таллин, 2020. С. 64–74.

Устинов А. Б. Из литературного быта 1920-х годов: Круг журнала «Гермес» // Сюжетология и сюжетография. 2020. № 1. С. 291–372.

Устинов Д. В. Научные концепции Г. А. Гуковского в контексте русской истории и культуры XX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29). С. 71–83.

Устинов Д. В. Формализм и младоформалисты. Статья первая: Постановка проблемы // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 296–312.

Формозов А. А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. М., 2004.

Фролов М. А. «Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…»: К истории ареста, заключения и реабилитации Ю. Г. Оксмана (1936–1958) // Вопросы литературы. 2011. № 2. С. 431–473.

Фуко М. Археология знания. СПб., 2004.

Хан-Магомедов С. О. ГАХН в структуре научных и творческих организаций 20-х годов // Вопросы искусствознания. 1997. № 2. С. 16–23.

Ханзен-Леве Оге A. Русский формализм: Методологическая реконструкция развития на основе принципа остранения. М., 2001.

Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи. М., 2021.

Хитрово Л. К. Л. Б. Модзалевский: Материалы к биографии по документам личного архива в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2020 год. СПб., 2020. С. 7–43.

Цыганов Д. М. «И миру тихую неволю в дар несли…» Идеология и прагматика пушкиноведческих работ профессора Д. Д. Благого (1920–1950-е гг.) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 193–222.

Цыганов Д. М. Опрощение сталинизма: Эстетические и политические смыслы советской культуры 1920–1950-х гг. // Новое литературное обозрение. 2023. № 4 (182). С. 350–359.

Цыганов Д. М. От самокритики к самоуничтожению: Реорганизация советского эстетического канона в эпоху позднего сталинизма // Новое литературное обозрение. 2022. № 4 (177). С. 135–148.

Цыганов Д. М. Первые шаги к «всечеловеческому братству»: Эпизод из истории издания иностранной литературы в Советской России (1917–1922 годы) // Известия РАН. Серия лит. и яз. 2024. Т. 83. № 4. С. 86–101.

Цыганов Д. М. Пушкиноведческие труды академика В. В. Виноградова и идеологический контекст эпохи сталинизма // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2023. С. 181–203.

Цыганов Д. М. Сталинская премия по литературе: Культурная политика и эстетический канон сталинизма. М., 2023.

Цыганов Д. М. Холодная война с «модернизмом»: Международная Сталинская премия в контексте западно-советских литературных взаимодействий периода позднего сталинизма // Rossica: Литературные связи и контакты. 2022. № 2. С. 191–268.

Чудаков А. П. В. В. Виноградов: Арест, тюрьма, ссылка, наука // Тыняновский сборник: VII Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. Вып. 9. С. 464–494.

Чудаков А. П. В. В. Виноградов и теория художественной речи первой трети XX века // Виноградов В. В. О языке художественной прозы: Избранные труды. М., 1980. С. 285–315.

Чудаков А. П. Ранние работы В. В. Виноградова о поэтике русской литературы // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избранные труды. М., 1976. С. 465–481.

Шарапов Ю. П. Лицей в Сокольниках: Очерк истории ИФЛИ – Московского института истории, философии и литературы имени Н. Г. Чернышевского (1931–1941). М., 1995.

Шаульский Е. В. Стадиальность в развитии литературы: К вопросу об идеологическом контексте концепции Г. А. Гуковского // Studia Slavica. Таллин, 2010. [Вып.] IX. С. 159–170.

Шишкова Т. Внеждановщина: Советская послевоенная политика в области культуры как диалог с воображаемым Западом. М., 2023.

Шокарев С. Ю. Генеалог, архивист и москвовед Н. П. Чулков (1870–1940): К юбилейным датам со дня рождения и смерти // Генеалогический вестник. Вып. 63. СПб., 2020. С. 44–56.

Энтин Дж. Интеллектуальные предпосылки утверждения сталинизма в советской историографии // Вопросы истории. 1995. № 5–6. С. 149–155.

Эрлих В. Русский формализм: История и теория. СПб., 1996.

Юрганов А. Л. Русское национальное государство: Жизненный мир историков эпохи сталинизма. М., 2011.

Якименко Ю. Н. Академия художественных наук в контексте культурной политики (1921–1929): Дис. … канд. ист. наук. М., 2007.

Якименко Ю. Н. Из истории чисток аппарата: Академия художественных наук в 1929–1932 гг. // Новый исторический вестник. 2005. № 1 (12). С. 150–161.

Хархун В. П. Соцреалістичний канон в українській літературі: генеза, розвиток, модифікації. Ніжин, 2009.

Alexander J. C. The Centrality of the Classics // Social Theory Today. Cambridge, 1987. P. 11–57.

Any C. Boris Eikhenbaum: Voices of a Russian Formalist. Stanford, 1994.

Aucouturier M. Le formalisme russe. Paris, 1994.

Brandist C. The Bakhtin Circle: Philosophy, Culture and Politics. London, 2002.

Brandist C. The Institute for the Comparative History of the Literatures and Languages of the West and East (ILIaZV) // Central and Eastern European Literary Theory and the West. Berlin, 2023. P. 152–163.

Brooks J. Russian Nationalism and Russian Literature: The Canonization of the Classics // Nation and Ideology: Essays in Honor of Wayne S. Vucinich. Boulder, 1981. P. 315–334.

Byford A. Literary Scholarship in Late Imperial Russia (1870s–1917): Rituals of Academic Institutionalism. London, 2007.

Clark K., Holquist M. Mikhail Bakhtin. Cambridge; London, 1984.

Davis M. S. «Thats Classic!» The Phenomenology and Rhetoric of Successful Social Theories // Philosophy of the Social Sciences. 1986. Vol. 16. № 3. P. 285–301.

Depretto C. Le Formalisme en Russie. Paris, 2009.

Emerson C. Literary Theory: During its Lifetime and Sub Specie Aeternitatis // The Russian Review. 2020. Vol. 97. № 2. P. 316–318 (на рус. яз. – Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 91–94).

Emerson C. Mikhail Bakhtin: Creation of a Prosaics. Stanford, 1990.

Emerson C. The First Hundred Years of Mikhail Bakhtin. Princeton; New Jersey, 1997.

Erlich V. Russian Formalism: History, Doctrine. New Haven, 1955.

Ermolaev H. Soviet Literary Theories, 1917–1934: The Genesis of Socialist Realism. N. Y., 1977.

Form und Wirkung: Phänomenologische und empirische Kunstwissenschaft in der Sowjetunion der 1920er Jahre. München, 2013.

Frank S. «Critical Appropriation of Literary Heritage» and the Shaping of Soviet National Literatures: A Close Reading of the Debate in the Journal Literaturnyi kritik (The Literary Critic, 1933–36) // Slavic Review. 2022. Vol. 81. Iss. 4. P. 891–913.

Hansen-Löve A. A. Der russische Formalismus: Methodologische Rekonstruktion seiner Entwicklung aus dem Prinzip der Verfremdung. Wien, 1978.

Hartog F. The Double Fate of the Classics // Critical Inquiry. 2009. Vol. 35. № 4. P. 964–979.

Hellbeck J. Revolution in my Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, 2009.

Hinds L., Windt T. The Cold War as Rhetoric: The Beginnings, 1945–1950. N. Y.; London, 1991.

Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930’s. New York, 1995.

Jauss H.-R. Literarishe Tradition und gegenwartiges Bewusstsein der Modernität // Aspecte der Modernität. Göttingen, 1965. S. 150–197.

Kerckhovet D. de. What Makes the Classics Classic in Science? // Bulletin of the American Society for Information Science. 1992. № 18. P. 13–14.

Kermode J. F. The Classic: Literary Images of Permanence and Change. N. Y., 1975.

Kunst als Sprache – Sprachen der Kunst: Russische Ästhetik und Kunsttheorie der 1920er Jahre in der europäischen Diskussion. Hamburg, 2014.

Lydia Ginzburg’s Alternative Literary Identities: A Collection of Articles and New Translations. Bern, 2012.

MacMulliriy E. Scientific Classics and Their Fate // PSA: Proceedings of the Biannual Meeting of the Philosophy of Science Assiciation. 1994. Vol. 2. P. 266–274.

O’Connor T. E. The Politics of Soviet Culture Anatolii Lunacharskii. Ann Arbor; Michigan, 1983.

Parsons T. Revisiting the Classics Throughout a Long Career // The Future of the Sociological Classics. London, 1981. P. 183–194.

Pomorska K. Russian Formalist Theory and Its Poetic Ambiance. The Hague, 1968.

Reading Russia: A History of Reading in Modern Russia. Milan, 2020. Vol. 3.

Russischer Formalismus: Texte zur allgemeinen Literaturtheorie und zur Theorie der Prosa. München, 1969. Bd. 1–2.

Sandler S. Commemorating Pushkin: Russia’s Myth of a National Poet. Stanford, 2004.

Shapovaloff L. The Russian State Institute of Art History: Its contributions to literary scholarship and its liquidation // Записки русской академической группы в С. Ш. А. New York, 1972. Т. VI. S. 115–159.

Socialist Realism in Central and Eastern European Literatures under Stalin: Institutions, Dynamics, Discourses. London; New York, 2018.

Stalin Era Intellectuals: Culture and Stalinism. London; N. Y., 2023.

Steiner P. Russian Formalism: A Metapoetics. Ithaca, N. Y., 1984.

Taboo Pushkin: Topics, Texts, Interpretations / Ed. by Alyssa Dinega Gillespie. Madison, 2012.

Thomä D., Schmid U., Kaufmann V. Der Einfall des Lebens: Theorie als geheime Autobiographie. München, 2015.

Tihanov G. The Birth and the Death of Literary Theory: Regimes of Relevance in Russia and Beyond. Stanford, CA, 2019.

Tihanov G. The Master and the Slave: Lukács, Bakhtin, and the Ideas of Their Time. N. Y., 2000.

Tihanov G. Viktor Shklovskii and Georg Lukács in the 1930s // The Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 1. Р. 44–65.

Tihanov G. Why did Modern Literary Theory Originate in Central and Eastern Europe? (And Why Is It Now Dead?) // Common Knowledge. 2004. Vol. 10. № 1. С. 61–81.

Ulicka D. Institute of the History of the Arts // Central and Eastern European Literary Theory and the West. Berlin, 2023. P. 137–151.

Voronina O. «The Sun of World Poetry»: Pushkin as a Cold War Writer // Pushkin Review. Bloomington, 2011. Vol. 14. Р. 63–95.

World Literature in the Soviet Union / Ed. by G. Tihanov, A. Lounsbery, R. Djagalov. Boston, 2023.

Историко- и теоретико-литературные исследования

I. Историко- и теоретико-литературные исследования и учебно-методические работы, вышедшие в советский период

Академические школы в русском литературоведении. М., 1975.

Акимов В. М. В спорах о художественном методе (Из истории борьбы за социалистический реализм). Л., 1979.

Белая Г. А. Дон Кихоты 20-х гг.: «Перевал» и судьба его идей. М., 1989.

Белая Г. А. Закономерности стилевого развития советской прозы двадцатых годов. М., 1977.

Белая Г. А. Из истории советской литературно-критической мысли 20-х гг.: Эстетическая концепция «Перевала». М., 1985.

Белая Г. А. О внутренней свободе художника: Из опыта критической мысли 20-х гг. // Контекст: Литературно-критические исследования. М., 1989. С. 128–157.

Бузник В. В. Русская советская проза двадцатых годов. Л., 1975.

Возникновение русской науки о литературе. М., 1975.

Гинзбург Л. Я. О литературном герое. Л., 1979.

Измайлов Н. В. О принципах нового академического издания сочинений Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. С. 5–16.

Кищинская Л. А. Борьба за теоретические основы советской журнальной критики: 1917–1932. Свердловск, 1967.

Коровин В. И. Поэты пушкинской поры. М., 1980.

Краснобородько Т. И. «Нетворческие» тексты А. С. Пушкина: проблемы издания (по материалам архива Редакции академического издания собрания сочинений А. С. Пушкина) // Русская литература. 1989. № 1. С. 145–152.

Литературно-эстетические концепции в России конца XIX – начала XX в. М., 1975.

Мейлах Б. С. Судьба классического наследия в первые послеоктябрьские годы (1917–1919) // Русская литература. 1967. № 3. С. 27–42.

Методология современного литературоведения: Проблемы историзма. М., 1978.

Николаев П. А., Курилов А. С., Гришунин А. Л. История русского литературоведения. М., 1980.

Озеров В. М. Литературно-художественная критика и современность. М., 1972.

Очерк истории русской советской журналистики, 1917–1932. М., 1966.

Русская наука о литературе в конце XIX – начале XX в. М., 1982.

Семенко И. М. Поэты пушкинской поры. М., 1970.

Скороспелова Е. Б. Идейно-стилевые течения в русской советской прозе первой половины 20-х гг. М., 1979.

Скороспелова Е. Б. Русская советская проза 20–30-х гг.: Судьбы романа. М., 1985.

Филимонов О. В. Время поиска и обновления: Из истории советской литературной критики: 20-е гг. М., 1989.

Чудакова М. О. Без гнева и пристрастия: Формы и деформации в литературе 20–30-х гг. // Новый мир. 1988. № 9. С. 240–260.

Чудакова М. О. Сквозь звезды к терниям: Смена литературных циклов // Новый мир. 1990. № 4. С. 242–262.

Шомракова И. А. Формирование принципов издания русской классической литературы в Госиздате (1919–1929 гг.) // Книжное дело Петербурга – Петрограда – Ленинграда. Л., 1981. С. 111–125.

II. Историко- и теоретико-литературные исследования и учебно-методические работы, вышедшие в постсоветский период

Богомолов Н. А. Другое литературоведение: Занятия подсекции истории русской литературы ГАХН, 1925–1929 // Русская литература и философия: Пути взаимодействия. М., 2018. С. 461–485.

Вацуро В. Э. Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». СПб., 1994.

Вацуро В. Э. Пушкин и литературное движение его времени // Новое литературное обозрение. 2003. № 59. С. 307–336.

Вдовин А. В. Понятие «русские классики» в критике 1830–50-х гг. // Пушкинские чтения в Тарту: Пушкинская эпоха и русский литературный канон: В 2 ч. Тарту, 2012. Ч. 1. С. 40–56.

Вьюгин В. Ю. Политика поэтики: Очерки из истории советской литературы. СПб., 2014.

Гаджиев А. А. История и методология литературоведения: Учебно-методическое пособие. Саратов, 2019.

Галушкин А. Ю. Из истории редакционного архива «Литературного наследства»: К 80-летию основания издания // Отечественные архивы. 2010. № 2. С. 41–47.

Галушкин А. Ю. К 80-летию «Литературного наследства»: С. А. Макашин. «О „Литературном наследстве“» // Текстологический временник. Русская литература XX века: Вопросы текстологии и источниковедения. М., 2012. Кн. 2. С. 963–986.

Галушкин А. Ю. «Литературное наследство»: Страницы истории. Из архива С. А. Макашина (К 80-летию основания издания) // Русская литература. 2011. № 2. С. 63–98.

Голубков М. М. История русской литературной критики XX века (1920–1990-е годы). М., 2008.

Зенкин С. Н. Работы о теории. М., 2012.

Ивинский Д. П. М. М. Херасков и русская литература XVIII – начала XIX веков. М., 2018.

История литературоведения: Учебное пособие: В 2 ч. Саранск, 2018.

История русской литературной критики / Под ред. В. В. Прозорова. М., 2002.

История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи / Под ред. Е. А. Добренко и Г. Тиханова. М., 2011.

Казаркин А. П. Русская литературная критика XX века. Томск, 2004.

Калинин И. А. История литературы как Familienroman (русский формализм между Эдипом и Гамлетом) // Новое литературное обозрение. 2006. № 4 (80). С. 64–83.

Кормилов С. И. Воздействие официальной идеологии на советское литературоведение второй половины 40-х – первой половины 50-х годов // Острова любви БорФеда: Сб. к 90-летию Бориса Федоровича Егорова. СПб., 2016. С. 475–486.

Кормилов С. И. О соотношении «литературных рядов»: Опыт обоснования понятия // Известия РАН. Серия лит. и яз. 2001. Т. 60. № 4. С. 3–11.

Кормилов С. И. Споры о методах советской литературы в критике и литературоведении 1960-х – первой половины 1980-х гг. // Известия Южного федерального университета. Филологические науки. 2009. № 2. С. 24–38.

Кормилов С. И., Скороспелова Е. Б. Литературная критика в России XX века (после 1917 года): Материалы к курсу. М., 1993.

Корниенко Н. В. «Нэповская оттепель»: Становление института советской литературной критики. М., 2010.

Коростелев О. А. Литературная критика русского зарубежья (1920–1970). М., 2018.

Кузьмичев И. К. Литературоведение XX века: Кризис методологии. Н. Новгород, 1999.

Лагутина И. Н. Классика как инструмент национал-социалистической идеологии: случай Гельдерлина // Литература и идеология: Век двадцатый. М., 2016. С. 64–75.

Линков В. Я. Введение в литературоведение: История идей от Вико до Бахтина и Гадамера. М., 2018.

Магуайр Р. Красная новь: Советская литература в 1920-х гг. СПб., 2004.

Маркович В. М. Мифы и биографии: Из истории критики и литературоведения в России: Сб. статей. СПб., 2007.

Михайлова М. В. Марксисты без будущего: Марксизм и литературная критика (1890–1910-е гг.). М., 2017.

Моллер-Салли С. «Классическое наследие» в эпоху соцреализма, или Похождения Гоголя в стране большевиков // Соцреалистический канон: Сб. статей. СПб., 2000. С. 509–522.

Московская Д. С. «И тут не только молодость, тут одержимость»: К истории «Литературного наследства» как академической школы // «В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / Сост. А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М., 2022. С. 8–28 (Библиотека «Литературного наследства». Вып. 8).

Московская Д. С. Из истории академической серии «Литературное наследство» (К 90-летию издания) // Studia Litterarum. 2021. Т. 6. № 4. С. 446–465.

Московская Д. С. Из истории литературной политики XX века: «Литературное наследство» как академическая школа // Вопросы литературы. 2018. № 1. С. 296–333.

Московская Д. С. «Классовое» и «классическое» в пролетарской критике раннесоветского времени // Ключевое слово классика: Теория, история, литературная политика: Сб. статей (в печати).

Московская Д. С. Оргкомитет СП СССР: Первый удавшийся опыт объединения писателей // А. Н. Яр-Кравченко, А. П. Зарубин. «Ответственность на вас!»: История одной картины. Опыт реконструкции. Документы, воспоминания, исследования. М., 2024. С. 116–135.

Московская Д. С. От Союза советских республик к Союзу советских писателей: Институциональные коллизии производства пролетарской литературы 1920–1930-х годов // Новое литературное обозрение. 2024. № 6. С. 131–151.

Московская Д. С. Пролетарская литература как проект // Новое литературное обозрение. 2021. № 5 (171). С. 80–93.

Наука о литературе в XX веке: (История, методология, литературный процесс). М., 2001.

«Одна великолепная цитата…»: Сб. статей и материалов к 70-летию Н. И. Крайневой. М., 2023.

Павловец М. Г. Школьный канон как поле битвы. Часть первая: историческая реконструкция // Неприкосновенный запас. 2016. № 2 (106). С. 73–91.

Павловец М. Г. Школьный канон как поле битвы: Купель без ребенка // Неприкосновенный запас. 2016. № 5 (109). С. 125–145.

Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. СПб., 1997.

Пильщиков И. А., Устинов А. Б. Поверхностное напряжение: История культуры и концепция «литературного быта» Б. М. Эйхенбаума // Рема. Rhema. 2020. № 4. С. 9–22.

Пономарев Е. Р. Созидание советского учебника по литературе. От М. Н. Покровского к Г. А. Гуковскому // Вопросы литературы. 2004. № 4. С. 39–78.

Пономарев Е. Р. Учебник литературы в советской школе: Идеологическая поэтика. Saarbrücken, 2012.

Пономарев Е. Р. Экспорт и реэкспорт соцреализма: Восточноевропейские литературы в контексте советского толстого журнала (конец 1940-х годов) // Новое литературное обозрение. 2017. № 2 (144). С. 93–112.

Прохоров А. Унаследованный дискурс: Парадигмы сталинской культуры в литературе и кинематографе «Оттепели». СПб., 2007.

Пугачев В. В., Динес В. А. Историки, избравшие путь Галилея: Статьи, очерки. Посвящается 100-летию Юлиана Григорьевича Оксмана. Саратов, 1995.

Рак В. Д. Пушкин, Достоевский и другие (Вопросы текстологии, материалы к комментариям): Сб. статей. СПб., 2003.

Русское литературоведение XX века: Имена, школы, концепции. М.; СПб., 2012.

Сегал Д. М. Пути и вехи: Русское литературоведение в двадцатом веке. М., 2011.

Сорокина В. В. Литературная критика русского Берлина 20-х годов XX века. М., 2010.

Франк С. Проект многонациональной советской литературы как нормативный проект мировой литературы (с имперскими импликациями) // Имагология и компаративистика. 2019. № 11. С. 230–247.

Фрезинский Б. Я. Писатели и советские вожди: Избранные сюжеты 1919–1960 годов. М., 2008.

Хализев В. Е., Холиков А. А., Никандрова О. В. Русское академическое литературоведение: История и методология (1900–1960-е годы): Учебное пособие. М.; СПб., 2015.

Хрусталева А. В. Методология русской литературной критики первой трети XX века. Саратов, 2018.

III. Историко- и теоретико-литературные исследования на иностранных языках

Bartels A. Goethe der Deutsche. Frankfurt a. M., 1932.

Böhm W. Faust der Nichtfaustische. Halle, 1933.

Engelbrecht K. Faust im Braunhemd. Leipzig, 1933.

Fehse W. Goethe im Lichten des neuen Werdens. Braunschweig, 1935.

Grützmacher R. H. Goethes Faust. Ein deutscher Mythus. Erster und zweiter Teil. Berlin, 1936. Bd. 1–2.

Günther H. Litearische Evolution und Literaturgeschichte: Zum Beitrag des russischen Formalismus // Der Diskurs der Literatur- und Sprachhistorie. Wissenschaftsgeschichte als Innovationsvorgabe. Frankfurt am Main, 1983. S. 265–279.

Korff H. A. Faustischer Glaube. Versuch über das Problem humaner Lebenshaltung. Leipzig, 1938.

Kratzmann E. Faust. Ein Buch von deutschem Geist. Wien, 1932.

Linden W. Goethe und die deutsche Gegenwart. Berlin, 1932.

Malinovskaya O. Reading Russian Classics in Soviet Schools under Stalin: Analyzing Normative Material, 1922–1941 // Reading Russia: A History of Reading in Modern Russia. Milan, 2020. Vol. 3. P. 107–158.

Malinovskaya O. Teaching Russian classics in secondary school under Stalin (1936–1941). Oxford, 2015.

Malygin E. Literatur als Fach in der sowjetischen Schule der 1920er und 1930er Jahre: Zur Bildung eines literarischen Kanons. Bamberg, 2012.

Список иллюстраций[1396]

Илл. 1. Торжественное заседание в ГАХН, посвященное 30-летию литературной деятельности А. В. Луначарского. Сидят (слева направо): П. И. Лебедев-Полянский, М. Н. Покровский, Н. А. Розенель, А. В. Луначарский, Л. И. Аксельрод, П. С. Коган, Н. А. Коган, К. С. Станиславский, А. А. Яблочкина, П. Н. Сакулин. Стоят (слева направо): А. И. Безыменский, неуст. лицо, О. Ю. Шмидт, Д. С. Усов, Б. В. Шапошников, Н. К. Пиксанов, А. А. Сидоров, В. Т. Кириллов, М. П. Герасимов, П. И. Новицкий, М. П. Кристи, С. Попов (?), З. Н. Райх, В. Э. Мейерхольд, И. П. Трайнин. Фотография. Март 1926 года. Литературный музей ИРЛИ. И 76691.

Илл. 2. И. С. Нович. Дерево современной литературы. Рисунок опубликован в журнале «На литературном посту» (1926. № 3. С. 24–25).

Илл. 3. Страница из альманаха «Северные цветы на 1826 год, собранные Бароном Дельвигом» (СПб., 1826) с библиотечным штампом Государственного завода специальных сталей им. МОПР (1931–1932).

Илл. 4. Литературное наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1931. Т. 1.

Илл. 5. Илья Самойлович Зильберштейн. Фотография. 1931 год. Частное собрание.

Илл. 6. Сергей Александрович Макашин. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Частное собрание.

Илл. 7. Звенья: Сборник материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.; Л.: Academia, 1932. [Вып.] 1.

Илл. 8. Записка И. Е. Гершензона и А. Н. Тихонова от 19 февраля 1933 года, адресованная в редакцию «Литературного наследства» И. С. Зильберштейну. РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 8.

Илл. 9–10. Первая отчетная выставка Пушкинского Дома «Пушкин и его современники» в доме кн. С. С. Абамелек-Лазарева. Фотографии. 1922 год. Литературный музей ИРЛИ. КП 5412/121–122.

Илл. 11. Афиша выставки «Пушкин и его современники». 1922 год. РО ИРЛИ. Ф. 135. Ед. хр. 1223. Л. 98.

Илл. 12. Лев Борисович Модзалевский. Фотография. 1930-е годы. Литературный музей ИРЛИ.

Илл. 13. Правнук поэта Г. Г. Пушкин (крайний слева) на открытии Всесоюзной Пушкинской выставки. Фотография Б. Фишмана. 16 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ.

Илл. 14. Афиша Всесоюзной Пушкинской выставки. 1937 год. РО ИРЛИ. Ф. 187. Оп. 3. Ед. хр. 145. Л. 5.

Илл. 15. Комната-сейф в здании бывшей Петербургской морской таможни – хранилище рукописей Пушкина. Фотография. 1974 год. Литературный музей ИРЛИ.

Илл. 16. Правительственная телеграмма Евгении Алексеевне Модзалевской с соболезнованиями президента АН СССР С. И. Вавилова в связи с трагической смертью ее супруга Л. Б. Модзалевского. 28 июня 1948 года. РО ИРЛИ. Ф. 187. Оп. 2. Ед. хр. 59. Л. 14.

Илл. 17. Пушкин. [Полное собрание сочинений] под ред. С. А. Венгерова. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1907. Т. 1.

Илл. 18. Пушкинская энциклопедия: Произведения. СПб.: Нестор-История, 2009–2024. Вып. 1–5.

Илл. 19. Литературное наследство [А. С. Пушкин] / План тома, орг. материалов, лит. ред., подбор илл. и оформл. И. С. Зильберштейна и И. В. Сергиевского; суперобложка и обложка работы И. Ф. Рерберга. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. Т. 16–18.

Илл. 20. Рекламная листовка «пушкинского» тома «Литературного наследства». РО ИРЛИ. Собрание Всесоюзной Пушкинской выставки.

Илл. 21. Список иллюстраций для «пушкинского» тома «Литературного наследства» с расчетом стоимости изготовления копий. РГАЛИ. Ф. 3290. Оп. 2. Ед. хр. 214. Л. 16.

Илл. 22. Копия письма редакции «Литературного наследства» к С. М. Бонди от 3 февраля 1933 года. РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 6.

Илл. 23–24. Реферат статьи Д. Д. Благого «Проблемы научной биографии Пушкина», предназначавшейся для «пушкинского» тома «Литературного наследства». 29 ноября 1933 года. РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 4–5.

Илл. 25. Письмо И. В. Сергиевского к Д. Д. Благому. 11 декабря 1934 года. РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 15.

Илл. 26. Дмитрий Петрович Якубович. Фотография. Первая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ. И 93045.

Илл. 27. Пушкинисты в малом конференц-зале ИРЛИ. Сидят (слева направо): Д. П. Якубович, С. М. Бонди, А. Л. Слонимский, С. Д. Балухатый, В. А. Десницкий, Л. А. Плоткин, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, В. В. Гиппиус, Д. Д. Благой, М. А. Цявловский. Стоят (слева направо): Б. В. Томашевский, Н. В. Измайлов, Г. С. Бердяев, И. И. Векслер, Б. П. Городецкий, Л. П. Гроссман, Б. С. Мейлах. Фотография. 1937 (?) год. Литературный музей ИРЛИ. И 89796.

Илл. 28. Участники конференции пушкинистов. Сидят (слева направо): М. А. Цявловский, А. С. Орлов, Ю. Г. Оксман, Т. Г. Зенгер-Цявловская, Ф. Ф. Канаев, Н. К. Пиксанов, Д. С. Нестеров. Стоят во втором ряду (слева направо): А. М. Эфрос, Д. П. Якубович, В. В. Гиппиус, Д. Д. Благой, Л. Б. Модзалевский, М. К. Азадовский, Н. С. Ашукин, С. М. Бонди, Г. О. Винокур, Н. К. Гудзий, В. В. Буш. Стоят в третьем ряду: С. А. Переселенков, Н. К. Козмин, В. А. Мануйлов, Б. В. Казанский, М. П. Алексеев, Н. В. Яковлев, Ю. Н. Тынянов. Фотография. Май 1933 года. РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 391.

Илл. 29. Последняя квартира Пушкина. Музейная экспозиция (кабинет). Фотография. 1934–1936 годы. Литературный музей ИРЛИ. КП 5412/134.

Илл. 30. Последняя квартира Пушкина. Музейная экспозиция (детская). Фотография. 1934–1936 годы. Литературный музей ИРЛИ. КП 5412/148.

Илл. 31. Президиум торжественного заседания в Большом театре СССР, посвященного столетию со дня смерти Пушкина. Фотография. 10 февраля 1937 года. Литературный музей Пушкинского Дома. НВ 147/8.

Илл. 32. Пригласительный билет № 12 на имя академика А. С. Орлова. РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 24. Л. 46.

Илл. 33. Николай Кирьякович Пиксанов. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Литературный музей ИРЛИ. И 73634.

Илл. 34. Митинг у памятника Пушкину в Москве. За трибуной – председатель исполкома Мособлсовета Н. А. Филатов; слева от него – нарком просвещения РСФСР А. С. Бубнов, писатель Вс. Вяч. Иванов, секретарь МГК ВКП(б) С. З. Корытный. Фотография. 10 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ. НВ 147/1.

Илл. 35. Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936–1941. [Вып.] 1–6.

Илл. 36. Статья А. И. Грушкина «Лирический герой пушкинской поэзии». Машинопись с редакторской правкой. РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 265. Л. 1.

Илл. 37. Статья Т. Г. Цявловской «Влюбленный бес». Авторизованная машинопись с редакторской правкой. РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 275. Л. 1.

Илл. 38. Комментарии излишни. Рисунок Б. Малаховского (Литературный Ленинград. 1936. № 53. 17 ноября). Газетная вырезка из рабочих материалов Н. К. Пиксанова. ИРЛИ, библиотека Н. К. Пиксанова.

Илл. 39. Учащиеся школ Куйбышевского района Ленинграда вместе с С. Маршаком возлагают венок к памятнику Пушкину в г. Пушкине (бывш. Детское (Царское) Село). Фотография Р. А. Мазелева и Федотова. 10 февраля 1937 года. Литературный музей ИРЛИ. НВ 147/17.

Илл. 40. Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: [В 16 т.] / Ред. комитет: М. Горький, Д. Д. Благой, С. М. Бонди, В. Д. Бонч-Бруевич, Г. О. Винокур, А. М. Деборин, П. И. Лебедев-Полянский, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский, Д. П. Якубович. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959.

Илл. 41. Борис Викторович Томашевский и Ирина Михайловна Семенко работают с рукописями Пушкина. Фотография А. И. Бродского. 1949 год. Литературный музей ИРЛИ.

Илл. 42. Дмитрий Дмитриевич Благой. Фотография, автограф. 1926 год. Литературный музей ИРЛИ. И 48616.

Илл. 43–44. Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. М.: Федерация, 1929; 2-е изд., испр. и доп. – М.: Мир, 1931.

Илл. 45–46. Профессора МГУ Н. К. Гудзий и Д. Д. Благой на фронте с лекцией о творчестве А. С. Пушкина для солдатских частей действующей армии. Март 1944 года. Фотографии майора П. Логинова. АРАН. Ф. 1828. Оп. 1. Ед. хр. 707.

Илл. 47. Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина, 1813–1826. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

Илл. 48. Дмитрий Дмитриевич Благой. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Частное собрание.

Илл. 49. Корректурный лист с правкой В. В. Виноградова, вклеенный в первый том «Толкового словаря русского языка» (М., 1934) под ред. Д. Н. Ушакова. Литературный музей ИРЛИ, библиотека В. В. Виноградова. № 3331.

Илл. 50. Виктор Владимирович Виноградов с котенком. Фотография. Конец 1940-х – начало 1950-х годов. Литературный музей ИРЛИ. И 92051.

Илл. 51. Карточка персонального учета члена Союза писателей СССР Виноградова В. В. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1150. Л. 2, 4.

Илл. 52–53. Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л.: Academia, 1935; 2-е изд. – М.: Наука, 1999.

Илл. 54. Дарительная надпись В. В. Виноградова на книге «Язык Пушкина» из личной библиотеки Горького. Музей им. А. М. Горького ИМЛИ РАН. № 7512/2185.

Илл. 55–56. Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М.: Гослитиздат, 1941; 2-е изд. – М.: Наука, 1999.

Илл. 57. Виктор Владимирович Виноградов. Фотография. 1948 или 1949 год. Частное собрание.

Илл. 58. К. Е. Ворошилов вручает В. В. Виноградову орден Ленина. Фотография. 1953 год. Литературный музей ИРЛИ. И 92049.

Илл. 59. Григорий Александрович Гуковский. Фотография. Первая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ. И 59676.

Илл. 60. Виктор Максимович Жирмунский. Фотография. Вторая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИ. И 59669.

Илл. 61–62. Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 1946; 2-е изд. – М.: Художественная литература, 1965.

Илл. 63–64. Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. [М.:] Гослитиздат, 1948; 2-е изд. – М.: Гослитиздат, 1957.

Илл. 65. Григорий Александрович Гуковский. Переснимок фотографии из следственного дела. Конец июля 1949 года. Частное собрание.

Илл. 66. Исаак Маркович Нусинов. Фотография. 1930-е гг. Литературный музей ИРЛИ. И 40819.

Илл. 67. Нусинов И. М. Вековые образы. М.: Гослитиздат, 1937.

Илл. 68. Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М.: Советский писатель, 1941.

Илл. 69. Исаак Маркович Нусинов. Переснимок фотографии из следственного дела. Вторая половина января 1949 года. Частное собрание.

Илл. 70. Группа экскурсантов в зале Литературного музея ИРЛИ. Фотография. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ. И 90423.

Илл. 71. Заседание специального Пушкинского семинара, организованного редакцией газеты завода «Большевик» для редакторов и членов редколлегий цеховых стенгазет. Фотография М. Александрова. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ. И 90432.

Илл. 72. Дмитрий Петрович Якубович. Фотография. Вторая половина 1930-х годов. Литературный музей ИРЛИа. НВ 3007/25.

Илл. 73. Юбилейная Пушкинская выставка в Эрмитаже. Раздел «Пушкин в советском искусстве», размещенный в Гербовом зале. Фотография А. Агича. Февраль 1937 года. Литературный музей ИРЛИ. И 75679.

Илл. 74. Афиша Юбилейной Пушкинской выставки в Эрмитаже. 1937 год. РО ИРЛИ. Ф. 187. Оп. 2. Ед. хр. 109. Л. 13.

Илл. 75. Пушкинисты в экспозиции музея-квартиры Пушкина на Мойке, 12. Сидят (слева направо): Л. Б. Модзалевский, В. В. Гиппиус, Д. П. Якубович, А. Л. Слонимский, Б. В. Шапошников, Ф. Ф. Канаев, Б. С. Мейлах. Стоят (слева направо): А. И. Грушкин, Н. В. Измайлов, А. М. Сучкова, А. И. Грушкина, С. Е. Юргенс, А. Ф. Канайлов, М. М. Калаушин, В. М. Виноградова, Е. С. Гладкова, Т. П. Ден, Л. А. Литвиненко, неуст. лицо, Е. И. Фадеева. Фотография. 1938 год. Литературный музей Пушкинского Дома. И 65582.

Илл. 76. Борис Викторович Томашевский. Фотография. 1930-е годы. Литературный музей ИРЛИ.

Илл. 77. Почтовая карточка от 22 июня 1933 года. Из Ленинграда в Сочи. РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 5.

Илл. 78. Поэтический экспромт Б. В. Томашевского в почтовой карточке от 12 июля 1933 года. Из Коктебеля в Сочи. РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 10.

Илл. 79. «Государственный фарфоровый завод им. Ломоносова готовит к Пушкинским дням пепельницы и бюсты, посвященные столетию со дня смерти великого поэта». Формовщик-скульптор П. В. Шмаков с готовыми бюстами Пушкина. Фотография М. Александрова. 1937 год. Литературный музей ИРЛИ. И 90436.

Аннотированный указатель имен

Абамелек-Лазарев Семен Семенович, кн. (1857–1916), промышленник, археолог-любитель

Авербах Леопольд Леонидович (1903–1937), литературный критик, ответственный редактор журнала «На литературном посту»

Аверинцев Сергей Сергеевич (1937–2004), филолог, философ, историк культуры, переводчик; чл.-корр. АН СССР (1987) и академик РАН (2003)

Агапов Борис Николаевич (1899–1973), публицист, литературный критик, поэт

Агич Абрам Ильич (?–1941), фотокорреспондент Ленинградского отделения ТАСС

Агранов Яков Саулович (1893–1938), руководящий сотрудник ВЧК/ОГПУ/НКВД

Адарюков Владимир Яковлевич (1863–1932), искусствовед, библиограф, библиофил

Адоратский Владимир Викторович (1878–1945), революционер, историк, философ-марксист; академик АН СССР (1932), директор Института Маркса – Энгельса – Ленина (1931–1939)

Адрианова-Перетц Варвара Павловна (1888–1972), литературовед, фольклорист; чл.-корр. АН СССР (1943)

Азадовский Константин Маркович, историк науки и культуры, литературовед, литературный критик, переводчик

Азадовский Марк Константинович (1888–1954), фольклорист, литературовед, этнограф

Айбек (наст. имя и фамилия Муса Ташмухамедов; 1904–1968), узбекский писатель, поэт, переводчик, общественный деятель

Айвазовский Иван Константинович (1817–1900), художник

Айзеншток Иеремия Яковлевич (1900–1980), литературовед, литературный критик, переводчик

Акимов Владимир Михайлович (1930–2021), литературовед, литературный критик, библиограф

Акимов Г. А., член Правления РАПП, избранный Первым Всесоюзным съездом пролетарских писателей в мае 1928 г.

Акимова Марина Вячеславовна, литературовед, историк науки

Аксаков Сергей Тимофеевич (1791–1859), писатель

Аксельрод (в замуж. Гирш) Любовь Исааковна (псевд. Ортодокс; 1868–1946), революционер, философ, литературовед

Алазьян (Алазан) Ваграм Мартиросович (наст. фамилия Габузян; 1903–1966), писатель, поэт, журналист, общественный деятель

Александр I (1777–1825), император

Александров А.

Александров Георгий Федорович (1908–1961), философ, партийный и государственный деятель; академик АН СССР (1946)

Александров М., фотокорреспондент

Александровский Василий Дмитриевич (1897–1934), поэт

Алексеев Василий Михайлович (1881–1951), филолог-китаист, переводчик, нумизмат; академик АН СССР (1929)

Алексеев Михаил Васильевич (1857–1918), военачальник, один из лидеров Белого движения

Алексеев Михаил Павлович (1896–1981), литературовед-компаративист, пушкинист; чл.-корр. (1946) и академик (1958) АН СССР, председатель Пушкинской комиссии АН (с 1959)

Алпатов Владимир Михайлович, лингвист; академик РАН (2019)

Алтаузен Джек (Яков) Моисеевич (1907–1942), писатель, поэт, журналист

Альтман Иоганн Львович (1900–1955), литературовед, литературный и театральный критик

Альтман Моисей Семенович (1896–1986), филолог, культуролог

Альшиц Даниил Натанович (1919–2012), историк, источниковед, писатель, драматург

Амбросович

Амусин Иосиф Давидович (1910–1984), историк, лингвист

Андреев Алексей Симонович (1792–1863), автор воспоминаний о встрече с А. С. Пушкиным

Андреев Леонид Николаевич (1871–1919), писатель

Андроников Ираклий Луарсабович (1908–1990), писатель, литературовед

Аникст Александр Абрамович (1910–1988), литературовед, театровед

Анисимов Иван Иванович (1899–1966), литературовед; чл.-корр. АН СССР (1960)

Аничкова Анна Митрофановна (псевд. Иван Странник (Ivan Strannik); 1853–1926), прозаик, критик, переводчица

Анненков Павел Васильевич (1813–1887), литературный критик, мемуарист, пушкинист

Анненский Иннокентий Федорович (1855–1909), поэт, драматург, литературный критик, переводчик

Аннинский Сергей Александрович (1891–1942), историк, архивист, палеограф

Апулей (Apuleius; род. ок. 124 н. э.), древнеримский писатель

Арватов Борис Игнатьевич (1896–1940), искусствовед, критик; один из основателей ЛЕФа

Ариас-Вихиль Марина Альбиновна, литературовед, переводчица

Арина Родионовна, см. Яковлева А. Р.

Ариосто (Ариост) Лудовико (Ariosto; 1474–1533), итальянский поэт и комедиограф

Арнольди Александр Иванович (1817–1898), военный деятель, мемуарист

Аронсон Марк Исидорович (1901–1937), литературовед, переводчик, писатель, библиограф

Арсений, митрополит (Стадницкий Авксентий Георгиевич; 1862–1936)

Арсеньев Василий Сергеевич (1883–1947), историк, генеалог, государственный служащий

Арский Павел Александрович (наст. фамилия Афанасьев; 1886–1967), поэт, прозаик, драматург

Арцыбашев Михаил Петрович (1878–1927), прозаик, драматург, публицист

Асеев Николай Николаевич (1889–1963), поэт, переводчик

Аствацатурова Вера Викторовна (1947–2025), филолог, преподаватель

Афанасьев Александр Николаевич (1826–1871), фольклорист, славист, этнограф

Афиногенов Александр Николаевич (1904–1941), драматург; редактор журнала «Театр и драматургия»

Ахматова Анна Андреевна (наст. фамилия Горенко; 1889–1966), поэт, пушкинист

Ашнин Федор Дмитриевич (1922–2000), лингвист, историк языкознания

Ашукин Николай Сергеевич (1890–1972), литературный критик, литературовед, краевед

Ашукина (урожд. Зенгер, в первом браке Муравьева) Мария Григорьевна (1894–1980), литературовед; сотрудница ГЛМ, сестра Т. Г. Цявловской

Бабаев Эдуард Григорьевич (1927–1995), литературовед, мемуарист

Бабаевский Семен Петрович (1909–2000), писатель, журналист, мемуарист

Бабак Галина, историк литературы и культуры

Багратион Петр Иванович, кн. (1765–1812), военачальник

Багрицкий Эдуард Георгиевич (1895–1934), поэт, переводчик, драматург

Базанов Василий Григорьевич (1911–1981), литературовед; чл.-корр. АН СССР (1962)

Базилевич Василий Митрофанович (1892–1942), историк, архивист, краевед

Байдильдин Абдрахман (1891–1931), казахский литератор, общественный деятель

Байрон Джордж Ноэл Гордон, лорд (Byron; 1788–1824), английский поэт

Балакин Алексей Юрьевич, историк литературы, пушкинист, литературный критик

Балина Марина Романовна, литературовед-славист

Балухатый Сергей Дмитриевич (1893–1945), литературовед, библиограф; чл.-корр. АН СССР (1943)

Бальзак Оноре де (Balzac; 1799–1850), французский писатель

Баранов Владимир Васильевич (1891–1971), литературовед

Баратынский (Боратынский) Евгений Абрамович (1800–1844), поэт

Барсков Яков Лазаревич (1863–1937), литературовед, педагог

Бартенев Петр Иванович (1829–1912), историк, литературовед, пушкинист; основатель и издатель журнала «Русский архив» (с 1863)

Бартенева Ирина Юрьевна (в некоторых источниках Гаттенберг-Бартенева, в замуж. Житкова; 1897–1965), внучка П. И. Бартенева

Бархин Константин Борисович (1876–1938), педагог-методист

Баскаков Владимир Николаевич (1930–1995), литературовед, библиограф, историк науки

Батюшков Константин Николаевич (1787–1855), поэт

Бахрушин Сергей Владимирович (1882–1950), историк; чл.-корр. АН СССР (1939)

Бахтин Михаил Михайлович (1895–1975), философ, культуролог, литературовед

Бедный Демьян (наст. имя и фамилия Ефим Алексеевич Придворов; 1883–1945), поэт, писатель, публицист, общественный деятель

Безыменский Александр Ильич (1898–1973), поэт, переводчик, журналист; один из руководителей РАПП

Бейлин Адольф Моисеевич (псевд. А. Крымов; 1911–1970), редактор, театральный критик, очеркист

Бек Александр Альфредович (1902–1972), писатель, публицист

Беккер Михаил Иосифович (1890–1943), литературный критик, литературовед

Белая Галина Андреевна (1931–2004), литературовед, литературный критик

Белецкий Александр Иванович (1884–1961), литературовед; чл.-корр. (1946) и академик (1958) АН СССР

Белик А.

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848), литературный критик, философ, публицист

Белый Андрей (наст. имя и фамилия Борис Николаевич Бугаев; 1880–1934), писатель

Бельчиков Николай Федорович (1890–1979), литературовед; чл.-корр. АН СССР (1953), директор ИРЛИ (1949–1955)

Бельчиков Юлий Абрамович (1928–2018), лингвист; ученик В. В. Виноградова

Беляев Михаил Дмитриевич (1884–1955), искусствовед, литературовед, пушкинист, музейный деятель; один из создателей музея А. С. Пушкина на Мойке

Беляев Николай Сергеевич, библиотековед, библиограф, историк науки

Бенедиктов Владимир Григорьевич (1807–1873), поэт, переводчик

Бенуа Александр Николаевич (1870–1960), художник, писатель, искусствовед, мемуарист

Беранже Пьер-Жан (Béranger; 1780–1857), французский поэт

Берггольц Ольга Федоровна (1910–1975), писательница

Бергсон Анри (Bergson, 1859–1941), философ-интуитивист, социолог, писатель

Бердяев Глеб Сергеевич (псевд. Глебов; 1897–1958), литератор; член ГАХН

Берков Наум Григорьевич (Хаим Гершевич) (?–1914), отец П. Н. Беркова

Берков Павел Наумович (1896–1969), литературовед, библиограф, книговед; чл.-корр. АН СССР (1960)

Берковский Наум Яковлевич (1901–1972), литературовед, литературный и театральный критик

Бёрне Карл Людвиг (Börne; 1786–1837), немецкий писатель, публицист

Бернштейн Дебора Израилевна (1899–1978), литературовед

Бернштейн Самуил Борисович (1910–1997), лингвист-славист и балканист, историк науки, мемуарист

Бескина Анна Абрамовна (1903–1937), литературный критик, журналист

Беспалов Иван Михайлович (1900–1937), литературный критик, редактор

Бессонов (Безсонов) Сергей Васильевич (1885–1955), искусствовед, историк архитектуры, краевед

Бестужев Александр Александрович (псевд. Марлинский; 1797–1837), писатель, публицист; декабрист

Бетеа Дэвид (David Bethea), литературовед, пушкинист

Беус Г., заведующий издательством «Academia» (сер. 1930-х)

Благой Дмитрий Дмитриевич (1893–1984), литературовед, пушкинист; чл.-корр. АН СССР (1953)

Блок Александр Александрович (1880–1921), поэт

Блок Георгий Петрович (1888–1962), литературовед, переводчик, писатель

Блюм Арлен Викторович (1933–2011), библиограф, историк книги и цензуры в России и СССР

Блюменфельд Виктор Михайлович (1897–1978), литературовед, литературный критик

Бобров Сергей Павлович (1889–1971), поэт, литературный критик, переводчик, стиховед

Богаевская Ксения Петровна (1911–2002), литературовед, библиограф

Богатырев Петр Григорьевич (1893–1971), фольклорист, этнограф, переводчик

Богословский Николай Вениаминович (1904–1961), литературовед, критик

Богун Иван (ок. 1618–1664), полковник Войска Запорожского, соратник Б. Хмельницкого

Боде (урожд. Колычева) Наталья Федоровна, баронесса (1790–1860)

Бодлер Шарль Пьер (Baudelaire; 1821–1867), французский поэт

Боккаччо (Бокаччио) Джованни (Boccaccio; 1313–1375), итальянский писатель

Болотов Андрей Тимофеевич (1738–1833), писатель, мемуарист, ученый

Бомарше Пьер Огюстен Карон де (Beaumarchais; 1732–1799), французский драматург

Бонди Сергей Михайлович (1891–1983), литературовед, текстолог, пушкинист

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955), революционер, партийный, государственный и общественный деятель, историк, этнограф, публицист; основатель и первый директор ГЛМ (1933–1939), заведующий редакцией академического ПСС Пушкина (1936–1949)

Борисоглебский Михаил Васильевич (1896–1942), писатель, журналист

Боричевский Иван Адамович (1886–1941), историк философии

Боровкова-Майкова Мария Семеновна (1879–1942), историк литературы

Борро (Борроу) Джордж (Borrow; 1803–1881), английский писатель, переводчик, путешественник

Борский Б., см. Томашевский Б. В.

Борщевский Соломон Самойлович (1895–1962), литературовед

Борщуков Владимир Иосифович (1915–2002), литературовед, литературный критик

Бочаров Сергей Георгиевич (1929–2017), литературовед

Браиловский В.

Бранденбергер Дэвид Ли (Brandenberger), историк

Брандес Георг (Brandes; 1842–1927), датский литературовед и публицист

Брик Осип Максимович (1888–1945), писатель, литературный критик, литературовед

Брискман Михаил Аркадьевич (1904–1975), библиограф, историк и теоретик библиотечного дела, библиотечный работник

Бровман Григорий Абрамович (1907–1984), литературовед, критик

Бродский Николай Леонтьевич (1881–1951), литературовед, педагог

Брусилов Алексей Алексеевич (1853–1926), военачальник

Брэндист Крейг Стивен, литературовед, философ

Брюллов Карл Павлович (1799–1852), художник

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924), писатель, литературовед

Буало (Буало-Депрео) Никола (Boileau-Despréaux; 1636–1711), французский поэт, критик, теоретик классицизма

Бубнов Андрей Сергеевич (1884–1938), партийный, государственный и военный деятель; нарком просвещения РСФСР (1929–1937), председатель Всесоюзного Пушкинского комитета (1936–1937)

Будагов Рубен Александрович (1910–2001), лингвист; чл.-корр. АН СССР (1970)

Булгаков Александр Яковлевич (1781–1863), дипломат, чиновник; старший брат К. Я. Булгакова

Булгаков Константин Яковлевич (1782–1835), дипломат, чиновник; младший брат А. Я. Булгакова

Булгаков Михаил Афанасьевич (1891–1940), писатель

Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859), журналист, писатель

Бунин Иван Алексеевич (1870–1953), писатель

Бурбуров Степан Михайлович (1903–1939), удмуртский литературный критик, публицист, общественный деятель

Бурже Поль (Paul Bourget; 1852–1935), французский писатель и литературный критик

Бурсов Борис Иванович (1905–1997), литературовед, литературный критик

Бусыгин Александр Иванович (1900–1941), писатель, журналист

Бутакова Варвара Иннокентьевна, литературовед; сверхштатная сотрудница БАН (1913–1929)

Бухарин Николай Иванович (1888–1938), революционер, партийный деятель; академик АН СССР (1929)

Бухштаб Борис Яковлевич (1904–1985), литературовед, библиограф, литературный критик

Буш Вера Николаевна, супруга В. В. Буша

Буш Владимир Владимирович (1888–1934), литературовед, фольклорист, библиограф, краевед

Бушмин Алексей Сергеевич (1910–1983), литературовед; академик АН СССР (1979), директор ИРЛИ (1955–1965, 1978–1983)

Быстрова Ольга Васильевна, литературовед

Бычков Иван Афанасьевич (1858–1944), археограф, библиограф; чл.-корр. АН (1903), зав. Отделом рукописей Публичной библиотеки (1881–1944)

Бэкон Фрэнсис (Bacon; 1561–1626), английский философ-гуманист

Бялик Борис Аронович (1911–1988), литературовед, литературный критик, мемуарист

Бялик Хаим Нахман (Хаим Иосифович) (1873–1934), еврейский поэт, прозаик

Бялый Григорий (Гирш) Абрамович (1905–1987), литературовед, литературный критик

Вавилов Сергей Иванович (1891–1951), физик; академик (1932) и президент (с 1945) АН СССР

Вагнер Вильгельм Рихард (Wagner; 1813–1883), композитор, дирижер

Вальцель Оскар (Walzel; 1864–1944), немецкий литературовед

Варданиан (Варданян) Степан Христофорович (1900–1937), революционер, партийный и государственный деятель

Василенко Иван Дмитриевич (1895–1966), писатель

Васильев Николай Васильевич (псевд. Н. Шубоссинни; 1889–1942), чувашский поэт, прозаик, переводчик

Васильев Сергей Александрович (1911–1975), поэт, журналист

Вассена Раффаэлла, литературовед, театровед

Вахтерова М. В., см. Петровская М. В.

Вацуро Вадим Эразмович (1935–2000), историк литературы и культуры, пушкинист

Вдовин Алексей Владимирович, литературовед

Вега Карпио Лопе Феликс де (Vega Carpio; 1562–1635), испанский драматург, поэт и прозаик

Векслер Иван Иванович (1885–1954), литературовед, критик, педагог

Вельтман Александр Фомич (1800–1870), картограф, лингвист, писатель; чл.-корр. АН (1854)

Венгеров Семен Афанасьевич (1855–1920), литературовед, библиограф, редактор; руководитель Пушкинского семинария при Петербургском университете

Веневитинов Дмитрий Владимирович (1805–1827), поэт, переводчик, критик

Венкстерн Алексей Алексеевич (1855–1909), литератор, поэт, переводчик, педагог

Венцлова Антанас (1906–1971), литовский поэт, прозаик, критик, государственный деятель

Вересаев Викентий Викентьевич (наст. фамилия Смидович; 1867–1945), писатель, переводчик, литературовед

Верлен Поль Мари (Verlaine; 1844–1896), французский поэт

Верстовский Алексей Николаевич (1799–1862), композитор, театральный деятель

Верхарн Эмиль (Verhaeren; 1855–1916), бельгийский поэт, драматург

Верховский Юрий Никандрович (1878–1956), поэт, переводчик, литературовед

Веселовский Александр Николаевич (1838–1906), литературовед; академик АН (1881)

Веселовский Алексей Николаевич (1843–1918), литературовед; академик АН (1906), младший брат А. Н. Веселовского

Виельгорский Михаил Юрьевич, граф (1788–1856), музыкальный деятель, композитор-любитель

Виланд Кристоф Мартин (Wieland; 1733–1813), немецкий поэт, прозаик, журналист

Виноградов Анатолий Корнелиевич (1888–1946), писатель, литературовед; директор Румянцевского музея / ГБЛ (1921–1925)

Виноградов Виктор Владимирович (1894–1969), лингвист, литературовед; академик АН СССР (1946)

Виноградов Иван Архипович (1902–1936), литературный критик, литературовед

Виноградова Валентина Митрофановна, научно-техническая сотрудница (1933–1938) и зав. массовым отделом (1938–1941) Литературного музея ИРЛИ

Винокур Григорий Осипович (1896–1947), лингвист, литературовед, пушкинист

Виньи Альфред-Виктор де (Vigny; 1797–1863), французский писатель

Виппер Борис Робертович (1888–1967), искусствовед, музейный деятель

Виролайнен Мария Наумовна, литературовед; чл.-корр. РАН (2019)

Вишневский Вениамин Евгеньевич (1898–1952), кино- и театровед, фильмограф, библиограф

Вишневский В. П.

Вишневский Всеволод Витальевич (1900–1951), писатель, драматург, журналист

Владимирский Григорий Давыдович (1893–1939), литературовед, переводчик

Власов Эдуард (псевд. Кунио Каминаси), писатель, литературовед

Водовозов Василий Васильевич (1864–1933), публицист, журналист, мемуарист

Вознесенский Александр Алексеевич (1898–1950), экономист, деятель науки и культуры; ректор ЛГУ (1941–1947)

Волгин Вячеслав Петрович (1879–1962), историк; академик (1930), непременный секретарь (1930–1935) и вице-президент (1942–1953) АН СССР

Волин Борис Михайлович (1886–1957), историк, филолог, журналист, партийный и государственный деятель

Волков Анатолий Андреевич (1909–1981), литературовед, редактор, педагог

Волков Гавриил Андреевич (1902–1943), литературовед; приемный сын М. А. Цявловского

Волкова Наталья (Наталия) Борисовна (1924–2022), архивист; директор ЦГАЛИ/РГАЛИ (1963–2001), супруга И. С. Зильберштейна

Волошин Максимилиан Александрович (наст. фамилия Кириенко-Волошин; 1877–1932), поэт

Волошинов Валентин Николаевич (1895–1936), лингвист, философ, музыковед

Волынский Александр Филиппович, сотрудник БАН (нач. 1930-х)

Вольнов Иван Егорович (1885–1931), революционер, писатель

Вольпе Цезарь Самойлович (1904–1941), литературовед, литературный критик

Вольтер (Voltaire – псевд.; наст. имя и фамилия Франсуа Мари Аруэ; 1694–1778), писатель, философ, историк

Воровский Вацлав Вацлавович (1871–1923), революционер, публицист, литературный критик

Воронина Ольга Юрьевна, литературовед, переводчица

Воронский Александр Константинович (1884–1937), революционер, писатель, критик, теоретик искусства; лидер литературной группы «Перевал»

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969), революционер, военный, государственный и партийный деятель; заместитель председателя Совета министров СССР (1946–1953)

Врасская (Враская) Варвара Борисовна (1901–1979), литературовед

Врубель Михаил Александрович (1856–1910), художник

Всеволодский-Гернгросс Всеволод Николаевич (1882–1962), актер, театровед, критик; основатель и директор Института живого слова (1918–1924)

Всеволожский Никита Всеволодович (1799–1862), водевилист, переводчик, театрал; основатель общества «Зеленая лампа», приятель А. С. Пушкина

Выходцев Петр Созонтович (1923–1994), литературовед, литературный критик

Вьюгин Валерий Юрьевич, литературовед

Вяземская (урожд. Гагарина) Вера Федоровна, кн. (1790–1886), супруга П. А. Вяземского, конфидентка А. С. Пушкина

Вяземский Петр Андреевич, кн. (1792–1878), поэт, журналист, литературный критик; один из ближайших друзей А. С. Пушкина

Гагарин Василий Федорович, кн. (1787–1829), брат В. Ф. Вяземской

Гагарин Сергей Сергеевич, кн. (1795–1852), директор Имп. московских театров (1829–1833)

Гали (Галиев) Гумер Билялович (1900–1954), татарский писатель, литературный критик, общественный деятель

Галкин Илья Саввич (1898–1990), историк, общественный деятель; ректор МГУ (1943–1948)

Галкина-Федорук Евдокия Михайловна (1898–1965), лингвист

Галушкин Александр Юрьевич (1960–2014), литературовед

Гальский А.

Гамсун Кнут (Hamsun; 1859–1952), норвежский прозаик, драматург, поэт

Ганская Эвелина (Hańska; 1805–1882), супруга Бальзака

Гаркнесс Маргарет (Harkness; 1854–1923), английская журналистка и писательница

Гарский Л., см. Модзалевский Л. Б.

Гарт (Харт) Фрэнсис Брет (Брет Гарт) (Harte; 1836–1902), американский прозаик и поэт

Гаршин Всеволод Михайлович (1855–1888), писатель

Гаспаров Михаил Леонович (1935–2005), филолог-классик, литературовед, переводчик, эссеист

Гастелло Николай Францевич (1907–1941), военный летчик; Герой Советского Союза (посмертно)

Гауптман Герхарт (Hauptmann; 1862–1946), немецкий драматург

Ге Николай Николаевич (1831–1894), художник

Геббельс Йозеф (Goebbels; 1897–1945), политик, пропагандист; министр народного просвещения и пропаганды Германии (с 1933)

Гегель Георг Вильгельм Фридрих (Hegel; 1770–1831), немецкий философ

Гейне Генрих (Heine; 1797–1856), немецкий поэт, публицист

Гейченко Семен Степанович (1903–1993), музейный работник, писатель-публицист, пушкинист; директор музея-заповедника «Михайловское» (1945–1989)

Геккерн (Геккерен) Луи-Борхард де Беверваард, барон (van Heeckeren de Beverwaard; 1792–1884), нидерландский дипломат

Гельвеций Клод Адриан (Helvétius; 1715–1771), французский литератор, философ-материалист

Гельфанд Марк Савельевич (1899–1950), литературный критик, журналист

Геннади Григорий Николаевич (1826–1880), библиограф, библиофил, редактор сочинений А. С. Пушкина

Герасимов Александр Михайлович (1881–1963), художник, искусствовед, педагог; народный художник СССР (1943), первый президент АХ СССР (1947–1957)

Герасимов Михаил Прокофьевич (1889–1937), поэт

Герасимов Сергей Васильевич (1885–1964), художник, педагог

Герцен Александр Иванович (1812–1870), писатель, публицист

Гершензон Илья Ефимович (1894–1942), издательский работник; и. о. заведующего издательством «Academia» (1933–1934), заместитель директора ИМЛИ (1935–1937)

Гершензон Михаил Осипович (1869–1925), историк литературы и культуры, публицист, переводчик

Герштейн Эмма Григорьевна (1903–2002), литературовед, мемуаристка

Гесс Мозес (Hess; 1812–1875), немецкий философ, писатель, журналист

Гессен (Шмулевич) Сергей Яковлевич (1903–1937), историк, литературовед

Гёте Иоганн Вольфганг фон (Goethe; 1749–1832), немецкий поэт, мыслитель

Гинзбург Лидия Яковлевна (1902–1990), литературовед, писательница, мемуаристка

Гиппиус Василий Васильевич (1890–1942), поэт, переводчик, литературовед; председатель Пушкинской комиссии АН СССР (с 1940)

Гиппиус Евгений Владимирович (1903–1985), музыковед, этнограф; основатель и научный руководитель фонограммархива АН СССР

Гитлер Адольф (Hitler; 1889–1945), диктатор нацистской Германии (1933–1945)

Гладков Александр Константинович (1912–1976), драматург, киносценарист

Гладков Федор Васильевич (1883–1958), писатель, журналист

Гладкова Елена Сергеевна (1909–1981), музейный работник; аспирантка Д. П. Якубовича

Глебов П.

Глумов Александр Николаевич (наст. фамилия Глухарев; 1901–1972), актер, мастер художественного слова, музыковед, писатель

Глушаков Павел Сергеевич, литературовед

Гнедич Николай Иванович (1784–1833), поэт, переводчик

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), писатель

Голицына (урожд. Измайлова) Евдокия (Авдотья) Ивановна, кн. (1780–1850), хозяйка литературного и светского салона

Голицыны, кн.

Голлербах Эрих Федорович (1895–1942), историк искусства, художественный и литературный критик

Головенченко Федор Михайлович (1899–1963), литературовед, общественный деятель

Голодный Михаил Семенович (1903–1949), поэт, переводчик, журналист

Голубев Василий Захарович (1902–1941), историк литературы, директор Пушкинского заповедника (1935–1938)

Гольбах Поль-Анри (Holbach; 1723–1789), философ-материалист, писатель, энциклопедист

Гольденвейзер Александр Борисович (1875–1961), пианист, композитор, музыкальный критик, общественный деятель

Гомер (ориент. IX–VII вв. до н. э.), древнегреческий поэт

Гонкур, братья (frères Goncourt; Эдмон (1822–1896) и Жюль (1830–1870)), французские писатели-натуралисты, историки

Гончаров Иван Александрович (1812–1891), писатель

Гончарова Наталья Николаевна (в первом браке Пушкина, во втором – Ланская; 1812–1863)

Горбатов Борис Леонтьевич (1908–1954), писатель, журналист

Горбачев Георгий Ефимович (1897–1937), литературный критик, литературовед

Горбов Дмитрий Александрович (1894–1967), литературный критик, литературовед, переводчик

Горбунов Виктор Петрович (1906–1945), сотрудник НКВД

Горбунов Николай Петрович (1892–1938), инженер-технолог, химик, географ, государственный деятель; академик АН СССР (1935), непременный секретарь АН (1935–1937)

Гордин Аркадий Моисеевич (1913–1997), писатель, литературовед, пушкинист, музейный работник

Гордлевский Владимир Александрович (1876–1956), востоковед-тюрколог; чл.-корр. (1929) и академик (1946) АН СССР

Горнфельд Аркадий Георгиевич (1867–1941), литературовед, критик, переводчик, журналист

Городецкий Борис Павлович (1896–1974), литературовед, пушкинист

Городецкий Сергей Митрофанович (1884–1967), поэт, переводчик, мемуарист

Горький Максим (наст. имя и фамилия Алексей Максимович Пешков; 1868–1936), писатель

Горяева Татьяна Михайловна, историк, архивист

Гофман Виктор Абрамович (1899–1942), литературовед, лингвист

Гофман Модест Людвигович (1887–1959), поэт, литературовед, пушкинист

Гофман Эрнст Теодор Амадей (Hoffmann; 1776–1822), немецкий писатель, композитор

Гоффеншефер Вениамин Цезаревич (1905–1966), литературный критик

Грабарь Игорь Эммануилович (1871–1960), художник, искусствовед, музейный работник, реставратор

Грабарь-Пассек Мария Евгеньевна (1893–1975), филолог, переводчица

Грамматин Николай Федорович (1786–1827), поэт, переводчик, филолог

Гремиславский Иван Яковлевич (1886–1954), театральный художник

Гречанинова Вера Семеновна (1924–2009), историк, библиограф; научная сотрудница ГБЛ (1947–2005)

Гржебин Зиновий Исаевич (1877–1929), книгоиздатель, художник

Гриб Владимир Романович (1908–1940), литературовед

Грибачев Николай Матвеевич (1910–1992), писатель, журналист, государственный деятель

Грибоедов Александр Сергеевич (1795–1829), писатель, дипломат

Григорович Дмитрий Васильевич (1822–1899), писатель

Григорьев Аполлон Александрович (1822–1864), поэт, критик, переводчик

Григорьев Михаил Степанович (1890–1980), литературовед, театровед, критик

Григорьев Я.

Григорьян (Тер-Григорьян) Камсар Нерсесович (1911–2004), литературовед

Гримм, братья (Brüder Grimm; Якоб (1785–1863) и Вильгельм (1786–1859)), немецкие филологи

Гринберг Любовь Григорьевна (Абрамовна) (1903–1988), библиотечный работник, библиограф; зав. библиотекой ИРЛИ (1944–1954)

Грифцов Борис Александрович (1885–1950), искусствовед, литературовед, переводчик

Гришунин Андрей Леопольдович (1921–2006), литературовед, текстолог

Гройс Борис Ефимович, философ, искусствовед, писатель, публицист

Гронский Иван Михайлович (1894–1985), общественный деятель, журналист, критик; главный редактор газеты «Известия» (1931–1934)

Гроссман Иуда Соломонович (псевд. Рощин, Гроссман-Рощин; 1883–1934), революционер-анархист, публицист, литературный критик

Гроссман Леонид Петрович (1888–1965), литературовед, писатель

Грот Константин Яковлевич (1853–1934), филолог, историк, архивист; чл.-корр. АН (1911)

Грот Яков Карлович (1812–1893), филолог; академик (1858) и вице-президент (с 1889) АН

Груздев Александр Иванович (1908–1981), литературовед

Грузинский Алексей Евгеньевич (1858–1930), литературовед, переводчик

Грушкин Александр Израилевич (1913–1942), литературовед

Грушкина А. И., супруга А. И. Грушкина, сотрудница БАН (1930-е)

Гудзий Николай Каллиникович (1887–1965), литературовед, педагог; декан филологического факультета МГУ (1941–1945)

Гуковская (урожд. Артамонова) Зоя Владимировна (1907–1973), лингвист, литературовед, переводчица; вторая супруга Г. А. Гуковского

Гуковский Григорий Александрович (1902–1950), литературовед, литературный критик

Гумилев Николай Степанович (1886–1921), поэт

Гусейнов Гейдар Наджаф оглы (1908–1950), азербайджанский философ, литератор, общественный деятель

Гуськов Николай Александрович, литературовед

Гуськова Анна Борисовна (1922–2018), лингвист, журналист, редактор

Гюго Виктор-Мари (Hugo; 1802–1885), французский писатель

Гюнтер Ханс (Günther), филолог-славист

Давыдов Денис Васильевич (1784–1839), поэт, мемуарист, военный деятель

Давыдов Евгений Васильевич (1873–1937), юрист, экономист; председатель секции Пушкинского общества по охране памятных пушкинских мест

Давыдова Татьяна Ефимовна (?–1972), специалист по истории советского книгоиздания, преподаватель

Даль Владимир Иванович (1801–1872), писатель, лексикограф, этнограф

Данилин Юрий Иванович (1897–1985), литературовед, литературный критик, переводчик

Данин Даниил Семенович (наст. фамилия Плотке; 1914–2000), прозаик, литературный критик, популяризатор науки

Д’Аннунцио Габриеле (D’Annunzio; 1863–1938), итальянский писатель, поэт и драматург, военный и политический деятель

Данте Алигьери (Dante Alighieri; 1265–1321), итальянский поэт

Дантес Геккерн (Геккерен) Жорж Шарль (Георг Карл), барон (d’Anthès; 1812–1895), французский офицер; приемный сын Л. Геккерна

Дарвин Чарлз (Darwin; 1809–1882), ученый-натуралист, путешественник

Дашков Павел Яковлевич (1849–1910), коллекционер, библиофил

Деборин Абрам Моисеевич (1881–1963), философ-марксист; академик (1929), академик-секретарь Отделения общественных наук (1937–1940), член Президиума (1935–1945) АН СССР

Делиль Жак (Delille; 1738–1813), французский поэт-классицист и переводчик

Делчева Румяна, литературовед, историк науки

Дельвиг Антон Антонович, барон (1798–1831), поэт, литературный критик, издатель

Дементьев Александр Григорьевич (1904–1986), литературовед, литературный критик, журналист; зав. кафедрой советской литературы ЛГУ (1948–1953)

Демешкан Елена Борисовна, студентка (с 1934), а позднее доцент кафедры зарубежной литературы МГПИ (1943–1950-е); ярая антисемитка и доносчица

Демкина Светлана Михайловна, литературовед, музейный работник

Ден (Левицкая-Ден) Татьяна Петровна (1893–1983), литературовед

Денисенко Сергей Викторович, литературовед, писатель, художник

Денисова Лидия Федоровна (1909–?), критик, философ-эстетик

Державин Гавриил (Гаврила) Романович (1743–1816), поэт

Державин Константин Николаевич (1903–1956), литературовед, переводчик, литературный и театральный критик

Державин Николай Севастьянович (1877–1953), филолог-славист, историк; академик АН СССР (1931)

Дерибас (Де-Рибас) Александр Михайлович (1856–1937), историк, краевед, библиограф

Десницкая Агния Васильевна (1912–1992), лингвист; чл.-корр. АН СССР (1964), старшая дочь В. А. Десницкого

Десницкая Ольга Васильевна (1922–2016), художник; младшая дочь В. А. Десницкого

Десницкий Алексей Васильевич (1904–1994), литературовед; сын В. А. Десницкого

Десницкий Василий Алексеевич (псевд. Строев, Головинский и др.; 1878–1958), революционер, литературовед, педагог, публицист

Дживелегов Алексей Карпович (1875–1952), историк, искусствовед, политический деятель

Дзядко Филипп Викторович, писатель, литературовед, редактор, журналист

Дидро Дени (Diderot; 1713–1784), французский писатель, философ-просветитель

Диккенс Чарльз (Dickens; 1812–1870), английский писатель

Динамов Сергей Сергеевич (наст. фамилия Оглодков; 1901–1939), литературовед, редактор, партийный работник

Дитрих Антон (Dietrich; 1797–1868), врач-психиатр; лечащий врач К. Н. Батюшкова

Дмитраков Иван Прокофьевич (1912–?), литературовед, фольклорист

Дмитриев Александр Николаевич, историк науки, социолог

Дмитриева Екатерина Евгеньевна, литературовед, переводчик; чл.-корр. РАН (2022)

Добин Ефим Семенович (1901–1977), публицист, кинокритик, литературовед

Добренко Евгений Александрович, историк культуры, литературовед

Добровольский Лев Михайлович (1900–1963), библиограф, источниковед, историк цензуры

Добролюбов Николай Александрович (1836–1861), критик, публицист, поэт

Доде Альфонс (Daudet; 1840–1897), французский прозаик и драматург

Долинин Аркадий Семенович (наст. имя и фамилия Арон Симонович Искоз; 1880–1968), литературовед, критик

Долинин (Искоз-Долинин) Константин Аркадьевич (1928–2009), лингвист

Долотова Аполлинария (Лира) Михайловна (1925–1998), литературовед

Домгер Людвиг Леопольдович (в некоторых источниках Домгерр; 1894–1984), переводчик, литературовед, редактор

Дондуа Карпез Дариспанович (1891–1951), филолог-кавказовед

Доронин Иван Иванович (1900–1978), поэт

Достоевская (урожд. Сниткина) Анна Григорьевна (1846–1918), мемуаристка; вторая супруга Ф. М. Достоевского

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881), писатель

Драганов Петр Данилович (1857–1928), библиограф, филолог, этнограф, историк

Драгоманов Михаил Петрович (1841–1895), украинский историк, философ, экономист, общественный деятель

Дранишников Владимир Александрович (1893–1939), дирижер

Дресслер Адольф Федорович, владелец типографии и художественной фототипии

Дружинин Владимир Николаевич (1908–1995), писатель

Дружинин Петр Александрович, историк науки, книговед, библиофил

Дрыжакова Елена Николаевна, литературовед

Дубин Борис Владимирович (1946–2014), филолог, социолог, эссеист

Дубровский Александр Владимирович, литературовед, пушкинист

Дувакин Виктор Дмитриевич (1909–1982), литературовед, архивист

Дурново Николай Николаевич (1876–1937), лингвист; чл.-корр. АН СССР (1924)

Дурылин Сергей Николаевич (1886–1954), литературовед, педагог-богослов, религиозный писатель

Дымшиц Александр Львович (1910–1975), литературовед, литературный и театральный критик

Дынник-Соколова Валентина Александровна (1898–1979), переводчица, литературовед

Дьяконов Игорь Михайлович (1914–1999), историк-востоковед, лингвист, мемуарист

Дюма Александр (Dumas; 1802–1870), французский писатель

Дюранти Луи Эмиль Эдмон (Duranty; 1833–1880), французский прозаик и литературно-художественный критик

Евгеньев-Максимов Владислав Евгеньевич (наст. фамилия Максимов; 1883–1955), литературовед, педагог

Евнина Елена Марковна (1910–1998), литературовед

Еврипид (Эврипид) (ок. 480–406 до н. э.), древнегреческий драматург

Еголин Александр Михайлович (1896–1959), литературовед, партийный деятель; чл.-корр. АН СССР (1946)

Егоров Борис Федорович (1926–2020), историк, литературовед, культуролог, мемуарист

Ежов Николай Иванович (1895–1940), партийный и государственный деятель

Екатерина II (1729–1796), императрица

Елагин Сергей Иванович (? – после 1910), купец, домовладелец, потомственный Почетный гражданин Москвы

Елеонский Сергей Федорович (1891–1960), литературовед, педагог

Ениколопов Иван Константинович (1893–1994), историк, литературовед, музейный работник

Ермаков Иван Дмитриевич (1875–1942), психиатр, психолог, литературовед

Ермилов Владимир Владимирович (1904–1965), литературовед, критик; главный редактор «Литературной газеты» (1946–1950)

Ершов Леонид Федорович (1924–1988), литературовед, литературный критик

Есенин Сергей Александрович (1895–1925), поэт

Ефремин Александр Владимирович (наст. фамилия Фрейман; 1888–1937), литературный критик, исследователь творчества Демьяна Бедного

Ефремов Евгений Евгеньевич (1894 – после 1936), журналист, редактор; председатель бюро Новгородской ассоциации пролетарских писателей

Ефремов Петр Александрович (1830–1907), библиограф, библиофил, публикатор и комментатор произведений русских писателей (в т. ч. А. С. Пушкина); чл.-корр. АН (1900)

Жанен Жюль Габриель (Janin; 1804–1874), французский писатель, литературный критик, журналист

Жаров Александр Алексеевич (1904–1984), поэт

Жданов Андрей Александрович (1896–1948), революционер, советский партийный и государственный деятель

Жданов Владимир Викторович (1911–1981), литературовед, литературный критик

Жданов Иван Николаевич (1846–1901), литературовед, фольклорист; чл.-корр. (1893) и академик (1899) АН

Живов Виктор Маркович (1945–2013), филолог, историк языка, литературы и культуры

Жирков Лев Иванович (1885–1963), лингвист, кавказовед, иранист

Жирмунский Виктор Максимович (1891–1971), литературовед, лингвист; академик АН СССР (1966)

Жироду Ипполит-Жан (Giraudoux; 1882–1944), французский новеллист и драматург

Жорж Санд (George Sand – псевд.; наст. имя и фамилия Аврора Люсиль Дюпен; 1804–1876), французская писательница

Жуковский Василий Андреевич (1783–1852), поэт

Журавлева (урожд. Комовская) Ольга Сергеевна (1856 – не ранее 1920), дочь лицеиста С. Д. Комовского

Жюссерандо Ж. (Jusserandot)

Зайцев Андрей Дмитриевич (1951–1997), историк, источниковед, редактор

Зайцева Валентина Васильевна (1932–2019), литературовед, библиограф

Закруткин Виталий Александрович (1908–1984), писатель, литературовед

Залесский Виктор Феофанович (1901–1963), театровед, театральный и художественный критик

Замошкин Николай Иванович (1896–1960), литературный критик

Замятин Евгений Иванович (1884–1937), писатель

Заозерский Александр Иванович (1874–1941), историк, архивист

Зародова Людмила Дмитриевна, архивист

Зарубин Алексей Петрович (1913–1998), художник

Заславский Давид Иосифович (1880–1965), журналист, критик и публицист, литературовед

Захаров А. В.

Зедльмайр Ганс (Sedlmayr; 1896–1984), историк и теоретик искусства

Зелинский Корнелий Люцианович (1896–1970), литературовед, литературный критик

Земляков Михаил Вячеславович, историк

Зенгер Николай Григорьевич (1897–1938), искусствовед, музейный работник; брат Т. Г. Цявловской

Зенгер Т. Г., см. Цявловская Т. Г.

Зенкин Сергей Николаевич, литературовед, переводчик

Зернова Руфь Александровна (наст. фамилия Зевина; 1918–2004), писательница, переводчица, мемуаристка

Зильберштейн Илья Самойлович (1905–1988), критик, литературовед, искусствовед, коллекционер

Зиновьев Григорий Евсеевич (1883–1936), революционер, политический и государственный деятель

Златовратский Николай Николаевич (1845–1911), писатель, публицист

Зозуля Ефим Давидович (1891–1941), прозаик, журналист

Золя (Зола) Эмиль (Zola; 1840–1902), писатель, драматург, публицист

Зонин Александр Ильич (1901–1962), писатель, литературный критик

Зорин Андрей Леонидович, литературовед, критик, историк культуры

Зоркая Наталия Андреевна, социолог

Зощенко Михаил Михайлович (1894–1958), писатель

Зюзин Алексей Валериевич, филолог, библиотечный работник, краевед

Ибсен Генрик (Хенрик) (Ibsen; 1828–1906), норвежский драматург, поэт, публицист

Иван IV Васильевич (Иван Грозный) (1530–1584), царь

Иванов Александр Андреевич (1806–1858), художник

Иванов Всеволод Вячеславович (1895–1963), писатель, драматург, журналист

Иванов Вячеслав Всеволодович (1929–2017), лингвист, семиотик, антрополог, переводчик; академик РАН (2000); сын Вс. Вяч. Иванова

Иванов Вячеслав Иванович (1866–1949), поэт-символист, философ, переводчик, критик

Иванова Татьяна Григорьевна, фольклорист, историк науки

Ивановский Александр Викторович (1881–1968), режиссер театра и кино, киносценарист, либреттист

Ивинский Дмитрий Павлович, литературовед

Иезуитова Раиса Владимировна (1935–2021), литературовед, музейный работник

Измайлов Александр Ефимович (1779–1831), издатель, публицист, баснописец

Измайлов Николай Васильевич (1893–1981), литературовед, текстолог, пушкинист; зав. Рукописным отделом ИРЛИ (1924–1929, 1957–1970)

Илизаров Борис Семенович, историк, источниковед, архивист

Иллеш Бела (Illés Béla; 1895–1974), венгерский писатель, драматург, журналист

Ильин Николай Николаевич (1885–1961), библиотекарь Румянцевского музея / ГБЛ, сотрудник ГЛМ

Ильичев Леонид Федорович (1906–1990), философ, работник центральной печати, партийный и государственный деятель; академик АН СССР (1962)

Инбер Вера Михайловна (1890–1972), поэт, прозаик, переводчица

Ионов Илья Ионович (наст. фамилия Бернштейн; 1887–1942), революционер, поэт, издатель; заведующий Госиздатом РСФСР (1924–1928), руководитель издательства «Academia» (1928–1932)

Иоффе Иеремия Исаевич (1891–1947), музыковед, искусствовед

Ипполит, см. Ситковский И. К.

Ирвинг Вашингтон (Irving; 1783–1859), американский писатель-романтик

Исаковский Михаил Васильевич (1900–1973), поэт, переводчик

Исбах Александр Абрамович (1904–1977), писатель, литературный критик, журналист

Искра Иван Алексеевич (наст. фамилия Скрябинский; 1902–1976), журналист, краевед; председатель Орловской ассоциации пролетарских писателей (ОрлАПП), член Правления РАПП, избранный Первым Всесоюзным съездом пролетарских писателей в мае 1928 г.

Иссерлин Евгения Марковна (1906–1994), лингвист; супруга Л. В. Пумпянского

Истрин Василий Михайлович (1865–1937), филолог-славист, литературовед; чл.-корр. (1902) и академик (1907) АН

Исупов Константин Глебович, философ, культуролог

Ишемгул (Ишемгулов) Булат (наст. имя и фамилия Габдрахман Закирович Габдрахманов; 1900–1938), башкирский писатель, поэт, переводчик

Каверин Вениамин Александрович (наст. фамилия Зильбер; 1902–1989), писатель, драматург и сценарист

Каганович Борис Соломонович (1952–2021), историк науки

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991), государственный и партийный деятель; член Политбюро (Президиума) ЦК партии (1930–1957)

Казанович Евлалия Павловна (1885–1942), литературовед, архивист; сотрудница Пушкинского Дома (1911–1929)

Казанский Борис Васильевич (1889–1962), филолог, писатель, переводчик, театровед

Казин Василий Васильевич (1898–1981), поэт, редактор

Кайзер Вольфганг (Kayser; 1906–1960), литературовед

Кайзерлинг Герман фон (Keyserling; 1880–1946), философ, писатель

Калаушин Матвей Матвеевич (1904–1968), литературовед, музейный работник; заведующий Литературным музеем ИРЛИ (1939–1953), первый директор Всесоюзного музея А. С. Пушкина

Калашников Владимир Александрович, литературовед, писатель

Калашникова Евгения Давыдовна (1906–1976), переводчица, редактор

Каледин Алексей Максимович (1861–1918), военачальник, атаман Донского казачьего войска (1917–1918)

Калинин Илья Александрович, литературовед, историк культуры

Калинин Михаил Иванович (1875–1946), революционер, партийный и государственный деятель; председатель ЦИК СССР (1922–1938)

Кальдерон де ла Барка Педро (Calderón de la Barca; 1600–1681), испанский драматург

Камегулов Анатолий Дмитриевич (1890–1937), литературный критик, литературовед, партийный и общественный деятель

Каменев Лев Борисович (наст. фамилия Розенфельд; 1883–1936), революционер, партийный и государственный деятель, литературный критик, литературовед; директор издательства «Academia» (1932–1934), директор ИРЛИ (1933–1934)

Каменский Василий Васильевич (1884–1961), поэт, прозаик, художник, мемуарист

Канаев Филипп Фролович (1899–1941), ученый секретарь ИРЛИ (1932–1933)

Канайлов Алексей Филиппович, помощник директора ИРЛИ по адм.-хоз. части (1934–1942)

Канкрин Егор Францевич (1774–1845), государственный деятель; министр финансов (1823–1844)

Капнист Петр Иванович (1830–1898), писатель, драматург, поэт

Караваева Анна Александровна (1893–1979), писательница, редактор; ответственный редактор журнала «Молодая гвардия» (1931–1938)

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826), писатель, историк, журналист

Каратыгин Василий Андреевич (1802–1853), актер; артист Александринского театра (с 1832)

Каронин (наст. имя и фамилия Николай Елпидифорович Петропавловский; 1853–1892), писатель, политический деятель

Карский Евфимий Федорович (1860–1931), филолог-славист, этнограф, палеограф

Касьянов Н.

Катанская Любовь Александровна (1907–1983), библиограф, редактор; ученица и секретарь М. А. Цявловского

Катенин Павел Александрович (1792–1853), поэт, драматург, критик, переводчик

Кафтанов Сергей Васильевич (1905–1978), химик, государственный деятель; министр высшего образования СССР (1946–1951)

Кацнельсон Израиль Григорьевич (1895–1938), организатор кинопроизводства; директор киностудии «Ленфильм» (1934–1937)

Качалов Василий Иванович (1875–1948), актер, мастер художественного слова, педагог; народный артист СССР (1936)

Кашинцева Валентина Михайловна, зав. секретариатом ССП СССР, личный секретарь А. А. Фадеева

Квинси (Куинси, Де-Куинси) Томас де (Quincey; 1785–1859), писатель, эссеист

Кеменов Владимир Семенович (1908–1988), историк искусства, государственный деятель

Керженцев Платон Михайлович (1881–1940), революционер, государственный и общественный деятель, журналист

Кермоуд Фрэнк (Kermode; 1919–2010), литературовед, критик, эссеист

Керн (урожд. Полторацкая) Анна Петровна (1800–1879), знакомая А. С. Пушкина

Кибальчич Виктор Львович (псевд. Виктор Серж; 1890–1947), прозаик, поэт, публицист, политический деятель

Кикодзе Платон Иосифович (1905–1937), грузинский литературный критик, редактор

Кин Виктор Павлович (1903–1938), писатель, журналист

Кипренский Орест Адамович (1782–1836), художник

Киреевский Иван Васильевич (1806–1856), философ, критик, публицист; старший брат П. В. Киреевского

Киреевский Петр Васильевич (1808–1856), писатель, переводчик, фольклорист; младший брат И. В. Киреевского

Кириллов Владимир Тимофеевич (1890–1937), поэт

Киров Сергей Миронович (1886–1934), революционер, партийный и государственный деятель

Кирпотин Валерий Яковлевич (1898–1997), литературовед, литературный критик

Киршон Владимир Михайлович (1902–1938), писатель, публицист, драматург, поэт, редактор

Киселев Николай Петрович (1884–1965), книговед, библиограф, библиотечный и музейный деятель, историк масонства

Кичатова Екатерина Вячеславовна

Клеман Михаил Карлович (1897–1942), литературовед

Клепиков Сократ Александрович (1895–1978), книговед, библиограф, источниковед, библиофил

Клинг Олег Алексеевич, литературовед

Клязьминский Николай Нестерович (наст. фамилия Еремушкин; 1904–1965, по др. сведениям 1983), писатель

Книппер-Чехова Ольга Леонардовна (1868–1959), актриса театра; народная артистка СССР (1937)

Княжнин Яков Борисович (1740 или 1742–1791), писатель, драматург

Князев Георгий Алексеевич (1887–1969), историк, архивист; директор архива АН СССР в Ленинграде (1929–1963)

Коварский Николай Аронович (1904–1974), сценарист, литературовед, редактор

Коган Лев Рудольфович (1885–1959), литературовед

Коган (урожд. Нолле) Надежда Александровна (1888–1966), переводчица; супруга П. С. Когана

Коган Петр Семенович (1872–1932), литературовед, критик, переводчик; президент ГАХН

Козаровецкий Владимир Абович (1936–2024), писатель, литературный критик, переводчик

Козмин (Козьмин) Николай Кирович (1873–1942), литературовед, пушкинист; чл.-корр. АН (с 1924)

Козьмин Борис Павлович (1883–1958), историк, литературовед

Кольцов Алексей Васильевич (1809–1842), поэт

Кольцов Михаил Ефимович (1898–1940), писатель, журналист, общественный деятель

Комаров Виссарион Виссарионович (1838–1907), военный и общественный деятель, журналист, редактор, издатель

Комаров Владимир Леонтьевич (1869–1945), ботаник, общественный деятель; академик (1920), вице-президент (с 1930) и президент (с 1936) АН СССР

Комарова (урожд. Стасова) Варвара Дмитриевна (1862–1942 или 1943), литературовед, музыковед, писательница

Комарович Василий Леонидович (1894–1942), литературовед, историк и филолог-медиевист

Комовский Василий Дмитриевич (1803–1851), историк, литератор; младший брат С. Д. Комовского, сокурсника А. С. Пушкина

Конкина Лариса Семеновна, литературовед

Конрад Николай Иосифович (1891–1970), востоковед-японист; академик АН СССР (1958)

Констан де Ребек Бенжамен (Constant; 1767–1830), французский писатель, политический деятель

Константин Константинович, вел. кн. (псевд. К. Р.; 1858–1915), поэт, переводчик, драматург; президент АН (с 1889)

Коплан Борис Иванович (1898–1941), литературовед, архивист, поэт

Кор Б.

Корабельников Григорий Маркович (1904–1996), литературный критик, литературовед

Кораблин Иван Филиппович, рабочий-колхозник, корреспондент Д. П. Якубовича

Кормилов Сергей Иванович (1951–2020), литературовед

Корнейчук Александр Евдокимович (1905–1972), писатель, драматург, политический деятель, журналист; академик АН СССР (1943)

Корниенко Наталья Васильевна, литературовед; чл.-корр. РАН (1997)

Корнилов Владимир Алексеевич (1806–1854), флотоводец, герой Кавказской и Крымской войн

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918), военачальник, один из лидеров Белого движения

Корнфельд Леонид Ефимович (псевд. Леонид Корняну; 1909–1957), молдавский поэт, драматург, фольклорист

Коровин Валентин Иванович, литературовед

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921), писатель, журналист, общественный деятель

Корш Федор Евгеньевич (1843–1915), филолог-классик, славист, востоковед, поэт-переводчик; чл.-корр. (1895) и академик (1900) АН

Корытный Семен Захарович (1900–1939), партийный работник; секретарь МГК ВКП(б) (1936–1937)

Космодемьянская Зоя Анатольевна (1923–1941), военная разведчица

Костин Андрей Александрович, литературовед

Костромской Николай Феодосиевич (1874–1938), театральный актер и режиссер, педагог

Костырченко Геннадий Васильевич, историк

Косячкова Л. Е., см. Мисайлиди Л. Е.

Котелова Надежда Захаровна (1925–1990), лексиколог, лексикограф

Котляревский Нестор Александрович (1863–1925), литературовед, критик, педагог; академик АН (1909), первый директор Пушкинского Дома (с 1910)

Котов Анатолий Константинович (1909–1956), литературовед, редактор; директор Гослитиздата (1948–1956)

Котов Михаил Иванович (1914–1995), журналист, писатель

Кочеткова Наталья Дмитриевна, литературовед

Кочетов Всеволод Анисимович (1912–1973), писатель, журналист

Крайнева Наталия Ивановна, литературовед, ахматовед

Крамской Иван Николаевич (1837–1887), художник

Краснобородько Татьяна Ивановна, историк литературы, пушкинист, текстолог; ученый хранитель Пушкинского фонда в ИРЛИ

Красновская Е.

Крачковский Игнатий Юлианович (1883–1951), филолог-арабист; академик АН (1921)

Кржижановский Глеб Максимилианович (1872–1959), революционер, партийный и государственный деятель, ученый-энергетик, экономист; академик (1929) и вице-президент (1929–1939) АН СССР

Кристи Михаил Петрович (1875–1956), революционер, журналист, государственный и общественный деятель

Кружков Владимир Семенович (1905–1991), философ, партийный деятель; чл.-корр. АН СССР (1953)

Крылов Вячеслав Викторович (1940–2005), историк науки, архивист, библиограф

Крылов Иван Андреевич (1769–1844), писатель, журналист, баснописец

Кубасов Иван Андреевич (1875–1937), литературовед, библиограф, архивист

Кубиков Иван Николаевич (наст. фамилия Дементьев; 1877–1944), литературный критик, публицист, литературовед

Кузмин Михаил Алексеевич (1872–1936), поэт, прозаик, переводчик

Кузнецов Алексей Александрович (1905–1950), партийный деятель; секретарь ЦК ВКП(б) (1946–1949)

Кузнецов Борис Петрович, научный сотрудник ИРЛИ (1938–1939)

Кузнецов Михаил Матвеевич (1914–1980), литературный критик, литературовед

Кузнецова Лариса Николаевна, филолог

Кукрыниксы, творческий коллектив художников (Михаил Васильевич Куприянов (1903–1991), Порфирий Никитич Крылов (1902–1990), Николай Александрович Соколов (1903–2000))

Кулешов Василий Иванович (1919–2006), литературовед

Куликов С. Н., публикатор писем Бальзака

Куллэ Роберт Фридрихович (1885–1938), литературовед, литературный критик

Кумпан Ксения Андреевна, литературовед, историк культуры

Купина Наталия Александровна, лингвист

Купреянова Елизавета Николаевна (1906–1988), литературовед

Куприн Александр Иванович (1870–1938), писатель

Курилов Александр Сергеевич, литературовед

Кустодиев Борис Михайлович (1878–1927), художник

Кутейникова Аннета Александровна, литературовед, редактор

Кутузов Михаил Илларионович (1745–1813), военачальник

Кучеров Анатолий Яковлевич (1907–1968), литературовед, журналист, писатель

Кюхельбекер Вильгельм Карлович (1797–1846), поэт, критик, переводчик

Лаврецкий А. (наст. имя и фамилия Иосиф Моисеевич Френкель; 1893–1964), литературовед, литературный критик

Лавров Вукол Михайлович (1852–1912), журналист, переводчик; издатель и редактор журнала «Русская мысль»

Лавров Вячеслав Модестович (1905–1942), библиограф; сотрудник БАН (с 1931)

Лавров Николай Федорович (1891–1942), историк

Ладыженская (урожд. Сушкова) Елизавета Александровна (1815–1883), сестра мемуаристки Ек. А. Сушковой

Лазарев Николай Лазаревич (1874–?), бухгалтер ИРЛИ (1931–1933)

Лазаревский М.

Лансере Евгений Евгеньевич (1875–1946), художник

Ланской Петр Петрович (1799–1877), дворянин, военный деятель; второй супруг Н. Н. Гончаровой

Ларин Борис Александрович (1893–1964), лингвист, диалектолог, лексиколог

Ларионов Олег Алексеевич, литературовед, историк культуры

Ларионова Екатерина Олеговна, литературовед, текстолог, пушкинист

Лафонтен Жан де (La Fontaine; 1621–1695), французский поэт

Лацис (Лацис-Винтер) Александр Александрович (1914–1999), писатель

Лашевич Михаил Михайлович (1884–1928), революционер, военный деятель

Лебедев Николай Степанович (1893–1959), историк-византинист, библиограф; декан факультета библиографии Института им. Н. К. Крупской (1945–1952), парторг филологического факультета ЛГУ (вторая половина 1940-х)

Лебедев-Полянский Павел Иванович (наст. фамилия Лебедев; 1881–1948), литературовед, критик, партийный и государственный деятель; директор ИРЛИ (1937–1948); академик АН СССР (1946)

Левашов Евгений Александрович, лексиколог, лексикограф

Левин Моисей Зеликович (1896–1946), художник, кинорежиссер

Левин Федор Маркович (1901–1972), литературный критик, редактор, мемуарист

Левит Теодор Маркович (Борух Мордхелевич) (1904–1942 или 1943), поэт, переводчик, литературовед

Левитина Фаина Давыдовна (1904–?), литературовед, историк ВКП(б)

Левитов Александр Иванович (1835–1877), писатель-народник

Левитт Маркус Чарльз, филолог-славист

Левкович Янина Леоновна (1920–2002), литературовед, пушкинист

Левченко Татьяна Викторовна, историк литературы и культуры

Левченко Ян Сергеевич, историк литературы и искусства, критик, публицист

Левшин Василий Алексеевич (1746–1826), издатель, литератор, масон

Лелевич Г. (наст. имя и фамилия Лабори Гилелевич Калмансон; 1901–1937), поэт, литературный критик

Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924), революционер

Ленин Михаил Францевич (1880–1951), актер театра и кино; народный артист РСФСР (1937)

Ленсу Елена Яковлевна (1914–2005), литературовед, литературный критик

Леонидов Леонид Миронович (1873–1941), актер театра и кино, режиссер, педагог; народный артист СССР (1936)

Леонов Леонид Максимович (1899–1994), писатель, драматург

Лепешинский Пантелеймон Николаевич (1868–1944), революционер, партийный деятель, литератор

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841), поэт, прозаик

Лернер Николай Осипович (1877–1934), литературный критик, литературовед, пушкинист

Лесаж Ален-Рене (Lesage; 1668–1747), французский писатель

Лесков Андрей Николаевич (1866–1953), военный деятель, писатель; сын Н. С. Лескова

Лесков Николай Семенович (1831–1895), писатель

Либан Николай Иванович (1910–2007), литературовед

Либединский Юрий Николаевич (1898–1959), писатель, журналист

Липранди Иван Петрович (1790–1880), военный и государственный деятель, историк

Литвиненко Лидия Алексеевна, контролер-кассир Литературного музея ИРЛИ (1935–1939)

Лифшиц Михаил Александрович (1905–1983), философ, культуролог, литературовед

Лихачев Дмитрий Сергеевич (1906–1999), филолог-медиевист, культуролог, публицист и мемуарист; чл.-корр. (1953) и академик (1970) АН СССР

Лихачев Иван Алексеевич (1902–1972), поэт-переводчик, педагог

Лихтенштейн Ефим Семенович (1908–1987), книговед, издатель; главный редактор Издательства АН СССР (1945–1962)

Логинов П.

Лозинский Михаил Леонидович (1886–1955), поэт, переводчик

Ломов И.

Ломоносов Михаил Васильевич (1711–1765), ученый, поэт

Лонгинов Михаил Николаевич (1823–1875), писатель, поэт, мемуарист, государственный деятель

Лонгфелло Генри Уодсворт (Longfellow; 1807–1882), американский поэт, переводчик

Лопе де Вега, см. Вега Карпио

Лотман Лидия Михайловна (1917–2011), литературовед

Лотман Юрий Михайлович (1922–1993), литературовед, культуролог, семиотик

Луговской Владимир Александрович (1901–1957), поэт, журналист

Лузгин Михаил Васильевич (1899–1942), писатель, литературный критик, журналист

Лукач Дьёрдь (Георг; Георгий Осипович) (Lukács; 1885–1971), философ-марксист, литературный критик, литературовед, искусствовед

Лукомский Владислав Крескентьевич (1882–1946), историк-геральдист, генеалог, архивист

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933), революционер, партийный и государственный деятель, публицист, искусствовед; академик АН СССР (1930), директор ИРЛИ (1931–1933)

Лунин Михаил Сергеевич (1787–1845), декабрист

Луппол Иван Капитонович (1896–1943), историк, философ, литературовед; чл.-корр. (1933) и академик (1939) АН СССР, директор ИМЛИ (1935–1940)

Львов Николай Александрович (1751–1803), деятель культуры, поэт, музыкант, архитектор, изобретатель

Любимов Сергей Васильевич (1872–1935), историк-архивист, генеалог

Любимова Марина Юрьевна, историк культуры и литературы

Люблинский Владимир Сергеевич (1903–1968), историк, книговед, палеограф

Любович Нина Артемьевна (1908–1991), литературовед; сотрудница ГЛМ (сер. 1930-х – кон. 1950-х)

Люстигер Арно, историк

Лямина Екатерина Эдуардовна, литературовед, историк культуры, переводчица

Ляшко Николай Николаевич (1884–1953), прозаик

Магуайр Роберт (Maguire), литературовед-славист

Мазелев Рафаил Абрамович (1911–1975), фотограф, фотожурналист

Майер Роберт Федорович (1900–1983), историк-архивист, театровед

Майзель Михаил Гаврилович (1899–1937), литературовед, критик

Майков Аполлон Николаевич (1821–1897), поэт; старший брат Л. Н. Майкова

Майков Василий Иванович (1728–1778), поэт, драматург

Майков Леонид Николаевич (1839–1900), литературовед, этнограф, библиограф; чл.-корр. (1884), академик (1891), вице-президент АН (с 1893)

Маймин Евгений Александрович (1921–1997), литературовед, писатель, мемуарист

Макаров Василий Александрович (1905–1938), поэт

Макарьев Иван Сергеевич (1902–1958), литературный критик, журналист; секретарь РАПП (1925–1932)

Макашин Сергей Александрович (1906–1989), литературовед; сотрудник «Литературного наследства» (1931–1941, 1946–1989)

Македонов Адриан Владимирович (1909–1994), литературовед, литературный критик, журналист

Макиавелли Никколо (Machiavelli; 1469–1527), итальянский политический деятель, философ, писатель

Макогоненко Георгий Пантелеймонович (1912–1986), литературовед, литературный критик

Максаков Владимир Васильевич (1886–1964), историк, архивный и партийный деятель, руководитель архивных учреждений

Максимов

Максимов Дмитрий Евгеньевич (1904–1987), литературовед, литературный критик

Максимович Иован Георгиевич, сербский писатель, переводчик

Малахов Сергей Арсеньевич (1902–1973), поэт, литературный критик, литературовед

Малаховский Бронислав Брониславович (1902–1937), архитектор, художник-иллюстратор и карикатурист

Малашкин Сергей Иванович (1888–1988), прозаик, поэт

Малеин Александр Иустинович (1869–1938), филолог, библиограф, книговед; чл.-корр. АН (1916)

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988), государственный и партийный деятель; секретарь ЦК КПСС (1939–1946, 1948–1953)

Малышева-Виноградова Надежда Матвеевна (1897–1990), пианистка, концертмейстер; супруга В. В. Виноградова

Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович (наст. фамилия Мамин; 1852–1912), прозаик

Манасеина Наталия Ивановна (1869–1930), писательница, издательница детского журнала «Тропинка» (1906–1912)

Мандельштам Осип Эмильевич (1891–1938), поэт

Мандельштам Роза Семеновна (1875–1953), библиограф; сотрудница ГАХН (1922–1930)

Мануйлов Виктор Андроникович (1903–1987), литературовед, мемуарист, сценарист

Маринетти Филиппо Томмазо (Marinetti; 1876–1944), итальянский писатель, поэт, основоположник футуризма

Марко Вовчок (наст. имя и фамилия Мария Александровна Вилинская (в замуж. Маркович); 1833–1907), писательница, переводчица

Марков А.

Марков Сергей Леонидович (1878–1918), военачальник, один из лидеров Белого движения

Маркович Владимир Маркович (1936–2016), литературовед

Маркс Карл (Marx; 1818–1883), немецкий философ, социолог, экономист

Марлинский, см. Бестужев А. А.

Марр Николай Яковлевич (1864–1934), востоковед, филолог, историк; академик АН (1912), вице-президент АН СССР (с 1930)

Мартынов Геннадий Георгиевич, библиограф, литературовед

Матвеева Юлия Аркадьевна, литературовед

Маца Иван Людвигович (1893–1974), художественный критик, искусствовед

Машбиц-Веров Иосиф Маркович (1900–1989), литературовед, литературный критик

Машинский Семен Иосифович (1914–1978), литературовед

Машковцев Николай Георгиевич (1887–1962), искусствовед, музейный работник, педагог

Маяковский Владимир Владимирович (1893–1930), поэт

Маяковский Илья Лукич (1878–1954), архивист, краевед

Медведев Павел Николаевич (1891–1938), литературовед, литературный критик

Медведева (Медведева-Томашевская) Ирина Николаевна (урожд. Блинова; 1903–1973), литературовед; супруга Б. В. Томашевского

Межов Владимир Измайлович (1830 или 1831 – 1894), библиограф

Мей Лев Александрович (1822–1862), поэт, драматург, переводчик

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940), театральный режиссер, актер, педагог

Мейлах Борис Соломонович (1909–1987), литературовед, пушкинист

Мельгунов Николай Александрович (1804–1867), писатель, публицист, переводчик

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941), писатель, философ

Мериме Проспер (Mérimée; 1803–1870), французский писатель

Меркуров Сергей Дмитриевич (1881–1952), скульптор-монументалист, музейный деятель; народный художник СССР (1943)

Мессер Раиса Давыдовна (1905–1984), критик, литературовед

Металлов Яков Михайлович (наст. фамилия Левин; 1900–1976), литературовед, критик, редактор

Метченко Алексей Иванович (1907–1985), литературовед

Мещанинов Иван Иванович (1883–1967), лингвист, археолог; академик АН СССР (1932)

Мещерский Александр Васильевич, кн. (1822–1900), государственный и общественный деятель, поэт-любитель

Мещеряков Николай Леонидович (1865–1942), литературовед, литературный критик, публицист, издатель; чл.-корр. АН СССР (1939)

Мещерякова Александра Ермолаевна, аспирантка АН СССР, научная сотрудница ИРЛИ (нач. 1930-х)

Миллер Борис Всеволодович (1877–1956), иранист

Миллер Константин Константинович (1836–1911), государственный деятель, сенатор

Миллер Орест Федорович (1833–1889), литературовед

Мирбо Октав (Mirbeau; 1848–1917), французский писатель, драматург, публицист

Мирский Д. П., см. Святополк-Мирский Д. П.

Мисайлиди (Косячкова) Людмила Евгеньевна, историк литературы и искусства, хранитель фондов в Литературном музее ИРЛИ

Михаил Александрович, вел. кн. (1878–1918), младший брат Николая II

Михайлов А.

Михайлова Анна Николаевна (1904–1968), литературовед, архивист, библиограф

Михайлова Евгения Васильевна (1903–?), литературовед, архивист; зам. заведующего Рукописным отделом ИРЛИ (1931–1934)

Михайловский Н.

Михайловский Николай Константинович (1842–1904), публицист, социолог, литературовед

Миханкова Вера Андреевна (1892–1952), историк, биограф Н. Я. Марра

Мицкевич Адам (Mickiewicz; 1798–1855), польский поэт, публицист, политический деятель

Мичурина Наталья Сергеевна (1904–1976), библиограф, педагог; первая супруга Б. Я. Бухштаба

Модзалевская (урожд. Фаворская) Евгения Алексеевна (1909–1983), супруга Л. Б. Модзалевского

Модзалевский Борис Львович (1874–1928), литературовед, пушкинист, историк, генеалог, библиограф, архивист; один из основателей Пушкинского Дома

Модзалевский Лев Борисович (1902–1948), литературовед, пушкинист, библиограф, архивист; сын Б. Л. Модзалевского

Мозольков Евгений Семенович (1909–1969), переводчик, литературовед

Мокульский Стефан Стефанович (1896–1960), литературовед, театровед, театральный критик

Молок Юрий Александрович (1929–2000), искусствовед, критик, эссеист

Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986), революционер, партийный и государственный деятель; председатель СНК СССР (1930–1941), нарком, а затем министр иностранных дел СССР (1939–1946, 1953–1956)

Мольер (Molière – псевд.; наст. имя и фамилия Жан-Батист Поклен; 1622–1673), французский драматург и театральный деятель

Монтень Мишель де (Montaigne; 1533–1592), французский философ и писатель

Мопассан Ги де (Maupassant; 1850–1893), французский новеллист, поэт

Моран Поль (Morand; 1888–1976), французский писатель

Моргулис Александр Иосифович (подп.: Г. Моргулис; 1898–1938), издательский работник, переводчик

Мордвинов Александр Николаевич (1792–1869), государственный деятель; управляющий III Отделением (1831–1839)

Мордовченко Николай Иванович (1904–1951), литературовед

Морозов Александр Антонович (1906–1992), литературовед, фольклорист, переводчик

Морозов Петр Осипович (1854–1920), литературовед, театровед, редактор сочинений А. С. Пушкина; чл.-корр. АН (1912)

Москвин Иван Михайлович (1874–1946), актер, театральный режиссер; народный артист СССР (1936)

Московская Дарья Сергеевна, литературовед, историк культуры, архивист

Мотылева Тамара Лазаревна (1910–1992), литературовед

Мочульский Василий Николаевич (1856–1920), профессор словесности; отец литературоведа К. В. Мочульского

Мстиславская Елена Павловна, историк литературы и культуры

Муравьева М. Г., см. Ашукина М. Г.

Муратова Ксения Дмитриевна (1904–1998), библиограф, источниковед, литературовед

Мусин-Пушкин-Брюс Василий Валентинович (1773–1836), дипломат, посланник на Сицилии и в Неаполе, масон

Мустангова Евгения Яковлевна (наст. фамилия Рабинович; 1905–1937), литературный критик, педагог; супруга Г. Е. Горбачева

Мюссе Альфред де (Musset; 1810–1857), французский писатель

Набоков Владимир Владимирович (1899–1977), писатель

Нагибин Юрий Маркович (1920–1994), писатель, сценарист

Назаренко Яков Антонович (1893 – не ранее 1975), литературовед, искусствовед

Назаров Алексей Иванович (1905–1968), издательский работник и государственный деятель; директор Издательства АН СССР (1946–1954, 1957–1968)

Назарова Людмила Николаевна (1910–2005), литературовед, библиограф, мемуаристка

Нарбут Владимир Иванович (1888–1938), прозаик, поэт, литературный критик, редактор

Населенко Елена Панфиловна (1896–1985), литературовед, архивный и музейный работник

Наумов Олег Николаевич, историк, генеалог, геральдист

Нахимов Павел Степанович (1802–1855), флотоводец

Нащокин Павел Воинович (1801–1854), меценат, коллекционер; друг А. С. Пушкина

Невский Владимир Иванович (1876–1937), революционер, партийный и государственный деятель, историк

Недович Дмитрий Саввич (1889–1947), филолог, антиковед, искусствовед

Недогонов Алексей Иванович (1914–1948), поэт

Нежданова Антонина Васильевна (1873–1950), оперная певица, педагог; народная артистка СССР (1936)

Неженцев Митрофан Осипович (1886–1918), военачальник, один из лидеров Белого движения

Незеленов Александр Ильич (1845–1896), филолог, автор школьного учебника «История русской словесности»

Нейман Борис Владимирович (1888–1969), литературовед

Нейштадт Владимир Ильич (1898–1959), шахматист, переводчик, литературовед

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877), поэт

Немчинова Татьяна Иеронимовна (1890–1974), литератор, журналистка; зав. библиотекой ИРЛИ (1932–1934)

Непеин Борис Сергеевич (1904–1982), поэт

Нерадов Георгий Борисович (наст. фамилия Шатуновский; 1882–1972), литературный критик

Нестеров Дмитрий Семенович (1900–?), литературовед; аспирант АН СССР, научный сотрудник Рукописного отдела ИРЛИ

Нестерова Лидия Сергеевна (1911–?), сотрудница Рукописного отдела ИРЛИ; супруга Д. С. Нестерова

Нечаева Вера Степановна (1895–1979), литературовед, текстолог

Нечкина Милица Васильевна (1899–1985), историк; академик АН СССР (1958)

Нешумова Татьяна Феликсовна, поэт, филолог, художница

Нива Жорж (Nivat), филолог-славист

Никандрова Ольга Владимировна, литературовед

Никитин Иван Саввич (1824–1861), поэт

Никитин Николай Николаевич (1895–1963), писатель, драматург, сценарист

Никитин Олег Викторович, лингвист, историк науки

Никифоров Георгий Константинович (1884–1938), писатель, поэт

Николаев Николай Иванович, литератор, филолог

Николаева Галина Евгеньевна (1911–1963), писательница

Николай I (1796–1855), император

Николай II (1868–1918), император

Ницше Фридрих (Nietzsche; 1844–1900), немецкий философ, филолог, писатель

Новиков Василий Васильевич (1916–2005), литературовед, литературный критик; чл.-корр. АН СССР (1984)

Новиков Николай Иванович (1744–1818), журналист, издатель, критик, общественный деятель

Новикова (урожд. Киреева) Ольга Алексеевна (1840–1925), публицистка, хозяйка светского салона

Новицкий Павел Иванович (1888–1971), искусствовед, театровед, литературовед, критик

Нович Иона (Иоанн) Савельевич (наст. фамилия Файнштейн; 1906–1984), литературовед, литературный критик

Новоселецкий Ф. (наст. фамилия Глибин)

Нусинов Исаак Маркович (1889–1950), литературовед, литературный критик

Обнорский Сергей Петрович (1888–1962), лингвист; академик АН СССР (1939)

Обрадович Миодраг, чиновник министерства иностранных дел Югославии; владелец «Тетради Всеволожского», приобретенной у него ГЛМ в декабре 1933 г.

Обрадович Сергей Александрович (1892–1956), поэт, переводчик, редактор; заведующий литературным отделом «Правды» (1922–1927)

Обручев Сергей Владимирович (1891–1965), геолог, путешественник, писатель; чл.-корр. АН СССР (1953)

Овидий (Публий Овидий Назон; 43 до н. э. – 17 или 18 н. э.), древнеримский поэт

Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич (1853–1920), литературовед, лингвист, публицист

Овчаренко Александр Иванович (1922–1988), литературовед, литературный критик

Огарев Николай Платонович (1813–1877), поэт, публицист

Озеров Виталий Михайлович (1917–2007), литературовед, литературный критик; главный редактор журнала «Вопросы литературы» (1959–1978)

О’Коннор Тимоти Эдвард (O’Connor), историк-славист

Оксенов Иннокентий Александрович (1897–1942), поэт, литературный критик, переводчик

Оксман Юлиан Григорьевич (1894–1970), литературовед, историк, текстолог, пушкинист

Олеша Юрий Карлович (1899–1960), писатель

Олин Валериан Николаевич (ок. 1790–1841), поэт, переводчик, журналист, издатель

Ольденбург Сергей Федорович (1863–1934), востоковед, филолог; академик (1908), непременный секретарь АН (1904–1929)

Ольминский Михаил Степанович (1863–1933), революционер, публицист, критик, историк и литературовед

Ольховый Борис Семенович (1898–1937), партийный деятель, литературный критик, журналист

Оман Эме (Haumant; 1859–1942), филолог-славист

Омельченко Константин Кириллович (1907 – не ранее 1961), советский государственный деятель; руководитель Главлита (1953–1957)

Оммер де Гелль Адель (Hommaire de Hell; 1819–1883), французская писательница, путешественница

Омулевский Иннокентий Васильевич (1836–1883), прозаик, поэт

Онегин (Отто) Александр Федорович (1845–1925), коллекционер, создатель Пушкинского музея в Париже

Онипенко Надежда Константиновна, лингвист

Опекушин Александр Михайлович (1838–1923), скульптор-монументалист

Орлов Александр Сергеевич (1871–1947), литературовед; чл.-корр. (1921) и академик (1931) АН СССР, председатель Пушкинской комиссии (1933–1937)

Орлов Владимир Николаевич (1908–1985), литературовед, редактор, журналист

Орлова Наталья Владимировна (1876–1937), педагог; сотрудница Литературного музея ИРЛИ (1933–1937)

Ортега-и-Гассет Хосе (Ortega y Gasset; 1883–1955), философ, социолог, публицист

Осповат Кирилл Александрович, литературовед

Островский Александр Николаевич (1823–1886), драматург

Островский Арсений Георгиевич (1897–1989), литературовед, драматург, переводчик

Отяковский Валерий Сергеевич, литературовед, историк науки, литературный критик

Охочинский В.

Павел I (1754–1801), император

Павленко Петр Андреевич (1899–1951), писатель, журналист

Павлищевы, Ольга Сергеевна (урожд. Пушкина; 1797–1868), сестра А. С. Пушкина, и ее муж Николай Иванович (1802–1879), историк, переводчик

Павлов Борис Федорович

Павлова Каролина Карловна (1807–1893), поэтесса, переводчица

Павлова Ксения Сергеевна, переводчица; сотрудница ГЛМ, секретарь редакции сб. «Звенья»

Павлюк Николай Николаевич (укр.: Микола Миколайович; 1934–2011), литературовед

Падучева Елена Викторовна (1935–2019), лингвист

Панов Иван Степанович (1899–1942), писатель, литературный критик, редактор

Панов Сергей Игоревич, литературовед, историк науки, редактор, литературный критик

Панферов Федор Иванович (1896–1960), писатель, один из руководителей РАПП; главный редактор журнала «Октябрь» (1931–1954, 1957–1960)

Панченко Александр Михайлович (1937–2002), литературовед, историк культуры; академик РАН (1991)

Панченко Михаил Андреевич (1909–1942), литературовед

Панченко Нина Тимофеевна (1917–1992), лингвист, литературовед, архивист

Паньков Николай Алексеевич (1956–2014), литературовед

Паперно Ирина Ароновна, литературовед, историк культуры

Парни Эварист-Дезире де Форж (Parny; 1753–1814), французский поэт

Пасецкий Василий Михайлович (1921–2001), историк

Пастернак Борис Леонидович (1890–1960), писатель

Пашенная Вера Николаевна (1887–1962), актриса театра и кино, педагог; народная артистка СССР (1937)

Первенцев Аркадий Алексеевич (1905–1981), прозаик, драматург, журналист

Переверзев Валерьян Федорович (1882–1968), литературовед

Перепеч Анна Ивановна (1902 – не ранее 1958), литературовед, архивист

Переселенков Степан Александрович (1865–1941), литературовед, архивист, библиограф

Перетц Владимир Николаевич (1870–1935), литературовед, археограф, искусствовед, фольклорист, педагог; академик АН (1914)

Перова П. О., владелица дачного дома на территории бывшего Худековского парка в Сочи, где останавливались Д. П. и Н. Г. Якубовичи

Перовский Алексей Алексеевич (псевд. Антоний Погорельский; 1787–1836), писатель

Перро Шарль (Perrault; 1628–1703), французский поэт

Перхин Владимир Васильевич, литературовед

Перцов Виктор Осипович (1898–1980), литературовед, литературный критик

Пестель Павел Иванович (1793–1826), декабрист

Петерсон Михаил Николаевич (1885–1962), лингвист; секретарь (1918–1923) и председатель (1920) Московского лингвистического кружка

Петр I (1672–1725), император

Петров Сергей Митрофанович (1905–1988), литературовед, литературный критик; заместитель директора ИМЛИ (1948–1954)

Петров-Водкин Кузьма Сергеевич (1878–1939), художник, писатель, теоретик искусства

Петровская (урожд. Римская-Корсакова) Мария Васильевна (псевд. М. Вахтерова; 1860–1938), переводчица

Петруничев Николай Алексеевич (1899–1942), партийный деятель; управляющий делами СНК СССР (1937–1938)

Пигарев Кирилл Васильевич (1911–1984), литературовед, музейный деятель; правнук Ф. И. Тютчева

Пиксанов Николай Кирьякович (1878–1969), литературовед; чл.-корр. АН СССР (1931)

Пильняк Борис Андреевич (наст. фамилия Вогау; 1894–1938), писатель

Пильщиков Игорь Алексеевич, филолог, редактор

Пинский Леонид Ефимович (1906–1981), литературовед, эссеист

Писарев Дмитрий Иванович (1840–1868), критик, публицист

Писемский Алексей Феофилактович (1821–1881), писатель, драматург

Плавт Тит Макций (ок. 250–184 до н. э.), древнеримский комедиограф

Платонов Андрей Платонович (наст. фамилия Климентов; 1899–1951), писатель

Платонов Сергей Федорович (1860–1933), историк-медиевист; чл.-корр. (1909) и академик (1920) АН, председатель Археографической комиссии АН (1918–1929)

Платт Джонатан Брукс (Platt; ныне – Joan Brooks), филолог, культуролог, переводчик

Плетнев Петр Александрович (1792–1865), критик, поэт, журналист; ректор Имп. Санкт-Петербургского университета (1840–1861)

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918), философ-марксист, публицист, политический и революционный деятель

Плоткин Лев Абрамович (1905–1978), литературовед, литературный критик

По Эдгар Аллан (Poe; 1809–1849), американский писатель, критик

Погодин Михаил Петрович (1800–1875), историк, журналист, публицист, издатель, коллекционер

Подобедов Максим Михайлович (1897–1993), писатель, редактор

Подолинский Андрей Иванович (1806–1886), поэт

Подорога Валерий Александрович (1946–2020), философ, антрополог, критик

Покровский Михаил Николаевич (1868–1932), историк, общественный и политический деятель; академик АН СССР (1929), заместитель наркома просвещения РСФСР (с 1918)

Покровский Михаил Михайлович (1868–1942), филолог-классик, лингвист, литературовед; чл.-корр. (1917) и академик (1929) АН СССР

Полевой Николай Алексеевич (1796–1846), писатель, литературный и театральный критик, журналист

Полежаев Александр Иванович (1804–1838), поэт

Полетаев Андрей Владимирович (1952–2021), экономист, историк

Поливанов Евгений Дмитриевич (1891–1938), лингвист, востоковед

Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965), партийный и государственный деятель; секретарь Правления Союза писателей СССР (1944–1946)

Полонский Вячеслав Павлович (наст. фамилия Гусин; 1886–1932), критик, журналист, редактор; главный редактор журнала «Новый мир» (1926–1931)

Полонский Яков Петрович (1819–1898), поэт, прозаик, драматург, публицист

Полторацкий Сергей Дмитриевич (1803–1884), библиограф, литературный критик, библиофил

Помяловский Николай Герасимович (1835–1863), писатель

Пономарев Евгений Рудольфович, литературовед

Пономарев Леонид Ипполитович (1885–1962), филолог, архивист, музейный деятель

Пономарева (урожд. Позняк) Софья Дмитриевна (1794–1824), хозяйка литературного салона

Попов Павел Сергеевич (1892–1964), литературовед, критик, историк философии

Попов С.

Попов Сергей Сергеевич (1887–1937, по др. сведениям 1942), музыковед, редактор издательства Музгиз (1930–1935)

Попова Ольга Ивановна (1888 или 1889–1972), литературовед, историк, библиограф, архивист

Попович Алексей Игоревич, филолог-медиевист, историк культуры

Попугаев Василий Васильевич (1778 или 1779 – не ранее 1816), писатель, поэт, просветитель

Поскребышев Александр Николаевич (1891–1965), партийный и государственный деятель; помощник И. Сталина

Поспелов Геннадий Николаевич (1899–1992), литературовед

Поспелов Николай Семенович (1890–1984), лингвист

Постоутенко Кирилл Юрьевич, литературовед, социолог, историк культуры

Постышев Павел Петрович (1887–1939), государственный и партийный деятель, публицист

Потебня Александр Афанасьевич (1835–1891), лингвист, литературовед, философ; чл.-корр. АН (1875)

Потемкин Григорий Александрович (1739–1791), государственный и военный деятель, фаворит Екатерины II

Потоцкий Ян, гр. (1761–1815), польский писатель, археолог, путешественник

Правдухин Валериан Павлович (1892–1938), писатель, драматург, литературный критик

Предтеченский Анатолий Васильевич (1893–1966), историк

Примаков Виталий Маркович (1897–1937), военачальник

Прицкер Е.

Пришвин Михаил Михайлович (1873–1954), писатель

Прозоров А.

Прокофьева Софья Евсеевна (1896 – после 1955), издательский работник, редактор; супруга заместителя наркома внутренних дел СССР Г. Е. Прокофьева (1895–1937)

Прокуратов Алексей Александрович (1916–1942), научно-технический сотрудник библиотеки ИРЛИ (1931–1937)

Пропп Владимир Яковлевич (1895–1970), филолог, фольклорист

Проскурин Олег Анатольевич, литературовед, историк культуры

Прохоров Александр, культуролог

Прохоров Евгений Павлович (1931–2011), филолог, социолог

Прохорова Ирина Дмитриевна, литературовед, редактор, издатель

Пруст Марсель (Proust; 1871–1922), французский писатель

Прут Иосиф Леонидович (1900–1996), драматург, сценарист

Прянишников Николай Ефимович (1890–1963), литературовед, критик, педагог

Пугачев Емельян Иванович (1742–1775), донской казак, предводитель крестьянского восстания (1773–1775)

Пудова А. Д.

Пумпянский Лев Васильевич (1891–1940), литературовед, музыковед

Пушкин Александр Александрович (1833–1914), военный и общественный деятель; старший сын А. С. Пушкина

Пушкин Василий Львович (1766–1830), поэт; дядя А. С. Пушкина

Пушкин Григорий Григорьевич (1913–1997), правнук А. С. Пушкина

Пушкина Анна Александровна (1866–1949), внучка А. С. Пушкина

Пушкина (в замуж. Розенмайер) Елена Александровна (1889–1943), внучка А. С. Пушкина

Рабле Франсуа (Rabelais; 1494–1553), французский писатель

Радек Карл Бернгардович (1885–1939), революционер, государственный и политический деятель, литературный критик, журналист

Радищев Александр Николаевич (1749–1802), революционер, писатель, философ

Раевские, Николай Николаевич (1771–1829), военачальник, генерал от кавалерии; его сын Николай Николаевич (1801–1843), генерал-лейтенант, и внук Николай Николаевич (1839–1876), полковник

Раевский Владимир Федосеевич (1795–1872), поэт, публицист, декабрист

Райх (Рейх) Бернхард (Reich; 1894–1972), театральный режиссер, театровед, критик

Райх Зинаида Николаевна (1894–1939), театральная актриса

Рак Вадим Дмитриевич (1931–2019), литературовед, текстолог

Расин Жан-Батист (Racine; 1639–1699), французский драматург

Раскольников Федор Федорович (наст. фамилия Ильин; 1892–1939), военный и государственный деятель, дипломат, писатель, редактор

Ревзина Ольга Григорьевна, филолог, переводчик

Резник Осип Сергеевич (1904–1986), литературный критик, литературовед

Реизов Борис Георгиевич (1902–1981), литературовед, переводчик; чл.-корр. АН СССР (1970)

Рейнбот Павел Евгеньевич (1855–1934), библиофил, коллекционер, пушкинист; секретарь Пушкинского лицейского общества (1899–1911)

Рейсер Соломон Абрамович (1905–1989), литературовед, текстолог, библиограф

Рейтблат Абрам Ильич, историк и социолог литературы и культуры, библиограф

Ремизов Алексей Михайлович (1877–1957), писатель

Репин Илья Ефимович (1844–1930), художник

Рерберг Иван Федорович (1892–1957), художник

Римский-Корсаков Иван Николаевич (1754–1831), военный деятель, фаворит Екатерины II

Робинсон Михаил Андреевич, историк славяноведения

Родов Семен Абрамович (1893–1968), поэт, переводчик, литературный критик

Рожалин Василий Матвеевич (1806–?), физик; брат литератора Н. М. Рожалина

Рождественский Юрий Владимирович (1926–1999), лингвист, философ, культуролог

Розанов Василий Васильевич (1856–1919), философ, публицист, литературный критик

Розанов Иван Никанорович (1874–1959), литературовед, книговед, библиофил

Розанов Матвей Никанорович (1858–1936), литературовед; академик АН (1921), старший брат И. Н. Розанова

Розанов Сергей Павлович (1870 – не ранее 1930), историк, археограф, источниковед

Розе Григорий Абрамович (наст. фамилия Розенблит; 1900–1942), художник-карикатурист, плакатист, иллюстратор

Розенблюм Николай Германович (1891–1970), архивист

Розенель (урожд. Сац) Наталья Александровна (1902–1962), актриса, переводчица; супруга А. В. Луначарского

Розенталь Марк Моисеевич (1906–1975), философ, писатель, социолог

Розмирович Елена Федоровна (1886–1953), революционерка, партийный и общественный деятель; директор ГБЛ (1935–1939)

Роллан Ромен (Rolland; 1866–1944), писатель, драматург, музыковед

Романов Пантелеймон Сергеевич (1884–1938), прозаик, драматург

Романов Сергей Герасимович

Романченко Иван Саввич (1894–1977), литературовед, литературный критик

Ромашов Борис Сергеевич (1895–1958), драматург, литературный критик

Росковшенко Иван Васильевич (1809–1889), чиновник, редактор, поэт, переводчик

Рубинштейн Джошуа (Rubenstein), историк, писатель

Рубинштейн Николай Леонидович (1897–1963), историк

Рудаков Сергей Борисович (1909–1944), поэт, литературовед

Румянцев-Задунайский Петр Александрович, гр. (1725–1796), военный и государственный деятель

Руссо Жан-Батист (Rousseau; 1670 или 1671 – 1741), французский поэт

Руссо Жан-Жак (Rousseau; 1712–1778), французский прозаик, философ, публицист

Руставели Шота (ок. 1160/1172–1216), грузинский поэт

Рылеев Кондратий Федорович (1795–1826), поэт, декабрист

Рыльский Максим Фадеевич (1895–1964), поэт, переводчик, общественный и политический деятель; академик АН СССР (1958)

Рышков Владимир Александрович (1865–1938), чиновник особых поручений и казначей АН, мемуарист, театровед

Сабуров Андрей Александрович (1902–1959), литературовед, поэт

Савельева Ирина Максимовна, историк

Савицкий Станислав Анатольевич, писатель, критик, искусствовед

Сагайдачный (Конашевич-Сагайдачный) Петр Кононович (ок. 1577–1622), предводитель запорожских казаков

Садиков Петр Алексеевич (1890–1942), историк

Садовской Борис Александрович (1881–1952), поэт, прозаик, литературный критик

Садофьев Илья Иванович (1889–1965), поэт, переводчик, журналист

Саитов Владимир Иванович (1849–1938), историк, литературовед, библиограф, пушкинист; чл.-корр. АН (1906)

Сакулин Павел Никитич (1868–1930), литературовед; почетный член ГАХН (1927), чл.-корр. (1923) и академик (1929) АН СССР

Салтыков Михаил Евграфович (псевд. Н. Щедрин; 1826–1889), писатель

Самобытник (наст. имя и фамилия Алексей Иванович Маширов; 1884–1943), поэт, журналист

Сандлер Стефани (Sandler), филолог-славист, переводчица

Сандомирская Валентина Болеславовна (1928–2013), литературовед, пушкинист

Сандомирский Герман Борисович (Гершен Беркович) (1882–1938), политический деятель, журналист, писатель

Сарычева Кристина Витальевна, литературовед

Сатиров Георгий Николаевич (1904–1981), литературовед, педагог, мемуарист

Сац Игорь Александрович (1903–1980), литератор, критик; литературный секретарь А. В. Луначарского

Саянов Виссарион Михайлович (1903–1959), писатель, поэт, редактор

Светлова Мария Константиновна (1896 – не ранее 1968), палеограф, архивист, лингвист

Свирин Николай Григорьевич (1900–1938), литературный критик, литературовед

Свирский Алексей Иванович (1865–1942), писатель

Свифт Джонатан (Swift; 1667–1745), английский (ирландский) писатель, публицист

Святополк-Мирский Дмитрий Петрович, кн. (подп.: Д. Мирский; 1890–1939), литературовед, литературный критик, публицист

Сегал Дмитрий Михайлович, литературовед, лингвист

Седельников Александр Дионисьевич (1888–1934), славист, медиевист

Сеземан Дмитрий Васильевич (1922–2010), редактор, переводчик, литературовед

Сейдеметов Дж., вероятно: Сейдамет Джемиль (1903–1977), поэт, писатель

Сейфуллина Лидия Николаевна (1889–1954), писательница, общественный деятель

Селивановский Алексей Павлович (1900–1938), литературный критик, журналист, редактор

Селищев Афанасий Матвеевич (1886–1942), лингвист-славист; чл.-корр. АН СССР (1929)

Сельвинский Илья Львович (1899–1968), поэт, прозаик, драматург

Семевский Михаил Иванович (1837–1892), историк, журналист, общественный деятель; издатель и редактор журнала «Русская старина» (с 1870)

Семенко Ирина Михайловна (1921–1987), литературовед, педагог

Семечкина (урожд. Данзас) Татьяна Борисовна (1844–1919), племянница лицеиста К. К. Данзаса

Семпер Иоганнес Хансович (1892–1970), эстонский поэт, писатель, политический деятель

Сен-Жюльен (Сен-Жульен) Шарль (Карл) (Saint-Julien; 1802, по др. сведениям 1803 или 1804 – 1869), французский писатель, журналист, педагог

Сен-Симон Клод Анри де Рувруа (Saint-Simon; 1760–1825), французский социолог и философ

Сенковский Осип Иванович (псевд. Барон Брамбеус; 1800–1858), филолог-востоковед, историк, писатель, журналист

Серафимович Александр Серафимович (наст. фамилия Попов; 1863–1949), писатель, журналист

Сервантес Сааведра Мигель де (Cervantes Saavedra; 1547–1616), испанский писатель

Сергиевский Иван Васильевич (1905–1954), литературовед, литературный критик; сотрудник «Литературного наследства» (1933–1941, ок. 1945–1946)

Сергиевский Максим Владимирович (1892–1946), филолог

Серебрянский Марк Исаакович (1900–1941), литературный критик, поэт

Серж Виктор, см. Кибальчич В. Л.

Серко (Сирко) Иван Дмитриевич (ок. 1610–1680), кошевой атаман Запорожской Сечи

Серман Илья Захарович (1913–2010), литературовед, мемуарист

Серов Валентин Александрович (1865–1911), художник

Сидоров Алексей Алексеевич (1891–1978), искусствовед, библиофил

Сидоров Владимир Николаевич (1903–1968), лингвист; редактор «Словаря языка Пушкина»

Сидяков Лев Сергеевич (1932–2006), литературовед, пушкинист

Симонов Константин (Кирилл) Михайлович (1915–1979), писатель, журналист, общественный деятель

Синюхаев Георгий Титович (1875–1942), филолог

Синявский Андрей Донатович (псевд. Абрам Терц; 1925–1997), писатель, критик, литературовед; диссидент

Синявский Николай Александрович (1883 – не ранее 1955), соавтор М. А. Цявловского (Пушкин в печати. 1814–1837. М., 1914; 2-е изд. – М., 1938)

Сиповский Василий Васильевич (1872–1930), филолог, писатель; чл.-корр. АН (1921)

Ситковский Ипполит Константинович (псевд. Ипполит; 1903–1938), литературовед, член редколлегии «Литературного наследства»

Скаррон Поль (Scarron; 1610–1660), французский писатель

Скафтымов Александр Павлович (1890–1968), литературовед, фольклорист, этнограф

Скворцов Лев Иванович (1934–2014), лингвист, писатель

Скиталец (наст. имя и фамилия Степан Гаврилович Петров; 1869–1941), писатель, журналист

Скобелев Иван Никитич (1778–1849), военный деятель, писатель

Скороспелова Екатерина Борисовна, литературовед

Скороходов Максим Владимирович, литературовед

Скотт Вальтер (Scott; 1771–1832), английский писатель

Слепков Яков Вениаминович, архивист, историк литературы

Словохотов Леонид Александрович (1881–?), литератор, общественный деятель

Слонимский Александр Леонидович (1881–1964), писатель, литературовед, пушкинист

Слонимский Михаил Леонидович (1897–1972), писатель, мемуарист

Смирдин Александр Филиппович (1795–1857), книготорговец, издатель

Смирнов Александр Александрович (1883–1962), филолог-романист, литературовед, критик, переводчик

Смирнова (урожд. Россет) Александра Осиповна (1809–1882), фрейлина двора, мемуаристка

Собаньская Каролина (1795–1885)

Соболев Павел Михайлович (1894–1947), фольклорист, литературовед

Соболевский Алексей Иванович (1856–1929), филолог-славист, лингвист, палеограф; академик АН (1900)

Соболевский Сергей Александрович (1803–1870), библиофил, библиограф; друг А. С. Пушкина

Соймонова Екатерина Александровна (1811–1879), московская дворянка, певица, мемуаристка

Соколов А.

Соколов Александр Николаевич (1895–1970), литературовед; декан филологического факультета МГУ (1952–1956)

Солдатова Лариса Михайловна (1945–2020), музейный работник, историк литературы

Соловьев Борис Иванович (1904–1976), писатель, литературный критик

Соловьев Василий Иванович (1890–1939), революционер, журналист, библиограф; организатор издательской и библиографической деятельности в СССР

Соловьева Ольга Сергеевна (1923–1964), литературовед, пушкинист; ученый хранитель Пушкинского фонда в ИРЛИ (1956–1964)

Сологуб Федор Кузьмич (наст. фамилия Тетерников; 1863–1927), писатель

Солодухо Юдель Орелевич (1877–1963), гебраист, арабист

Соломина Ольга Леонидовна, архивист, историк, библиотечный работник

Сомов Орест Михайлович (1793–1833), писатель, литературный критик, журналист

Сонин Анатолий Степанович, физик, историк науки

Сорель Шарль (1602–1674), французский писатель

Сосновский Лев Семенович (1886–1937), революционер, публицист, журналист

Софронов Анатолий Владимирович (1911–1990), прозаик, поэт, драматург, журналист, общественный деятель; секретарь Союза писателей СССР (1948–1953), главный редактор журнала «Огонек» (1953–1986)

Сперанский Евгений Николаевич (1877 – не ранее 1949), заведующий фондом хранения Всесоюзной Пушкинской выставки / ГМП

Сперанский Михаил Несторович (1863–1938), филолог, фольклорист, византинист; академик АН (1921)

Спиридонова Александра Михайловна (1890–1944), сотрудница библиотеки ИРЛИ (с 1931)

Срезневский Всеволод Измаилович (1867–1936), археограф, палеограф, библиограф; чл.-корр. АН (1906)

Срезневский Измаил Иванович (1812–1880), филолог-славист, этнограф, палеограф; академик АН (1851), отец В. И. Срезневского

Ставский Владимир Петрович (1900–1943), писатель, редактор; генеральный секретарь СП СССР (1936–1941)

Сталин Иосиф Виссарионович (наст. фамилия Джугашвили; 1878–1953), революционер, руководитель СССР (1924–1953)

Сталь Анна Луиза Жермена де (Staël; 1766–1817), французская писательница, публицистка

Станиславский Константин Сергеевич (наст. фамилия Алексеев; 1863–1938), актер, режиссер, театральный деятель; народный артист СССР (1936)

Стендаль (Stendhal – псевд.; наст. имя и фамилия Анри Мари Бейль; 1783–1842), французский писатель

Степанов Анатолий Николаевич (1921–1971), литературовед, библиограф, библиотековед; заведующий библиотекой ИРЛИ (1954–1971)

Степанов Владимир Петрович (1935–2012), литературовед, библиограф

Степанов Николай Леонидович (1902–1972), литературовед

Степняк-Кравчинский Сергей Михайлович (1851–1895), революционер-террорист, публицист, писатель, переводчик

Стерн Лоренс (Sterne; 1713–1768), английский писатель

Стецкий Алексей Иванович (1896–1938), партийный и государственный деятель; заведующий отделами культуры и пропаганды (1930–1934) и партийной пропаганды и агитации (1935–1938) ЦК ВКП(б)

Стивенсон Роберт Льюис (Stevenson; 1850–1894), шотландский писатель и поэт

Столов Николай Николаевич (1892–1941), библиограф, краевед, литературовед

Стоюнин Владимир Яковлевич (1826–1888), педагог, публицист

Страда Витторио (Strada; 1929–2018), филолог-славист, переводчик

Страхов Василий, автор очерка «Пушкин и массовый читатель» (1937)

Струве Глеб Петрович (1898–1985), литературовед, литературный критик, поэт, переводчик, мемуарист

Струве Петр Бернгардович (1870–1944), общественный и политический деятель, экономист, публицист, редактор

Стурдза Александр Скарлатович (1791–1854), дипломат, писатель

Субоцкий Лев Матвеевич (1900–1959), литературный критик

Суворов Александр Васильевич (1729–1800), военачальник

Сумароков Александр Петрович (1717–1777), поэт, драматург

Суриков Василий Иванович (1848–1916), художник

Сурикова Клавдия Борисовна (1901–?), секретарь В. Д. Бонч-Бруевича; сотрудница ГЛМ (1930-е–1940-е), Музея истории религии и атеизма (1952–1955)

Сурков Алексей Александрович (1899–1983), поэт, литературный критик, журналист

Сусеев Аксен Илюмджинович (1905–1995), калмыцкий поэт, общественный деятель

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982), партийный и государственный деятель; секретарь ЦК КПСС (с 1947)

Сутырин Владимир Андреевич (1902–1985), писатель, драматург, критик, редактор, партийный деятель

Сучков Борис Леонтьевич (1917–1974), литературовед, педагог; чл.-корр. АН СССР (1968)

Сучкова (в замуж. Гаврилова) Анна Михайловна (1917–?), сотрудница библиотеки ИРЛИ (1938–1941)

Сушкевич Борис Михайлович (1887–1946), актер, режиссер, педагог

Сушков Николай Васильевич (1796–1871), драматург, поэт, журналист

Тамарченко Давид Евсеевич (1907–1959), литературный критик, литературовед

Тамарченко Натан Давидович (1940–2011), литературовед

Тарасенков Анатолий Кузьмич (1909–1956), литературовед, литературный критик, редактор, библиофил

Тарасова Алла Константиновна (1898–1973), актриса театра и кино, педагог; народная артистка СССР (1937)

Тарле Евгений Викторович (1874–1955), историк, педагог; академик АН СССР (1927)

Тацит Публий Корнелий (ок. 55 – ок. 120), древнеримский историк, писатель

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971), поэт, прозаик, журналист; главный редактор журнала «Новый мир» (1950–1954, 1958–1970)

Теккерей Уильям Мейкпис (Thackeray; 1811–1863), английский писатель

Теребенев Михаил Иванович (1795–1864), художник, портретист

Тимакова Татьяна Львовна, редактор

Тимберлейк Алан (Timberlake), лингвист

Тименчик Роман Давидович, литературовед, историк культуры, ахматовед

Тимофеев Леонид Иванович (1903–1984), литературовед, переводчик; чл.-корр. АН СССР (1958)

Тирсо де Молина (Tirso de Molina – псевд.; наст. имя и фамилия Габриель Тельес; 1579–1648), испанский драматург и поэт

Титов Владимир Павлович (1807–1891), писатель, чиновник, дипломат

Тиханов Галин (Tihanov), филолог, историк культуры

Тихомирнов Герман Александрович (1899–1955), революционер, партийный деятель, архивист, историк, источниковед

Тихонов Александр Николаевич (псевд. Серебров; 1880–1956), писатель, редактор, мемуарист; зав. издательством «Всемирная литература» (1918–1924), главный редактор издательства «Academia» (1930–1936)

Тихонов Николай Петрович (1882–1942), специалист в области фото- и кинотехники и реставрации документов, редактор, организатор научно-популярного кинематографа в СССР

Тихонов Николай Семенович (1896–1979), писатель, поэт, публицист, общественный и партийный деятель

Тоддес Евгений Абрамович (1941–2014), филолог, историк литературы

Тодоров Цветан (Todorov; 1939–2017), философ, семиотик, теоретик литературы

Толстая (урожд. Берс) Софья Андреевна, гр. (1844–1919), супруга Л. Н. Толстого

Толстой Алексей Николаевич (1882–1945), писатель, общественный деятель; академик АН СССР (1939)

Толстой Иван Никитич, филолог, сценарист, эссеист, теле- и радиоведущий

Толстой Лев Николаевич, гр. (1828–1910), писатель

Толстой Яков Николаевич (1791–1867), поэт-дилетант, театральный критик

Томашевская Анастасия, художник; дочь З. Б. Томашевской, внучка Б. В. Томашевского

Томашевская Зоя Борисовна (1922–2010), архитектор, художник, музейный деятель, мемуаристка; дочь Б. В. Томашевского

Томашевская Мария Николаевна (1952–2019), филолог-классик, переводчица, редактор; дочь Н. Б. Томашевского, внучка Б. В. Томашевского

Томашевский Борис Викторович (1890–1957), литературовед, текстолог, пушкинист

Томашевский Николай Борисович (1924–1993), литературовед, переводчик, театровед; сын Б. В. Томашевского

Тоом Лидия Петровна (1890–1976), писательница, переводчица, литературный критик

Топоров Владимир Николаевич (1928–2005), филолог, лингвист, семиотик; академик АН СССР (1990)

Топчиев Александр Васильевич (1907–1962), химик; академик (1949), главный ученый секретарь Президиума АН СССР (1949–1959)

Травчетов Михаил Иванович (1889–1941), поэт-переводчик, филолог

Трайнин Илья Павлович (1886–1949), организатор кинопроизводства, юрист, общественный деятель; академик АН СССР (1939)

Тредиаковский Василий Кириллович (1703–1768), поэт, переводчик

Тренев Константин Андреевич (1876–1945), педагог, прозаик, драматург

Тренин Владимир Владимирович (1903–1941), литературовед, литературный критик

Третьяков Сергей Михайлович (1892–1937), поэт-футурист, публицист, драматург

Тронская (урожд. Гурфинкель, в замуж. Троцкая) Мария Лазаревна (1896–1987), литературовед

Тропинин Василий Андреевич (1776–1857), художник-портретист

Троцкая М. Л., см. Тронская М. Л.

Троцкий Исаак Моисеевич (1903–1937), историк, источниковед, архивист

Троцкий Лев Давидович (наст. фамилия Бронштейн; 1879–1940), революционер

Трубецкие

Трубецкой Николай Сергеевич (1890–1938), лингвист, философ, историк

Тургенев Александр Иванович (1784–1845), общественный деятель, историк, археограф, публицист; брат Н. И. и С. И. Тургеневых

Тургенев Иван Сергеевич (1818–1883), писатель

Тургеневы, Александр Иванович (1784–1845); Николай Иванович (1789–1871), экономист, публицист, декабрист; Сергей Иванович (1792–1827), дипломат

Турчаненко Владимир Владимирович, один из авторов настоящей книги

Турчанинова Евдокия Дмитриевна (1870–1963), актриса, мастер художественного слова, педагог; народная артистка СССР (1943)

Тынянов Юрий Николаевич (Насонович) (1894–1943), писатель, литературовед, литературный критик

Тэн Ипполит (Taine; 1828–1893), французский философ, историк, искусствовед, публицист

Тютчев Федор Иванович (1803–1873), поэт

Уварова (урожд. Лунина) Екатерина Сергеевна (1791–1868), сестра декабриста М. С. Лунина

Ульянов Николай Павлович (1875–1949), художник, педагог, эссеист, мемуарист

Упит Андрей Мартынович (1877–1970), латышский писатель, поэт, драматург, государственный деятель

Усиевич Елена Феликсовна (1893–1968), литературный критик, публицист

Усов Дмитрий Сергеевич (1896–1943), поэт, переводчик

Успенский Борис Андреевич, филолог, лингвист, семиотик, историк культуры

Успенский Глеб Иванович (1843–1902), писатель, публицист

Устинов Андрей Борисович, филолог, историк культуры, издатель

Устинов Денис Валентинович (1971–2014), филолог, критик, поэт

Уткин Иосиф Павлович (1903–1944), поэт, журналист

Ухмылова Татьяна Константиновна (1893–1970), литературовед, архивист, библиотечный работник

Ушаков Дмитрий Николаевич (1873–1942), лингвист; чл.-корр. АН СССР (1939)

Фадеев Александр Александрович (1901–1956), писатель, журналист, общественный деятель; руководитель Союза писателей СССР (1938–1944, 1946–1954)

Фадеева Елизавета Ивановна, сотрудница БАН (1930-е)

Фатов Николай Николаевич (1887–1961), литературовед

Федин Константин Александрович (1892–1977), писатель, журналист; академик АН СССР (1958), первый секретарь (1959–1971) и председатель Правления (1971–1977) Союза писателей СССР

Федоров Андрей Венедиктович (1906–1997), филолог, переводчик

Федоровский Федор Федорович (1883–1955), театральный художник, живописец; главный художник Большого театра (1929–1953)

Федосеев Николай Евграфович (1871–1898), марксист-пропагандист, руководитель марксистских кружков

Федотова Светлана Богдановна, литературовед, текстолог, пушкинист

Фейербах Людвиг (Feuerbach; 1804–1872), немецкий философ-материалист

Фейнберг Илья Львович (1905–1979), литературовед, пушкинист; секретарь Пушкинской комиссии СП СССР (с 1940)

Фет Афанасий Афанасьевич (наст. фамилия Шеншин; 1820–1892), поэт

Фигатнер Юрий Петрович (1889–1937), партийный и государственный деятель; председатель правительственной комиссии по проверке Академии наук (1929–1931)

Филатов Николай Алексеевич (1891–1939), государственный и партийный деятель; председатель исполкома Мособлсовета (1934–1937)

Филин Михаил Дмитриевич (1954–2016), историк, писатель

Филин Федот Петрович (1908–1982), лингвист, славист; чл.-корр. АН СССР (1962)

Фишман Б., фотокорреспондент

Флит Александр Матвеевич (1891–1954), поэт, писатель-сатирик

Флобер Гюстав (Flaubert; 1821–1880), французский писатель

Фомин Александр Григорьевич (1887–1939), библиограф, книговед, литературовед

Фомичев Сергей Александрович, литературовед, пушкинист, организатор науки

Фонвизин Денис Иванович (1745–1792), писатель, драматург

Фосслер Карл (Vossler; 1872–1949), немецкий лингвист, литературовед, философ

Фохт Ульрих Рихардович (1902–1979), литературовед

Франк Сузи (Frank), историк культуры, филолог-славист

Франс Анатоль (Anatole France – псевд.; наст. имя и фамилия Анатоль Франсуа Тибо; 1844–1924), французский писатель, литературный критик

Францев Владимир Андреевич (1867–1942), филолог-славист, литературовед; академик АН (1921)

Фрейденберг Ольга Михайловна (1890–1955), филолог-классик, культуролог

Фридберг Морис (Friedberg; 1929–2014), американский литературовед, социолог, литературный критик

Фридлендер Георгий Михайлович (1915–1995), литературовед; академик АН (1990)

Фридлянд (Фридланд) Григорий Самойлович (1897, по др. сведениям 1896 – 1937), историк; декан исторического факультета МГУ (1934–1936)

Фриче Владимир Максимович (1870–1929), литературовед, искусствовед; академик АН СССР (1929)

Фролов Максим Андреевич, историк науки, литературовед, редактор

Фуко Мишель (Foucault; 1926–1984), французский философ, историк и теоретик культуры

Фюретьер Антуан (Furetière; 1619–1688), французский писатель и лексикограф

Халабаев Константин Иванович (1886–1941), литературовед, редактор, текстолог

Халатов Артемий Багратович (1894–1937), политический и государственный деятель

Хализев Валентин Евгеньевич (1930–2016), литературовед

Харджиев Николай Иванович (1903–1996), литературовед, искусствовед, коллекционер, писатель

Хелльбек Йохен (Hellbeck), американский историк

Херасков Михаил Матвеевич (1733–1807), поэт, писатель, драматург

Хитрово Лидия Константиновна, архивист

Хлебников Велимир (наст. имя Виктор Владимирович; 1885–1922), поэт

Хмелевская Екатерина Митрофановна (1909–1986), литературовед, библиограф

Хмельницкий Богдан (Богдан-Зиновий) Михайлович (1595–1657), гетман Войска Запорожского, политический и государственный деятель

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886–1939), поэт, критик

Холиков Алексей Александрович, литературовед

Храпченко Михаил Борисович (1904–1986), литературовед; председатель Комитета по делам искусств (1939–1948), академик АН СССР (1966)

Хрущев Никита Сергеевич (1894–1971), руководитель СССР (1953–1964)

Худеков Сергей Николаевич (1837–1928), драматург, историк балета, журналист, издатель

Цакни Евгения Абрамовна (1889–1942), искусствовед, архивист, библиограф

Цвейг Стефан (Zweig; 1881–1942), австрийский писатель

Цветаева Марина Ивановна (1892–1941), поэт

Цейтлин Александр Григорьевич (1901–1962), литературовед, литературный критик

Цейтц (в замуж. Алексеева) Нина Владимировна (1905–1995), литературовед, архивист, библиограф

Цехновицер Орест Вениаминович (1899–1941), литературовед, театровед, публицист; ученый секретарь ИРЛИ (1936, 1938)

Цыганов Дмитрий Михайлович, один из авторов настоящей книги

Цырлин Лев Вениаминович (1906–1942), литературный критик, литературовед

Цявловская (урожд. Зенгер) Татьяна Григорьевна (1897–1978), литературовед, текстолог, пушкинист

Цявловский Мстислав Александрович (1883–1947), литературовед, текстолог, пушкинист, музейный деятель

Чаадаев Петр Яковлевич (1794–1856), философ, публицист

Чайковский Петр Ильич (1840–1893), композитор

Чемоданов Николай Сергеевич (1903–1986), лингвист

Черемин Георгий Сергеевич (1916–1993), литературовед, литературный критик

Чернецов Василий Михайлович (1890–1918), донской казак, один из лидеров Белого движения

Чернецовы, Григорий Григорьевич (1802–1865) и Никанор Григорьевич (1804–1879), художники

Чернобаев Виктор Григорьевич (1891–1947), филолог-славист, фольклорист

Чернов Сергей Николаевич (1887–1941), историк

Черных Вадим Алексеевич, историк-архивист, ахматовед

Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889), революционер, публицист, писатель, литературный критик

Черняк Яков Захарович (наст. имя Бер Хаимович; 1898–1955), литератор, историк общественной мысли и революционного движения

Черчилль Уинстон (Churchill; 1874–1965), премьер-министр Великобритании (1940–1945, 1951–1955)

Чехов Антон Павлович (1860–1904), писатель, драматург

Чешихин Василий Евграфович (псевд. Ветринский; 1866–1923), литературовед, публицист, журналист

Чижов Федор Васильевич (1811–1877), общественный деятель, ученый, издатель, промышленник

Чиковани Симон Иванович (1902–1966), грузинский поэт

Чистова Ирина Сергеевна (1937–2023), литературовед

Чистякова Марина Матвеевна (1897 – после 1980), литературовед

Чосер Джефри (Chaucer; ок. 1340–1400), английский поэт

Чудаков Александр Павлович (1938–2005), литературовед, писатель, педагог

Чудакова Мариэтта Омаровна (1937–2021), литературовед, текстолог, писательница, мемуаристка

Чужак Николай Федорович (наст. фамилия Насимович; 1876–1937), журналист, литературный критик, редактор

Чуковская Лидия Корнеевна (урожд. Лидия Николаевна Корнейчукова; 1907–1996), писательница, литературный критик, редактор, мемуаристка

Чуковский Корней Иванович (наст. имя и фамилия Николай Васильевич Корнейчуков; 1882–1969), писатель, критик, детский поэт, литературовед, переводчик

Чулков Георгий Иванович (1879–1939), поэт, прозаик, переводчик, литературовед и литературный критик

Чулков Михаил Дмитриевич (1743 или 1744–1792), писатель, историк, этнограф, издатель

Чулков Николай Петрович (1870–1940), генеалог, архивист, библиограф

Чумандрин Михаил Федорович (1905–1940), писатель, драматург, литературный критик

Шагинян Мариэтта Сергеевна (1888–1982), писательница, журналистка, литературный критик

Шадр Иван Дмитриевич (1887–1941), скульптор-монументалист, художник, медальер

Шаламов Варлам Тихонович (1907–1982), писатель

Шанфлери (Champfleury – псевд.; наст. имя и фамилия Жюль Юссон; 1821–1889), французский писатель

Шапошников Борис Валентинович (1890–1956), искусствовед, литературовед, музейный работник, художник

Шаргородский Тимофей Исаевич (1896 – не ранее 1950), заместитель директора ИРЛИ по адм.-хоз. части (1943–1950)

Шатобриан Франсуа Рене де (Chateaubriand; 1768–1848), французский писатель

Шаульский Евгений Валерьевич, лингвист

Шахматов Алексей Александрович (1864–1920), филолог, лингвист, историк; академик АН (1899)

Шаховской Дмитрий Иванович (1861–1939), общественный и политический деятель, литературовед-любитель, краевед

Швальбе Филипп Петрович (1896–1952), сотрудник издательства «Academia», затем – ГЛМ

Шварц Евгений Львович (1896–1958), писатель, драматург, киносценарист

Шебунин Андрей Николаевич (1887–1942), историк, археограф, краевед

Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861), поэт, художник, мыслитель

Шекспир Уильям (Shakespeare; 1564–1616), английский драматург и поэт

Шелли Перси Биш (Shelley; 1792–1822), английский писатель, поэт, эссеист

Шенгели Георгий Аркадьевич (1894–1956), поэт, переводчик, филолог-стиховед, редактор

Шенрок Владимир Иванович (1853–1910), писатель, литературовед

Шенье Андре-Мари де (Chénier; 1762–1794), французский поэт

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995), партийный и государственный деятель

Шестериков Михаил Васильевич (1906–1974), поэт, журналист, педагог

Шиллер Иоганн Кристоф Фридрих фон (Schiller; 1759–1805), немецкий поэт, драматург, теоретик искусства

Шиллер Франц Петрович (1898–1955), литературовед

Шиманов Николай Антонович (1908–1988), литературовед, педагог

Шимкевич Константин Антонович (1887–1953), литературовед, библиофил

Широковы, Егор Иванович и Александра Филипповна, вятские соседи В. В. Виноградова

Шишков Александр Семенович (1754–1841), писатель, мемуарист, военный и государственный деятель

Шишмарев Владимир Федорович (1874–1957), лингвист и литературовед-романист; академик АН СССР (1946), директор ИМЛИ (1944–1947)

Шкловский Виктор Борисович (1893–1984), писатель, литературовед, киновед, критик, мемуарист

Шляпкин Илья Александрович (1858–1918), филолог, палеограф, искусствовед, коллекционер, педагог

Шмаков Павел Васильевич (1866–?), скульптор-формовщик (с 1885) Императорского/Государственного фарфорового завода

Шмелев Иван Сергеевич (1873–1950), писатель, публицист, мемуарист

Шмидт Отто Юльевич (1891–1956), математик, географ, геофизик, исследователь Севера, инициатор БСЭ; академик (1935) и вице-президент (1939–1942) АН СССР

Шокарев Сергей Юрьевич, историк, краевед

Шомракова Инга Александровна (1932–2022), историк книги и книжного дела, библиограф

Шостакович Дмитрий Дмитриевич (1906–1975), композитор, пианист

Шпенглер Освальд (Spengler; 1880–1936), немецкий философ, историк, публицист

Шпет Густав Густавович (Speth; 1879–1937), философ, теоретик искусства, переводчик

Штайгер Эмиль (Staiger; 1908–1987), филолог, теоретик литературы

Штейнман Зелик Яковлевич (1907–1967), литературовед, литературный критик, фельетонист

Шульц Василий Карлович (1826–1883), моряк, писатель

Шумихин Сергей Викторович (1953–2014), историк, архивист

Щеголев Павел Елисеевич (1877–1931), историк литературы и революционного движения, пушкинист, редактор, архивист

Щерба Лев Владимирович (1880–1944), лингвист; чл.-корр. (1924) и академик (1943) АН СССР

Эдлинг (урожд. Стурдза) Роксана Скарлатовна, гр. (1786–1844), фрейлина, светская львица; сестра А. С. Стурдзы

Эзоп (VI в. до н. э.), древнегреческий баснописец

Эйгес Иосиф Романович (1887–1953), музыковед, литературовед

Эйдельман (Мадора) Юлия Моисеевна, переводчица, мемуаристка

Эйдельман Натан Яковлевич (1930–1989), историк, писатель, публицист, пушкинист

Эйхенбаум Борис Михайлович (1886–1959), литературовед, текстолог, литературный критик

Эльзон Михаил Давидович (1945–2006), литературовед, библиограф

Эльсберг Яков Ефимович (наст. фамилия Шапирштейн; псевд. Ж. Эльсберг, Я. Лерс и др.; 1901–1976), литературовед, литературный критик

Энгельгардт Борис Михайлович (1887–1942), литературовед, переводчик, архивист

Энгельс Фридрих (Engels; 1820–1895), немецкий философ, историк, предприниматель

Эрлих Виктор Хенрикович (1914–2007), литературовед

Эссен Мария Моисеевна (1872–1956), революционерка, редактор

Эсхил (ок. 525–456 до н. э.), древнегреческий драматург

Эткинд Ефим Григорьевич (1918–1999), филолог, переводчик

Эфрос Абрам Маркович (1888–1954), историк искусства, театровед, переводчик, художественный критик

Юдин Борис Григорьевич (1943–2017), философ; чл.-корр. РАН (2000)

Юдин Павел Федорович (1899–1968), философ, общественный деятель; чл.-корр. (1939) и академик (1953) АН СССР, директор Института красной профессуры (1932–1938), руководитель ОГИЗа (1937–1947)

Юдина Мария Вениаминовна (1899–1970), пианистка, педагог

Юков Константин Юлианович (1902–1938), организатор кинопроизводства, партийный и общественный деятель, критик

Юлиан II Отступник (Флавий Клавдий Юлиан; 331 или 332 – 363), римский император

Юнге Эдуард Андреевич (1831–1898), врач-офтальмолог, винодел-любитель; основатель дачного Коктебеля

Юон Константин Федорович (1875–1958), художник, искусствовед, педагог; народный художник СССР (1950)

Юргенс (урожд. Фролова) София (Софья) Емельяновна (1910–?, между 1981 и 1983), сотрудница библиотеки ИРЛИ (1936–1942, 1945–1970)

Юрьев Григорий Юрьевич (1899–1937), аспирант ИРЛИ (1932–1936)

Юсуповы, кн.

Яблочкина Александра Александровна (1866–1964), актриса театра, педагог; народная артистка СССР (1937)

Ягода Генрих Григорьевич (1891–1938), революционер, государственный и политический деятель

Языков Николай Михайлович (1803–1846), поэт

Якобсон Роман Осипович (1896–1982), лингвист, литературовед, культуролог

Яковлев Михаил Данилович (1910–1999), партийный и государственный деятель, дипломат; заместитель заведующего Отделом науки ЦК ВКП(б) (1950–1952), министр иностранных дел РСФСР (1959–1960)

Яковлев Николай Васильевич (1891–1981), литературовед, библиограф, архивист

Яковлев Николай Капитонович (1869–1950), актер театра, режиссер, педагог; народный артист СССР (1944)

Яковлев Павел Лукьянович (1796, по др. сведениям 1789 – 1835), писатель, журналист, переводчик; племянник А. Е. Измайлова

Яковлева Арина Родионовна (1758–1828), крепостная М. А. Ганнибал, няня А. С. Пушкина

Якуб Колас (наст. имя и фамилия Константин Михайлович Мицкевич; 1882–1956), белорусский писатель, драматург, поэт, общественный деятель

Якубович Дмитрий Петрович (1897–1940), литературовед, текстолог, пушкинист, поэт и переводчик; секретарь (с 1931) и председатель (с 1937) Пушкинской комиссии АН СССР

Якубович Ирина Дмитриевна, литературовед, текстолог; дочь Д. П. Якубовича

Якубович (урожд. Романова) Нина Георгиевна (Герасимовна) (1899–1974), супруга Д. П. Якубовича

Якубович Петр Филиппович (псевд. Л. Мельшин; 1860–1911), революционер-народоволец, поэт, переводчик, критик; отец Д. П. Якубовича

Якубович (урожд. Франк) Роза Федоровна (1861–1922), революционерка; мать Д. П. Якубовича

Якубовский Георгий Васильевич (1891–1930), литературный критик, поэт

Ямпольский Исаак Григорьевич (1902–1992), литературовед, литературный критик

Яр-Кравченко Анатолий Никифорович (1911–1983), художник

Ярмолинский Аврам (Аврум Цалевич) (Yarmolinsky; 1890–1975), историк, литературовед, переводчик

Ярхо Борис Исаакович (1889–1942), филолог-медиевист, фольклорист, стиховед, переводчик

Ярцев Александр Иванович (1899–?), писатель, литературный критик; член Правления РАПП, избранный Первым Всесоюзным съездом пролетарских писателей в мае 1928 г.

Ясинский Яков Иеронимович (1886–1942), писатель, литературовед, переводчик

Яусс Ханс-Роберт (Jauss; 1921–1997), философ, критик, литературовед

Яцынов Павел Семенович (1903–1979), писатель, редактор

Alexander, Jeffrey C.

Any, Carol

Bartels, Adolf

Böhm W.

Borrow G., см. Борро Дж.

Brooks, Jeffrey

Davis, Murray S.

Djagalov, Rossen

Emerson, Caryl

Engelbrecht K.

Fehse W.

Frank S. см. Франк Сузи

Friedberg, Maurice, см. Фридберг М.

Gillespie, Alyssa Dinega

Goebbels Joseph, см. Геббельс Й.

Grützmacher R. H.

Günther, Hans, см. Гюнтер Х.

Hartog, François

Hellbeck, Jochen, см. Хелльбек Й.

Hinds, Lynn Boyd

Jakobson, Roman, см. Якобсон Р. О.

Jauss, Hans Robert, см. Яусс Х.-Р.

Kaufmann, Vincent

Kerckhovet, Derrick de

Kermode, John Frank, см. Кермоуд Ф.

Khotimsky, Maria

Korff H. A.

Kratzmann E.

Lahusen T.

Linden W.

Lounsbery, Anne

MacMulliriy, Ernan

Maguire, Robert Alan, см. Магуайр Р.

Parsons, Talcott

Platt, Jonathan Brooks, см. Платт Дж. Б.

Quénet Ch.

Sandler, Stephanie, см. Сандлер С.

Schahadat, Schamma

Schmid, Ulrich

Thomä, Dieter

Tihanov, Galin, см. Тиханов Г.

Voronina O., см. Воронина О. Ю.

Windt, Theodore Otto

Yarmolinsky, Avrahm, см. Ярмолинский А.

Примечания

1

Принимая во внимание идеологическую нагруженность понятий «классика» и «классическое», мы сознательно отказались от их закавыченного употребления, дабы не затруднять читателям процесс знакомства с настоящей книгой.

2

См.: Дружинин П. А. 1) Идеология и филология. Ленинград, 1940-е гг.: Документальное исследование. М., 2012. Т. 1–2; 2) Идеология и филология. Т. 3. Дело Константина Азадовского: Документальное исследование. М., 2016.

3

Фуко М. Археология знания. СПб., 2004. С. 255–259.

4

В этом смысле переклички между концептуализацией Фуко и хронологически более ранними открытиями «формалистов», чьи идеи активно заимствовались иностранными мыслителями, очевидны: едва ли не весь XX век социология знания, сформировавшаяся в 1920–1930-е годы, занималась анализом модернизационных процессов, которые поспособствовали становлению многочисленных неклассических типов социального знания. Так, о значении второстепенных, периферийных явлений в общекультурной динамике, «канонизации побочной линии» (формула из статьи «Литература вне „сюжета“» (опубл.: Розанов. Из книги «Сюжет как явление стиля». [Пг.:] ОПОЯЗ, 1921)) писал еще В. Б. Шкловский в работах начала 1920-х. Затем эту же логику развил и Ю. Н. Тынянов, сначала в статьях «Литературный факт» (опубл.: ЛЕФ. 1924. № 2) и «Вопрос о литературной эволюции» (опубл.: На литературном посту. 1927. № 10), а затем в книге «Архаисты и новаторы» ([Л.:] Прибой, 1929); об этом далее. Подробнее о взгляде формалистов на художественную традицию и проблему ее рецепции см.: Калинин И. А. История литературы как Familienroman (русский формализм между Эдипом и Гамлетом) // Новое литературное обозрение. 2006. № 4 (80). С. 64–83. См. также: Дмитриев А. Н., Левченко Я. С. Наука как прием: Еще раз о методологическом наследии русского формализма // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 195–245.

5

О реанимации «сталинских» методов реализации культурной политики в разные периоды советской истории второй половины ХХ столетия см., например: Прохоров А. Унаследованный дискурс: Парадигмы сталинской культуры в литературе и кинематографе «Оттепели». СПб., 2007; Дружинин П. А. Моцарт и Сальери: Кампания по борьбе с отступлениями от исторической правды и литературные нравы эпохи Андропова. М., 2024.

6

Перечень наиболее значимых в историко-культурной перспективе сборников документов и архивных материалов см. в соответствующем разделе списка литературы.

7

Так, Б. Г. Юдин писал: «Процесс институционализации науки в России, не успевший привести к образованию ее устойчивой автономии, резко изменяет направление после октября 1917 г. По инерции движение в сторону институционализации еще продолжалось, <…>. Очень быстро, однако, преобладающим стал иной, противоположный процесс деинституционализации, т. е. разрушения тех ценностно-нормативных структур, которые сложились ранее во взаимоотношениях науки и общества» (Юдин Б. Г. История советской науки как процесс вторичной институционализации // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 121–122).

8

Полный перечень опубликованных в 1957–1982 годах эгодокументов советских писателей и воспоминаний современников о них см. в: Советское общество в воспоминаниях и дневниках: Аннотированный библиографический указатель книг, публикаций в сборниках и журналах. М., 2017. Т. 8. Обзор вышедших в 1980–1990-е годы изданий см. в: Паперно И. А. Советская эпоха в мемуарах, дневниках, снах: Опыт чтения. М., 2021. С. 9–21. См. также: Intimacy and Terror: Soviet Diaries of the 1930’s. New York, 1995; Lahusen T. Is There a Class in This Text? Reading in the Age of Stalin // Reading Russia: A History of Reading in Modern Russia. Milan, 2020. Vol. 3. P. 83–106; Hellbeck J. Revolution in my Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, 2009 (издание на рус. яз. – Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи. М., 2021).

9

Ко второй половине 1930-х размах политических преследований был столь велик, что в среде «левых» интеллектуалов – антисталинской коммунистической оппозиции – зародилась мысль о необходимости развертывания надгосударственной общественной кампании с целью спасения политзаключенных. С этой целью Виктор Серж в 1936 году подготовил специальный «Доклад о наказании в СССР лиц, виновных в инакомышлении» (опубл.: Новое литературное обозрение. 2020. № 2 (162)).

10

См.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. М., 2010. С. 43–48.

11

О параметрах «классичности» научного текста см.: Зенкин С. Н. Гуманитарная классика: между наукой и литературой // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. М., 2009. С. 281–293; Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. С. 64–77; Parsons T. Revisiting the Classics Throughout a Long Career // The Future of the Sociological Classics. London, 1981. P. 183–194; Davis M. S. «That’s Classic!» The Phenomenology and Rhetoric of Successful Social Theories // Philosophy of the Social Sciences. 1986. Vol. 16. № 3. P. 285–301; Alexander J. C. The Centrality of the Classics // Social Theory Today. Cambridge, 1987. P. 29–31; Kerckhovet D. de. What Makes the Classics Classic in Science? // Bulletin of the American Society for Information Science. 1992. № 18. P. 13–14; MacMulliriy E. Scientific Classics and Their Fate // PSA: Proceedings of the Biannual Meeting of the Philosophy of Science Association. 1994. Vol. 2. P. 266–274; Hartog F. The Double Fate of the Classics // Critical Inquiry. 2009. Vol. 35. № 4. P. 964–979.

12

Так, И. М. Савельева и А. В. Полетаев, пытаясь определить понятийные контуры «классики», пишут: «Классикой оказывается та часть прошлых достижений культуры, которая сохраняет свою актуальность в настоящем и продолжает существовать и оставаться востребованной наряду с более поздними произведениями искусства, философскими и политическими идеями, научными концепциями и теориями» (Савельева И. М., Полетаев А. В. Классическое наследие. С. 20).

13

Там же. С. 26.

14

Эти практики (и даже те, которые непосредственно граничили с политической сферой), исток которых обнаруживается в «ленинских» 1920-х, продолжали оставаться весьма разнообразными и в сталинскую эпоху. Подробнее см.: Stalin Era Intellectuals: Culture and Stalinism. London; New York, 2023. См. также: Цыганов Д. М. Опрощение сталинизма: Эстетические и политические смыслы советской культуры 1920–1950-х гг. // Новое литературное обозрение. 2023. № 4 (182). С. 350–359.

15

Перечень специальных исследований, посвященных функционированию исторической науки в сталинскую эпоху, см. в соответствующем разделе списка литературы.

16

Впервые опубл. в изложении в: Правда. 1972. № 25 (19533). 25 января. С. 1.

17

Цит. по: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. М., 1986. Т. 12. С. 173.

18

Цит. по: Там же.

19

Устинов Д. В. Научные концепции Г. А. Гуковского в контексте русской истории и культуры XX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29). С. 73.

20

Именно с этим связано появление работ, опровергающих научный потенциал той или иной методологической рамки. В этом направлении были созданы, например, статьи-«манифесты» «Памятник научной ошибке» (опубл.: Литературная газета. 1930. № 4 (41). 27 января) В. Б. Шкловского, «М. М. Бахтин в русской культуре XX века» (опубл.: Вторичные моделирующие системы. Тарту: ТГУ, 1979) и доклад «История литературы как творчество и исследование: Случай Бахтина» (опубл.: Материалы Международной научной конференции «Русская литература ХХ–XXI веков: Проблемы теории и методологии изучения», 10–11 ноября 2004 г. М.: Изд-во МГУ, 2004) М. Л. Гаспарова, «Расставаясь со структурализмом (тезисы для дискуссии)» (в соавт. с А. Тимберлейком; опубл.: Вопросы языкознания. 1997. № 3) и «Московско-тартуская семиотика: Ее достижения и ее ограничения» (опубл.: Новое литературное обозрение. 2004. № 4 (98)) В. М. Живова, «О кризисе академического пушкиноведения и подметках великих пушкинистов» (опубл.: Пушкин, Достоевский и другие (Вопросы текстологии, материалы к комментариям): Сб. статей. СПб.: Академический проект, 2003) В. Д. Рака.

21

На сегодняшний день не представляется возможным даже подсчет работ, в основу которых положены, например, идеи В. Н. Топорова о так называемом Петербургском тексте русской литературы или М. М. Бахтина о формах времени и хронотопа в романе. Идеи эти перелицовываются, извращаются, становятся предметами различных методологических и идеологических спекуляций: число исследований, посвященных всевозможным «локальным текстам» – от Крымского до Пермского, растет в геометрической прогрессии, а «хронотоп» отыскивают в текстах любых жанров и эпох – от оды до лирической драмы.

22

Едва ли не самым значимым следствием этой ревизии стало появление в 1960–1990-е множества библиографических справочников и указателей, содержавших информацию о вышедших в (до)советское время литературоведческих и литературно-критических текстах. См., например: Советское литературоведение и критика. Русская советская литература. Общие работы, 1917–1973: Библиографический указатель: В 4 ч. М., 1965–1979; История русской литературы конца XIX – начала XX в.: Библиографический указатель. М.; Л., 1968; История русской литературы XIX – начала XX века: Библиографический указатель. Общая часть. СПб., 1993; Советское литературоведение и критика. Теория литературы, 1917–1967: Библиографический указатель: В 4 ч. М., 1989; Советское литературоведение и критика, 1917–1925: Библиографический указатель: В 3 ч. New York, 1994. См. также: Зарубежное литературоведение и критика о русской классической литературе. М., 1978; Социалистический реализм в зарубежном литературоведении. М., 1979.

23

Еще в самом начале 2000-х М. Л. Гаспаров в заметке «К обмену мнений о перспективах литературоведения» (опубл.: Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50)) писал: «Я оптимистически надеюсь, что главным событием в нашей науке будет размежевание науки и критики (или, если угодно, публицистики): науки, которая описывает и систематизирует явления и процессы, и критики, которая делит их на хорошие и нехорошие» (Гаспаров М. Л. К обмену мнений о перспективах литературоведения // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 324).

24

Множество исследований общего характера (к настоящему моменту методологически устаревших) появилось еще в советское время; их перечень см. в соответствующем разделе списка литературы.

25

См., например, четвертую главу «Литературные теории 1920-х годов: Четыре направления и один практикум» (с. 207–247), шестую главу «Советские литературные теории 1930-х годов: В поисках границ современности» (с. 280–334), двенадцатую главу «Открытия и прорывы советской теории литературы в послесталинскую эпоху» (с. 571–607), а также пятнадцатую главу «Литературная теория и возрождение академизма в постсоветской России» (с. 723–760).

26

Во вступительном разделе к тому Добренко пишет: «В настоящей книге понятие „литературная критика“ покрывает <…> как журнальную критику, так и литературоведение (историю и теорию литературы). Критика рассматривается здесь, прежде всего, как социально-культурная институция <…>, которая превратилась в важнейший элемент становящейся в России XIX века „публичной сферы“» (История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи / Под ред. Е. А. Добренко и Г. Тиханова. М., 2011. С. 6).

27

История русской литературной критики. С. 32. Курсив наш.

28

Там же. С. 33.

29

К их числу принадлежали академик АН СССР, президент (1970–1986) Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы М. Б. Храпченко, директор (1968–1974) ИМЛИ Б. Л. Сучков, заведующий Отделом советской литературы (1941–1970) ИМЛИ Л. И. Тимофеев, заместитель директора ИМЛИ по науке (1972–1975) А. Л. Дымшиц, заведующий кафедрой истории советской литературы (1952–1985) филологического факультета МГУ А. И. Метченко, заведующий кафедрой советской литературы (1962–1972) ЛГУ П. С. Выходцев, заведующий кафедрой советской литературы (1974–1988) ЛГУ Л. Ф. Ершов, главный редактор (1959–1978) журнала «Вопросы литературы» В. М. Озеров, член-корреспондент АН СССР В. В. Новиков, а также заведующий сектором ПСС М. Горького в ИМЛИ (1965–1988) А. И. Овчаренко и ряд других титулованных спекулянтов от науки.

30

См.: Сегал Д. М. Пути и вехи: Русское литературоведение в двадцатом веке. М., 2011.

31

См.: Там же. С. 5–41.

32

См.: Сегал Д. М. Пути и вехи. С. 83–131.

33

См.: Там же. С. 91–206.

34

См.: Там же. С. 207–278.

35

См.: Хализев В. Е., Холиков А. А., Никандрова О. В. Русское академическое литературоведение: История и методология (1900–1960-е годы): Учебное пособие. М.; СПб., 2015 (2-е изд., испр. и доп. – М.; СПб., 2017).

36

Там же. С. 7.

37

Там же. С. 6.

38

См.: Русские литературоведы XX века: Биобиблиографический словарь. М.; СПб., 2017. Т. 1. См. также: Русские литературоведы XX века: Проспект словаря. М., 2010.

39

Русские литературоведы XX века. С. 134–136.

40

Там же. С. 190–194.

41

Там же. С. 192.

42

Там же. С. 273–276.

43

Там же. С. 273. Отметим, что такая утрирующая периодизация все же видится куда более адекватной, чем та, которую предложил В. М. Маркович в статье 2002 года; ср.: «Исследовательская деятельность Г. А. Гуковского отчетливо разделяется на два этапа. В 1920-е и на протяжении большой части 1930-х гг. внимание исследователя сосредоточено в основном на изучении литературы XVIII столетия (исключения из этого правила есть, но их не так уж много). А в конце 1930-х и в 1940-е гг. предпринимается попытка осмыслить сразу весь дальнейший ход русского литературного процесса – от начала XIX до середины ХХ в.» (Маркович В. М. Концепция «стадиальности литературного развития» в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 77).

44

См.: Tihanov G. The Birth and the Death of Literary Theory: Regimes of Relevance in Russia and Beyond. Stanford, CA, 2019. См. также: Бабак Г. Хроника необъявленной смерти // Новое литературное обозрение. 2020. № 2 (162). С. 357–366; Emerson C. Literary Theory: During its Lifetime and Sub Specie Aeternitatis // The Russian Review. 2020. Vol. 97. № 2. P. 316–318 (на рус. яз. – Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167). С. 91–94), а также раздел «Книга как событие» в: Новое литературное обозрение. 2021. № 1 (167).

45

В этом отношении показательно утверждение, высказанное С. С. Аверинцевым в энциклопедической статье «Филология» и косвенно опровергнутое Тихановым в обсуждаемой книге: «Ограничив себя текстом, сосредоточившись на нем, создавая к нему служебный „комментарий“ <…>, Ф<илология> лишь ценой такого самоограничения обретает право и обязанность последовательно вбирать в свой кругозор „всю ширину и глубину человеческого бытия, прежде всего бытия духовного“ <…>. Итак, внутр<енняя> структура Ф<илологии> с самого начала оказывается двуполярной. На одном полюсе – скромнейшая служба „при“ тексте, беседа с ним наедине, пристальная „согбенность“ над текстом, рассматривание текста с самой близкой дистанции, не допускающее отхода от его конкретности; на другом полюсе – универсальность, пределы к<ото>рой невозможно установить заранее» (Аверинцев С. С. Филология // Краткая литературная энциклопедия. М., 1972. Т. 7. Стб. 973–974).

46

Отметим, что выводы Тиханова относительно бахтинской трактовки «классического» во многом уточняют и дополняют ценные положения его книги 2000 года (см.: Tihanov G. The Master and the Slave: Lukács, Bakhtin, and the Ideas of Their Time. New York, 2000). Промежуточные итоги разысканий Тиханова в области культурфилософских построений Бахтина см. в: История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи. С. 307–312.

47

Подробнее см. также: Tihanov G. Why did Modern Literary Theory Originate in Central and Eastern Europe? (And Why Is It Now Dead?) // Common Knowledge. 2004. Vol. 10. № 1. С. 61–81.

48

Среди внушительного числа общетеоретических работ, посвященных проблеме классики в культуре, упомянем следующие: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции // Проблемы социологии литературы за рубежом: Сб. обзоров и рефератов. М., 1983. С. 40–82; Дубин Б. В. 1) Классическое, элитарное, массовое: Начала дифференциации и механизмы внутренней динамики в системе литературы // Новое литературное обозрение. 2002. № 5 (57). С. 6–23; 2) Классик – звезда – модное имя – культовая фигура: О стратегиях легитимации культурного авторитета // Синий диван. 2006. № 8. С. 100–110; 3) Классика, после и вместо: О границах и формах культурного авторитета // Классика и классики в социальном и гуманитарном познании. М., 2009. С. 437–451; Jauss H. R. Literarishe Tradition und gegenwartiges Bewusstsein der Modernität // Aspecte der Modernität. Göttingen, 1965. S. 150–197; Kermode J. F. The Classic: Literary Images of Permanence and Change. New York, 1975; Brooks J. Russian Nationalism and Russian Literature: The Canonization of the Classics // Nation and Ideology: Essays in honor of Wayne S. Vucinich. Boulder, 1981. P. 315–334.

49

Эта формула имеет примечательный идеологический контекст, оказавшийся особенно существенным и для интересующего нас исторического периода: «А Пушкин – наше все: Пушкин – представитель всего нашего душевного, особенного, такого, что остается нашим душевным, особенным после всех столкновений с чужим, с другими мирами» (цит. по: Григорьев Ап. Собр. соч. М., 1915. Вып. 6: Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина. С. 10; цитата приведена в современной орфографии; курсив автора).

50

Стоит отметить, что и литературоведы, и писатели стремились осмыслить свое положение в связи с провозглашенным в конце 1920-х принципом «социального заказа». Обсуждению этого вопроса был почти целиком посвящен номер журнала «Печать и революция» (1929. № 1), где в разделе «Спор о социальном заказе» печатались статьи О. Брика, Г. Горбачева, Н. Замошкина, П. Когана, И. Нусинова, В. Переверзева, Вяч. Полонского и др. (с. 19–65), а в разделе «Писатели о социальном заказе» – материалы Ф. Гладкова, А. Караваевой, Л. Леонова, Б. Пильняка, И. Сельвинского и К. Федина (с. 65–75). Подробнее см.: Очерк истории русской советской журналистики, 1917–1932. М., 1966. С. 128; История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи. С. 186–189.

51

См.: Friedberg M. Russian Classics in Soviet Jackets. New York; London, 1962. P. 20–41.

52

См.: Ibid. P. 81–147.

53

См.: Ibid. P. 148–166.

54

Томашевский Б. В. Основные этапы изучения Пушкина // Томашевский Б. В. Пушкин: В 2 кн. М.; Л., 1961. Кн. 2: Материалы к монографии (1824–1837). С. 446–447.

55

См.: Шомракова И. А. Формирование принципов издания русской классической литературы в Госиздате (1919–1929 гг.) // Книжное дело Петербурга – Петрограда – Ленинграда. Л., 1981. С. 111–125.

56

См.: Давыдова T. Е. Литературно-издательский отдел Наркомпроса и его место в истории советской книги: Дис. … канд. пед. наук. Л., 1952.

57

Документ опубл. в: О партийной и советской печати: Сб. документов. М., 1954. С. 174–175. Подробнее см.: История книги в СССР, 1917–1921: В 3 т. М., 1983. Т. 1. С. 108–115.

58

Цит. по: Блок А. А. Дневник 1918 года, [запись от 18 января] // Блок А. А. Собр. соч.: В 8 т. М.; Л., 1963. Т. 7. С. 320.

59

Подробнее об организации книгоиздания в первые пореволюционные годы см.: Издательское дело в первые годы Советской власти, 1917–1922: Сб. документов и материалов. М., 1972; История книги в СССР, 1917–1921: В 3 т. М., 1983–1986; Издание художественной литературы в РСФСР в 1919–1924 гг.: Путеводитель по Фонду Госиздата. М., 2009.

60

Позднее, обсуждая это положение, В. В. Ермилов напишет: «Формула эта, по своей нелепости, равносильна такой „формуле“: ребенок, чтобы родиться, должен предварительно убить своих родителей» (Ермилов В. Еще о творческих путях пролетарской литературы // На литературном посту. 1928. № 6. С. 20).

61

Подробнее см.: Мейлах Б. С. Судьба классического наследия в первые послеоктябрьские годы (1917–1919) // Русская литература. 1967. № 3. С. 27–42.

62

Некогда руководивший ГАХН П. С. Коган, характеризуя перемену в отношении к классике, во второй половине 1920-х указывал на это упущение в творческой практике футуристов: «Сегодня этой молодежи грозит опасность удариться в дилетантизм, отбросить всякую мысль о подготовке, об учебе, об истории. И в зависимости от этого меняется подход к классикам, к литературному наследству, к вопросу о мастерстве, которое вчера еще было отодвинуто на задний план идеологией, сегодня выдвигается вперед, как очередная ударная задача» (Коган П. С. Наши литературные споры: К истории критики октябрьской эпохи. М., 1927. С. 109). Позднее схожие процессы произошли и в институционально оформленных творческих группах; ср.: «До сих пор Леф представлял собою самостоятельную поэтическую республику. Объявив себя единственно разумной династией, лефовцы высокомерно поглядывали на всех и на все. По отношению к классикам был организован своеобразный бойкот, выразившийся в явном пренебрежении к классическим формам стиха и всему тому, что отдаленно напоминает старую литературу. Лишь недавно произошел заметный сдвиг в работе Лефа. Пушкин получил признание не только де-юре, но и де-факто» (Беккер М. Хорошо ли «Хорошо» // На литературном посту. 1928. № 2. С. 25).

63

Подробнее о практике самокритики и ее месте в культуре сталинской эпохи см.: Цыганов Д. М. От самокритики к самоуничтожению: Реорганизация советского эстетического канона в эпоху позднего сталинизма // Новое литературное обозрение. 2022. № 4 (177). С. 135–148.

64

Коган П. С. Наши литературные споры. С. 34–35.

65

См.: Прожектор. 1923. № 12. С. 14–22.

66

Так, Л. С. Сосновский в статье «Первый пролетарский поэт Демьян Бедный» писал: «Современники передают, что на похоронах Некрасова один оратор поставил Некрасова на первое место после Пушкина.

– Он выше Пушкина! – выкрикнули молодые голоса из толпы слушателей.

Выше ли Пушкина Некрасов, как поэт, – дело другое. Но одно несомненно: Некрасов потрясал души своих молодых читателей, особенно разночинцев, и зажигал их таким огнем, какого не могла зажечь величавая поэзия Пушкина» (Сосновский Л. Первый пролетарский поэт Демьян Бедный // На посту. 1923. № 1. Стб. 122). Противопоставляя Пушкина Некрасову, Сосновский писал о наметившемся сломе в понимании «классичности» как эстетического критерия: в 1920-е рецептивный потенциал появлявшегося тогда «эмансипированного» (до некоторой степени) читателя стал одним из главных факторов складывания статусных иерархий.

67

Воронский А. К. О хлесткой фразе и классиках (К вопросу о наших литературных разногласиях). С. [14].

68

Там же. С. 15–16. Курсив наш.

69

Воронский А. К. О хлесткой фразе и классиках. С. 16.

70

Там же. С. 18.

71

В критике 1920-х подробно обсуждался вопрос о месте «попутчиков» на литературной карте; из наиболее заметных работ см., например: Соколов А. Нужно ли в пролетарских журналах печатать попутчиков? // Октябрь. 1924. № 4. С. 177–179; Шкловский В. Светила, вращающиеся вокруг спутников, или Попутчики и их тени // Журналист. 1924. № 13. С. 20–21; Лелевич Г. Голос из ямы // Журналист. 1924. № 13. С. 21–22; Арватов Б. Пролет-писатели и так наз. «попутчики» // Жизнь искусства. 1925. № 37. С. 2–3; Оксенов И. Что такое «попутчик»? // Жизнь искусства. 1926. № 29. С. 3; Зелинский К. Писатель сопролетарский или попутчик // Читатель и писатель. 1928. № 49. С. 2; Ольховый Б. 1) О попутничестве и попутчиках // Печать и революция. 1929. № 5. С. 3–18; № 6. С. 3–22; 2) Еще раз о литературном попутничестве // Печать и революция. 1929. № 8. С. 12–28; Кор Б. Не попутчик, а союзник или враг // На литературном посту. 1931. № 2. С. 30–40; Селивановский А. Попутничество и союзничество // ЛОКАФ. 1931. № 9. С. 99–115; Павленко П. Вырасти в пролетарского художника // ЛОКАФ. 1931. № 10. С. 131–135. См. также опубликованные стенограммы выступлений пролеткритиков и писателей по вопросу о литературной работе «попутчиков»: Дискуссия о перестройке писателей-попутчиков // На литературном посту. 1931. № 26. С. 7–48.

72

Родов С. Под обстрелом // На посту. 1923. № 2–3. Стб. 27. Все выделения здесь и далее принадлежат авторам. – Д. Ц. Отметим, что двумя годами позднее А. В. Луначарский в общем виде повторит сформулированный Родовым упрек «декадентствующей литературе»; ср.: «Мы должны помнить, что ближайшими предшественниками этой литературы по времени являлись разные декадентствующие, формально изысканные, но внутренне пустые или манерничающие литературные школы. У последышей русской буржуазной интеллигенции вряд ли можно чему путному научиться. Наоборот, горные вершины народнического искусства и искусства дворянского остаются во многом и сейчас для нас живыми и поучительными» (цит. по: Луначарский А. В. Собр. соч.: В 8 т. М., 1967. Т. 7. С. [437]). Позднее вышеприведенный фрагмент из статьи Родова почти дословно воспроизведет П. С. Коган, формулируя критическое «кредо» напостовцев (см.: Коган П. С. Наши литературные споры. С. 42). См. также: Гроссман-Рощин И. Тезисы об упадочности в художественной литературе // На литературном посту. 1927. № 1. С. 4–8.

73

Тот же принцип описания литературной ситуации пореволюционного десятилетия лег в основу первых обобщающих работ, претендовавших на объективизм в оценках (см., например: Евгеньев-Максимов В. Е. Очерк истории новейшей русской литературы: Этюды и характеристики. М.; Л., 1925. С. 191–249; Майзель М. Г. Краткий очерк современной русской литературы. М.; Л., 1931).

74

Лелевич Г. Партийная политика в искусстве // На посту. 1923. № 4. Стб. 41–42.

75

Цит. по: Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 7. С. 432–433. О роли Луначарского в реализации раннесоветской культурной политики см.: O’Connor T. E. The Politics of Soviet Culture Anatolii Lunacharskii. Ann Arbor; Michigan, 1983 (на рус. яз. – О’Коннор Т. Э. Анатолий Луначарский и советская политика в области культуры. М., 1992).

76

В одной из позднейших статей «Мысли о мастере» Луначарский напишет: «Счастливейшая эпоха – это та, когда подмастерья в искусстве творят почти как мастера. Такую эпоху приходится признавать классической. На почве такой высокой средней литературы всегда появляется целый ряд гениев» (Луначарский А. В. Мысли о мастере // Литературная газета. 1933. № 27 (255). 11 июня. С. 3).

77

Об этом Луначарский написал в статье «Классовая борьба в искусстве» (опубл.: Искусство. 1929. № 1–2).

78

См.: Московская Д. С. Пролетарская литература как проект // Новое литературное обозрение. 2021. № 5 (171). С. 80–93.

79

В 1920–1930-е эта проблема в ее применении к «новой» культуре обсуждалась очень взволнованно; см., например: Виппер Б. Р. Искусство без качества // Среди коллекционеров. 1923. № 1–2. С. 7–14; Маяковский В. В. Как делать стихи? М., 1927; Шкловский В. Техника писательского ремесла. М., 1929; Жирмунский В. М. Как не надо писать стихи // Литературная учеба. 1930. № 4. С. 96–110; Горький М. Беседы о ремесле // Литературная учеба. 1930. № 6. С. 21–32; 1931. № 7. С. 9–21; № 9. С. 3–27; Авербах Л. За художественное качество // На литературном посту. 1931. № 6. С. 1–9; Фадеев А. За хорошее качество, за мастерство! // Литературный критик. 1934. № 4. С. 39–47.

80

Цит. по: Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 7. С. 434.

81

Цит. по: Там же. С. 435. Курсив наш.

82

Цит. по: Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 7. С. 436. Курсив наш.

83

Эта идея вызывала закономерное сопротивление со стороны теоретиков, близких к кругам авангардистов. Так, В. Б. Шкловский в фельетоне «Что нас носит?» (опубл.: Вечерняя Москва. 1925. № 266. 21 ноября) писал: «Современный писатель – не ученик русских классиков. Классики от классиков не происходят» (цит. по: Шкловский В. Б. Гамбургский счет: Статьи – воспоминания – эссе (1914–1933). М., 1990. С. 295).

84

Словохотов Л. А. О классиках русской литературы. Саратов, 1927. С. 70. Курсив наш.

85

Так, в первом номере «На литературном посту» за 1926 год был помещен небольшой материал «Новое о классиках», в котором содержалась информация о новых изданиях, посвященных творчеству Пушкина, Толстого и Франса. Позднее функции информирования были возложены на библиографические и смежные новостные отделы литературных журналов.

86

Стенограмма Всероссийской конференции пролетарских писателей, 11 января 1925 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Ед. хр. 48. Л. 33. Сведения, приведенные Нарбутом, подтверждаются библиотечной статистикой тех лет (по данным Винницкой центральной библиотеки): «Классики читаются взрослыми слабо. Со стороны же учащихся большой спрос на: Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Гончарова и других (по программе школ). Из сочинений Достоевского читаются: „Преступление и наказание“, „Униженные и оскорбленные“, слабее: „Бесы“ и „Идиот“. Тургенев читается исключительно учащимися школ Соцвоса, то же – Салтыков-Щедрин, Некрасов. Чехов читается охотно. Не читались ни разу: Кольцов, Мей, Фет, Державин» (Что читают // На литературном посту. 1927. № 8. С. 65).

87

Цит. по: Магуайр Р. Красная новь: Советская литература в 1920-х гг. СПб., 2004. С. 165–166.

88

Луначарский А. В. Еще о классиках // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 55.

89

Там же. Через два года налитпостовцы раскритикуют предложенную Луначарским тактику издания классиков: «На внутренней обложке книги сказано: „Русские и мировые классики под общей редакцией А. В. Луначарского и Н. К. Пиксанова: – М. Е. Салтыков-Щедрин. Сказки. Редакция Л. П. Гроссмана. Государственное издательство. Москва – Ленинград. 1926 г.“. На самом деле не только редакция, но и предисловие и примечание сделаны Гроссманом. Из писаний этого автора ясно видно, что он абсолютно чужд всякой революции, а следовательно, и Щедрин для него – чужой человек. Именно эта чуждость заставила его взвести на Щедрина клевету, которая пошла ходить по свету. Это – обвинение Щедрина в национализме и антисемитизме. Повод к обвинению – сказка „Пропала совесть“. <…> Очевидно, что редакторы „классиков“ стали жертвою доверчивости к „спецу“» (Ольминский М. Щедрин и Ленин: Наброски // На литературном посту. 1929. № 14. С. 22).

90

Среди самых заметных откликов назовем следующие: Лелевич Г. Проблема большевика в художественной литературе // Жизнь искусства. 1927. № 22. С. 8; Новоселецкий Ф. К вопросу о «живом человеке» в художественной литературе // На литературном посту. 1928. № 2. С. 58–60; Рейх Б. Живой человек в трактовке классиков // На литературном посту. 1928. № 10. С. 20–25; Штейнман З. Об условном и живом человеке, рабочей демократии и некоем «третьем» // Стройка. 1929. № 4. С. 226–254; Альтман И. Из биографии «живого человека»: К вопросу о творческом методе пролетарской литературы // Литература и искусство. 1931. № 1. С. 8–22; № 2–3. С. 7–26. Н. В. Корниенко по этому поводу пишет: «Осудив и исключив из формирования стиля пролетарской литературы романтизм <…>, критика констатировала, что русская классика, у которой они теперь учатся, в изображении живого человека достигла „непреодоленных вершин“, дала „бессмертные типы“ прошлого, но насущной проблемой для пролетарской литературы становится именно „живой“ новый человек» (Корниенко Н. В. «Нэповская оттепель»: Становление института советской литературной критики. М., 2010. С. 173).

91

См.: Нерадов Г. Переоценка классиков // Читатель и писатель. 1928. № 3. С. 2.

92

Саянов В. «Долой классиков» // На литературном посту. 1927. № 9. С. 10, 13. Позднее эта статья была републикована в сборнике: Саянов В. От Классиков к Современности: Критические статьи. [Л.] 1929. С. 9–34. См. также: Ломов И. Пятилетний план беспартийного культурничества // Молодая гвардия. 1929. № 13. С. 64–68.

93

Корниенко Н. В. «Нэповская оттепель». С. 175.

94

С целью сориентировать начинающих авторов редакция «На литературном посту» начала публиковать серию очерков М. С. Ольминского «Как они работали», созданную в 1898 году. Первым опубликованным текстом был очерк о Пушкине (см.: На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 46–53).

95

Классики – попутчики – пролетписатели, [редакционная] // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 3.

96

Там же. Курсив наш.

97

Тогда же Авербах писал: «…реализм пролетлитературы будет, конечно, существенно отличен от реализма классиков: темп переживаемой нами эпохи не может не отразиться на развитии сюжета и на всем построении произведения; <…> отличен и способ реалистического показа отдельной личности, при котором пролетлитература уделяет значительно большее внимание столкновениям общественных сил, показывая внутреннее существо человека не только при помощи анализа отдельной личности, но, главным образом, показывая личность в соприкосновении ее с социальной средой, основывая психологический анализ личности не на самодовлеющем развитии характера, а на процессе изменения характера под влиянием среды, столкновения личности со средой, взаимодействия среды и личности и т. п.» (Авербах Л. Творческие пути пролетарской литературы // На литературном посту. 1927. № 10. С. 6. Курсив наш).

98

Полноценное теоретическое обоснование этот тезис получил в большой полемической статье Л. Авербаха «О культурной преемственности и пролетарской культуре» (опубл.: Красная новь. 1929. № 6). Позднее Л. И. Аксельрод (Ортодокс) указывала на то, что классик, выражая в тексте идеологию собственного класса, выводит «типические», «вечные» образы: «…среди классических произведений, выражающих свою эпоху и сохраняющих в этом смысле длительное значение, существуют некоторые художественные явления весьма обобщающего характера. К таким творениям относятся, например, Дон Кихот, Гамлет и т. п. Каждое из этих произведений обусловлено <…> общим состоянием того класса, социально-психологическим выражением которого оно является, оно следовательно подсказано конкретными соотношениями классов данного времени. Но они сосредоточивают в себе такие черты, которые свойственны в той или другой степени разным революционным эпохам» (Аксельрод-Ортодокс Л. Пролетарское искусство и классики // Новый мир. 1931. № 3. С. 157–158). О той же необходимости ориентироваться на классовые смыслы писал Ермилов в статье «За боевую теоретическую перестройку» (опубл.: На литературном посту. 1932. № 3–5). Реликты этого взгляда вновь возникнут в советском идеологическом дискурсе уже после смерти Сталина (ср.: «Наследие классиков тем и замечательно, что оно выражает самосознание не только своей эпохи. Движется время, а с ним вместе по той же орбите движется и классика, в которой происходит как бы постоянный процесс обновления. <…> Шекспир и Пушкин, Гёте и Толстой обогащают читателя, но и читатель в свою очередь непрерывно обогащает творения великих художников – своим новым историческим опытом» (Машинский С. И. Классическое наследство и литературная наука // Правда. 1967. № 135 (17817). 15 мая. С. 2)).

99

Однако в среде пролеткритиков к тому моменту еще не установилась единая позиция по вопросу о соотношении мировоззрения и творческого метода. Так, Авербах в книге 1928 года писал: «Художественный метод писателя не может быть оторван от всего его миросозерцания в целом. Больше того, художественный метод писателя полностью и целиком подчиняется всей его идеологической установке» (Авербах Л. Л. Культурная революция и вопросы современной литературы. М.; Л., 1928. С. 67).

100

Луначарский А. В. Собр. соч. Т. 7. С. 432.

101

См.: Наши современные писатели о классиках: [Ответы на анкету] // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 57–63.

102

Селивановский А. За единство национальных отрядов пролетарской литературы // На литературном посту. 1928. № 5. С. 35. Примечательно, что при помощи не характерных для такого контекста кавычек «классичность» в приведенном фрагменте поставлена под сомнение.

103

Байдильдин А. Казахская литература в «Литературной энциклопедии» // На литературном посту. 1929. № 14. С. 70.

104

См.: Frank S. «Critical Appropriation of Literary Heritage» and the Shaping of Soviet National Literatures: A Close Reading of the Debate in the Journal Literaturnyi kritik (The Literary Critic, 1933–36) // Slavic Review. 2022. Vol. 81. Iss. 4. P. 891–913.

105

Доклад В. А. Сутырина по национальному вопросу на Первом Всесоюзном съезде пролетарских писателей, 4 мая 1928 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Ед. хр. 282. Л. 7, 8, 9.

106

Пятилетний перспективный план издания классиков, 1928–1932. [М.] 1928. С. 3. Позднее этот план был запрещен к распространению, изъят из открытых библиотечных фондов и помещен в спецхран (на прилавки книжных магазинов план попасть не мог, потому как имел маркировку «бесплатно»); формальной причиной запрета было наличие в опубликованной стенограмме выступлений «врагов народа» – Раскольникова и Халатова (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Ед. хр. 319. Л. 65). Г. Тиханов убедительно пишет о том, что оформление нового эстетического канона посредством публикации текстов «должно было скрыть глубокие расколы и борьбу между непримиримо различными национальными взглядами в многонациональном и многокультурном советском обществе; оно также было направлено на стирание различий между социальными слоями: рабочие, крестьяне и интеллигенция теперь подвергались воздействию одного и того же канона, проецирующего одну и ту же шкалу ценностей» (Tihanov G. The Birth and the Death of Literary Theory. Р. 79. Перевод здесь и далее наш).

107

Эльсберг Ж. Ранний Горький // На литературном посту. 1928. № 17. С. 45.

108

См. подготовительные материалы к плану с приложением стенограммы обсуждения от 29 сентября 1928 года: РГАЛИ. Ф. 611. Оп. 1. Ед. хр. 362–364.

109

См.: Пятилетний перспективный план издания классиков. С. 8. К тому моменту Госиздат с 1919 года выпустил «по русским классикам – 50 авторов, 822 названия, в количестве 18,2 млн экз., из коих продано 14,4 млн и имеется на складах 3,8 млн экз. По иностранным классикам – 74 автора, 328 наименований, в количестве 2,9 млн экз., из коих продано 2,2 млн экземпляров и имеется на складах 0,6 млн экз.» (Там же. С. 41).

110

Ср.: «Эта серия рассчитана на самого широкого потребителя, чем и объясняется высокий средний тираж – 30 тысяч экземпляров» (Там же. С. 12).

111

Ср.: «Эта серия рассчитана на литературоведов, на преподавателей литературы, на вузы, на библиотеки. Но опытом установлено, что имеется значительный круг читателей и вне названных категорий. Поэтому значительное количество изданий этой серии рассчитано на распространение через подписку» (Там же. С. 11).

112

Ср.: «Не рассчитывая непосредственно на школу и читателя, занимающегося самообразованием, однотомники монтируются не так обильно, как „Русские и мировые классики“» (Там же).

113

Ср.: «Эта серия рассчитана на новую, ныне формирующуюся, советскую интеллигенцию, имеющую достаточно интереса к художественной литературе, но мало досуга и средств, чтобы приобретать и перечитывать обширные собрания сочинений классиков» (Там же. С. 9).

114

Очень скоро пролеткритика выступила против такого формального подхода к проблеме классики. В передовой «Классовая борьба обостряется», опубликованной в первом номере «На литературном посту» за 1929 год, утверждалось: «У нас установился кое-где пиэтет перед „именами“, преклонение перед „авторитетами“, не имеющие ничего общего с действительным уважением к подлинным мастерам художественного слова. <…> Не учитывают действительно происшедшего изменения в соотношении литературных сил и выпускают „полные собрания сочинений“, превращая в классиков тех, кого обгоняет даже литературная молодежь» (Классовая борьба обостряется, [редакционная] // На литературном посту. 1929. № 1. С. 5).

115

Пятилетний перспективный план издания классиков. С. 58.

116

Там же. С. 59.

117

Там же. С. 62.

118

Пятилетний перспективный план издания классиков. С. 60.

119

Авторизованную машинопись доклада Полонского см.: РГАЛИ. Ф. 1328. Оп. 3. Ед. хр. 39. Л. 1–6. Практически реализовать намеченный план едва ли получилось. Летом 1929 года О. Э. Мандельштам призывал: «Под контроль работу Гиза! Литературные организации, к пересмотру пятилетки, которая должна быть пересмотрена! Классиков мы дадим не дубовому шкафу, а рабочей интеллигенции и (этого нельзя не подчеркнуть с достаточной важностью) школе. Создадим новый тип советского издания классиков, строго-утилитарный, рассчитанный на культурный голод, а не на коллекционерство и пресыщенность» (Мандельштам О. О переводах // На литературном посту. 1929. № 13. С. 43). Однако к концу пятилетки ситуация не изменилась. Так, в письме Роллану от 20 января 1933 года Горький писал: «На рынке нет Пушкина и вообще классиков, наших и европейских, давно готовы к печати полные собрания сочинений Бальзака, Гёте, Флобера, Толстого и т. п., а печатать их – не на чем. Вторая пятилетка должна устранить этот дефект, задерживающий интеллектуальный рост масс» (оригинал письма см.: АГ ИМЛИ. ПГ-ин-60-6-163. Цит. по: Горький М. Полн. собр. соч. Письма: В 24 т. М., 2019. Т. 21. С. 297).

120

Авербах Л. Л. Культурная революция и вопросы современной литературы. С. 76, 78. Против такой безапелляционной апроприации «классики» выступили многие критики марксистской ориентации (см., например: Горбачев Г. Е. О самозваных душеприказчиках «культурного наследства»: Налитпостовцы и «учеба у классиков» // Горбачев Г. Е. Полемика. М.; Л., 1931. С. 138–149).

121

Рейх Б. О классиках // На литературном посту. 1928. № 8. С. 36.

122

Неслучайно Ермилов, указывая на подлинный смысл лозунга «учебы у классиков», позднее провозглашал: «Учитесь у кого угодно, но учитесь так, чтобы находить у данного писателя то, что поможет созданию диалектико-материалистического творческого метода, – вот основное, что говорим мы пролетарским писателям в вопросе об использовании наследства» (цит. по: Творческая дискуссия в РАППе: Сб. стенограмм и материалов III Областной конференции ЛАПП, 15–21 мая 1930 г. [Л.] 1930. С. 174; позднее текст выступления Ермилова вышел отдельной брошюрой: Ермилов В. В. Наши творческие разногласия: Доклад и заключительное слово по докладу на 3-й Ленинградской областной конференции пролетарских писателей. М., 1930).

123

См. хотя бы: Фадеев А. А. За художника материалиста-диалектика: [Речь на Ленинградской конференции пролетарских писателей в мае 1930 г.] // Октябрь. 1930. № 7. С. 187–194; Либединский Ю. Овладеть диалектико-материалистическим методом // Стройка. 1931. № 29–30. С. 7–9.

124

Рейх Б. О классиках. С. 38.

125

Там же. С. 40.

126

Перцов В. Культ предков и современность // Новый Леф. 1928. № 1. С. 17.

127

Чужак Н. Опыт уч<е>бы на классике // Новый Леф. 1928. № 7. С. 10. В архивном фонде Чужака сохранился автограф этой статьи; см.: РГАЛИ. Ф. 340. Оп. 1. Ед. хр. 17. Еще один пример язвительного протеста против горьковского «учительства» см.: Шкловский В. Горький как рецензент // Новый Леф. 1928. № 9. С. 42–44.

128

См.: Малахов С. Против троцкизма и меньшевизма в литературоведении. Л.; М., 1932. С. 3–51.

129

Цит. по: Против беспринципности и политиканства: Стенограмма выступления тов. Киршона на Ленинградской конференции пролетписателей // На литературном посту. 1930. № 11. С. 12.

130

Жаров А. О поэзии // На литературном посту. 1928. № 20–21. С. 69. Немногим позже эта точка зрения получит развитие в построениях Д. А. Горбова; ср.: «У классиков (да и не у них одних) нужно учиться прежде всего внутреннему подходу к искусству, как к особому виду общественного бытия. У них нужно учиться воле и уменью итти на поиски Галатеи. У классиков и у других художников, даже у тех, которых мы величаем упадочными, часто очень плохо разбираясь в смысле этого слова, мы найдем не одну формулу, раскрывающую этот внутренний процесс претворения действительности, как материала, в действительность эстетическую, идеальную» (Горбов Д. Поиски Галатеи: Ст. о литературе. М., 1929. С. 27).

131

Михайлов А. О литературном наследии и уч<е>бе у «классиков» // На литературном посту. 1929. № 17. С. 16.

132

Там же. С. 18.

133

Там же. С. 19. Курсив наш.

134

Там же. С. 19–20.

135

Следствием этого стало, например, то, что в номерах журнала «На литературном посту» за 1931 год первое содержательное развернутое обращение к проблеме классики относится лишь к ноябрю (см.: За дружескую совместную работу с Комсомолом: От фракции секретариатов РАПП и ВОАПП // На литературном посту. 1931. № 30–31. С. 5–6), тогда как со страниц в последующих номерах эта проблема вновь исчезает. А в №№ 1, 2, 17, 27, 28 и 34 даже не встречаются слова «классика» и «классическое». Несколько более оживленное, но по-прежнему бессодержательное обсуждение проходило в 1931 году на страницах журнала «РАПП» (с ноября 1931 года – «Пролетарская литература»).

136

Цит. по: Горький М. О литературе, [1930] // Горький М. Собр. соч.: В 30 т. М., 1953. Т. 25. С. 261. Эта статья также была напечатана в № 3 журнала «На литературном посту» за 1931 год.

137

Перцов В. Писатель на производстве // На литературном посту. 1930. № 23–24. С. 16.

138

Стенограмма Второго пленума Правления РАПП. Утреннее заседание, 4 декабря 1931 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Ед. хр. 92. Л. 244.

139

Подробнее об истории журнала и его роли в советском литературном производстве см.: Очерки истории русской советской журналистики, 1933–1945. М., 1968. С. 170–199; Вьюгин В. Ю. 1) Научить соцреализму? О первом номере «Литературной учебы» // Вьюгин В. Ю. Политика поэтики: Очерки из истории советской литературы. СПб., 2014. С. 120–161; 2) Читатель «Литературной учебы»: Социальный портрет в письмах (1930–1934) // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. По архивным материалам: Сб. статей. М., 2014. С. 418–466.

140

См. рукописный план серии, подготовленный Н. Л. Бродским: РГАЛИ. Ф. 597. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1–2. В ходе реализации проекта вышли следующие работы: Вересаев В. В. Как работал Гоголь. М., 1932 (2-е изд. – М., 1934); Ашукин Н. С. Как работал Некрасов. М., 1933; Горнфельд А. Г. Как работали Гёте, Шиллер и Гейне. М., 1933; Дурылин С. Н. Как работал Лермонтов. М., 1934; далее – в издательстве «Советский писатель»: Гудзий Н. К. Как работал Л. Толстой. М., 1936; Грифцов Б. А. Как работал Бальзак. М., 1937; Тренин В. В. В мастерской стиха Маяковского. М., 1937; Чулков Г. И. Как работал Достоевский. М., 1939. Однако так и не вышла в свет книга С. М. Бонди «Как работал Пушкин», писавшаяся в первой половине 1930-х.

141

Обзор магистральных линий в советской литературной науке первых пореволюционных лет см.: Поспелов Г. Н. О методах литературной науки // Красная новь. 1925. № 9. С. 250–258; Сакулин П. Н. К итогам русского литературоведения за десять лет // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1928. № 1. С. 151–174.

142

Лелевич Г. Отказываемся ли мы от наследства? // На посту. 1923. № 2–3. Стб. 49–50.

143

Там же. Стб. 55–56.

144

Подробнее см.: Вдовин А. В. Понятие «русские классики» в критике 1830–50-х гг. // Пушкинские чтения в Тарту: Пушкинская эпоха и русский литературный канон: В 2 ч. Тарту, 2012. Ч. 1. С. 40–56. Свидетельством этой парадоксальной зацикленности литературоведческого знания на оценках литературных критиков и публицистов-идеологов стала книга И. Н. Розанова «Литературные репутации» (М.: Никитинские субботники, 1928), выразившая авторский скепсис по отношению к неупорядоченным, почти произвольным стратегиям «канонизации классиков» (ср. одноименную главу в упомянутой книге (с. 114–146)). Также ср. тезис из речи Ф. И. Панферова на диспуте о «Брусках» в клубе Федерации 18 сентября 1930 года: «Наша критика, в большей степени чем литература, находится в плену у классиков» (Панферов Ф. О крысиной любви и о прочем // На литературном посту. 1930. № 19. С. 18). Стоит также учитывать и ключевые положения лекции Луначарского «Литература шестидесятых годов» (опубл.: Литературный критик. 1936. № 2), прочитанной в середине 1920-х. «Я утверждаю, – настаивал Луначарский, – что никакие русские писатели не близки так к нашим воззрениям, к действительным воззрениям пролетариата, как Белинский, Чернышевский и Добролюбов» (цит. по: Луначарский А. В. Классики русской литературы. М., 1937. С. 209).

145

Ср., например: Лаврецкий А. 1) Историко-литературная концепция Белинского // Литературный критик. 1935. № 7. С. 47–73; 2) Белинский в борьбе за реалистическое искусство // Литературный критик. 1936. № 6. С. 129–163; 3) Пушкин в оценке Белинского // Литературный критик. 1937. № 1. С. 195–206; Македонов А. Реализм и романтизм в эстетике Белинского // Литературный критик. 1935. № 10. С. 3–33.

146

Ср., например: Лаврецкий А. Проблема реализма в критике Добролюбова // Литературный критик. 1936. № 2. С. 52–73; Жданов В. Историко-литературные взгляды Добролюбова // Там же. С. 74–96; Коган Л. К вопросу о формировании мировоззрения Добролюбова // Литературный критик. 1938. № 9–10. С. 273–292.

147

Ср., например: Лифшиц М. Философские взгляды Чернышевского // Литературный критик. 1939. № 10–11. С. 47–53; Лаврецкий А. Чернышевский – критик // Там же. С. 63–88.

148

С этим же, как представляется, был связан новый виток интереса к теоретическому наследию А. Н. Веселовского среди молодого поколения литературоведов.

149

Цит. по: Шкловский В. Б. Гамбургский счет. С. 81.

150

Подробнее см.: Günther H. Litearische Evolution und Literaturgeschichte: Zum Beitrag des russischen Formalismus // Der Diskurs der Literatur- und Sprachhistorie. Wissenschaftsgeschichte als Innovationsvorgabe. Frankfurt a. M., 1983. S. 265–279.

151

Цит. по: Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы: Статьи 1916–1926 годов. Л., 1928. С. 175.

152

Оппозиция «классическое» vs «романтическое» стала общим местом окололитературной публицистики с начала 1810-х годов (одной из первых эту оппозицию теоретически осмыслила Жермена де Сталь в трактате «О Германии» (1810)), что было прямо связано с расширением семантического «репертуара» слова «классический» (подробнее см.: Будагов Р. А. Из истории семантики прилагательного «классический» // XVIII век: Сб. статей и материалов. Л., 1966. Сб. 7. С. 443–448).

153

Цит. по: Жирмунский В. М. Вопросы теории литературы. С. 176–177. Важно и то, что в более поздних работах Жирмунский последовательно разделял случаи закавыченного и незакавыченного (специального) словоупотребления: в первом случае речь шла о слове «классик» как об идеологизированной оценке, а во втором – как об указании на принадлежность писателя или поэта к классицистической тенденции в искусстве.

154

См.: Там же. С. 177.

155

Ср.: «Формальный подход к художественному стилю в лучшем случае приведет к такой общей и пустой схеме, как различение „классического“ и „романтического“ стилевых типов. (И то следует заметить, что, конечно, не формальный, скрупулезный анализ художественных произведений приводит Жирмунского к противопоставлению этих двух стилей, а скорей априорные философские соображения <…>)» (Прозоров А. Формальные проблемы или формальный метод // На литературном посту. 1928. № 23. С. 11).

156

Тынянов писал: «Подходя с готовыми критериями „классицизма“ и „романтизма“ к явлениям тогдашней русской литературы, мы прилагаем к многообразным и сложным явлениям неопределенный ключ, и в результате возникает растерянность, жажда свести многообразное явление хоть к каким-нибудь, хоть к кажущимся простоте и единству» (цит. по: Тынянов Ю. Н. Архаисты и новаторы. [Л.] 1929. С. 128). Отметим, что позднее, уже в самом конце 1960-х, В. В. Виноградов оценивал именно эту идею Тынянова как наиболее продуктивную в деле переопределения характера «литературной борьбы» 1820-х годов (см.: Виноградов В. В. О трудах Ю. Н. Тынянова по истории русской литературы первой половины XIX в. // Тынянов Ю. Н. Пушкин и его современники. М., 1968. С. 6–7).

157

Примечательно, что Жирмунский откликнулся на появление этой работы Шкловского; см.: Жирмунский В. М. Шкловский «Розанов» и «Тристрам Шенди Стерна и теория романа» // Начала: Журнал истории литературы и истории общественности. 1921. № 1. С. 216–219.

158

Цит. по: Шкловский В. Б. Гамбургский счет. С. 120–121.

159

Шкловский, будучи открытым противником идеи принудительного внедрения канона, неслучайно выступал с критикой горьковского издательского проекта. Так, в «Сентиментальном путешествии» (М.; Берлин: Геликонъ, 1923) он писал: «„Всемирная литература“. Не надо, чтобы русский писатель писал что хочет, надо, чтобы он переводил классиков, всех классиков, чтобы все переводили и чтобы все читали. Прочтут все и всё, всё узнают. Не надо сотни издательств, нужно одно – Гржебина. И каталог издательства на сто лет, сто печатных листов каталога на английском, французском, индокитайском и санскритском языках. И все литераторы, и все писатели по рубрикам, под наблюдением самого С. Ольденбурга и Александра Бенуа, запомнят схемы, и родятся шкапы книг, и всякий прочтет все шкапы, и будет всё знать» (цит. по: Там же. С. 161).

160

Через 15 лет, в 1936 году, Жирмунский в программной статье «Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний» (опубл.: Известия АН СССР. Отд. общ. наук. 1936. Вып. 3) выступит с критикой такого субъективистского подхода (хотя и без упоминания Шкловского) к вопросу о литературных влияниях: «Всякое влияние закономерно и социально обусловлено, причем эта обусловленность определяется имманентной закономерностью развития данного общества и данной литературы, как общественной (классовой) идеологии, совпадающей с общими закономерностями исторического процесса. Иными словами, чтобы влияние стало возможным, необходимо, чтобы возникла потребность в идеологическом импорте, чтобы аналогичные более или менее оформленные тенденции наличествовали в данной стране, у идеологов данного общественного класса»; и далее: «Некоторая неосторожность по отношению к „влияниям“ наблюдается и в советском литературоведении, как к теме, привычно связанной с формалистическим сопоставлением литературных фактов в отрыве от их социальной значимости. Против такой трактовки проблемы влияния в работах формалистического направления (в частности и в моей книге „Байрон и Пушкин“, 1924) следует прежде всего возразить, что всякий факт литературного взаимодействия есть факт идеологический и следовательно – социально значимый» (Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний // Известия АН СССР. Отд. общ. наук. 1936. Вып. 3. С. 398, 399).

161

Дело в том, что статья Тынянова как бы продолжала начатые Эйхенбаумом в статье «Литература и литературный быт» (опубл.: На литературном посту. 1927. № 9) рассуждения о природе литературной эволюции – «внутренней диалектики стилей и жанров». Эйхенбаум подошел к важнейшей для контекста тех лет проблеме усложнения литературной жизни ввиду неконтролируемого расширения сообщества пишущих: «Литературная эволюция, еще недавно так резко выступавшая в динамике форм и стилей, как бы прервалась, остановилась. Литературная борьба потеряла свой прежний специфический характер <…>. Каждый писатель пишет как будто за себя, а литературные группировки, если они и есть, образуются по каким-то „внелитературным“ признакам – по признакам, которые можно назвать литературно-бытовыми. Вместе с тем вопросы технологии явно уступили место другим, в центре которых стоит проблема самой литературной профессии, самого „дела литературы“. Вопрос о том, „как писать“, сменился или, по крайней мере, осложнился другим – „как быть писателем“. Иначе говоря, проблема литературы как таковой заслонилась проблемой писателя» (цит. по: Эйхенбаум Б. М. О литературе. М., 1987. С. 429–430). Подробнее о специфике «литературного быта» как аналитической категории, ставшей одной из важнейших для позднеформалистской литературной теории, см.: Зенкин С. Н. Открытие «быта» русскими формалистами, [2000] // Зенкин С. Н. Работы о теории. М., 2012. С. 305–324; Пильщиков И. А., Устинов А. Б. Поверхностное напряжение: История культуры и концепция «литературного быта» Б. М. Эйхенбаума // Рема. Rhema. 2020. № 4. С. 9–22.

162

Цит. по: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 259. Об этом же в 1927 году писал И. М. Нусинов: «Желает ли того художник или не желает, время и класс одевают ему свои очки, через которые он видит прошлое. Он не волен их снять, как не волен скованный сбросить с себя кандалы, которые надел на него тюремщик» (Нусинов И. М. Проблема исторического романа: В. Гюго и А. Франс. М.; Л., 1927. С. 13).

163

Цит. по: Тынянов Ю. Н. Поэтика. История литературы. Кино. С. 259. Курсив наш. Об этом же позднее в более обобщенно-теоретизированных выражениях рассуждал в упомянутой книге И. Н. Розанов; ср.: «Каждая эпоха производит пересмотр прежних классиков и часть из них исключает из числа образцовых. Произведение, которое признавалось выдающимся, объявляется малоценным. Это вовсе не означает, однако, повышение художественной требовательности» (Розанов И. Н. Литературные репутации. С. 145).

164

Если в середине 1920-х тактика Тынянова, заключавшаяся в сознательном избегании «внелитературного» контекста, не была поводом к «проработке», то уже в середине 1930-х такая позиция стала опасной. Поэтому Жирмунский в вышеупомянутой статье «Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний» попросту не мог обойти то, о чем Тынянов предпочел не писать. «Всякое литературное влияние, – настаивал ученый, – связано с социальной трансформацией образца, т. е. с более или менее последовательным приспособлением его к местным особенностям общественного развития, местным потребностям класса в его социальной практике. Для историка литературы, изучающего конкретный случай литературного влияния, вопрос о чертах различия в их социальной обусловленности не менее важен, чем вопрос о сходстве» (Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний. С. 398). По сути, Жирмунский сознательно вторил «вульгарным» идеям пролетарски ориентированных теоретиков, отрекаясь от сугубо эстетических построений ученых-«авангардистов» (ср., например: Бобров С. Заимствования и влияния: Попытка методологизации вопроса // Печать и революция. 1922. № 8. С. 72–92).

165

Попытку теоретического обоснования этого интуитивно-спекулятивного понятия см.: Кормилов С. И. О соотношении «литературных рядов»: Опыт обоснования понятия // Известия РАН. Серия лит. и яз. 2001. Т. 60. № 4. С. 3–11.

166

Гроссман Л. П. От Пушкина до Блока: Этюды и портреты. М., 1926. С. 8.

167

Там же. С. 14.

168

Перцов В. Культ предков и современность. С. 18.

169

Кубиков И. Н. Классики русской литературы. М., 1930. С. [3].

170

Вопросы о классических авторах и механизмах складывания литературного канона в этом сборнике будут решены куда проще, чем в вышедшей десятилетием ранее книге Пиксанова «Два века русской литературы» (М.; Пг.: Госиздат, 1923; 2-е изд., перераб. – М.: Госиздат, [1924]), которая на уровне библиографического описания включала не только персональные разделы (о творчестве Гоголя, Лермонтова, Некрасова, Достоевского, Гончарова, Толстого и Чехова), но и обзорные разделы («XVIII век», «Александровская эпоха», «Тридцатые и сороковые годы», «Пятидесятые – семидесятые годы», «Восьмидесятые – девяностые годы»), а также разделы, посвященные, например, поэтике повести первой половины XIX века или литературной историографии и методологии.

171

В архивном фонде Гослитиздата отложилась верстка этого сборника с обширной и весьма примечательной правкой; см.: РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 6941.

172

См., например: Словохотов Л. А. О классиках русской литературы. Саратов, 1927; Фатов Н. Н. Классики русской литературы: Общедоступные очерки для первоначального ознакомления. М.; Алма-Ата, 1930; Русские классики: Избранные произведения для колхозного читателей. [Горький] 1935; Классики русской драмы. Л.; М., 1940. Примечателен в этом отношении и следующий фрагмент предисловия к составленной А. Г. Цейтлиным в 1937 году «Хрестоматии по русской литературе XIX века» (М.: Учпедгиз, 1937): «Предлагаемая вниманию читателей хрестоматия имеет своею целью ознакомить <…> с малоизвестными писателями прошлого века и тем облегчить <…> построение историко-литературного курса. Ни один из классиков (Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Островский, Достоевский, Л. Толстой, Герцен, Чернышевский, Глеб Успенский и Чехов) не вошел в хрестоматию, ибо произведения этих писателей имеются в достаточном количестве изданий. Исключение из этого правила сделано для прозы Некрасова и ранних повестей Салтыкова-Щедрина, <…> и для Крылова» (Хрестоматии по русской литературе XIX века: Учебное пособие для высших педагогических учебных заведений. М., 1937. Ч. 1. С. [9]).

173

Платонов А. Пушкин и Горький // Литературный критик. 1937. № 6. С. 72.

174

Окончательно иерархическая последовательность классиков установится в послевоенную эпоху, когда организация эстетического канона будет окончательно увязана с процессом вызревания в литературе патриотической идеи. Тогда же переменится и хронология литературного процесса XIX столетия, который будет поделен на три этапа: первый вместит в себя литературную практику Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева и Герцена; второй – Чернышевского, Добролюбова, Некрасова, поэтов «некрасовской школы» и Салтыкова (Щедрина); третий – Толстого, Успенского, Златовратского, Каронина (Петропавловского), Мамина-Сибиряка, Чехова и Горького (см.: Еголин А. М. Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века. [Л.] 1946). Позднее к «классической» эпохе будет присоединен также «предпушкинский» отрезок истории литературы с середины XVIII века – от Ломоносова до Грибоедова (см.: Классики русской литературы: Критико-биографические очерки. М.; Л., 1952).

175

Чешихин-Ветринский В. Классики, классический // Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: В 2 т. М.; Л., 1925. Т. 1. Стб. 359. С примером такого истолкования классического мы встречаемся, например, в статье Г. Лелевича «Владимир Маяковский (беглые заметки)»; ср.: «Гегель когда-то заметил, что классическая литература характеризуется равновесием формы и содержания, а романтическая – преобладанием содержания над формой. Опыт конца XIX и начала ХХ века позволяет добавить к этому замечанию старого диалектика, что литература декаданса характеризуется преобладанием формы над содержанием. Практика символистов, футуристов, имажинистов и других бесчисленных „истов“ дает достаточно подтверждений этого. Не избег этой печальной участи и Владимир Маяковский» (Лелевич Г. Владимир Маяковский (беглые заметки) // На посту. 1923. № 1. Стб. 144).

176

Ср. хотя бы в: Иоффе И. Культура и стиль: Система и принципы социологии искусств. Л., [1927]. Ср. также понимание вопроса о «наследстве классиков» и его месте в советской культуре в теоретических работах И. Л. Мацы: Маца И. Л. 1) Искусство эпохи зрелого капитализма на Западе. М., 1929; 2) Очерки по теоретическому искусствознанию. М., 1930; 3) Творческий метод и художественное наследство. М., 1933; 4) Творческие вопросы советского искусства. [М.] 1933.

177

Тезисы доклада Недовича с изложением последовавших прений опубл. в: Искусство как язык – языки искусства: Государственная академия художественных наук и эстетическая теория 1920-х годов. М., 2017. Т. 2. С. 400–401. Между тем о «классическом стиле» и его преодолении писал еще Тынянов в статье «Стиховые формы Некрасова» (опубл.: Летопись Дома литераторов. 1921. № 4).

178

Цит. по: Бюллетень ГАХН. 1927. № 6–7. С. 56.

179

Гроссман Л. П. От Пушкина до Блока. С. 12.

180

См., например: Храпченко М. 1) К проблеме стиля // На литературном посту. 1927. № 19. С. 22–29; 2) О смене стилей // На литературном посту. 1927. № 24. С. 18–27; 3) О некоторых итогах и перспективах в разработке проблемы стиля: По поводу книги П. Н. Сакулина «Теория литературных стилей» // На литературном посту. 1928. № 11–12. С. 53–62; Берковский Н. Стилевые проблемы пролетарской прозы // На литературном посту. 1927. № 22–23. С. 53–60; № 24. С. 11–17; Полонский Вяч. Марксизм и критика: Из литературных споров последних лет. М.; Л., 1927; Камегулов А. Понятие стиля в марксистском литературоведении (тезисные наброски) // На литературном посту. 1929. № 17. С. 6–11; Нусинов И. Вопросы стиля в пролетарской литературе // Литература и искусство. 1930. № 3–4. С. 89–103; Виноградов И. А. Борьба за стиль // Борьба за стиль: Сб. статей. Л., 1934. С. 5–49. См. также: Белая Г. А. Закономерности стилевого развития советской прозы двадцатых годов. М., 1977; Скороспелова Е. Б. 1) Идейно-стилевые течения в русской советской прозе первой половины 20-х гг. М., 1979; 2) Русская советская проза 20–30-х гг.: Судьбы романа. М., 1985.

181

Нусинов И. В чем об<ъ>ективный критерий художественности // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1931. № 1. С. 14. По мотивам этой статьи Нусинов 17 марта 1931 года прочел доклад на пленуме Литературной секции Государственной академии искусствознания (ГАИС); в прениях по докладу участвовали В. А. Дынник, П. С. Коган, В. О. Перцов и У. Р. Фохт.

182

Там же. С. 13.

183

Луначарский А. В. Очередные задачи литературоведения // Литература: Труды Института новой русской литературы АН СССР. Л., 1931. [Вып.] 1. С. 2.

184

Луначарский А. В. Очередные задачи литературоведения. С. 4.

185

Неслучайно В. В. Виноградов, работая над «Стилем Пушкина» в середине – конце 1930-х, напишет о литературной ситуации XVIII–XIX веков: «Между автором и той действительностью – эмпирической или воображаемой, – которую он пытался отразить в своем творчестве, устанавливалась целая система литературно-стилистических „призм“, целый ряд формальных категорий художественного мышления и выражения. Возникало множество литературных „наречий“, прикрепленных к именам их наиболее ярких выразителей. Мир в такой интеллектуальной культуре воспринимался через книгу, через стиль. Действительность была окутана миражами искусства. Ощущение литературных стилей, прикрепленных к именам наиболее авторитетных или популярных писателей, и обобщенное представление об основных стилистических категориях, в свете которых воспринималось художественное творчество – не только русское, но и западноевропейское, – были широко развиты среди дворянской интеллигенции начала XIX века, воспитанной на образцах мировой литературы» (Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 482).

186

См.: Пушкин в мировой литературе: Сб. статей. [Л.] 1926. С. 215–286.

187

См.: Западный сборник. М.; Л., 1937. С. 157–186.

188

См.: XVIII век: Сб. статей и материалов. Л., 1983. Сб. 14. С. 3–44. При жизни Пумпянского, в 1920-е тяготевшего к так называемому кругу Бахтина, статья не была опубликована.

189

См.: Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1939. [Вып.] 4–5. С. 91–124.

190

См.: Майзель М. Новобуржуазное течение в советской литературе. Л., 1929.

191

Подробнее см.: Быстрова О. В., Кутейникова А. А. О времени создания Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП) // Текстологический временник: Русская литература XX века. Вопросы текстологии и источниковедения. М., 2009. С. 612–623. В состав Правления были избраны писатели (Г. А. Акимов, В. М. Алазьян, А. И. Бусыгин, И. Д. Василенко, Е. С. Добин, Бела Иллеш, Б. З. Ишемгулов, А. А. Караваева, В. П. Кин, Н. Н. Клязьминский, Ю. Н. Либединский, М. В. Лузгин, Ф. И. Панферов, М. М. Подобедов, А. С. Серафимович, В. П. Ставский, А. А. Фадеев и М. Ф. Чумандрин), поэты (А. И. Безыменский, Н. В. Васильев, А. А. Жаров, М. В. Исаковский, В. А. Макаров, Б. С. Непеин, В. М. Саянов, А. А. Сурков, А. И. Сусеев и М. В. Шестериков), драматурги (А. Н. Афиногенов и В. М. Киршон), критики (Л. Л. Авербах, С. М. Бурбуров, Б. М. Волин, Г. Б. Галиев, В. В. Ермилов, В. Ф. Залесский, А. А. Исбах, Г. М. Корабельников, И. С. Макарьев, И. С. Нович (наст. фамилия – Файнштейн), Ф. Ф. Раскольников, Дж. Сейдеметов, А. П. Селивановский, М. И. Серебрянский, К. Ю. Юков и А. И. Ярцев); также членами Правления стали Е. Е. Ефремов, И. А. Искра и И. С. Панов (см.: Список членов Правления РАПП, избранных 1-м съездом в 1928 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 40. Оп. 1. Ед. хр. 517. Л. [1], [3]–[5]).

192

[Докладная записка Коммунистической фракции ВАПП в ЦК ВКП(б) «О современном положении литературы», 20 января 1928 г.] // ОР ИМЛИ. Ф. 155. Оп. 1. Ед. хр. 267. Л. 14–15.

193

Поворот к такой интерпретации творческого процесса наметился еще в середине 1920-х; ср.: Якубовский Г. О производственном подходе к литературе // Октябрь. 1926. № 4. С. 148–154.

194

[Б. п.] Классики // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.] 1931. Т. 5. Стб. 271. Отметим, что, например, в статье «Классицизм в России» (Т. 5. Стб. 284–297), автором которой был Д. Д. Благой, выражение «поэт-классик» употребляется для указания на принадлежность к «литературному стилю».

195

Там же. Стб. 271–272. Курсив наш.

196

Особая роль в выработке «производственных методов» отводилась критике. Ср. фрагмент статьи А. П. Платонова с симптоматическим названием «Фабрика литературы: О коренном улучшении способов литературного творчества» (1926; беловой автограф – ОР ИМЛИ. Ф. 629. Оп. 1. Ед. хр. 374. Л. 1–33; впервые опубл.: Октябрь. 1991. № 10): «Надо изобретать не только романы, но и методы их изготовки. Писать романы – дело писателей, изобретать новые методы их сочинения <…> – дело критиков, это их главная задача, если не единственная. <…> Критик должен стать строителем „машин“, производящих литературу, на самих же машинах будет трудиться и продуцировать художник» (цит. по: Платонов А. П. Соч. М., 2016. Т. 2. С. 363). Далее Платонов предложил собственный план «литературного предприятия»: «В центре предприятия стоит редакция <…> – коллектив литературных монтеров, собственно писателей, творящих произведения. Во главе редакции („сборочного цеха“, образно говоря) стоит критик, или бюро критиков – бюро улучшений и изобретений методов литературной работы <…>. Это бюро все время изучает процессы труда, копит и систематизирует опыт, изучает эпоху, читателя – и вносит реконструкции, улучшая качество, экономя и упрощая труд. Это – последнее высшее звено литер. предприятия – его сборочный цех. Остальные „цеха“ <…> находятся в стране, в теле жизни, это литкоры (термин не совсем подходящ – ну ладно); причем труд их должен быть разделен и дифференцирован, чем детальнее, тем лучше. Я бы сделал в СССР так» (цит. по: Там же. С. 367).

197

Докладную записку с решением об учреждении журнала отправили А. И. Стецкому не позднее 25 июня 1931 года. Подробнее о взаимодействии Зильберштейна с руководством РАППа см.: Московская Д. С. Из истории академической серии «Литературное наследство» (К 90-летию издания) // Studia Litterarum. 2021. Т. 6. № 4. С. 449–451.

198

Подробнее об истории «Литературного наследства» см.: Галушкин А. Ю. 1) Из истории редакционного архива «Литературного наследства»: К 80-летию основания издания // Отечественные архивы. 2010. № 2. С. 41–47; 2) «Литературное наследство»: Страницы истории. Из архива С. А. Макашина (К 80-летию основания издания) // Русская литература. 2011. № 2. С. 63–98; 3) К 80-летию «Литературного наследства»: С. А. Макашин. «О „Литературном наследстве“» // Текстологический временник. Русская литература XX века: Вопросы текстологии и источниковедения. М., 2012. Кн. 2. С. 963–986; Московская Д. С. 1) Из истории литературной политики XX века: «Литературное наследство» как академическая школа // Вопросы литературы. 2018. № 1. С. 296–333; 2) «И тут не только молодость, тут одержимость»: К истории «Литературного наследства» как академической школы // «В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина / Сост. А. Ю. Галушкин, М. А. Фролов. М., 2022. С. 8–28 (Библиотека «Литературного наследства». Вып. 8); Толстой И. Н. Хранители наследства: От Зильберштейна до наших дней в воспоминаниях, документах и устных рассказах. Прага, 2023. См. также: Слишком «Новое о Маяковском»: Стенограмма заседания Бюро Отделения литературы и языка АН СССР 24 февраля 1959 г. // Литературный факт. 2017. № 5. С. 288–372.

199

Позднее также будут выходить «пестрые» сборники «Литературного наследства» (например, т. 7–8 (М., 1933), 15 (М., 1934)), однако их появление чаще всего будет связано как с необходимостью опубликовать важные общественно-политические материалы, так и со стремлением редакции «облегчить» издательский портфель, напечатав подготовленные к публикации одиночные материалы.

200

Подробнее см.: Франк С. Проект многонациональной советской литературы как нормативный проект мировой литературы (с имперскими импликациями) // Имагология и компаративистика. 2019. № 11. С. 230–247; Khotimsky M. «The Treasure Trove of World Literature»: Shaping the Concept of World Literature in Post-Revolutionary Russia // World Literature in the Soviet Union / Ed. by G. Tihanov, A. Lounsbery, R. Djagalov. Boston, 2023. P. 91–117; Цыганов Д. М. Первые шаги к «всечеловеческому братству»: Эпизод из истории издания иностранной литературы в Советской России (1917–1922 годы) // Известия РАН. Серия лит. и яз. 2024. Т. 83. № 4. С. 86–101.

201

Его директором тогда был М. Е. Кольцов – «легендарный человек», по выражению Зильберштейна; он вспоминал, что «Литературное наследство» «обязано энергии этого человека, который сумел получить в вышестоящих инстанциях разрешение на выпуск трех первых номеров. И нам сказали: „Вот выпустите три номера, а дальше будет видно“» (цит. по: «В служении одному делу…» С. 167).

202

<Зильберштейн И. С.> От редакции // Литературное наследство. М., 1931. Т. 1. С. 1.

203

Там же.

204

<Зильберштейн И. С.> От редакции // Литературное наследство. М., 1931. Т. 1. С. 2.

205

Там же. С. 3. В конце октября 1929 года в фондах БАН, Пушкинского Дома и Археографической комиссии было обнаружено множество незарегистрированных документов, среди которых – оригиналы отречения Николая и Михаила, архив ЦК эсеров, кадетов, а также архив митрополита Стадницкого, два свертка рукописей Учредительного собрания и другие материалы (полный перечень обнаруженного см. в докладной записке Ю. П. Фигатнера от 28 октября 1929 года (опубл.: Источник. 1997. № 3. С. 110–114)). Подробнее см.: Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991. М., 2000. Т. 1. С. 69–92; Летопись Российской Академии наук. СПб., 2007. Т. 4. С. 685–686.

206

Известное влияние на политизацию архивных источников оказала статья И. В. Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма: Письмо в редакцию журнала „Пролетарская революция“» (опубл.: Пролетарская революция. 1931. № 6 (113)).

207

См.: [Письмо И. С. Зильберштейна В. В. Бушу], 4 сентября 1931 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 31. Л. 3.

208

Цит. по: «В служении одному делу…» С. 188–189. Инициатором передачи этих писем в журнал «Пролетарская революция» был заведующий архивом Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б) (ИМЭЛ) Г. А. Тихомирнов, который 20 января 1932 года спросил об этом в письме В. М. Молотову (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 926. Л. 58; документ опубл. в: Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. М., 2005. С. 226–227), предварительно поговорив с ним о судьбе найденных писем. 23 января Молотов поднял этот вопрос на Политбюро, где и было принято решение о передаче права публикации писем ИМЭЛ. 11 февраля Авербах и Ипполит написали Молотову записку (см.: Там же. С. 227–228), в которой сообщили о том, что сборник в изначально заявленном виде напечатан и переплетен, а на его перепечатку потребуется огромная сумма. После обсуждения этого вопроса в Секретариате ЦК вышло постановление Оргбюро «О выпуске первого сборника „Литературного наследства“» от 5 марта 1932 года (см.: Там же. С. 228–229), которое законодательно закрепило требование изъять статью из тома. Однако позднее этот же материал с незначительными изменениями и без упоминания Буша был напечатан в т. 7–8 (М., 1933. С. 181–239).

209

<Зильберштейн И. С.> От редакции // Литературное наследство. М., 1931. Т. 1. С. 5.

210

К моменту выхода «гетевского» тома «Литературного наследства» в Германии уже начали появляться нацистские интерпретации жизни и творчества «великого веймарца»; см., например: Bartels A. Goethe der Deutsche. Frankfurt a. M., 1932; Kratzmann E. Faust. Ein Buch von deutschem Geist. Wien, 1932; Linden W. Goethe und die deutsche Gegenwart. Berlin, 1932; Böhm W. Faust der Nichtfaustische. Halle, 1933; Engelbrecht K. Faust im Braunhemd. Leipzig, 1933; Fehse W. Goethe im Lichten des neuen Werdens. Braunschweig, 1935; Grützmacher R. H. Goethes Faust. Ein deutscher Mythus. Erster und zweiter Teil. Berlin, 1936. Bd. 1–2; Korff H. A. Faustischer Glaube. Versuch über das Problem humaner Lebenshaltung. Leipzig, 1938. Кроме того, в 1934 году Йозеф Геббельс напишет в романе «Михаэль», что Гёте и «сегодня ведет нас в нашей духовной борьбе» (см.: Goebbels J. Michael: Ein deutsches Schicksal in Tagebüchblättern. München, 1934. S. 10). Такая решительная апроприация нередко вызывала протест с советской стороны; см. хотя бы: Радек К. От Гёте к Гитлеру // Известия. 1932. № 90 (4657). 31 марта. С. 2.

211

Московская Д. С. Из истории академической серии «Литературное наследство» (К 90-летию издания). С. 448.

212

Подробнее см.: Земляков М. В. По страницам истории издательства «Academia»: В. Д. Бонч-Бруевич как составитель и редактор сборника «Звенья»: По материалам РГАСПИ (доклад на XI Московских Анциферовских чтениях, 25 ноября 2023 г.).

213

См. оригинал письма: АГ ИМЛИ. ПГ-рл-17-28-3. Цит. по: Горький М. Полн. собр. соч. Т. 21. Письма. С. 40–41.

214

Ср., например, письмо Ипполита (Ситковского) от 13 мая 1932 года с просьбой прислать в редакцию недавно вышедшие книги: «1. Неизвестные страницы Щедрина, под ред. <С. С.> Борщевского <(М., Л.: Academia, 1931)>; 2. <Неизданные п>исьма Щедрина <(1844–1889)>, т. II </ Под ред. Н. В. Яковлева. М., Л.: Academia, 1932>; 3. Неизданные письма русских писателей к Островскому. <(М., Л.: Academia, 1932)>» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 1, 2).

215

См.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 3.

216

Там же. Л. 4.

217

Звенья: Сб. материалов и документов по истории литературы, искусства и общественной мысли XIX века. М.; Л., 1932. [Вып.] 1. С. 6.

218

Так, например, В. В. Виноградов, находясь в Вятке, внимательно изучал последние выпуски «Звеньев», находя в них много полезного материала для текущей работы над «Стилем Пушкина». Об этом он неоднократно писал жене в письмах осенью 1935 года; ср., например: «Почитываю № 5 „Звеньев“» (2 ноября); «„Звенья“ № 5 уже использовал. Есть кое-что интересное для Пушкина» (3 ноября); «Я и сейчас держу пока „Звенья“ № 5, а выписок никаких не делаю» (10 ноября) (цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки, 1934–1936. СПб., 2024. С. 229, 231, 243).

219

Второй выпуск «Звеньев» (М.; Л.: Academia, 1933) содержал раздел «Памяти Гёте», частично дублировавший материалы, ранее опубликованные в специальном томе «Литературного наследства». Кроме того, в этом же (см. с. 201–253) и в следующем (см.: М.; Л.: Academia, 1934. С. 129–244) выпусках «Звеньев» продолжали появляться материалы о Пушкине, что существенно осложняло работу редакции по подготовке специального литнаследского тома.

220

[Личное письмо И. С. Зильберштейна И. Е. Гершензону], 10 февраля 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 6–6 об.

221

Ср.: «Согласно переговоров с Вами, просим предоставить нам <план> Вашего издания на 1933 год. Мы передадим его редакции „ЗВЕНЬЕВ“ как материал для составления этих сборников <и за>тем сообщим план „ЗВЕНЬЕВ“ Вам. В случае совпадений в <на>меченных планах мы разрешим вопрос совместно с Вами» ([Записка И. Е. Гершензона и А. Н. Тихонова И. С. Зильберштейну], 19 февраля 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 8).

222

Сергиевский И. Сборники «Звенья» // Литературный критик. 1933. № 1. С. 149–150.

223

Там же. С. 150.

224

Там же. С. 152. Не ослабевал непримиримый пыл Сергиевского и после того, как «Звенья» перестали выходить. Появление первого тома «Литературного архива» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1938) с подзаголовком «Материалы по истории литературы и общественного движения» вызвало новый всплеск критики; см., например: Сергиевский И. Литературные архивариусы // Литературный критик. 1938. № 7. С. 233–235.

225

[Официальное письмо В. Д. Бонч-Бруевича И. С. Зильберштейну, бланк Центрального литературного музея № 41325], 27 июня 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 19 об. Отпуск этого же письма сохранился в личном фонде Бонч-Бруевича; см.: НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 150. Ед. хр. 2. Л. 3–4.

226

НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 150. Ед. хр. 2. Л. 41–41 об.; цит. по: Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела // И. С. Зильберштейн: Штрихи к портрету. М., 2006. С. 104.

227

Летописи Государственного литературного музея. М., 1936. Кн. 1: Пушкин. С. [610].

228

См.: НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 150. Ед. хр. 2. Л. 52.

229

Позднее, в конце 1938 года, из-за ареста М. Е. Кольцова (а также приближенных к нему Л. Л. Авербаха и С. Е. Прокофьевой) и последовавшей ликвидации Жургазобъединения издание «Литературного наследства» перешло в ведение Академии наук СССР.

230

В предисловии к тому этот момент обговаривается специально: «Сборник был сверстан при старой редакции издания. Новая редакция осуществила лишь окончательную компоновку материала и просмотр основных групп его перед подписанием к печати» (От редакции // Литературное наследство: [А. С. Пушкин]. М., 1934. Т. 16–18. С. 2).

231

См.: Толстой Ал. Литературные заметки (Задачи литературы) // Писатели об искусстве и о себе. М.; Л., 1924. С. 9–19; Зонин А. 1) Пролетарский реализм // На литературном посту. 1927. № 7. С. 21–30; № 8. С. 17–22; 2) За пролетарский реализм: Публицистика и критика. Л., 1928; Авербах Л. 1) Творческие пути пролетарской литературы // На литературном посту. 1927. № 10. С. 5–16; 2) Еще о творческих путях // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 15–19; 3) За ленинскую партийность творческого метода // Октябрь. 1932. № 1. С. 169–179; Фадеев А. На каком этапе мы находимся // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 3–7; Тоом Л. О творческих путях пролетарской литературы // На литературном посту. 1927. № 21. С. 14–18; Гельфанд М. 1) В борьбе за творческий метод // Литература и искусство. 1930. № 2. С. 71–79; 2) О творческом методе пролетарской литературы и об ошибках налитпостовцев. М., 1930; Гельфанд М., Зонин А. К дискуссии о творческом методе // Печать и революция. 1930. № 4. С. 6–16; Григорьев М. К спорам о творческом методе пролетарской литературы: О психологизме и антипсихологизме // Октябрь. 1930. № 8. С. 182–197; Нович И. <Файнштейн И. С.> К спорам о творческом методе // На литературном посту. 1930. № 15–16. С. 112–116; Виноградов И. Проблема художественного метода // РАПП. 1931. № 3. С. 102–126; Малахов С. К вопросу о творческом методе пролетарской литературы // Звезда. 1931. № 2. С. 195–211; Храпченко М. Творческий метод пролетарской литературы // Подъем. 1931. № 1. С. 79–88. Подробный обзор шедших в 1920–1930-е годы дискуссий см. в: Акимов В. М. В спорах о художественном методе (Из истории борьбы за социалистический реализм). Л., 1979.

232

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 163. Ед. хр. 938. Л. 37–38. Документ опубл. в: Правда. 1932. № 114 (5279). 24 апреля. С. 1.

233

Кирпотин В. Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., 2006. С. 152–153, 154–155. Курсив наш.

234

См.: На уровень новых задач, [редакционная] // Правда. 1932. № 127 (5292). 9 мая. С. 2.

235

Подробнее см.: Московская Д. С. 1) От Союза советских республик к Союзу советских писателей: Институциональные коллизии производства пролетарской литературы 1920–1930-х годов // Новое литературное обозрение. 2024. № 6. С. 131–151; 2) Оргкомитет СП СССР: Первый удавшийся опыт объединения писателей // А. Н. Яр-Кравченко, А. П. Зарубин. «Ответственность на вас!»: История одной картины. Опыт реконструкции. Документы, воспоминания, исследования. М., 2024. С. 116–135.

236

Цит. по: К истории партийной политики в области литературы (Переписка И. Гронского и А. Овчаренко) // Вопросы литературы. 1989. № 2. С. 162.

237

Подробнее см.: Захаров А. В. К вопросу о возникновении термина «Социалистический реализм» // Вестник Санкт-Петербургского университета. История. 2006. № 1. С. 107–118. См. также: Зелинский К. Вечер у Горького (26 октября 1932 года) / Публ. Е. Прицкера // Минувшее. М.; СПб., 1992. Вып. 10. С. 92–113; Ариас-Вихиль М. А. Об истории создания термина «социалистический реализм» и подготовке Первого съезда советских писателей (стенограмма беседы И. М. Гронского с сотрудниками Архива А. М. Горького) // Codex manuscriptus: Статьи и архивные публикации. М., 2019. С. 66–114.

238

Чудакова М. О. Сквозь звезды к терниям: Смена литературных циклов // Новый мир. 1990. № 4. С. 246. Курсив наш.

239

В 1934 году на страницах «Литературного критика» начали появляться главы гегелевской «Эстетики» (см.: Литературный критик. 1934. № 10, 11; 1935. № 1, 2, 6, 8; 1936. № 3, 5, 7; 1937. № 4, 5; 1938. № 1, 7, 8).

240

Неслучайно Б. В. Дубин и Н. А. Зоркая, рассуждая о социальных функциях категории «классического», писали: «Классическое выступает противоположностью романтического, современного, популярного, барочного, маньеристского, примитивного, тривиального и т. д. – всех альтернативных групповых определений литературного качества. Однако ценность классики значима при этом для любых полярных точек зрения, носители которых пользуются общей рамкой отсчета, действуют в пределах одной литературной (культурной) системы <…>. Тем самым классика, хотя бы и в нормативно смягченной форме „традиции“, остается гарантом конвенциональной целостности и устойчивости литературной системы, которая интегрирована относительно значений, квалифицируемых и поддерживаемых как центральные, ядерные» (цит. по: Дубин Б. В., Зоркая Н. А. Идея «классики» и ее социальные функции, [1982] // Дубин Б. В. Классика, после и рядом: Социологические очерки о литературе и культуре. М., 2010. С. 28).

241

Ср. хотя бы: Данилин Ю. Из пред<ы>стории пролетарской литературы: Луи Фесто, поэт-часовщик // На литературном посту. 1931. № 16. С. 35–37.

242

Ср. многоуровневые концептуальные схемы, на которых строятся хотя бы следующие работы: Луначарский А. В. История западно-европейской литературы в ее важнейших моментах: (Лекции, читанные в Университете имени Я. М. Свердлова). М.; Л., 1924 (ч. I–II; 2-е изд. – М.; Л., 1930); Фриче В. М. Очерки развития западных литератур. 3-е перераб. изд. [Харьков] 1927; Коган П. С. Очерки по истории западноевропейских литератур. 4-е изд. М.; Л., 1928. Т. 3; Горнфельд А. Г. Романы и романисты. М., 1930; Куллэ Р. Ф. Этюды о современной литературе западно-европейской и американской. М.; Л., 1930; Шиллер Ф. П. 1) Очерки по истории немецкой революционной поэзии XIX века. М., 1933; 2) История западно-европейской литературы нового времени: В 3 т. М., 1935–1937.

243

Как представляется, с этим же связан возникший позднее интерес к эпохе французского классицизма (см., например: Блюменфельд В. Проблема классицизма // Литературный критик. 1938. № 9–10. С. 48–73).

244

Ср.: «В каждой <здесь и далее в цитате курсив автора. – Д. Ц.> национальной культуре есть, хотя бы не развитые, элементы демократической и социалистической культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия жизни которой неизбежно порождают идеологию демократическую и социалистическую. Но в каждой нации есть также культура буржуазная (а в большинстве еще черносотенная и клерикальная) – притом не в виде только „элементов“, а в виде господствующей культуры. Поэтому „национальная культура“ вообще есть культура помещиков, попов, буржуазии» (цит. по: Ленин В. И. Полн. собр. соч.: В 55 т. 5-е изд. М., 1961. Т. 24. С. 120–121).

245

Французский реалистический роман XIX века: Сб. статей. М.; Л., 1932. С. 3, 4. Схожей аналитической логикой руководствовались авторы сборника «Из истории реализма XIX века на Западе» (М.: ГИХЛ, 1934), вышедшего под редакцией Ф. П. Шиллера, а затем и поименованный на советский манер Г. О. Лукач в книге «К истории реализма» (М.: Гослитиздат, 1939).

246

Кирпотин В. О социалистическом реализме // Литературный критик. 1933. № 1. С. 34. Позднее статья републикована автором в: Кирпотин В. Проза, драматургия и театр: Статьи. М., 1935. С. 169–210.

247

Первый Всесоюзный съезд советских писателей, 1934: Стенографический отчет. М., 1934. С. 3–4.

248

См.: Лукач Г. Исторический роман и кризис буржуазного реализма // Литературный критик. 1938. № 3. С. 62.

249

См.: Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М., 2012. Т. 3: Теория романа (1930–1961 гг.). См. также: Брэндист К. Бахтин, социология языка и роман // Бахтинский сборник. 2009. № 1. С. 6–37; Паньков Н. А. 1) «Роман как наиболее подлинный эпический жанр…»: Два доклада М. М. Бахтина по теории романа (ИМЛИ 1940, 1941) // Там же. С. 64–169 (то же – в кн.: Паньков Н. А. Вопросы биографии и научного творчества М. М. Бахтина. М., 2010. С. 8–67); 2) М. М. Бахтин и теория романа // Вопросы литературы. 2007. № 3. С. 252–315; Конкина Л. С. Концепция романа в историко-литературных трудах М. М. Бахтина. Саранск, 2003; Тамарченко Н. Д. М. М. Бахтин, А. Н. Веселовский и Вяч. И. Иванов: Теория романа и его историческая поэтика // Новый филологический вестник. 2007. Т. 5. № 2. С. 34–48.

250

См.: Литературный критик. 1935. № 2. С. 214–249; № 3. С. 231–254.

251

Еще об одном важном контексте теоретической деятельности Бахтина в середине 1930-х см. хотя и откровенно слабую по части аргументации, но все же обращающую внимание на ряд важных вопросов работу: Делчева Р., Власов Э. Михаил Бахтин и учение социалистического реализма // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1999. № 3. С. 5–32. Также см. раздел «Около кремлевских стен» в третьем выпуске «Бахтинского сборника» (М.: Лабиринт, 1997), куда вошли статьи К. Г. Исупова «Тезисы к проблеме: „Михаил Бахтин и советская культура“», В. Страда «Лукач, Бахтин и другие», Х. Гюнтера «Михаил Бахтин: Теоретическая альтернатива социалистическому реализму», Б. Гройса «Тоталитаризм карнавала» и ряд других материалов смежной направленности.

252

Клеман М. К. Проблема реализма у французских романистов // Литературные манифесты французских реалистов. Л., [1935]. С. 9–11. Сходные мысли ранее высказал И. И. Анисимов в лекции «Французский буржуазный реализм», прочитанной в ИКП литературы 5 января 1935 г. (стенограмму этой лекции см.: АРАН. Ф. 1662. Оп. 1. Ед. хр. 87). Примечательно также и то, что в 1936 г., когда выражение «критический реализм» прочно закрепилось в речевом обиходе критиков, под редакцией Н. Я. Берковского вышел сборник статей о западной литературе «Ранний буржуазный реализм» (Л.; [М.]: Гослитиздат, 1936), теоретический каркас которого строится на тех же методологических соображениях.

253

См.: Schahadat S. World Literature and Ideology: The Case of Socialist Realism // World Literature in the Soviet Union. P. 189–206.

254

Цит. по: К истории партийной политики в области литературы. С. 147.

255

Цит. по: К истории партийной политики в области литературы. С. 148. Значительно позднее В. В. Виноградов говорил своим студентам: «Критический реализм – пустой термин. Он не наполнен конкретно-научным содержанием (7 декабря 1960 г.)» (цит. по: Чудаков А. П. Учусь у Виноградова // Тыняновский сборник: VI – VII – VIII Тыняновские чтения. М., 1998. Вып. 10. С. 874).

256

Это убеждение культивировалось в советской литературной науке и критике второй половины 1930-х – первой половины 1950-х годов; ср.: Бурсов Б. И. «Мать» М. Горького и вопросы социалистического реализма. М.; Л., 1951 (2-е изд., расшир. и перераб. – М.: Гослитиздат, 1955). Окончательно оно закрепилось в науке после появления статьи А. Д. Синявского «Что такое социалистический реализм», написанной под псевдонимом Абрам Терц в 1957 году (см.: Терц А. Что такое социалистический реализм. Париж, 1988; машинописные копии этой статьи распространялись в самиздате уже в 1960-е годы).

257

Розенталь М., Усиевич Е. Критика и лозунг социалистического реализма // Литературный критик. 1933. № 3. С. 116.

258

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. С. 5. Курсив наш.

259

См.: Каталог издательства «Всемирная литература» при Народном комиссариате по просвещению. Пб., 1919. С. 8.

260

Еще на писательском собрании в квартире Горького 20 октября 1932 года Сталин, обращаясь к Авербаху, упрекал его и других рапповцев за хлесткую критику и недостаточное внимание к творческому наследию классиков: «Почему вы требуете от беспартийного писателя обязательного знания законов диалектики? Почему этот писатель должен писать диалектическим методом? И что такое: писать диалектическим методом? Толстой, Сервантес, Шекспир не были диалектиками, но это не помешало быть им большими художниками. Они были большими художниками и в своих произведениях, каждый по-своему, неплохо сумели отразить свою эпоху. А ведь если стать на вашу точку зрения, надо признать, что они не могли быть большими и хорошими художниками слова, потому что не были диалектиками, т. е. не знали законов диалектики. <…> Вы не понимали, что писателю надо учиться не только у Маркса, Энгельса, Ленина, но и у классиков литературы. Октав Мирбо не был диалектиком, но художником он был, кое-чему можно поучиться и у него. А у вас, в ваших статьях часто сквозили такие утверждения, что старое литературное наследство можно, мол, все к черту. Конечно, это неверно» ([Речь И. В. Сталина на собрании писателей-коммунистов], 20 октября 1932 г. // РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Ед. хр. 1116. Л. 25, 26).

261

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. С. 15.

262

Там же. С. 168.

263

Там же. С. 258.

264

Ср.: «Я думаю, если бы и критика обратилась к классическому литературно-критическому наследству, то было бы благо и для нашей литературной критики, и для художественной литературы. Мы много говорим о том, что наши писатели, наши мастера слова и мысли должны обращаться к классикам, но мы мало говорим о том, что ведь и литературная критика имеет свои классические образцы» (Там же).

265

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. С. 349. Курсив наш. Альтман остался верен своему призыву и два года спустя написал в статье «В поисках правды»: «Задача художников-современников заключается в том, чтобы дать галерею убедительных, правдивых, монументальных образцов людей социализма. Это и будет характеризовать расцвет классического искусства социализма. Без выполнения этой задачи нет и не может быть социалистической классики. Ибо чем характеризуется она, как не созданием литературно-художественного типа героя нашего времени, командира Красной Армии, промышленности и социалистических полей, стахановца, советского интеллигента, бойца на суше, в воде и в воздухе, неутомимого, пытливого, отважного сына Советской страны» (Книга и пролетарская революция. 1936. № 2. С. 125. Курсив наш).

266

Например, еще 27 февраля 1933 года художник-плакатист и иллюстратор Г. А. Розе выступил в Московском клубе художников с докладом «Социалистический реализм – социалистическая классика» (стенограмму доклада см.: РГАЛИ. Ф. 2932. Оп. 1. Ед. хр. 105. Л. 1–26).

267

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. С. 665.

268

Цит. по: Бонч-Бруевич В. Д. Как была написана брошюра «Сохраняйте архивы» // Бонч-Бруевич В. Д. Воспоминания о Ленине. 2-е изд., доп. М., 1969. С. 413, 414.

269

См.: Постановление СНК СССР № 256 «Об организации Государственного музея А. С. Пушкина», 4 марта 1938 г. // РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 3. Ед. хр. 337. Л. 92. Документ опубл. в: Советский музей. 1938. № 4. С. 47. Подробнее о непростой истории, связанной с этим постановлением, – далее.

270

См.: Постановление СНК СССР № 1288 «О Государственном музее Л. Н. Толстого», 27 августа 1939 г. // Собрание постановлений и распоряжений правительства СССР за 1939 г. [М.] [1939]. № 50. 19 сентября. С. 762.

271

См.: Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) [№ 64, пункт 121] «Об архиве В. В. Маяковского (ОБ от 29.IX.38 г., пр. № 93, п. 508гс)», 3 октября 1938 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 1002. Л. 32.

272

См.: Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) [№ 45, пункт 341] «Об архиве и музее А. М. Горького», 13 февраля 1937 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 983. Л. 75 (постановление Президиума ЦИК было принято на следующий день, 14 февраля). См. также: Постановление Секретариата ЦК ВКП(б) [№ 314, пункт 521г] «Об архиве М. Горького», 23 июля 1947 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Ед. хр. 314. Л. 91–92.

273

См.: Постановление Секретариата ЦК ВКП(б) [№ 314, пункт 522г] «Об архиве А. Толстого», 23 июля 1947 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Ед. хр. 314. Л. 92.

274

Написано в соавторстве с Т. И. Краснобородько. Настоящая глава представляет собой расширенный вариант статьи, напечатанной авторами в журнале «Русская литература» (см.: Краснобородько Т. И., Турчаненко В. В. Пушкинский Дом и процесс концентрации в СССР рукописей Пушкина (1930–1940-е годы): по архивным источникам // Русская литература. 2023. № 3. С. 5–29).

275

См.: Модзалевский Б. Л., Казанович Е. П. Описание рукописей, принадлежащих Пушкинскому Дому // Временник Пушкинского Дома. 1914. Пг., [1915]. С. 1–22; Пушкинский Дом при Российской Академии наук: Исторический очерк и путеводитель / Под общ. руководством Б. Л. Модзалевского. Л., 1924; Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском Доме: Научное описание / Сост. Л. Б. Модзалевский и Б. В. Томашевский. М.; Л., 1937; Цявловский М. А. 1) Судьба рукописного наследия Пушкина // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 260–275; 2) «Посмертный обыск» у Пушкина // Там же. С. 276–356; Рукописи Пушкина, поступившие в Пушкинский Дом после 1937 года: Краткое описание / Сост. О. С. Соловьева. М.; Л., 1964; Измайлов Н. В. О рукописях Пушкина // Белые ночи. Л., 1974. С. 52–88 и др.

276

Далее используется и аббревиатура – ГМП. Отметим, что ныне существующий в Москве Государственный музей А. С. Пушкина (Пречистенка, 12/2) был создан в 1957 году и не является преемником музея, речь о котором идет в настоящей главе.

277

Из истории концентрации архивного наследия Пушкина (1930–1940-е годы) / Публ. подгот. Н. Б. Волкова // Отечественные архивы. 1999. № 4. С. 51.

278

Текст этого документа см. далее (с. 188–189).

279

Баскаков В. Н. 1) Пушкинский Дом (1905–1930–1980): Исторический очерк. С. 162; 2) Пушкинский Дом. 2-е изд. С. 155.

280

На протяжении 1930–1940-х годов Институт несколько раз менял свое официальное название (Институт новой литературы, Институт русской литературы, Институт литературы). Для удобства изложения мы используем названия, принятые в настоящее время: и Институт русской литературы (ИРЛИ), и Пушкинский Дом.

281

Эйдельман Ю. М. Дневники Натана Эйдельмана. М., 2003. С. 303. Д. Н. Альшиц (1919–2012) – историк, источниковед, сотрудник Отдела рукописей Публичной библиотеки в 1945–1949, 1955–1984 годах, автор нашумевшей мистификации, связанной с десятой главой «Евгения Онегина», якобы обнаруженной им в 1949 году в одном из томов Собрания сочинений П. А. Вяземского. И. А. Бычков (1858–1944), с 1881 года заведовавший Отделением рукописей Публичной библиотеки, скончался в 1944 году. Во время его хранительства никогда не ставился вопрос о передаче в Пушкинский Дом сложившегося в Публичной библиотеке собрания автографов поэта.

282

Гречанинова В. С. Место хранения на «вечные времена» // Наше наследие. 1999. № 50–51. С. 186. Недостоверные сведения о прямом «перемещении» пушкинского собрания РГБ в Пушкинский Дом находим и в статье Е. П. Мстиславской «Окружение А. С. Пушкина в дневнике Е. А. Соймоновой 1833–1835 гг. (по материалам Отдела рукописей Российской государственной библиотеки)» (Пушкинские материалы в архивах России: Материалы научно-практической конференции 16 февраля 1999 г. М., 1999. С. 82).

283

Гречанинова В. С. Место хранения на «вечные времена». С. 188.

284

СПбФ АРАН. Ф. 1. Оп. 1а (1923). Ед. хр. 172. Л. 169 об. – 170.

285

Пушкинский Дом при Российской академии наук: Исторический очерк и путеводитель. С. 8.

286

Памяти основателей Пушкинского Дома Академии наук / Публ. Т. И. Краснобородько // Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 195.

287

Котляревский Н. А. Предисловие // Временник Пушкинского Дома. 1913. СПб., [1914]. С. V.

288

См.: Известия Отделения русского языка и словесности Имп. Академии наук. 1902. Т. 7. Кн. 2. С. 270.

289

Цит. по: Степанов А. Н. У книг своя судьба… Л., 1974. С. 153–154.

290

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1921). Ед. хр. 3. Л. 5–6; см. также: Ф. 1. Оп. 1а (1921). Ед. хр. 169. Л. 10 об.

291

Там же. Оп. 1 (1927). Ед. хр. 2. Л. 59. В этой связи важно отметить, что в том же 1927 году в коллегии Центрархива возникла идея создать в СССР «объединенный пушкинский архив»: «Рукописи А. С. Пушкина и всевозможные документы, связанные с его именем, до сих пор распылены по различным учреждениям. Такая разрозненность Пушкинского фонда создает много неудобств как в отношении хранения, так и пользования им в научных целях. В связи с этим коллегия Центрархива признала целесообразным создать единое для всего СССР хранилище пушкинских рукописей и материалов о Пушкине. В ближайшие дни Центрархив созывает по этому поводу специальное совещание с участием представителей Главнауки и виднейших специалистов-пушкиноведов. Это совещание должно будет решить вопрос и о будущем местонахождении единого пушкинского архива (предполагается Москва или Ленинград). В организующийся единый архив А. С. Пушкина будут переданы, между прочим, недавно найденные в Нижнем Новгороде в архиве палаты гражданского суда 14 дел, касающихся ближайших родственников поэта, автографы А. С. Пушкина из Остафьевского архива кн. Вяземских и др. материалы о Пушкине, поступившие в Центрархив за последние годы» ([Б. п.] Единый пушкинский архив // Вечерняя Москва. 1927. № 176 (1087). 5 августа. С. 3; см. также: [Б. п.] Москва. (По телефону.) Объединенный пушкинский архив // Красная газета (веч. вып.). 1927. № 209 (1527). 5 августа. С. 1). Впрочем, тогда эта идея не получила своего развития.

292

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 281. Л. 12 об. (письмо от 2 января 1931 года). Именно П. Е. Рейнбот, будучи членом Комиссии по сооружению памятника А. С. Пушкину в Санкт-Петербурге (она была образована при Императорской Академии наук в 1899 году), весной 1905 года высказал «великолепную мысль» об учреждении «Пушкинского музея» на средства, собранные Комиссией по добровольной подписке. Собственное же имя у будущего академического учреждения появилось с легкой руки непременного секретаря Академии наук С. Ф. Ольденбурга – «не „музей“, не „пантеон“, а просто „Дом Пушкина“» (см.: В. А. Рышков и его «Дневник» / Публ. В. П. Степанова // Пушкинский Дом. Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982. С. 129–130, 132).

293

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 397. Л. 1 об. (письмо от 4 декабря 1933 года).

294

См.: Герштейн Э. Г. Ахматова-пушкинистка // Ахматова А. О Пушкине: Статьи и заметки. 3-е изд., испр. и доп. М., 1989. С. 319.

295

См.: Там же.

296

Историческое имя в название Института русской литературы возвращалось постепенно: сначала – в академическом обиходе, а затем было закреплено и на официальном уровне, в новом Положении об Институте, которое было утверждено 28 сентября 1937 года (см.: Солдатова Л. М. Традиция памяти Пушкина на виражах политической жизни России XX века // Русская литература. 2006. № 1. С. 174).

297

Первые два тома нового издания вышли под грифом РАППа и Института литературы, искусства и языка (ЛИЯ) Комакадемии при ЦИК СССР, а редакционную коллегию первых книг составили видные рапповцы: Л. Л. Авербах, Ф. Ф. Раскольников (Ф. Ф. Ильин) и И. Ипполит (И. К. Ситковский). Последнего С. А. Макашин, который начал сотрудничество с «Литературным наследством» в 1931 году и впоследствии стал одним из руководителей издания, называл «автором программного предисловия „От редакции“»: «Это темное пятно, оставленное временем на 1-м номере „Литературного наследства“. Читать сейчас это предисловие тяжело и стыдно, настолько оно пропитано рапповским невежеством, догматизмом и грубостью» (Макашин С. Изучая Щедрина: (Из воспоминаний) // Вопросы литературы. 1989. № 5. С. 131–132). О том же говорил С. А. Макашин в записи разговора с ним 4 октября 1985 года: «Ну, это была печать времени, неизбежная печать, и тут можно даже не особенно предъявлять им упреки, потому что так распределила, действительно, история, когда других не было. Это относительно Ипполита Ситковского, который собственно и является автором этого одиозного предисловия от редакции, с которым „Литературное наследство“ начало свою публичную жизнь» («В служении одному делу…»: «Литературное наследство» в воспоминаниях и переписке И. С. Зильберштейна и С. А. Макашина. С. 51). Тем не менее гонорар за предисловие к 1-му тому был выписан не только на имя ответственного редактора И. Ипполита, но и на заведующего редакцией И. С. Зильберштейна (см.: Литературное наследство. М., 2012. Т. 104, кн. 1. С. 13). Более того, «вступительная статья к первому тому „Литературного наследства“, 1 лист» включена в «Список напечатанных научных и литературных трудов И. С. Зильберштейна», составленный в ноябре 1957 года и находящийся в его личном деле (РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 86. Л. 111; машинопись с поправками и подписью И. С. Зильберштейна). Ряд работ в этом списке сопровождает указание на соавторов, но в «Примечаниях» к вступительной статье в 1-м томе «Литературного наследства» такой отметки нет, и это, как нам представляется, дает серьезное основание считать Зильберштейна если не единственным автором, то, по крайней мере, соавтором идеологически выдержанного текста 1931 года. В этой связи стоит напомнить, что в 1920-е годы Илья Самойлович работал с историко-литературными материалами, собранными в Пушкинском Доме, пользовался добрым расположением, поддержкой и гостеприимством Б. Л. Модзалевского – одного из его создателей. И именно с его рекомендательными письмами «молодой энтузиаст-исследователь» И. С. Зильберштейн в 1924 году появился в столице и вошел в круг московских пушкинистов (см.: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 239–240; Модзалевский Б. Л. Из записных книжек 1920–1928 гг. / Публ. Т. И. Краснобородько и Л. К. Хитрово // Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 30, 61, 161).

298

Литературное наследство. 1931. Т. 1. С. 2–3.

299

Цит. по кн.: Ходасевич В. Пушкин и поэты его времени: В 3 т. / Под ред. Р. Хьюза. Беркли, 2001. Т. 2. С. 305.

300

Подробно об этом см. соответствующую главу настоящей книги.

301

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 169 об.

302

Дмитрий Семенович Нестеров (1900–?) – аспирант Академии наук СССР по отделению литературоведения (тема научной работы – «Рабочий класс в буржуазной литературе 1880–1900-х гг.»), участник методологического семинара В. А. Десницкого. В 1933 году – научный сотрудник I разряда Рукописного отдела ИРЛИ. Подробнее о нем см.: Турчаненко В. В. «Пишу в стихах посланье в Сочи…»: Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года) // «…И не кончается строка»: Сборник в честь Марии Наумовны Виролайнен / Под ред. С. Б. Федотовой. СПб., 2024. С. 292; а также с. 670–671 настоящей книги.

303

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 239. Л. 19. Отметим случайное, но символичное совпадение дат: в этот же день в 1905 году было принято решение о создании Пушкинского Дома при Императорской Академии наук.

304

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 239. Л. 20 об. – 21 (письмо от 12 января 1934 года).

305

Там же. Ф. 150. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 35.

306

Материалы конференции пушкинистов 1933 года до недавнего времени оставались вне поля зрения исследователей. Первой публикацией, приоткрывающей завесу принципиальных жестких дискуссий пушкинистов в первой половине 1930-х годов, которые определили дальнейшие стратегии развития академического пушкиноведения, стала статья Е. О. Ларионовой «Б. В. Томашевский в пушкиноведческих полемиках начала 1930-х годов: у истоков академического издания А. С. Пушкина» (Русская литература. 2024. № 2. С. 9–48). В ней по стенографическому отчету майской конференции 1933 года опубликованы фрагменты выступлений Б. В. Томашевского, М. А. Цявловского, Ю. Г. Оксмана, посвященные обсуждению композиции будущего академического издания Полного собрания сочинений Пушкина.

307

В плане юбилейных мероприятий, подготовленном после конференции, Всесоюзная Пушкинская выставка занимала третье место – после подготовки «издательской части юбилея» (академического издания сочинений Пушкина и общедоступных, массовых изданий) и «охраны и приведения в порядок пушкинских мест» (Михайловского с превращением его в заповедник, последней квартиры, места дуэли): «Начать подготовку Всесоюзной Пушкинской выставки (в Москве), которая должна быть открыта в день юбилея и сосредоточить пушкинские материалы за сто лет: рукописи, реликвии, портреты, издания сочинений, исследования и пр., – со специальным отделом советского пушкиноведения» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 66).

308

Филипп Фролович Канаев (1899–1941) – ученый секретарь ИРЛИ в 1932–1933 годах. Пришел в Институт после окончания отделения истории Академии коммунистического воспитания им. Н. К. Крупской и Института красной профессуры. До 1938 года работал инструктором отдела культпросветработы Ленинградского обкома ВКП(б). В начале Великой Отечественной войны был мобилизован, 25 сентября 1941 года попал в плен и был расстрелян как батальонный комиссар.

309

Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) – историк искусства, театровед, переводчик, художественный критик. Окончил Московский университет (1911). В 1920-е годы заведовал отделами в Государственной Третьяковской галерее и в Государственном музее изящных искусств. Его монографические исследования о графике Пушкина сохраняют актуальность до настоящего времени (см.: Эфрос А. М. 1) Рисунки поэта. М.; Л., 1933; 2) Автопортреты Пушкина. М., 1945). В 1937 году был арестован и отбывал ссылку в г. Ростове Ярославской области (до 1940 года); в 1950 году, во время кампании по борьбе с космополитизмом, снова был выслан на четыре года в Ташкент.

310

РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 391. Л. 295, 297, 303, 307.

311

Директором ИРЛИ со 2 октября 1931 года до 26 декабря 1933 года был А. В. Луначарский.

312

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 240. Л. 46 (письмо от 12 сентября 1934 года).

313

См.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 10. Л. 44.

314

Там же. Л. 6, 8.

315

Эта внушительная цифра была обозначена и в прессе (см.: [Б. п.] Рукописи поэта // Вечерняя Москва. 1937, 9 января. № 7 (3938). С. 3).

316

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 63. Л. 20.

317

Документ хранится в секторе учета РО ИРЛИ (в деле о передаче материалов на Всесоюзную Пушкинскую выставку в 1936–1937 годах).

318

Кроме того, параллельно с московской шла работа по созданию ленинградской Областной юбилейной выставки в залах Эрмитажа, концепция которой была разработана пушкинистами Института русской литературы. На эту выставку Пушкинский Дом передал 259 рукописей и документальных материалов (в том числе 137 автографов Пушкина). Они были возвращены в Пушкинский Дом в начале июля 1937 года.

319

Всего на выставку было доставлено около 15 500 экспонатов, в том числе около 1000 рукописей Пушкина и архивных материалов; в экспозицию, как видно, вошла только третья часть поступившего (см.: Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 4–5. С. 570).

320

См.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 65. Л. 51, 57 и др.

321

Документ хранится в секторе учета РО ИРЛИ (папка «Переписка по Пушкинскому фонду за 1932–1937 гг.»).

322

АРАН. Ф. 394. Оп. 1 (1937). Ед. хр. 47. Л. 120–121.

323

Там же. Л. 148 (из письма В. Д. Бонч-Бруевича непременному секретарю АН Н. П. Горбунову от 22 мая 1937 года). С этого времени на выставке начались «фотографические работы для замены подлинных рукописей копиями». Не исключено, что это произошло вследствие писем Бонч-Бруевича в академический Президиум, но растянулось при этом на долгие месяцы. И только летом 1938 года оригиналы пушкинских рукописей в выставочных залах были заменены на фотокопии (см.: Богаевская К. П. Государственный музей А. С. Пушкина (к годовщине его существования) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. [Вып.] 6. С. 543).

324

РГАЛИ. Ф. 2123. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. 1 об. – 2 об.

325

Известия. 1937. № 235 (6397). 8 октября. С. 3. Подобные предложения возникали не только в публичном поле. 18 ноября письмо с таким же ходатайством направили председателю Совнаркома В. М. Молотову М. А. Цявловский, С. М. Бонди и В. В. Вересаев (см.: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 266). Нельзя исключить, что инициаторами письма в «Известиях» также были М. А. Цявловский и С. М. Бонди.

326

См.: АРАН. Ф. 597. Оп. 3. Ед. хр. 29. Л. 1.

327

Цит. по: Солдатова Л. М. Традиция памяти Пушкина на виражах политической жизни России XX века. С. 175.

328

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1937). Ед. хр. 12. Л. 37–37 об. В это же время свое предложение превратить Всесоюзную Пушкинскую выставку «в постоянный музей им. А. С. Пушкина» и передать его Ленинской библиотеке, «в составе которой уже находятся музей им. Достоевского и музей им. Чехова», направили в Совнарком СССР директор Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина Е. Ф. Розмирович и заведующий Отделом партийной пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А. И. Стецкий (цит. по: Соломина О. Л. Государственная библиотека имени В. И. Ленина и создание Государственного музея А. С. Пушкина (1936–1940) // А. С. Пушкин и книга: к 225-летию со дня рождения А. С. Пушкина: [материалы научно-практич. конф.]. М., 2024. Вып. 3. С. 316–317).

329

Институт мировой литературы был создан в 1932 году и находился в ведении ЦИК СССР.

330

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 9. Л. 108.

331

АРАН. Ф. 394. Оп. 1 (1937). Ед. хр. 47. Л. 171.

332

АРАН. Ф. 597. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 1.

333

Там же. Ед. хр. 29. Л. 6. Упомянутое в этом документе июньское решение академического Президиума было принято по результатам работы в ИРЛИ «обследовательской комиссии» в марте – апреле 1937 года, завершившейся отчетным докладом заместителя директора института А. С. Орлова на заседании Президиума 15 апреля 1937 года (см.: Там же. Ед. хр. 27).

334

Советский музей. 1938. № 4. С. 47. Постановление напечатано также в кн.: Каталоги фондов Государственного Литературного музея. А. С. Пушкин: Рукописи. Документы. Иллюстрации / Под ред. К. П. Богаевской. М., 1948. Вып. 7. С. XVIII; Из истории концентрации архивного наследия Пушкина (1930–1940-е годы). С. 52–53. Отметим, что в тексте последнего пункта постановления, напечатанном в «Каталоге» Гослитмузея, было опущено имя И. К. Луппола, арестованного в 1940 году и погибшего в одном из мордовских исправительно-трудовых лагерей в 1943 году.

335

К моменту подписания постановления СНК СССР от 4 марта 1938 года ИМЛИ еще находился в ведении ЦИК СССР (решение о передаче Института в систему АН СССР было принято полтора месяца спустя, 16 апреля 1938 года).

336

См. протокол № 3 заседания дирекции Института мировой литературы им. А. М. Горького от 16 марта 1938 года, где рассматривался «вопрос о Музее А. С. Пушкина» (АРАН. Ф. 397. Оп. 1 (1932–1993). Ед. хр. 15. Л. 3–5).

337

М. А. Цявловскому в этом деле нужен был опытный помощник за пределами Москвы, и на месте уполномоченного от Пушкинского музея по выявлению пушкинских автографов и материалов в Ленинграде и организации их доставки в ИМЛИ он видел только Л. Б. Модзалевского (переписка по этому вопросу шла в течение марта – мая 1938 года и завершилась в конце концов отказом Модзалевского, сославшегося на работу «в двух научных учреждениях Академии наук» и «отсутствие времени»); подробно об этом см.: РО ИРЛИ. Ф. 187. Оп. 2. Ед. хр. 119. Л. 1, 2–2 об. (небольшие фрагменты этого дела процитированы в статье: Хитрово Л. К. Л. Б. Модзалевский: Материалы к биографии по документам личного архива в Рукописном отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 2020 год. СПб., 2020. С. 15); Оп. 3. Ед. хр. 345. Л. 280 об., 282, 286 об. – 287, 288 об. – 289; Ф. 387. Ед. хр. 242. Л. 25 об., 27–27 об., 31, 32, 34.

338

Цит. по: Каталоги фондов Государственного Литературного музея. А. С. Пушкин: Рукописи. Документы. Иллюстрации. С. XIX.

339

См.: [Б. п.] Рукописи великого поэта // Красная газета. 1938. № 180 (6150). 7 августа. С. 4; Соломина О. Л. Судьба архива А. С. Пушкина в Московском публичном и Румянцевском музеях в XIX–XX вв. // Вопросы источниковедения и текстологии русской литературы XIX века: Сб. статей по материалам Междунар. науч. конф. М., 2022. С. 58–59.

340

[Б. п.] Рукописи великого поэта; см. также: [Б. п.] Рукописи Пушкина отправляются в Москву // Известия. 1938. № 173 (6640). 27 июля. С. 4.

341

С июля по ноябрь 1938 года Публичная библиотека официально передала в московский музей 128 автографов поэта и более 200 дел Пушкинианы. При этом на протяжении 1938–1940 годов И. А. Бычков «добивался возвращения материалов и мемориальных предметов, которые, по его представлениям, должны были остаться в П<убличной> Б<иблиотеке>. Об этом свидетельствуют его докладные записки на имя ее директора, а также составленные им проекты писем дирекции Библиотеки в вышестоящие инстанции» (Любимова М. Ю. Пушкинские материалы в Публичной библиотеке // История в рукописях и рукописи в истории: Сб. науч. трудов к 200-летию Отдела рукописей Российской национальной библиотеки. СПб., 2006. С. 419).

342

[Б. п.] Рукописи великого поэта. В связи с этим дирекция ИМЛИ приняла решение направить «докладную записку в Президиум АН СССР о немедленной передаче Музею А. С. Пушкина, в соответствии с декретом СНК, всех материалов по Пушкину, имеющихся в Пушкинском Доме АН и других учреждениях АН» еще 4 июня 1938 года (АРАН. Ф. 397. Оп. 1 (1932–1993). Ед. хр. 15. Л. 39 об.).

343

См.: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006. С. 261–265. Идея централизованного хранения рукописного фонда Л. Н. Толстого также возникла в первой половине 1930-х годов и неуклонно внедрялась в жизнь могущественными музейными администраторами. «Как бы там ни было, нельзя хранить рукописи писателя в разных местах, нужно все объединить в одном месте, – утверждал основатель и директор Государственного литературного музея В. Д. Бонч-Бруевич в письме от 16 июня 1933 года М. А. Цявловскому, в то время директору музея-заповедника „Ясная Поляна“ и заведующему Отделом рукописей. – Вы знаете, что я много раз толковал о том, что все рукописные материалы из Ясной Поляны необходимо перевести к нам сюда, в Москву, в Государственный Толстовский музей, и, наверное, Вы помните, что большую часть архива Софии Андреевны мы перевезли сюда. Жаль, что мы это до сих пор не сделали и с другими рукописями» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 94. Л. 1). 23 июня 1933 года Бонч-Бруевич возвратился к этой теме в новом письме директору Яснополянского музея, используя еще более категоричные выражения: «Одна из записных книжек Толстого называется Яснополянской книжкой только потому, что она хранится в Ясной Поляне. Мне кажется, что это явный недосмотр с нашей стороны. Ведь мы давным-давно хотели перевести весь рукописный материал, хранящийся в Ясной Поляне, в Государственный Толстовский музей, в его стальные комнаты, а вот оказывается, такой ценнейший документ почему-то отскочил от всех рукописей Толстого и хранится в Ясной Поляне. Я считаю, что это никуда не годится: Ясная Поляна не является достаточно безопасным местом, прежде всего в пожарном отношении, и также там могут быть рукописи подвержены всяческим случайностям, – их могут украсть, вырвать листы, перемарать, как это сделал Грузинский, и т. д., и т. д. Я очень прошу Вас об этом подумать и сообщить нам о всех этих материалах и помимо той записной книжки, которую необходимо сейчас же переотправить в стальные комнаты Толстовского музея» (Там же. Л. 5).

344

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 127. Л. 38. 15 июня 1937 года Ю. Г. Оксман был осужден на пять лет с отбыванием срока в исправительно-трудовом лагере на Колыме. Подробно о Ю. Г. Оксмане см.: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. М., 1998; «Искренне Ваш Юл. Оксман» (письма 1914–1970-х годов) / Публ. М. Д. Эльзона, предисловие В. Д. Рака, прим. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 3. С. 137–184; № 4. С. 182–220; 2004. № 1. С. 145–199; № 2. С. 189–244; 2005. № 4. С. 140–201; 2006. № 1. С. 227–273.

345

АРАН. Ф. 597. Оп. 3. Ед. хр. 27. Л. 58.

346

См.: Там же. Л. 60; Ед. хр. 29. Л. 6, 7 об.; Ед. хр. 30. Л. 3; Ф. 397. Оп. 1 (1932–1993). Ед. хр. 15. Л. 32; СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 9. Л. 44. Внешним препятствием к объединению двух литературоведческих институтов было отсутствие соответствующего здания в Москве. Об этом см. также: Курилов А. С. Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской Академии наук. С. 306–309.

347

Цит. по: Солдатова Л. М. Традиция памяти Пушкина на виражах политической жизни России XX века. С. 171–173.

348

См.: Там же. С. 176–178.

349

АРАН. Ф. 597. Оп. 3. Ед. хр. 30. Л. 2–2 об.

350

Еще в начале августа 1937 года по распоряжению В. Д. Бонч-Бруевича в Гослитмузей для работы С. М. Бонди по XI тому собрания сочинений были отправлены во временное пользование пять пушкинских автографов. С лета 1939 года все попытки возвратить их в Пушкинский Дом оставались безуспешными. В начале 1940 года Рукописное отделение ГЛМ переехало в новое помещение, и 14 марта 1940 года Бонч-Бруевич как заведующий Редакцией академического издания распорядился передать автографы Пушкинского Дома на временное хранение в Музей А. С. Пушкина. Директор ГМП Л. И. Пономарев отказался выдать рукописи Л. Б. Модзалевскому, оставив на его доверенности резолюцию следующего содержания (она датирована 11 мая): «Вопрос о передаче рукописей А. С. Пушкина будет разрешен Президиумом АН в течение мая м<есяца> т<екущего> г<ода>. До решения Президиума нецелесообразно в данный момент перевозить рукописи в Ленинград». В результате В. Д. Бонч-Бруевич вынужден был писать в ИРЛИ письмо, в котором признал «поступок директора Гос<ударственного> Муз<ея> А. С. Пушкина по отношению этих рукописей <…> неправильным» (переписка, вызванная этим инцидентом, хранится в секторе учета РО ИРЛИ).

351

Сектор учета РО ИРЛИ.

352

Такое неизолированное расположение хранилища пушкинских рукописей привело к тому, что в конце 1938 – начале 1939 года, во время проветривания сейфов, был украден автограф стихотворения «Воспоминания в Царском Селе», ранее хранившийся в Ленинской библиотеке. 13 марта 1939 года по ИМЛИ был издан приказ И. К. Луппола, которым М. А. Цявловский был отстранен от заведования Сектором рукописей «как не обеспечивший надлежащую организацию охраны государственных ценностей». На этом фоне в октябре 1939 года Л. Б. Модзалевский получил предложение Л. И. Пономарева, заведующего Музеем, возглавить Сектор рукописей ГМП (см.: РО ИРЛИ. Ф. 187. Оп. 2. Ед. хр. 119. Л. 3–7; небольшие фрагменты процитированы в статье: Хитрово Л. К. Л. Б. Модзалевский: материалы к биографии по документам личного архива в Рукописном отделе Пушкинского Дома. С. 15–16). Назначение Л. Б. Модзалевского на должность заведующего не состоялось, так как Музей А. С. Пушкина, видимо, не смог принять условия ученого. История о пропаже пушкинского автографа в ГМП и административных последствиях этого чрезвычайного происшествия подробно рассказана К. П. Богаевской (см.: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 14–16; см. также: РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 243. Л. 4, 5; НИОР РГБ. Ф. 645. Карт. 46. Ед. хр. 9).

353

РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 45. Л. 61, 62. Свидетельства об отсутствии необходимых условий хранения рукописей встречаются и в частной переписке пушкинистов, относящейся еще ко времени работы выставки. Так, например, 11 января 1938 года Б. С. Мейлах в письме из Москвы предупреждал Д. П. Якубовича: «Если Вы пожелаете работать на Пушкинской выставке, то учтите – в комнате хранения рукописей (где работают пушкинисты) очень холодно, она не отапливается» (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 144. Л. 5).

354

РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 45. Л. 64, 65.

355

Десятилетия спустя это название удостоилось отдельной статьи в лексикографических изданиях: Новое в русской лексике. Словарные материалы – 82 / Под ред. Н. З. Котеловой. М., 1986. С. 87; Новые слова и значения: Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов / Под ред. Е. А. Левашова. СПб., 1997. С. 353. Пушкинский фонд сохранялся в комнате-сейфе до 2001 года, когда Рукописный отдел переехал в новое здание во дворе Института, специально построенное для архива к 200-летию рождения Пушкина.

356

См.: Курилов А. С. Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской Академии наук. С. 203. Об этом также см. в личном деле М. М. Калаушина (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 702).

357

После закрытия Всесоюзной Пушкинской выставки за Музеем А. С. Пушкина временно (до переезда в собственное здание) были закреплены 17 залов в Историческом музее, но после войны ГИМ не принял на свою территорию Пушкинский музей, так как развернул в этих залах собственную постоянную экспозицию.

358

См.: Курилов А. С. Институт мировой литературы им. А. М. Горького Российской Академии наук. С. 273.

359

Цит. по: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 266–267.

360

Подробно об этом см.: Солдатова Л. М. Традиция памяти Пушкина на виражах политической жизни России XX века. С. 179–191.

361

См., например, дневниковые записи М. А. Цявловского этого времени, опубликованные С. И. Пановым: «Был Бонди. Сочиняли тезисы письма Фадеева к Сталину о Пушкинском Музее» (23 декабря 1946 года); «Подписал письмо к Ворошилову о Пушкинском Музее. Таня сдала письмо в будку <в Кремле>, собрав подписи Винокура, Бонди, Бонч-Бруевича» (4 января 1947 года) (Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 267).

362

Некоторые из этих документов опубликованы Н. Б. Волковой (Отечественные архивы. 1999. № 4. С. 53–56). Среди подписантов письма деятелей культуры – внучка А. С. Пушкина А. А. Пушкина, народные артисты СССР В. И. Качалов, А. К. Тарасова и А. В. Нежданова, народные художники СССР С. Д. Меркуров и А. М. Герасимов, народные художники РСФСР Е. Е. Лансере и К. Ф. Юон, заслуженные деятели искусств Н. П. Ульянов и И. Я. Гремиславский, член-корреспондент АН СССР Н. К. Пиксанов и др.

363

Так в документе; правильно: 4 марта.

364

Там же. С. 55.

365

Там же. С. 56. См. также примеч. 2 на с. 203.

366

См. примеч. 1 на с. 204.

367

РГАЛИ. Ф. 962. Оп. 3. Ед. хр. 1598. Л. 67–68 (машинопись; канцелярский отпуск из «Переписки с Советом Министров СССР о восстановлении и открытии в г. Москве музея им. Пушкина» за январь 1947 г.).

368

Документ опубликован Н. Б. Волковой (Отечественные архивы. 1999. № 4. С. 58). О письме С. И. Вавилова и реакции на него К. Е. Ворошилова см. дневниковую запись Т. Г. Цявловской от 17 марта 1947 года: «О музее Пушкина уже давно Пономарев сказал мне, что он сам прочел бумагу, присланную Фадееву. И увы! все подтвердилось. Бумага эта – возражения Вавилова главн<ым> образом последнему письму пушкинистов (Ворошилову) – по пунктам. Возражения „наивны“ до крайности. Вроде в Англии музеи находятся вне города. Ворошилов на письме Вавилова сделал помету „Согласен“» (Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 121).

369

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 724. Л. 299.

370

См.: Там же. Л. 297.

371

Конспирологическая версия А. Лациса и В. Козаровецкого о причастности к гибели Л. Б. Модзалевского Министерства государственной безопасности, распространившаяся в периодической печати в середине 1990-х годов, бездоказательна и документально не подтверждена.

372

См.: Ленинградская правда. 1948. № 153 (10104). 30 июня. С. 4.

373

АРАН. Ф. 456. Оп. 1. Ед. хр. 218. Л. 1 об. (из докладной записки зам. директора ИРЛИ Т. И. Шаргородского). Все имущество Государственного музея А. С. Пушкина, переданное Пушкинскому Дому, заняло «13 вагонов и 7 контейнеров <…> общим объемом порядка 150 тонн в количестве 1144 мест» (Там же. Л. 1).

374

Настоящая глава представляет собой расширенный вариант статьи, напечатанной в журнале «Летняя школа по русской литературе» (см.: Турчаненко В. В. Дискуссия о «Пушкинской энциклопедии» в 1930-е годы // Летняя школа по русской литературе. 2021. Т. 17. № 2. С. 189–209).

375

Пушкин А. С. [Полн. собр. соч.] / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1907. Т. 1. С. III («Библиотека великих писателей»).

376

П. А. Ефремов подготовил четыре собрания сочинений Пушкина, среди них – юбилейное издание В. В. Комарова (СПб., 1887).

377

Измайлов Н. В. Текстология // Пушкин: Итоги и проблемы изучения / Под ред. Б. П. Городецкого, Н. В. Измайлова, Б. С. Мейлаха. М.; Л., 1966. С. 566. Резко негативную оценку венгеровскому изданию дал Н. К. Пиксанов: «Я никогда не считал его <…> строго критическим изданием. Я отношусь к текстам, там данным, очень недоверчиво, ибо это, нисколько не в обиду будь сказано глубоко чтимой памяти С. А. Венгерова, была дилетантская работа. <…> Это было, конечно, то, что можно назвать пушкинской энциклопедией – собрание разных исследований, статей, разнокачественных, разнотипных, с разным углом зрения и т. д., полезное как альманах пушкинских исследований и статей, но совершенно аморфное в смысле стандарта комментария» (РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 391. Л. 19–20. Курсив наш).

378

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева. М.; Л., 1930–1931.

379

По предложению В. А. Мануйлова, помощника П. Е. Щеголева и секретаря редакции собрания сочинений, в январе 1930 года была собрана «опытная бригада из рабочих читателей» (12 человек), сбалансированная по возрасту. Ими были выделены в произведениях Пушкина те слова и места, которые затрудняли понимание текста и требовали толкования (см.: Бедный Д., Луначарский А., Соловьев В. От редакции // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 6).

380

Из записки М. А. Цявловского; цит. по: Из истории справочных пушкинских изданий / Публ. И. С. Чистовой // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 278.

381

Безусловно, для внешнего наблюдателя, не пушкиноведа, не существовало никаких задач, кроме одной – «приблизить Пушкина к широким массам, сделать его доступным для читателя из рабочих и крестьян, для каждого учащегося» (Бедный Д. и др. От редакции. С. 5. Курсив наш).

382

Бедный Д. и др. От редакции. С. 7.

383

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева. М., 1931–1933.

384

Цявловская Т. Г. [Письмо к Д. П. Якубовичу, конец января – начало февраля (?) 1933 года] // РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 173. Л. 8.

385

Мануйлов В., Модзалевский Л. Хроника пушкиноведения за 1933 год // Пушкин. 1834 год / Отв. ред. Инн. Оксенов. Л., 1934. С. 154.

386

Из письма Ю. Г. Оксмана М. А. Цявловскому от 23 августа 1933 года (см.: РГАЛИ. Ф. 2558. Оп. 1. Ед. хр. 134. Л. 28); цит. по: Крылов В. В., Кичатова Е. В. Издательство «Academia»: Люди и книги. 1921–1938–1991. М., 2004. С. 82–83. Под «маленьким Пушкиным» понимается малоформатное полное собрание сочинений Пушкина в 9 томах, подготовленное издательством «Academia» в 1935–1937 годах.

387

Из истории справочных пушкинских изданий. С. 278.

388

Из истории справочных пушкинских изданий. С. 281–282.

389

«Московские» материалы (протокол заседания от 12 ноября 1933 года и схемы 11 (из 16) разделов энциклопедии, подготовленные московскими пушкинистами) были опубликованы И. С. Чистовой в 1991 году.

390

Александр Владимирович Ефремин (настоящая фамилия Фрейман) (1888–1937, расстрелян) – литературный критик, исследователь творчества Демьяна Бедного.

391

Григорий Самойлович Фридлянд (Фридланд) (1897 (по др. сведениям 1896) – 1937, расстрелян) – историк, декан исторического факультета МГУ в 1934–1936 годах. Арестован 31 мая 1936 года по обвинению в контрреволюционной деятельности.

392

Якубович не различает двух участников московского совещания – П. С. Попова и С. С. Попова (подробнее о них см. в публикуемом далее письме М. А. Цявловского от 25 ноября 1933 года). Павел Сергеевич Попов (1892–1964) – историк философии, литературовед; редактор «Истории Петра» и контрольный рецензент «Истории Пугачева» в академическом издании ПСС Пушкина. Сергей Сергеевич Попов (1887–1937, расстрелян; по др. сведениям умер в 1942) – музыковед, редактор издательства Музгиз в 1930–1935 годах.

393

Николай Сергеевич Ашукин (1890–1972) – поэт, историк литературы, библиограф и краевед. В 1930–1931 годах – секретарь ПСС Пушкина, которое издавалось приложением к журналу «Красная нива».

394

Абрам Маркович Эфрос (1888–1954) – искусствовед, театровед, переводчик, исследователь графики Пушкина.

395

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 362. Л. 74–75.

396

Филипп Петрович Швальбе (1896–1952) – секретарь Л. Б. Каменева; сотрудник издательства «Academia». 1930–1933 годы провел в ссылке в Западной Сибири. С 1933 года – научный сотрудник Центрального музея художественной литературы, критики и публицистики (с 1934 года – ГЛМ), по совместительству – сотрудник ИМЛИ. В июне 1951-го вновь обвинен в контрреволюционной деятельности и осужден на 20 лет исправительно-трудовых лагерей. Погиб в Минераллаге (пос. Инта, Коми АССР).

397

РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 305. Л. 17.

398

Скорее всего, речь идет о терминологическом словаре, работа над которым осуществлялась в ГАХН во второй половине 1920-х годов.

399

Из истории справочных пушкинских изданий. С. 288–289. Схема раздела «Пушкинская тематика и терминология» подготовлена П. С. Поповым, А. В. Ефреминым и В. В. Виноградовым.

400

С. С. Попов опубликовал обширную исследовательскую работу «Пребывание Рихарда Вагнера в Москве и его московские концерты в 1863 г.» (История русской музыки в исследованиях и материалах. М., 1924. Т. 1.); позднее экстракт из нее – «Новое о Вагнере в России» – появился на страницах журнала «Советская музыка» (1934. № 11). Для тома «Литературного наследства», посвященного Гёте (М.: Журнально-газетное объединение, 1932), Попов подготовил обзорную статью «Гёте в русской музыке».

401

Николай Петрович Чулков (1870–1940) – генеалог, архивист, библиограф. Подробнее о нем см.: Шокарев С. Ю. Генеалог, архивист и москвовед Н. П. Чулков (1870–1940): К юбилейным датам со дня рождения и смерти // Генеалогический вестник. Вып. 63. СПб., 2020. С. 44–56.

402

Владимир Яковлевич Адарюков (1863–1932) – искусствовед, библиограф, библиофил; специалист в области русской гравюры.

403

Среди сотрудников «Путеводителя по Пушкину» не значится.

404

РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 27. Ед. хр. 51. Л. 32–34 об.

405

Указанный протокол публикуется в качестве приложения к этой главе.

406

Ср.: «Энциклопедия дает сведения в виде статей и заметок, расположенных в общем алфавитном порядке» (протокол от 12 ноября 1933 года, Москва) и «Пушкинская энциклопедия должна быть построена в словарном алфавитном порядке» (протокол от 27 ноября 1933 года, Ленинград).

407

Пункт 1 протокола от 12 ноября 1933 года.

408

Раздел 1 протокола от 27 ноября 1933 года.

409

Как видим, ленинградцам при именовании рубрик будущей энциклопедии не удалось уйти от социологизма, высмеянного ими же при обсуждении московского протокола.

410

Структура рубрики восстановлена по содержанию протокола заседания организационной комиссии при Пушкинской комиссии Академии наук по выработке плана Пушкинской энциклопедии от 11 декабря 1933 года (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 69–70).

411

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 12–21.

412

1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 9 т. / Под общ. ред. Ю. Г. Оксмана и М. А. Цявловского. [М.:] Academia, 1935–1938. В подготовке издания приняли участие М. К. Азадовский (Т. 3. Сказки), С. М. Бонди (Т. 4. Поэмы), Г. О. Винокур (Т. 5. «Евгений Онегин»), Д. П. Якубович (Т. 6. Драматические произведения). Малоформатное издание (9,5 × 13 см) после закрытия «Academia» завершено Гослитиздатом (в 1938 году издан т. 7); 2. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 6 т. / Под общ. ред. М. А. Цявловского. М., 1936–1938. Издание увеличенного формата (19 × 26 см) также завершено Гослитиздатом в 1938 году изданием шестого тома (Письма. 1815–1837).

413

Одно из последних упоминаний Пушкинской энциклопедии в печати 1930-х годов относится к июню 1934 года: в заметке «Новый академический Пушкин» (опубл.: Литературный Ленинград. 1934. № 26 (48). 8 июня) Д. П. Якубович отмечает, что «запроектированное самостоятельное издание „Пушкинской энциклопедии“ разгружает академического Пушкина от справочно-словарного материала». Спустя год, весной 1935 года, «Пушкинская энциклопедия» была исключена из издательского плана «Academia». Заведующий издательством Г. Беус и заместитель руководителя редакционного сектора Я. Эльсберг 25 апреля 1935 года предложили Институту русской литературы приобрести у «Academia» составленную Н. С. Ашукиным для энциклопедии картотеку, полагая, что издание «раньше или позже будет осуществляться» Пушкинским Домом (см.: РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 84. Л. 1).

414

Ф. 1890. Оп. 3. Ед. хр. 523. Материалы о работе Н. С. Ашукина в редколлегии «Справочника…» содержат внутренние документы редакции, инструкции, переписку. Крайние даты: 12 ноября 1933 – 15 мая 1939.

415

Ашукин Н. Новые книги о Пушкине // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 6. С. 549–551.

416

Из истории справочных пушкинских изданий. С. 280.

417

«Настоящее издание является публикацией одних текстов Пушкина без какого бы то ни было комментария редакторов. <…> Все вопросы, связанные с обоснованием текста, с датировкой, с доказательством принадлежности Пушкину печатаемых в отделе Dubia стихотворений, являются предметом особой комментаторской работы, неотъемлемой от изучения творческой истории произведения, т. е. истории создания и работы Пушкина над данным произведением в свете идеологических, исторических, историко-литературных и биографических фактов. Подобного рода комментарий издается в виде особой серии трудов Редакционной коллегии издания. Именно там читатель должен искать ответа на вопросы, почему то или иное произведение включено или, наоборот, не вошло в издание, почему редактор предпочел то или иное чтение, почему оно напечатано в данном месте издания. В настоящем издании дается лишь результат подобных исследований, без его мотивировки» (От редакции // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л., 1937–1949. Т. 1. С. XIII).

418

Из доклада «Итоги изучения рукописного наследия Пушкина» (3 июня 1959 года, вечернее заседание). РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 291.

419

Программный доклад Б. С. Мейлаха «О задачах Пушкинской энциклопедии» (10 июня 1951 года), прочитанный на заключительном заседании III Всесоюзной Пушкинской конференции, не стал импульсом для возрождения проекта. Ни доклад, ни тезисы не опубликованы. Краткий пересказ имеется в: Третья Всесоюзная Пушкинская конференция // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. М., 1951. Т. 10. Вып. 5. С. 522–523.

420

Начало работы над «Пушкинской энциклопедией» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1974. Т. 7. С. 263.

421

Словник Пушкинской энциклопедии: Проект / Ред. В. В. Жданов; [авт. предисл. Я. Л. Левкович]. М.: Советская энциклопедия, 1976. Краткий обзор структуры словника и небольшой исторический экскурс, связанный с подготовкой энциклопедии в 1960–1970-х годах, представлен в статье: Скороходов М. В. Персональная энциклопедия: Структура биографических статей // Сергей Есенин и его современники: Сб. научных трудов. М.; Константиново; Рязань, 2015. Вып. 3. С. 66–69 (Серия «Есенин в XXI веке»).

422

«Схемы разделов были разработаны и утверждены на заседании Пушкинской комиссии 27 декабря 1933 года» (Из истории справочных пушкинских изданий. С. 280).

423

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 69–70.

424

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 4. Луначарский скончался 26 декабря 1933 года во Франции на курорте Ментона. «Вчера на заседании Пушкинской комиссии, заканчивая разработку схем для Пушк<инской> Энциклопедии, получили известие о смерти А. В. Луначарского, – писал Якубович Цявловскому 28 декабря 1933 года. – Несмотря на его отсутствие последнего года, все же для литературоведения большая потеря, в частности для нашей Пушк<инской> комиссии, ему обязанной своим восстановлением и поддержкой» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 362. Л. 79).

425

На протоколе имеются подписи А. С. Орлова, Д. П. Якубовича и С. А. Рейсера.

426

Очевидно, авторы статьи иронически отсылают в том числе и к заметке Б. В. Томашевского «Маленькая ножка», опубликованной в 1930 году (см.: Томашевский Б. В. Маленькая ножка // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Л., 1930. Вып. 38–39. С. 76–78).

427

Зильберштейн И. С., Сергиевский И. В. Как делалась эта книга // Литературная газета. 1935. № 31 (522). 5 июня. С. 2.

428

О количестве написанного про жизнь и творчество Пушкина помогают судить многочисленные справочные издания, начавшие выходить еще в XIX веке; см., например: Puschkiniana: Библиографический указатель статей о жизни А. С. Пушкина, его сочинений и вызванных ими произведений литературы и искусства. СПб., 1886; Пиксанов Н. К. Пушкинская студия: Введение в изучение Пушкина. Темы для литературных работ. Систематическая библиография. Руководящие вопросы. Пг., 1922; Берков П. Н., Лавров В. М. Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем, 1886–1899. М.; Л., 1949; Фомин А. Г. 1) Puschkiniana, 1900–1910. Л., 1929; 2) Puschkiniana, 1911–1917. М.; Л., 1937; Добровольский Л. М., Мордовченко Н. И. Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем, 1918–1936: [В 2 ч.]. М.; Л., 1952–1973. См. также: Добровольский Л. М., Лавров В. М. Библиография пушкинской библиографии, 1846–1950. М.; Л., 1951; Мартынов Г. Г. Библиография пушкинской библиографии, 1846–2001. СПб., 2002.

429

Нечаева В. С. Пушкиноведение // Литературная энциклопедия: В 11 т. М., 1935. Т. 9. Стб. 444–445. Более развернутую характеристику пореволюционной науке о Пушкине Нечаева дала в статье с примечательным названием «Пушкиноведение вчерашнего дня», опубликованной в журнале «Литература и марксизм» в четвертой книге за 1929 год.

430

Нечаева В. С. Пушкиноведение. Т. 9. Стб. 446.

431

Весьма подробный критический обзор сделанного в области пушкиноведения в два первых десятилетия XX века содержится в упомянутой книге Н. К. Пиксанова «Пушкинская студия» (Пб.: Атеней, 1922), а также в объемном введении к книге М. Л. Гофмана «Пушкин: Первая глава науки о Пушкине» (Пб.: Атеней, 1922).

432

Так, например, подписанный автором экземпляр из личной библиотеки Виноградова (инв. № 1480) имеет большое число помет и подчеркиваний. Примечательно, что книга Виноградова «Гоголь и натуральная школа» вышла тогда же в той же книжной серии.

433

Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925. С. 73–75. Позднее Томашевский более конкретно сформулирует теоретические принципы предложенной им аналитической рамки в докладе на ленинградском диспуте «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 года (см.: Tomashevsky B. La nouvelle école d’histoire littéraire en Russie // Revue des études slaves. 1928. № 8. Р. 226–240).

434

Зильберштейн И. С. Замечания к проекту предисловия пушкинского сборника, без даты // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 156. Л. 17–18.

435

От редакции // Литературное наследство: [А. С. Пушкин]. М., 1934. Т. 16–18. С. 1–2.

436

Там же. С. 2. Курсив наш.

437

См., например: Пушкинский сборник «Литературного наследства» // Литературная газета. 1934. № 71 (387). 6 июня. С. 3; Пушкин в переписке современников // Вечерняя Москва. 1935. № 19 (3348). 23 января. С. 3; Богословский Н. Заметки о пушкинском томе «Литературного наследства» // Литературная газета. 1935. № 31 (522). 5 июня. С. 2; Попов П. Новое о Пушкине // Там же. С. 2; Заславский Д. Литературное наследство Пушкина // Правда. 1935. № 154 (6400). 6 июня. С. 4; Чулков Г. Ревнители пушкинской славы: (По поводу некоторых статей в пушкинском сборнике «Литературного наследства») // Красная новь. 1935. № 8. С. 209–216; Гессен С. Накануне пушкинского юбилея // Литературный современник. 1936. № 1. С. 217–234. Более полный перечень откликов на материалы «пушкинского» тома см.: «Литературное наследство» за 80 лет. Указатели к томам 1–103 за 1931–2011 годы: В 5 кн. М., 2012. Кн. 1. С. 365–366.

438

Том был сдан в набор 15 января 1934 года, а к печати подписан 10 октября. Тираж был отпечатан в типографии Гознака (Москва, ул. Мытная, 17).

439

Свидетельством давнего интереса Зильберштейна к Пушкину была его скандальная 26-страничная публикация «Из бумаг Пушкина: (Новые материалы)» (М.: Изд-во «Огонек», 1926), вышедшая в серии «Библиотека „Огонек“» (№ 102). Ср. реакцию Томашевского в письме Цявловскому на ее появление: «Неграмотность Зильберштейна явствует из того, что среди напечатанных им документов нет ни одного им самим прочитанного. Этим объясняется, почему он на веру перепечатывает ошибки предшественников <…> Если б вы могли чувствовать, как тяжело иметь дело с Пушкинским Домом! Гнездо невежества, интриг, деспотизма и самодовольства» (цит. по: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 240). Еще жестче о работе Зильберштейна отозвался Лернер (см.: Лернер Н. О. Халтура со взломом // Литературно-художественный сборник «Красной панорамы». Л., 1929. [Вып. 6]. С. 31–32). Позднее Томашевский напишет об этой брошюре в обзоре для «пушкинского» тома: «…факсимиле стих<отворений> „Брожу ли я…“, „Царскосельская статуя“, „Желал я душу освежить“ не слишком отчетливые и сопровожденные не всегда исправным научным комментарием даны в брошюре И. С. Зильберштейна <…>, „следующего научного издания“ этой работы, обещанного автором в предисловии, не воспоследовало» (с. 1101).

440

Цит. по: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 13.

441

Показательно официальное письмо Г. А. Гуковского и заместителя заведующего Архивом ИРЛИ И. Л. Маяковского Зильберштейну от 25 сентября 1934 года (№ 52–10): «ИРЛИ АН СССР, узнав из печатного извещения о том, что в Вашем издании предполагаются к опубликованию отрывки из поэмы А. С. Пушкина „Тень Фонвизина“, считает необходимым решительно протестовать против публикации материалов, принадлежащих архиву ИРЛИ, без соответственного разрешения Института. ИРЛИ настаивает на изъятии публикации „Тени Фонвизина“, оставляя за собой право, в противном случае, опротестовать действия журнала, направленные к ущербу собственности ИРЛИ» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 146). Также ср. письмо Гуковского о проблемах с обнаружением в ИРЛИ рукописей А. Т. Болотова (см.: Там же. Л. 75).

442

Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела. С. 76.

443

См.: НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 274. Ед. хр. 6. Л. 19–19 об.; цит. по: Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела. С. 89.

444

[Письмо И. С. Зильберштейна В. Д. Бонч-Бруевичу], 9 января 1936 г. // РГАЛИ. Ф. 612. Оп. 1. Ед. хр. 192. Л. 2. Далее следует подробный многостраничный перечень добытого Зильберштейном в 1935 году (см.: Там же. Л. 2 об. – 4; расширенный вариант письма см.: Там же. Л. 12–21). О методах завладения писательскими материалами см. также: Ильин Н. Н. Из воспоминаний библиотекаря / Публ., предисл. и коммент. С. В. Шумихина // Альманах библиофила. М., 1990. Вып. 27. С. 288–291.

445

Цит. по: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 71.

446

См.: НИОР РГБ. Ф. 369. Карт. 274. Ед. хр. 6. Л. 26 об. – 27; цит. по: Шумихин С. В. В. Д. Бонч-Бруевич и И. С. Зильберштейн у истоков советского музейно-архивно-публикаторского дела. С. 94.

447

См.: Пушкин А. С. Два новых автографа. С приложением снимка автографа «Если жизнь тебя обманет…» / Вступит. заметка, коммент. и примеч. Л. Б. Модзалевского // Звенья. М.; Л., 1934. [Вып.] I. С. 50–56.

448

См.: Пушкин А. С. Три письма к неизвестной / Пояснительная статья и коммент. Т. Зенгер // Звенья. М.; Л., 1934. [Вып.] II. С. 201–221. В публикации первого письма Пушкина к К. Собаньской от 2 февраля 1830 года (см. с. 201–205) принимал участие С. М. Бонди.

449

См.: Ашукин Н. 1) Новые автографы Пушкина // Там же. С. 221–225; 2) Пушкин перед картиной Брюллова // Там же. С. 235–241.

450

См.: Якубович Д. Неизвестная запись Пушкина // Там же. С. 225–231.

451

См.: Срезневский В. Встреча с Пушкиным // Там же. С. 231–235.

452

См.: Модзалевский Л. Новые материалы об изданиях Пушкина // Там же. С. 241–253.

453

См.: Попов П. Новый архив А. С. Пушкина // Звенья. М.; Л., 1934. [Вып.] III–IV. С. 129–146.

454

См.: Зенгер Т. Пушкин у Трубецких // Там же. С. 221–232.

455

Известно также, что для этого тома предназначался обзор вновь открытого архива Пушкина, который должен был подготовить Цявловский; об этом Бонч-Бруевич сообщил Н. П. Чулкову в письме от 5 февраля 1933 года (см. машинописную копию письма (№ 53. Л. 84–86) в подшивке, подготовленной секретарем Бонч-Бруевича для личного пользования, – на архивной обработке в ГМИРЛИ им. В. И. Даля; за указание на этот документ благодарю К. В. Сарычеву).

456

[Письмо И. С. Зильберштейна В. Д. Бонч-Бруевичу], 5 ноября 1934 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 27. В пятом выпуске «Звеньев» были опубликованы знаменитые «Пушкинологические этюды» на тот момент уже покойного Лернера (см.: Звенья. М.; Л., 1935. [Вып.] V. С. 44–187), а в шестом – целая подборка «пушкинских» материалов, в числе которых публикации Боровковой-Майковой, Вересаева, Казанского, Медведевой, Модзалевского, Цявловского, Якубовича и др. (см.: Звенья. М.; Л., 1936. [Вып.] VI. С. 5–312).

457

В предисловии к тому Цявловский писал о текстах, в него вошедших: «Признание того или иного писания „произведением“, продуктом творчества, достойным в качестве такового включения в собрание сочинений, часто дело весьма условное. Поэтому, если рассмотреть с этой точки зрения состав „полных собраний сочинений“ Пушкина, окажется, что одна часть писаний Пушкина входит во все эти „собрания“, другая часть – в одни „собрания“ входит, в другие не входит, и, наконец, третья часть писаний ни в одно из „собраний“ не входит. Тексты последних двух категорий и явились предметом регистрации и изучения составителями настоящей книги» (Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935. С. 9). Масштаб замысленного и осуществленного проекта оказался более чем серьезным: к работе над этой почти 1000-страничной книгой были привлечены, помимо упомянутых на титуле: В. С. Арсеньев, А. А. Ахматова, Н. С. Ашукин, К. П. Богаевская, С. М. Бонди, В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, М. Е. Грабарь-Пассек, Б. А. Грифцов, Н. К. Гудзий, А. М. Де-Рибас, Л. И. Жирков, Н. Г. Зенгер, Н. П. Киселев, И. А. Лихачев, Б. В. Миллер, М. Г. Муравьева, Ю. Г. Оксман, П. С. Попов, Н. Н. Столов, Б. В. Томашевский, М. М. Чистякова, Н. П. Чулков и Д. П. Якубович. Отметим также, что почти все из вышеупомянутых ученых были привлечены и к работе над материалами для «пушкинского» тома «Литературного наследства».

458

Сама московская редакция располагалась в переданном в ведение Жургазобъединения особняке С. И. Елагина 1898 года постройки по адресу: Страстной бульвар, д. 11. Там же находилась и редакция «Огонька».

459

Однако переписка с некоторыми ключевыми авторами «пушкинского» тома не сохранилась вовсе. Ясно, например, что Зильберштейн точно отправил В. В. Виноградову письмо с предложением опубликовать статью в «пушкинском» томе; как ясно и то, что Виноградов дал согласие и прислал текст в редакцию до начала следствия по «делу славистов» осенью 1933 года. По всей видимости, находившиеся у Виноградова письма были изъяты при одном из обысков и не возвращены, тогда как хранившаяся в редакции переписка либо была куда-то предусмотрительно перенесена, либо же вовсе уничтожена или погибла в пожаре. Описанный случай отсутствующей переписки – отнюдь не уникальный.

460

В архивном фонде редакции «Литературного наследства» тем не менее сохранились несколько объемных корпусов переписки с авторами, позволяющих составить представление о порядке взаимодействия с подготовителями материалов. Так, например, переписка с П. Н. Берковым насчитывает 100 листов (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 19), с Б. Я. Бухштабом – 56 листов (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 32); с Г. А. Гуковским – 172 листа (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67).

461

В воспоминаниях Богаевской содержится примечательный фрагмент, многое объясняющий в до сих пор не проясненной институциональной динамике «Литературного наследства» в начале 1930-х: «Вначале в „Лит. наследстве“ я имела дело непосредственно с <…> Сергиевским. Мне нравилась его скромность, способность легко краснеть и немного заикаться. Как мне казалось – такой милый, деревенский паренек. <…> Через несколько лет я его встретила на заседании Пушкинской комиссии Союза писателей. Он тогда работал в ЦК. И я с изумлением увидела, во что превратился славный, скромный паренек, о котором я вздыхала! На стуле сидел, важно развалясь и расставив ноги, толстый, я бы сказала, зав. магазином, роскошно одетый, и с самодовольным видом посматривал кругом. У него даже сделались маленькие, китайские, заплывшие жиром глазки…» (Богаевская К. П. Из воспоминаний // Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29). С. 135).

462

См.: [Письмо В. В. Баранову от редакции «Литературного наследства» с просьбой о сотрудничестве], 14 сентября 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 1.

463

[Письмо Н. Ф. Бельчикову от редакции «Литературного наследства» с предложением о сотрудничестве], 14 сентября 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 2. Повторное письмо Сергиевский направил 23 сентября (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 3).

464

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства» с предложением о сотрудничестве], без даты // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 1.

465

[Письмо Ю. Н. Верховскому от редакции «Литературного наследства» с предложением о сотрудничестве], без даты // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 1.

466

[Письмо М. К. Азадовскому от редакции «Литературного наследства» с предложением о сотрудничестве], 3 октября 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 4.

467

См.: Языков Н. М. Полн. собр. стихотворений / Ред., вступит. статья и коммент. М. К. Азадовского. М.; Л.: Academia, 1934. 16 января 1933 года Азадовского просили прояснить вопрос с подготовкой заказанных ему материалов и прислать обзор литературного наследия Языкова (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 10). 27 января Азадовский отправил в редакцию «Литературного наследства» письмо с жалобой на отсутствие бумаги: «<…> я сейчас сам сижу почти буквально без листочка» (Там же. Л. 11); тем не менее ученый пообещал сдать заказанный ему обзор во второй половине февраля (см.: Там же. Л. 11 об.). Работа над текстом шла медленно из-за возникших бюрократических проволочек по издательской части. Дело в том, что «Academia» перезаключила договор с Печатным Двором, в результате чего сроки публикации подготовленного тома серьезно сдвинулись (см.: Там же. Л. 15). В итоге лишь 5 ноября 1934 года – уже после выхода в свет «пушкинского» тома – Азадовскому прислали верстки двух материалов для того, чтобы он ответил на корректорские вопросы (см.: Там же. Л. 17). В ответном письме Азадовский предъявил много претензий к неаккуратной верстке (см.: Там же. Л. 19–19 об.), но публикацию с учетом внесенных исправлений одобрил. Большой обзор «Судьба литературного наследства Н. М. Языкова» появился в сборнике «Литературное наследство» (т. 19–21. С. 341–370) в 1935 году.

468

Баранов пообещал сдать обзор к 10 января 1933 года, но не сумел подготовить его к означенной дате. 16 января Сергиевский написал с просьбой срочно сдать текст, дипломатично добавив: «Кстати сообщаю, что мы дополнительно выписали Вам 300 р., которые Вы сможете получить немедленно по сдаче рукописи» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 2). В середине 20-х чисел января Баранов посетил редакцию и пообещал сдать обзор через несколько дней. 31 января Сергиевский написал разъяренное письмо, в котором просил немедленно представить рукопись и обязательно прийти или хотя бы позвонить в редакцию (см.: Там же. Л. 3). Однако Баранов ничего не прислал, хотя обещал закончить работу к 8 февраля. 10 и 16 февраля Сергиевский повторно обратился к Баранову (см.: Там же. Л. 4–5) и вскоре получил долгожданный текст. Обзор «Судьба литературного наследства А. И. Полежаева» в итоге был напечатан в 15-м томе «Литературного наследства» (см.: Литературное наследство. М., 1934. Т. 15. С. 221–257).

469

5 октября 1932 года Сергиевский обратился к Бельчикову с просьбой поскорее завершить работу над каталогом центрархивских автографов Пушкина (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 18. Л. 4). Через полтора месяца, 19 ноября, Сергиевский также прислал переснятые автографы Дельвига и попросил подготовить для журнала еще пять писем (см.: Там же. Л. 5). 26 января 1933 года Бельчикова оповестили о необходимости срочно прислать материалы (ни одного обещанного материала у редакции еще не было), что тот и сделал 8 февраля (см.: Там же. Л. 6–7). Вскоре договоренность с Центрархивом была установлена – можно было приступать к описанию автографов Пушкина (см.: Там же. Л. 8).

470

3 октября 1932 года Сергиевский написал Верховскому с просьбой подготовить неизданную главу из «Бала» Боратынского (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 41. Л. 2). Однако при подготовке текста возникли непредвиденные сложности, связанные с получением прав на публикацию. В письме от 5 декабря упомянуты и другие материалы: «Нам известно, что Вами подготовлен<ы> к печати не публиковавшиеся до сих пор собственноручные пометки Пушкина на тетради стихов Дельвига. Если уж с Боратынским получаются такие осложнения, то м. б. Вы дали бы для нашего пушкинского номера эту Вашу работу?» (Там же. Л. 3). Верховский не ответил на это письмо, поэтому 13 декабря Сергиевский настоятельно попросил дать ответ (см.: Там же. Л. 4). 9 января 1933 года редакция направила Верховскому последнее письмо – ответа на него не последовало; сотрудничество было прервано.

471

Гуковский осторожно обратился к Зильберштейну с предложением опубликовать обнаруженные им архивные материалы еще 23 сентября 1931 года. Однако ученый заметил, что «если пушкинская эпоха, изучению которой я отдаю большую часть моего времени за последние два года, еще сколько-ниб<удь> интересует широкого читателя, то времена более отдаленные для него вовсе не существуют. Впрочем, и относительно первой трети XIX столетия можно сказать, что главн<ым> образом Пушкин знаком и интересен читателю. Остальные писатели эпохи чаще всего разделяют участь поэтов XVIII века. Все это мне хорошо ведомо, тем не менее я хотел бы узнать от Вас, как смотрите Вы на возможность публикации таких материалов, как напр. некоторые документы и произведения современников Пушкина или же писателей XVIII столетия» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 1). 28 сентября Зильберштейн ответил Гуковскому и попросил его скорее приступать к работе, а также предложил напечатать во втором номере «острый развернутый обзор всех тех изданий по истории литературы XVIII и начала XIX века, которые вышли за последние 2–3 года» (Там же. Л. 3). Задержка с предпечатной подготовкой обзора сдвигала сроки его публикации. 8 апреля 1932 года Зильберштейн заверил Гуковского: «<…> в 5-ю книжку нашего журнала мы, безусловно, даем ваш обзор и подборку материалов по XVIII веку. Поэтому убедительно прошу Вас посвятить оставшиеся недели апреля месяца нашему журналу» (Там же. Л. 23). В итоге работа по сокращению и уточнению обзора и подготовке других материалов продлилась до самого конца 1932 года, что подвигло редакцию предложить Гуковскому опубликовать ряд текстов в «пушкинском» томе; ср. в письме Зильберштейна от 4 января 1933 года: «Иван Васильевич <Сергиевский> Вам уже писал, очевидно, о том, что без сомнения мы дадим в Пушкинский № Вашу работу о солдатских стихах. Довершите также свою работу для этого номера давно нам обещанную – о противоцарских стихах конца XVIII века и т. д.» (Там же. Л. 63). Однако вскоре планы редакции переменились, и было принято решение готовить отдельный выпуск, посвященный XVIII веку.

472

Гофман М. Л. Пушкин: Первая глава науки о Пушкине. Пб., 1922. С. 24–25.

473

[Письмо И. В. Сергиевского Г. А. Гуковскому], 3 февраля 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 78.

474

[Письмо Г. А. Гуковского И. С. Зильберштейну], 15 апреля 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 112–113, 115.

475

См.: РО ИРЛИ. Ф. 800. № 165. Л. 5; цит. по: Турчаненко В. В. «Пишу в стихах посланье в Сочи…»: Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года). С. 275–276; см. с. 653 настоящей книги. Курсив наш.

476

См.: РО ИРЛИ. Ф. 800. № 165. Л. 8; цит. по: Там же. С. 281; см. с. 659 настоящей книги. По точному наблюдению публикатора процитированных писем, все перечисленные Томашевским материалы были сданы вовремя и напечатаны в «пушкинском» томе: обзор – «Издания стихотворных текстов» (с. 1055–1112); Капнистовская тетрадь – «Новые материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина (1826 г.)» (с. 825–868); X глава – «Десятая глава „Евгения Онегина“: История разгадки» (с. 379–420); заметка о портретах Пушкина – «Иконография Пушкина до портретов Кипренского и Тропинина» (с. 961–968; опубликована под псевдонимом Б. Борский); «Из рукописей Пушкина» (пробег по черновикам) – «Из пушкинских рукописей» (с. 273–320); об источниках трех рисунков (виньетки к французским романам) – «Пушкин и романы французских романтиков: (К рисункам Пушкина)» (с. 947–960).

477

Именно с просьбой предоставить в редакцию перечень писательских автографов Сергиевский обратился к ученому хранителю Рукописного отдела Библиотеки Академии наук и сотруднику Музея книги, документа и письма С. А. Аннинскому (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 7). Примерно такой же характер имеет переписка с М. С. Боровковой-Майковой. Сергиевский просил ее подготовить материал «Мицкевич в письмах Вяземского» (см.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 1). В переписке с Боровковой-Майковой отразилось нарастание конкурентных настроений во взаимоотношениях «Литературного наследства» и «Звеньев». 4 сентября 1932 года Боровкова получила письмо с требованием не публиковать статью «Новые материалы о Пушкине» в третьем выпуске «Звеньев» и другие материалы, в которых заинтересована редакция «Литературного наследства» (см.: Там же. Л. 3 об.). (Позднее этот конфликт разрешился: 5 сентября 1933 года Бонч-Бруевич написал Зильберштейну: «Прилагая при сем подлинную доверенность, присланную мне в „Звенья“ еще в марте 1933 г. от М. Боровковой-Майковой, прошу Вас переслать мне ее статьи: 1) Три новые даты к „Трудам и дням Пушкина“ и 2) Заметку о Пушкине из писем Вяземского» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 21). На страницах «Литературного наследства» не появилось ни одного материала Боровковой.) Однако главной темой переписки был вопрос о получении копий пушкинских автографов для публикации в готовящемся сборнике; описание этих автографов см. в письме Боровковой от 27 октября 1932 года (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 25. Л. 7 об. – 8). Подробнее о взаимоотношениях Боровковой-Майковой с Зильберштейном и Бонч-Бруевичем см.: Сарычева К. В. Из переписки Вл. Д. Бонч-Бруевича с М. С. Боровковой-Майковой. 1933 год // Новые звенья: Ежегодник ГМИРЛИ имени В. И. Даля. М., 2024. Вып. 1. С. 93–145.

478

[Письмо И. С. Зильберштейна В. Д. Бонч-Бруевичу], 22 ноября 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 26. Л. 7. Курсив наш. Кроме того, во время подготовки «пушкинского» тома у чиновника югославского министерства иностранных дел из Белграда обнаружилась считавшаяся утерянной «белградская рукопись» (очень скоро о находке стало известно и в эмигрантских кругах, о чем свидетельствует хотя бы статья В. Ф. Ходасевича, опубликованная в «Возрождении» 14 декабря 1933 года в рубрике «Книги и люди»); см.: Тетрадь Всеволожского / Публ. Б. Томашевского; коммент. Б. Томашевского и М. Цявловского // Летописи Гос. лит. музея. М., 1936. Кн. 1. С. 3–79. Подробнее об истории приобретения тетради Пушкина, проигранной Н. В. Всеволожскому, см.: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 301–304.

479

Цит. по: Из переписки Ильи Зильберштейна и Сергея Макашина (1932–1934) // Культурологический журнал. 2015. № 3 (21). С. 7–8. Однако достижение определенных договоренностей не стало поводом к нормализации отношений коллектива редакции «Литературного наследства» с Пушкинским Домом. Главной мишенью Сергиевского стал Пиксанов, критику работ которого встречаем, например, в упомянутой рецензии на два первых выпуска «Звеньев»; ср.: «<…> особенно безотрадное впечатление производит имеющая все претензии на академическую монументальность работа Н. К. Пиксанова о дворянской реакции на декабризм. Автор, в стремлении как-то социологически интерпретировать этот большой фактический материал, проявляет полнейшую теоретическую неподготовленность и беспомощность» (Сергиевский И. Сборники «Звенья». С. 151). Сергиевский продолжил громить «чрезвычайно аккуратного» «вскормленника старой университетской историографии» Пиксанова и в следующей рецензии «С высот академического объективизма», посвященной вышеупомянутому сборнику «О классиках»: «За всеми <…> положительнейшими качествами у него, однако, довольно явственно выступает его подлинное, гораздо менее приглядное нутро: какая-то сверхакадемическая дряхлость мысли, перерастающая в полную теоретическую бесхребетность» (Сергиевский И. С высот академического объективизма // Литературный критик. 1933. № 2. С. 184).

480

Так, например, в одной лишь 40-страничной статье Оксмана о десятой главе «Евгения Онегина» насчитывается 7 иллюстраций, воспроизводящих вид рукописных страниц пушкинского текста.

481

[Зильберштейн И. С.] Ленинградские дела по пушкинской книжке, без даты // РГАЛИ. Ф. 3290. Оп. 2. Ед. хр. 214. Л. 12–14 об. Пункты 31 и 32 вписаны от руки позднее. В архивном фонде Зильберштейна сохранилось еще два небольших более поздних списка дел по «пушкинскому» тому, в основном касающихся его комплектации и иллюстративного материала; обсуждаются в нем все те же авторы, которые указаны в приведенном нами документе (см.: РГАЛИ. Ф. 3290. Оп. 2. Ед. хр. 214. Л. 15, 22).

482

Статья напечатана в томе по неправленой сокращенной стенограмме, отредактированной сотрудником ЛИЯ Комакадемии И. А. Сацем.

483

В письме И. А. Виноградова к Сергиевскому от 17 апреля 1934 года читаем: «Из ленинградских литературных новостей стоит отметить доклад Мирского. Вы, вероятно, уже знаете о нем. Мирскому досталось основательно. Причем главное даже не в выражениях по существу (это тоже было), но в общем отношении к докладу как к очень поверхностному и легковесному. Потерпел ущерб и Десницкий. Его критиковали серьезно и основательно. Выступал один историк. Интересно было выступление Гуковского» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 43. Л. 8–8 об.). После выхода тома на статью Мирского обрушился шквал самой разнообразной критики; среди множества появившихся тогда публикаций укажем на следующие: Свирин Н. О национальной ограниченности Пушкина и европейских масштабах Д. Мирского // Литературный Ленинград. 1935. № 32 (118). 14 июля. С. 3; Розенталь М. О марксистствующих критиках и социальном анализе // Литературный критик. 1936. № 1. С. 31–47 (см. также: Розенталь М. Как совершается изоляция пролетариата от культурного наследства // Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. М., 1936. С. 14–27); Заславский Д. Рекорд критика Мирского // Правда. 1936. № 237 (6843). 28 августа. С. 4. См. также: Мирский Д. П. Ответ моим критикам // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 262–264.

484

См.: РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 179. Л. 68 об.; цит. по: Зайцев А. Д. «Человек жизнерадостный и жизнедеятельный…»: Набросок портрета Ю. Г. Оксмана по материалам его архива // Встречи с прошлым. М., 1990. Вып. 7. С. 534–535. Курсив наш.

485

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства» с предложением о сотрудничестве], без даты // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 1.

486

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 21 сентября 1932 г. // Там же. Л. 2. Из двух упомянутых статей в «пушкинском» томе появилась лишь вторая – под названием «Историко-литературные опыты Пушкина» (см.: Литературное наследство: [А. С. Пушкин]. С. 421–442). Статья «Неосуществленное послание Пушкина к „Зеленой лампе“» была опубликована в первом выпуске «Временника Пушкинской комиссии» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. С. 33–52).

487

См.: РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 1. Л. 6.

488

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 2 октября 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 3.

489

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 19 октября 1932 г. // Там же. Л. 4.

490

Полный список пушкиноведческих работ Бонди за 1933–1935 годы см.: Зайцева В. В. Список трудов С. М. Бонди по пушкиноведению // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. 12. С. 372–373.

491

[Письмо С. М. Бонди к И. В. Сергиевскому], без даты // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 5.

492

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 3 февраля 1933 г. // Там же. Л. 6. Примечательно, что Сергиевский в этом письме использует «отработанные» риторические приемы давления на авторов-должников; ср. фрагмент более раннего письма к Баранову от 31 января 1933 года: «Ваше „завтра – послезавтра“ может тянуться, оказывается, совершенно неопределенное время. В самом деле, я сильно обескуражен тем, что с момента Вашего последнего посещения редакции (а это было уже с неделю назад) Вы даже ни разу не подали о себе вести. Не говорю уже о том, что Ваши обещания отдать рукопись через день-два так до сих пор и остаются обещаниями. А между тем завтра мы начинаем сдачу в набор пушкинского тома» (РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 11. Л. 3).

493

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 8 февраля 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 7.

494

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 2 апреля 1933 г. // Там же. Л. 8.

495

Ср.: «<…> В нашем пушкинском сборнике, гранки которого, кстати, мы ожидаем на днях, мы даем развернутую хронику всего того, что делается сейчас в области пушкиноведения. В связи с этим обращаюсь к Вам с такой просьбой: напишите, пожалуйста, маленькие авторефераты (каждый на две машинированных странички) Ваших работ по Пушкину, которые Вы издаете в „Мире“. Имею в виду сборник Ваших текстологических разысканий и книжку „Как писал Пушкин“ (sic!). Много времени это у Вас не займет. Хорошо было бы, если бы Вы могли сдать их в редакцию в первой декаде января <…>» ([Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 22 декабря 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 12). Кроме того, в хроникальном разделе тома было опубликовано сообщение о готовящейся к изданию книге Бонди «Из пушкинских тетрадей: Текстологические очерки»: «В Литиздате выходит книга С. Бонди <…>, в которой собран ряд его статей, представляющих собою результат его работы по обследованию пушкинских рукописей. Книга открывается очерком общего порядка „О чтении рукописей Пушкина“. Далее в сборнике помещены следующие этюды: „Неосуществленное послание к ‘Зеленой лампе’“, „Стихи о бедном рыцаре“, „Путешествие из Петербурга в Москву“, „Из последней тетради Пушкина“» (Литературное наследство: [А. С. Пушкин]. С. 1167). Однако указанная книга не вышла.

496

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 5 марта 1934 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 24. Л. 10.

497

[Письмо С. М. Бонди от редакции «Литературного наследства»], 29 марта 1934 г. // Там же. Л. 9.

498

См., например: Благой Д. Д. 1) Тютчев, его критики и читатели // Тютчевский сборник (1873–1923). Пг., 1923. С. 63–105; 2) Библиография о Ф. И. Тютчеве (1819–1923) // Там же. С. 106–129; 3) Из материалов о Ф. И. Тютчеве: (Письма Ф. И. Тютчева к М. П. Погодину) // Красный архив. 1923. Т. 4. С. 383–392; 4) Письма Ф. И. Тютчева к Н. В. Сушкову // Мурановский сборник. М., 1928. Вып. 1. С. 64–73; 5) Читатель Тютчева – Лев Толстой // Урания: Тютчевский альманах (1803–1928). Л., 1928. С. 224–256; 6) Тютчевиана за 1923–1928 гг. // Там же. С. 289–300; 7) Жизнь и творчество Тютчева // Тютчев Ф. И. Полн. собр. стихотворений: [В 2 т.]. М.; Л., 1933–1934. Т. 1. С. 7–66.

499

[Письмо Д. Д. Благого в редакцию «Литературного наследства»], 18 апреля 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 22. Л. 1–1 об.

500

Ср.: «Многоуважаемый Илья Самойлович, при моем последнем посещении редакции „Лит. наследства“ Вы сказали, что как только я засяду вплотную за работу по Фету для Вашего журнала, Вы сможете выписать мне аванс. Ныне я намерен сделать это (все материалы я захватил с собой, подобрал и необходимые книги). Так как письма сюда и отсюда идут очень долго (чуть ли не по 7 дней, деньги еще медленнее), то попрошу Вас или выслать (Вы говорили о „двух-трех сотнях“, лучше пусть будут три) их телеграфом (за мой, разумеется, счет)» ([Письмо Д. Д. Благого в редакцию «Литературного наследства»], 10 мая 1932 г. // Там же. Л. 2).

501

Недатированное письмо о достигнутой договоренности по поводу выдачи тютчевских материалов сохранилось в архивном фонде редакции: «Принципиальная договоренность с Центрархивом по поводу вашей работы над тютчевскими письмами у нас уже есть. Вам необходимо только выполнить некоторые формальности, необходимые для получения пропуска: заполнить необходимую в таких случаях анкету и т. д. Для этого вам надо зайти в Центрархив. Хорошо если бы вы это сделали не позднее 1-го окт. Когда будете там говорить, сошлитесь на мое письмо к <В. В.> Максакову. О дальнейшем ходе дела буду просить вас позвонить мне по тел. 3-11-43» ([Письмо Д. Д. Благому от редакции «Литературного наследства»], без даты // Там же. Л. 3).

502

[Письмо Д. Д. Благому от редакции «Литературного наследства»], 22 декабря 1933 г. // Там же. Л. 6. По всей видимости, речь в письме шла о первых подготовительных набросках к биографической книге, вышедшей значительно позже в Издательстве АН СССР и получившей название «Творческий путь Пушкина»; об этом – в соответствующей главе.

503

[Письмо Д. Д. Благому от редакции «Литературного наследства»], 7 февраля 1934 г. // Там же. Л. 7. Чернилами записан адрес: «Ст. Болшево Сев. ж. д. Дом отдыха КСУ. Благой». В итоге статью Благой сдавал частями, о чем свидетельствует несколько телеграмм Зильберштейна, отправленных сперва в санаторий № 3 писателей (г. Одоев Московской области), а затем в санаторий «Красные камни» (г. Кисловодск); см.: Там же. Л. 9–12.

504

[Письмо Д. Д. Благому, М. Б. Храпченко и А. Н. Михайловой от редакции «Литературного наследства»], 26 февраля 1934 г. // Там же. Л. 8. В итоге этот замысел не осуществился: проблематика статьи Сергиевского существенно изменилась, отчасти утратив былую политическую заостренность; с этим же связаны и перемены в названии – в «пушкинский» том она вошла с заглавием «О некоторых вопросах изучения Пушкина» (с. 113–134). Одним из вероятных поводов была тогда уже не вполне безопасная смычка с другой статьей Сергиевского «Пушкин в изучении марксистов», некогда опубликованной в «Печати и революции» (1925. № 4).

505

[Письмо Д. Д. Благого в редакцию «Литературного наследства»], 21 июня 1934 г. // Там же. Л. 13–13 об.

506

[Письмо Д. Д. Благого в редакцию «Литературного наследства»], 22 августа 1934 г. // Там же. Л. 14–14 об.

507

Многие не попавшие в «пушкинский» том сюжеты в том или ином виде вошли в первый, 350-страничный, раздел сборника «Пушкин. Лермонтов. Гоголь» (т. 58. М.: Изд-во АН СССР, 1952), издание которого готовилось на протяжении второй половины 1940-х годов.

508

Письмо И. С. Зильберштейна Ю. Г. Оксману, 20 февраля 1950 г. // РГАЛИ. Ф. 2567. Оп. 1. Ед. хр. 524. Л. 12 об. Речь в письме идет о томе 56 «В. Г. Белинский. II» (М.: Изд-во АН СССР, 1950). Для этого тома Оксман подготовил объемный критико-библиографический обзор «Переписка Белинского» (с. 201–254). Подробнее см.: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 112–113.

509

Именно поэтому, как кажется, в томе осталась статья Виноградова, сосланного в Вятку в результате приговора по «делу славистов». Сам Виноградов сомневался в возможности появления работы и писал жене 9 июня 1934 года: «Прочел в „Известиях“ 1-го июня заметку о составе Пушкинского номера „Литературного наследства“ и расстроился: моей статьи не указано и моего имени нет. <…> Неужели в „Литературном наследстве“ моей статьи не будет или смешают меня с каким-нибудь И. Виноградовым? У меня просто руки опускаются» (см.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 59; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 101). Однако 7 февраля 1935 года в «Известиях» (№ 33 (558)) появилась информация о выходе тома с упоминанием статьи Виноградова, о чем он с радостью сообщил жене в письме от 10 февраля (см.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 404–405).

510

См.: Селивановский А. Наследство Пушкина // Литературный критик. 1935. № 12. С. 237–247. См. также: Благой Д. О Пушкине: (Ответ А. Селивановскому) // Литературный критик. 1936. № 2. С. 146–159; Винокур Г. Об изучении Пушкина // Литературный критик. 1936. № 3. С. 67–82. Реакцию Виноградова на статью Селивановского см.: См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 446–447 об.

511

Цит. по: Зайцев А. Д. «Человек жизнерадостный и жизнедеятельный…»: Набросок портрета Ю. Г. Оксмана по материалам его архива. С. 542.

512

Настоящая глава представляет собой исправленный и дополненный вариант публикации, напечатанной во «Временнике Пушкинской комиссии» (см.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг.: (По материалам Санкт-Петербургского филиала Архива РАН) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2020. Вып. 34. С. 144–180).

513

1) Извлечения из протоколов заседаний Комиссии с октября 1900 по октябрь 1902 года // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1903. Вып. 1. С. VII–XXXII; 2) Извлечения из протоколов заседаний Комиссии с марта 1903 по февраль 1904 года // Там же. СПб., 1904. Вып. 2. С. I–XVI; 3) Извлечения из протоколов заседаний Комиссии с апреля 1904 по январь 1908 года // Там же. СПб., 1908. Вып. 8. С. I–XXXVII.

514

«Начато набором в 1912 г. – окончено печатанием в марте 1929 г.» Всего же в составе первого академического издания 1899–1929 гг. вышли 6 томов (т. 1–4, 9 (в 2 кн.) и 11).

515

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 169.

516

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1937). Ед. хр. 10. Л. 11–82 (Стенографический отчет Совещания актива Института литературы с московской обследовательской комиссией от 12 апреля 1937 года).

517

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 364.

518

Сохранились повестка (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 56) и регистрационный лист (Там же. Л. 57).

519

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 1. С. 364–366.

520

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 82 (Отчет о работе Пушкинской комиссии Академии наук с 1 января по 1 апреля 1934 года).

521

Этот сюжет получил свое развитие в специальном исследовании – см.: Балакин А. Ю., Турчаненко В. В. Анна Ахматова и Пушкинская комиссия АН СССР // Литературный факт. 2025. № 1 (в печати).

522

Там же. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 130. На тесные отношения А. А. Ахматовой и Д. П. Якубовича указал еще в 1982 году Р. Д. Тименчик. Помимо прочих свидетельств он приводит стихотворение Якубовича, записанное в альбом Ахматовой, в котором отражена их беседа об «Альгамбре» В. Ирвинга. См.: Тименчик Р. Д. Анна Ахматова и Пушкинский Дом // Пушкинский Дом: Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982. С. 114.

523

Ахматова А. Последняя сказка Пушкина // Звезда. 1933. № 1. С. 161–176. Номер вышел в свет в марте 1933 года.

524

См.: Бабаев Э. Г. А. А. Ахматова в письмах к Н. И. Харджиеву (1930–1960-е гг.) // Тайны ремесла: Ахматовские чтения. М., 1992. Вып. 2. С. 202.

525

Гинзбург Л. Записи 20–30-х годов // Новый мир. 1992. № 6. С. 177.

526

См.: Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой: 1889–1966. 2-е изд. М., 2007. С. 274.

527

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 43.

528

Якубович Д. П. Пушкин в библиотеке Вольтера // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 921.

529

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1935). Ед. хр. 25. Л. 2 об. Реплика Д. П. Якубовича.

530

Borrow G. Targum, or Metrical Translations from thirty Languages and Dialects. St.-Petersburg, 1835. Цензурное разрешение от 11 апреля 1835 года.

531

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1935). Ед. хр. 25. Л. 2 об. Здесь Ахматова допускает неточности: пел племянник (а не племянница); к тому же Вяземский указывает предполагаемого автора перевода – «леди Гейтесбури», которая «занимается русскою литературою и получает из России книги и музыку» (Вяземский П. А. Записные книжки (1813–1848) / Подгот. изд. В. С. Нечаевой. М., 1963. С. 256–257 («Литературные памятники»)). Существование перевода «Талисмана», принадлежащего перу леди Хейтсбери (Heytesbury), не установлено.

532

Алексеев М. П. Пушкин на Западе // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 115.

533

С искажением названия информация о брошюре приводится в статье П. Н. Беркова (Берков П. Н. Пушкин в переводах на западноевропейские языки // Вестник АН СССР. М.; Л., 1937. № 2–3. С. 227. Уточнение описания книги из библиотеки Пушкина (№ 666 по каталогу Б. Л. Модзалевского) дано Л. С. Сидяковым в приложении к репринтному изданию каталога (М., 1988).

534

Алексеев М. П. Письмо Пушкина к Джорджу Борро // Вестник Ленинградского университета. 1949. № 6. С. 133–139.

535

Опубл.: Ахматова А. «Адольф» Бенжамена Констана в творчестве Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 1. С. 91–114.

536

Тименчик Р. Д. Анна Ахматова и Пушкинский Дом. С. 115–118. Автор статьи работал с копией протокола: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 29. Л. 181–181 об. Оригинал находится в той же подшивке, л. 33–33 об.

537

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 29. Л. 182–184.

538

Датируется по повестке (Там же, оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 133). Протокол заседания не обнаружен.

539

Речь идет о книге: Quénet Ch. Tchaadaev et les lettres philosophiques: contribution à l’étude du mouvement des idées en Russie. Paris, 1931.

540

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 136.

541

Текст доклада: Там же. Л. 136–140. Отдельные тезисы при беглом сопоставлении встретились в: Чаадаев П. Я. Неопубликованная статья: С предисловием и комментариями Д. Шаховского // Звенья. М.; Л., 1934. [Вып.] III–IV. С. 366–367.

542

Отчетные сведения по Пушкинской комиссии за октябрь – декабрь 1935 г. // СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1935). Ед. хр. 11. Л. 132.

543

Доклады «Тетрадь Капниста» на заседании Пушкинской комиссии 9 февраля 1933 года и «Тетрадь Всеволожского» на 5-м научном заседании Пушкинской комиссии 15 марта 1934 года.

544

Томашевский Б. Новые материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина (1826 г.). <…> II. «Капнистовская тетрадь» // Литературное наследство. Т. 16–18. С. 843–868.

545

Тетрадь Всеволожского / Публ. Б. Томашевского; коммент. Б. Томашевского и М. Цявловского // Летописи Гос. лит. музея. М., 1936. Кн. 1. С. 3–79.

546

Стенограмма вечера Пушкинской комиссии Союза советских писателей, посвященного памяти М. А. Цявловского, в связи с годовщиной со дня смерти. 10 ноября 1948 года // Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина. С. 189–190.

547

Там же. С. 302.

548

Сербский писатель и переводчик И. Г. Максимович известил о рукописи Академию наук СССР письмом от 1 августа 1933 года (см.: Цявловский М. А. Судьба Тетради Всеволожского с 1825 г. // АПСС. Т. 2. Кн. 1. С. 329).

549

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 90–90 об.

550

«Смотрите, как вздули цену: ведь сначала Обрадович хотел продать ее за 800 франков. Но так как Академия молчала четыре месяца, а потом разболтали в газетах, и на оценку явились американцы, в конечном счете мы заплатили 36 000 франков. Вот каковы результаты действий Пиксанова и тех, кто с ним. Просто ужасно об этом думать» (Вокруг Пушкина. М., 2000. С. 304 (коммент. К. П. Богаевской и С. И. Панова)).

551

Сиповский В. В. «Руслан и Людмила»: (К литературной истории поэмы) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1906. Вып. 4. С. 81–82.

552

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 9. Л. 20 об. Гуковский заметил, что «Арину Родионовну» он понимает как «символ крестьянско-устного творчества».

553

Там же. Л. 20 об.

554

Там же. Л. 20, 20 об. Смысловое выделение (подчеркивание) дано темно-синими чернилами. Речь идет, в первую очередь, о записи «Царевна заблудилась в лесу» (Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. С. 413).

555

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 9. Л. 20 об.

556

Там же. Л. 21. Встреча, как позже было установлено Алексеевым, состоялась 3 апреля 1830 года, в день, когда Пушкин навестил больного К. Н. Батюшкова, лечащим врачом которого и был Дитрих. Как полагает исследователь, врач надолго сохранил воспоминания о короткой беседе с поэтом, Пушкин же об этом разговоре, вероятнее всего, вскоре забыл. См. подробнее в: Алексеев М. П. Несколько новых данных о Пушкине и Батюшкове // Известия Академии наук СССР. Отделение литературы и языка. М.; Л., 1949. Вып. 4. С. 369–372.

557

Азадовский М. К. Источники сказок Пушкина // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 1. С. 134–163.

558

Там же. С. 143.

559

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 169–169 об. (Протокол заседания Пушкинской комиссии Академии наук при Институте новой русской литературы от 28 апреля 1931 года).

560

Там же. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 5 (Выписка (19 ноября 1933 года) из Протокола заседания Президиума АН СССР от 16 ноября 1933 года об утвержденном составе Пушкинской комиссии).

561

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 35 (Состав Пушкинской комиссии).

562

Там же. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 29. Л. 10 (Письмо в Отделение общественных наук АН СССР с просьбой утвердить список лиц, избранных в действительные члены комиссии; направлено в феврале 1936 года).

563

Единственное исключение – заседание Комиссии по подготовке к изданию Пушкинского энциклопедического словаря, состоявшееся 12 ноября 1933 года в Москве (внесено в хронику под номером 24). Включение московского заседания в ленинградскую хронику обусловлено тем, что 27 ноября 1933 года в Ленинграде состоялось «ответное» заседание Пушкинской комиссии, на котором обсуждался присланный из Москвы протокол.

564

Указывается в соответствии с протоколом / стенограммой заседания или повесткой. (*) отмечены заседания, восстановленные по отчетной документации / официальной хронике.

565

В тех случаях, когда сохранилась стенограмма заседания (а протокол / регистрационный лист отсутствуют), в хронике представлен список людей, принявших участие в дискуссии.

566

В «Хронике» первого «Временника» указана другая дата – 16 марта.

567

С пометой «ЛОКА» (Ленинградское отделение Коммунистической академии).

568

В «Хронике» первого «Временника» для заседаний № 49 и № 52 указана другая дата – 13 июня.

569

Стенограмма датирована 1936 годом, без указания точной даты. Датируется октябрем по: Пушкинская комиссия Академии наук СССР // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 531–533. Дополнительным основанием для датировки является присутствие на заседании Ю. Г. Оксмана, который был арестован в ночь с 5 на 6 ноября 1936 года.

570

Восстановлено по отчетной документации Пушкинской комиссии. Доклад В. В. Гиппиуса «Повести Белкина», отмеченный в хронике заседаний комиссии (Пушкинская комиссия Академии наук СССР // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 532), вероятнее всего, не состоялся.

571

Настоящая глава представляет собой дополненный вариант статьи, напечатанной в журнале «Новое литературное обозрение» (см.: Турчаненко В. В. Подводя итоги советского пушкиноведения: доклад Н. К. Пиксанова на Пушкинской конференции 1937 года // Новое литературное обозрение. 2022. № 5 (177). С. 119–134).

572

Слова академика А. С. Орлова, записанные М. А. Панченко (Панченко М. А. Из записных книжек 1930-х годов / Публ. Н. Т. и А. М. Панченко // Пушкинский Дом: Статьи. Документы. Библиография. Л., 1982. С. 244). Орлов имеет в виду двадцатилетие Октябрьской революции, а не пушкинский «юбилей»; впрочем, использование этой строчки в качестве эпиграфа представляется здесь весьма уместным: помимо очевидного соположения юбилейных дат (двадцатилетие революции – двадцатилетие советского пушкиноведения – столетие смерти Пушкина) возникает любопытная аллюзия на Пиксанова как «ударника пушкиноведения» (читай: «Посмотрим, что сделает к <пушкинскому> юбилею <ударник пушкиноведения> Пиксанов!»).

573

На протяжении 1930–1940-х годов Институт несколько раз менял свое официальное название. Для удобства изложения используется название, принятое в настоящее время.

574

См.: Александров А. Подготовка и проведение пушкинского юбилея в СССР // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 492–494.

575

См.: Орлов А. С. Пушкин – создатель русского литературного языка // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 23–42.

576

См.: Жирмунский В. М. Пушкин и западные литературы // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 66–103.

577

См.: Азадовский М. К. Пушкин и фольклор // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 152–182.

578

Краткую биографическую справку о Пиксанове – сотруднике Института русской литературы см. в: Научные сотрудники Пушкинского Дома. 1905–2005: Материалы к справочнику // Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 504–505.

579

См.: Пиксанов Н. К. 1) Пушкинская студия: Пособие для высшей школы и самообразования. Саратов, 1921; 2) Пушкинская студия. Пг., 1922.

580

См.: Пушкин: Сб. первый / Под ред. Н. К. Пиксанова. М., 1924; Пушкин: Сб. второй / Под ред. Н. К. Пиксанова. М.; Л., 1930. О методологических установках редактора сборников читаем в дневнике М. А. и Т. Г. Цявловских (запись от 16 октября 1925 года, сохранена пунктуация источника): «Замечателен был разговор наш у Пиксанова относительно 2-го сборника Пушкинской комиссии „Пушкин“. Пиксанов, теперь, закусив удила, мчащийся по пути марксизма, все с большей и большей горячностью настаивает на статьях социологически-марксистского содержания, каковых нет и не предвидится…» (Цявловский М., Цявловская Т. Вокруг Пушкина. С. 70).

581

См.: Пиксанов Н. К. 1) Из анализов «Онегина». Образ Татьяны // А. С. Пушкин. М., 1929. С. 173–216; 2) Из анализов «Онегина». Образ Евгения // Пушкин и его современники. Вып. 38–39. С. 151–161.

582

См.: А. С. Пушкин, 1837–1937: Цикл лекционных вечеров. Л., 1936.

583

См.: Турчаненко В. В. Пушкинская комиссия vs профессор Пиксанов: Из истории академического пушкиноведения // Studia Slavica. Таллин, 2020. [Вып.] 18. С. 69–72.

584

Копии с протоколов заседаний Пушкинской комиссии 21 и 31 октября 1932 г., посвященных обсуждению академического издания сочинений Пушкина (оригиналы протоколов хранятся в СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 110–116 и 107–108).

585

Пиксанов выступил вразрез с мнением Пушкинской комиссии относительно подготовки академического издания. Он был убежден как в необходимости очередного «репетиционного» издания, так и в недостаточном профессионализме членов комиссии.

586

На заседании Пушкинской комиссии 21 октября 1932 г. Пиксанов выступил с предложением готовить оба издания: сначала «репетиционное» сериальное (собрание сочинений Пушкина в серии «Академическая библиотека русских писателей» – предполагалось подготовить около 300 печ. л. «избранного Пушкина»), а затем – академическое.

587

Речь об изд.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. / Под общ. ред. Демьяна Бедного, А. В. Луначарского, П. Н. Сакулина, В. И. Соловьева, П. Е. Щеголева. М.: ГИХЛ, 1931–1933. Шестой том «краснонивского» издания («Путеводитель по Пушкину») в составе ГИХЛовского собрания сочинений переиздан не был.

588

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 174. Л. 4–5.

589

См.: Турчаненко В. В. Пушкинская комиссия vs профессор Пиксанов. С. 70–71.

590

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 174. Л. 3.

591

Мануйлов В., Модзалевский Л. Хроника пушкиноведения за 1933 год // Пушкин: 1834 год. С. 153–154.

592

В 1934–1936 годах Пушкинская комиссия провела более 40 научных заседаний; см. с. 319–335 настоящей книги.

593

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 13.

594

Гальский А. Неустанно изучать пушкинское наследие // Красная газета. 1937. № 33 (5702). 10 февраля. С. 2.

595

Ср.: «Чуткий научный работник понимает, что вне марксистско-ленинского мировоззрения и метода нет глубоких научных движений» (Пиксанов Н. Из размышлений беспартийного // За социалистическую науку. 1933. № 14 (29). 20 сентября. С. 1).

596

О сути пропартийной риторики в пушкиноведении того времени лаконично писал В. Д. Рак: «Особенно не любили академическое пушкиноведение <…> Коммунистическая партия и советская власть, приложившие немалые старания к тому, чтобы сначала его нейтрализовать, а затем свести к минимуму, заменив научную объективность принципом партийности, т. е. угодливым талдычаньем и хитроумной, находчивой „разработкой“ спускаемых сверху идеологических „установок“» (Рак В. Д. О кризисе академического пушкиноведения и подметках великих пушкинистов. С. 7). Здесь и далее выступление Пиксанова обнаруживает полную лояльность установкам власти.

597

Речь идет о «Замечаниях» по поводу конспектов учебников по истории СССР и новой истории, опубликованных 27 января 1936 года в газете «Правда».

598

Проблеме содержания и объема научного комментария к пушкинским текстам должно быть посвящено отдельное исследование, учитывающее обширную дискуссию в печати (см., например: Лазаревский М. Многословные комментарии // Вечерняя Москва. 1936. № 101 (3731). 4 мая. С. 3; Бубнов А. К пушкинским дням // Правда. 1936. № 346 (6952). 17 декабря. С. 2). В качестве примеров «гипертрофированного комментирования» Пиксанов приводит издания дневника Пушкина (Дневник Пушкина. 1833–1835 / Под ред. и с объяснит. примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Пг., 1923) и писем (Пушкин А. С. Письма. 1815–1825 / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1926. Т. 1; Пушкин А. С. Письма. 1826–1830 / Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. М.; Л., 1928. Т. 2.; Пушкин А. С. Письма. 1831–1833 / Под ред. и с примеч. Л. Б. Модзалевского. М.; Л., 1935. Т. 3), подготовленные на высоком научном уровне. Здесь риторика Пиксанова сливается с публичными обвинениями пушкинистов в прессе.

599

Обсуждение «пробного» тома, вышедшего в июне 1935 года (Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения), а также задержка выхода обещанных к «юбилею» других томов академического издания спровоцировали жесткую критику в адрес пушкиноведов, которая отразилась в том числе и в печати (см., например, заметки «Что задерживает выпуск академического Пушкина?» (опубл.: Литературная газета. 1936. № 56 (619). 5 октября), «Без перемен» (опубл.: Литературный Ленинград. 1936. № 45 (190). 29 сентября) и др.).

600

Бурная дискуссия о Пушкинской энциклопедии между пушкиноведами Москвы и Ленинграда в 1933 году заставила исследователей отказаться от реализации данного проекта; позднее пушкинисты вернулись к идее более простого справочного издания (об этом см. в соответствующей главе настоящей книги).

601

См., например, выступление Пиксанова на открытом заседании Пушкинской комиссии 3 февраля 1933 года: «Я был бы благодарен, если бы на меня была возложена редактура Пушкина. Знаю, что это колоссальная нагрузка и выполнение этого дела возможно лишь в атмосфере общественного доверия» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 103).

602

Критика работы пушкинистов, постепенно набиравшая обороты после выхода «пробного» тома академического собрания сочинений, обострилась после ареста 6 ноября 1936 года одного из ключевых участников издания – Ю. Г. Оксмана. Как полагает С. А. Фомичев, «директивной подосновой» резких выпадов в адрес пушкиноведения в периодической печати стал декабрьский доклад заместителя председателя Всесоюзного пушкинского комитета А. С. Бубнова (Фомичев С. А. «Звезда пленительного счастья…» // Русская речь. 1993. № 2. С. 5).

603

«Примечательно, – отмечает Маркус Левитт, – что Пушкинский год совпал с пиком показательных судебных процессов и репрессий» (Левитт М. Ч. Литература и политика: Пушкинский праздник 1880 года. СПб., 1994. С. 184). Политический процесс коснулся и Института русской литературы, в который в апреле 1937 года была направлена московская обследовательская комиссия под председательством П. И. Лебедева-Полянского – одного из виднейших деятелей политико-идеологической цензуры. Основная масса обвинений, предъявленных сотрудникам института, касалась якобы низкого уровня научно-исследовательской деятельности, а также внутреннего организационного беспорядка. В СПбФ АРАН сохранились стенограммы совещаний актива Института литературы с обследовательской комиссией; они фиксируют лишь эпизодический интерес «обследователей» к проектам, связанным с именем Пушкина.

604

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 27. Л. 1–9.

605

См.: 1) Добровольский Л. М., Мордовченко Н. И. Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1918–1936. Ч. 1. М.; Л., 1952; 2) Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1918–1936. Ч. 2 / Сост. Л. М. Добровольский, Н. И. Мордовченко, Р. В. Иезуитова, Я. Л. Левкович, В. Б. Сандомирская. Под ред. Я. Л. Левкович. Л., 1973.

606

См. полную цитату из черновой рукописи лекций по истории русской литературы Горького: «„От кого бы я ни происходил, – говорит Пушкин, – образ мыслей моих от этого никак бы не зависел“. Это слова человека, который чувствовал, что для него интересы всей нации выше интересов одного дворянства, а говорил он так потому, что его личный опыт был шире и глубже опыта дворянского класса» (Горький М. <О Пушкине> / Предисл. и примеч. С. Д. Балухатого // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 268). – Примеч. В. Т.

607

Настоящая глава представляет собой фрагмент статьи, напечатанной во «Временнике Пушкинской комиссии» (см.: Турчаненко В. В. Незавершенный редакторский труд Д. П. Якубовича (седьмой «Временник Пушкинской комиссии») // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 223–235).

608

См.: Фролов М. А. «Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…»: К истории ареста, заключения и реабилитации Ю. Г. Оксмана (1936–1958) // Вопросы литературы. 2011. № 2. С. 433–440.

609

Стоит вспомнить, что пушкинский «юбилей» задумывался властью как грандиозный идеологический проект. Попытки его анализа и комплексного осмысления предприняты, в частности, Ю. А. Молоком (см.: Молок Ю. А. Пушкин в 1937 году: Материалы и исследования по иконографии. М., 2000) и Д. Б. Платтом (см.: Платт Д. Б. Здравствуй, Пушкин! Сталинская культурная политика и русский национальный поэт. СПб., 2017). См. также: Any C. The Red Pushkin and the Writers’ Union in 1937: Prescription and Taboo // Taboo Pushkin: Topics, Texts, Interpretations / Ed. by Alyssa Dinega Gillespie. Madison, 2012. Р. 378–401.

610

О возобновлении Пушкинской комиссии Академии наук после революции см. соответствующую главу настоящей книги.

611

О борьбе за руководство новым академическим изданием, названной М. А. Цявловским «войной» между Пушкинской комиссией и Н. К. Пиксановым, см.: Турчаненко В. В. Пушкинская комиссия vs профессор Пиксанов: Из истории академического пушкиноведения // Studia Slavica. Таллин, 2020. [Вып.] 18. С. 64–74; а также с. 341–344 настоящей книги.

612

Так, Якубович был одним из шести подписантов (вместе с Н. С. Тихоновым, Ю. Н. Тыняновым, М. А. Цявловским, К. А. Фединым и С. М. Бонди) письма, направленного председателю Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Н. И. Ежову 8 ноября 1936 года (см.: Фролов М. А. «Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…» С. 440–441).

613

Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг. С. 164; а также с. 319 настоящей книги. В протоколе заседания особо отмечено, что «сборникам должны быть предъявлены высокие требования, должен быть обеспечен свежий научный материал и проблемные статьи» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1–1934. Ед. хр. 7. Л. 4).

614

Там же. Л. 3.

615

Там же. Оп. 1 (1936). Ед. хр. 29. Л. 65.

616

Временник Пушкинской комиссии, 1962. М.; Л., 1963. С. 5.

617

За указание на эти материалы благодарю ученого хранителя Пушкинского фонда Т. И. Краснобородько.

618

Например, в календаре-справочнике Академии наук СССР на 1938 год (использовался Якубовичем в последние годы жизни как записная книжка) находим следующую запись: «План на 1940 год <…> Временник т<ом> 6, подгот<овка> т<ома> 7» (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 60. Л. 121 об.).

619

Там же. Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 279. Л. 21 об., 22 об. На оборотах листов с таблицей – предназначавшаяся для «Временника» заметка о публикации в журнале «Звезда» (1940. № 8–9) отрывка из письма Е. С. Уваровой к брату, декабристу М. С. Лунину от 9 августа 1835 года. Листы с началом таблицы (пункты 1–14) не сохранились.

620

В оригинале ошибочно: П. А. Любимов. Сергей Васильевич Любимов (1872–1935) – историк-архивист, генеалог (см. о нем: Наумов О. Н. Генеалог Сергей Васильевич Любимов: Материалы к биографии // Генеалогический вестник. СПб., 2011. Вып. 41. С. 36–48).

621

Об этом см. письмо Т. М. Левита Д. П. Якубовичу от 8 мая 1940 года: «Ярмолинский <речь о кн.: The Works of Alexander Pushkin. Lyrics. Narrative Poems. Folk Tales. Plays. Prose. Selected and edited, with an introduction, by Avrahm Yarmolinsky. New York: Random House, 1936> – наглая халтура. Образцы ее <книги> я показывал и пушкинистам, и англистам, и все в голос просили меня писать о книге матерно. Я все-таки старался быть корректным сколько возможно, но прочитайте мои цитаты. Корректность по отношению к таким переводам почти свыше человеческих сил. Вышло в этом разгроме больше 2 п. л. Если будете сокращать, очень прошу со мною согласовать урезки. Рецензия написана почти на последнем регистре перед криком и мне не хочется ослаблять мои права на этот тон» (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 139. Л. 4–4 об.).

622

Из протокола № 1 заседания Пушкинской комиссии Института литературы АН СССР от 13 октября 1945 года: «Председатель – Б. М. Эйхенбаум, ученый секретарь – Л. Б. Модзалевский, технический секретарь – Е. М. Хмелевская. Присутствовали: Б. С. Мейлах, Б. В. Томашевский, Н. И. Мордовченко, П. Н. Берков, В. А. Десницкий, А. И. Груздев. <…> 2. Сообщение Б. В. Томашевского о „Временнике Пушкинской комиссии“, т<ом> 7. Необходимо пересмотреть состав всего сборника, отдел хроники совершенно устарел, так как в нем даются сведения за 1941 год. Часть статей желательно перенести в 8-й том и дополнить одной новой статьей проблемного характера. Ввиду большой смертности сотрудников „Временника“ за годы войны и блокады Ленинграда необходимо поместить несколько подробных некрологов крупнейших авторов и дать краткий перечень всех остальных сотрудников «Временника». Постановлено: В письмах к членам комиссии предложить информировать президиум Комиссии о готовых или проектируемых работах для „Временника“» (Там же. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 392. Л. 11).

623

Статья Якубовича была подготовлена к публикации Л. С. Сидяковым почти четыре десятилетия спустя (см.: Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. С. 261–293).

624

Л. В. Пумпянский, безвременно скончавшийся 6 июля 1940 года в возрасте 49 лет, сотрудничал с Пушкинской комиссией с 1938 года. В 1939 году во «Временнике» была опубликована его статья «„Медный всадник“ и поэтическая традиция XVIII века» ([Вып.] 4–5. С. 91–124). В том же году на заседаниях Пушкинской комиссии прозвучали его доклады «Из наблюдений над „Евгением Онегиным“» (16 января) и «Французские романтики и второй александрийский стих Пушкина» (27 апреля). Статья о «Памятнике» Пушкина была написана им еще в начале 1920-х годов; вероятнее всего, Пумпянский предполагал доработать ее по заказу редколлегии «Временника» (см.: Пушкинская комиссия Академии наук СССР // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 6. С. 548). Во второй половине 1970-х годов статья Пумпянского была опубликована Н. И. Николаевым по автографу 1923 года, который сохранился у вдовы ученого Е. М. Иссерлин (Пумпянский Л. В. Об оде А. Пушкина «Памятник» / Публ. Н. Николаева // Вопросы литературы. 1977. № 8. С. 135–151).

625

В письме от 30 ноября 1939 года Г. П. Блок спрашивал Якубовича о возможности опубликовать во «Временнике» «статьи о некоторых источниках „Истории Пугачева“, о которых не было еще говорено в печати». По словам Блока, «таких источников, литературных и устных, <…> удалось установить несколько» (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 105. Л. 1–1 об.). Статья не была опубликована; сохранился лишь ее фрагмент (Там же. Ф. 244. Оп. 31. Ед. хр. 278), который в отдельных своих частях соотносится с текстом монографии, подготовленной по материалам защищенной в 1946 году диссертации (см.: Блок Г. Пушкин в работе над историческими источниками. М.; Л., 1949. Ч. 2. Критическая работа Пушкина над сочинениями о Пугачеве на иностранных языках. С. 79 и др.).

626

Здесь, вероятно, ошибка: статья П. А. Садикова «И. П. Липранди в Бессарабии 1820-х годов: (по новым материалам)» была опубликована в последнем (шестом) выпуске «Временника».

627

В оригинале ошибочно: Б. Т. Павлов. Инициалы (Борис Федорович) восстановлены по записи Д. П. Якубовича (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 60. Л. 170).

628

Статья, подготовленная С. Б. Рудаковым по материалам доклада на заседании Пушкинской комиссии 26 апреля 1940 года, была опубликована М. В. Акимовой (Philologica. 1998. Т. 5. № 11/13. С. 217–253) по машинописи с правкой и рукописными вкладышами автора (РО ИРЛИ. Ф. 803. Оп. 1. Ед. хр. 2). О том, что доклад был принят к печати в седьмом томе «Временника», сообщает также Э. Г. Герштейн в предисловии к публикации более позднего выступления Рудакова – «Ритм и стиль „Медного всадника“», состоявшегося 12 июня 1941 года (Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. С. 294). Отмечу попутно, что это единственное выявленное свидетельство о ходе работы над седьмым «Временником».

629

См. также: Хмелевская Е. Сорок лет Института литературы Академии наук // Ленинград. 1945. № 19–20. С. 31.

630

РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 392. Л. 12 об. – 13.

631

М. А. Цявловский начал работу над темой «Пушкин и Отечественная война 1812 года» в годы Великой Отечественной войны; заметки и черновые наброски исследования датируются 1941–1947 годами. Возможно, в протоколе речь идет о статье «Пушкин и Отечественная война», черновой автограф которой сохранился в РГАЛИ (Ф. 2558. Оп. 2. Ед. хр. 208).

632

Диссертация «Народные основы в поэзии Пушкина» была успешно защищена А. Л. Слонимским на филологическом факультете Ленинградского университета 26 февраля 1948 года (оппоненты – Б. В. Томашевский, Б. М. Эйхенбаум, Г. А. Гуковский, С. М. Бонди), однако экспертная комиссия ВАК потребовала от Слонимского повторной защиты, ссылаясь на отзывы малокомпетентных людей (подробнее см.: Алексеев М. П. А. Л. Слонимский // Временник Пушкинской комиссии. 1963. М.; Л., 1966. С. 109–110; подп.: М. А.).

633

А. Н. Шебунин (1887–1942, по др. сведениям – 1940) – историк, археограф, краевед. В 1935–1938 годах – научный сотрудник ИРЛИ, занимался разбором архивов братьев Тургеневых (РО ИРЛИ. Ф. 309) и А. С. и Р. С. Стурдз (РО ИРЛИ. Ф. 288). В его личном фонде (ОР РНБ. Ф. 849) отложились не опубликованные при жизни пушкиноведческие работы – научно-популярная заметка «Пушкин как историк и критик» (Ф. 849. Ед. хр. 128; дата: 14 декабря 1936 г.) и статья «К вопросу о генезисе исторических воззрений Пушкина» (Ф. 849. Ед. хр. 137). На машинописи второй статьи имеется помета Д. П. Якубовича: «Б. С. Мейлаху. Для „Временника“ IV. Основн<ые> замеч<ания> мои сделаны и здесь уже учтены. 10.06.1937» – статья была принята редколлегией «Временника Пушкинской комиссии», но так и не была опубликована из-за возобновления политического преследования Шебунина (арестован в феврале 1938 года). В октябре 1940 года осужден на 8 лет исправительно-трудовых лагерей и отправлен в Онеглаг, где и погиб. Реабилитирован в 1956 году.

634

РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 26. Ед. хр. 392. Л. 15–15 об.

635

После смерти С. В. Любимова в 1935 году (см. примеч. 3 на с. 364) статья сохранилась в редакционном портфеле «Временника». Так как текст статьи написан рукой Гладковой, убедительным доказательством принадлежности этой статьи С. В. Любимову является совпадение адреса, зафиксированного Якубовичем, с почтовым адресом на конверте, в котором С. В. Любимов прислал Н. В. Измайлову в 1928 году заметки «Пасквильное стихотворение князя А. В. Мещерского по поводу кончины и похорон Ф. М. Достоевского» и «Неизданное стихотворение А. И. Подолинского» (РО ИРЛИ. Р. I. Оп. 43. Ед. хр. 86. Л. 8). В РО ИРЛИ сохранилась также рукописная родословная книга с оглавлением и указателем, написанными рукой С. В. Любимова (Там же. Оп. 15. Ед. хр. 285).

636

Настоящая глава представляет собой расширенный вариант статьи, напечатанной в сборнике Codex manuscriptus (см.: Турчаненко В. В. К истории выдвижения академического издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина на Сталинскую премию // Codex manuscriptus. М., 2024. Вып. 5. С. 524–552).

637

Подробный обзор положения дел в академическом пушкиноведении накануне подготовки нового академического собрания сочинений представлен на обширном документальном материале в вышеупомянутой статье Е. О. Ларионовой «Б. В. Томашевский в пушкиноведческих полемиках начала 1930-х годов: у истоков академического издания А. С. Пушкина».

638

«Необходимо поставить это предприятие в такие редакционно-издательские, полиграфические и материальные условия, которые гарантировали бы окончание всего издания в 1937 г.» (О мероприятиях по подготовке столетнего юбилея со дня смерти А. С. Пушкина // СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 66).

639

См.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг. С. 144–145, 158–160; см. также с. 313–314 настоящей книги.

640

См.: Турчаненко В. В. Подводя итоги советского пушкиноведения: Доклад Н. К. Пиксанова на Пушкинской конференции 1937 года. С. 121–122; см. также с. 341–343 настоящей книги.

641

Решением подавляющего большинства Пиксанов не был избран в редакционный комитет нового собрания сочинений; так, в него вошли академики В. П. Волгин (главный редактор) и А. С. Орлов (заместитель главного редактора), а также Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, М. А. Цявловский и Д. П. Якубович.

642

См.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения.

643

См.: Турчаненко В. В. Научные заседания, организационные собрания и совещания Пушкинской комиссии Академии наук СССР в Ленинграде в 1931–1936 гг. С. 171–174; см. также с. 326–329 настоящей книги.

644

См.: Из истории советского академического издания сочинений Пушкина: Обсуждение тома драматургии на заседании Пушкинской комиссии, 21 апреля 1936 г. / Публ. А. Л. Гришунина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 273.

645

См.: Обсуждение VII тома академического издания в общественных организациях Ленинграда // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 455.

646

Рак В. Д. О кризисе академического пушкиноведения и подметках великих пушкинистов. С. 7. Здесь исследователь ссылается на один из первоисточников – материалы Л. Л. Домгера, одного из участников редакции АПСС (см.: Домгерр Л. Л. Из истории советского академического издания полного собрания сочинений Пушкина 1937–1949 гг.: (Материалы и комментарии) // Записки русской академической группы в США. 1987. Т. 20. С. 296–297).

647

Блюм А. В. «Снять контрреволюционную шапку…»: Пушкин и ленинградская цензура 1937 г. // Звезда. 1997. № 2. С. 213.

648

Критики отмечали «очень малое внимание», уделенное социальной проблематике в тексте комментариев, а также отсутствие имен и ссылок на классиков марксизма: «Ни один автор комментария не обращается к классикам марксизма <…>. Между тем на целый ряд вопросов, которые ставятся произведениями Пушкина и комментариями, можно было найти ответ в произведениях классиков марксизма» (см.: Пушкин, прочтенный эпохой // Литературный Ленинград. 1936. № 26 (171). 6 июня. С. 1).

649

«Арест явился полной неожиданностью для Оксмана – настолько, что, считая визит агентов ГПУ „простым недоразумением“, он взял с собой в тюрьму очередные корректуры издания: он был совершенно уверен, что недоразумение вскоре разъяснится и он не сегодня – завтра вернется домой вместе с корректурами» (Домгерр Л. Л. Советское академическое издание Пушкина // Новый журнал. 1987. № 167. С. 241). См. также статью М. А. Фролова «„Вынужден вновь напомнить о себе и о своем деле…“: К истории ареста, заключения и реабилитации Ю. Г. Оксмана (1936–1958)» (опубл.: Вопросы литературы. 2011. № 2. С. 431–473).

650

См.: Фомичев С. А. «Звезда пленительного счастья…» // Русская речь. 1993. № 2. С. 5.

651

Бубнов А. К пушкинским дням. С. 2.

652

Домгерр Л. Л. Из истории советского академического издания полного собрания сочинений Пушкина 1937–1949 гг. С. 298.

653

Публикуется по заверенной протокольным отделом АН СССР машинописной копии, отложившейся в материалах Редакции академического издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина 1937–1959 годов (см.: РО ИРЛИ. Ф. 373; фонд не разобран – осуществлена только предварительная научно-техническая обработка).

654

Прохоров Е. Издание остается незавершенным // Вопросы литературы. 1962. № 6. С. 187–191. «В письме, напечатанном в № 6 „Вопросов литературы“ за 1962 год, Е. Прохоров предъявил серьезные претензии к Полному собранию сочинений Пушкина, изданному Академией наук СССР в 1937–1949 годах. Некоторые текстологические решения в этом издании (например, в ряде случаев выбор источников текста) кажутся автору письма неправильными или необоснованными. Правда, Е. Прохоров признает, что, возможно, многие его недоумения рассеялись бы, если бы пушкинисты-текстологи объяснили мотивы своих решений. Но такого рода мотивировок в собрании сочинений Пушкина нет, так как нет обычного в академических изданиях комментария – с анализом истории текста, обоснованием выбора его источников, мотивировкой тех или иных чтений и т. д. Е. Прохоров выражает свое разочарование и недавно вышедшим дополнительным, справочным томом, в котором он надеялся увидеть текстологический комментарий, а нашел дополнения и исправления, опять-таки никак не обоснованные» (От редакции // Вопросы литературы. 1963. № 2. С. 132).

655

Здесь С. М. Бонди лукавит: еще задолго до пушкинского юбилея Издательство Академии наук наметило завершить многострадальное АПСС к июню 1949 года (так, еще в октябре 1946 года предполагалось завершить редакторскую работу над всеми томами АПСС к 1 января 1948 года); ближе к юбилею в печати неоднократно помещались соответствующие заметки и объявления – см., например, сообщение директора Издательства АН СССР А. И. Назарова (опубл.: Вечерняя Москва. 1948. № 247 (7529). 18 октября. С. 3) и др.

656

«Издательство АН СССР завершило выпуск полного академического собрания сочинений и писем поэта в 16 томах (20 книгах), а также издало массовое 10-томное собрание сочинений. Вышли из печати последние книги этих изданий. Это собрание сочинений Пушкина – первое по полноте собранных в нем материалов. В него вошло много стихотворений и стихотворных отрывков, не публиковавшихся в прежних изданиях. Десятитомное издание было предпринято в 1948 году. Все десять книг отпечатаны в нынешнем году» (Известия. 1949. № 130 (9970). 4 июня. С. 1).

657

Бонди С. Об академическом издании сочинений Пушкина // Вопросы литературы. 1963. № 2. С. 126.

658

Печальной судьбе последнего посвящена статья Т. И. Краснобородько (см.: Краснобородько Т. И. «Нетворческие» тексты А. С. Пушкина: проблемы издания (по материалам архива Редакции академического издания собрания сочинений А. С. Пушкина) // Русская литература. 1989. № 1. С. 145–152), в которой скрупулезно реконструируется хроника работы над этим томом (в проекте издания он значился как т. XII). Глубокий конфликт, возникший из-за предложения Издательства АН СССР сократить вдвое том «нетворческих» текстов Пушкина, не стал причиной заморозки работы: пойдя на серьезные уступки, редактор тома М. А. Цявловский переработал его и сдал в редакцию в июле 1947 года (см.: Там же. С. 147). Однако почти сразу после смерти Цявловского Редакционный комитет издания под давлением Редакционно-издательского совета (РИСО) АН СССР принял решение о разделении тома критики и публицистики (т. XI) на два, скрыв тем самым изъятие из АПСС тома «нетворческих» текстов.

659

Измайлов Н. В. О принципах нового академического издания сочинений Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. С. 9.

660

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: в 17 т. М., 1994–1996. Т. 1–19. (Переиздание). Т. 17 (дополнительный). Рукою Пушкина: Выписки и записи разного содержания. Официальные документы / Отв. ред. Я. Л. Левкович, С. А. Фомичев. М., 1997 (в основе тома – дополненная и переработанная книга М. А. Цявловского, Л. Б. Модзалевского и Т. Г. Зенгер «Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты» (М.; Л.: Academia, 1935)). Т. 18 (дополнительный). Рисунки / Под ред. и с предисл. С. А. Фомичева; сост. С. В. Денисенко, А. В. Дубровский, Т. И. Краснобородько; авт. комментариев С. В. Денисенко. М., 1996.

661

Бонди С. Об академическом издании сочинений Пушкина. С. 125. История АПСС на сегодняшний день по-прежнему не написана и реконструируется лишь в самых общих чертах. С разной степенью (само)цензуры она рассказана, прежде всего, отдельными участниками издания (см. уже упомянутые публикации С. М. Бонди, Н. В. Измайлова, Л. Л. Домгера и др.). Эти нарративы фрагментарны, порой в значительной степени субъективны, а приводимые в них сведения зачастую нуждаются в верификации.

662

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 20 т. СПб., 1999 – н. в.

663

Цит. по: «Искренне Ваш Юл. Оксман» (письма 1914–1970-х годов). [Ч. I] / Публ. М. Д. Эльзона, предисл. В. Д. Рака, примеч. В. Д. Рака и М. Д. Эльзона // Русская литература. 2003. № 3. С. 166.

664

АРАН. Ф. 397. Оп. 1 (1932–1993). Ед. хр. 182. Л. 16.

665

На денежные премии не могли претендовать ушедшие из жизни в 1947 году Цявловский и Винокур.

666

Аналогичные случаи академической недобросовестности Д. Д. Благого известны – см., например, свидетельства Ю. Г. Оксмана (Из архива Гуверовского института. P. 24–25, 37), К. П. Богаевской (Богаевская К. П. Из воспоминаний. С. 137–140) и др. Эти и другие факты биографии Благого, улавливавшего малейшие колебания внутри сталинского эстетического режима, обеспечили ему стремительный карьерный рост (см.: Цыганов Д. М. «И миру тихую неволю в дар несли…» Идеология и прагматика пушкиноведческих работ профессора Д. Д. Благого (1920–1950-е гг.) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 193–222; также см. соответствующую главу настоящей книги).

667

Здесь и далее в круглых скобках указывается номер публикуемого далее документа.

668

За исключением, пожалуй, участия Н. К. Гудзия в работе над XII томом издания.

669

В первых книгах обоих томов лирики (т. 2, кн. 1 – 1947; т. 3, кн. 1 – 1948) на обороте титула общим редактором значится лишь М. А. Цявловский. Во вторых полутомах (оба – 1949) общими редакторами указаны М. А. Цявловский (в траурной рамке) и Т. Г. Цявловская-Зенгер.

670

В материалах Редакции академического издания (РО ИРЛИ. Ф. 373) отложились два документа: 1) машинописная копия письма, отправленного А. А. Фадееву (с пометами секретаря В. Д. Бонч-Бруевича – К. Б. Суриковой), и 2) оригинал неотправленного письма (с подписью Бонч-Бруевича). Содержание этих документов совпадает – с тем лишь исключением, что во втором письме отсутствует имя Н. В. Измайлова. Вероятнее всего, в процессе обсуждения письма возник вопрос о допустимости выдвижения на Сталинскую премию (пусть и в составе коллектива) человека, арестованного и затем осужденного по «академическому делу» (освобожден в июле 1934 года, судимость была снята в марте 1953 года, а полная реабилитация произошла лишь в июле 1967 года; подробнее см.: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. // Пушкинист Н. В. Измайлов. В Петербурге и Оренбурге. Калуга: Золотая аллея, 2008. С. 101–105). Впрочем, как свидетельствуют архивные документы, в Комитет по Сталинским премиям было отправлено первое письмо, а второе – за ненадобностью – осталось в архиве редакции.

671

РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 37. Л. 205.

672

См.: Цыганов Д. М. Сталинская премия по литературе: Культурная политика и эстетический канон сталинизма. М., 2023. С. 429. Соответственно, издание не было допущено к обсуждению в Политбюро – между тем именно в тот год по разделу литературной критики и искусствоведения лауреатами Сталинских премий стали пять человек: В. В. Ермилов, С. А. Макашин, Я. Е. Эльсберг, Г. Гусейнов и Е. С. Мозольков (все – по представлению Союза писателей). Для сравнения: за предыдущий, 1948 год по этому разделу не присуждено ни одной премии; за 1950 год – две премии, причем обладателем одной из них стал Д. Д. Благой (за книгу «Творческий путь Пушкина»), совсем недавно избранный в Комитет по Сталинским премиям (см.: Там же. С. 713, 720–725).

673

Справка, подготовленная Т. Г. Цявловской совместно с С. М. Бонди для С. М. Петрова (датирована 17 ноября 1949 года). Авторизованная машинопись.

674

Речь идет об издании Императорской Академии наук, начатом академиком Л. Н. Майковым в 1899 году и формально продолжавшемся вплоть до 1929 года: именно тогда из печати вышла вторая книга 9-го тома, представляющая собой комментарий к критической прозе Пушкина, составленный Н. К. Козминым. Всего же в составе первого академического издания 1899–1929 годов вышли 6 томов (т. 1–4, 9 (в 2 кн.) и 11).

675

Ср.: «Единоличные принципы редактирования отдельных томов специалистами разных научных школ и порою неспециалистами по чтению пушкинских рукописей давали простор крайнему субъективизму и случайности в отборе и осмыслении пушкинского рукописного материала в старом академическом издании. <…> Революционная эпоха, облегчив доступ исследователю к рукописям Пушкина, разработав по-новому вопросы текстологии, располагая новыми пушкинскими текстами, уточнив методы чтения рукописи и ее издания, поставила и новую проблему – лабораторной редакторской работы коллектива ученых специалистов-пушкиноведов, взаимно контролирующих и направляющих работы друг друга» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 117–117 об.).

676

Здесь же приложены листы (датированы 4 июня 1949 года) с подсчетами новых стихотворных опусов, вошедших в АПСС: 35 стихотворений, 4 эпиграммы с пометой Dubia, 40 стихотворных отрывков.

677

Наглядную динамику увеличения корпуса писем Пушкина в составе собраний сочинений приводит в своей публикации Л. Домгер (см.: Домгерр Л. Л. Из истории советского академического издания полного собрания сочинений Пушкина 1937–1949 гг. С. 346).

678

См., например, «Сказки. (Noël)» (учтено 19 копий), «К Чедаеву» (учтено 36 копий).

679

Изначальный план (проект) АПСС предполагал подготовку четырех типов комментария: биографического (включающего «краткую мотивацию датировки» текста, а также «этапы отношения к нему Пушкина»), историко-текстового (текстологического), историко-литературного («краткие указания на роль произведения в творческой системе Пушкина») и реального; отдельно оговаривались объем и адресация комментария («краткие по форме, учитывающие возможность обращения к ним <…> обычного типа культурного советского работника»), а также отказ от лингвистического комментария и освещения специальных вопросов поэтики (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 118 об.). В соответствии с этим проектом был подготовлен лишь один том нового издания (см.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения). Волна общественной критики этого тома, подстегиваемая партийными функционерами, повлекла за собой коренную перестройку академического издания, лишив последующие тома какого-либо комментария (заменен краткими справками).

680

Машинописная копия. Без подписи.

681

Машинописная копия с дополнениями рукой Т. Г. Цявловской.

682

Машинописная копия с дополнениями рукой Т. Г. Цявловской.

683

В редакционной заметке к т. XII сведения об участии Н. К. Гудзия в подготовке тома отсутствуют.

684

А. И. Заозерский также готовил текст «<Москва была освобождена>» для т. XI.

685

П. С. Попов был также контрольным рецензентом т. IX.

686

Машинописная копия с дополнениями рукой Т. Г. Цявловской.

687

А. А. Смирнов также редактировал переводы в т. VII.

688

Машинописная копия с дополнениями рукой Т. Г. Цявловской.

689

Здесь же рукой Т. Г. Цявловской: и тома сводных указат<елей>.

690

Авторизованная машинопись.

691

Авторизованная машинопись.

692

Здесь же, на полях, чернилами (рукой К. Б. Суриковой): Выдвигать может по закону любая организация, а тем более Музей всемирной литературы (sic!). В чем здесь обида? ВДББ.

693

Машинописная копия с правкой и пометами («А. А. Фадееву. 26 ноября 1949 г.») К. Б. Суриковой.

694

Настоящая глава представляет собой расширенный вариант статьи, напечатанной во «Временнике Пушкинской комиссии» (см.: Цыганов Д. М. «И миру тихую неволю в дар несли…» Идеология и прагматика пушкиноведческих работ профессора Д. Д. Благого (1920–1950-е гг.) // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 193–222).

695

Именно так роль ученого определялась в конце 1940-х – начале 1950-х годов. Важно и то, что именно Благого Б. В. Дубин выбирает в качестве фигуры, олицетворяющей собой все «советское литературоведение», воцарившееся на «сцене теории литературы» после распада ОПОЯЗа, ликвидации «школы Переверзева» и разгрома молодых социологистов в конце 1930-х годов (см.: Дубин Б. В. «Русский ремонт»: Проекты истории литературы в советском и постсоветском литературоведении // Дубин Б. В. Очерки по социологии культуры: Избранное. М., 2017. С. 619–620). Подробнее о направлениях и результатах научной деятельности Благого в качестве «организатора выдающихся успехов советского литературоведения» см.: Благой Д. Д. Мой путь в науку о литературе, 1971 г. // Советские писатели: Автобиографии. М., 1972. Т. 4. С. 84–97; см. также: Лаврецкий А. Дмитрий Дмитриевич Благой // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1963. Т. 22. Вып. 1. С. 72–73; Берков П. Н. Дмитрий Дмитриевич Благой (К 70-летию со дня рождения и 45-летию научно-литературной деятельности) // Русская литература. 1963. № 2. С. 267–272; Пигарев К. В. Дмитрий Дмитриевич Благой (К 75-летию со дня рождения) // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1968. Т. 27. Вып. 1. С. 76–78; Кулешов В. И. Ученый и учитель (К 100-летию со дня рождения Д. Д. Благого) // Известия РАН. Серия лит. и яз. 1993. Т. 52. Вып. 1. С. 70–77.

696

Неслучайно весной 1931 года при деятельном участии А. В. Луначарского в Институте новой русской литературы воссоздается Пушкинская комиссия Академии наук (см. третью и четвертую главы второй части в настоящей книге). В состав комиссии (наряду с С. М. Бонди, Т. Г. Зенгер (Цявловской), Н. К. Козминым, Г. Лелевичем, А. В. Луначарским, Ю. Г. Оксманом, Б. В. Томашевским, Ю. Н. Тыняновым, М. А. Цявловским и Д. П. Якубовичем) входил и Д. Д. Благой, тогда уже опубликовавший ряд важных пушкиноведческих работ.

697

Подробнее см.: Чудаков А. П. Ранние работы В. В. Виноградова о поэтике русской литературы // Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избр. труды. М., 1976. С. 465–481.

698

В 1919–1920 годах – Государственный институт слова, в 1920–1922 годах – Государственный институт декламации (подробнее см.: Вассена Р. К реконструкции истории деятельности Института живого слова (1918–1924) // Новое литературное обозрение. 2007. № 4 (86). С. 79–95; Горяева Т. М. «Фабрика поэтов»: К истории Института живого слова // Встречи с прошлым. М., 2011. Вып. 11. С. 231–328).

699

Личное дело Благого см.: РГАЛИ. Ф. 941. Оп. 10. Ед. хр. 54. Также см. личное дело Благого в фонде Государственной академии искусствознания (ГИАС): РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 1. Ед. хр. 73.

700

Цит. по: Усов Д. С. «Мы сведены почти на нет…»: В 2 т. / Сост., вступит. ст., подгот. текста, коммент. Т. Ф. Нешумовой. М., 2011. Т. 1. С. 220.

701

В архивном фонде Благого в ОР ИМЛИ сохранились его заявления в Правление ВСП/ВССП о предоставлении помещения в общежитии ССП от 1922 года (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 89. Ед. хр. 7), о предоставлении отпуска для лечения от 18 января 1929 года (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 89. Ед. хр. 8) и о поездке в Ленинград от 23 января 1930 года (см.: ОР ИМЛИ. Ф. 89. Ед. хр. 9).

702

<Зильберштейн И. С.> От редакции // Литературное наследство. М., 1931. Т. 1. С. 3.

703

Видным откликом на эту работу Благого стала статья П. С. Когана, опубликованная в журнале «На литературном посту» (см.: Коган П. С. Пушкин и Гоголь в марксистской критике // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 22–24), в которой проводилась мысль о несостоятельности предпринятой исследователем попытки «классового анализа» пушкинских текстов; в том же номере была напечатана и критическая по тону рецензия Я. Григорьева на эту книгу, в которой читаем: «…„классовый“ и „социологический“ – слова, столь любимые Д. Благим, к делу вовсе не относятся. Это только столь удобная и даже успевшая стать признаком „хорошего тона“ маска для вульгаризаторов социологического метода в области изучения художественной литературы, на самом деле недалеко ушедших от <Д. Н.> Овсянико-Куликовского. Сама же работа Д. Благого, представляющая собой совсем не оригинальный комментарий к цитатам из писем Пушкина, отзывов о нем декабристов и некоторых его „общественных“ стихотворений, даже в пределах ее разоблаченных нами скромных границ, очень убога. <…> Работа Благого под претенциозной терминологией скрывает полную пустоту <…>» (Григорьев Я. [Рец. на:] Д. Благой. «Классовое самосознание Пушкина». Введение в социологию творчества Пушкина. Изд. Всер. союза поэтов. М., 1927. Стр. 70. Ц. 65 к. // На литературном посту. 1927. № 5–6. С. 101).

704

Комплиментарные рецензии (см., например: Нечаева В. С. Пушкиноведение сегодняшнего дня // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1930. № 3. С. 106–[120]) по тону существенно уступали отрицательным (см., например: Горбачев Г. Е. Между марксизмом и переверзевщиной: О книге Д. Благого «Социология творчества Пушкина» // Горбачев Г. Е. Полемика. С. 150–156).

705

Лелевич Г. Доклад на дискуссии «Пушкин в марксистском литературоведении» // Литература: Труды Института новой русской литературы АН СССР. [Вып.] 1. С. 13–15.

706

Так, например, сходную аналитическую рамку использует Н. К. Пиксанов в работах «Грибоедов и старое барство: По неизданным материалам» (М.: Никитские субботники, 1926) и «Грибоедов: Исследования и характеристики» (Л.: Изд-во писателей в Ленинграде, [1934]).

707

Еще прижизненные биографы из желания получить покровительство влиятельнейшего Благого будут оправдывать его раннее пристрастие к «вульгарному социологизму». Так, К. В. Пигарев в биографической заметке к 75-летию литературоведа напишет, что якобы уже в 1920-е «наметились в творческом методе Д. Д. Благого и задатки преодоления крайностей „социологизма“»; и далее: «Залогом этого <преодоления> была чуткость исследователя к художественной стороне литературного произведения, а также опора на факты, которыми зачастую пренебрегали „социологи“» (Пигарев К. В. Дмитрий Дмитриевич Благой (К 75-летию со дня рождения). С. 76).

708

Подробнее о том, как теоретические положения «формалистов» подспудно влияли на гуманитарное знание в 1920–1940-е, см.: Дмитриев А. Н. Присвоение как конструирование, или О русском формализме и «неклассической» гуманитарной классике // Классика и классики в социальном и гуманитарном знании. С. 361–380.

709

Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина: Этюды. 2-е изд., испр. и доп. М., 1931. С. 5.

710

Там же. С. 73.

711

Там же. С. 141.

712

Там же. С. 167. Позднее в книге «Стиль Пушкина» (М.: Гослитиздат, 1941) Виноградов свяжет усиление «национально-реалистической» тенденции в пушкинской прозе с особым «чувством языка»: «В пушкинском стиле к половине двадцатых годов ярко обнаруживается процесс постепенного преобразования „романтической“ системы экспрессивных форм, основанной на эмоциональных изломах, скачках, на резких словесных „поворотах“ и напряжениях, на драматической таинственности, – в систему реалистическую. Можно, по-видимому, утверждать, что обе эти системы экспрессивного выражения, меняясь, смешиваясь, дожили до конца пушкинского творчества. Новая реалистическая система экспрессивной изобразительности, развившись из романтических форм экспрессии, приспособив их к новым стилистическим тенденциям и вступив с ними в частичное противоречие и борьбу во второй половине двадцатых годов, не приглушила совсем романтических приемов, но существенно изменила, осложнила и углубила их новой психологической перспективой, разнообразием средств национальной характеристики» (Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 95). Следует также отметить, что Виноградов, несмотря на очевидное знакомство с работами Благого довоенного времени (так, доподлинно известно, что в его личной библиотеке уже в 1930-е было второе издание «Социологии…» (инв. № 1339)), упоминает их весьма и весьма скупо: в 620-страничной монографии содержится всего шесть ссылок, лишь три из которых снабжены кратчайшими прямыми цитатами (в более ранней книге Виноградова «Язык Пушкина» (М.; Л.: Academia, 1935) ссылки на работы Благого отсутствуют вовсе).

713

См., например: Зонин А. Какая нам нужна школа // На литературном посту. 1927. № 11–12. С. 8–15.

714

Благой Д. Д. Социология творчества Пушкина. С. 227–228. Позднее Благой напечатает отдельную многостраничную статью «Развитие реализма в творчестве Пушкина» (опубл.: Литературная учеба. 1935. № 1), в которой приведенное выше суждение обрастет еще большим количеством текстовых примеров.

715

См.: Благой Д. Д. Три века: Из истории русской поэзии XVIII, XIX и XX вв. М., 1933. С. 43–120; 121–138.

716

Подробнее см.: Дмитрий Дмитриевич Благой: К 65-летию со дня рождения. [Список печатных работ Благого, статей и рецензий на его работы]. М., 1958.

717

Отметим, что литературовед начал разрабатывать эту тему еще в конце 1920-х (см.: Благой Д. Д. Пушкин на рубеже тридцатых годов // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1929. № 3. С. 66–112). Эта работа Благого явилась одним из первых опытов концептуализации пушкинской биографии; позднее в связи со 100-летним «юбилеем» кончины Пушкина количество этих попыток значительно возросло (подробнее см.: Мордовченко Н. И. Биография Пушкина. Обзор литературы за 1937 г. // Пушкин. Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 4–5. С. 513–529). По случаю «юбилея» Благой переработает статью 1934 года и напечатает ее под названием «На путях к научной биографии Пушкина» (опубл.: Вестник АН СССР. 1937. № 2–3).

718

Подробнее о спорах середины 1930-х годов вокруг наследия Пушкина и роли работ Луначарского в этих спорах см.: Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. СПб., 1997. С. 171–174.

719

Благой Д. Д. Проблемы построения научной биографии Пушкина // Литературное наследство: [Александр Пушкин]. М., 1934. Т. 16–18. С. 270. Курсив наш. Благой еще раз повторил эту мысль в газетной статье «За научное познание Пушкина», опубликованной в «Известиях» (1935. № 197 (5750). 23 августа).

720

Чуткость к политической конъюнктуре не подвела Благого, еще в 1934 году «преодолевшего» «формализм». Дело в том, что и в 1936 году в научном сообществе не произошел окончательный методологический слом, о чем свидетельствует, например, следующий фрагмент из неоднократно упомянутой нами самокритической и вместе с тем самооправдательной статьи В. М. Жирмунского: «<…> поскольку писатель выражает идеологию своего класса, нужно искать источников его творчества в общественных отношениях эпохи, в социальной практике его класса, а не в литературных воздействиях „со стороны“» (Жирмунский В. М. Сравнительное литературоведение и проблема литературных влияний. С. 399–400). Отметим, что далее Жирмунский критически отзывается о «механицизме В. Ф. Переверзева и его школы», хотя его тезисы пусть и ориентируются на псевдомарксистские теоретические выкладки, но, по существу, за пределы все той же «вульгарной социологии» не выходят.

721

Одновременно выставка открылась и в Эрмитаже. Помимо Благого, в организации московской выставки участвовали С. М. Бонди, М. В. Нечкина, Е. В. Тарле, М. А. Цявловский (см.: Летопись Российской Академии наук. СПб., 2020. Т. 5. С. 91).

722

Стенограмму выступления Благого на дискуссии о творчестве Пушкина см.: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 18. Ед. хр. 20. Л. 1–21.

723

Статья о Благом была хотя и лаконичной, но вполне соответствовавшей роли ученого в интеллектуальной жизни тех лет; ср.: «БЛАГОЙ Дмитрий Дмитриевич [1893–] – соврем. литературовед-социолог» ([Б. п.] Благой // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.] 1930. Т. 1. Стб. 744).

724

Исчерпывающий список вышедших в 1937 году историко-литературных биографических работ о Пушкине см. в кн.: Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1937–1948. М.; Л., 1963. С. 108–128.

725

Нечаева В. С. Пушкиноведение. Стб. 445.

726

Именно такой патетической формулой члены Комитета по Сталинским премиям уже в начале 1950-х определяли значение занятий Благого для советской литературной науки (подробнее см.: Цыганов Д. М. Сталинская премия по литературе. С. 512–514).

727

Подлинник документа хранится в РГАСПИ (Ф. 17. Оп. 116. Ед. хр. 61. Л. 5–8). Своеобразной «репетицией» этого постановления стала редакционная проработочная статья «Писатель и критик» в «Литературной газете» от 10 апреля 1940 года.

728

Подробнее см.: Бранденбергер Д. Л. Национал-большевизм: Сталинская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). СПб., 2009.

729

Однако даже положенный в основу этой статьи тезис (не говоря уже об аргументации) не принадлежал Благому (см.: Десницкий В. А. Пушкин – родоначальник новой русской литературы // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 43–65; позднее републ. в: Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии Академии наук СССР. 1837–1937. М.; Л., 1938. С. 117–140); к моменту публикации этой работы вынесенное в ее заглавие утверждение стало «общим местом» (ср. у Жирмунского: «Пушкин – создатель русской национальной литературы» (Жирмунский В. М. Пушкин и западные литературы // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 66)).

730

Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы // Пушкин – родоначальник новой русской литературы: Сб. научно-исследовательских работ. М.; Л., 1941. С. 51.

731

В этом и последующих тезисах идеологизированная риторика берет верх над строгими научными сведениями, о которых Благой предпочел умолчать. Еще в 1937 году В. Страхов опубликовал библиологический очерк «Пушкин и массовый читатель», в котором подробно реконструировал статистическую сторону вопроса о количестве прижизненных и посмертных изданий пушкинских текстов (см.: Страхов Вас. Пушкин и массовый читатель // А. С. Пушкин, 1837–1937: Сб. статей и материалов. Саратов, 1937. С. 115–123). См. об этом также: Рейтблат А. И. Как Пушкин вышел в гении: Историко-социологические очерки. М., 2001.

732

Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 52. В этом тезисе Благой следует давней точки зрения Луначарского, сформулированной еще в статье 1922 года «Пушкин» (опубл.: Известия ВЦИК. 1922. № 34. 12 февраля); ср.: «В Пушкине-дворянине на самом деле просыпался не класс (хотя класс и наложил на него некоторую свою печать), а народ, нация, язык, историческая судьба» (цит. по: Луначарский А. В. Статьи о литературе. М., 1957. С. 143). Подробнее см.: Sandler S. Commemorating Pushkin: Russia’s Myth of a National Poet. Stanford, 2004.

733

Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 54.

734

Там же. С. 55.

735

Там же. Вскоре позиция Благого по этим вопросам резко изменится. В 1949 году он будет писать, что Пушкин «беспощадно бичевал <…> раболепство перед иностранщиной, космополитизм, свойственные верхушке русского дворянства и XVIII в., и его времени» (Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. М., 1949. С. 10).

736

Цит. по: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Документы и комментарии. Июнь 1941 – сентябрь 1945 г. М., 2015. Т. 2. Кн. 1. С. 704. Об этом же Фадеев писал в недатированном письме В. В. Вишневскому (см.: Фадеев А. А. Письма, 1916–1956. М., 1967. С. 179). Основные положения Фадеева быстро были взяты на вооружение: уже 10 апреля 1943 года в «Литературе и искусстве» (№ 15 (67). С. 1) появилась передовица «О русской национальной гордости»; 7 августа Ермилов опубликовал статью «О традициях национальной гордости в русской литературе» (№ 32 (84). С. 2), а 20 ноября – статью «Образ Родины» (№ 47 (99). С. 3), посвященную обзору лирических текстов советских поэтов (среди них были Андрей Белый, Ахматова, Городецкий, Каменский, Пастернак, Хлебников и даже некогда поруганный Есенин), вошедших в «Сборник стихов» (сост. В. В. Казин и В. О. Перцов; М.: Гослитиздат, 1943).

737

В названии использована искаженная формула из заглавия статьи Ленина «О национальной гордости великороссов» (1914). Выступление Фадеева первоначально было назначено на 21 июня 1943 года и имело предварительное название «Русские писатели – патриоты нашей Родины», весьма точно отражавшее содержание речи. Однако Фадеев не сдал редактору текст выступления в намеченный им самим срок, а в день выступления секретарь Кашинцева сообщила о его болезни. О безответственном отношении Фадеева к намеченному докладу Н. Л. Рубинштейн писал 1 июля 1943 года в докладной записке на имя Г. Ф. Александрова; см.: «Литературный фронт»: История политической цензуры 1932–1946 гг.: Сб. документов. М., 1994. С. 76.

738

Первые «симптомы» этого процесса проявились уже летом 1941 года, о чем свидетельствует запись из дневника А. А. Первенцева: «…она <„родная земля“. – Д. Ц.> горит, павшая жертвой нашей военной неорганизованности и слабости. Горят прекрасные поля, горят хижины, улетают птицы, над Украиной носятся черные стаи бомбардировщиков, носятся почти безнаказанно. Мы оказались слабее в воздухе, мы оказались слабее на земле. Этого не простят нам великие мужи, поставившие на ноги Россию. В могилах поднимаются, как видения Страшной мести, отец Отечества Петр Великий, Потемкин, Суворов, Румянцев – победитель Кагула, Кутузов, Богдан, Сирко, Богун, Сагайдачный, Багратион, Нахимов, Корнилов… Поднимаются даже те, кто был сражен в силу своих убогих политических знаний, но сильной любви к отчизне: Лавр Корнилов, Неженцев, Марков, Брусилов, Алексеев, Чернецов, Каледин. Они смотрят на нас: вы взяли силой у нас власть из рук – побеждайте. Мы привыкли видеть, что мы ошиблись и большевики – спасители Отечества русских, – побеждайте, но, если вы не победите, почему уничтожили нас, почему не посторонились?» (Первенцев А. А. Дневники: 1941–1945. М., 2011. С. 51; запись от 21 августа 1941 года).

739

Цит. по: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР. Кн. 1. С. 793. По-видимому, такое нагромождение риторических союзов (по В. Виноградову) призвано зафиксировать и усилить пафос этого фрагмента, построенного на логическом контрапункте.

740

Цит. по: Доклад Председателя Государственного Комитета Обороны товарища И. В. Сталина // Правда. 1944. № 268 (9725). 7 ноября. С. 2. Курсив наш.

741

В Ташкенте Благой по совместительству заведовал кафедрой Ташкентского педагогического института (в 1941–1943 годах). По всей видимости, там Благой начал готовить свой лекционный курс «Проза Пушкина», позднее прочитанный студентам МГУ (подготовительные материалы к курсу см.: АРАН. Ф. 1828. Оп. 1. Ед. хр. 77. Л. 1–102).

742

См.: Литература и искусство. 1944. № 23 (127). 3 июня. С. 2. Позднее сформулированные Благим и Гудзием тезисы будут взяты на вооружение советскими авторами в писательской практике. Так, в частности, В. М. Инбер в стихотворении «Русский гений» (1949) напишет: «Неправда, будто на войне / Смолкает голос муз. / На фронте с Пушкиным вдвойне / Был крепок наш союз. // Без типографского свинца / И там не обошлось, / Он, спаян с пулею бойца, / Разил врага насквозь» (см.: Инбер В. Избранное. М., 1950. С. 32–33; представление Инбер о литературе как об инструменте ведения войны выразилось и в ее публицистике (ср. хотя бы: Инбер В. Боеспособность стиха: [Из выступления на творческом совещании в Союзе писателей] // Литература и искусство. 1943. № 14 (66). 3 апреля. С. 2)).

743

См.: Литература и искусство. 1943. № 9 (61). 27 февраля. С. 1.

744

Литература и искусство. 1943. № 9 (61). 27 февраля. С. 1.

745

Цит. по: «Литературный фронт»: История политической цензуры 1932–1946 гг. С. 103.

746

Цит. по: Там же.

747

Цит. по: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР. Кн. 2. С. 91.

748

Цит. по: Там же. С. 92.

749

Обсуждению состояния литературоведения будет посвящено отдельное заседание президиума Союза писателей в самом начале апреля 1945 года. Доклад Д. А. Поликарпова послужит поводом к введению практики периодических докладов «теоретического характера», предполагавших последующую дискуссию (фрагменты стенограммы этого заседания опубл. в кн.: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР. Кн. 2. С. 311–327).

750

Примечательно, что название этой статьи Благого полностью совпадает с названием первой главы в книге А. М. Еголина «Освободительные и патриотические идеи русской литературы XIX века» ([Л.:] Советский писатель, 1946), которую литературовед не только читал, неоднократно цитировал, но и рецензировал; см.: Благой Д. Литература великой любви и великой ненависти // Литературная газета. 1947. № 12 (2327). 22 марта. С. 2. Примечательно и то, что именно Еголин выступил ответственным редактором монографии Благого «Творческий путь Пушкина, 1813–1826» 1950 года.

751

Тремя годами позднее, в 1949 году, почти 100-страничную биографическую брошюру Благого «А. С. Пушкин» (М.: Госиздат, 1949) перевели уже на три языка – венгерский, польский и японский.

752

Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти: Воспоминания. Дневниковые записи. М., 2002. С. 85.

753

См. подробнее: А. С. Пушкин. 1799–1949: Материалы юбилейных торжеств. М.; Л., 1951. Благой входил во Всесоюзный юбилейный комитет под председательством Фадеева (см.: Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953. М., 1999. С. 638–639).

754

Формулировка, избранная Благим в качестве названия статьи, в те годы была общим местом в идеологизированной публицистике на литературные темы. Так, незадолго до публикации этой стенограммы в сборнике «Проблемы социалистического реализма» ([М.:] Советский писатель, 1948) под редакцией Б. А. Бялика была напечатана статья Т. Л. Мотылевой «Мировое значение советской литературы» (см.: Проблемы социалистического реализма: Сб. статей. [М.] 1948. С. 49–114).

755

См. об этом в соответствующей главе настоящего исследования.

756

Подробнее см.: Балина М. Р. Идейность – классовость – партийность // Соцреалистический канон: Сб. статей. СПб., 2000. С. 362–376; Гюнтер Х. Тоталитарная народность и ее истоки // Там же. С. 377–389.

757

Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. С. 5, 7–10.

758

Об идеологической кампании, разгоревшейся вокруг книги Нусинова, см. в соответствующей главе настоящей книги.

759

В этой ситуации даже свойственные Благому самоповторы обретали новые смыслы. Например, взятая из статьи 1941 года и немного видоизмененная фраза «<Пушкин> сообщил нашей литературе подлинную и всестороннюю народность, сделал ее „поэзией действительности“ – органом художественного самосознания общества» (Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. С. 11; ср.: Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 59–60) в наметившейся культурно-политической обстановке прочитывалась как отсылка к главному положению ермиловской квазитеоретической работы.

760

Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. С. 24.

761

См.: Ермилов В. В. За боевую теорию литературы! // Литературная газета. 1948. № 69 (2452). 29 августа. С. 3; № 73 (2456). 11 сентября. С. 3; № 74 (2457). 15 сентября. С. 3; № 91 (2474). 13 ноября. С. 3; № 92 (2475). 17 ноября. С. 3; № 93 (2476). 20 ноября. С. 3. Далее ссылки на работу Ермилова даются в тексте с указанием номера газеты и страницы в круглых скобках.

762

Здесь и далее, кроме специально отмеченных случаев, все типографские выделения в тексте авторские. – Д. Ц.

763

Цит. по: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей. Кн. 1. С. 388. Курсив наш.

764

См.: Ермилов В. В. Наш Пушкин. М., 1949. С. 3. Книгу Ермилова Союз писателей рекомендовал Комитету по Сталинским премиям. И. Э. Грабарь дал чрезвычайно резкую оценку этому тексту: «А книга Ермилова о Пушкине – это полная чепуха. Это смешно было выставлять. Пошловатая брошюрка. Это дешевка» (Стенограмма пленарного заседания Комитета по Сталинским премиям, 12 янв. 1950 г. // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 36. Л. 89).

765

Брошюра Ермилова была подписана к печати 3 июня 1949 года, а брошюра Благого – 23 июля 1949 года, что позволяет говорить о намеренной текстуальной вторичности построений филолога.

766

Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. С. 13.

767

Так, В. В. Виноградов в статье «Гоголь и натуральная школа» (изначально работа была анонсирована издательством с другим названием – «Гоголь и реальная школа») 1925 года отмечал: «С проблемой гоголевской поэтики все теснее и теснее сплетается вопрос о „натуральной“ школе, который в последнее время стал очередным. Раньше „натуральный“ стиль выступал как синоним „реалистического“. Ввиду неопределенности и широты этого последнего термина самая проблема о „натуральной“ (иначе „реалистической“) школе теряет устойчивые исторические очертания. И задача прежних исследователей была ограничить роль Гоголя (особенно решительно выдвинутую Белинским и Чернышевским) в создании „реального направления“ и восстановить честь Пушкина и Лермонтова» (цит. по: Виноградов В. В. Поэтика русской литературы: Избр. труды. М., 1976. С. 222). Позднее Виноградов существенно пересмотрел свои взгляды и отказал Гоголю в праве на определяющую роль в становлении русской литературной традиции (подробнее см. в соответствующей главе). После смерти Сталина смягчил свою позицию в отношении гоголевского творчества и Благой, который написал небольшую заметку «Великий русский писатель» для сборника «Изучение творчества Н. В. Гоголя в школе» (М.: Учпедгиз, 1954).

768

В этой бессодержательной по существу критике Благой, по-видимому, всецело опирался на доводы Н. Г. Свирина, сформулированные им в первой части статьи «Русская колониальная литература» (опубл.: Литературный критик. 1934. № 9). Отметим также, что о «байронизме» Пушкина в куда менее располагавшие для того годы писал и Н. Л. Бродский; см.: Бродский Н. Байрон в русской литературе // Литературный критик. 1938. № 4. С. 114–142.

769

Благой Д. Д. Мировое значение Пушкина. С. 33.

770

Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 59.

771

Voronina O. «The Sun of World Poetry»: Pushkin as a Cold War Writer // Pushkin Review. Bloomington, 2011. Vol. 14. Р. 77. Перевод наш.

772

Ibid. Р. 84.

773

Симонов К. М. Великий поэт великого народа // Известия. 1949. № 133 (9973). 8 июня. С. 2. В основу статьи был положен доклад, прочитанный Симоновым 6 июня 1949 г. на торжественном юбилейном заседании в Большом театре; позднее текст в доработанном виде был опубликован отдельной брошюрой – см.: Симонов Конст. Александр Сергеевич Пушкин. [М.] 1949. Симонов, очевидно, повторяет и углубляет мысль Горького из статьи «О литературе» (опубл.: Наши достижения. 1930. № 12); ср.: «Умники могут сказать, что старая литература „объединяет весь культурный мир“, и сошлются на влияние Достоевского, все более растущее в Европе. Я предпочел бы, чтоб „культурный мир“ объединялся не Достоевским, а Пушкиным, ибо колоссальный и универсальный талант Пушкина – талант психологически здоровый и оздоровляющий» (цит. по: Горький М. О литературе: Литературно-критические статьи. М., 1953. С. 409).

774

Истоки этого противопоставления, как представляется, кроются в упомянутой в главе «Пушкин против Достоевского» книги И. М. Нусинова «Пушкин и мировая литература»: «Достоевский претендовал на возвеличение Пушкина, на его наиболее глубокую и объективную оценку. Но он лишь исказил и унизил Пушкина» (Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М., 1941. С. 382). По-видимому, в этом разделении кроется и одна из причин неприятия Ж.-П. Сартра, который цитирует Достоевского в эссе «Экзистенциализм – это гуманизм»: «Достоевский некогда написал: „Если Бога нет, то все позволено“. Именно здесь находится отправная точка экзистенциализма» (подробнее см.: Фокин С. Л. Фигуры Достоевского во французской литературе XX века. СПб., 2013. С. 235–247).

775

Исчерпывающий список вышедших в 1949 году историко-литературных биографических работ о Пушкине см. в кн.: Библиография произведений А. С. Пушкина и литературы о нем: 1949 юбилейный год. М.; Л., 1951. С. 97–143.

776

Эта статья, опубликованная 16 мая 1949 года в «Правде» (№ 136 (11243)), была переведена на английский, испанский, немецкий, румынский и французский языки.

777

Цит. по: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 148.

778

Цит. по: Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Из переписки Ю. Г. Оксмана. С. 113. Ср. запись в дневнике В. Я. Кирпотина от 4 января 1953 года: «И Благой крадет часто, например, в статье о Толстом из „Молодого Достоевского“» (цит. по: Кирпотин В. Я. Ровесник железного века. С. 605).

779

Благой Д. Д. Творческий путь Пушкина, 1813–1826. М.; Л., 1950. С. 19.

780

Подробнее о проявлении холодной войны как подчеркнуто эстетического конфликта см. процитированную выше статью Ворониной «„The Sun of World Poetry“: Pushkin as a Cold War Writer».

781

См.: Благой Д. Д. Мировое значение А. С. Пушкина // А. С. Пушкин: Материалы юбилейных торжеств, 1799–1949. М.; Л., 1951. С. 36–56.

782

Благой Д. Д. О национальной специфике литературы // Вопросы литературоведения в свете трудов И. В. Сталина по языкознанию. М., 1951. С. 96.

783

Цит. по: Из архива Гуверовского института. P. 37. Речь идет о случае с задержанным в печати справочником К. П. Богаевской «Пушкин в печати за сто лет, 1837–1937», печатавшемся в серии «Русская пушкиниана» Библиотеки им. Ленина. Благой, которого М. А. Цявловский не допустил до редактуры его в соавторстве с Н. А. Синявским книги «Пушкин в печати, 1814–1837», вышедшей в 1914 году и намеченной к переизданию, затаил обиду и решил отыграться на книге Богаевской. В короткой рецензии от 28 апреля 1937 года он написал: «В издательство Ленинской библиотеки. В гранках работы К. П. Богаевской – многочисленные упоминания Ю. Г. Оксмана и М. <Л.> Гофмана. Очевидно – после соответствующего выяснения вопроса в Главлите – надо дать снова просмотреть их автору для устранения этих имен <…>» (цит. по: Чудакова М. О., Тоддес Е. А. Из переписки Ю. Г. Оксмана. С. 113). Текст этой записки был подарен К. П. Богаевской редактором библиотечного издательства И. С. Романченко; позднее Богаевская передала оригинал документа Оксману. Во второй половине 1960-х Оксман написал об этом случае: «В результате бдительности будущего лауреата <Сталинской премии> из библиографии К. П. Богаевской изъято было свыше 60 публикаций важнейших пушкинских текстов (автографы, ценные списки, варианты), входивших в научный оборот с 1915 по 1936 г.; в 64 случаях изъяты были из справочника имена публикаторов и комментаторов этих текстов» (цит. по: Там же). Воспоминания об этом случае оставила и сама Богаевская: «Не забыть мне дней, когда я сидела в полном отчаянии, готовая умереть, и вычеркивала, вычеркивала десятки упоминаний имен этих видных пушкинистов (но ссылки на издания все же остались)» (Богаевская К. П. Из воспоминаний. С. 138).

784

См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Ед. хр. 1083. Л. 25. Документ опубликован в кн.: Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. С. 469–470.

785

Этому решению предшествовала недатированная записка В. С. Кружкова и М. Д. Яковлева Маленкову с характеристикой Благого (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Ед. хр. 970. Л. 233).

786

Переиздание учебника стало еще одним знаком расположенности к ученому партийного руководства. Дело в том, что 19 ноября 1948 года ученик Благого по ИФЛИ В. И. Борщуков напечатал в «Комсомольской правде» (№ 274) разгромную рецензию под названием «В плену отживших схем и традиций». Однако эта рецензия не отразилась на репутации Благого, обезопасившего себя письмом в редакцию газеты и обращением к секретарю ЦК Г. М. Маленкову. Как отмечает П. А. Дружинин, «Георгий Максимилианович встал на его сторону. Тут же началась обратная реакция – 31 мая 1949 г. „Комсомольская правда“ напечатала письмо Д. Д. Благого в редакцию, присовокупив следующую ремарку: „Публикуя письмо проф. Д. Д. Благого, редакция тем самым признает ошибочность многих положений статьи тов. Борщукова» (Благой Д. Письмо в редакцию // Комсомольская правда. 1949. № 126. 31 мая. С. 3). После этого Д. Д. Благой, дождавшись, пока выйдет его книга о Пушкине, послал 7 апреля 1950 года своему благодетелю экземпляр с сопроводительным письмом, в котором были и такие слова: „Я глубоко благодарен, что Вы так внимательно отнеслись к моему обращению и помогли мне восстановить истину“ (АРАН. Ф. 1828. Оп. 1. Ед. хр. 275. Л. 1)» (Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 438).

787

См.: РГАНИ. Ф. 3. Оп. 53а. Ед. хр. 27. Л. 75–113. Документ опубл. в: Правда. 1951. № 76 (11913). 17 марта. С. 1–3.

788

[Стенограмма пленарного заседания Комитета по Сталинским премиям], 27 декабря 1951 г. // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 50. Л. 90–91.

789

См.: Второй Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. М., 1956. С. 389–392.

790

Об этом свидетельствует статья «Вопросы построения истории русской литературы» (опубл.: Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1954. Т. 13. Вып. 5). Первый из трех томов «Истории русской литературы» под редакцией Благого вышел в 1958 году (над подготовкой издания работали группы из Института мировой литературы им. А. М. Горького в Москве и Института русской литературы (Пушкинского Дома) в Ленинграде).

791

См., например: Благой Д. Д. 1) Национальные особенности русской литературы // Большевик. 1951. № 18. С. 33–46; 2) О национальной специфике литературы. (Доклад на научной конференции при Московском университете, посвященной годовщине выступления И. В. Сталина по вопросам языкознания. Июнь, 1951 г.) // Вестник Московского университета. 1951. № 9. С. 83–103; 3) Национальные особенности русской литературы в свете трудов В. И. Ленина и И. В. Сталина. М., 1952 (Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний. Серия 1); 4) Роль русской художественной литературы в формировании русской нации // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1954. Т. 13. Вып. 1. С. 22–36.

792

Цит. по: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 300.

793

Машинопись книги с весьма объемной правкой Благого сохранилась в архивном фонде «Советского писателя» (см.: РГАЛИ. Ф. 1234. Оп. 17. Ед. хр. 2275).

794

Ю. Г. Оксман писал К. П. Богаевской в письме от 7 января 1956 года по поводу «Мастерства Пушкина»: «<…> добро свое он, подобно Мольеру, берет без зазрения совести у всех, у кого оно плохо лежит. Есть, например, хорошая книжечка <Н. Е.> Прянишникова „Пушкин и Л. Н. Толстой“ (Оренбург, 1939). Так оттуда Дима взял не только все мысли о прозе Пушкина, но и все примеры, даже эпиграф из Чехова о ружье!» (цит. по: Богаевская К. П. Из воспоминаний. С. 139).

795

Настоящая глава представляет собой расширенный вариант статьи, напечатанной во «Временнике Пушкинской комиссии» (см.: Цыганов Д. М. Пушкиноведческие труды академика В. В. Виноградова и идеологический контекст эпохи сталинизма // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2023. Вып. 37. С. 181–203).

796

Более подробно эта история изложена в: Чудаков А. П. Учусь у Виноградова. С. 851–852.

797

Подробнее см.: Дружинин П. А. Как был основан Институт русского языка Академии наук. М., 2024. С. 263–285.

798

См.: Рождественский Ю. В. Виноградовская школа // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990. С. 84–85.

799

Так, М. А. Цявловский в статье «Советское пушкиноведение» (опубл.: Юбилейный сборник, посвященный 30-летию Великой Октябрьской социалистической революции. М.; Л., 1947) писал: «В области изучения языка и стиля Пушкина в дореволюционное время, в сущности, не было создано ничего значительного в научном отношении. Двумя солидными трудами В. В. Виноградова „Язык Пушкина“ (1935) и „Стиль Пушкина“ (1941) положено прочное основание этой существенной отрасли изучения творчества Пушкина» (цит. по: Цявловский М. А., Цявловская Т. Г. Вокруг Пушкина. С. 181). Значительно позднее Б. В. Томашевский в докладе об этапах изучения пушкинского творчества на общем собрании Отделения литературы и языка АН СССР 4 июня 1956 года, посвященном пятидесятилетию Пушкинского Дома, говорил, вторя словам Цявловского: «В области литературно-филологической, по понятным причинам, особое внимание привлечено к вопросам языка и стиля. Но и здесь последнее значительное слово по-прежнему остается за двумя книгами <имеются в виду „Язык Пушкина“ и „Стиль Пушкина“. – Д. Ц.> В. В. Виноградова» (цит. по: Томашевский Б. В. Основные этапы изучения Пушкина. С. 472).

800

См.: Виноградов В. В. 1) О стиле Пушкина // Литературное наследство: [Александр Пушкин]. С. 135–214; 2) Стиль «Пиковой дамы» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 74–147; 3) Пушкин и русский литературный язык XIX в. // Пушкин – родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. 543–605; 4) К изучению языка и стиля пушкинской прозы: Работа Пушкина над повестью «Станционный смотритель» // Русский язык в школе. 1949. № 3. С. 18–32; 5) А. С. Пушкин – основоположник русского литературного языка // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1949. Т. 8. Вып. 3. С. 187–215; 6) А. С. Пушкин – основоположник русского литературного языка: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1949. Отметим также, что Виноградов касался пушкинской темы и в работах, прямо не связанных с проблемами языка или стиля Пушкина.

801

Подробнее о направлениях и результатах научной деятельности Виноградова в качестве ученого, выдвинутого партией и правительством «на руководящую работу» в области советского языкознания, см., например: Поспелов Н. С. Виктор Владимирович Виноградов: (К 60-летию со дня рождения) // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1955. Т. 14. Вып. 1. С. 83–92; Галкина-Федорук Е. М. Творческий путь академика В. В. Виноградова // Академику Виктору Владимировичу Виноградову к его шестидесятилетию: Сб. статей. М., 1956. С. 3–11; Бушмин А. С. О значении трудов академика В. В. Виноградова по литературоведению // Русская литература. 1965. № 1. С. 221–225; Алпатов В. М. Академик Виноградов: Ученый и эпоха // Наш современник. 1998. № 11–12. С. 213–240; Бельчиков Ю. А. 1) Виктор Владимирович Виноградов // Отечественные лингвисты XX века. 2002. № 1. С. 89–119 (позднее эта статья с незначительными уточнениями и добавлениями перепечатана в справочнике: Отечественные лингвисты XX века. М., 2016. С. 95–118); 2) Академик В. В. Виноградов (1895–1969): Традиции и новаторство в науке о русском языке. М., 2004. Стоит упомянуть и несколько мемуарных свидетельств учеников Виноградова, дающих живое представление об облике ученого: Рождественский Ю. В. Виктор Владимирович Виноградов: (Воспоминания школяра) // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1995. № 1. С. 51–56; Чудаков А. П. 1) Семь свойств научного метода Виноградова // Филологический сборник: К 100-летию со дня рождения академика В. В. Виноградова. М., 1995. С. 9–15; 2) Учусь у Виноградова // Тыняновский сборник: VI – VII – VIII Тыняновские чтения. М., 1998. Вып. 10. С. 822–884; Скворцов Л. И. Наставники – соратники – друзья: О тех, кто нас учил // Моховая, 9–11: Судьбы, события, память. М., 2010. С. 163–176; Из истории русской лингвистики XX века: Беседы с профессором Ю. А. Бельчиковым. М., 2022. С. 17–101.

802

По свидетельству Вяч. Вс. Иванова, который считал подлинно «гениальными» лишь те работы Виноградова, которые были созданы до конца 1930-х годов (сообщила Н. К. Онипенко).

803

О ранних научных работах Виноградова см.: Робинсон М. А. Забытые работы В. В. Виноградова // Русская литература. 1971. № 1. С. 121–126.

804

См.: Виноградов В. В. 1) А. А. Потебня // Русский язык в школе. 1938. № 5–6. С. 111–121; 2) Учение А. А. Потебни о стадиальности развития синтаксического строя в славянских языках // Вестник Московского университета. 1946. № 3–4. С. 3–27; 3) О IV томе «Из записок по русской грамматике» А. А. Потебни // Труды Института русского языка. М.; Л., 1949. Т. 1. С. 255–256.

805

См.: Виноградов В. В. 1) Алексей Александрович Шахматов. СПб., 1922; 2) Русский литературный язык в исследованиях А. А. Шахматова // Ученые записки МГУ. 1948. Вып. 128. Кн. 1. С. 3–34; 3) Учение академика А. А. Шахматова о грамматических формах слов и о частях речи в современном русском языке // Из трудов А. А. Шахматова по современному русскому языку: (Учение о частях речи). М., 1952. С. 3–26. См. также: Робинсон М. А. А. А. Шахматов и В. В. Виноградов // Русская речь. 1985. № 1. С. 70–74.

806

См.: Виноградов В. В. 1) Общелингвистические и грамматические взгляды академика Л. В. Щербы // Памяти академика Льва Владимировича Щербы: Сб. статей. [М.] 1951. С. 31–62; 2) Синтаксические взгляды и наблюдения академика Л. В. Щербы // Ученые записки МГУ. 1952. Вып. 150. С. 45–72.

807

В воспоминаниях Ю. В. Рождественского содержится эпизод, наглядно свидетельствующий об отношении Виноградова к Жирмунскому. Во время подготовки очередного выпуска «Вопросов языкознания» Рождественский высказал Виноградову сомнения по поводу качества предложенной Жирмунским (тогда он занимал должность заместителя главного редактора) статьи, на что Виноградов отреагировал резко: «Мы всегда будем слушаться Виктора Максимовича!» (см.: Рождественский Ю. В. Виктор Владимирович Виноградов. С. 52; подробнее о взаимоотношениях Виноградова и Жирмунского в 1960-е см.: Каганович Б. С. В. М. Жирмунский о «марризме» и борьбе с ним // Acta Linguistica Petropolitana: Труды Института лингвистических исследований РАН. 2011. Т. VII. № 1. С. 679–692). Этот эпизод может объясняться тем, что именно Жирмунский, будучи во второй половине 1920-х председателем Отдела словесных искусств ГИИИ, давал личное распоряжение на публикацию двух книг Виноградова – «Этюды о стиле Гоголя» (1926), «Эволюция русского натурализма: Гоголь и Достоевский» (1929) – в издательстве «Academia». Кроме того, почти все книги Жирмунского в личной библиотеке Виноградова имеют инскрипты; подробнее см.: Косячкова Л. Е. Кабинет-библиотека академика В. В. Виноградова в Пушкинском Доме // Русская литература. 1979. № 3. С. 111–122.

808

См.: Чудаков А. П. Ранние работы В. В. Виноградова о поэтике русской литературы. С. 467. О влиянии «формалистов» на работы Виноградова о языке художественной прозы см. подробнее в: Чудаков А. П. В. В. Виноградов и теория художественной речи первой трети XX века // Виноградов В. В. О языке художественной прозы: Избр. труды. М., 1980. С. 285–315.

809

В опубликованной в 1923 году работе Виноградов писал: «<…> большинство русских (особенно новых) попыток стилистического анализа (например, работы Б. М. Эйхенбаума, В. М. Жирмунского) неудовлетворительны методологически» (цит. по: Виноградов В. В. О задачах стилистики: Наблюдения над стилем Жития протопопа Аввакума // Виноградов В. В. О языке художественной прозы. С. 39. Курсив наш. Интересно, что эту статью Н. С. Трубецкой в письме Р. О. Якобсону от 18 августа 1924 года назовет превосходной (см.: Письма и заметки Н. С. Трубецкого. М., 2004. С. 63).

810

В марте Виноградов выступил с докладом «Натуральная новелла 30–40-х годов» (см.: Бюллетень ГАХН. 1926. № 4–5. С. 37), а в самом конце ноября – с докладом «О теории словесности» (см.: Бюллетень ГАХН. 1927. № 6–7. С. 40).

811

Цит. по: Виноградов В. В. «…сумею преодолеть все препятствия…»: Письма Н. М. Виноградовой-Малышевой / Сост. и подгот. текста Г. А. Золотовой и В. М. Мальцевой; вступит. ст. и коммент. А. П. Чудакова // Новый мир. 1995. № 1. С. 177. А. П. Чудаков в комментарии к этому фрагменту отметил: «Первый из этих докладов – на основе готовящейся книги о Гоголе <…>; второй – на основе II главы сданной в издательство, но еще не вышедшей книги „О поэзии Анны Ахматовой (Стилистические наброски)“ (Л., 1925); материалы третьего нашли отражение в книге „О художественной прозе“ (Л., 1930), четвертого – были напечатаны много лет спустя: „Тургенев и школа молодого Достоевского“ („Русская литература“. 1959. № 2)» (Там же).

812

23 января 1926 года Виноградов признавался в письме: «Мне не прощается то унижение, та необходимость самооправдания и извинений, в которую я поставил обнаглевших „попутчиков“. И вообще все проходимцы, все ученые „хамы“ (простите за резкость) теперь суживают свои круги около меня и грозят мне новыми неприятностями. Я утешаюсь тем, что это – к лучшему. В Москву мне переходить теперь прямо необходимо по всем соображениям. Но надо приехать и посмотреть» (цит. по: Там же. С. 183).

813

Бахтин М. М. Собр. соч.: В 7 т. М., 2003. Т. 1. С. 748. В этом отношении важно, что за идеями Шпета последовал не только Виноградов, но и Г. О. Винокур; «причем это обращение к герменевтике Г. Г. Шпета позволило фактически только им двоим из всего числа бывших формалистов сохранить (в том или ином виде) проблематику 1920-х гг. до конца своих дней, т. е. Г. О. Винокуру до середины 1940-х гг., а В. В. Виноградову до конца 1960-х гг.» (Там же. С. 762).

814

Там же. С. 764. См. также: Виноградов В. В. «…сумею преодолеть все препятствия…»: Письма Н. М. Виноградовой-Малышевой. С. 186, 191, 194, 195, 202, 203. В письме жене от 18 или 19 февраля 1926 года Виноградов дал своим близким знакомым следующую характеристику: «А. С. <Долинин> – типичный журналист, с туманным и несколько штампованным психологическим подходом, без большой научной остроты и глубины. Он – трогательно старомоден, как сентиментальный народник, как христианствующий еврей (под Гершензона и Мережковского). Я люблю его за тот тихий и теплый свет, который нахожу в их семье. Но внутренно, т. е. в кругу сверкающей „игры ума“, он в моих связях отступает перед Бор<исом> Мих<айловичем> Энгельгардтом» (цит. по: Там же. С. 177).

815

Виноградов В. В. О художественной прозе. М.; Л., 1930. С. 24–26.

816

Подробнее см.: Робинсон М. А. Судьбы академической элиты: Отечественное славяноведение (1917 – начало 1930-х годов). М., 2004. С. 362–363.

817

Подробнее см.: Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930-х гг. // Конец институций культуры двадцатых годов в Ленинграде. С. 8–128.

818

АРАН. Ф. 1602. Оп. 1: Научные труды, биографические документы, фотографии, документы научно-организационной и общественной деятельности, переписка за 1911–1970 гг. С. 2–4.

819

Обвиняемыми по делу проходили 32 человека; процесс лично курировал впоследствии нарком внутренних дел и «генеральный комиссар государственной безопасности» Г. Г. Ягода. См. об этом: Ашнин Ф. Д., Алпатов В. М. «Дело славистов»: 30-е годы. М., 1994. См. также: Гуськова А. Б. В. В. Виноградов и дело «русских фашистов» (1933–1934 гг.) // Наш современник. 1995. № 1. С. 183–192; Чудаков А. П. В. В. Виноградов: Арест, тюрьма, ссылка, наука // Тыняновский сборник: VII Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. Вып. 9. С. 464–494.

820

Из воспоминаний Н. М. Малышевой-Виноградовой // Вестник Европы. 2010. Т. 28–29. С. 219.

821

Другую версию произошедшего (со слов В. Н. Сидорова) изложил С. Б. Бернштейн: «С большим негодованием Владимир Николаевич говорил о Виноградове, который передал следователю записи разговоров, которые вели между собой Дурново, Сидоров и Виноградов. Этот подонок делал все, чтобы избежать наказания, чтобы выслужиться перед следователем. И он преуспел в этом. Его наказание было самым легким: он был выслан на короткий срок в Вятку, его книга о языке Пушкина именно в это время была опубликована в Москве» (Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. С. 107).

822

8 апреля 1934 года выписка из протокола ОСО при коллегии ОГПУ была направлена в полномочное представительство Горьковского ОГПУ.

823

См.: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 62.

824

См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 290–292; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 252–253. После того как Виноградов сообщил об обстоятельствах обыска и связанных с ним переживаниях (ср.: «Вообще жить не хочется»), его жена решила немедленно обратиться на Лубянку к бывшему следователю В. П. Горбунову, тогда занимавшему должность начальника Десятого отделения СПО ГУГБ НКВД СССР, с просьбой поспособствовать скорейшему возврату материалов. 13 декабря 1935 года Горбунов позвонил Малышевой-Виноградовой и известил ее о положительном решении начальства по ее прошению. Виноградова вызвали в Вятское отделение НКВД, и после короткой беседы все книги и рукописи были привезены ученому обратно (подробнее см.: Там же. С. 237–238).

825

См. подробнее: Никитин О. В. 1) Забытые страницы русской лексикографии 1920-х гг. (предыстория «Ушаковского словаря») // Русский язык в научном освещении. 2004. № 1 (7). С. 195–228; 2) «Ушаковская эпопея»: (Неизвестные страницы знаменитого словаря) // Русская речь. 2016. № 3. С. 51–62; 3) Отечественная лексикография в 1930-е гг.: Борьба идей и идеологий (из истории создания и обсуждения «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова) // Мир русского слова. 2016. № 3. С. 27–40. См. также: Купина Н. А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции. Екатеринбург; Пермь, 1995.

826

Между тем уже в 1940–1950-е годы в филологическом сообществе утвердилась основанная на слухах точка зрения, согласно которой именно Ушаков повлиял на досрочное возвращение Виноградова из ссылки. Так, в докладе о деканах филологического факультета, читанном 12 января 2002 года, Н. И. Либан, допуская явную ошибку в хронологии работы над первым томом «Толкового словаря», делился отложившимся в его памяти (очевидно, по устным рассказам старших коллег) эпизодом: «Ушакову предложили, чтобы он создал коллектив, который бы занялся составлением такого словаря. Вы знаете, как он ответил? „Я не могу без В. В. Виноградова. Виноградов в ссылке – верните его – и мы составим словарь“. Вы представляете мужество этого человека?! Это был период очень жестоких сталинских преследований – летели и те, кто виноват, и те, кто не виноват. И что вы думаете? Слово Дмитрия Николаевича было настолько весомо, что Виноградова сейчас же вернули из его первой ссылки» (цит. по: Пять разговоров с Н. И. Либаном (Запись Ек. Федоровой) // Время, оставшееся с нами: Филологический факультет в 1953–1958 гг.: Воспоминания выпускников. М., 2004. С. 458). Но, видимо, не настолько весомо, чтобы сохранить фамилию Виноградова на титуле первого тома…

827

См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 200; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 165. Примечателен также и более поздний случай, о котором Бернштейн записал в дневнике 18 февраля 1946 года: «Еще в середине прошлого года была сдана в печать рукопись сборника памяти Д. Н. Ушакова. Сегодня мне по секрету сказала одна сотрудница нашего издательства, что Виноградов советовал не торопиться с изданием книги. „Она не принесет чести факультету“, – сказал он. Ушаков презирал Виноградова, считал его пустым графоманом. Теперь Виноградов мстит покойному Ушакову» (Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. С. 77. Курсив автора).

828

Из воспоминаний Н. М. Малышевой-Виноградовой. С. 220.

829

См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 313 об. – 314; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 266. О непростых и отчасти драматических обстоятельствах взаимоотношений и разрыва Виноградова и «ушаковского мальчика» Винокура см.: Никитин О. В. 1) Ad memorandum. Г. О. Винокур: «Как перед Богом говорю…» (История одного письма) // Studia Russica. 1997. Vol. XVI. P. 3–35; 2) Из переписки В. В. Виноградова и Г. О. Винокура // Ibid. Р. 36–52.

830

См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 447; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 283.

831

Впоследствии Виноградов принимал самое деятельное участие в подготовке юбилейного академического Полного собрания сочинений Пушкина: он был одним из редакторов двух книг восьмого тома, а также контрольным рецензентом десятого, одиннадцатого и двенадцатого томов. Стоит отметить, что он входил в немногочисленный круг специалистов (среди них – С. М. Бонди, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский), способных продуктивно работать с черновыми автографами Пушкина (об этом см., в частности: Виноградов В. В. О принципах и приемах чтения черновых рукописей Пушкина // Проблемы сравнительной филологии: Сб. статей к 70-летию члена-корреспондента АН СССР В. М. Жирмунского. М.; Л., 1964. С. 277–290).

832

См.: Богаевская К. П. Из воспоминаний. С. 140.

833

См. подробнее: Мейлах Б. С. [Рец. на ст.: Виноградов В. В. О стиле Пушкина] // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 1. С. 342–345. То же в статье Фридлендера: «Как на пример откровенно-формалистического выступления укажем на статью В. Виноградова „О стиле Пушкина“, напечатанную в Пушкинском номере „Литературного наследства“. Что отличает эту статью от тех, которые писал Виноградов десять лет назад? Почти ничего <…>» (Фридлендер Г. Формализм и эклектика в науке о литературе // Литературный критик. 1936. № 5. С. 36). См. также: Филин Ф. Научная разработка вопросов русского языка за 20 лет // Русский язык в школе. 1937. № 5. С. 19.

834

См.: Извещение Всесоюзного Пушкинского комитета о назначении В. В. Виноградова ученым консультантом по Всесоюзной Пушкинской выставке, 14 января 1937 г. // АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 16.

835

См. письмо В. В. Виноградова И. В. Сталину, [не ранее 5 февраля 1939 г.] АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Ед. хр. 159. Л. 66–67 (документ опубл. в: Источник. 1998. № 1. С. 154–155; Власть и художественная интеллигенция. С. 426–427). Выделено А. Н. Поскребышевым. На копии письма – резолюция Сталина: «Удовлетворить просьбу проф. Виноградова. И. Ст<алин>.» и подписи Молотова, Кагановича, Жданова, Хрущева и Ворошилова. К письму была приложена справка НКВД от 5 февраля 1939 года (см.: АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Ед. хр. 159. Л. 68; документ опубл. в: Власть и художественная интеллигенция. С. 777). По предположению Б. А. Успенского, этими книгами могли быть две части вышедшего в 1938 году «Современного русского языка» (М.: Учпедгиз, 1938).

836

Накануне войны Виноградов опубликовал 60-страничную статью «Пушкин и русский литературный язык XIX в.» в упомянутом ранее сборнике под редакцией Д. Д. Благого и В. Я. Кирпотина, напечатавшего важную для понимания культурных конфликтов той эпохи книгу «Наследие Пушкина и коммунизм» (М.: Гослитиздат, 1936).

837

См.: Выписка из постановления Президиума Союза советских писателей СССР. Протокол № 27, пункт 2 «О принятии Виноградова В. В. в ССП СССР», 27 декабря 1939 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1150. Л. 6 (по вопросу о принятии в члены Союза писателей выступали Ф. Левин и В. Шкловский).

838

О буквальном «карьерном бешенстве» «злого сановника» Виноградова, «уничтожившем в нем ученого», писала в записных книжках Л. Я. Гинзбург (см. подробнее: Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 359–360). Сходную характеристику Виноградову в дневнике дал Бернштейн: «3 декабря <1943 г.>. Отпечатаны билеты и афиши заседания памяти Селищева. Виноградов потребовал, чтобы его доклад о Селищеве-русисте был первым. В этом сказалась мелочная природа Виноградова. Свое чванство он ставит выше сути дела. Смешно в первую очередь говорить о Селищеве-русисте. Он должен и сам это отлично понимать» (Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. С. 31).

839

См. об этом: Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм: Советская массовая культура и формирование русского национального самосознания (1931–1956 гг.). М., 2017 («История сталинизма»).

840

Подробнее см.: Цыганов Д. М. Холодная война с «модернизмом»: Международная Сталинская премия в контексте западно-советских литературных взаимодействий периода позднего сталинизма // Rossica: Литературные связи и контакты. 2022. № 2. С. 191–268. Схожий взгляд на специфику холодной войны представлен в кн.: Hinds L., Windt T. The Cold War as Rhetoric: The Beginnings, 1945–1950. New York; London, 1991.

841

Интервью тов. И. В. Сталина с корреспондентом «Правды» относительно речи г. Черчилля // Правда. 1946. № 62 (10144). 14 марта. С. 1.

842

Там же.

843

Интервью тов. И. В. Сталина с корреспондентом «Правды» относительно речи г. Черчилля // Правда. 1946. № 62 (10144). 14 марта. С. 1.

844

Против низкопоклонства перед буржуазной наукой // Ленинградский университет. 1947. № 32. 16 октября. С. 3.

845

См., например: Алексеев М. П. 1) Английский язык в России и русский язык в Англии // Ученые записки ЛГУ. Серия филол. наук. 1944. № 72. С. 77–137; 2) К истории понятия «английская литература» // Научная сессия [Ленинградского университета] (16–30 ноября 1945 г.): Тезисы докладов по секции филол. наук. Л., 1945. С. 29–37; 3) Восприятие иностранных литератур и проблема иноязычия // Труды юбилейной научной сессии [Ленинградского университета]. Секция филол. наук. Л., 1946. С. 179–223; 4) Несколько английских книг библиотеки А. С. Пушкина // Научный бюллетень ЛГУ. 1946. № 6. С. 27–32. См. также: Алексеев М. П. А. Н. Веселовский и западное литературоведение // Известия АН СССР. Отд. общ. наук. 1938. Вып. 4. С. 121–138.

846

Петерсон М. Н. Лекции по современному русскому литературному языку: Пособие для студентов пединститутов. М., 1941. С. 11.

847

Винокур Г. О. Русский язык: Исторический очерк. М., 1945. С. 153.

848

Виноградов В. В. Великий русский язык. М., 1945. С. 171.

849

Именно в феврале 1956 года в отчетном докладе на открытии ХХ съезда КПСС Н. С. Хрущев, обсуждая принципиальные вопросы международного развития, выступит вопреки ленинскому учению и заметит, что «фатальной неизбежности войн нет», а главным принципом, определяющим внешнеполитический курс Советского Союза, назовет идею «мирного сосуществования государств с различным социальным строем» (см.: Хрущев Н. С. Отчетный доклад Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза XX съезду партии, 14 февраля 1956 г. // XX съезд Коммунистической партии Советского Союза, 14–25 февраля 1956 г.: Стенографический отчет. М., 1956. Т. 1. С. 34, 37). Для точности заметим, что неизбежность войны отрицалась еще задолго до хрущевского доклада, однако отрицания эти имели сугубо декларативный характер и слабо соотносились с реальным политическим курсом Советского государства.

850

О виноградовском понимании языка см.: Падучева Е. В. В. В. Виноградов и наука о языке художественной прозы // Известия РАН. Серия лит. и яз. 1995. Т. 54. Вып. 3. С. 39–48; Ревзина О. Г. 1) Язык и литература: Учение акад. В. В. Виноградова в свете современного гуманитарного знания // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 1995. № 6. С. 83–89; 2) Язык писателя и литературный язык в концепции В. В. Виноградова // Вестник Московского университета. Сер. 9. Филология. 2015. № 6. С. 7–23.

851

Виноградов В. В. Язык Пушкина: Пушкин и история русского литературного языка. М.; Л., 1935. С. 20. Сформулированная Виноградовым идея «оригинального синтеза трех разных социально-языковых стихий», берущая исток в этой книге, в кругах ленинградской профессуры подверглась серьезной критике. В частности, В. А. Гофман в начале 1937 года писал, что «даже после революции, в некоторых новейших работах, дается двусмысленная, неверная оценка, искажающая роль Пушкина в истории русского литературного языка. Вот любопытный образец новейшей теоретической путаницы в сочетании с высокомерной снисходительностью к создателю нашего литературного языка», после чего следовала пространная цитата из работы Виноградова, однако его имя прямо не называлось (см.: Гофман В. А. Язык поэзии Пушкина // Звезда. 1937. № 1. С. 171). Впрочем, Виноградов уже весной 1936 года предугадал такое развитие событий, о чем свидетельствует его письмо жене от 27 апреля: «<…> вышла книга Викт. Гофмана – „Язык литературы“. Хотя Гофман – мой ученик, но он от меня отречется и даже лягнет меня! Но книга эта мне очень нужна» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 524; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 338).

852

Гуковский Г. А. Изучение литературного произведения в школе: Методологические очерки о методике. М.; Л., 1966. С. 126. Об этом же годом позднее, в 1967 году, на банкете по случаю присуждения Государственной премии сказал И. Л. Андроников: «Да, мой метод – россказни прабабушек. Но для этого я должен поехать, разыскать, заставить вспомнить, словом, что-то сделать. У Виктора Владимировича все значительно проще: он достает одну книгу с полки своего кабинета, выписывает цитату, то же проделывается с другой и третьей книгами, затем цитаты помещаются одна за другой и издаются как научный труд Виктора Владимировича, где есть все, нет только собственных конструктивных положений» (цит. по: Глушаков П. С. Забытый эпизод из истории советского литературоведения (Андроников – Бонди – Виноградов – Гуковский – Оксман) // Новое литературное обозрение. 2011. № 1 (107). С. 393).

853

Виноградов В. В. Язык Пушкина. С. 110.

854

Там же. С. 194.

855

Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка: (Курс, читанный в Санкт-Петербургском университете в 1911–12 учебном году). СПб., 1913. С. 21. Эта же мысль закономерно повторилась в посмертно изданном варианте «Очерка»; ср.: «<…> создание делового, приказного языка, наиболее доступного влиянию языка окружающей среды, в сильной степени облегчило победу идее о слиянии книжного языка с народным. Но окончательно торжество этой идеи увидел только XVIII век; осуществилась же она только в XIX; наш книжный язык приблизился к народному весьма значительно, сохранив, однако, и до сих пор свой инославянский остов» (Шахматов А. А. Очерк современного русского литературного языка. Л., 1925. С. 9).

856

Годом позже Волошинов посвятил критике методологических воззрений Виноградова объемную статью; см.: Волошинов В. Н. О границах поэтики и лингвистики // В борьбе за марксизм в литературной науке: Сб. статей. Л., 1930. С. 203–240.

857

Ср. в стенограмме выступления Фадеева на III пленуме Оргкомитета ССП 8 марта 1934 года: «Статьи Горького о языке не „дискуссионные“, а педагогические. Нужно учиться – и все» (ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 30).

858

Горький М. О прозе // Год шестнадцатый. Альманах первый. М., 1933. С. 316.

859

См.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 169, 216.

860

См.: Jakobson R. Slavische Sprachfragen in der Sowjetunion // Slavische Rundschau. 1934. № 5. S. 234–343.

861

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1934. С. 178.

862

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. С. 202.

863

Дополнительным «протографом» для этого раздела послужила объемная статья Виноградова, опубликованная в 1937 году (см.: Виноградов В. В. Пушкин и русский язык // Вестник АН СССР. 1937. № 2–3. С. 88–108).

864

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. 2-е изд., испр. и доп. М., 1938. С. 227. Отметим, что понятие «синтез» для Виноградова являлось важнейшей аналитической категорией. Так, «синтез <…> достижений романтической культуры художественного слова», по Виноградову, совершил и Лермонтов, но лишь с помощью «пушкинской системы выражения» (см.: Виноградов В. В. Язык Лермонтова // Русский язык в школе. 1938. № 3. С. 39, 43).

865

Однако уже в конце 1930-х годов за Пушкиным в кругах профессиональных филологов закрепилась репутация создателя русского литературного языка и родоначальника новой русской литературы, но подавляющее большинство таких теоретических или историко-литературных выкладок в своей аргументации исходили из аргументов Виноградова, к тому моменту еще не решавшегося прямо заявлять о пушкинской роли «основателя» литературного языка. Из наиболее характерных работ укажем следующие: Томашевский Б. В. Язык и стиль Пушкина // Пушкин А. С. Соч. Л., 1935. С. 918–923; Гофман В. А. Язык Пушкина // Стиль и язык А. С. Пушкина. 1837–1937: [Сб. статей]. М., 1937. С. 36–65; Орлов А. С. Пушкин – создатель русского литературного языка // Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии АН СССР. 1837–1937. М.; Л., 1938. С. 97–115. Позднее категоричность юбилейной риторики снизилась, что привело к смягчению ранее не подлежавших пересмотру тезисов. Так, в начале 1940-х Д. Д. Благой писал: «Пушкин, конечно, не выдумывал заново весь свой литературный язык, всю свою образно-поэтическую фразеологию. Да эти отдельные заимствованные элементы именно в контексте пушкинского творчества только и начали жить своей настоящей жизнью, впервые и совсем по-новому реализовали потенциально заключенную в них возможность художественной выразительности» (Благой Д. Д. Пушкин – родоначальник новой русской литературы // Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 59; см. также: Благой Д. Пушкин и проблема языка // Литературная газета. 1934. № 71 (387). 6 июня. С. 3).

866

Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка. М., 1938. С. 268.

867

О плане этой книги Виноградов писал жене в письме от 23 сентября 1934 года: «I т.: Карамзин, Марлинский, Сенковский, Полевой, Гоголь, Даль, Достоевский – до ссылки <…>. Об этом плане никому не говорите» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 102; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 125).

868

Находясь в вятской ссылке, Виноградов получил от В. В. Гиппиуса заказ на статью о языке Гоголя для готовившегося юбилейного сборника и задумал написать книгу на эту тему. 24 сентября 1934 года ученый написал жене: «Много времени сижу над Гоголем. Очень расстроен тем, что не могу писать коротко. Статья разрастается. Вообще зреет новая книга» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 104; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 127). С этого момента началась активная работа; 28 сентября Виноградов писал: «Статья о языке Гоголя двигается. У меня большой соблазн написать большую книгу о языке Гоголя. Построение получается несколько неожиданное для меня самого» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 116; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 133). К началу октября основной идейно-композиционный костяк книги сложился, о чем свидетельствует письмо от 5 октября: «Книга о языке Гоголя у меня выходит очень интересная и новая по мыслям» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 140; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 141). 3 ноября 1935 года Виноградов написал развернутый план будущей книги, а на следующий день отправил его вместе с сопроводительным письмом Ю. Г. Оксману. В феврале 1936 года Виноградов предпринял попытку заключить договор с Издательством Академии наук СССР: он обязался представить к январю 1937 года рукопись объемом 20–25 авторских листов, о чем написал в личных письмах к В. В. Гиппиусу, Б. В. Казанскому и Ю. Г. Оксману. Однако замысел книги так и остался неосуществленным. Подробнее об истории работы Виноградова над этим исследованием см.: Виноградов В. В. Избр. труды: Язык и стиль русских писателей. От Карамзина до Гоголя. М., 1990. С. 377–386.

869

В 1921 году Е. П. Казанович писала о Виноградове: «<Виноградов> открывает своими этюдами о Гоголе новую страницу в изучении этого крупного, причудливого художника. До сих пор так тщательно изучался в русской словесной науке только Пушкин <…>; во всяком случае, после работ Виноградова изучение Гоголя не может продолжаться по-прежнему» (цит. по: Робинсон М. А. Судьбы академической элиты. С. 180). Из ранних работ Виноградова о творчестве Гоголя укажем следующие: Виноградов В. В. 1) Сюжет и композиция повести Гоголя «Нос» // Начала. Пг., 1921. № 1. С. 82–105; 2) Жюль Жанен и Гоголь // Литературная мысль. Л., 1925. № 3. С. 342–365; 3) Гоголь и натуральная школа. Л., 1925; 4) Этюды о стиле Гоголя. Л., 1926; 5) О «литературной циклизации»: «Невский проспект» Гоголя и «Confessions of an english opium-eater» Де-Квинси // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1928. [Вып.] 4. С. 114–125.

870

Виноградов В. В. Язык Гоголя // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М.; Л., 1936. Вып. 2. С. 340. Примечательно, что Пушкину в этой статье отводится довольно скромная роль. Виноградов пишет лишь то, что, «в сущности, Гоголь тесно примыкает в этом направлении <т. е. в борьбе с „дворянскими салонными стилями“. – Д. Ц.> к Пушкину, продолжая его борьбу с „жеманством“, „чопорностью“, провинциальной манерностью во имя „нагой простоты“. Однако националистический демократизм Гоголя более прямолинеен, односторонен» (Там же. С. 311).

871

От редакции // Пушкин – родоначальник новой русской литературы. М.; Л., 1941. С. [5].

872

Виноградов В. В. Пушкин и русский литературный язык XIX в. С. 566.

873

Там же. С. 567.

874

Работа над основными главами этой книги пришлась на годы вятской ссылки; рукопись «Стиля Пушкина» была завершена по приезде в Можайск, но из-за нехватки бумаги для издания столь объемной книги возникла задержка; об этом Виноградов, по свидетельству Д. С. Усова, сообщил ему в частном письме летом 1940 года: «Я получил письмо от В. В. Виноградова, в котором он сообщает, что его работа „Стиль Пушкина“ (первоначально опубликованная в какой-то части в юбилейном выпуске „Литературного Наследства“) заматрицирована и увидит свет, когда будет больше бумаги. Кроме того, В. В. сообщает, что работает над „Стилистикой русского языка“, а также интересуется вопросами исторической фразеологии русского языка – в частности, вопросом о немецких идиоматизмах в составе русского языка» (Цит. по: Усов Д. С. «Мы сведены почти на нет…» Т. 2. С. 679 (из письма А. В. Федорову, не позднее 6 июля 1940 года).

875

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. М., 1941. С. 37. Так, в предисловии Виноградов писал о своем особом интересе к процессу «образования устойчивых поэтических методов отражения и изображения действительности в пушкинском творчестве» (Там же. С. [3]). Как представляется, именно в этом значении и употреблено слово «слог» в приведенной выше цитате.

876

Цит. по: Шкловский В. Искусство, как прием // Поэтика: Сб. по теории поэтического языка. Пг., 1919. [Вып.] 2. С. 113.

877

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. С. 50. Виноградов возвращается к идее «синтетизма» пушкинского стиля в том или ином виде более трех десятков раз (ср. хотя бы: Там же. С. 111, 230, 260, 374–437, 510, 548, 617).

878

Там же. С. 235–236.

879

Там же. С. 619.

880

Джонатан Брукс Платт замечает, что Виноградов был единственным ученым, которому в 1930-е годы удалось создать монументальное двухтомное исследование, посвященное языковому и стилевому аспектам творчества Пушкина. Однако главной проблемой, волнующей исследователя, становится тайна, «как ему <Виноградову> удалось заниматься Пушкиным, не присоединяясь к обсуждению главного вопроса юбилея – вопроса о том, почему великий русский поэт А. С. Пушкин по-прежнему актуален сегодня?». Сам Платт утверждает, что Виноградов видел в Пушкине национального поэта, который всегда остается актуальным для русской нации: «Виноградов верил в это, и поэтому ему не приходилось заниматься текстологической работой или сравнительными исследованиями, чтобы уклониться от темы „Пушкин и современность“. В отличие от многих других ему не приходилось искать убежища в идеологических штампах. Он просто методично занимался реализацией конкретного монументалистского проекта: он писал историю стилистики литературного русского языка, причем делал это так, как будто он жил в национальном сообществе, которое было способно оценить его труд» (Платт Дж. Б. Здравствуй, Пушкин! С. 164–165). Исследователь весьма примитивно решает проблему сложного взаимодействия сугубо научного и идеологического дискурсов, не принимая во внимание целый комплекс не всегда отчетливо политических мотивов; ср.: «<…> сообщество действительно оценило его труд, несмотря на то что оно попутно обвинило его в членстве в несуществующей фашистской партии, и этот факт делает его достижение еще более значительным. Очевидно, что травлей ученого и публикацией его работ занимались не одни и те же люди» (Там же. С. 165).

881

Виноградов В. В. Величие и мощь русского языка. М., 1944. С. 3. Курсив наш.

882

Там же.

883

Интересно, что набор приводимых Виноградовым имен и высказываний является как бы кратким конспектом-протографом статьи «Народность» из «Большой советской энциклопедии» в 50 томах.

884

Там же. С. 5.

885

Виноградов В. В. Величие и мощь русского языка. М., 1944. С. 5.

886

Виноградов В. В. Великий русский язык. М., 1945. С. 15. Примечательно, что в «Очерках…» 1934 года Виноградов писал о том же с принципиально иных позиций; ср.: «Культура французского языка и европеизированной русской речи от придворной аристократии и столичного дворянства двигались в гущу провинциального дворянства, дворни и разночинной интеллигенции, облекались там в комические формы жеманства и безвкусных вычур. Западноевропейская струя была богаче, свежее и разнообразнее в устном языке высших классов» (Виноградов В. В. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. М., 1934. С. 177. Курсив наш).

887

Эта точка зрения выдвинута В. М. Алпатовым, который утверждает, что в середине 1940-х годов «конъюнктура приблизилась к тому, что думал Виноградов» (см. подробнее: Алпатов В. М. Филологи и революция // Новое литературное обозрение. 2002. № 1 (53). С. 214–216). По-видимому, именно этим объясняется то, что книга 1945 года, содержавшая благожелательные характеристики Достоевского и Фета, цитаты из текстов Бунина и почти полностью игнорировавшая писателей советского времени (упомянут лишь Горький), не только была напечатана, но и получила одобрение партийной критики. Примечательна в этом отношении значительно более поздняя оценка Виноградова, воспроизведенная в воспоминаниях Чудакова: «То, что печатается сейчас в художественных журналах, – сочинения Галины Николаевой, Кочетова и других – по большей части отношения к художественной прозе не имеет (18 апреля 1962 г.)» (Чудаков А. П. Учусь у Виноградова. С. 823).

888

Виноградов В. В. Великий русский язык. С. 104. Курсив наш.

889

Там же. С. 129–130. Особый интерес Виноградова к проблеме «народности» оказывается симптоматичным для риторического режима сталинизма, вступающего в финальную стадию своего развития. Примерно в это же время появляются другие тексты, в которых актуализируется полемика вокруг «народности» как одного из критериев сталинского официального дискурса; см., например: Ермилов В. В. Самая демократическая литература мира. М., 1947; Рыльский М. Ф. Литература и народ: Статьи. М., 1959. Подробнее см.: Гюнтер Х. Тоталитарная народность и ее истоки // Соцреалистический канон. С. 377–389.

890

Там же. С. 131.

891

Томашевский Б. В. Основные этапы изучения Пушкина. С. 472–473.

892

Этот том явился результатом основательной переработки более ранней книги Виноградова «Современный русский язык: Грамматическое учение о слове» (М.: Учпедгиз, 1938).

893

См.: [Письмо ректора Московского университета И. С. Галкина с извещением о присуждении В. В. Виноградову Ломоносовской премии], 10 мая 1945 г. // АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 27. См. также диплом лауреата в личном фонде ученого: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 26.

894

О назначении Виноградова деканом стало известно уже в конце мая. Бернштейн 29 мая 1950 года записал в дневнике: «<Н. С.> Чемоданов снят с должности декана <…>. На эту должность назначен Виноградов. На факультете эта смена вызвала полное одобрение» (Бернштейн С. Б. Зигзаги памяти. С. 149).

895

См.: Вестник АН СССР. 1946. № 11–12. С. 25. См. также диплом действительного члена АН СССР, постановления общего собрания об избрании академиком в личном фонде ученого (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 34) и удостоверения академика и члена Президиума АН СССР от 30 ноября 1946 года и 22 марта 1957 года (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 35).

896

Из воспоминаний Н. М. Малышевой-Виноградовой. С. 234. Подробнее о дискуссии по поводу книги Виноградова см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 574–581.

897

См.: Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина. С. 175–202.

898

См.: ЦГАИПД СПб. Ф. 4. Оп. 5. Ед. хр. 595. Л. 1–54. Документ обнаружен и опубликован П. А. Дружининым в: Дружинин П. А. Последствия сессии ВАСХНИЛ для филологической науки: Секретная докладная записка ленинградских лингвистов в ЦК ВКП(б) // Литературный факт. 2017. № 3. С. 307–354.

899

См. подробнее: Молок Ю. А. Пушкин в 1937 году: Материалы и исследования по иконографии. М., 2000.

900

Ср. хотя бы суждение С. И. Вавилова о том, что «пушкинское драгоценное литературное наследство помогает формировать сознание советского человека» (А. С. Пушкин. 1799–1949: Материалы юбилейных торжеств. С. 12).

901

Там же. С. 5. Здесь очевидно влияние панславистских взглядов Виноградова.

902

Это могло быть вызвано тем, что 30 марта 1949 года министр высшего образования СССР С. В. Кафтанов направил Г. М. Маленкову письмо, в котором просил исключить Виноградова из состава членов Высшей аттестационной комиссии, называя его «сторонником старого языкознания, отстаивающим отжившие традиции русской дореволюционной лингвистики и проповедующим чуждые советской науке формалистические теории соссюрианства и структурализма» (цит. по: Сонин А. С. ВАК СССР в послевоенные годы: Наука, идеология, политика // Вопросы истории естествознания и техники. М., 2004. № 1. С. 20). Однако уже в письме от 23 сентября того же года Кафтанов снял с Виноградова все обвинения, отозвав ходатайство министерства об исключении академика из состава ВАК.

903

Виноградов В. В. А. С. Пушкин – основоположник русского литературного языка. С. 187. Курсив наш.

904

Там же. С. 188.

905

Там же. С. 189.

906

Там же. С. 191.

907

Отметим, что этот аспект упущен в специальном исследовании Л. Н. Кузнецовой, посвященном идиостилю виноградовских текстов, – см.: Кузнецова Л. Н. В. В. Виноградов как профессиональная языковая личность ученого-филолога: Лингвориторический аспект (на материале текстов о языке и стиле русских писателей): Дис. … канд. филол. наук. Майкоп, 2013.

908

Там же. С. 199. Курсив наш.

909

Там же. С. 201.

910

См. подробнее: Сталин И. В. Марксизм и вопросы языкознания. [М.] 1950. С. 38–39.

911

Там же. С. 9.

912

Обнорский С. П. Пушкин и нормы русского литературного языка // Труды юбилейной научной сессии ЛГУ. Секция филол. наук. Л., 1946. С. 98.

913

Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1953. Т. 3. С. 7. Виноградов выступил с одноименным докладом на объединенной сессии Отделения литературы и языка и Отделения истории и философии АН СССР 29 февраля 1952 года (см.: Летопись Российской Академии наук. СПб., 2022. Т. 7. С. 498–499).

914

Подорога В. А. «Голос власти» и «письмо власти» // Тоталитаризм как исторический феномен: Сб. статей. М., 1989. С. 111.

915

Виноградов В. В. Язык Гоголя // Н. В. Гоголь: Материалы и исследования. М.; Л., 1936. С. 287.

916

Виноградов В. В. Язык Гоголя и его значение в истории русского языка // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1953. Т. 3. С. 5.

917

У столь рьяного участия ученого в «разгроме» марризма была и сугубо личная мотивация: в июле 1949 года Виноградова обвинили в том, что он подвергся влиянию «реакционно-идеалистических течений зарубежной буржуазной лингвистики», а также якобы свел историю русского языка к процессу его «европеизации» (см.: Летопись Российской Академии наук. Т. 7. С. 291–292). Доподлинно известно, что Виноградов очень внимательно следил за всей выходящей литературой, так или иначе связанной с Марром. На это, в частности, указывает и то, что в письме жене от 18 апреля 1934 года (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 85–86) он просил ее купить сборник статей, посвященный Марру (см.: Из истории докапиталистических формаций: Сб. статей к 45-летию научной деятельности Н. Я. Марра. М.; Л., 1933). А 23 декабря, узнав о смерти Марра, писал жене: «Я расстроен смертью Марра. Для меня – это был самый интересный лингвист после смерти Шахматова. Осталась, по большей части, „шантрапа“» (АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 117. Л. 219; цит. по: Виноградов В. В. Жду перемен в своей судьбе: Письма к жене из вятской ссылки. С. 178). Известно и то, что в библиотеке Виноградова был не только пятитомник избранных работ Н. Я. Марра (Л.: ГАИМК, 1933–1937), но и несколько изданий вышедшей в 1935 году книги В. А. Миханковой «Николай Яковлевич Марр: Очерк его жизни и научной деятельности» (М.; Л.: Соцэкгиз, 1935); один из экземпляров (3-е изд.; М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1949) с маргиналиями Виноградова в настоящее время хранится в частном книжном собрании.

918

Виноградов В. В. Развивать советское языкознание на основе марксистско-ленинской теории // Правда. 1950. № 157 (11629). 6 июня. С. 3. Подробнее см.: Алпатов В. М. История одного мифа: Марр и марризм. 2-е изд., доп. М., 2004. С. 173–174; Илизаров Б. С. Иосиф Сталин в личинах и масках человека, вождя, ученого. М., 2015. С. 588–590.

919

Подробнее см.: Робинсон М. А. К истории создания Института славяноведения в Ленинграде (1931–1934 гг.) // Славянский альманах: 2004. М., 2005. С. 210–239; Дружинин П. А. Яфетические зори в Российской академии наук // Новое литературное обозрение. 2013. № 1 (119). С. 349–357.

920

Богаевская К. П. Из воспоминаний. С. 141.

921

Примечательно, что в архивном фонде ученого сохранился пропуск для прохода на Красную площадь на похороны Сталина (см.: АРАН. Ф. 1602. Оп. 1. Ед. хр. 47).

922

Между тем нападки на Виноградова начались еще в 1952 году (см.: Касьянов Н. Новый журнал по языкознанию // Большевик. 1952. № 6. С. 65–72) и участились после марта 1953-го (см.: Прянишников Н. Недостатки важного пособия (Рец. на кн.: Современный русский язык: Морфология. М., 1952) // Известия. 1953. № 297 (11368). 18 декабря. С. 3).

923

Подробнее об этом направлении научной деятельности Виноградова см.: Бельчиков Ю. А. Труды академика В. В. Виноградова по русской стилистике и развитие стилистических исследований в последней трети ХХ в. // Stilistika VI. Opole, 1997. С. 51–68; Долинин К. А. Социалистический реализм в лингвистике: (К истории функциональной стилистики в СССР) // Теоретические проблемы языкознания: Сб. статей к 140-летию кафедры общего языкознания филологического факультета СПбГУ. СПб., 2004. С. 607–620.

924

Так, в предисловии Г. О. Винокура к проекту «Словаря языка Пушкина», ответственным редактором которого был Виноградов, утверждалось: «<…> первая цель создаваемого Словаря языка Пушкина – служить пособием для углубленного научного изучения истории русского литературного языка в тех его фактах, которые отразились в текстах произведений Пушкина» (Проект Словаря языка Пушкина. М.; Л., 1949. С. 12–13). Этим отчасти объясняется то, что представленный Виноградову Д. В. Сеземаном замысел создания словаря французского языка Пушкина так и остался неосуществленным.

925

Цит. по: Лотман Ю. М. Письма, 1940–1993. М., 2006. С. 331.

926

Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом. С. 328. Подробнее о направлениях и результатах научной деятельности Гуковского см., например: Макогоненко Г. П. Григорий Александрович Гуковский // Вопросы литературы. 1972. № 11. С. 109–124; Устинов Д. В. Научные концепции Г. А. Гуковского в контексте русской истории и культуры XX века // Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29). С. 71–83; Дзядко Ф. В. «Карманная история литературы»: К поэтике филологического текста Г. А. Гуковского // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 66–76; Пономарев Е. Р. Созидание советского учебника по литературе. От М. Н. Покровского к Г. А. Гуковскому // Вопросы литературы. 2004. № 4. С. 39–78; Гуськов Н. А. Гуковский Григорий Александрович // Русские литературоведы XX века. С. 273–276. См. также: Серман И. З. 1) Григорий Гуковский (1902–1950) // Синтаксис. Париж, 1982. [Вып.] 10. С. 189–216; 2) Пути и судьба Григория Гуковского // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 54–65; 3) Забытый спор: Из истории изучения русской литературы XVIII века // XVIII век: Сб. статей и материалов. СПб., 2004. Сб. 23. С. 293–305; Григорий Александрович Гуковский // Распятые: Писатели – жертвы политических репрессий. СПб., 1993. Вып. 1. С. 181–190; Долотова А. М. Воспоминания о Г. А. Гуковском // Литературное обозрение. 1994. № 7–8. С. 20–28; Новые материалы о Г. А. Гуковском: К 50-летию со дня смерти / Публ. и примеч. Д. В. Устинова // Новое литературное обозрение. 2000. № 4 (44). С. 159–192; Зюзин А. В. Заметки к творческой биографии Г. А. Гуковского // Филология. Саратов, 2000. Вып. 5. С. 28–30; Зернова Р. А. Незабываемый // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 32–39; Левченко Т. В. Некоторые материалы к биографии Г. А. Гуковского // Филологические науки. Научные доклады высшей школы. 2015. № 6. С. 109–115.

927

См.: Дружинин П. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1920-е годы: (Группа XVIII века в ИЛЯЗВ и ГИРК) // Русская литература. 2015. № 2. С. 230–241. В 1967 году Виноградов вспоминал про Гуковского в годы его аспирантской учебы: «Он жулик и в жизни. Я был профессором ЛГУ в бытность Григория Александровича аспирантом. Он должен был сдать кандидатский минимум по истории русского литературного языка. Тогда это требовалось. Мне сказал: „Если 10-го не будет поставлена оценка, то 15-го я не получу стипендии и буду голодать. Может быть, можно отсрочить на 2 месяца?“. Мы так и условились. Я поставил ему „пять“. Он получил „пять“, получил стипендию, проблема голода была снята, но не проблема зачета: зачет он не сдал до сих пор» (цит. по: Глушаков П. С. Забытый эпизод из истории советского литературоведения. С. 391–392). Однако куда точнее этих слов о подлинном отношении Виноградова к Гуковскому свидетельствуют не пролистанные, а внимательно прочитанные книги (с пометами и отчеркиваниями) младшего коллеги из личной библиотеки академика: «Русская поэзия XVIII века» (инв. № 0942), «Очерки по истории русской литературы XVIII века» (инв. № 0939), «Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века» (инв. № 0940), «Русская литература XVIII века» (инв. № 0941), «Пушкин и русские романтики» (инв. № 1378).

928

См.: Аствацатурова В. В. В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский: Хроника дружбы в письмах // Архив ученого-филолога: Личность, биография, научный опыт. СПб., 2018. С. 112–123.

929

Отметим, что в первой половине 1920-х институализированное ленинградское филологическое сообщество было слабо дифференцированным и в целом характеризовалось как «формалистское». Этим и были вызваны соответствующие оценки научного стиля Жирмунского; ср. хотя бы: Сакулин П. Н. Из первоисточника: [Статья в разделе «К спорам о формальном методе»] // Печать и революция. 1924. № 5. С. 13. (Ср. также скептическое самоопределение В. В. Виноградова из письма жене от 30 марта 1927 года: «<…> вчера было чествование нас, „формалистов“, со стороны интеллигенции» (цит. по: Виноградов В. В. «…сумею преодолеть все препятствия…»: Письма Н. М. Виноградовой-Малышевой. С. 208). Примечательна и следующая ремарка в вышеупомянутой статье В. Н. Волошинова «О границах поэтики и лингвистики» 1930 года: «Во избежание недоразумений мы должны подчеркнуть резко полемическую позицию В. В. Виноградова по отношению к „формалистам“. Однако субъективный пафос дистанции не дает еще права утверждать и объективную отдаленность и независимость» (Волошинов В. Н. О границах поэтики и лингвистики. С. 207).) Подробнее см.: Дмитриев А. Н. Полемика В. М. Жирмунского с формальной школой и немецкая филология // Материалы к конференции, посвященной 110-летию со дня рождения академика Виктора Максимовича Жирмунского. СПб., 2001. С. 66–74; Кумпан К. А. К истории возникновения Соцкома в Институте истории искусств: (Еще раз о Жирмунском и формалистах) // На рубеже двух столетий. М., 2009. С. 345–360. См. также: Постоутенко К. Ю. Из комментариев к текстам Тынянова: «Академический эклектизм» // Тыняновский сборник: VII Тыняновские чтения: Материалы для обсуждения. Рига; М., 1995–1996. Вып. 9. С. 231–234.

930

Кумпан К. А. Институт истории искусств на рубеже 1920–1930-х годов. С. 32.

931

Неслучайно во введении Гуковский в качестве своих косвенных предшественников называет П. Н. Сакулина и В. В. Сиповского.

932

Гуковский Г. А. Русская поэзия XVIII века. Л., 1927. С. 6. Курсив наш.

933

[Письмо И. С. Зильберштейна Г. А. Гуковскому], 8 апреля 1932 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 23.

934

См.: Осповат К. А. Гуковский в 1927–1929 гг.: К истории «младоформализма» // Тыняновский сборник: XII – XIII – XIV Тыняновские чтения. М., 2009. Вып. 13. С. 570–586. См. также: Устинов Д. В. Формализм и младоформалисты. Статья первая: Постановка проблемы // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 296–312.

935

Подробнее см.: Материалы диспута «Марксизм и формальный метод» 6 марта 1927 г. // Новое литературное обозрение. 2001. № 4 (50). С. 247–278. См. также: Галушкин А. Ю. 1) Неудавшийся диалог: Из истории взаимоотношений формальной школы и власти // Тыняновский сборник: VI Тыняновские чтения. Рига; М., 1992. Вып. 7. С. 210–217; 2) «И так, ставши на костях, будем трубить сбор…»: К истории несостоявшегося возрождения Опояза в 1928–1930 гг. // Новое литературное обозрение. 2000. № 4 (44). С. 136–192; Tihanov G. Viktor Shklovskii and Georg Lukács in the 1930s // The Slavonic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 1. Р. 44–65.

936

[Б. п.] Гуковский // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.] 1930. Т. 3. Стб. 79. Курсив наш.

937

Несмотря на существенную разницу в возрасте, Берков называл себя учеником Гуковского (см.: Лотман Ю. М. Двойной портрет: Томашевский и Гуковский // Лотмановский сборник. М., 1995. [Вып.] 1. С. 60).

938

Лотман Л. М. Он был нашим профессором // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 43.

939

См., например: Гуковский Г. А. 1) К вопросу о русском классицизме: Состязания и переводы // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1928. [Вып.] 4. С. 126–148; 2) О русском классицизме // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1929. [Вып.] 5. С. 21–65; 3) Von Lomonosov bis Deržavin // Zeitschrift für slavische Philologie. 1925. Bd. II. S. 323–365.

940

См., например: Гуковский Г. А. 1) О сумароковской трагедии // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1926. [Вып.] 1. С. 67–80; 2) Из истории русской оды XVIII века: Опыт истолкования пародии // Поэтика: Временник отдела словесных искусств Государственного института истории искусств. Л., 1927. [Вып.] 3. С. 120–147.

941

Живов В. М. XVIII век в работах Г. А. Гуковского, не загубленных советским хроносом // Гуковский Г. А. Ранние работы по истории русской поэзии XVIII века. М., 2001. С. 10.

942

Там же. С. 13.

943

Идейные расхождения наметились еще в середине 1920-х; в записях Гинзбург, относящихся к этому времени, читаем: «Гуковский в свое время разругался с Тыняновым, сегодня на заседании со Шкловским» (Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом. С. 14). В конце 1920-х конфликт обострился и перешел в фазу открытого противостояния. 26 декабря 1929 года Тынянов писал Гинзбург: «Работы Жирмунского, Гуковского, Шимкевича, при их разности, считал и считаю работами, враждебными ОПОЯЗу, враждебными тому направлению, которое я считаю главным делом своей жизни» (цит. по: Савицкий С. А. Спор с учителем: Начало литературного/исследовательского проекта Л. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 6 (82). С. 148). Тогда же, во многом следуя за антиформалистски интерпретирующей взгляды Веселовского статьей Жирмунского «К вопросу о „формальном методе“» ([предисловие к русскому переводу книги О. Вальцеля «Проблема формы в поэзии»], 1923), Гуковский критиковал Шкловского и возникшую вокруг него «некую научную школу»; см.: Гуковский Г. Шкловский как историк литературы // Звезда. 1930. № 1. С. 191–216. Позднее в устном выступлении Гуковский обрушился и на книгу Шкловского «Чулков и Левшин» (см.: Ямпольский И. Г. Из воспоминаний // Лица: Биографический альманах. М.; СПб., 1996. Вып. 7. С. 481).

944

Устинов Д. В. В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский в 1920-е годы // Материалы конференции, посвященной 110-летию со дня рождения академика В. М. Жирмунского. С. 24–25. В архивном фонде Гуковского сохранились оттиски его статей с дарственными надписями Жирмунскому; см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 3. Ед. хр. 1.

945

А. Л. Зорин писал о вероятных причинах увлечения Гуковского марксизмом: «…человека с вкусом к обобщению глобального характера марксизм манил обещанием всеобъемлющего синтеза, приведения огромной массы разнообразных явлений к единому знаменателю, куда более универсальному, чем тот, который мог предложить формализм» (Зорин А. Л. Григорий Александрович Гуковский и его книга // Гуковский Г. А. Русская литература XVIII века: Учебник. М., 1998. С. 6).

946

Подробнее о страницах биографии Гуковского, связанных с ИРЛИ, см.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 433–434.

947

См.: Заявление Г. А. Гуковского на заседании Правления ГИИИ, 13 января 1930 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 82. Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 64 об.

948

Гинзбург Л. Я. Человек за письменным столом. С. 314–315.

949

Значительно позже, 4 октября 1985 года, С. А. Макашин вспоминал о подробностях появления этого сборника: «<…> тут опять противостояние между триумвиратом, вернее, рапповской маркой у нас на титуле, и тем, что это посвящено XVIII веку. Рапповцы, как известно, не поощряли занятие XVIII веком: дворянская литература – кому это нужно… Для них литература начиналась с Пушкина. Но мы решили пойти на это дело. <…> оказал нам помощь в этом деле <…> князь Дмитрий Петрович Мирский. <…> он <…> через Горького убедил Авербаха, что такой том нужен. Я в нем не участвовал, этот том в основном делали <И. В.> Сергиевский и <…> Григорий Александрович Гуковский» (цит. по: «В служении одному делу…» С. 63–64). Подробнее о роли Гуковского при подготовке этого тома см.: Костин А. А. Изучение русской литературы XVIII века в 1930-е годы: (Переписка редакции «Литературного наследства» с Г. А. Гуковским и другими авторами) // Русская литература. 2009. № 2. С. 79–104.

950

[Письмо Г. А. Гуковского в редакцию «Литературного наследства»], 21 марта 1933 г. // РГАЛИ. Ф. 603. Оп. 1. Ед. хр. 67. Л. 90 об. Как мы показали выше, большая часть материалов, вошедших в этот выпуск, изначально готовилась для «пушкинского» тома.

951

Первый сборник «XVIII век» вышел в ноябре 1935 года. В редакционном предисловии открыто заявлялось об избранной методологической рамке: «Проблема осмысления историко-литературного процесса в России в XVIII веке в целом, проблема построения марксистской схемы этого процесса была поставлена группой еще в начале ее работы и привлекала внимание работников ее в течение всего периода ее существования» (XVIII век: Сб. статей и материалов. М.; Л., 1935. Сб. 1. С. 1).

952

Подробнее о работе Группы и роли Гуковского в ее организации см.: Баскаков В. Н. Пушкинский Дом (1905–1930–1980). С. 148–161; Серман И. З. Ленинградская группа XVIII века // Россия/Russia: 1988. 1989. № 6. Р. 147–159 (впервые опубл. на ит. яз.: Rivista. XCIX. 1987. Fasc. III. P. 619–673; Кочеткова Н. Д. Сектор по изучению русской литературы XVIII века // Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 247–253.

953

См.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы XVIII века: Тезисы диссертации на степень доктора литературоведения. [Л.] 1936.

954

Лотман Л. М. Он был нашим профессором. С. 43.

955

[Автобиография Гуковского Григория Александровича], 28 декабря 1947 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1695. Л. 15. Подлинники документов см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 90.

956

Обстоятельное обсуждение взглядов Гуковского на литературную ситуацию середины XVIII – начала XIX века см.: Ивинский Д. П. М. М. Херасков и русская литература XVIII – начала XIX веков. М., 2018. С. 18–38, 49–61.

957

Гуковский Г. А. Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века. Л., 1938. С. 3.

958

Гинзбург Л. Я. Записи 1920–1930-х годов: Из неопубликованного // Новый мир. 1992. № 6. С. 157.

959

Стенограмма пленарного заседания Комитета по Сталинским премиям, 2 января 1941 г. // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 2. Л. 104–105.

960

Этому учебнику были предпосланы сборник «Русская литература XVIII века» (Л.: Гослитиздат, 1937) с большой вступительной статьей Гуковского и «Хрестоматия по русской литературе XVIII века» (М.: Учпедгиз, 1935; 2-е изд. – М.: Учпедгиз, 1937). Примечательно, что и этот сборник возник в ходе обсуждения претендентов на Сталинскую премию, но уже в полукомичном контексте. 1 апреля 1946 года Фадеев, говоря о разделе литературной критики, премии по которому не присуждались с 1941 года, отметил: «Этот раздел создан для того, чтобы стимулировать серьезные работы, которые имеют прямую связь с современностью (!). Наше литературоведение страдало до сих пор тем, что оно уводило очень далеко. Например, имеется хорошая работа Гуковской (sic!) „История литературы XVIII века“, но мы ее не выдвигали, потому что это означало бы развивать грех нашего искусствоведения, что как не ближе 200–300 лет – все хорошо» (Стенограмма пленарного заседания Комитета по Сталинским премиям, 1 апреля 1946 г. // РГАЛИ. Ф. 2073. Оп. 1. Ед. хр. 16. Л. 23).

961

Из Пушкинского Дома Гуковского уволили 8 октября 1941 года по причине сокращения штатов.

962

См., например: Гуковский Г. А. Об источнике «Рославлева» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 4–5. С. 477–479.

963

К рассмотрению этих тем Гуковский обратится в книге 1948 года (см.: Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. [М.] 1948. С. 395–416).

964

Гуковский Г. А. Содоклад на дискуссии «Пушкин в марксистском литературоведении» // Литература: Труды Института новой русской литературы АН СССР. [Вып.] 1. С. 21–23.

965

В течение второй половины 1930-х Гуковский вел подготовительную работу, подробно расписывая на карточках биобиблиографические сведения о Пушкине (более 300 карточек), а также цитатные фрагменты из пушкинских текстов (более 650 карточек); см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 56–58. В 1940–1941 годах опубликовал две статьи, представлявшие промежуточные итоги его разысканий на пути к большой книге; см.: Гуковский Г. А. 1) Пушкин и поэтика русского романтизма: Проблема национально‐романтического колорита в поэзии // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1940. Вып. 2. С. 56–92; 2) Стиль гражданского романтизма 1800–1810‐х гг. и творчество молодого Пушкина // Пушкин – родоначальник новой русской литературы. С. 167–191.

966

См.: [Анкета члена Союза советских писателей Гуковского Г. А.], 6 апреля 1940 г. // ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Ед. хр. 54. Л. 25.

967

Внутренними рецензентами книги выступили В. А. Десницкий (датированный отзыв на 7 листах от 14 апреля 1941 года; см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 152) и В. В. Гиппиус (недатированный отзыв на 6 листах; см.: РО ИРЛИ. Ф. 47. Оп. 1. Ед. хр. 237).

968

Подробный анализ идеологической прагматики, присущей концептуальным построениям ученого, см. в: Пономарев Е. Р. Как сделана идеология науки: Крах профессора Г. А. Гуковского // Russian Literature. 2008. Vol. LXIII. № 2–4. С. 397–425. Сходную в основных положениях точку зрения см. в: Шаульский Е. В. Стадиальность в развитии литературы: К вопросу об идеологическом контексте концепции Г. А. Гуковского // Studia Slavica. Таллин, 2010. [Вып.] IX. С. 159–170.

969

Вполне точным видится суждение Д. В. Устинова о том, что в 1940-е «Гуковский оказался чуть ли не единственным ученым, не пытавшимся уйти в сторону от решения концептуальных задач истории литературы и не оставлявшим попыток совместить адекватное восприятие и тождество с окружающей действительностью со свободным полетом своей научной мысли, искренне, по-видимому, веря в возможность и реальность такого совмещения» (Устинов Д. В. Научные концепции Г. А. Гуковского в контексте русской истории и культуры XX века. С. 75).

970

Жирмунского интересовала именно стадиальная проблематика языкового развития в ее типологической и сравнительно-исторической перспективе (см.: Жирмунский В. М. Сравнительная грамматика и новое учение о языке // Известия АН СССР. Отд. лит. и яз. 1940. № 3. С. 28–61), тогда как остальные «завиральные» положения марровского учения ученый отрицал (см.: Жирмунский В. М. Лингвистическая палеонтология Н. Я. Марра и история языка // Против вульгаризации и извращения марксизма в языкознании: Сб. статей. М., 1952. Ч. 2. С. 172–208).

971

Маркович В. М. Концепция «стадиальности литературного развития» в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 79–80. Позднее статья републ. в: Маркович В. М. Мифы и биографии: Из истории критики и литературоведения в России: Сб. статей. СПб., 2007. С. 198–234.

972

Там же. С. 80.

973

Несколько писем 1943 года к Д. Е. Максимову запечатлели процесс оформления историко-литературной концепции Гуковского; см.: Гуковский Г. А. Четыре письма Д. Е. Максимову: 1943 / Публ. Д. В. Устинова // Нестор. СПб., 2004. Т. 4: Наука и власть / Под ред. А. Р. Маркова. С. 214–238.

974

Годом ранее Гуковский опубликовал газетную статью, в которой отчасти реализовала себя точка зрения ученого на место Пушкина в современном ему литературном движении (см.: Гуковский Г. А. А. С. Пушкин // Коммунист. Саратов. 1942. № 175. 26 июля. С. 4).

975

Цит. по: Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы // Новое литературное обозрение. 2002. № 3 (55). С. 110. Высказанная Гуковским идея не оказалась востребованной в литературной науке, о чем свидетельствуют исследования, появившиеся десятилетия спустя (см. хотя бы: Семенко И. М. Поэты пушкинской поры. М., 1970; Коровин В. И. Поэты пушкинской поры. М., 1980; Вацуро В. Э. 1) Лирика пушкинской поры: «Элегическая школа». СПб., 1994; 2) Пушкин и литературное движение его времени // Новое литературное обозрение. 2003. № 59. С. 307–336).

976

Цит. по: Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы. С. 110–111.

977

Цит. по: Там же. С. 123. Курсив наш.

978

Цит. по: Там же. С. 118.

979

Цит. по: Там же.

980

Так, в статье «Заметки историка литературы», опубликованной в «Литературной газете» (№ 39 (1150)) 15 сентября 1945 года, Гуковский писал о необходимости «планового» подхода к литературоведению и поощрения синтетических тенденций в появляющейся исследовательской литературе (ср.: «<…> надо от анализа восходить к синтезу»; «Мы должны увидеть и объяснить научное единство русской литературы, – дать ее „портрет“ во всем многовековом развитии»). На эту статью все в той же «Литературной газете» ответил Эйхенбаум, опубликовавший заметку с броским заголовком «Надо договориться» (Литературная газета. 1945. № 43 (1154). 13 октября. С. 3). Попытка Эйхенбаума рассуждать о современном литературоведении по «гамбургскому счету» вызвала закономерные нападки со стороны партийно ориентированных критиков (первым бросился критиковать Эйхенбаума Г. А. Бровман, назвавший свою статью «О „литературоведческом аристократизме“ и изучении советской литературы» (Литературная газета. 1945. № 44 (1155). 20 октября. С. 2). Завершала дискуссию статья А. И. Белецкого «К новому подъему» (Литературная газета. 1945. № 48 (2259). 24 ноября. С. 2), ставившая вопрос об организации необходимого взаимодействия между литературоведением и критикой.

981

Цит. по: Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы. С. 114. Очевидно, что Гуковский ориентируется в этих выводах на книгу Нусинова «Пушкин и мировая литература», вышедшую двумя годами раньше. Однако в некоторых положениях литературоведа прослеживается латентная полемика с недавно опубликованным трудом; об этом – далее.

982

Цит. по: Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы. С. 124.

983

См.: [Письмо Г. А. Гуковского Е. Я. Ленсу], 29 марта 1945 г. // Новые материалы о Г. А. Гуковском. С. 177.

984

Цит. по: Лотман Ю. М. Двойной портрет: Томашевский и Гуковский. С. 63–64. Сам же Гуковский в предисловии ко второй книге из задуманной серии писал: «Первая, вводная, часть этой работы, „Русские романтики и Пушкин“, посвященная вопросам зарождения, формирования и выделения критического реализма из недр романтического искусства, вышла в свет в издании Саратовского университета в 1946 году; настоящая, вторая, часть работы содержит попытку характеристики стиля Пушкина в наиболее совершенных выражениях его реалистического искусства. Третья часть работы, в настоящее время подготовляемая к печати, заключает характеристику творчества Гоголя и Лермонтова в плане той же проблематики реалистического стиля. В дальнейших частях должна итти речь – в том же плане – об основных явлениях русского реализма от Тургенева и Островского, через Льва Толстого и Чехова, до Горького, его современников и преемников» (Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 3).

985

Судя по переписке Гуковского с Жирмунским, книга была дописана к январю 1944 года; ср. в письме от 4 ноября 1943 года: «Скоро думаю закончить новый раздел моей книги о Пушкине, и тем самым всю книгу»; и от 24 января: «Я закончил книгу о Пушкине» (цит. по: Аствацатурова В. В. В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский: Хроника дружбы в письмах. С. 120). К началу 1945 года рукопись уже была в Ленинграде: Гуковский послал ее Л. Я. Гинзбург (см.: Там же. С. 121).

986

По косвенному свидетельству из письма П. Н. Беркова Л. Р. Когану от 28 июля 1944 года можно предполагать, что на одном из начальных этапов рукопись обсуждалась на предмет ее выдвижения на Сталинскую премию; ср.: «Гр<игорий> А<лександрович> закончил большую книгу о Пушкине (Пушкин до 1830 г.), сейчас работает над 2-м томом. Работа эта в рукописи была представлена на Сталинскую премию. Однако, в связи с общим постановлением премировать только печатные труды, она, как и „История русской и советской фольклористики“ Азадовского, отклонена» (ОР РНБ. Ф. 1035. Ед. хр. 196. Л. 10). Однако в Комитете по Сталинским премиям книга не обсуждалась.

987

9 сентября 1944 года Гуковский написал в письме В. Е. Евгеньеву-Максимову: «По-настоящему мучит то, что рукопись моей книги лежит без движения в Лениздате, и я ничего не знаю о ней <…>. Но я не падаю духом. После войны напечатаю, – и, м. б., сразу два тома! 80 печ. листов!! то-то лихо!!! Тут уж мне – премию, правда? Вот так размечтался» (РО ИРЛИ. Ф. 719. Оп. 2. Ед. хр. 145. Л. 4).

988

Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. Ч. 1. Пушкин и русские романтики. Саратов, 1946. С. 3.

989

Там же. С. 4, 25. Маркович предлагает безальтернативную и оттого весьма сомнительную версию, согласно которой «формалистическое происхождение базовых понятий и установок „позднего“ Гуковского, таким образом, совершенно очевидно», а «его мышление сохраняет устойчивую связь с формальным методом» (Маркович В. М. Концепция «стадиальности литературного развития» в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов. С. 84, 85).

990

Виноградов В. В. Стиль Пушкина. С. 117. Курсив наш.

991

Там же. С. 483. Однако следует отметить присущую «мировоззрению» как аналитической категории спекулятивность, которую Виноградов надежно считывал (а поэтому соответствующим образом оценивал мистико-философские штудии сродни книге М. О. Гершензона «Мудрость Пушкина» (М.: Книгоиздательство писателей в Москве, 1919) или пропагандистские агитки вроде книги В. Я. Кирпотина «Наследие Пушкина и коммунизм» (М.: Гослитиздат, 1936)). Отметим также, что о вероятном влиянии работ Гершензона на идеи «позднего» Гуковского как раз и писал Маркович (см.: Маркович В. М. Концепция «стадиальности литературного развития» в работах Г. А. Гуковского 1940-х годов. С. 98–99).

992

Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. С. 22, 25.

993

Сходные теоретические поиски осуществляли и другие теоретики; см., например: Поспелов Г. Н. К разграничению понятий стиля, метода и направления // Доклады и сообщения филологического факультета МГУ. 1946. Вып. 1. С. 28–32 (примечательно, что отзыв на рукопись этой статьи писал И. М. Нусинов; см.: АРАН. Ф. 397. Оп. 2. Ед. хр. 14. Л. 39–41).

994

В этом состоит один из главных методологических принципов Гуковского: «Совершенно необходимо конкретно изучить именно содержание, качество литературы разных эпох и стилей, причем изучить, не стесняясь тем, что не все великие писатели окажутся реалистами, и не усматривая в таком положении вещей вульгарно-социологической ошибки истории» (Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. С. 5).

995

Там же.

996

Там же. С. 4–5.

997

Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. С. 10. Курсив наш.

998

РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 248. Л. 32.

999

Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. С. 93.

1000

Лотман Ю. М. Двойной портрет: Томашевский и Гуковский. С. 62–63. См. также: Пудова А. Д. «Комплекс противостояния»: Г. А. Гуковский и его теория русского романтизма // Страницы истории пушкиноведения. СПб., 1994. С. 82–89. Томашевский единожды сослался на упомянутую нами статью Гуковского 1940 года; ср.: Томашевский Б. В. Пушкин. Кн. 2. С. 29. Книга Гуковского весьма оживленно обсуждалась на заседаниях Пушкинской комиссии ИРЛИ. Первое обсуждение состоялось 6 апреля 1947 года и прошло в штатном режиме. Однако второе обсуждение, прошедшее 12 апреля, по свидетельству Эйхенбаума, прошло с подозрительным оживлением: «13 <апреля>. Вчера было второе собрание Пушк<инской> комиссии о книге Гуковского, более откровенное: Десницкий, Азадовский, я, Векслер, Базанов, Городецкий. Гуковский отвечал, мы немного пикировались. Были, вообще, острые моменты. Решительно „отгородились“ в этот раз от книги Мейлах (с места), Городецкий и Векслер, хотя говорили очень корректно, явно избегая конфликтов. Я боюсь, что дело будет иметь отклик и что, если надо, Гук<овско>го могут сильно ударить за некоторые места и страницы о классицизме и романтизме» (РГАЛИ. Ф. 1527. Оп. 1. Ед. хр. 248. Л. 32).

1001

См.: Гуковский Г. А. Очерки по истории русского реализма. С. 147–148.

1002

Там же. С. 187.

1003

Гуковский в духе марксистской социологии конца 1920-х писал: «Путь Пушкина от романтического субъективизма к объективному истолкованию действительности опирался на политическую эволюцию поэта, на его сомнения, размышления и идейные открытия» (Там же. С. 283). Этот тезис Гуковский позднее развил в статье «О <реализме> поэзии Пушкина», машинопись которой сохранилась в архивном фонде ученого (см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 20).

1004

Позднее именно это убеждение Гуковского послужило поводом для уничтожительной критики со стороны А. С. Бушмина 30 марта 1949 года: «В этой космополитической тираде <имеется в виду зачитанный фрагмент из книги „Пушкин и русские романтики“. – Д. Ц.> все от начала до конца ложь и фальсификация, все идет против марксистского учения о нации, все идет против известного классического положения товарища Сталина, где он определял нацию. Все это доказывает, что Гуковский не любит, не понимает и не хочет понимать, что значит русская литература, хотя он ею много занимается. Поэтому я думаю, что товарищи, которые склонны были свести к системе ошибок позицию Гуковского, глубоко заблуждаются. <…> Мы в Институте литературы совершенно убеждены, что Гуковский даже в числе таких людей, как Эйхенбаум, Жирмунский, по ряду своих свойств является таким лицом, которое требует самого беспощадного к нему отношения» (ЦГАИПД СПб. Ф. 984. Оп. 3. Ед. хр. 124. Л. 53 об. – 54 (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 324)).

1005

Подробнее см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 57–61.

1006

ЦГАИПД СПб. Ф. 984. Оп. 3. Ед. хр. 48. Л. 68 (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 75).

1007

Гуковский начал работу над книгой еще в декабре 1944 года. К началу февраля 1945 года первая ее часть была дописана и отправлена в Ленинград Л. Я. Гинзбург; ср. в письме Жирмунскому от 10 февраля: «Плодом моей зимы явилось, гл<авным> обр<азом>, сочинение первой части второго тома моей большой работы. Эта первая часть говорит о Пушкине 30-х годов и занимает листов около девяти. Я послал ее в Ленинград, и она должна быть у Люси» (цит. по: Аствацатурова В. В. В. М. Жирмунский и Г. А. Гуковский: Хроника дружбы в письмах. С. 121). Договор на издание с Гослитиздатом был подписан 9 марта 1946 года (см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 92. Л. 69–69 об.).

1008

Черемин был сотрудником специальной части Отделения общественных наук АН СССР, именовавшегося в профессиональном сообществе «III Отделением» (см.: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 315).

1009

Поэтому Гуковский начал заниматься общественно полезной работой, публиковать «нужные» тексты и выступать с докладами, отвлекая кровожадных критиков от главной работы (см., например: Гуковский Г. А. Изучаем жизнь и творчество гениального критика // Ленинградский университет. 1948. № 21. 1 июня. С. 3).

1010

ЦГАИПД СПб. Ф. 984. Оп. 3. Ед. хр. 3. Л. 31 об. (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 138). Однако проработки имели скорее ситуативный характер, поэтому динамика репутационных ударов была колеблющейся. Так, например, в разгар кампании «Ленинградская правда» напечатала объявление о начале лекционного курса, посвященного творчеству Пушкина: «Лекторий Горкома ВКП(б) организует цикл лекций „А. С. Пушкин“ (к 150-летию со дня рождения). План цикла: 1. Национальное и мировое значение А. С. Пушкина. 2. Пушкин – поэт декабризма. 3. „Борис Годунов“. 4. „Евгений Онегин“. 5. Проза 30-х годов. 6. „Медный всадник“. Лекции читает доктор филологических наук, профессор Г. А. Гуковский. Лекции читаются по пятницам с 19 час. 30 мин. Первая лекция состоится 4 марта» (Ленинградская правда. 1949. № 41. 19 февраля. С. 4). Однако Гуковский прочел лишь первую лекцию, а остальные пять дочитывали Б. П. Городецкий и В. А. Мануйлов.

1011

17 марта 1958 года Оксман писал в письме Н. К. Пиксанову об обстоятельствах появления статьи С. М. Петрова «О реализме как художественном методе» (опубл.: Вопросы литературы. 1957. № 2): «…сейчас выяснилось, что в нашумевшей статье С. М. Петрова о реализме в „Вопр<осах> литературы“ целые страницы списаны у Г. А. Гуковского. Книга Гуковского была отпечатана в 1948 г. и уничтожена, но один-два десятка экземпляров пошли по рукам. С. М. Петров имел все основания полагать, что книга канула в Лету бесследно, и присвоил выводы покойника вместе со всей аргументацией себе (в докт<орской> диссертации, защищенной в прошлом году). А сейчас Гослитиздат выпустил (для многих неожиданно) книгу убиенного Гуковского – и каждый грамотный и даже неграмотный читатель может en regard сравнить двух специалистов. Все ждут, как „отреагирует“ на этот казус редакция „Вопр<осов> литературы“. Я же думаю, что благоразумно промолчит…» (цит. по: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 82).

1012

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 3–4.

1013

Очевидно, что при построении своей концепции пушкинского творчества Гуковский ориентируется на схему, предложенную Жирмунским в «Пушкине и Байроне» (1924). Версия Жирмунского важна для Гуковского не только утверждением о том, что «изучение поэтики Пушкина приводит нас к выяснению ее органической связи с поэтической традицией русского классицизма XVIII и начала XIX в.» (цит. по: Жирмунский В. М. Байрон и Пушкин. Пушкин и западные литературы: Избр. труды. Л., 1978. С. 199), но и наблюдениями над стилем «зрелого» Пушкина; ср. хотя бы: «„Полтава“ осуществляет новый для Пушкина замысел героической поэмы, намеченный уже в эпилоге „Кавказского пленника“, однако не в традиционных рамках героической эпопеи классического века, а в утвердившейся под влиянием Байрона композиционной форме лирической поэмы эпохи романтизма»; или: «Творчество Пушкина в годы его зрелости тяготеет к композиционным формам эпоса и романа, к широкому и плавному, наглядному и живописному повествовательному стилю; к лирической поэме он уже не возвращается» (цит. по: Там же. С. 200, 216). Сам Гуковский в монографии лишь четыре раза ссылается на книгу Жирмунского, так или иначе отстраивая все свои выводы от ее ключевых положений.

1014

Интерес Гуковского к современной литературе выразился в не опубликованной при жизни ученого статье «К вопросу о стиле советского романа» (1947; в архивном фонде ученого сохранились автограф и два варианта машинописи статьи (см.: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 1. Ед. хр. 22–24); опубл.: Новое литературное обозрение. 1998. № 1 (29)) и в докладе «Ленинградская проза 1947 года», прочитанном профессором 20 мая 1948 года.

1015

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 6.

1016

Гуковский, видя в реализме Пушкина в том числе социально-политическую, а отнюдь не сугубо литературную подоплеку, в основных положениях своей книги до некоторой степени сближается с точкой зрения Гинзбург, которая в 1936 году опубликовала статью «К постановке проблемы реализма в пушкинской литературе» (опубл: Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 2). В этой статье она весьма остро критиковала попытки литературоведов объявить Пушкина «реалистом с пеленок»: «<…> конкретный анализ ни к чему, если реализм берется не как миропонимание, не как художественный метод, но как патент, выдаваемый „хорошему писателю“. Тот реализм, который стремятся во что бы то ни стало найти у лицейского Пушкина и у Пушкина 1817–1820 годов, можно с неменьшим и даже большим успехом найти у его дяди Василия Львовича, у Сумарокова, у В. Майкова (разумеется, речь идет не о сравнении художественного качества). <…> Выходит, что реализм существовал уже в классицизме, что Пушкин сам был реалист по природе и от младых ногтей; только сначала реализма в нем было мало, а потом, с годами, становилось все больше и больше; сначал<а> он был реалистом, скажем, в первой и третьей строфе стихотворения, а во второй еще классиком или романтиком. Вот эта картина благополучного количественного наращивания реализма, чуть ли не биологически присущего поэту, разумеется, не имеет ничего общего с подлинным творческим путем Пушкина, путем великих трудностей и великих исканий. Объявить шестнадцатилетнего Пушкина органическим реалистом – значит уничтожить величайшую заслугу поэта, заслугу гениального переворота, выхода к принципиально новому пониманию и отображению мира» (Гинзбург Л. Я. К постановке проблемы реализма в пушкинской литературе // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 2. С. 392–393). Современный взгляд на метаописательный потенциал категории реализма см. в: Русский реализм XIX века: Общество, знание, повествование: Сб. статей. М., 2020. С. 5–67.

1017

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 8.

1018

В 1947 году, работая параллельно над двумя книгами, Гуковский писал: «Нельзя изучать произведение, не истолковывая его, не пронизывая все без остатка изучение идейным истолкованием. Нельзя думать так: сначала установим объект истолкования, а затем начнем истолковывать; или так: прежде чем говорить об идее произведения, надо знать произведение. Это неверно, так как знать произведение – это значит понимать то, что отразилось в нем из действительности, т. е. понимать его идею» (Гуковский Г. А. Изучение литературного произведения в школе. С. 51).

1019

Там же. С. 83.

1020

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 10.

1021

Там же. С. 175. Зачатки размышлений о пушкинской «народности» содержатся в книге «Любовь к родине в русской классической литературе»: «Народность мировоззрения Пушкина, его серьезный и осмысленный патриотизм нашли свое выражение во всех его зрелых реалистических произведениях, посвященных изображению русской жизни. Вспомним, например, „Бориса Годунова“, эту величественную трагедию, раскрывающую извечную распрю народа и царской власти, чуждой народу и враждебной ему. В „Борисе Годунове“ Пушкин показывает, что только те политические намерения могут иметь прочный успех в истории, осуществление которых находит поддержку в народе, что власть без сочувствия народа – пустой звук, что „мнение народное“ – это та могучая сила, которую не может сломить никакое насилие» (Гуковский Г. А., Евгеньев-Максимов В. Е. Любовь к родине в русской классической литературе. Саратов, 1943. С. 50). Позднее эти же идеи получили развитие в статье 1947 года, текст которой целиком вошел в итоговый вариант книги (см.: Гуковский Г. А. «Борис Годунов» Пушкина // Русские классики и театр: [Сб. статей]. Л.; М., 1947. С. 255–306).

1022

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 15–16.

1023

Там же. С. 40–41.

1024

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 84.

1025

Там же. С. 92. Далее Гуковский пояснял: «Фольклорные элементы „Полтавы“ обусловлены народно-государственным замыслом поэмы, а также тем, что Пушкин представляет себе старорусскую и староукраинскую культуру нерасчлененно – народной, единой» (Там же. С. 104). Политико-идеологические коннотации этого во всех смыслах спорного положения нами в настоящем исследовании специально не обсуждаются. Первоначально вариант размышлений Гуковского о «Полтаве» был опубликован еще в 1944 году; см.: Гуковский Г. А. О стиле «Полтавы» Пушкина: [Глава из книги «Пушкин и проблемы реализма»] // Ученые записки ЛГУ. Серия филол. наук. 1944. № 72. С. 19–45.

1026

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 87.

1027

Там же. С. 131.

1028

Там же. С. 147.

1029

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 163.

1030

Там же. С. 178–179. Значительно позднее Гинзбург, много взявшая у Гуковского для собственных теоретических выкладок по вопросам реализма, писала: «В книгах о Пушкине, о Гоголе и в других своих работах Г. А. Гуковский определял реализм XIX века как метод изображения и объяснения социально-исторической обусловленности человека. Г. А. Гуковского иногда упрекали в том, что художественная специфика этого объяснения (отличная от научной) осталась при этом нераскрытой. Надо сказать, что на практике, анализируя стихи и прозу XIX века, Г. Гуковский превосходно показывал эту художественную специфику. Но у него в самом деле нет исчерпывающей теоретической ее формулировки, которая проникала бы через все пласты и планы реалистической литературы и достигла бы слова – последней стилистической единицы» (Гинзбург Л. Я. О литературном герое. Л., 1979. С. 63–64).

1031

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 176.

1032

Там же. С. 256. Гуковский заключил книгу следующим образом: «Именно Пушкин и создал реализм XIX столетия, и указал его противоречия, и предопределил направление дальнейшего прогрессивного движения литературы к грядущему разрешению этих противоречий. Именно он вооружил русскую передовую культуру XIX столетия оружием могучего активного воздействия на умы, оружием реалистического и критического отрицания общественного уклада, угнетавшего человека, во имя высоких идеалов свободы, во имя вечного стремления к благу. Пушкин стал знаменем воинствующего гуманизма, основой той великой борьбы за свободу, которую вела русская литература на протяжении всего XIX столетия» (Там же. С. [436]).

1033

Гуковский отмечал: «Пушкин относится к наступлению буржуазного века отрицательно. <…> метод критического реализма необходимо несет в себе отрицание того общественного строя, который окружает писателя, то есть действительно определяется как критический по преимуществу. Изображая неустройства жизни и страдания людей, он в самом существе своем тяготеет к отрицанию, к обвинению неправильного общественного устройства и к требованию отмены этого устройства» (Там же. С. 377, 378).

1034

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 306.

1035

Там же. С. 308.

1036

Существующие в науке попытки установить и определить связи между научным и автобиографическим дискурсом в абсолютном большинстве случаев несостоятельны, потому как степень их утрирования и опрощения многократно превышает объяснительный потенциал (см., например: Thomä D., Schmid U., Kaufmann V. Der Einfall des Lebens: Theorie als geheime Autobiographie. München, 2015 (изд. на рус. яз. – Томэ Д., Шмид У., Кауфманн В. Вторжение жизни: Теория как тайная автобиография. М., 2017)).

1037

Гуковский Г. А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. С. 421.

1038

ЦГАЛИ СПб. Ф. 371. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 53 об. (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 270–271).

1039

Там же. С. 290.

1040

См.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 322–325.

1041

См.: Там же. С. 346–348.

1042

См.: Там же. С. 364–365, 369, 374; далее – по именному указателю.

1043

Однако поводом для ареста, судя по всему, послужила вполне конкретная ситуация. По свидетельству Е. Н. Дрыжаковой, А. С. Долинин рассказывал ей, что непосредственной причиной ареста Гуковского стало то, что ученый пожертвовал 1000 рублей в пользу движения сионистов (см.: Dryzhakova E. The Fifties in transition: A. S. Dolinin and Yu. G. Oksman, our remarkable teachers // Oxford Slavonic Papers. Oxford, 1985. Vol. 18. P. 131. Note 25). За указание на этот факт благодарю В. С. Отяковского.

1044

См.: Свидетельство о смерти 11-Б № 171321, 28 февраля 1951 г. // РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 39. Ед. хр. 1695. Л. 7 (машинописная копия). См. также: ЦГАЛИ СПб. Ф. 145. Оп. 3. Ед. хр. 7. Подробнее об обстоятельствах ареста и смерти Гуковского, а также о судьбе его научного наследия см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 462–470, 502–505.

1045

См.: Нусинов И. М. Проблема исторического романа: В. Гюго и А. Франс. М.; Л., 1927. Примечательно, что современники увидели в этой книге целый ряд продуктивных теоретических положений (см., например: Храпченко М. К проблеме стиля. С. 26–27).

1046

В архивном фонде Коммунистического университета национальных меньшинств Запада имени Ю. Мархлевского (КУНМЗ) сохранилось личное дело Нусинова (см.: РГАСПИ. Ф. 529. Оп. 12. Ед. хр. 102).

1047

См.: Curriculum Vitae Нусинова Исаака Марковича, 7 мая 1923 г. // РГАЛИ. Ф. 984. Оп. 2. Ед. хр. 8. Л. 17–17 об. См. также: Биография Нусинова Исаака Марковича, без даты // Там же. Л. 1; Металлов Я. М. Литератор-ученый // Нусинов И. М. Избр. работы. М., 1959. С. 3–13.

1048

Статья о Нусинове в восьмом томе «Литературной энциклопедии» (см.: З., Л. Нусинов // Литературная энциклопедия: В 11 т. М., 1934. Т. 8. Стб. 151–155) имеет отчасти проработочный характер; в ней отмечается, что Нусинов «недооценил ростки еврейской пролетарской лит<ерату>ры», а также «допустил ряд ошибок, выразившихся в объективистском подходе к мелкобуржуазным националистическим писателям».

1049

Критика Переверзева основывалась на принципиальном убеждении: «<…> в вопросе о Переверзеве, – говорил Нусинов, – надо стремиться встать на правильную, нас об<ъ>единяющую точку зрения. <…> Она состоит в том, что Переверзев выполнил огромную работу по борьбе с формалистами <…> и что в борьбе с ними мы впредь будем с Переверзевым… (шум). Мы полагаем, что разногласия с Переверзевым – это разногласия внутри марксизма, тогда как разногласия с некоторыми эклектиками, даже теми, которые печатались у вас в вашем органе „На Литпосту“ – это разногласия за пределами марксизма» (Стенограмма заседания фракции Секретариата РАПП, 12 декабря 1929 г. // РГАЛИ. Ф. 1698. Оп. 1. Ед. хр. 929. Л. 17). После «разгрома» Переверзева в 1929 году и обвинения его школы в «переверзевщине» (см.: Литературные дискуссии: Библиографический указатель. М., 1931. Вып. 1: Переверзевщина и творческие пути пролетарской литературы) Нусинов вошел в редколлегию «Литературы и марксизма», ответственным редактором которого после смерти Фриче стал П. И. Лебедев-Полянский. В конце 1930 года Переверзева исключили из редколлегии, к тому моменту И. М. Нусинов и С. С. Динамов уже вошли в руководящий состав журнала.

1050

См.: Нусинов И. М. Запоздалые открытия, или Как В. Шкловскому надоело есть голыми формалистскими руками и он обзавелся самодельной марксистской ложкой // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1929. № 5. С. 3–52.

1051

Так, Нусинов решительно выступал против лефовской трактовки «социального заказа» сначала в докладе «О социальном заказе, об учебе у классиков и о живом человеке, или О трех соснах некоторых критиков», прочитанном 19 марта 1928 года в Секции литературы и искусства Коммунистической академии, а затем в статьях этого и следующего года; см.: Нусинов И. М. 1) Социальный заказ // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1928. № 2. С. 3–23; 2) Постоянные и переменные величины в литературе (К вопросу о социальном заказе) // Печать и революция. 1929. № 1. С. 48–59. Позднее критику ермиловской концепции Нусинов продолжит в книге «Леонид Леонов: Очерк творчества» (М.: Гослитиздат, 1935).

1052

З., Л. Нусинов // Литературная энциклопедия. Т. 8. Стб. 154.

1053

См., например: Нусинов И. М. Вопросы марксистского литературоведения: О взаимовлиянии литературы и других надстроек. Проблема идеи и образа // Литература и марксизм: Журнал истории и теории литературы. 1930. № 4–5. С. 3–25.

1054

Стенограмма совещания критиков, 15 октября 1932 г. // ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 13. Л. 39.

1055

Неслучайно некоторые работы Нусинова были учтены в подготовленном сотрудницей ГАХН Р. С. Мандельштам библиографическом указателе «Художественная литература в оценке русской марксистской критики» (4-е изд. М.; Л.: Госиздат, 1928).

1056

Многим позже Г. Н. Поспелов вспоминал об этой дискуссии, указывая на ключевую роль Нусинова в ней: «Суть дела заключалась в том, что реализм оказывался основным критерием художественности. Он определял народное значение произведения. Почему писатель может стать реалистом? В одном случае он мог стать благодаря своему мировоззрению, как думал Нусинов, как думали многие другие, а в другом случае он мог быть вопреки своему мировоззрению. <…> И была борьба между сторонниками „благодаря мировоззрению“ и сторонниками „вопреки мировоззрению“. Первые были благодаристы, вторые – вопрекисты» (цит. по: Беседа В. Д. Дувакина с Г. Н. Поспеловым // Живая мысль: К 100-летию со дня рождения Г. Н. Поспелова. М., 1999. С. 91; Тимофеев Л. И., Поспелов Г. Н. Устные мемуары. М., 2003. С. 99–100).

1057

См.: История русской литературной критики: Советская и постсоветская эпохи. С. 266–269.

1058

Примечательно, что Нусинов, наряду с Д. Д. Благим, В. Ф. Переверзевым, П. Н. Сакулиным и У. Р. Фохтом, в решении этого вопроса отчасти сближался с позицией «формалистов» и – в частности – Б. М. Эйхенбаума. Обе стороны признавали факт «зависимости литературы и самой ее эволюции от вне ее складывающихся условий». Однако серьезные разногласия были связаны с методологией анализа литературной жизни: социологисты отрицали социологическую перспективу метода «формалистов» (см. об этом: Очерк истории русской советской журналистики, 1917–1932. С. 285–287; Эрлих В. Русский формализм: История и теория. С. 97–116). Отметим также, что во второй половине 1920-х началось полноценное переосмысление формализма не с идеологических, а с методологических позиций: в феврале 1927 года под грифом ГИИИ вышла книга близкого друга В. В. Виноградова Б. М. Энгельгардта «Формальный метод в истории литературы» (Л.: Academia, 1927), а через год – «Формальный метод в литературоведении: Критическое введение в социологическую поэтику» (Л.: [Прибой], 1928) П. Н. Медведева.

1059

См.: Луначарский А. В. Очерки марксистской теории искусств. М., 1926. С. 24–26.

1060

Луначарский А. Мысли о мастере. С. 1. Курсив наш.

1061

Луначарский по этому поводу писал: «Глубина восприятия предполагает также восприятие явлений в их взаимной связи; воспринимать природу и жизнь (общественную и индивидуальную) глубоко – это значит видеть живую связь вещей как в пространстве, так и во времени, видеть в прошлом корень настоящего, видеть, как развертывается тот или иной элемент этого настоящего, чем оно становится для будущего» (Там же. С. 1). В зачаточном виде эта идея была сформулирована Луначарским в работе «Искусство как вид человеческого поведения» (Л.; М.: Гос. мед. изд-во, 1931; на титуле – 1930).

1062

Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов. С. 169.

1063

См.: Нусинов И. М. А. В. Луначарский // Памяти А. В. Луначарского, 1875–1933: Воспоминания на траурных вечерах в Московском Доме печати 1 января и 3 января 1934 г. [М.] 1935. С. 5–27.

1064

См.: Литературный критик. 1935. № 12. С. 48–81.

1065

Литературный критик. 1935. № 12. С. 51.

1066

В начале – середине 1930-х «борьбу» с Нусиновым продолжила сторонница литфронтовских (т. е. «попутнических») взглядов Е. Ф. Усиевич, учившаяся в семинаре Луначарского в Институте красной профессуры и закончившая его в 1932 году (подробнее см.: Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов. С. 169–171). Методологический конфликт между Нусиновым и Усиевич обострился к середине 1930-х (см. материалы прений по докладу Усиевич «Спорные вопросы художественной критики», опубликованные в «Вестнике Коммунистической академии» (1935. № 1–2)).

1067

Расширенная версия материалов была опубликована более чем через 50 лет по-немецки; см.: Disput über den Roman: Beiträge aus der Sowjetunion 1917–1941. Berlin; Weimar, 1988.

1068

См.: Перед съездом советских писателей // Литературный критик. 1933. № 3. С. 156.

1069

См.: На совещаниях критиков // Литературный критик. 1933. № 6. С. 166.

1070

Цит. по: Фридрих Энгельс о Бальзаке: Неизданная переписка Энгельса с Маргарэт Гаркнес // Литературное наследство. М., 1932. Т. 2. С. 2.

1071

См.: Розенталь М. М. Мировоззрение и метод в художественном творчестве // Литературный критик. 1933. № 6. С. 12–32.

1072

На критику Розенталя отреагировал и Д. Е. Тамарченко, напечатавший многостраничную статью «Мировоззрение и метод» (опубл.: В спорах о методе: Сб. статей о социалистическом реализме. [Л.:] Леноблиздат, 1934). Полемика получила развитие в: Полонский Вяч. Сознание и творчество. [Л.] 1934; Гоффеншефер В. Мировоззрение и мастерство. М., 1936 (примечательно, что эта книга посвящена памяти Луначарского); Тамарченко Д. Е. Литература и эстетика. Л., 1936. С. 161–233.

1073

Этим, по всей видимости, объясняется то обстоятельство, что фактическое поражение в полемике с Розенталем не привело к смещению Нусинова с руководящей позиции в Союзе советских писателей (литературовед занимал должность руководителя еврейской секции Союза до 1939 года) и исключению его из президиума писательской организации.

1074

Текст доклада примерно с тем же названием Нусинов напечатал еще в 1929 году в «Вестнике Коммунистической академии» (1929. № 1 (31)). Появление в «Литературном критике» ее расширенного и переработанного варианта было еще и реакцией на ранее опубликованную там же статью П. Ф. Юдина «Ленин и некоторые вопросы литературной критики» (1933. № 1).

1075

См.: Нусинов И. М. Социалистический реализм и проблема мировоззрения и метода // Литературный критик. 1934. № 2. С. 139–155.

1076

Там же. С. 141.

1077

Прения по докладу тов. П. Юдина // Литературная газета. 1934. № 29 (345). 10 марта. С. 1. Стенограмму выступления Фадеева на III пленуме Оргкомитета ССП 8 марта 1934 года см.: ОР ИМЛИ. Ф. 41. Оп. 1. Ед. хр. 131. Л. 24–39. За это убеждение Фадеев подвергся критике со стороны литработников; см., например: Левин Ф. Больше одного не толпись!.. // Литературная газета. 1934. № 36 (352). 24 марта. С. 2; в этом же номере была напечатана известная карикатура Кукрыниксов «„Всяк молодец на мой образец“: К вопросу о творческих течениях советской литературы» (Там же. С. 1).

1078

См.: Розенталь М. М. Еще раз о мировоззрении и художественном творчестве // Литературный критик. 1934. № 5. С. 8–34.

1079

Среди главных книг Виноградова – учебник «Теория литературы» (М.: Гос. учебно-педагогическое изд-во, 1934) для средней школы, а также «Вопросы марксистской поэтики» (Л.: Гослитиздат, 1936) и «Борьба за стиль» (Л.: Гослитиздат, 1937).

1080

Привить школьникам любовь к классической литературе, [редакционная] // Правда. 1936. № 217 (6823). 8 августа. С. 1. Главной мишенью передовицы стал заведовавший кафедрой русской литературы ЛГУ Н. К. Пиксанов: «Литературовед Н. К. Пиксанов <…> чрезвычайно гордится одним важным, по его мнению, открытием, а именно: „Грибоедова я отношу к культурному столичному среднему дворянству. В эту социальную группу я включаю не только Грибоедова, но и Карамзина, и Пушкина, и Гоголя, и Лермонтова, и Тургенева“. <…> Беда в том, что Пиксанов подводит всех названных классиков под один общий знаменатель» (Там же. С. 1).

1081

Розенталь хотя и считал себя главным, но отнюдь не был единственным «погромщиком» «вульгарных социологов». За несколько месяцев до появления двух статей Розенталя «Литературная газета» опубликовала не менее хлесткий текст М. А. Лифшица (см.: Лифшиц М. Критические заметки // Литературная газета. 1936. № 30 (593). 24 мая. С. 2–3; № 40 (603). 15 июля. С. 2–3; № 46 (609). С. 3).

1082

От редакции: [Примечание к статье М. Розенталя «Против вульгарной социологии в литературной теории»] // Литературная газета. 1936. № 52 (615). 15 сентября. С. 2.

1083

Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. С. 7.

1084

Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. С. 10.

1085

Там же. С. 157. Этот «отзвук» будет с разной интенсивностью ощущаться в советском интеллектуальном поле вплоть до конца 1950-х годов; ср. хотя бы факт републикации объединенного и сокращенного варианта статей В. С. Кеменова «Приземленный Шекспир» (опубл.: Советское искусство. 1936. № 24 (310). 23 мая) и «Классовость и народность творчества Шекспира» (опубл.: Советское искусство. 1936. № 36 (322). 5 августа) в сборнике 1956 года (см.: Кеменов В. С. Статьи об искусстве. М., 1956. С. 117–129).

1086

Так, Нусинов, следуя примеру рапповских «громил», выступал в качестве неистового разоблачителя «классово чуждого», «буржуазно-либерального» мировоззрения классиков; см., например: Нусинов И. М. За Чехова и против чеховщины // Русский язык в советской школе. 1929. № 3. С. 3–19. К этому моменту в критике подобные развернутые реплики стали обыденностью; например, немногим ранее Н. И. Бухарин писал о «есенинщине», а Ермилов – о «толстовщине». Позднее звучной формулой Нусинова воспользуется С. Х. Варданиан в докладе «С Чеховым против „чеховщины“» (1935) на торжественном заседании, посвященном 75-летию со дня рождения А. П. Чехова.

1087

Выстраивая такую оппозицию, Розенталь явно адресуется к статье В. Я. Кирпотина «Критика Добролюбова и проблемы литературной современности» (опубл.: РАПП. 1931. № 3). Уже в послевоенное время Добролюбов по случаю 115-летия со дня рождения будет «канонизирован» в советской эстетической теории (см.: Кружков В. С. Мировоззрение Н. А. Добролюбова. М., 1950). Позднее Фадеев в расширенном варианте разгромной статьи «Советская литература на под<ъ>еме» (опубл.: Правда. 1947. № 166 (10557). 30 июня; № 167 (10558). 1 июля) напишет, что книга Нусинова «Пушкин и мировая литература» (1941) «не только не имеет ничего общего с марксизмом, эта книга далеко не доросла до наших русских революционных демократов и противоречит их убеждениям» (цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет: Избр. статьи, речи и письма о литературе и искусстве. М., 1957. С. 418).

1088

Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. С. 89.

1089

Там же. С. 90.

1090

Сходные обвинения будут звучать в статьях «Литературного критика» и после «победы» Розенталя; ср.: Денисова Л. Энциклопедия вульгарной социологии // Литературный критик. 1937. № 5. С. 133–150.

1091

Розенталь М. Против вульгарной социологии в литературной теории. С. 123.

1092

Однако репутация ученого была серьезно поколеблена в ходе неравной идейной борьбы середины 1930-х. Показателен в этом отношении фрагмент письма К. И. Чуковского В. Я. Кирпотину от 15 января 1937 года по случаю выхода его книги «Наследие Пушкина и коммунизм»: «После Вашей книжки сразу перестала существовать вся когорта Еголиных, Ефреминых, Нусиновых и других упростителей. Лебедев-Полянский отодвинулся в допотопную древность» (цит. по: Кирпотин В. Я. Ровесник железного века. С. 359).

1093

Рукопись (см.: РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 1. Ед. хр. 7272) была сдана в набор 21 января 1937 года, а подписана к печати уже в конце года, 19 декабря, и вскоре отпечатана в количестве 5000 экземпляров. В основу книги были положены статьи, написанные Нусиновым для «Литературной энциклопедии» (см., например: Нусинов И. М. 1) Вековые образы // Литературная энциклопедия. 1929. Т. 2. Стб. 128–137; 2) Гамлет // Там же. Стб. 371–381; 3) Дон-Кихот // Литературная энциклопедия. 1930. Т. 3. Стб. 365–386; 4) Каин // Литературная энциклопедия. 1931. Т. 5. Стб. 30–49; 5) Прометей // Литературная энциклопедия. 1935. Т. 9. Стб. 314–320).

1094

Луначарский А. В. Очередные задачи литературоведения. С. 3–4.

1095

Нусинов И. М. В чем об<ъ>ективный критерий художественности. С. 17. Несколькими месяцами позднее эту же мысль вслед за Нусиновым повторит Л. И. Аксельрод (Ортодокс): «<…> крупный художник избирает такие социально-психологические отношения своего времени, которые сохраняются и в следующих исторических периодах, но находят свое конкретное выражение в иных конкретных образах. Трагические конфликты, подобные трагедии Гретхен и короля Лира, являются общими понятиями, выраженными в образах и охватывающими все конфликты этого порядка. Историческая дальновидность классических произведений об<ъ>ясняется таким образом, с одной стороны, конкретным характером искусства, а с другой – исторической длительностью социальных условий, определяющих их общее идейное содержание» (Аксельрод-Ортодокс Л. Пролетарское искусство и классики. С. 161; в источнике текст дан разрядкой).

1096

Нусинов И. М. В чем об<ъ>ективный критерий художественности. С. 17–18.

1097

Овсянико-Куликовский Д. Язык и искусство. СПб., 1895. С. 5–6, 7; см. также: Он же. А. А. Потебня, как языковед-мыслитель: Оттиск из журнала «Киевская старина». Киев, 1893. С. 1–17.

1098

Нусинов И. М. В чем об<ъ>ективный критерий художественности. С. 20. Отчасти эта классификация вторит предложенному Авербахом еще в 1927 году делению образов на «живые» и «живущие» (см.: Авербах Л. Творческие пути пролетарской литературы. С. 13).

1099

Кирпотин В. О социалистическом реализме // Литературный критик. 1933. № 1. С. 36.

1100

Кирпотин В. О социалистическом реализме // Литературный критик. 1933. № 3. С. 17, 18. Позднее проблема эстетического образа и художественной образности обретет схожее решение в: Тамарченко Д. Е. Литература и Эстетика. С. 71–157.

1101

Насколько нам удалось выяснить, впервые эта мысль была заявлена Нусиновым в докладе «Вопросы жанра пролетарской литературы», прочитанном на заседании Секции современной литературы Института литературы и искусства Комакадемии 28 октября 1930 года (текст доклада опубл.: Литература и искусство. 1931. № 2–3. С. 27–43).

1102

Нусинов И. М. Вековые образы. М., 1937. С. 330. Этот подход к проблеме описания литературной эволюции очень близок к тому, который позднее, в первой половине 1940-х годов, изложил Гуковский в одном из ранее упомянутых фрагментов готовившегося им «Введения в историю литературы»: «…так как всякое общество, нормально развиваясь, непременно проходит определенный порядок формаций, логически и исторически предрешенный, то, значит, и искусство, выражая это стадиальное движение общества, непременно должно пройти те этапы, те стили, которые – каждый порознь и все вместе в своей закономерной последовательности – соответствуют закономерным этапам общественного бытия. А это значит, в свою очередь, что как ни своеобразно и различно протекает художественное развитие различных народов, они все должны в основных этапах или, точнее, стадиях совпадать» (цит. по: Гуковский Г. А. О стадиальности истории литературы. С. 123. Курсив наш).

1103

Подробнее см.: Мейлах Б. С. Пушкинская концепция развития мировой литературы: (К постановке вопроса) // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 7. С. 25–57.

1104

Пушкин в мировой литературе. С. VI. До этого некоторые статьи по сходной проблематике были напечатаны в «Пушкинском сборнике памяти проф. С. А. Венгерова» (М.; Пг.: Госиздат, 1923); см., например: Томашевский Б. В. Пушкин – читатель французских поэтов // Пушкинский сборник памяти профессора Семена Афанасьевича Венгерова. М.; Пг., 1923. С. 210–228; Якубович Д. П. К стихотворению «Таится пещера» (Пушкин и Овидий) // Там же. С. 282–294; Жирмунский В. М. Байронизм Пушкина, как историко-литературная проблема // Там же. С. 295–326.

1105

Томашевский Б. В. Пушкин: Современные проблемы историко-литературного изучения. С. 76.

1106

Цит. по: Десницкий В. А. Избр. статьи по русской литературе XVIII–XIX вв. М.; Л., 1958. С. 263. Курсив наш.

1107

Позднее Нейштадт републиковал эту же статью, внеся в текст несколько уточнений и сделав ключевые тезисы более различимыми (см.: Нейштадт Вл. Пушкин в мировой литературе // Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии АН СССР. С. 229–280).

1108

С большой долей уверенности можно предполагать, что к их числу Нейштадт относил и ранее раскритикованных Лифшицем в статье «Пушкинский временник (обзор статей)» (опубл.: Литературный критик. 1936. № 12) Б. В. Томашевского и А. А. Ахматову, чьи статьи «„Маленькие трагедии“ Пушкина и Мольер» и «„Адольф“ Бенжамена Констана в творчестве Пушкина» были напечатаны в первом «Временнике» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936).

1109

Нейштадт Вл. Пушкин в мировой литературе // Красная новь. 1937. № 1. С. 145.

1110

В тот же год Нейштадт опубликовал специальную работу, посвященную вопросу критической рецепции Пушкина (см.: Нейштадт Вл. Пушкин в оценке западноевропейской критики // Вестник АН СССР. 1937. № 2–3. С. 199–219). Примерно тогда же в печати появилась другая статья на ту же тему; см.: Казанский Б. Западно-европейская критика о Пушкине // Литературный критик. 1937. № 4. С. 112–144.

1111

Нейштадт Вл. Пушкин в мировой литературе. С. 147.

1112

Там же. С. 172. Жирмунский тогда же указывал на то, что «реализм Пушкина прошел через классическую закалку и сохраняет простоту, ясность, объективность, гармоническую соразмеренность формы, характерную для классического стиля, логическую точность и предметность словесного выражения» (Жирмунский В. М. Пушкин и западные литературы // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 72).

1113

Вскоре эта статья была републикована в: Сто лет со дня смерти А. С. Пушкина: Труды Пушкинской сессии АН СССР. С. 141–174.

1114

Вскоре эта статья была републикована в: Там же. С. 175–202. По словам В. Э. Вацуро, «работа М. П. Алексеева, по существу, явилась первым опытом в постановке проблемы. У исследователя здесь были только библиографические предшественники: Г. Н. Геннади, В. И. Межов, П. Драганов, – и единичные исследователи (В. Шульц, В. А. Францев, Э. Оман, Ж. Жюссерандо, А. Марков), изучавшие восприятие Пушкина во Франции, Германии, славянских странах и чаще всего ставившие себе локальные задачи» (Вацуро В. Э. Проблема «Пушкин и мировая литература» в трудах М. П. Алексеева // Алексеев М. П. Пушкин и мировая литература. Л., 1987. С. 582).

1115

После постановления Оргбюро ЦК «О литературной критике и библиографии» от 26 ноября 1940 года (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Ед. хр. 61. Л. 5–8) издательство «Советский писатель» тогда проявляло особую лояльность к поступавшим в редакцию литературоведческим текстам. Так, например, к печати была принята книга о немецком романе XVIII века «Роман воспитания и его значение в истории реализма» (проспект книги был представлен в издательство 20 сентября 1937 года) Бахтина, некогда осужденного и позднее сосланного по делу квазимасонской организации «Воскресение» (подробнее об обстоятельствах работы Бахтина над книгой см.: Паньков Н. А. Вопросы биографии и научного творчества М. М. Бахтина. С. 432–438). Важно и то, что именно «нестандартный» (по выражению М. В. Юдиной) Нусинов, наряду с А. А. Смирновым и А. К. Дживелеговым, выступил оппонентом на защите кандидатской диссертации «Ф. Рабле в истории реализма» Бахтина, состоявшейся на заседании Ученого совета ИМЛИ 15 ноября 1946 года (см.: Там же. С. 121–126, 182–185). Рецензенты единогласно рекомендовали диссертанта к присуждению не кандидатской, а докторской степени. Соответствующее прошение было направлено в ВАК, откуда пришел восторженный отзыв референта М. П. Алексеева.

1116

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. М., 1941. С. 6. В этом фрагменте Нусинов отчетливо следует за позицией Тынянова, изложенной им во вступительной статье к отдельному изданию «Прокофия Ляпунова» (Л.: Советский писатель, 1938) В. К. Кюхельбекера. Тынянов писал о том, что Кюхельбекер не сумел противопоставить «шиллеровскому» началу начало «шекспировское»: «На трагедии своеобразно отразилась борьба между поэтикой Шекспира и Шиллера, которая шла в русской драматургии 20-х годов и одним из самых горячих участков которой был Кюхельбекер. <…> И Шекспир и Шиллер были у Кюхельбекера в руках во время написания трагедии <…>. В итоге – колебания и, наконец, прямое влияние поэтики Шиллера» (Тынянов Ю. [Вступительная статья] // Кюхельбекер В. К. Прокофий Ляпунов. Л., 1938. С. 15, 17).

1117

К моменту выхода «Пушкина и мировой литературы» книга В. М. Жирмунского «Гёте в русской литературе» (Л.: Гослитиздат, 1937), выросшая из большой статьи «Гёте в русской поэзии» (опубл.: Литературное наследство: [Гёте]. М., 1932. Т. 4–6), была внимательно прочитана большей частью гуманитарного сообщества. В этой книге литературовед писал об отсутствии прямого творческого влияния Гёте на Пушкина: «Относительно Пушкина можно сказать, что ни одна черта в его поэтическом облике не была подсказана влиянием немецкого поэта. Не только Байрон и Вальтер Скотт, но даже Парни и Андре Шенье оказали на него в этом смысле гораздо более значительное воздействие. <…> Упоминания о Гёте в критических статьях Пушкина появляются довольно часто после 1827 г., т. е. после сближения с „Московским вестником“, и связаны часто с той переоценкой Байрона, которая характеризует философско-поэтические позиции „любомудров“. Предпосылкой для такой переоценки является перелом в политических взглядах Пушкина в послеоктябрьскую эпоху, а непосредственно в области поэтического творчества – преодоление байронического индивидуализма и субъективизма „южных поэм“ в объективных жанрах эпоса, драмы и романа. Имена Шекспира, Вальтера Скотта и Гёте как поэтов „объективных“ вытесняют теперь в высказываниях Пушкина имя Байрона» (Жирмунский В. М. Гёте в русской литературе. Л., 1937. С. 132, 133). Приведенные фрагменты из книги Нусинова свидетельствуют о подробном знакомстве литературоведа с трудом своего прямого предшественника, хотя ни одной прямой ссылки в «Пушкине и мировой литературе» на эту книгу Жирмунского (как, впрочем, и на другие его работы) нет.

1118

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 8. Примечательно, что позднее Фадеев – автор важного для построений Нусинова трактата «Долой Шиллера!» (1929) – повторит эти же идеи, обернув их против их же автора: «Например – Гёте. По характеру и глубине поднятых этим гениальным художником жизненных вопросов его нельзя отнести к романтикам. Однако форма, в которой Гёте преподносит великое жизненное содержание, большей частью романтична. Таким образом, реализм может выступать и в романтической форме, особенно в поэзии. Но не только в поэзии» (цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет. С. 402).

1119

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 15. В этих утверждениях Нусинов отчетливо вторил идеям статьи поруганного критикой и тогда уже погибшего в лагере близ Магадана Д. Мирского «Проблема Пушкина», опубликованной в «пушкинском» томе «Литературного наследства».

1120

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 16, 17–18.

1121

Нусинов очертил вполне конкретный круг пушкинских произведений, подробному разбору которых будут посвящены последующие главы: «„Сцена из ‘Фауста’“, „Скупой рыцарь“, „Моцарт и Сальери“, „Каменный гость“, „Пир во время чумы“, „Анджело“, „Египетские ночи“, „Сцены из рыцарских времен“ – вот серия произведений Пушкина, в которых им по-новому воссозданы основные мотивы и образы мировой литературы» (Там же. С. 37).

1122

Там же. С. 395. Кроме того, несмотря на прекращение выпуска журнала «Литературный критик» (с августа 1941 года было прекращено издание «Литературного обозрения» – двухнедельного приложения к ликвидированному журналу) и публичную критику его «обособленности от писателей» в постановлении «О литературной критике и библиографии», Нусинов без должной осторожности цитировал опубликованные там статьи.

1123

Заметим, что в большом числе известных нам экземпляров книги, которые сохранились в частных книжных собраниях, эта глава чаще всего вырвана.

1124

Словохотов Л. А. О классиках русской литературы. С. 143. Курсив наш.

1125

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 379. Позднее к этому же «сюжету» обратился и Благой, очевидно «впечатлившийся» идеями Нусинова, изложенными в этой главе (см.: Благой Д. Д. Достоевский и Пушкин // Достоевский – художник и мыслитель: Сб. статей. М., 1972. С. 344–426).

1126

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 380.

1127

См.: Красновская Е. Горький и рабочая пресса в дискуссии о Достоевском в 1913 г. // На литературном посту. 1931. № 15. С. 7–9.

1128

См., например: Ермилов В. В. Против реакционных идей в творчестве Ф. М. Достоевского: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1948; Бялик Б. А. Борьба Горького-художника против реакционных идей Достоевского // Горьковские чтения, 1949–1950. М., 1951. С. 418–465; в послесталинские годы Бялик остался на тех же идейных позициях – ср.: Бялик Б. А. Достоевский и достоевщина в оценках Горького // Творчество Ф. М. Достоевского. М., 1959. С. 65–100.

1129

Цит. по: Тарасенков А. К. Идеи и образы советской литературы. М., 1949. С. 83; одним из первых на эту связку указал Лукач в статье «Ницше как предшественник фашистской эстетики» (опубл.: Литературный критик. 1934. № 12).

1130

Позднее А. Белик писал: «В партийной печати были подвергнуты критике либерально-объективистские ошибки В. Кирпотина в его работах о Пушкине и Достоевском» (Белик А. О некоторых ошибках в литературоведении // Октябрь. 1950. № 2. С. 157).

1131

Нусинов И. М. Пушкин и мировая литература. С. 384.

1132

Там же. С. 390.

1133

Там же. С. 391.

1134

Редкие идеологизированные вкрапления на общем фоне теоретических построений Нусинова кажутся по меньшей мере комичными; ср. хотя бы: «<…> такими принципиально новыми взаимоотношениями Ленина, Сталина, Горького со своими соратниками, со всеми созидателями социалистической культуры снимается казавшаяся неразрешимой коллизия Сальери и Моцарта» (Там же. С. 142); «Надо ли говорить о том, каким ничтожным и жалким является это „окончательное слово“ <Достоевского> в сравнении с тем подлинно великим словом, которое было возвещено всему миру Сталинской Конституцией?» (Там же. С. 390).

1135

Летом 1941 года литературовед был эвакуирован в Чистополь, где входил в состав местного Правления Союза писателей, но часто бывал по рабочим делам и в Москве, и в местах эвакуации евреев из западных областей СССР. О включенности Нусинова в дело организации писательской жизни свидетельствует, например, следующий эпизод: в начале апреля 1942 года П. А. Арский в письме А. Фадееву делился впечатлениями о жизни «литературной колонии» в Чистополе. В контексте разговора об организуемых Союзом «писательских средах» (по-видимому, имелись в виду литературные вечера в Чистополе, учрежденные Правлением Союза писателей еще в первой половине декабря 1941 года; см.: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 15. Ед. хр. 566. Л. 8–9) Арский вскользь упомянул: «На одной из „сред“ читал свою поэму <Н. Н.> Асеев. Она вызвала большую дискуссию: это „беспечность и самоуспокоенность до войны“, „воевать думали на чужой территории, а войну ведем на своей“, „Атлантическая хартия“ и другие моменты в поэме Асеева, которые вызвали дискуссионные разговоры. На этом вечере выступал Нусинов, разгорелся спор. Асеев и Пастернак говорили с ним весьма сердито» (цит. по: «Мы предчувствовали полыханье…»: Союз советских писателей СССР в годы Великой Отечественной войны. Кн. 1. С. 384–385). Речь в письме шла о позднее разгромленной поэме «Пламя победы», над которой Асеев работал между 1942 и 1944 годами (подробнее см.: Цыганов Д. М. Сталинская премия по литературе. С. 164–166). Много внимания в те годы Нусинов уделял проблемам еврейского театра. В архивном фонде ВТО сохранилось несколько машинописей его выступлений – «Еврейская драматургия в дни Отечественной войны» от 30 декабря 1942 года (см.: РГАЛИ. Ф. 970. Оп. 6. Ед. хр. 176) и «Судьбы еврейского театра в Европе» от 15 июня 1943 года (см.: Там же. Ед. хр. 174).

1136

В сентябре 1946 года Фадеев был восстановлен в должности руководителя («генерального секретаря») писательской организации (см.: [Выписка из протокола № 277 заседания Политбюро ЦК от 13 сентября 1946 г.; пункт 7] «Вопросы Союза писателей СССР» // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Ед. хр. 277. Л. 34). Заместителями Фадеева на этой должности стали К. М. Симонов, Н. С. Тихонов, В. В. Вишневский и А. Е. Корнейчук, а членами секретариата Союза писателей – Б. Л. Горбатов, А. М. Упит, А. Венцлова, И. Х. Семпер, С. И. Чиковани, Я. Колас, Айбек и Л. М. Леонов. Симонов по этому поводу писал: «<…> сама формулировка „генеральный секретарь“, несомненно, не могла прийти в голову никому, кроме Сталина. Автором этой формулировки был он» (Симонов К. М. Глазами человека моего поколения: Размышления о И. В. Сталине. М., 1989. С. 114).

1137

Котов М. Глупая стряпня о великом баснописце // Правда. 1944. № 276 (9733). 17 ноября. С. 3. Формальным поводом послужило включение статьи Гуковского в библиографический указатель, изданный по случаю 100-летия со дня смерти Крылова (см.: Иван Андреевич Крылов, 1768–1844. К 100-летию со дня смерти: Рекомендательный указатель литературы и материалы для библиотек // Великие русские писатели. М., 1944. Вып. I). При поддержке ректора ЛГУ Вознесенского Гуковскому, написавшему письмо в ЦК (ЦГАЛИ СПб. Ф. 146. Оп. 1. Ед. хр. 71. Л. 1–2 об.), удалось избежать серьезных последствий этой проработки (подробнее об этом эпизоде см.: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 316–319).

1138

Тихонов Н. В защиту Пушкина // Культура и жизнь. 1947. № 13 (32). 9 мая. С. 4.

1139

Там же.

1140

Тихонов Н. В защиту Пушкина // Культура и жизнь. 1947. № 13 (32). 9 мая. С. 4.

1141

Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина: Власть и антисемитизм (Новая версия): В 2 ч. М., 2015. Ч. 2. С. 68–69. Не менее яркую характеристику дала Е. М. Евнина: «Фанатичная антисемитка – Демешкан <…>, славилась тем, что писала заявления-доносы на всех подряд: на своих учителей, на соучениц, на сотрудников и просто людей, которые были ей подозрительны и вызывали ее ненависть, как евреи. Говорили, что у нее в начале революции был расстрелян отец, и она почему-то считала, что виновны в этом были те же евреи. Она ходила на защиты диссертаций и выступала с разгромными речами, имевшими большой успех у определенной части аудитории. Некоторые считали ее ненормальной, и, видимо, такой она и была, но факт тот, что ее „ненормальность“ в данный момент получила высокую поддержку» (Евнина Е. М. Из книги воспоминаний: Во времена послевоенной идеологической бойни // Вопросы литературы. 1995. № 4. С. 252).

1142

См.: ГА РФ. Ф. Р-9396. Оп. 1. Ед. хр. 226. Л. 36 (цит. по: Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 1. С. 330).

1143

Затем текст этого выступления был вновь воспроизведен Фадеевым в конце июня 1947 года на XI пленуме Правления Союза советских писателей; позднее доклад был напечатан в «Литературной газете» (см.: Советская литература после постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. о журналах «Звезда» и «Ленинград»: Доклад генерального секретаря ССП СССР тов. А. Фадеева // Литературная газета. 1947. № 26 (2341). 29 июня. С. 1–2). Очевидно, выступление Фадеева имело сугубо аппаратный смысл и было направлено против Л. М. Субоцкого, сменившего Д. А. Поликарпова на должности ответственного секретаря Союза писателей. Субоцкий руководил Комиссией по критике и теории литературы ССП, поэтому «проработка» близкого ему «низкопоклонника» Нусинова неминуемо била и по репутации его власть имущего «покровителя». Стенограмма фадеевского доклада была переработана им в статью «Задачи литературной теории и критики», печатавшуюся под разными названиями в сборниках «Проблемы социалистического реализма» (М.: Советский писатель, 1948) и «Советская литература» (М.: Гослитиздат, 1948).

1144

Цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет. С. 415–416.

1145

Подробнее см.: Бранденбергер Д. Л. Сталинский руссоцентризм. С. 204–274.

1146

Цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет. С. 417.

1147

В статье 1948 года Кирпотин писал: «Алексей Веселовский только сейчас, во время дискуссии, стал рассматриваться как величина микроскопическая. Сторонникам методологии Александра Веселовского это стало необходимо для того, чтобы лучше защитить свои позиции. На самом деле, в старом буржуазном литературоведении Алексей Веселовский занимал довольно видное место; о нем очень уважительно писали уже в наши, советские, времена и Сакулин, и Алексеев, и др.» (Кирпотин В. Я. О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом. С. 6).

1148

Цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет. С. 418. Г. В. Костырченко, описывая травлю Нусинова Фадеевым, отмечает: «<…> в параллельности этих нападок на советского лингвиста (sic!) еврейского происхождения и давно умершего русского филолога-западника проявилось стремление литературного генсека „докопаться до корней“ „литературного космополитизма“ и, возможно, почерпнуть опыт борьбы с ним из идейного наследия русского консервативного охранительства, густо замешанного, как известно, на антисемитизме. Такая апелляция к дореволюционной царской эпохе являлась для пропагандистской практики послевоенного сталинизма достаточно распространенным явлением» (Костырченко Г. В. Тайная политика Сталина. Ч. 2. С. 66–67).

1149

Цит. по: Фадеев А. А. За тридцать лет. С. 419.

1150

См., например: Дмитраков И., Кузнецов М. Александр Веселовский и его последователи // Октябрь. 1947. № 12. С. 165–174; Кирпотин В. О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом, об Александре Веселовском, о его последователях и о самом главном // Октябрь. 1948. № 1. С. 3–27; Кузнецов М. А. Н. Веселовский подлинный и приукрашенный // Литературная газета. 1948. № 4 (2387). 14 января. С. 3.

1151

Против буржуазного либерализма в литературоведении, [редакционная] // Культура и жизнь. 1948. № 7 (62). 11 марта. С. 3.

1152

Там же. С. 3.

1153

На этапе подготовки текста к публикации Ф. И. Панферов – ответственный редактор литературно-художественного журнала «Октябрь» и опытнейший конъюнктурщик – предусмотрительно писал Кирпотину в сентябре 1947 года: «Всюду выкинуть о Нусинове. Ведь наши читатели об этом „фрукте“ ничего не знают» (цит. по: Кирпотин В. Я. Ровесник железного века. С. 583). Основной удар критика, таким образом, пришелся на Шишмарева; этим фактом Кирпотин оправдывал себя: «Шишмарев ушел в отставку. Поставленную в жизни цель он выполнил – достиг предела своих желаний. Он – академик, что для него все! Выпустил ничтожную книжонку, которую Фадеев походя выругал на партсобрании в Союзе писателей вместе с книгой Нусинова, которая была в центре его обстрела» (Там же. С. 546).

1154

Кирпотин В. Я. О низкопоклонстве перед капиталистическим Западом. С. 4.

1155

Там же. С. 4.

1156

Там же. Курсив наш.

1157

Там же.

1158

О любви Тарасенкова к книгам в советские годы ходили легенды. В 1966 году в очерке, посвященном Тарасенкову, Твардовский писал: «Примерно с конца 20-х годов в среде московских литераторов-книголюбов и собирателей уже была известна библиотека Анатолия Кузьмича Тарасенкова, кочевавшая с ним со студенческих времен из одной комнатушки в другую по многим районам столицы. Это было собрание изданий поэзии XX века, включавшее наряду с общеизвестными ее представителями и полузабытые, звучавшие глухо и отдаленно, а то и вовсе безвестные, провинциальные, объявившиеся однажды в виде тоненькой книжечки стихов и навсегда канувшие в небытие. <…> Трудно сказать, когда определился состав библиотеки и Тарасенков как собиратель сосредоточился именно на этом разделе, но к концу 30-х годов его собрание составляло уже определенную научную ценность и было отнесено по своей полноте к немногим подобным собраниям отечественной поэзии, хранящимся в крупнейших библиотеках страны» (цит. по: Твардовский А. Т. Статьи и заметки о литературе. М., 1972. С. 286). В личном книжном собрании критика были тысячи поэтических сборников (в 1973–1974 годах Ленинская библиотека выкупила у наследников критика 7800 томов лирики). Эта коллекция легла в основу указателя; см.: Тарасенков А. К. Русские поэты ХХ в. 1900–1955: Библиография. М., 1966.

1159

Так, например, Тарасенков в стремлении реабилитироваться перед начальством за некогда выказанную симпатию к творчеству Пастернака будет публиковать настолько хлесткие статьи, что даже А. В. Софронов (!) не раз обвинит критика в излишних «перегибах» (см.: Софронов А. Литература и современность // Литературная газета. 1951. № 127 (2845). 25 октября. С. 3).

1160

Тарасенков Ан. Космополиты от литературоведения // Новый мир. 1948. № 2. С. 127.

1161

Там же. С. 126.

1162

Там же. С. 131.

1163

Там же. С. 127–128.

1164

Там же. С. 128.

1165

Там же. С. 133.

1166

Там же. С. 131. Порой Тарасенков настолько увлекался критикой «космополитов», что полностью игнорировал предметную сторону своих пасквилей. Очевидно, что он вдохновлялся статьями своих прямых начальников, бессмысленно жонглировавших именами и фактами, поэтому допускал элементарные ошибки даже в написании фамилий столь презираемых им «низкопоклонников». Так, например, исправленная новомирскими корректорами ошибка в написании фамилии Жирмунского (в черновом тексте статьи «Космополиты от литературоведения» он именуется Жирмундским) сохранилась и в позднейшем переиздании этого «труда» (см.: Тарасенков А. К. Идеи и образы советской литературы. С. 45, 58), что исключает версию о дефекте набора. Кроме того, при переиздании статьи Тарасенков исключил из статьи множество фрагментов, связанных с книгой Нусинова, – к тому моменту литературоведа уже арестовали.

1167

Ермилов В. За боевую теорию литературы // Литературная газета. 1948. № 69 (2452). 29 августа. С. 3. В 1949 году Ермилов по мотивам своей большой работы прочитал в Центральном лектории Общества в Москве публичную лекцию «Прекрасное – это наша жизнь! За боевую теорию литературы». Стенограмма этого выступления позднее вышла в издательстве «Правда». См.: Ермилов В. В. Прекрасное – это наша жизнь! За боевую теорию литературы: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1949.

1168

Это же представление укрепилось в обществе; ср. фрагмент из письма Оксмана Азадовскому от 10 сентября 1949 года: «…историческая несостоятельность космополитизма обнаружилась настолько очевидно, что единственным Аннибалом его оказался покойный Нусинов» (цит. по: Марк Азадовский. Юлиан Оксман: Переписка, 1944–1954. С. 118). Но, по всей видимости, на тот момент Нусинов еще был жив, хотя и находился в заключении.

1169

Еголин А. М. Итоги философской дискуссии и задачи литературоведения: Стенограмма публичной лекции, прочитанной в Центральном лектории Общества в Москве. М., 1948. С. 8.

1170

В первых числах февраля 1949 года на закрытом партийном собрании в Союзе писателей А. В. Софронов по настоянию Н. М. Грибачева обвинил Данина в клевете на выдающиеся произведения советской литературы. 14 февраля Д. Т. Шепилов привел слова Софронова в докладной записке на имя Г. М. Маленкова: «Литературный критик Д. Данин, кандидат в члены ВКП(б), специализировался на избиении молодых советских поэтов. За один год он оклеветал шесть ценных поэтических произведений, в том числе патриотические поэмы Недогонова „Флаг над сельсоветом“, Грибачева „Колхоз ‘Большевик’“. Данин выступал в защиту Нусинова и его клеветнической книги о Пушкине» (цит. по: Сталин и космополитизм. С. 283. Курсив наш). Очевидно, что Грибачев сводил личные счеты с критиком, который незадолго до этого выступил в прессе с ругательными, но вполне справедливыми статьями «Мы хотим видеть его лицо» (опубл.: Литературная газета. 1947. № 67 (2382). 27 декабря) и «Страсть, борьба, действие!». О драматическом начале в послевоенной советской поэме» (опубл.: Новый мир. 1948. № 10). Грибачев, чьи тексты стали предметом тщательного критического разбора, в отместку напечатал в «Правде» разгромную статью «Против космополитизма и формализма в поэзии» (опубл.: Правда. 1949. № 47 (11154). 16 февраля). Позднее, 5 марта, в печати появилась и ругательная статья Б. И. Соловьева «Эстетствующий злопыхатель» (Литературная газета. 1949. № 19 (2506). 5 марта. С. 3).

1171

14 апреля 1949 года Шепилов отправил М. А. Суслову докладную записку об обращении уволенной из ИМЛИ Мотылевой с просьбой о помощи (см.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Ед. хр. 229. Л. 47–48; документ опубл. в: Сталин и космополитизм. С. 385–386). В этой записке Шепилов указывал на ряд принципиальных ошибок Мотылевой, которая переоценила влияние французской литературы на творчество Л. Н. Толстого и недооценила «художественное качество» «выдающихся» произведений Бабаевского, Грибачева и Недогонова, и заключал: «Все вышеуказанные идеологические ошибки в работах Мотылевой, а также политическая близорукость и либерализм, допущенные ею при обсуждении в 1947 году книги Нусинова о Пушкине, привели парторганизацию Института мировой литературы к единодушному решению об исключении Мотылевой из партии. Отдел пропаганды считает нецелесообразным вмешательство в разбор дела Мотылевой, чтобы дать тем самым возможность нижестоящим партийным организациям всесторонне обсудить вопрос о Мотылевой. Что касается работы Мотылевой в институте, то восстанавливать в нем Мотылеву не имеет смысла» (цит. по: Сталин и космополитизм. С. 386).

1172

Подробный план монографии см.: РГАЛИ. Ф. 613. Оп. 7. Ед. хр. 831. Л. 2–5.

1173

См.: Там же. Л. 6.

1174

См.: [Записка Г. С. Черемина И. М. Нусинову], 15 декабря 1948 г. // Там же. Л. 7.

1175

См.: [Записка И. М. Нусинова А. К. Котову], 28 декабря [1948 г.] // Там же. Л. 8.

1176

Г. Ф. Александров и М. А. Суслов еще 7 января 1947 года подготовили адресованную В. М. Молотову и А. А. Кузнецову докладную записку с предложением прекратить деятельность Еврейского антифашистского комитета (см.: РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Ед. хр. 1012. Л. 46–48; документ опубл. в: Сталин и космополитизм. С. 98–100). Подробную и обстоятельную реконструкцию хода спецоперации по уничтожению ЕАК см.: Костырченко Г. В. Сталин против «космополитов»: Власть и еврейская интеллигенция в СССР. М., 2010. С. 163–204. См. также: Еврейский антифашистский комитет в СССР, 1941–1948: Документированная история. М., 1996; Рубинштейн Д. Разгром Еврейского антифашистского комитета. СПб., 2002; Люстигер А. Сталин и евреи: Трагическая история Еврейского антифашистского комитета и советских евреев. М., 2008 и др.

1177

[Письмо Главлита секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову об очистке библиотечного фонда от еврейской литературы], 12 февраля 1949 г. // ГА РФ. Ф. Р-9425. Оп. 1. Ед. хр. 749. Л. 10–11. Документ опубл. в: История советской политической цензуры: Документы и комментарии. М., 1997. С. 517–518.

1178

См.: [Докладная записка К. К. Омельченко на имя Д. Т. Шепилова], 11 марта 1949 г. // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 132. Ед. хр. 149. Л. 1.

1179

До сих пор не установлена точная дата смерти Нусинова; на сегодняшний день наиболее вероятной представляется версия, согласно которой ученый погиб 30 октября 1950 года (см.: Калашников В. А. Нусинов И. М. // Краткая литературная энциклопедия. М., 1968. Т. 5. Стб. 351; Дружинин П. А. Идеология и филология. Т. 2. С. 470).

1180

После реабилитации в свет вышли сразу две книги Нусинова – «История литературного героя» (М.: Гослитиздат, 1958) и «Избранные работы по русской и западной литературе» (М.: Советский писатель, 1959).

1181

Основные вехи жизненного пути Д. П. Якубовича изложены в некрологе, подготовленном Б. В. Томашевским для «Временника Пушкинской комиссии» (1941. [Вып.] 6. С. 5–14). Отдельные штрихи к портрету ученого, восстанавливающие не столько детали его научной биографии (хотя именно они задают тон архивному поиску), сколько образ человека, во многом определившего – наряду с современниками (М. А. Цявловским, Б. В. Томашевским, Ю. Г. Оксманом) – траектории развития отечественной пушкинистики, даны в публикациях автора данной главы; см.: Турчаненко В. В. 1) Анна Ахматова и Дмитрий Якубович: Штрихи к портретам пушкинистов // «Одна великолепная цитата…»: Сб. статей и материалов к 70-летию Наталии Ивановны Крайневой. М., 2023. С. 245–258; 2) Незавершенный редакторский труд Д. П. Якубовича (седьмой «Временник Пушкинской комиссии») // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 223–240 (см. также с. 360–375 настоящей книги); 3) «Пишу в стихах посланье в Сочи…»: Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года) // «…И не кончается строка»: Сб. в честь Марии Наумовны Виролайнен. СПб., 2024. С. 267–297 (републикуется с дополнениями далее); 4) Неопубликованная рецензия Д. П. Якубовича на сборник А. А. Ахматовой «Четки» / Вступит. ст., подгот. текста и коммент. Я. В. Слепкова и В. В. Турчаненко // Русская литература. 2024. № 3. С. 115–128; 5) Балакин А. Ю., Турчаненко В. В. «Быстрый карандаш» Дмитрия Якубовича (Материалы к будущему альбому «Пушкинисты рисуют») // Fado vadio: Сб. статей и материалов к 60-летию Сергея Викторовича Денисенко. СПб.; М., 2024. С. 192–208.

1182

Второй список участников Пушкинского семинария при Петроградском университете (1913–1915) // Пушкинист: Историко-литературный сборник. [Вып.] 2. Пг., 1916. С. 292.

1183

Пушкинист: Историко-литературный сборник. [Вып.] 3. Пг., 1918. С. V.

1184

Фотокопия из коллекции С. А. Венгерова. Следует добавить, что Д. П. Якубович – в сопоставлении с изданиями П. О. Морозова (СПб., 1887. Т. 2. С. 28; аналогично в: СПб., 1903. Т. 2. С. 65) – дает более точное и более подробное (включая варианты) чтение фрагмента.

1185

Существует и более расхожее сопоставление пушкинского фрагмента с описанием пещеры Дианы в третьей книге «Метаморфоз» (стихи 155–162) (Т. Г. Цявловская, Ю. Г. Оксман и др.).

1186

Якубович Д. П. К стихотворению «Таится пещера»: (Пушкин и Овидий) // Пушкинский сборник памяти проф. С. А. Венгерова. С. 293. П. О. Морозов в первом издании Сочинений А. С. Пушкина (1887) поместил фрагмент строфы из «Евгения Онегина» петитом сразу после неоконченного стихотворения со следующим комментарием: «Набросано, в крайне исчерканном и неразборчивом виде, среди черновых VI и VII строф 7-й главы Онегина» (с. 28). Д. П. Якубович же установил прямую связь между текстом стихотворения «В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера…» и фрагментом «Евгения Онегина». Много позже Р. В. Иезуитова, описывая историю заполнения рабочей тетради Пушкина (ПД 836), отметила, что стихотворный набросок «В роще карийской…» возник у Пушкина в контексте «элегически окрашенных размышлений» над «Евгением Онегиным» (это наблюдение подкрепляется отсылкой к графическим вариациям на л. 34 и 34 об. тетради), а после в черновых набросках романа появился мотив плюща, «подсказанный» на этот раз уже текстом неоконченного стихотворения (см.: Иезуитова Р. В. Рабочая тетрадь Пушкина ПД № 836: (История заполнения) // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 146).

1187

Виноградов В. В. Этюды о стиле Гоголя. Л., 1926. С. 46.

1188

Там же. С. 213.

1189

Полное наименование – Научно-исследовательский институт сравнительного изучения литератур и языков Запада и Востока при Ленинградском государственном университете; до реорганизации в 1921 году – Институт им. А. Н. Веселовского (1919–1921).

1190

Трудовая школа № 185 1-й и 2-й ступеней находилась на Песочной наб., 14.

1191

Советская единая трудовая школа № 190 (сегодня – школа № 47 им. Д. С. Лихачева) располагалась в здании Петровской женской гимназии (ул. Плуталова, 24). Среди учеников Якубовича была Агния Васильевна Десницкая (1912–1992), дочь революционера и литературоведа В. А. Десницкого, впоследствии – известный лингвист, специалист в области германистики и албанистики.

1192

Томашевский Б. В. Д. П. Якубович // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 6. С. 8.

1193

Лихачев Д. С. Воспоминания. СПб., 1995. С. 116.

1194

На совещании также присутствовали П. Н. Сакулин, В. В. Вересаев, М. А. Цявловский, Л. П. Гроссман, Н. К. Пиксанов, В. М. Жирмунский, Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский, Н. В. Измайлов. См.: Измайлов Н. В. Воспоминания о Пушкинском Доме. 1918–1928 гг. // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1998–1999 год. СПб., 2003. С. 316.

1195

Тетрадь ЛБ 2374; современный шифр – РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 1. Ед. хр. 845. «Альбом избран Пушкинской комиссией в качестве первого выпуска ввиду возможности показа на нем многообразия творческого процесса Пушкина. <…> Большая часть альбома представляет собою первые слои черновиков, перемешанных с беловиками, программами, рисунками, записями» ([Якубович Д. П.] Фототипическое издание рукописей А. С. Пушкина // Вестник АН СССР. 1933. № 10. Стб. 67).

1196

Библиотека А. С. Пушкина // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1910. Вып. 9/10.

1197

Якубович Д. П. Пушкин в библиотеке Вольтера // Литературное наследство: [Александр Пушкин]. С. 905–922. Доклад был представлен на заседании Пушкинской комиссии 7 февраля 1934 года (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 7. Л. 43–43 об.). В прениях выступили Б. В. Казанский (с вопросом о связи еврейских записей с перстнем-«талисманом»), В. В. Гиппиус и М. А. Цявловский (с комментариями о свидетельстве Киреевского об изучении Пушкиным древнееврейского языка), Ю. Г. Оксман (с замечанием об отсутствии вывода по общему вопросу – отношения Пушкина к Вольтеру). А. А. Ахматова отметила цитату из Вольтера в письме Пушкина к Н. Н. Гончаровой (11 октября 1830 года): «Целую кончики ваших крыльев, как говаривал Вольтер людям, которые вас не стоили», – указав, что ее источник «в несколько усложненном виде есть и в других письмах Вольтера» (см. также с. 302 настоящей книги).

1198

Переведен на должность старшего научного сотрудника 1 марта 1932 года, сразу после окончания аспирантуры.

1199

В настоящее время переписка Д. П. Якубовича и М. А. Цявловского готовится к печати. Ключевые вопросы, волновавшие Цявловского, – структура академического комментария и способ подачи черновых текстов (вариантов); в своих письмах исследователь подробнейшим образом делится с Якубовичем опытом работы, отмечая pro et contra тех или иных стратегий работы над изданием сочинений Пушкина.

1200

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 117–119 об. Основания для предлагаемой датировки – карандашная помета рукой председателя Пушкинской комиссии академика А. С. Орлова («Предъявлен Н<епременному> С<екретарю> 27/Х 32») и учтенные в документе итоги заседаний от 16 и 21 октября 1932 года, а также пожелания М. А. Цявловского, касающиеся издания вариантов: «Рядом с „каноническим“, стержневым текстом, критически устанавливаемым по последним авторизованным текстам, издание дает все варианты, извлекаемые из рукописей Пушкина, как связные фразовые единства, свидетельствующие о творческом процессе. Издание отмечает их последовательность, моменты их прикрепления к стержневому тексту, их взаимоотношение и функцию. Настоящее издание отказывается от транскрипции текстов (черновиков), учитывая как совершенно неудовлетворительное положение дела с транскрипциями в старо-академическом издании, засорявшем ими пушкинские тексты в неудобочитаемой и не дающей читателю представления о динамике творческого процесса форме. Все необходимые транскрипции относятся в предпринятое издание fac-simile пушкинских рукописей, особо ведущееся Пушкинской Комиссией» (Там же. Л. 118–118 об.)

1201

Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения.

1202

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 118 об.

1203

Сюжет противостояния подробно описан в статье «Пушкинская комиссия vs профессор Пиксанов: Из истории академического пушкиноведения» (Studia Slavica. Таллин, 2020. [Вып.] 18. С. 64–74).

1204

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 102.

1205

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 174. Л. 8.

1206

«Вообще же было бы хорошо устроить съезд (в Ленинграде, ибо центр издания теперь в Академии наук) участников издания» (Там же. Л. 2. Письмо от 16 октября 1932 года); «Необходим съезд ленинградцев с москвичами. Подумайте, как это сделать» (Там же. Л. 5 об. Письмо от 8 ноября 1932 года).

1207

Изначально намеченная дата (12 марта 1933 года) была привязана к сессии Академии наук; после планировалось проведение конференции в апреле (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 3).

1208

Конференция пушкинистов // Вестник АН СССР. 1933. № 7. Стб. 35–38 (подпись: М.; с приложением фотографии участников конференции – воспроизводится в настоящей книге); Мануйлов В., Модзалевский Л. Хроника пушкиноведения за 1933 год // Пушкин. 1834 год. С. 152–168.

1209

После обсуждения плана на конференции существенные изменения коснулись структуры издания (распределения материала по томам): начало собрания сочинений закреплялось за лирикой (проект 1932 года предполагал открыть собрание сочинений томом поэм и сказок (т. 1), следом – «Евгений Онегин» (т. 2) и драматические произведения (т. 3)), расширялось пространство для критико-публицистических текстов (с одного (проект 1932 года) до трех томов) и писем (с двух до четырех томов). Московскими пушкинистами была обоснована необходимость включения в собрание сочинений справочного тома с расширенными указателями ко всем томам издания (помимо указателей трех типов (произведений, имен собственных и рукописей) внутри каждого тома). Для каждого тома были предварительно намечены редактор и рецензент (Академическое издание собрания сочинений Пушкина // Литературное наследство: [Александр Пушкин]. С. 1162).

1210

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 117 об.

1211

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 174. Л. 13–13 об. (письмо от 2 декабря 1933 года).

1212

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 49–49 об.

1213

Названия докладов приводятся в соответствии с архивными документами – повестками, протоколами, стенограммами (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 9; Там же. Оп. 1 (1935). Ед. хр. 19): Д. П. Якубович – «Комментарий к отрывку „Она меня зовет“» (7 октября 1934 г.), «Из комментариев к VII тому (Отрывок „От этих знатных господ…“)» (5 ноября 1934 г.), Г. О. Винокур – «„Борис Годунов“ (из комментариев к VII тому)» (13 марта 1935 г.), М. П. Алексеев – «Источники „Моцарта и Сальери“» (27 июня 1934 г.), Б. В. Томашевский – «„Каменный гость“ (комментарий к VII тому)» (25 ноября 1934 г.), А. Л. Слонимский – «Комедийные отрывки Пушкина» (7 октября 1934 г.).

1214

См., напр.: Домгерр Л. Л. Из истории советского академического издания полного собрания сочинений Пушкина 1937–1949 гг.: (Материалы и комментарии). С. 298 и далее; Блюм А. В. «Снять контрреволюционную шапку…»: Пушкин и ленинградская цензура 1937 г. С. 213.

1215

Письма трудящихся в Пушкинскую комиссию представляют особый интерес для антропологии и социологии литературы. В качестве иллюстрации материала, который в избытке сохранился в делопроизводственных документах комиссии, приведу фрагменты обширного письма Ивана Филипповича Кораблина от 13 марта 1933 года (с сохранением авторских орфографии и пунктуации), на котором сохранились карандашные пометы рукой Д. П. Якубовича: подчеркнуты вопросы товарища, сделаны отметки на полях.

«Дорогой-увожаемый т. Якубович! Письмо я ваше получил 10.03.1933 г. и вами посланные мне две книжонки: биографию Пушкина 1924 г. выпуска и брошюрку 1932 г. „Пушкинское общество“ – „Наш Пушкин“. Увожаемый Д. П., вашими ответами на мои вопросы я весьма удовлетворен и ваша посылка <…> – это мне дорогой подарок от вас – я рад и был в восторге при получении этих книжек! Я еще вас попрошу ответить мне: 1) Как Пушкин думал написать роман „На кавказских водах“ в стихах или просто? <…> 2) Как и в котором году скончился потомок Пушкина (его дети)? 3) Есть ли сейчас люди из пушкинской фамилии – хотя родня ему не много (извиняюсь) 4) Есть ли сейчас и ранее поэты неумеющие петь? <…> Когда учился я и встретил краткие сведения о Пушкине и он мне дорожее всех остальных поэтов, моя душа терзается, что рано он погас и сердце трепещется продолжать бы его дело, но жизнь не пускает и тянет назад, а дух весь хотел бы каким либо исскуством овладеть. Как Пушкин осень любил и особенно осенней порой он много стихов выписывал, так и я в процессе тяжелой обстановки подвергаюсь творению стихов. <…> В начале марта с/г я начал писать стихотворение под заглавием „Поднимайтесь угнетенные“, но повседневные труды не дают оформить его. В процессе небывалых трудностей сейчас я начал его писать, в трудностях как своего колхоза, как своего быта и быта униженных за рубежом. <…> Ожидаю ответа! И отзыв на мои стихи. Ответы на вопросы!» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1931). Ед. хр. 16. Л. 149–151).

1216

Там же. Оп. 1 (1934). Ед. хр. 8. Л. 70.

1217

В апреле 1935 года, по просьбе И. Г. Кацнельсона, директора фабрики «Ленфильм», Пушкинская комиссия провела несколько выездных заседаний, на которых ученые вместе с представителями киноиндустрии и широкой общественности рассмотрели предложенный художественным отделом «Ленфильма» сценарий кинодрамы «Дубровский» (1936, сценарист и режиссер А. В. Ивановский) и высказали свои замечания и предложения.

1218

СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 1 (1935). Ед. хр. 20. Л. 23 об., 24. Ср. фрагмент выступления Р. Д. Мессер, кино- и литературного критика, сотрудницы художественного отдела «Ленфильма»: «Мы <…> понимаем проблему Пушкина как проблему вырастания его в зрелищное искусство <…> Нас интересует отбор и воспроизведение тех моментов пушкинской композиции, в данном случае „Дубровского“, которые, будучи восприняты и переработаны в сегодняшнем нашем понимании Пушкина, могут войти фундаментом в социалистическое искусство, в сегодняшнее освоение культуры прошлого» (Там же. Л. 11–11 об.).

1219

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 28. Л. 17–18.

1220

Там же. Л. 27.

1221

Гиппиус В. В., Мейлах Б. С., Орлов А. С., Слонимский А. Л., Якубович Д. П. Пушкин // История русской литературы: В 10 т. М.; Л., 1941–1956. Т. 6. Литература 1820–1830-х годов. С. 161–328.

1222

Томашевский Б. В. Д. П. Якубович. С. 13.

1223

Статья Якубовича была подготовлена к публикации Л. С. Сидяковым в конце 1970-х гг. (см.: Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1979. Т. 9. С. 261–293).

1224

Помимо научно-организационных работ Д. П. Якубовича (секретарь, а затем председатель Пушкинской комиссии АН СССР; редактор тома драматических произведений Полного собрания сочинений Пушкина; куратор ряда проектов-спутников академического издания ПСС, в том числе фототипического издания рукописей Пушкина; член редакции, а затем ответственный редактор сборников «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии»; инициатор и главный организатор пушкинских конференций и т. д.), следует отметить его внушительную просветительную работу (консультации, выступления с лекциями, ведение обширной переписки etc.).

1225

Публикуется по стенограмме (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 72. Л. 8–13; машинопись с правкой чернилами рукой неустановленного лица). Пунктуация приведена в соответствие с современными нормами. Впервые: Незавершенный редакторский труд Д. П. Якубовича (седьмой «Временник Пушкинской комиссии») // Временник Пушкинской комиссии. СПб., 2024. Вып. 38. С. 236–240.

1226

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 6. С. 92–159 (Якубович Д. П. Античность в творчестве Пушкина), 5–14 (Томашевский Б. В. Д. П. Якубович).

1227

Речь идет о несостоявшемся седьмом выпуске «Временника» (см. соответствующую главу настоящей книги), в котором предполагалось напечатать статью Якубовича «Арап Петра Великого». Сохранившая безусловную актуальность монография Якубовича «Пушкин и Вальтер Скотт» по-прежнему ждет своего публикатора.

1228

«Дореволюционная наука о Пушкине не в состоянии была прочесть настоящего Пушкина, извращала его творчество и образ, бессильна была не только разрешить, но даже поставить кардинальные вопросы его изучения. <…> Революционное время, подходя к Пушкину, прежде всего щедро обогатило наши знания о нем, введя в научный обиход громадное количество ранее неведомых рукописей поэта, среди которых имеются автографы первостепенного значения. <…> Кроме рукописного наследства Пушкина, в научный обиход введены многочисленные косвенные материалы большого значения – мемуары, свидетельства современников и т. п.» (Якубович Д. П. Итоги изучения творчества Пушкина в СССР за двадцать лет // Известия АН СССР. 1937. № 5. С. 1183, 1186–1187).

1229

«Именно проза Пушкина, не говоря уже об ее исключительной художественной высоте, позволяет, благодаря своей насыщенности социальной проблематикой, заглянуть глубже в социальную природу пушкинского творчества его зрелой поры, понять и роль его в литературном процессе, уяснить отчетливее и самое мастерство, и самый образ Пушкина, до сих пор еще не раскрытый до конца во всей своей сложности» (Якубович Д. П. Обзор статей и исследований о прозе Пушкина с 1917 по 1935 г. // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 1. С. 297). Разным аспектам изучения прозы Пушкина посвящены и другие публикации Д. П. Якубовича: Работа Пушкина над художественной прозой // Работа классиков над прозой. Л., 1929. С. 7–29; Пушкин в работе над прозой // Литературная учеба. 1930. № 4. С. 46–64; Издания текстов художественной прозы: Обзор // Литературное наследство: [Александр Пушкин]. С. 1113–1126 и др.

1230

Якубович Д. П. «Капитанская дочка» и романы Вальтер Скотта // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 4–5. С. 165–166.

1231

Д. П. Якубович был одним из ключевых организаторов академического пушкиноведения в 1930-е годы. На посту секретаря реорганизованной весной 1931 года Пушкинской комиссии он инициировал работы по составлению пушкинианы и всячески поддерживал Б. В. Томашевского, предложившего план работ по описанию пушкинских рукописей.

1232

Речь идет о шестом томе собрания сочинений Пушкина, вышедшего приложением к журналу «Красная нива» на 1930 год (Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.; Л., 1931. Т. 6: Путеводитель по Пушкину); об этом см. с. 216–216 настоящей книги.

1233

См.: Калаушин М., Шиманов Н. Пушкинская выставка в Ленинграде // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 3. С. 524–527. Д. П. Якубович, помимо деятельного участия в выработке плана и организации всей выставки в Эрмитаже, выступил автором специального раздела «Творческая лаборатория Пушкина».

1234

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. [Вып.] 4–5. С. 300–330. См. также: Владимирский Г. Пушкин-переводчик // Резец. 1937. № 1. С. 36–38. Григорий Давыдович Владимирский (1893–1939) – литературовед и переводчик, исследователь творчества Т. Г. Шевченко (см. о нем: Павлюк М. М. Владимирський Григорій Давидович // Енциклопедія Сучасної України. Київ, 2005. Т. 4. С. 652).

1235

Публикуется по стенограмме (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 72. Л. 14–18; машинопись с правкой чернилами рукой неустановленного лица). Пунктуация приведена в соответствие с современными нормами. Впервые: Анна Ахматова и Дмитрий Якубович: Штрихи к портретам пушкинистов // «Одна великолепная цитата…»: Сб. ст. и материалов к 70-летию Н. И. Крайневой. М., 2023. С. 255–258.

1236

Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936–1941. [Вып.] 1–6. Руководство изданием перешло к Якубовичу в ноябре 1936 года, после ареста по ложному обвинению предыдущего редактора, заместителя председателя Пушкинской комиссии Ю. Г. Оксмана.

1237

26 мая 1940 года, за три дня до смерти, Якубович на заседании Пушкинской комиссии прочел первую главу своего исследования «Пушкин и античность» (осталось незавершенным; первые две главы опубликованы во «Временнике» ([Вып]. 6, с. 92–159)).

1238

Сохранились материалы к выступлению А. Л. Слонимского в феврале 1939 года в музее-квартире Пушкина на Мойке, 12 (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 217; с пометами Д. П. Якубовича).

1239

«Несмотря на болезнь, исход которой он предвидел, он отличался редкой жизнерадостностью, редкой любовью к жизни с ее большими и малыми радостями, любовью к труду и знанию» (Томашевский Б. В. Д. П. Якубович. С. 12).

1240

Речь идет о так называемом пробном томе академического издания Полного собрания сочинений Пушкина, начатого в 1930-е гг. (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений. М.; Л., 1935. Т. 7: Драматические произведения). Роль редактора тома Д. П. Якубовича трудно переоценить: вопреки трудностям и колоссальной загруженности другими юбилейными проектами и текущими делами Пушкинской комиссии он организовал работу по подготовке тома на высочайшем уровне и обеспечил его выход в срок.

1241

Ср.: «Пушкин никогда не был для него изолированной „специальностью“, мертвым предметом кропотливых изысканий. Пушкин был для него окном в мир» (Томашевский Б. В. Д. П. Якубович. С. 13).

1242

Цитата из стихотворения А. Блока «Пушкинскому Дому» (см.: Блок А. А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. М., 1999. Т. 5. С. 97).

1243

Впервые: «…И не кончается строка»: Сб. в честь Марии Наумовны Виролайнен. СПб., 2024. С. 267–297.

1244

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 40. Л. 108–108 об.

1245

См.: Томашевский Б. В. Д. П. Якубович. С. 5–14.

1246

См.: Измайлов Н. В. Б. В. Томашевский как исследователь Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 3. С. 5–24; Эйхенбаум Б. М. Текстологические работы Б. В. Томашевского // Томашевский Б. В. Писатель и книга: Очерк текстологии. 2-е изд. М., 1959. С. 5–22.

1247

Научный сотрудник первого разряда Д. П. Якубович находился в очередном отпуске с 3 июня по 3 августа 1933 года (см.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 404. Л. 42–43). Об отъезде Якубовичей из Ленинграда в конце мая известно из письма к М. А. Цявловскому от 27 мая 1933 года: «…к величайшему сожалению не могу на этот раз выполнить Вашей просьбы по поводу польских стихов. Я уезжаю послезавтра и все это время страшно занят. <…> Вся корреспонденция на мой ленингр<адский> адрес будет аккуратно пересылаться мне в Сочи, где рассчитываю пробыть июнь–июль» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 362. Л. 67).

1248

«…во главе издания должна стоять общая редакция <…>. (В настоящее время эта редакция состоит из главного редактора, акад. В. П. Волгина, заместителя главного редактора, акад. А. С. Орлова и членов редакторского комитета Ю. Г. Оксмана, Б. В. Томашевского, М. А. Цявловского и Д. П. Якубовича)» (Мануйлов В., Модзалевский Л. Хроника пушкиноведения за 1933 год // Пушкин. 1834 год. Л., 1934. С. 153–154 (курсив наш)). Ср. письмо Томашевского к Т. Г. Цявловской от 1 июня 1933 года: «Дней 10 тому назад ИРЛИ в порядке донесения высшим инстанциям приготовил отчет о съезде пушкинистов. Отчет писал Пиксанов и написал его в том смысле, что все предложения Пиксанова были с восторгом приняты» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 419. Л. 5).

1249

НИОР РГБ. Ф. 645. Картон 42. Ед. хр. 32. Послание датируется по содержанию второй половиной мая (не ранее 12-го и не позднее 27-го) 1933 года.

1250

В фонде Якубовича сохранились почтовые карточки Томашевского, отправленные из Нового Афона летом 1932 года (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 1–2).

1251

См.: Томашевская М., Томашевская А. Гурзуф Томашевских // Медведева-Томашевская И. Н. Таврида: Земной Элизий: Екатерина II, Пушкин, Лихачев и другие. М., 2020. С. 12–41.

1252

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 40. Л. 98.

1253

Б. В. Томашевский: (Стенограмма Ученого совета ИРЛИ 3 октября 1957 г.) / Публ. Я. Л. Левкович // Пушкин: Исследования и материалы. Т. 14. С. 302.

1254

Маймин Е. А. Борис Викторович Томашевский: (К методологии творчества) // Проблемы современного пушкиноведения: Сб. статей. Псков, 1996. С. 196.

1255

См.: с. 642 настоящей книги.

1256

Томашевский Б. В. Д. П. Якубович. С. 12.

1257

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 40. Л. 99–100.

1258

Более полные биографические сведения о сотрудниках Пушкинского Дома см. в кн.: Пушкинский Дом: Материалы к истории. С. 387–552; Беляев Н. С. История библиотеки Пушкинского Дома: 1906–2016. СПб., 2019. С. 473–646.

1259

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 4.

1260

Татьяна Константиновна Ухмылова (1893–1970) – литературовед. В 1932–1934 гг. – и. о. ученого секретаря, научный сотрудник первого разряда и и. о. заместителя заведующего Рукописным отделом ИРЛИ (в то время – Н. К. Пиксанова). В автобиографии, сохранившейся в личном деле, Ухмылова писала, что «в 1934 г. была уволена „по собственному желанию“, на самом же деле за то, что была не согласна с линией бывшего руководства АН» (СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 397. Л. 40). За этой фразой скрывался конфликт с директором ИРЛИ Л. Б. Каменевым и его заместителем Ю. Г. Оксманом (к моменту составления автобиографии – сентябрь 1936 года – Каменев был репрессирован).

1261

Николай Кирович Козмин (1873–1942) – историк литературы, пушкинист, чл.-корр. АН СССР (1924). С ноября 1930 года по февраль (?) 1931 года – старший ученый хранитель ИРЛИ, до августа 1933 года – сотрудник Рукописного отдела. Научные работы Козмина по-разному оценивались современниками; отношение к нему варьировалось от ироничного (как в настоящем письме) до резко критичного: «Работы Козмина настолько ниже всякой критики, что любой исследователь скажет, что Н. К. Козмин совершенно опорочен» (Т. Г. Зенгер-Цявловская) или «Его <Козмина> надо гнать отовсюду. <…> Он хочет немножко поправить свою репутацию, но у нас не Пушкинский Собес» (А. М. Эфрос) (РГАЛИ. Ф. 384. Оп. 1. Ед. хр. 141. Л. 7–7 об.).

1262

Анна Ивановна Перепеч (1902 – не ранее 1958) – научный сотрудник Рукописного отдела, заведующая библиотекой ИРЛИ (1939–1941). В 1933 году – заведующая читальным залом Рукописного отдела и обработчик фондов; «лучшая работница отделения», как отмечено в отчете Н. К. Пиксанова о работе Рукописного отдела за 1933 год (РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 24. Л. 28).

1263

Николай Кирьякович (Кириакович) Пиксанов (1878–1969) – литературовед, чл.-корр. АН СССР (1931). В 1932–1934 гг. – заведующий Рукописным отделом ИРЛИ. Летний отпуск 1933 года Пиксанов провел в Доме отдыха Комиссии содействия ученым (КСУ) в Старом Петергофе (см.: РО ИРЛИ. Ф. 500. Оп. 2. Ед. хр. 171. Л. 11 об.).

1264

Илья Самойлович Зильберштейн (1905–1988) – литературный критик, искусствовед, коллекционер; организатор и руководитель «Литературного наследства».

1265

Имеется в виду конференция, посвященная проблемам подготовки нового академического издания Полного собрания сочинений Пушкина, которая прошла в Ленинграде с 8 по 11 мая 1933 года (см.: Конференция пушкинистов // Вестник АН СССР. 1933. № 7. Стб. 35–38 (подпись: М.)).

1266

Филипп Фролович Канаев (1899–1941) – выпускник Института красной профессуры (1932), партийный деятель, член ВКП(б). В 1932–1933 гг. – ученый секретарь ИРЛИ. См. также с. 169–170 настоящей книги.

1267

Василий Васильевич Гиппиус (1890–1942) – поэт, переводчик, литературовед. В 1932–1935 гг. – научный сотрудник Рукописного отдела ИРЛИ, заведующий группой архивных материалов 1850–1880-х гг. Был одним из тех, кто открыто отрицал возможность подготовки академического издания в сжатые сроки к пушкинскому «юбилею» 1937 года.

1268

Ср. письмо Д. П. Якубовича к М. А. Цявловскому от 27 мая 1933 года: «Стенограммы речей москвичей на конференции я послал на Ваше имя. Желательно, сделав сокращения в повторениях, выкинув ненужное, исправив неточности, возможно скорее получить их обратно в ИРЛИ. Вырабатывается записка об издании; стенограммы в экстракте, вероятно, будут напечатаны. Мне кажется, что до осени дело не будет двигаться, хотя организационные вопросы, м<ожет> б<ыть>, уточнятся теперь же» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 362. Л. 67).

1269

Речь идет о кн.: Пушкин А. Соч. / Ред. текста и примеч. Б. В. Томашевского и К. И. Халабаева. 5-е изд. Л.; М., 1933. Издание открывается статьей А. В. Луначарского, впервые напечатанной в качестве предисловия к шеститомному Полному собранию сочинений Пушкина, выходившему в 1930–1931 гг. как приложение к журналу «Красная нива» на 1930 год.

1270

Это письмо И. Н. Медведевой-Томашевской неизвестно.

1271

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 5.

1272

В 1932–1933 гг. в Коктебеле Литфонду принадлежали три дачи – дача М. Волошина, дача Юнге и дача Н. И. Манасеиной (1869–1930) – писательницы, издававшей детский журнал «Тропинка». Первыми двумя дачами распоряжалось Московское отделение Литфонда, третьей – Ленинградское.

1273

По-видимому, имеется в виду Н. К. Козмин, речь о котором идет в следующем предложении. В аналогичном контексте («чудесно пахнет Кирыч») Козмин упоминается в письме 1.

1274

Елена Панфиловна Населенко (1896–1985) – историк литературы, музейный работник. В 1930-е гг. – научный сотрудник ИРЛИ.

1275

Весной 1933 года Н. К. Козмин (совместно с И. И. Векслером) разработал план реорганизации последней квартиры Пушкина на набережной реки Мойки.

1276

Так называют всякое растение с крупными цветами. Вероятно, речь идет о Н. К. Пиксанове.

1277

Речь идет о Н. К. Козмине (см. примеч. 3 к письму 1).

1278

См. примеч. 9 к письму 1.

1279

В 1931–1935 гг. Томашевский преподавал прикладную математику в Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта.

1280

И. С. Зильберштейн, выступая заказчиком материалов для «Литературного наследства», материально поддерживал коллег по цеху (в том числе Томашевского, М. А. и Т. Г. Цявловских и др.).

1281

НИОР РГБ. Ф. 645. Картон 42. Ед. хр. 29. Л. 1.

1282

Мацеста – курортный поселок вблизи г. Сочи, расположенный в долине одноименной реки. Активно развивается с начала 1930-х гг. с подачи Сталина, лечившегося неподалеку с 1928 года. Славился лечебными минеральными водами.

1283

Д. П. Якубович проходил лечение по путевке в санатории Комиссии содействия ученым (КСУ); Нина Георгиевна снимала комнату неподалеку.

1284

Дети Томашевских – Зоя Борисовна (1922–2010) и Николай Борисович (1924–1993).

1285

Речь идет о книге Н. Л. Бродского (о нем см. примеч. 6 к письму 4) «Комментарий к роману А. С. Пушкина „Евгений Онегин“» (М., 1932), получившей преимущественно негативную оценку в кругах литературоведов. См. также письмо А. Г. Горнфельда к Якубовичу от 28 июня 1932 года: «Читаю „Комментарий к Онегину“ Н. Бродского, только что вышедший, и отмечаю мелкие ошибки и большие похабства» (РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 121. Л. 2).

1286

Санаторий Комиссии содействия ученым (существовала в 1931–1937 гг. при Совнаркоме СССР) до 1935 года располагался в одной из дач Верещагинской стороны (территория на юго-востоке Сочи вдоль одноименной реки).

1287

Остаток отпуска Якубовичи снимали комнату в дачном доме на территории бывшего Худековского парка (ныне Дендрарий). Парк и прилегающие к нему сливовый и персиковый сады были высажены в 1889–1892 гг. под наблюдением издателя и драматурга С. Н. Худекова (1837–1928) на принадлежавшей ему земле. В 1922 году парк был национализирован.

1288

Имеется в виду И. С. Зильберштейн (см. примеч. 6 к письму 1).

1289

Речь идет о подготовке материалов для «пушкинского» тома «Литературного наследства» (М., 1934. Т. 16–18); см. примеч. 9 к письму 5.

1290

Здесь, вероятно, имеется в виду работа над описанием рукописей Пушкина (об этом см. примеч. 24 к письму 10).

1291

Юлиан Григорьевич Оксман (1895–1970) – историк литературы, пушкинист. В 1931–1936 гг. – заместитель председателя Пушкинской комиссии АН СССР; член редакции академического Полного собрания сочинений Пушкина. В июне 1933 года Оксман отдыхал в санатории Комиссии содействия ученым в Кисловодске.

1292

Имеется в виду статья «Пушкин в работе над „Историей Пугачева“» для «Литературного наследства» (Т. 16–18. С. 443–466).

1293

Мстислав Александрович Цявловский (1883–1947) – литературовед, пушкинист; редактор и комментатор академического издания сочинений Пушкина, член редакции Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого. В 1932–1936 гг. – директор Музея-усадьбы Толстого «Ясная Поляна». Татьяна Григорьевна Цявловская (урожд. Зенгер) (1897–1978) – литературовед, пушкинист; ученица и супруга М. А. Цявловского. В период работы Мстислава Александровича директором «Ясной Поляны» Цявловские подолгу жили в усадьбе.

1294

Лев Борисович Модзалевский (1902–1948) – литературовед, пушкинист, археограф. С декабря 1933 года – штатный хранитель Пушкинского фонда в Рукописном отделе ИРЛИ. В 1930-е гг. работал над научным описанием рукописей Пушкина и Ломоносова. См. также с. 167–168 настоящей книги.

1295

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 3.

1296

В дате описка: 2.VI.33.

1297

Коктебель – поселок (до 1938 года – село) на юго-востоке Крыма, расположенный вблизи г. Феодосия. По состоянию на 1933 год его население составляло около 1000 человек.

1298

См. примеч. 2 к письму 2.

1299

Историку-востоковеду И. М. Дьяконову, отдыхавшему в Коктебеле с начала 1930-х гг., запомнилось, что «Томашевские, – по крайней мере, старшие – держались несколько особняком, ходили лишь в свои семейные походы» (Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995. С. 245).

1300

Николай Леонтьевич Бродский (1881–1951) – историк русской литературы XIX века. С 1926 года – профессор Московского университета, руководитель Тургеневского семинара. Обстоятельства личного конфликта Бродского и Томашевского доподлинно неизвестны, очевидны лишь разногласия в пушкиноведческих изысканиях обоих ученых. О текстологической работе Бродского в книге «Комментарий к „Евгению Онегину“» Томашевский, в частности, писал: «Как образец нового метода на свет вытаскивается бракованный хлам дилетантских фантазий дореволюционного времени. <…> После текстологической композиции Бродского текст Х главы остается в прежнем положении, потому что никакой работы Бродского в действительности не было» (Томашевский Б. В. Десятая глава «Евгения Онегина»: История разгадки // Литературное наследство. М., 1934. Т. 16–18. С. 417). См. также письмо Томашевского Т. Г. Цявловской от 26 мая 1933 года: «…ему <Бродскому> посвящена целая глава в моей статье о десятой главе, помещаемой в том же номере „Литературного наследства“. Если цензура пропустит, то я ему доставлю несколько неприятных минут. Но, увы, не надеюсь его этим способом исправить. Самый комментарий я оставляю в стороне, хотя и здесь есть чем поживиться; но моя задача – критика текстологического порядка» (РО ИРЛИ. Ф. 387. Ед. хр. 419. Л. 1).

1301

Речь идет об И. С. Зильберштейне (см. примеч. 6 к письму 1).

1302

Василий Валентинович Мусин-Пушкин-Брюс (1773–1836) – дипломат, посланник на Сицилии и в Неаполе; масон, руководитель ложи «Астрея» (1815–1822); с 1835 года – председатель Императорского общества поощрения искусств.

1303

Имеется в виду письмо Мусина-Пушкина-Брюса к князю Сергею Сергеевичу Гагарину, которое было приобретено 26 апреля 1933 года у В. Л. Комаровича как автограф Пушкина. Покупку инициировал заведующий Рукописным отделом ИРЛИ Н. К. Пиксанов и санкционировал непременный секретарь Академии наук В. П. Волгин. Комаровичу уплатили 300 рублей с сохранением права публикации в «Литературном наследстве» (см.: РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 9. Л. 46; см. также запись в книге поступлений 1933 года № 271 от 21 мая и акты на новые поступления в РО ИРЛИ за 1924–1933 гг., л. 54). Впоследствии письмо было выведено из корпуса пушкинских автографов и помещено Л. Б. Модзалевским в опись «Псевдопушкиниана» без указания авторства Мусина-Пушкина-Брюса (РО ИРЛИ. Ф. 244. Оп. 15. Ед. хр. 23).

1304

Имеется в виду Новый Афон – город в Абхазии. Томашевские посетили Новый Афон летом 1932 года (см. открытки от 7 и 22 июля 1932 года, адресованные Д. П. Якубовичу, – РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 1–2).

1305

И. Н. Медведева-Томашевская страдала туберкулезом.

1306

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 8.

1307

Судак – город на Черноморском побережье Крыма, расположенный в 30 километрах от Коктебеля. С 1920-х гг. между Судаком, Коктебелем и Феодосией в летние месяцы было налажено регулярное морское сообщение.

1308

Общество пролетарского туризма и экскурсий – организация, созданная в 1930 году путем объединения акционерного общества «Советский турист» и Общества пролетарского туризма с целью развития массового туризма в СССР. Просуществовало до 1936 года.

1309

Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами – организация, занимавшаяся продажей пищевых продуктов и др. потребительских товаров за драгоценные металлы и камни, предметы старины, иностранную валюту.

1310

По-видимому, речь идет о Н. К. Пиксанове.

1311

В 1932–1936 гг., в период работы М. А. Цявловского директором музея «Ясная Поляна», они с супругой Татьяной Григорьевной подолгу жили в усадьбе. См. примеч. 13 к письму 3.

1312

Имеется в виду Л. Б. Модзалевский (см. примеч. 14 к письму 3).

1313

В 1931–1938 гг. редакция «Литературного наследства» располагалась в помещении Журнально-газетного объединения (Страстной бульвар, 11).

1314

В 16–18-м томах «Литературного наследства» были напечатаны следующие работы Томашевского: обзор – «Издания стихотворных текстов» (с. 1055–1112); Капнистовская тетрадь – «Новые материалы по истории первого собрания стихотворений Пушкина (1826 г.)» (с. 825–868); X глава – «Десятая глава „Евгения Онегина“: История разгадки» (с. 379–420); заметка о портретах Пушкина – «Иконография Пушкина до портретов Кипренского и Тропинина» (с. 961–968; опубликована под псевдонимом Б. Борский); «Из рукописей Пушкина» (пробег по черновикам) – «Из пушкинских рукописей» (с. 273–320); об источниках трех рисунков (виньетки к французским романам) – «Пушкин и романы французских романтиков: (К рисункам Пушкина)» (с. 947–960).

1315

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 10.

1316

Имеется в виду Николай, младший сын Томашевских. В это время дочери Томашевских, Зое, было 11 лет, Николаю – 9 (см. примеч. 4 к письму 3).

1317

Речь идет об Илье Самойловиче Зильберштейне (см. примеч. 6 к письму 1).

1318

См. примеч. 10 к письму 2.

1319

Павел Наумович Берков (1896–1969) – литературовед, библиограф, специалист в области литературы XVIII века. Его отец, Наум Григорьевич Берков, был зубным врачом.

1320

Между Б. В. Томашевским и Н. Л. Бродским были неприязненные отношения (см. письмо 4 и примеч. 6 к нему).

1321

Евгения Яковлевна Мустангова (наст. фамилия – Рабинович; 1905–1937) – литературный критик, педагог, член Союза писателей; супруга Георгия Ефимовича Горбачева (1897–1937) – литературоведа, литературного критика, троцкиста-оппозиционера. В 1934 году Горбачев был обвинен в руководстве преступной группой писателей. В 1937 году оба расстреляны.

1322

Иосиф Леонидович Прут (1900–1996) – драматург, сценарист; в 1928–1932 гг. – штатный сценарист Ленинградской кинофабрики.

1323

Александр Матвеевич Флит (1891–1954) – поэт, писатель-сатирик.

1324

Василий Алексеевич Десницкий (1878–1958) – литературовед, публицист, участник революционного движения; научный сотрудник ИРЛИ. У Десницкого было трое детей: Алексей (1904–1994), Агния (1912–1992), Ольга (1922–2016). В «коктебельских» воспоминаниях И. М. Дьяконова он получает выразительную характеристику: «Старожилами, жившими в Коктебеле уже не первый год, были Десницкие – отец, мать и трое детей. Василий Алексеевич Десницкий, в белом чесучовом костюме и светлой шляпе, с острыми усами и довольно большой седой бородкой, в черных очках (маленьких, как тогда носили) был человек весьма незаурядный. В Коктебеле, правда, он славился прежде всего как коллекционер сердоликов и других камней. Коллекция его уже тогда занимала несколько шкатулок, он их редко кому показывал. Поговаривали, что ему нельзя показывать свои коллекции – он не мог бы удержаться от соблазна тайно похитить какой-либо особо необыкновенный сердолик или „куриного бога“. <…> Десницкие никогда не смешивались с другими отдыхающими, их почти ежедневные прогулки-экскурсии были делом семейным. Едва ли не по большей части они ходили за сердоликами – просто по коктебельскому пляжу, или в Сердоликовую бухту, или в Козы» (Дьяконов И. М. Книга воспоминаний. СПб., 1995. С. 243–244).

1325

Речь идет о статье «Пушкин и романы французских романтиков: (К рисункам Пушкина)», подготовленной для «Литературного наследства» (см. примеч. 9 к письму 5).

1326

НИОР РГБ. Ф. 645. Картон 42. Ед. хр. 31. Л. 1–1 об.; Ед. хр. 30. Л. 3–3 об.

1327

Имеется в виду рекламная агитация на лицевой стороне почтовой карточки.

1328

И. С. Зильберштейн (см. примеч. 6 к письму 1).

1329

Имеется в виду статья «Десятая глава „Евгения Онегина“: История разгадки», написанная Томашевским для «Литературного наследства» по заказу И. С. Зильберштейна (см. примеч. 9 к письму 5).

1330

Здесь и выше речь идет о Н. Л. Бродском, которого Б. В. Томашевский и Д. П. Якубович шутливо называли Наумом, и о его вышедшей в 1932 году книге «Комментарий к роману А. С. Пушкина „Евгений Онегин“» (см. примеч. 6 к письму 4 и примеч. 5 к письму 3).

1331

Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич (1873–1955) – революционер, партийный и государственный деятель, историк, этнограф; создатель и первый директор Государственного литературного музея. Руководил издательством Государственного литературного музея, выпускавшим тематические «Летописи», сборники «Звенья» и др.

1332

Статья «Пушкин и романы французских романтиков: (К рисункам Пушкина)», опубликованная в «пушкинском» томе «Литературного наследства», изначально была заказана Томашевскому Бонч-Бруевичем для сборника «Звенья».

1333

Речь идет о младшем сыне Томашевских – Николае (см. примеч. 2 к письму 6).

1334

З. Б. Томашевская (см. примеч. 4 к письму 3).

1335

См. примеч. 7 к письму 6.

1336

См. примеч. 10 к письму 6.

1337

См. примечания 7–10 к письму 6.

1338

Судя по автобиографии, написанной в июне 1936 года, Д. П. Якубович некоторое время состоял в институтской ячейке Литературного объединения Красной Армии и Флота (ЛОКАФ) (см.: РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 59. Л. 2).

1339

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 11.

1340

Скорее всего, речь идет о Н. К. Козмине и Н. К. Пиксанове (см. примеч. 3 и 5 к письму 1).

1341

О Н. Л. Бродском см. примеч. 6 к письму 4.

1342

Владимир Владимирович Ермилов (1904–1965) – литературовед, критик, журнальный и газетный редактор; секретарь Российской ассоциации пролетарских писателей (1928–1932). Известен как апологет «партийной линии» в литературе и автор многочисленных разгромных статей и доносов на деятелей литературы и искусства.

1343

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 12.

1344

Вероятно, речь идет о гонораре за материалы для «пушкинского» тома «Литературного наследства» (см. примеч. 9 к письму 5), присланном И. С. Зильберштейном (см. примеч. 6 к письму 1 и примеч. 10 к письму 2).

1345

Старый Крым – небольшой город в восточной части Крыма. Его население в 1930-е гг. составляло около 5000 человек.

1346

От Старого Крыма до Коктебеля по пешеходной дороге около 17 км, т. е. примерно 3,5 часа ходьбы.

1347

НИОР РГБ. Ф. 645. Картон 42. Ед. хр. 31. Л. 2–3.

1348

Имеется в виду ИРЛИ (Институт русской литературы).

1349

Речь идет о письмах 8 и 9.

1350

Имеется в виду Худековский парк (см. примеч. 7 к письму 3).

1351

Вероятно, речь идет о Н. К. Пиксанове и Н. К. Козмине (см. письмо 2 и примеч. 6 к нему).

1352

«Литературный Ленинград» – еженедельная газета, орган Ленинградского оргкомитета (отделения) Союза советских писателей. Выходила в 1933–1937 гг.

1353

Сообщение об этом было напечатано в третьем номере газеты: «Последняя квартира А. С. Пушкина в д. № 37 по наб. р. Мойки до недавнего времени находилась в крайне запущенном состоянии. Сейчас наконец приступлено к ремонту квартиры и всего дома. После этого по схеме, разработанной Н. Козьминым и И. Векслером, начнется развертывание музея» (Литературный Ленинград. 1933. № 3, 27 июля. С. 1). См. также примеч. 5 к письму 2.

1354

Имеется в виду Ю. Г. Оксман. Римский император Флавий Клавдий Юлиан, прозванный Отступником из-за отказа от христианской веры в пользу язычества, известен, помимо прочего, своими утопическими идеями и проектами.

1355

Лев Борисович Каменев (наст. фамилия – Розенфельд; 1883–1936) – революционер, видный большевик, один из ближайших сподвижников В. И. Ленина. Дважды (1927, 1932) исключался из ВКП(б) за оппозиционные настроения по отношению к политике, проводимой Сталиным. В 1933 году восстановлен в партии и назначен директором издательства «Academia». С мая по декабрь 1934 года – директор ИРЛИ. В декабре 1934 года арестован по политическим мотивам и приговорен к тюремному заключению. В августе 1936 года расстрелян. Реабилитирован в 1988 году.

1356

Имеется в виду Н. К. Пиксанов.

1357

См. примеч. 9 к письму 4.

1358

Комераж – светское злословие, пересуды, сплетни (устар.).

1359

На закуску, напоследок (фр.). Имеется в виду В. В. Буш (см. примеч. 10 к письму 11).

1360

Возможно, речь идет о каком-то нереализованном проекте.

1361

Имеется в виду новое академическое издание Полного собрания сочинений Пушкина (см. примеч. 7 к письму 1).

1362

О ком идет речь, установить не удалось.

1363

Николай Лазаревич Лазарев (1874–?) – бухгалтер ИРЛИ с октября 1931 года по август 1933 года (см.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 90; Оп. 1–1933. Ед. хр. 26. Л. 98).

1364

Дмитрий Семенович Нестеров (1900–?) – литературовед; с 1 февраля 1933 года по 14 (?) декабря 1933 года состоял научным сотрудником первого разряда Рукописного отдела ИРЛИ, заведовал архивами конца XVIII – начала XIX в. (пушкинской эпохи). Поскольку сведения о Д. С. Нестерове в литературе отсутствуют, приведем более полную биографическую справку о нем, составленную на основе архивных документов. Родился 7 сентября (по др. данным – 8 ноября) 1900 года в дер. Кулаково (Ивановское) Темниковского уезда Тамбовской губернии. С 1918 по 1924 г. служил в Красной армии: сначала в составе 25-й стрелковой (Чапаевской) дивизии на Восточном фронте, с октября 1920 года – в составе 1-го конного корпуса Червонного казачества под командованием В. М. Примакова. В 1924–1929 гг. – студент Киевского института народного образования им. М. П. Драгоманова (1924–1927 гг. – рабфак, 1927–1929 гг. – историческое отделение). В 1929 году перевелся на литературное отделение Ярославского государственного педагогического института. С октября 1931 года по февраль 1933 года – аспирант Академии наук СССР по отделению литературоведения (тема научной работы – «Рабочий класс в буржуазной литературе 1880–1900-х гг.»). Участник методологического семинара В. А. Десницкого. Редактор стенгазеты ИРЛИ «На новых путях» (см.: СПбФ АРАН. Ф. 222. Оп. 2. Ед. хр. 359; РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 9. Л. 59). В 1933 году участвовал в комплектовании Архива ИРЛИ, обработке и систематизации его фондов, подготовке путеводителя (см.: Там же. Ед. хр. 24. Л. 28). Нестеров запечатлен на коллективной фотографии участников конференции пушкинистов в мае 1933 года (см.: Вестник АН СССР. 1933. № 7. Стб. 37–38; воспроизводится в настоящей книге).

Его жена – Лидия Сергеевна Нестерова (1911–?) – с мая 1932 года по 1934 год научно-технический сотрудник Рукописного отдела ИРЛИ. В 1929–1931 гг. – студентка литературного отделения Ярославского государственного педагогического института (см.: СПбФ АРАН. Ф. 150. Оп. 2. Ед. хр. 123). Как отмечено в отчете Рукописного отдела за 1933 год, она работала «по разборке архивов эпохи империализма под руководством <Е. В.> Михайловой. Разобрала 8 мелких архивов. <…> Недовыработала норму на 30%, что объясняется ее интересом к разбираемым архивам (останавливается на их содержании) и вялостью в работе» (РО ИРЛИ. Ф. 150. Оп. 15. Ед. хр. 24. Л. 29).

1365

См. примеч. 4 к письму 1.

1366

Имеется в виду Алексей Александрович Прокуратов (1916–1942) – научно-технический сотрудник библиотеки ИРЛИ (1931–1937).

1367

Имеются в виду сотрудницы библиотеки во главе с Татьяной Иеронимовной Немчиновой (1890–1974).

1368

См. примеч. 9 к письму 1.

1369

Михаил Карлович Клеман (1897–1942) – литературовед, исследователь жизни и творчества И. С. Тургенева. С августа 1932 года по март 1933 года – научный сотрудник первого разряда Рукописного отдела ИРЛИ, ответственный хранитель фондов 1830–1840-х гг. (см.: Иванова Т. Г. Рукописный отдел Пушкинского Дома: Исторический очерк. СПб., 2006. С. 270).

1370

Речь идет о работе над научным описанием рукописей Пушкина, инициированной Томашевским в 1932 году (план работ был представлен им 29 марта 1932 года, инструкция – 29 апреля того же года). 21 декабря 1933 года Ю. Г. Оксман доложил о промежуточных результатах работы на расширенном заседании редакционного комитета академического издания сочинений Пушкина, а уже в мае 1934 года Томашевский представил законченную вчерне работу по научному описанию рукописей Пушкина, хранящихся в Академии наук (выполнена совместно с Л. Б. Модзалевским при участии Д. П. Якубовича) – «685 пунктов, свыше 750 карточек» (см. с. 324 настоящей книги).

1371

Ср. финал повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего»: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже! что они делают со мною! Они льют мне на голову холодную воду! <…> А знаете ли, что у французского короля шишка под самым носом?» (Гоголь Н. В. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 3. М., 1938. С. 214.)

1372

Имеется в виду кн.: Державин Г. Р. Стихотворения / Ред. и примеч. Г. Гуковского, вступит. ст. И. А. Виноградова. Л., 1933 («Библиотека поэта»). (sic, sic, sic) – повторяющиеся редакторские пометы Гуковского в разделе «Ранние произведения Державина» (с. 409, 411).

1373

НИОР РГБ. Ф. 645. Картон 42. Ед. хр. 30. Л. 4.

1374

Отузы (ныне Щебетовка) – поселок на юго-востоке Крыма в двух часах ходьбы от Коктебеля. Открытка не сохранилась.

1375

Имеется в виду И. Н. Медведева-Томашевская.

1376

ВТУЗ – высшее техническое учебное заведение. Здесь речь идет о Ленинградском институте инженеров железнодорожного транспорта (см. примеч. 9 к письму 2).

1377

См. примеч. 21 к письму 10.

1378

Речь идет о Н. К. Козмине и Н. К. Пиксанове.

1379

Речь идет о публ.: [Охочинский В.] Истинный убийца Пушкина: Историко-литературная разведка. [Кр.-Вишерск: Тип. Управления Вишерских исправительно-трудовых лагерей ОГПУ], 1933. 11 с. (отд. отт. из газеты «Красная Вишера» от 12 февраля 1933 года).

1380

«Как оказывается, в день свадьбы Н. Н. Пушкина получила „высочайший“ подарок в виде золотого браслета с пряжкой из драгоценных камней, изначальные буквы коих, во французской транскрипции, образовывали слова „Пиерре Ланскои“, т. е. Пьер (Петр) Ланской – имя и фамилию жениха»: «П-ерль (жемчуг), И-рис (ирис), Е-мерод (изумруд), Р-юби (рубин), Р-юби (рубин), Е-мерод (изумруд), – на одной стороне и Л-юн (лунный камень), А-метист (аметист), Н-ефрит (нефрит), С-афир (сапфир), К-арбонкль (карбункул), О-никс (оникс), И-рис (ирис) – на другой» ([Охочинский В.] Истинный убийца Пушкина. С. 6, 10). «Этот браслет тогда же (в 1929 году. — В. Т.) был предложен Пушкинскому Дому Академии наук СССР, но, недооцененный по существу прежним руководством дома, приобретен не был, и теперь судьба его неизвестна» (Там же. С. 9).

1381

Д. П. Якубович перечисляет популярную литературу из брошюры Охочинского: исторический роман Л. П. Гроссмана «Записки д’Аршиака: Петербургская хроника 1836 г.» (1930), сочинение А. И. Безыменского «Поэма о любви» (1932), труд В. В. Вересаева «Пушкин в жизни» (1926); правда, последняя книга в брошюре не упоминается.

1382

Владимир Владимирович Буш (1888–1934) – литературовед, фольклорист, краевед. В 1932–1933 гг. – заведующий музеем ИРЛИ. В конце 1933 года подвергся «партийным чисткам», которые, по словам жены, В. Н. Буш, повлекли за собой его скоропостижную смерть в мае 1934 года.

1383

Н. К. Пиксанов (см. примеч. 5 к письму 1).

1384

РО ИРЛИ. Ф. 800. Ед. хр. 165. Л. 7.

1385

Старый Крым (крымско-тат.) – см. примеч. 3 к письму 9.

1386

О болезни Н. Г. Якубович см. в письме 10.

1387

См. письмо 9.

1388

Монастырь Сурб-Хач (в пер. с крымско-тат. – Святого Креста) расположен на склоне горы Монастырская в 3,5 км к юго-западу от города Старый Крым. Основан в XIV веке, ликвидирован как духовное учреждение в 1925 году. В 1926–1941 гг. на территории монастыря располагались пионерский лагерь и санаторий для больных туберкулезом.

1389

По данным переписи населения за 1926 год в Старом Крыму проживало около 1200 болгар.

1390

Город был столицей Крымского ханства с конца XV века до 1532 года.

1391

РО ИРЛИ, ф. 800, № 165, л. 9.

1392

Кизилташ (с 1948 года – Краснокаменка) – село на юго-восточном побережье Крыма в 3,5 часа ходьбы от Коктебеля. Известняковые утесы, окружающие лесное урочище, имеют красновато-бурый цвет.

1393

Кизилташский мужской монастырь основан в 1852 году, ликвидирован как духовное учреждение в 1923 году. Впоследствии на территории монастыря размещалась детская трудовая колония, позднее – общежитие и клуб Щебетовской сельскохозяйственной артели.

1394

Имеется в виду ИРЛИ (Институт русской литературы).

1395

Карадаг (Кара-Даг, в пер. с крымско-тат. – Черная гора) – горный массив вулканического происхождения, расположенный на берегу Черного моря между Судаком и Феодосией. Путь от Кизилташа (Краснокаменки) до Коктебеля (около 19 км) через перевал занимает около 4 часов пешего хода.

1396

Выражаем глубокую признательность сотрудникам Рукописного отдела и Литературного музея ИРЛИ РАН, Российского государственного архива литературы и искусства, Музея им. А. М. Горького ИМЛИ РАН и Архива РАН за содействие в публикации архивных материалов.

*

Поэтическая вольность: написано для рифм<ы> в 7 часов утра. (Примеч. Б. В. Томашевского)

**

Павел Наумович <?>. Бродский вовсе не Наум, а Николай. Тогда недоум <край карточки обрезан> не идет на ум, кто сей Наум? (Примеч. Б. В. Томашевского)

*

Зовись Наумом он иль просто Николаем,

Мы все равно его облаем,

За то что сей Лувель, а может быть, Бурбон

Онегину нанес изряднейший урон.

(Примеч. Д. П. Якубовича)

*

Я заразился от нового изд<ания> Державина[1372]. (Примеч. Д. П. Якубовича)

*

Неверно: есть Торгсин и «культурная чайная», где есть газированная вода. (Примеч. Б. В. Томашевского)

Content

В. В. Турчаненко, Д. М. Цыганов
«Пушкин наш, советский!». Очерки по истории филологической науки в сталинскую эпоху (Идеи. Проекты. Персоны)

История идей, проектов и людей Из разысканий в области археологии советской интеллектуальной жизни

Часть I

Глава первая Овладеть литературным наследством Классика и классическое в советской эстетической теории (1920-е – середина 1930-х годов)

Глава вторая От Всесоюзной Пушкинской выставки 1937 года к государственному музею А. С. Пушкина (1938–1948) Директивная концентрация пушкинского рукописного наследия

Часть II

Глава первая Дискуссия о «Пушкинской энциклопедии» в 1930-е годы К истории справочных пушкинских изданий

Глава вторая «Покончить со старым идеалистическим пушкиноведением» К истории «пушкинского» тома из серии «Литературное наследство»

Глава третья «Содействовать росту и развитию советского пушкиноведения» К истории работы Пушкинской комиссии Академии наук СССР в 1931–1936 годах

Глава четвертая «Нельзя замалчивать вопиющих пробелов и срывов» К истории советского пушкиноведения за двадцать лет

Глава пятая «Обеспечить свежий научный материал и проблемные статьи» К истории довоенного «Временника Пушкинской комиссии»

Глава шестая «Жалко и странно, что приходится это делать в порядке частной инициативы» К истории выдвижения академического издания Полного собрания сочинений А. С. Пушкина на Сталинскую премию

Часть III

Глава первая Пушкин и рождение «новой» социалистической литературы Случай Дмитрия Дмитриевича Благого

Глава вторая Пушкин и обретение русского литературного языка Случай Виктора Владимировича Виноградова

Глава третья Пушкин и построение «синтетической» истории литературы Случай Григория Александровича Гуковского

Глава четвертая Пушкин и смерть марксистской теории культуры в СССР Случай Исаака Марковича Нусинова

Глава пятая На службе советского академического пушкиноведения Случай Дмитрия Петровича Якубовича

«Пишу в стихах посланье в Сочи…» Черноморские открытки Б. В. Томашевского и Д. П. Якубовича (лето 1933 года)

Библиография

Список иллюстраций

Аннотированный указатель имен

Примечания