Филипп Вейцман

В фашистской Италии. Русские люди без Родины

© Ф. М. Вейцман, наследники, 2025

© М. Г. Талалай, научная редакция, 2025

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2025

Моей жене Сарре, моему другу и сотруднице, без которой этот мой труд никогда бы не увидел света, и памяти моих родителей я посвящаю эту книгу.

За Геркулесовыми столбами

Подумайте о том, чьи вы сыны:

Вы созданы не для животной доли,

Но к доблести и к знанью рождены

Данте, «Ад», Песнь XXVI

(пер. М. Л. Лозинского)

Мы познакомились у Тирренского моря, в Ливорно. Он являл собой тип того джентельмена, которого итальянцы определяют как «un signore d'altri tempi» («господин прошлых времен»): джентельмена не только во внешнем виде, но в первую очередь, – в манерах, мягких и утонченных. Возможно, скажу банальность, но мне Филипп Моисевич Вейцман свой мягкостью и меланхолией напоминал собственного земляка, тоже уроженца Таганрога, врача и писателя Чехова (кстати, Вейцман тоже имеет две ипостаси, инженера и поэта). С Чеховым его сближает и особая, деликатная ирония.

Итальянский язык Вейцмана был совершенным. Возможно, в нем некогда присутствовал генуэзский акцент, теперь совершенно исчезнувший и сменившийся на легкую офранцуженность, но не в акценте, а в манере произношения.

Ливорно для нас обоих стал «приемным городом». Место хаотичное, современное, с первого взгляда – вне всякой гармонии, однако в действительности, оно скрывает старинные и спокойные уголки: например, греческий и голландский храмы, синагогу, православное кладбище. Да и здешние католические церкви порою являют связи с дальними «библейскими» краями: тут можно каменную доску с надписью на армянском или византийскую икону… Вскоре и дом Филиппа Моисевича стал для меня таким уголком покоя и культуры среди сумбурного портового города.

Через сборник его поэзии я как будто познакомилась с ним вновь (книга пришла ко мне в Швецию вместе с милой открыткой с видом ливорнийской террасы Масканья, напоминающей неоклассические крымские строения). Этот сборник стал поэтическим выражением жизненного маршрута автора, который пролег вдоль морских берегов – Азовского, Лигурийского, Средиземноморского и даже вдоль берега Атлантического океана. Маршрут этот напоминает и странствия Одиссея, плававшего по эйкумене в поисках утраченной Родины.

Где же она, эта Родина ливорнийского сеньора? В итальянском удостворении личности у него стоит «nato a Taganrog (ex-Unione Sovietica europea)» («родился в Таганроге, бывшем европейском Советском Союзе») – перл местной бюрократии, неспособной познать географию и историю. В действительности, Филипп Моисевич родился в бывшей Российской империи, в 1911 г., став юным свидетелем драматического появления на карте мира Советского Союза. В 1927 г. Филя, как его называли домашние, вместе с родителями выехал из Москвы в Геную – его отец был командирован туда в советское торговое представительство. Никто из этих трех людей не предполагал, что на Родину они уже не никогда вернутся. (Любопытно, что они проделали обратный путь тех генуэзцев, что осваивали в позднем Средневековье берега Черного и Азовского морей.)

В Генуе произошла первая драма: отцу приказали вернуться в СССР, но почувствовав, что там его ждет расправа, он стал «невозвращенцем». Так в 1932 г. в 20–летнем возрасте стал «невозвращенцем» и Филя.

В Лигурии Филя получил диплом инженера, подданство королевства Италии, итальянскую культуру. Однако свою поэтическую натуру он выражает исключительно на русском: «Вид горы высокой, / Плеск волны морской, / Свод небес далекий, / Темно-голубой. // Чудеса природы в чуждой мне стране: / Зелень, горы, воды… / Надоели мне» («На чужбине», Генуя, 1929).

Итак, Италия изначально и волнует, и тяготит поэта: пребывание в этой стране – вынужденное, отсюда и раздвоение чувств.

Ф. М. Вейцман отмечает свое 95–летие. Ливорно, 2006 г. Фото М. Г. Талалая

Впрочем, некоторое время жизнь Фили как будто идет в спокойном русле. Но спокойствие обманчиво: в 1938 г. Муссолини издает т. н. расовые законы, отправившие итальянских евреев на обочину жизни государства и подготовившие позднейшую расправу над ними со стороны нацистов.

Семье Вейцманов, как иностранным евреям, повелели покинуть страну. Это оказалось крайне затруднительным: их, ставшими «аполидами», лицами без гражданства, не желали нигде. Одни страны отказывали во въездных визах, объявляя их «белоэмигрантами», другие, напротив, причисляли их к «советским коммунистам». Нашелся неожиданный выход: беженцев приютил Танжер, эфемерное государственное образование под протекторатом нескольких европейских держав. Как и Одиссей, поэт переплыл за Геркулесовы столбы… Позднее свои перипетии, как и перипетии русской колонии в Генуе в 1920–1930–х гг., Вейцман блестяще опишет в мемуарах «Без Отечества» (заметим, что мемуарист остроумно использовал возможности русского языка, разъяснив читателям, что для него Россия – это Родина, где он родился, в то время как Отечество это Израиль, «земля отцов и праотцов»)

В Танжере Филипп Моисеевич переждал Вторую мировую войну, получил работу (преподавателем математики в лицее) и встретил будущую жену. Однако его поэтическая муза там надолго замолчала…

Она заговорила вновь после переезда из Северной Африки в Европу, сначала во Францию, а затем – в Италию. Выбор Ливорно был не случаен: здесь – одна из самых значительных на Апеннинах иудейских общин, вторая по численности после римской. Однако Ливорно известен и своей историческим гостеприимством по отношению к чужеземцам, ищущим «порто-франко». Да и гуманистическая культура Вейцмана «надконфессиональна»: он любил, например, посещать пасхальные службы во флорентийской русской церкви, которой завещает в итоге всю свою богатую русскоязычную библиотеку (библиотеку итальянскую он завещает ливорнийской синагоге).

Его скитания на пути к Итаке замыкаются, но в отличии от Одиссея, он осознает, что поиск Родины, или Отечества – это поиск не географический, а экзистенциальный: «Плыви, корабль мой, в туман / Мечтаний, снившихся поэту, / Плыви по сказочным волнам / К тем островам, „Которых нету“» («Острова, „Которых нету“», 2000). В отличие от яростного темперамента Одиссея, само имя которого означает «гневливый», поэт обладает классически ясным видением мира, свободным от злопамятности по отношению к репрессивному веку: «И лишь порой: как стон разлуки / Как сонный бред, как дальний зов, / Мне чудятся родные звуки / Давно умолкших голосов» («Одиночество», 2000). И это – не песни сладкоголосых сирен, а речь обитателей «интимной» Итаки, т. е. его родных и близких. В самом деле, множество стихотворений и в прямую обращено к его родителям, к жене.

Титульный лист сборника стихов «Голубые дали» (Минск: Белорусский сбор, 2002) с дарственной надписью: «Многоуважаемому Михаилу Григорьевичу, с сердечными пожеланиями успеха в его академической карьере, от автора этих стихов. Филипп Моисеевич Вейцман, Ливорно, 7 декабря 2002 г.» (книга была вручена М. Г. Талалаю, когда ее автор праздновал свое 91–летие).

Поэзия Веймана существует исключительно на русском. Но это – не барьер на пути к освоению итальянской культуры, напротив – своеобразный к ней ключ, о чем ярко свидетельствуют стихи «Вальми» (вольный перевод Дж. Кардуччи) и «Юность наша так прекрасна!» (вольный перевод Лоренцо Медичи). Особенно, на наш взгляд удалось переложение стихотворения Лоренцо Великолепного, где тонко выражена глубокая меланхолия оригинала, которую часто не ощущают и сами итальянцы.

Поэзия Веймана глубоко погружена в русскую традицию: в сборнике мы найдем такие стихотворения, как «Гумилев», «Ответ Державину», «Евгению Евтушенко». Однако лейтмотив его стихов – все-таки море: «Говорят: „Кто не бывал / Среди пустыни моря, / Кто ему не доверял, / Тот не ведал горя“. // Но и тот, кто век прожил / С злою судьбою в спорах, / Всё простил и позабыл / На его просторах» («Голубые дали», 2000).

И сейчас, когда я покинула родное Лигурийское море ради моря Балтийского, именно эти «голубые дали» вновь соединяют с моим прежним «земляком».

Анна Мария Канепа-Мордаччи, апрель 2025 г., Стокгольм

Авторизованный перевод с итал. М. Г. Талалая

Последний «невозвращенец»

С автором этой книги я познакомился в Ливорно в середине 1990–х годов.

Туристы в этот город приезжают крайне редко, разве для того, чтобы побыстрее отплыть на волшебный остров Эльбу – настолько красивый, что диву даешь, отчего Наполеон оттуда сбежал. Ливорно же – это, прежде всего, промышленный порт, со скучноватой застройкой. Весь городской центр был перестроен в эпоху фашизма, но элегантности это ему не придало. При муссолиниевой перестройке, кстати, тут сломали старый православный (греческий) храм – он якобы мешал новому строительству – точь-в-точь поступали в тоже время в Советском Союзе.

В Ливорно, тем не менее, я стал бывать достаточно часто, благо жил неподалеку, во Флоренции, и бывал тут с особой миссией – повидать патриарха русского зарубежья, Филиппа Моисеевича Вейцмана.

О нем мне поведала мой друг Анна Мария Канепа-Мордаччи, которая тогда жила в Ливорно, а теперь живет в Швеции. Выпускница славянской кафедры Пизанского университета, тянувшись ко всему русскому, она рассказала мне о старом русском сеньоре, дом которого с удовольствием посещает. Вскоре и я стал верным визитером Филиппа Моисеевича.

В его доме было полно книг, а сам воздух был пропитан культурой той воображаемой страны, которую я стал называть Русской Италией. Будучи итальянцем по паспорту, Вейцман окружил себя русской атмосферой. Своих русскоговорящих друзей (собственно русских, а также украинцев, белорусов, итальянцев) он любил собирать в дни своего рождения, в первые дни декабря. Мы ходили в трактир, зажигали свечи, конечно, не точное их число – иначе пришлось бы каждый раз ставить их штук за 90, а порой и вовсе не ставили их в праздничный торт.

Я наслаждался беседами с этим необычным человеком. Он любил обсуждать историю, литературу, языки, народные обычаи. Его удивительная память сохранила множество деталей двадцатого века, которые сейчас пребывают в сумерках. Его главной страстью всегда были книги, и он гордился тем, что владел своим собственным книжным магазином. С особым удовольствием, как будто слыша голос автора, я читал его воспоминания, которые Вейцман самиздатским способом выпустил в 1981 г. в Тель-Авиве, вне издательств, а просто заплатив типографии из своего кармана – ради удовольствия дарить книгу знакомым. Неоднократно он заявлял мне, что был бы рад переиздать ее на Родине. Теперь этот час пришел.

Сразу оговорюсь, что из трехтомника его воспоминаний «Без Отечества. История жизни русского еврея» для нынешней публикации я выбрал только одну часть, но самую главную – вхождение мемуариста в историю и культуру любимой Италии, его становление как «русского итальянца». Надеюсь, что автор одобрил бы мой выбор. При этом за рамками публикуемого повествования осталась его автобиография до Италии и после бегства из нее в 1939 г. Расскажем об этом вкратце.

Филипп Моисеевич родился 3 декабря (20 ноября ст. ст.) 1911 г. в Таганроге в культурной еврейской семье, принадлежавшей к купеческому сословию. Уже спустя два месяца после его рождения семья переехала в Геническ и самые первые воспоминания автора относятся к этому городу. Именно здесь Вейцманов застала Революция и Гражданская война.

Его отец, Моисей Давидович, принадлежал к той части российской интеллигенции, которая, не разделяя радикальных большевистских взглядов, считала необходимым трудиться над построением справедливого будущего общества. В 1923 г. вся семья переехала в Ростов, ради работы отца, а в 1925 г. – в Москву, где тот занял должность в Министерстве торговли. Его способности не остались незамеченными, и советское правительство решило отправить его в длительную командировку за границу. Итак, в 1927 г. Филя, как его называли в семье, приехал с семьей в Геную, где его отец стал служить в советском торгпредстве. Никто тогда не предполагал, что они никогда не вернутся на родину. С этой вехи и начинается публикуемый нами фрагмент автобиографии.

Филипп Вейцман и Михаил Талалай, Ливорно, декабрь 2002 г.

В Италии произошли драматические события: отцу приказали срочно вернуться в СССР, но, поскольку назревали репрессии, он решил стать так называемым «невозвращенцем». Одним из главных последствий такого выбора была немедленная потеря советского гражданства. Таким образом, в 1932 г. Филя, которому было уже за двадцать, также оказался без гражданства.

В Генуе он, несмотря на статус аполида, окончил инженерный факультет и даже получил итальянское подданство – пример, как мы бы сказали сегодня, «успешной интеграции». Но успех был обманчивым: в сентябре 1938 г. расовые законы отбрасывают местных евреев на обочину общественной жизни; евреям-иностранцам предписано покинуть страну.

У Фили изымают новенький итальянский паспорт, и семья Вейцманов вынуждена снова отправиться в эмиграцию. Это было легче сказать, чем сделать: им нигде не были рады. После долгих мытарств беженцы нашли убежище в марокканском Танжере, где с 1912 г. действовал международный режим политического и военного нейтралитета под совместным административным контролем Франции, Великобритании и Испании (другие страны, включая Италию, присоединились к протекторату в 1928 г.).

Так в семью Вейцманов надолго вошла Африка, где они и пережили мировую войну. В Танжере общительный Филипп быстро сошелся с колонией иностранцев, в первую очередь с итальянцами и еврейскими беженцами из разных европейских стран. Разыскал он и немногих русских белоэмигрантов. Его родители стали держать, как и в Генуе, пансион со скромным рестораном. После неудачных попыток найти работу инженера (как пишет мемуарист, в Танжере они были не нужны), он нашел малооплачиваемую и трудоемкую работу учителя математики в итальянском лицее.

В 1948 г. скончался отец, и Филипп теперь живет один с матерью. Его мучает ностальгия по Родине и в 1955 г., когда в СССР был принят закон «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны», распространявшийся и на «невозвращенцев», он решает вернуться в СССР. С этой целью он прибывает в Париж, где в советском консульстве оформляет все необходимые документы. Однако на следующую встречу в консульстве он не приходит, охваченный странным страхом, и возвращается в Африку. Тем не менее, похоже, мысль о репатриации его долго не отставляет – в 1957 г. он пишет «Гимн Родине»: «Славься, Родина святая! / Нет другой тебе под стать, / Мира ты одна шестая, / Наша гордость, наша мать…».

В 1959 г. в Танжере, похоронив мать, он женится – в почти 50–летнем возрасте. Его избранницей стала Сарра Беар, родившаяся в Оттоманской империи в семье зажиточного еврейского фабриканта, производившего восточные сладости. У Сарры – французский паспорт, но Франция уходит из Африки и для европейцев, «колонизаторов», начинаются трудные времена. Осенью 1961 г. супруги эмигрируют из Марокко в Париж, где Вейцман заводит букинистический магазин.

Выйдя на пенсию, некоторое время супруги живут в Израиле, но побеждает любовь Филиппа к Италии и они переезжают сюда, где селятся в Ливорно, связавшись с влиятельной местной еврейской общиной. 21 октября 1989 г. тут умерла Сарра. Филипп Моисеевич Вейцман скончался в «своем» Ливорно 23 мая 2008 года[1].

Обложка полицейского досье «Вейцман Моисей, сын Давида», Государственный архив Генуи

…Готовя данный текст к публикации, я не мог не задуматься о полицейском досье на Вейцманов, которое наверняка было на них заведено. В фашистской Италии эта семья была под двойным подозрением – как советские граждане и как евреи. Не без трудностей, но мне удалось разыскать их дело в Государственном архиве Генуи, в Фонде Префектуры, в Папке 190, № 9–7. Бумаг на отказ от советского гражданства в 1932 г. в нем не обнаружилось: основное ядро дела сформировалось после следующего обращения Моисея Вейцмана к итальянскому правительству (в переводе с итал.):

Я, нижеподписавшийся ВЕЙЦМАН [WEIZMANN] Моисей, сын Давида, родившийся в Таганроге (Россия) 20 июля 1877 г., АПОЛИД, бывший русский, проживающий в Генуе со 2–го сентября 1927 г. с семьей, состоящей из жены Анны Цейтлиной и сына Филиппа, будучи под ударом Декрета от 1–го сентября 1938 г., обращаюсь в уважаемое Министерство внутренних дел с покорной просьбой учесть особые обстоятельства моего положения.

Сбежав со своей семьей от большевистского режима, я нашел в Италии, предоставившей мне любезное и щедрое гостеприимство, новую Родину. В самом деле, мой сын Филипп, прибывший в Италию подростком, получил тут диплом инженера, а в прошлом году даже имел честь получить итальянское гражданство.

Будучи аполидами, у нас нет никакой другой Родины, кроме той, которую мы избрали, то есть ИТАЛИИ, к которой мы также привязаны чувствами глубокой признательности.

Учитывая наше положение АПОЛИДОВ, не имея никакой возможности уехать в другую страну, обращаюсь в уважаемое Министерство внутренних дел с живейшей просьбой остаться в ИТАЛИИ вместе с моей семьей <..>[2].

В заявлении, подписанном 11 февраля 1939 г., Моисей Вейцман указывал предписанный срок пребывания в Италии, до 12 марта того же года, и просил продлить его хотя бы еще на три месяца. Завертелась, достаточно динамично, бюрократическая машина, и из Рима в Геную поступают запросы о «моральном, гражданском и политическом поведении» Вейцмана. Переписка между инстанциями шла под рубрикой «Защита расы».

В Генуе на него составляют в целом положительную характеристику: «еврейской расы русской национальности, <..> не владеет недвижимостью и не получает из-за границы денежные переводы, живет скромно на средства, которыми располагает, <..> учитывая его пожилой возраст (61 год) и добрые чувства итальянскости, считаем возможность разрешить продление проживания» (сроки продления не указаны). Характеристика была отправлена в Рим 4–го марта 1939 г. Ответа на нее в досье не обнаружено, и вероятно, он уже не потребовался, так как 15 марта Вейцманы уплыли в Африку.

Последние документы в деле относятся уже к 1941 г. Очевидно, после начала Русской кампании полиция решила проверить в Италии всех выходцев из России и Советского Союза, в особенности еврейского происхождения. Второго августа 1941 г. римская Дирекция демографии и расы при Министерстве иностранных дел отправляет запрос о проживании Генуе «иностранного еврея, бывшего русского, Моисея Вейцмана». В ответном письме префектура сообщает, что таковой уже давно покинул Италию, вместе с семьей. И слава Богу, хочется добавить сегодня нам.

Благодаря архивным документам мне удалось установить точные итальянские адреса Вейцманов. Пансион, подробно описанный в книге, они держали на corso Torino, дом 14. Эта артерия в мемуарах русифицирована как Туринский проспект. Ликвидировав все свои дела и продав пансион, Вейцманы сняли, по объявлению в газете, комнату, как пишет автор, «за две улицы от бывшего пансиона». Теперь известен и этот, самый последний адрес в Генуе автора книги – via Caffa, дом 2. Каффа – это название генуэзской колонии в Крыму, на месте которой позднее возникла Феодосия. В самом деле, после Крымской войны 1853–1856 гг. в Генуе, в этом квартале, появились, кроме Каффской, также Одесская и собственно Крымская улицы. Похоже, что Вейцманы, «сидевшие на чемоданах», не обратили на внимания на то обстоятельство, что они на мгновение как будто бы вернулись к родным берегам. Иначе бы мемуарист, со свойственной ему иронией, назвал бы эту свою последнюю генуэзскую улицу Феодосийской.

Благодарю за помощь в подготовке книги Елену Виноградову, Ларису Козлову и Евгению Подрезову.

Михаил Талалай, апрель 2025 г.,

Милан

Предисловие

Кто-то сказал: «Жизнь каждого человека достойна быть рассказанной», а я еще прибавлю от себя: в особенности жизнь еврея.

Кажется, Достоевский заметил, что чтобы быть автобиографом, надо обладать непомерным эгоцентризмом. Если его замечание справедливо, если писание своей собственной биографии является действительно проявлением некоего эгоцентризма, то, в моем случае, этот эгоцентризм относится скорее ко всему нашему многострадальному народу, а в особенности к его русской ветви, нежели к моей скромной персоне.

Конечно – я пишу о себе, иначе эта книга не была бы автобиографией, но, верьте мне, что если бы я близко знал жизнь другого русского еврея, жизнь, более интересную, нежели моя, ничем особенным не замечательная, то я, с радостью, согласился бы стать его биографом. К моему большому и искреннему сожалению я, близко, с таким евреем не знаком, и, следовательно, принужден писать о себе…

В этой моей книге, кроме всего прочего, я создал маленькую портретную галерею тех людей, с которыми мне пришлось столкнуться на моем жизненном пути. Такая галерея может быть интересна просто с общечеловеческой точки зрения.

Большинство личных имен я, конечно, изменил. Если кто-нибудь из читателей найдет в книге свое имя, или свой, не всегда лестный, портрет, то пусть он себе скажет, что это только досадное совпадение.

Лично о себе я стараюсь рассказать с предельной искренностью, может быть, иногда, и не в свою пользу.

Еще одно, последнее сказанье —

И летопись окончена моя,

Исполнен долг, завещанный от

Бога Мне, грешному. Недаром многих лет

Свидетелем Господь меня поставил

И книжному искусству вразумил…

На старости я сызнова живу,

Минувшее проходит предо мною —

Давно ль оно неслось, событий полно,

Волнуяся, как море-окиян?

Теперь оно безмолвно и спокойно,

Немного лиц мне память сохранила,

Немного слов доходят до меня,

А прочее погибло невозвратно…

Но близок день, лампада догорает —

Еще одно, последнее сказанье.

Пушкин, «Борис Годунов»

Вот она – граница! Прах твой отряхаю,

О, Страна Родная, я с усталых ног

И хоть с болью в сердце, но переступаю

Навсегда, конечно, через твой порог.

Память, не тревожь мне душу грустью тайной,

И угасни, пламя, у меня в груди:

Верности ненужной Родине случайной,

К мачехе недоброй пасынка любви.

Прощай, Родина!

…В 1927 году общее положение в стране стало вновь ухудшаться: сказывались первые сталинские мероприятия. В Москве, перед булочными и некоторыми другими магазинами, появились «хвосты».

Незадолго до нашего отъезда в Одессу на дачу, проходя по улице мимо одного из таких «хвостов», мы с мамой услыхали крик какой-то бабы: «Опять хлеба нету. Это всё жиды проклятые! Они весь хлеб забрали, да в Кремле спрятали».

Мы все были рады, хотя бы на несколько недель, уехать на юг. Отец нам сказал, что его, вероятно, в этом году пошлют за границу, в Италию, хотя он предпочел бы оставаться еще один год в Москве, чтобы дать мне время окончить девятилетку. Мы с мамой ничего не возразили, но были, на этот счет, другого мнения.

Из Москвы в Одессу было сорок часов езды. Приехав, мы остановились, на пару дней, у тети Рикки[3]. Уже свыше двух лет, как у нее проживали престарелые родители[4]. Мы их нашли сильно подряхлевшими, в особенности дедушку. Сердце у него ослабело, и он больше не выходил из дому. Целые дни дедушка проводил перед своим столом, куря одну папиросу за другой, и раскладывая пасьянс. Бабушка была бодрее; она помогала тете по хозяйству, и регулярно, по субботам и праздникам, посещала одесскую синагогу, которую власти оставили открытой. Весть о нашей близкой поездке за границу их сильно огорчила. Моя мать, как могла, успокаивала своих родителей, объясняя им, что ничего еще не решено, и, что, во всяком случае, наше пребывание в Италии не продолжится больше года. Дня через два мы переехали на нанятую, на Большом Фонтане, дачу. Через пять недель отец уехал на службу в Москву.

Купание в море, загорание на солнце, прогулки в компании моих кузенов, кузин и друзей, ухаживание за Флорой, дочерью адвоката Небесова, всё это занимало мое время, и оно летело быстро. Я много играл в крокет, и в этой дачной игре достиг довольно значительной степени совершенства, оказавшись, однажды, победителем на устроенном нами турнире. В августе погода начала портиться, но мы решили оставаться на даче до двадцать пятого числа этого месяца, а после погостить у тети Рикки, в Одессе, еще с неделю. В Москве, занятия в моей школе начинались пятнадцатого сентября.

19 августа 1927 года в 9 часов утра мы по обыкновению отправились на пляж. Стоял холодный и ветреный день. Купаться было невозможно, и через час мы поднялись, чтобы вернуться на дачу. Не доходя еще до нее нам встретилась тетя Рикка, с распечатанной телеграммой в руке. Подойдя к нам, она молча протянула ее маме. Телеграмма была от отца, из Москвы: «Через десять дней уезжаем Италию выезжайте Москву первым поездом Моисей». Сегодня, в девять часов утра, у себя на одесской квартире, тетя получила, на имя мамы, эту телеграмму, испугалась, и, распечатав ее, села в трамвай и приехала к нам на Большой Фонтан. Собрав наши пожитки, мы спешно оставили дачу, и к часу дня были уже в Одессе, в доме тети. Дядя пошел на вокзал, покупать билеты. Все были взволнованы, бабушка плакала.

– Мама, чего ты плачешь? – уговаривала ее моя мать, – ведь я уезжаю только на год.

Но бедная бабушка была безутешна:

– Знаю я, что значит – на год. Шутка ли: в Италию! В такую даль. Ведь я так стара, и тебя, наверное, больше никогда не увижу.

Бедняжка! Она не ошиблась!

Дядя достал билеты в мягкий вагон поезда, отходящего в Москву в 16 часов. Мы наскоро пообедали, взяли извозчика, и отправились на вокзал. На прощание бабушка, обливаясь слезами, дала нам на дорогу баночку, ею самой сваренного, розового варенья, а дедушка, стоя у окна, долго махал нам вслед рукой. Снова сорок часов езды, и утром, 21 августа, на Брянском вокзале, нас встретил отец. Всё было готово к отъезду, паспорт взят, и 29 августа нам предстояло отправиться в далекий путь. Папа рассказал, как он старался протянуть время, пока ему не заявили, что если он не возьмет теперь своего паспорта, то месяца через два его всё же пошлют за границу, но не в Геную, а в Варшаву. Папа взял паспорт.

Последняя неделя прошла быстро, и как бы в полусне. Мы с отцом пошли в московскую сберегательную кассу, и он положил на свое имя порядочную сумму, обусловив, что в случае его смерти я, его единственный сын, являюсь наследником этих денег.

В Москве стояли ясные, теплые и тихие дни конца лета. Утром, в канун отъезда, я отправился в Александровский сад, и там провел с час, любуясь Кремлем.

Наступило 29 августа. Наш поезд отходил с Варшавского вокзала ровно в 17 часов. Мы завершили последние сборы. Я взял с собой несколько учебников, чтобы иметь возможность, во время моего пребывания в Италии, повторять пройденные предметы. По русскому обычаю, прежде чем переступить порог, мы все присели на минуту. Носильщик, нанятый на вокзале, помог нам перенести чемоданы через площадь, и поставить их на перрон, в ожидании подачи поезда.

Нас провожала небольшая группа родственников и знакомых. Среди них были: дядя Миша[5] с тетей Аней и моим двоюродным братом, Женей; Маршак, двоюродная сестра моей матери, с мужем[6]; Джанумов[7] с дочерью… Елизавета Георгиевна плакала – ей очень хотелось уехать из СССР. Пришли Либманы, но без Соли[8]. Он был на каком-то заседании, и опоздал. Подали поезд и мы сели в международный вагон. В это время, весь запыхавшись, прибежал Соля. Я вышел ему навстречу и мы обнялись, после чего я поспешил вернуться в вагон и стал у окна. Поезд тронулся. «Смотри, не сделайся в Италии фашистом!» – закричал мне Соля. Провожавшие нас засмеялись. Перрон, с людьми на нем, пополз назад. Замелькали железнодорожные строения, загрохотали вагоны на стрелках… Прощай, Москва!

Наш вагон был спальным, международным. Пассажиров в нем ехало мало, и нам досталось четырехместное купе. В соседнем купе находились два папиных сослуживца по Экспортхлебу. Они были назначены в Варшавское Торгпредство. В другом купе ехала в Париж семья, состоящая из мужа, жены и дочери, девочки моих лет. Несколько дальше, ехали два японских дипломата, транзитом через СССР. Они направлялись в одну из западноевропейских стран. Вероятно, и в других вагонах имелось много свободных мест. В те времена еще не существовало Интуриста, и сообщение между СССР и другими странами было слабое.

Я уселся поудобней у окна и стал смотреть на мелькающие телеграфные столбы, и уходящие назад предместья Москвы. Скоро начались бесконечные леса. Стало смеркаться; зажглись огни. Прозвонил колокольчик, приглашая пассажиров в вагон-ресторан, ужинать. Отец повел нас туда. Мы выбрали уютный столик у огромного зеркального окна. Ужин оказался превосходным. Пока мы ели, поезд остановился на большой станции. Это была Вязьма.

Двое железнодорожных рабочих трудились над чем-то у самого нашего окна. Мне стало немного стыдно: ведь, как-никак, социалистическое государство, и вот, поди ты! Мы сидим в вагон-ресторане и ужинаем. Всё здесь шикарно: ярко светит электричество, на столе маленькие вазочки с цветами, нам прислуживает внимательный кельнер, а за окном рабочие трудятся, и, вероятно, никогда им не сидеть за этим столиком. Но поезд вновь тронулся, и Вязьма исчезла позади, а с ней и все мои угрызения совести. Кончился ужин; мы вернулись в наше купе, и вскоре улеглись спать. Я устроился на верхней полке. Вагоны катились по рельсам и мерно постукивали. За окном, в темноте, проносились силуэты стройных сосен. Я уснул.

Проснулся я довольно рано, и моей первой мыслью было: мы едем за границу. Но вот, во мраке, замелькали редкие огоньки еще спящего города. Я поспешно соскочил с моей полки и прильнул к окну. Заскрипели буфера. Ярко освещенный перрон. Минск. Засуетились около поезда железнодорожники. К нашему вагону подошли двое в военных формах и беретах – чины пограничного ГПУ. Постояв минуты две, они поднялись к нам в вагон, и пошли по коридору, открывая все двери, зорко и подозрительно вглядываясь в полусумрак каждого купе. Поезд тронулся, и вскоре послышались их голоса: «Граждане, паспорта! Паспорта! Граждане, пожалуйте ваши паспорта!»

Весь вагон проснулся, зажгли свет. Вновь прошли чины ГПУ по вагонам, теперь они отбирали у всех паспорта, и еще зорче вглядывались в лица, сверяя их с фотографиями. Тем временем начало светать. Клубы пара и дыма летели за окнами, цепляясь за ветви деревьев. Умывшись, мы сели завтракать, взятыми мамой в дорогу, несколькими бутербродами. Бежал поезд, летело время! Вновь и вновь прошли по вагонам агенты ГПУ, всё время сохраняя на своих лицах всё то же выражение крайней подозрительности. Было немного жутко.

Справа, за окном, появилось большое, неуютное, деревянное здание, серо-грязного цвета: станция Негорелое[9] – советская пограничная таможня. Мы все вышли, таща с собой наш багаж. Утренний, свежий, приятный воздух. Пахнет сосной и немного паровозным дымом. В таможенном здании душно; тускло светят электрические лампочки. Наш багаж осматривает какая-то женщина. Она любезна, но с упорством педанта роется во внутренностях наших чемоданов. Нашла мои учебники: «Учебные пособия вывозить из СССР запрещено, но, впрочем, вы, вероятно, скоро вернетесь. Можете их везти с собой». У нашего соседа по вагону нашли советский, юмористический журнал «Крокодил». Таможенный чиновник предупредил: «Поляки его не пропустят». На этом свете всё имеет свой конец, даже советский таможенный досмотр, и вот мы вновь погрузились, со всеми нашими чемоданами в вагон.

Снова пришли чины пограничного ГПУ. На этот раз они возвращали пассажирам их паспорта. Это происходило так: один из них держал в руках пачку паспортов, и показывал их пассажиру, один за другим, спрашивал: «Это ваш? Это ваш?..», а другой, в это время, внимательно глядел на вопрошаемого. Нужный паспорт всегда оказывался последним в пачке. Это был трюк, значение которого мне неизвестно. Наконец, мой отец, подвергнутый, как и все прочие, этой странной процедуре, получил свой паспорт, и чины ГПУ прошли далее. Застучали по рельсам вагоны, и серо-грязная станция Негорелое уплыла назад, став прошлым.

Ехавший в Варшаву папин сослуживец по Экспортхлебу, уже не в первый раз совершавший это путешествие, посоветовал нам, если мы желаем увидать границу, глядеть в левое окошко. Я буквально прильнул к стеклу. Рядом со мной стояли мои родители, а у соседнего окна поместились муж, жена и дочь. Всем хотелось узреть этот последний пограничный пункт. Чтобы понять наше настроение надо помнить, что в то время весь мир делился на две неравные части, насмерть враждовавшие между собой: одна шестая земной суши – СССР, и остальные пять шестых.

Мы приближались к демаркационной линии, их разделяющей. Агенты ГПУ открыли двери нашего вагона и стали на его подножку. Показались деревянные, вероятно, наблюдательные, вышки. Поезд шел всё медленней и медленней и наконец остановился перед небольшим белым зданием, с маленькой четырехгранной колонкой на крыше. На верхушке этой колонки виднелись скрещенные серп и молот. Впереди, на дороге, стояло нечто вроде арки. Я позже узнал, что это были ворота над железнодорожным путем. На одной из ее сторон было написано: «Коммунизм сотрет границы». А на другой стороне: «Привет рабочим запада».

Чины ГПУ соскочили с подножки вагона, и в тот момент, когда поезд вновь тронулся, отдали ему по-военному честь, приложив три пальца к своим беретам. Поезд прошел под аркой. Рядом с ней стоял последний красноармеец-часовой. В руке он держал винтовку с привинченным к ней штыком. Теперь мы двигались со скоростью человеческого шага. За окном был пустырь. Виднелись наблюдательные вышки и колючая проволока. Это была нейтральная зона. Девочка, стоявшая у окна, воскликнула: «Кончено!» Родители ее немного смутились. Ползли минуты…

И вот за окном снова появилось такое же белое здание, с четырехгранной вышкой, но на ней виднелся, растопырив крылья, белый польский орел. Действительно: кончено.

«Господа, паспорта, паспорта! Господа, пожалуйста, предъявите ваши паспорта!» Как непривычно звучало слово: «господа». Два польских жандарма вошли в вагон, отбирая у всех пассажиров их документы. Говорили они по-русски, без всякого акцента, и я от них не слыхал ни одного польского слова. Снова остановка – последняя: советский поезд дальше не шел. Станция Столбцы[10]. Надпись на фронтоне польская – латинскими буквами. Небольшой чистенький, даже изящный домик, с цветочными клумбами перед ним. Железная дорога проходила с двух его сторон: ширококолейная – советская, и узкоколейная – западноевропейская. Мы вновь взяли наш багаж и с помощью носильщика перенесли его на станцию. Польский таможенный осмотр оказался под стать советскому. У пассажира, везшего юмористический советский журнал «Крокодил», он был, несмотря на все просьбы и протесты, отобран. По окончанию довольно длинных таможенных формальностей, мы вышли через другие двери вокзала, и сели в вагон первого класса польского поезда, идущего в Варшаву. Пришли польские жандармы, и без всяких трюков вернули всем пассажирам проверенные и проштемпелеванные паспорта[11].

Поезд тронулся. Было утро, 30 августа 1927 года.

Прощай, Родина!

В пути

В шестиместном купе, польского вагона первого класса, поместилось пять человек: нас трое и два папиных сослуживца по Экспортхлебу. Один из них, хорошо знавший Варшаву, посоветовал нам остановиться дня на два в этом городе, обещая свести в театр и показать главные достопримечательности польской столицы. Мой отец колебался: с одной стороны ему хотелось воспользоваться случаем, но с другой стороны он ехал на службу, и не в его обычае было терять время, когда он знал, что там, в далекой Генуе, его ждет серьезная работа. Но пока впереди имелся целый день пути и торопиться с решением этого вопроса было нечего.

На первой небольшой станции мы услышали крики, по-русски, польских газетчиков: «Русские газеты! Русские газеты!» Сразу бросилась в глаза старая орфография. Это были ежедневные органы белой эмиграции, выходящие в Варшаве.

В Слониме[12] к нам в купе села молодая, красивая польская девица, лет двадцати. Мой отец попытался заговорить с нею по-русски, но в ответ она только улыбалась и повторяла: «Не разумию цо пан мове». Однако она довольно неплохо изъяснялась по-французски, и на этом языке папе удалось от нее узнать, что ее зовут Зося, что она чистокровная варшавянка и, что прогостив некоторое время в Слониме, у своей тетки, она теперь возвращается домой.

Сослуживцы моего отца оказались шахматными мастерами. Один из них, изрядно соскучившись в дороге, предложил другому сыграть с ним партию. Шахмат у них не имелось, и тут я впервые в жизни увидел, как два настоящих шахматиста играли без доски. Каждый из них, по очереди, указывал словесно, без всяких записей, буквой и цифрой, сделанный им мысленно ход, и все ходы, и все варианты игры оба держали в своей памяти и никогда не ошибались. Удивительно!

Вопрос о том, остановиться ли нам на два дня в Варшаве, всё еще не был решен, но подъезжая к ней, мой отец, всегда любивший ездить с максимальными удобствами, и даже с известным шиком, попросил, по-французски, юную польку, указать ему адреса лучших варшавских отелей. Паненка ехидно усмехнулась: «Как же так? Пан из социалистической страны едет, а в лучших отелях останавливаться хочет!» Однако адреса дала, но папа ими не воспользовался, и в последнюю минуту решил продолжать свой путь без промедлений. Солнце уже садилось, когда поезд прибыл в Варшаву. Девица опустила окно и стала звать носильщика: «Пст! пст!» Меня это очень удивило и покоробило: в СССР, когда зовут носильщика, то ему кричат: «Товарищ носильщик!», а не как собаке: «пст! пст!» Во мне тогда было еще много наивного идеализма.

На варшавском вокзале мы попрощались с нашими спутниками. Курьерский поезд «Варшава-Вена» отходил ровно в 22 часа.

Снова ночь в международном спальном вагоне. На этот раз, чтобы не беспокоить спящих пассажиров при переезде границ, паспорта были у всех отобраны в самый момент отхода поезда из Варшавы. Утром мы уже пересекали Чехословакию, и вскоре в вагоне зазвучала немецкая речь. В полдень поезд прибыл в Вену. Вспоминая теперь наше путешествие, я удивляюсь плохой организации существовавшего в ту пору западноевропейского железнодорожного движения. В Вене мы узнали, что вагона прямого сообщения, идущего в Геную, просто не существует. Отец, со своим служебным паспортом в руке, пошел объясняться к начальнику станции, который проявил себя очень предупредительным человеком и забронировал для нас в поезде, отходящем около полуночи в Венецию, отдельное купе первого класса, на три места. В Вене мы провели полдня в прогулках по городу.

Обедали в хорошем ресторане и ели знаменитый венский «шницель». На десерт отец меня угостил бананом – фруктом, о котором доселе мне приходилось только изредка читать. В общем, я убедился на собственном гастрономическом опыте, что далекие путешествия полезны юношам и сильно расширяют круг их познаний. К вечеру мы все изрядно устали, а я еще немного простудился, и у меня слегка разболелось горло. Наконец настал час отъезда. Мы уселись в приготовленное нам трехместное купе, и устроились в нем, как могли лучше. Всё же спать нам пришлось сидя.

Проснувшись утром и взглянув в окно, я сразу примирился и с усталостью, и с простудой: за окном высились горы, низвергались водопады, зеленели хвойные леса, а по склонам гор лепились маленькие селения с островерхими церквами и расстилались зеленые луга. Ныряя из туннеля в туннель, поезд пересекал Тирольские Альпы. Заметив мой восторг, мама мне напомнила, что в этом году мне сильно повезло: вместо подготовки к началу занятий, я теперь сижу в поезде и любуюсь таким необычайным видом.

Еще одна граница: финансовая гвардия в зеленых шапочках с маленьким воткнутым в них пером, карабинеры в наполеоновских треуголках и звучная, певучая итальянская речь, заменившая немецкий отрывистый, несколько гортанный говор. На одной из станций в наш вагон вошла группа фашистов в черных рубашках. Вот они – враги коммунизма и трудящихся! Я ожидал увидеть каких-то разбойников, угрожающе глядящих на всех пассажиров. К моему удивлению это были, в своем большинстве, молодые, приятно улыбающиеся итальянцы, с лицами приветливыми и симпатичными.

В десять часов утра мы приехали в Венецию. На станции нам сказали (отец объяснялся с итальянцами по-французски), что поезд прямого сообщения отходит в Геную только на следующий день в 8 часов утра, но в 13 часов имеется другой поезд, идущий в Милан. Мы решили сесть в него и перетерпеть еще одну пересадку. Чтобы убить время, отец нанял гондолу, и мы немного покатались в ней по Большому Каналу. Царица Адриатики, при моем с ней первом знакомстве, мне не понравилась. Я слишком устал в дороге и не был способен воспринять всё великолепие этого, увы, медленно умирающего, но единственного в своем великолепии, города. Зато я сразу был поражен грязью каналов и дохлыми кошками, плывущими в них по течению. Снова посадка в вагон, и только вечером мы прибыли в Милан. Поезд в Геную отходил ровно в полночь. Поужинав в станционном ресторане, мы, очень уставшими, сели в неспальный вагон первого класса, и приготовились, сидя, провести в пути нашу четвертую ночь.

К счастью еще, что мест свободных было много, и мне удалось лечь и растянуться во всю длину; это было воспрещено, но когда контролер, войдя в наш вагон, понял, какой путь мы совершили и как устали, то ограничился тем, что попросил подложить под ноги газеты. Милые итальянцы с их добрым сердцем!

Поезд еще стоял на миланской станции, когда я глубоко уснул. Была темная ночь; сквозь сон я услыхал голос моего отца: «Проснись, Филя, приехали!»

Я, с большим трудом, открыл глаза. За окном во мраке виднелись очертания гор и мелькали огни Генуи. На станции отец нанял такси и велел везти нас в хорошую гостиницу в центре города. Через десять минут мы оказались в отеле «Бристоль» и, сняв в нем номер, тотчас улеглись спать. Проснувшись около полудня и приведя себя в порядок, мы сошли в ресторан обедать; всё было чрезвычайно дорого. Пообедав, отец отправился на место своей службы, в Торгпредство, находившееся очень близко от нашего отеля, а мы с мамой пошли гулять по улице Двадцатого Сентября[13], главной артерии города.

Вернувшись в отель, мы там застали папу в компании одного из его новых сослуживцев, Юлиана Донатьевича Ландберга, который нам посоветовал сегодня же переехать в Нерви, небольшое предместье Генуи, в котором проживало тогда большинство служащих Торгпредства. Вечером того же дня, т. е. 2 сентября 1927 года, мы отправились туда и поместились на несколько дней в «Международном» отеле, находящемся на его центральной площади. Для меня началась новая жизнь.

Нерви

Отель, в котором мы остановились, выходил одной своей стороной на «Пальмовую аллею» (Viale delle Palme). Маленькая терраса, принадлежащая отелю, была отгорожена от Пальмовой аллеи железной решеткой.

В первое утро, немного отдохнув от столь длинного и утомительного путешествия, мы вышли на эту террасу пить кофе. Я был, по русскому обычаю, очень коротко подстрижен и носил толстовку, а мой большой еврейский нос резко выделялся на довольно худом лице. Через несколько минут, около решетки отеля, собралась группа мальчиков-итальянцев, с удивлением глядевших на меня. Это было немного неприятно, тем более, что они меня, немедленно окрестили, в честь их любимого национального героя-петрушки: Пиноккио, прозвище, оставшееся за мной, несмотря на то, что впоследствии я отрастил свои волосы и надел европейский костюм. К счастью, итальянские мальчики, как и все вообще итальянцы, шутники, но не насмешники, и не в их обычае издеваться над кем бы то ни было, а в особенности над иностранцем. Поэтому мое такое прозвище меня не очень беспокоило.

Теперь я хочу, с риском быть принятым за агента итальянской туристской конторы, описать очаровательное местечко, в котором я провел первые полтора года моей жизни в стране, впоследствии принявшей меня в число своих граждан.

Нерви – восточное предместье Генуи, расположено между небольшими, пестреющими домиками, горами и синим Средиземным морем, является туристским центром, через который пролегают железная и две шоссейные дороги. На его центральной площади раньше находилась последняя остановка трамваев, а теперь – автобусов, связывающих Нерви с Генуей. От этой площади к вокзалу ведет широкая «Пальмовая аллея», род бульвара, обсаженного с двух сторон пальмами. Около вокзала проложен спуск, проходящий под линией железной дороги, и ведущий к «Прогулке у Моря» (Passeggiata al Mare). «Прогулка» представляет собой нечто вроде длиннейшего балкона с перилами, опирающегося на скалы, и возвышающегося над морем. Этот «балкон», в четыре метра шириною и в два километра длиною, служит излюбленным местом гуляний всего нервийского населения, а по праздничным дням к нервийцам присоединяются многие жители самой Генуи.

Скалы, на которые опирается эта «Прогулка», очень занимательны и живописны, они – не что иное, как потоки застывшей лавы, извергнутой окружающими Нерви вулканами, погасшими еще до появления на земле первого человека. Кроме «Прогулки у Моря», в Нерви разбит довольно большой и очень красивый городской парк, прилегающий к железной дороге, но так как она полностью электрифицирована, то ее близость парку не мешает. В нем до сих пор сохранилась скамейка, стоящая у самой железной дороги, на которой, полвека тому назад, в праздничные дни по утрам, мы с отцом любили, сидя, ожидать прохода курьерского поезда: Рим-Париж. Он состоял из пяти спальных вагонов и вагона-ресторана и вихрем проносился мимо нас.

На небольшой площади, перед главным входом в парк, стоит очень старая аптека. В описываемое мною время, т. е. всё те же пятьдесят лет тому назад, на ее витрине красовалась надпись по-русски: «Здесь продаются русские лекарства». Теперь аптека еще существует, но странная надпись давно исчезла. С этой площади берет начало широкое шоссе, ведущее в гору к местечку, именуемому Сантиларио[14].

За парком, поближе к последнему генуэзскому предместью – Длинному мысу (Capo Lungo[15]), возвышается вилла, имеющая форму пагоды[16]. Рассказывают, что в начале этого века, какой-то генуэзец-миллионер, выстроил ее для своей дальневосточной любовницы. В двадцати километрах от Нерви выступает далеко в море мыс Портофино. После Второй мировой войны он сделался шикарным центром международного туризма, и в его маленькой бухте жмутся друг к другу яхты архимиллионеров, а по зеленым склонам мыса лепятся их комфортабельные виллы.

На западе едва виднеется генуэзский порт, а еще дальше – горы Западной Ривьеры (Riviera Ponente).

В очень редкие ясные дни, когда ветер уносит пары, обыкновенно висящие над морем, на юг от мыса Портофино высовывается из-за горизонта остроконечная вершина горы: это – Корсика.

«Прогулка у Моря» берет свое начало у маленького залива, в который впадает небольшой ручей, текущий с соседних гор. Вокруг залива ютится рыбачий поселок: старое Нерви. Над ручьем переброшен горбатый каменный мостик, построенный еще римлянами. Он помнит тяжелый шаг легионеров, идущих завоевывать Галлию.

Я люблю Нерви, как я люблю Геную, как я люблю всю Италию вообще, и, честное слово, эта невольная туристская реклама, с моей стороны, совершенно бескорыстна.

«Первый Дом Советов»

В двух минутах ходьбы от последней трамвайной остановки, стоит на улице Марко Сала, построенный еще в девятнадцатом веке, четырехэтажный дом, с довольно большим садом перед ним. Теперь в нем находится дорогой отель, но в 1927 году он принадлежал одной туринской семье. В его нижнем этаже жила пожилая женщина, доверенное лицо хозяев, управительница дома. Три верхних этажа сдавались внаем. Последнее время все они были заняты советскими служащими с их семьями. Когда кто из них оставлял квартиру, ее немедленно снимал другой работник Торгпредства, и так продолжалось в течение нескольких лет. Даже те из них, которые не находили себе в нем свободной квартиры, искали помещение где-нибудь вблизи от него. Советская генуэзская колония прозвала в шутку этот дом: «Первый Дом Советов». К нашему прибытию в Нерви, в нем как раз освободился верхний этаж, и мой отец его снял. Квартира на четвертом этаже была большая и состояла из пяти комнат, три из них были обращены окнами в сад, и из них было видно море, а две другие – в сторону гор. Кроме того имелся довольно длинный коридор, кухня и все удобства.

За полтора года моей жизни в Нерви, в «Первом Доме Советов», я имел возможность вблизи рассмотреть немалое количество высокопоставленных советских чиновников, можно сказать, сановников нового режима, представлявших собою, некоторым образом, сливки общества СССР в Италии. Постараюсь описать некоторых из них. Многие имена, но далеко не все, я изменил.

Либерман, Абрам Иосифович[17]

Директор хлебного отдела Торгпредства, и папин прямой начальник. Коммунист лет тридцати пяти. Простой, полуграмотный еврей, сделавший карьеру во время Революции и Гражданской войны. Для пущей важности носит очки, но стекла в них простые, так как он обладает прекрасным зрением и ни в каких очках не нуждается. Холост, но временно сожительствует со своей домашней работницей, невестой итальянского коммуниста (сосланного фашистами на острова), красивой и нестрогой Джиной.

Никаноров, Петр Васильевич

Директор какого-то отдела Торгпредства. Коммунист с 1917 года. Курносый, сорокалетний мужчина. Любит хорошенько выпить и сочно выругаться. Про таких у нас говорили: «Рубаха-парень; ум – портянка». Женат на молоденькой дворяночке, Нине Васильевне. Потеряв всё, бедная женщина, вероятно, нашла себе, в этом замужестве, защиту от революционных и всяческих бурь. У них – трехлетний сынок, Митя. Когда, однажды, этот Митя, как и все дети, выкинул какую-то забавную штуку, Никаноров, в искреннем восторге, воскликнул: «Поглядите на Митю! Ну, разве ж не сволочь? Сволочь и есть! Ах ты сукин сын, Митька!» Добавлю еще, что, чтобы иметь себе постоянную компанию, научил свою молодую жену пить.

Вуколов, Иван Семенович

Директор мясного отдела Торгпредства. Коммунист с 1918 года. Молодой, белокурый, красивый и разбитной парень лет тридцати. По происхождению – купеческий сынок. Отец его был крупным мясником. Карьеру сделал, примкнув к партии большевиков. Участвовал, хотя немного, в Гражданской войне. Любит поговорить, и охотно рассказывает о себе. Приведу два примера из его автобиографических повествований:

«Когда я жил, еще до революции, при отце, то часто помогал ему в его работе. Вот придешь, бывало, на бойню, а там как раз быка режут. Здоровый такой бык; мычит – умирать не хочет. Вот я и беру большой стакан, а рядом ставлю бутылку водки. Как только быку горло перережут, кровь и начнет хлестать, а я стакан подставлю, наполню его кровью, она еще горячая – дымится, и залпом выпиваю ее, а потом наливаю в этот стакан водку, и запиваю ею бычачью кровь. Это приятно и здорово!»

Второй рассказ о себе, который он любил повторять, относится к области его «революционной» деятельности:

«Было это, товарищи, весной 1918 года. Служил я тогда в красногвардейцах и наш отряд стоял в Москве. Узнало как-то правительство, что на одной из дач в двадцати верстах от столицы, по Курской дороге, собирается по ночам боевая группа правых эсеров. Ну, хорошо! Дали приказ, как только начнет смеркаться, выступать, чтобы их всех и захватить, так сказать, на месте преступления. Поход наш держали, конечно, втайне; даже мы сами узнали о его цели после того, как выступили. Привезли нас на грузовиках за версту от этой самой дачи. Дальше мы пошли пешком, чтобы не всполошить голубчиков раньше времени. Ну, думаем мы, накроем этих сволочей, будут знать, так их и растак, как „контры“ замышлять. Ладно! Шли мы вначале по дороге, а под конец свернули с нее. А ночь черная – ни хрена не видно; да это нам на руку! Оттепель – сапоги грязь месят. Вот подкрались мы к этой самой даче: всё тихо, собак нет. Ладно! Окружили дачу. Видим: перед нами забор в человеческий рост – дело плевое. Начальник командует: „Ребята, лезай!“ Я вскарабкался первым, а за мною мой товарищ. Прыгаю вниз, и… трах!!! Что-то ломается подо мною, и я проваливаюсь в выгребную яму, по самую грудь в говно. Оказалось, что у самого забора стоял старый, деревянный нужник. Не успел я крикнуть товарищу, как он уже прыгнул рядом, и тоже провалился по грудь, а меня окатило с головою. Еле выбрались. А уж вонь-то какая! Пришли на дачу – никого. Или узнали они про нас, и скрылись, или донос был ложный, только всё – даром».

Вот таким образом товарищ Вуколов и сделался одним из директоров торгового представительства СССР в Италии.

Он был женат на стареющей кокотке высокого полета.

Клавдия Сергеевна, настоящая дама полусвета «belle epoque[18]», за свою довольно длинную карьеру, была любовницей людей, принадлежавших к самому высшему обществу, и чуть ли в их числе не был один великий князь. Холодная по темпераменту, но хитрая и расчетливая, она сумела сохранить, несмотря на революцию, немалое количество золотых браслетов и брильянтовых колец, и вывезти часть этих богатств за границу. Держала себя Клавдия Сергеевна умело, и чувствовалось, что она не без образования и пообтерлась в хорошем обществе. Однажды она сказала моей матери: «Знаете, Анна Павловна, я в моей жизни встречала мужчин – не чета моему теперешнему мужу. Я хорошо пожила, и любовные стороны жизни меня больше не интересуют, но я искренне люблю моего Ваню, как мать любит своего сына. До меня он был совершенно необтесанным парнем, а я его жить научила, да и мне приятно знать, что на старости лет у меня будет собственный угол. Если он мне иногда и изменяет с молодыми женщинами, то это вполне понятно, и я его не ревную. А бросить – он меня не бросит».

Впоследствии она его уговорила порвать с Советским Союзом, и остаться за границей. Они поселились в Германии. Позднее, уже при Гитлере, до нас дошел слух, что он ее всё ж таки бросил.

Летяшкин, Василий Васильевич

Коммунист. Директор одного из отделов Торгпредства. Болезненный человек лет пятидесяти. Получил кое-какое образование и даже прошел несколько классов царской гимназии. Его товарищи отзываются о нем с пренебрежением: «Гимназист». Однако он был старым партийцем, и, кажется, сотрудничал в ГПУ. Несколько лет тому назад женился на дворянке, значительно моложе его. Марья Ивановна принадлежала к высшему дворянскому, петербургскому кругу. До революции получала образование в закрытом пансионе для «благородных девиц», чуть ли не в Смольном.

Никто из нас не знал ее девичьей фамилии. Переворот застал Марью Ивановну в старшем классе института. В самом начале революции, потеряв своих родителей, она осталась одна, и прошла через всю бурю этих страшных лет. Никому никогда не рассказывала она о пережитом ею в те годы: ни что она делала, ни что с нею делали. Наконец встретила Летяшкина, и вышла за него замуж. Была она женщиной умной, красивой, хорошо воспитанной и тонкой, но очень развратной.

У кого подымется рука бросить в нее камень?!

Женщина, о которой я теперь хочу рассказать – личность историческая, и я нарочно не желаю менять ее имени.

Суханова, Галина Константиновна[19]

Жила она в «Первом Доме Советов», но какой точно пост занимала в Торгпредстве, я сказать не могу. Член коммунистической партии еще задолго до 1917 года, она была замужем за известным журналистом, Сухановым[20]. Накануне Октябрьского переворота, на ее петроградской квартире, в отсутствии мужа, бывшего в то время в отъезде, состоялось, под председательством Ленина, тайное заседание, на котором были установлены последние подробности восстания против Временного правительства Керенского. Фанатически преданная коммунистической идее, она, насколько мне известно, во время знаменитой чистки, была обвинена в троцкизме, и вместе со своим мужем расстреляна Сталиным.

Довольно высокая и несколько сухощавая, некрасивая сорокалетняя брюнетка, эта умная и образованная, страдавшая частыми приступами астмы, женщина, ни одному мужчине не отказывала в своей «любви». Странное дело! Галина Константиновна совершенно искренне возмущалась, если при ней говорили какую-нибудь вольность или рассказывали скабрезный анекдот.

Близкая подруга Горького, она переписывалась с ним, и однажды, получив от него письмо из Сорренто, показала его нам. Горький начинал его словами: «Моей черной Галочке».

Корнеев, Петр Герасимович

Человек лет сорока. Простой мужик. Коммунист, сделавший свою карьеру во время Гражданской войны. Директор угольного отдела Торгпредства. Любил говорить: «Я – неграмотный, я не знаю, я не учился во всяких там гимназиях. У меня есть специалист, мой помощник, так это его дело».

Женат на толстой, довольно добродушной, бабе, ему под стать. У них двое еще маленьких детей: сын и дочь. Его жена, когда удивляется или восхищается чем-нибудь, то восклицает: «Держите меня в трох!» Однажды о себе самой она выразилась следующим образом: «Я, может, и корова, да – дойная».

Кроме сановных директоров-коммунистов, в Торгпредстве работали беспартийные специалисты, так называемые – спецы. К ним принадлежал и мой отец. Они официально числились помощниками директоров, но, фактически, управляли всеми конторами генуэзского Торгпредства, ибо «товарищи директора» способны были только подписывать бумаги. Зато и вся ответственность падала на специалистов. Некоторые из них проживали в «Первом Доме Советов». Поговорим и о них.

Крайний, Яков Львович

Еврей лет сорока пяти. Росту он небольшого; под носом – маленькие, черненькие усики; похож на Шарло[21]. Юркий, умный и хитрый господинчик; немного слишком самоуверенный. В прошлом был социал-демократом, а теперь он – беспартийный специалист угольного отделения Торгпредства; помощник Корнеева. Его жена, Ольга Абрамовна, рыженькая еврейка средних лет, скромная и милая женщина. У них дочь Рая, рыженькая, как мать, девушка, моя сверстница.

Яков Львович большой говорун и, как бы это сказать? – сочинитель. Если бы записать все его рассказы о самом себе, то вышел бы довольно увесистый том занимательных повес тей. Он немного страдал, как большинство низкорослых мужчин, комплексом «di inferiorità»[22]. У него постоянно бывал такой вид, будто он собирался спросить: «А где здесь рояль, который я должен вынести?» Однажды, во время нашей с отцом прогулки по улице Двадцатого Сентября, мы встретили Якова Львовича, и он, сопровождая нас до дому, очень красочно и занимательно рассказал нам о том, как, еще при старом режиме, на него напали за городом три вооруженных до зубов разбойника, и как он один обратил всех трех в бегство. Как жаль, что этот человек не был писателем! Кончил Яков Львович трагически, но об этом после.

В доме напротив проживали два Григорьева; оба были беспартийными специалистами. Один из них жил на третьем этаже, а другой на втором.

Григорьев, Семен Петрович

Грузный господин лет шестидесяти. Милейший человек. Несмотря на свою беспартийность, был знаком с Лениным. Фотограф-любитель, он упражнялся в этом искусстве на всех своих знакомых. У меня сохраняются снимки моих родителей, сделанные им на террасе его дома. Женат вторично на двадцатилетней женщине. Прежде чем жениться, обратился к хирургу, последователю знаменитого профессора Воронова[23], и тот омолодил его при помощи обезьяньих желез. Операция удалась, и первые месяцы жизни с молодой женой прошли вполне удовлетворительно. Но вскоре, увы, он одряхлел пуще прежнего. «Он звезды сводит с небосклона, он свистнет – задрожит луна; но против времени закона его наука не сильна»[24]. Бедный Семен Петрович обратился вновь к врачам, но те ему сказали, что дважды подобную операцию делать нельзя. Дальнейшее осталось сокрыто мраком неизвестности. Вскоре «молодая чета» уехала в СССР.

Григорьев, Алексей Павлович

Человек лет пятидесяти пяти. Женат на женщине двумя годами моложе его. Он много видел на своем веку; остроумен, а порой и желчен. В прошлом году Алексей Павлович, переутомившись на службе, получил легкое нервное расстройство и несколько месяцев провел в специальной лечебнице, в СССР. Однако места в Торгпредстве не потерял и после своего выздоровления вернулся в Геную, на свою прежнюю работу.

Его жена, Мария Петровна, была очень полной дамой. Подружившись с моей матерью, она ей рассказала, что будучи еще молоденькой девушкой, она очень страдала от чрезмерной полноты. Чтобы похудеть, Мария Петровна обратилась к врачу, который дал ей какое-то лекарство, от которого она так быстро похудела, что через несколько месяцев стала худой «как щепка», и у нее начался процесс в левом легком. Пришлось спешно приступить к усиленному питанию. Туберкулез она излечила, но пополнела пуще прежнего; да такой и осталась.

Однажды, Григорьева пришла к маме, в пять часов, пить чай. Мужья еще все были на службе. Сидит Мария Петровна за столом, пьет чай, и мирно беседует с моей матерью, а в руке держит свою маленькую дамскую сумочку. И видит мама, что каждую минуту гостья роняет эту сумку на пол, и потом с большим трудом ее поднимает. Наконец мама спрашивает Григорьеву: «Что с вами, Мария Петровна?» «Не знаю, милая Анна Павловна, но я себя не очень хорошо чувствую. Простите меня – я лучше домой пойду». Встала она со стула и пошатнулась. Мама вскочила и взяла ее под руку. С большим трудом спустились они с наших трех лестниц. Теперь надо было пройти длинную аллею, ведущую на улицу. Чувствует мама, что Мария Петровна становится всё тяжелее и тяжелее. Кое-как вышли обе дамы из сада и пересекли узенькую улицу, отделявшую его от дома Григорьевых. Две довольно крутые лестницы вели в квартиру Марии Петровны. Первую лестницу преодолели с большим трудом, но нога несчастной женщины начала подворачиваться. С ужасом видит моя мать, что Мария Петровна всею своею тяжестью начинает падать назад. «Мария Петровна, – почти плача, говорит ей мама, – сделайте еще одно маленькое усилие – мы уже пришли, а сама думает: „Упадет, убьется, и я с нею, упав с лестницы, убьюсь“». Все-таки Бог спас: чудом добрались до двери дома. Мама одной рукой поддерживает Марию Петровну за спину, а другой ищет в ее сумке ключ от двери. Наконец мама отперла дверь и привела Григорьеву в спальню, намереваясь уложить ее в постель, но тут бедняга внезапно упала на пол и потеряла сознание. Мама побежала к сыну хозяина дома, имевшего в первом этаже маленькую гастрономическую лавку. Молодой человек вызвал по телефону врача, а сам поднялся наверх к больной. В Италии никто никогда, в беде, не остается без помощи и одиноким. Пришел врач. Общими усилиями подняли с пола бедную женщину и уложили ее на кровать. Врач поставил диагноз: кровоизлияние мозга. В это время вернулся со службы Григорьев. Увидав маму, он воскликнул: «Анна Павловна, вы у нас в гостях? Вот хорошо!» – «Алексей Павлович, Мария Петровна заболела» – «Что с нею?», – с этими словами он вбежал в спальную комнату, взглянул на жену и вдруг начал свистеть… Вызвали скорую помощь и отвезли ее в больницу. Она пробыла в ней несколько недель, и мы все ходили ее навещать.

Вышла она из больницы немного парализованной, со слегка перекошенным лицом, но ходить, хотя и с трудом, могла. Через четыре месяца после ее выздоровления они уехали в СССР, а еще через год мы узнали, что с нею случился второй удар и она умерла.

Под солнцем Нерви

Есть такая туристская реклама: вид Нерви, а над ним, в небе, огромное, пылающее солнце, привязанное к Нерви канатом.

Со 2-го сентября 1927 года, для меня начался «солнечный» период моей жизни. Длился он больше года: до моего поступления в университет и нашего переезда в Геную. В прошлом: Москва, школьные занятия, разные неприятности и т. п., а теперь: безмятежное проживание под тепленьким итальянским солнцем. Помню однажды, в Москве, я вышел из дому, и у меня захватило дыхание; воздух казался густым и ноздри слипались. Термометр показывал: 32° по Цельсию. Это было в январе 1927 года, а в январе 1928 года, опираясь на перила «Прогулки у Моря», я наблюдал, как английский турист плавал между скал. Правда, чувствительные к холоду итальянцы, глядя на него, только пожимали плечами: «сумасшедший англичанин» (pazzo inglese), но все-таки – какая разница!

В октябре, в компании нескольких наших соседей, отцовских сослуживцев, мы наняли два экипажа, и поехали по Ривьере, через залитые солнцем чудесные местечки: Болиаско, Пьеве-Лигуре, в Портофино-Ветта[25] – лесистый, горный перевал маленького, выдающегося в море, портофинского полуострова. Оттуда нам открылся дивный вид на две морские глади. С одной стороны виднелось всё побережье, до Генуи включительно, а за нею синели вдали приморские Альпы Западной Ривьеры; с другой стороны тянулась Восточная Ривьера. На перевале находилась гостиница, теперь закрытая, а при ней существовала замечательная коллекция кривых зеркал. За пару лир можно было хохотать до слез, рассматривая в них себя и других. С Портофино мы спустились в Санта-Маргерита[26], а оттуда отправились в Рапалло. По дороге туда наш извозчик нам указал кнутом на отель, в котором был подписан участниками Генуэзской конференции знаменитый Рапалльский договор[27].

Обыкновенно почти целый день я проводил на берегу или в парке. Мои родители были убеждены, что через год, как было обещано моему отцу, мы вернемся в Москву и там я закончу мою девятилетку. Итальянского языка я не учил и им мало интересовался: на что он мог мне пригодиться на нашей Родине? Однако было решено, что я не должен терять даром целый год, и отец нашел для меня учительницу английского языка, русского происхождения.

Леди Скотт, урожденная Философова, была пожилой и довольно бедной дамой. Она происходила из очень древней дворянской семьи Философовых, ведущих свое начало от греков, приехавших, при Владимире Святом, крестить Русь[28]. Еще совсем молодой она встретила в России английского дворянина и вышла за него замуж, но довольно скоро овдовела. Жила она в последнем домике Длинного Мыса, в двадцати шагах от границы Генуэзской коммуны. Ее маленькая квартирка была бедная, но чистая и уютная.

У старенькой леди почему-то не хватало носа. По этому поводу она рассказывала грустную повесть о тяжелом утюге, упавшем прямо на него. Может, и правда! Однажды она показала свою, выцветшую от времени, русскую фотографию. С нее глядела семнадцатилетняя барышня, в длинном белом платье и круглой соломенной шляпке с лентой: черноволосая, стройная красавица, с тонкими чертами лица. Как жизнь, все-таки, меняет!

Она рассказала нам один, случившийся с нею в России, забавный анекдот: однажды, при приходе ее с мужем на званый вечер, в некоем очень высокопоставленном доме, лакей в дверях залы, возвестил: «Сэр Скотт и Леди Скотина!»

У нее я недурно и в довольно короткий срок выучился английскому языку, который, впоследствии, совершенно забыл. Однако, изучение этого языка много времени у меня не брало и почти целый день я был свободен как ветер.

Русская молодежь, проживавшая в то время в Нерви, была немногочисленна, и, кроме меня, состояла из Раи Крайниной, Надежды Альтман, дочери одного из бухгалтеров Торгпредства, двумя годами моложе меня, Ары Крашенко, девушки шестнадцати лет, дочери пожилой казачки, жившей в Нерви с незапамятных времен. Эта девушка не принадлежала к советской колонии.

Вскоре к нам присоединились, только что приехавшие из Донецкого бассейна, близнецы, брат и сестра: Юра и Лена. Их отец, обрусевший немец, по фамилии Розенштейн, был беспартийным и служил бухгалтером в Генуэзском Торгпредстве. Он уже несколько лет как разошелся со своей женой, проживавшей где-то около Бахмута, и сошелся с некой Орловской, еврейкой, бывшей певицей, потерявшей голос. «Орловская» был, вероятно, театральным псевдонимом этой дамы, но все ее так и называли. Теперь Розенштейн выписал к себе в Геную своих двоих детей, тем паче, что его бывшая жена вышла вновь замуж за какого-то инженера.

В Нерви проживал еще один шестнадцатилетний подросток, по имени Роберто Тассистро. Его отец-итальянец давно умер, и он теперь жил со своей русской матерью и теткой. Он был авангардистом (avanguardista), фашистское звание, соответствовавшее советскому комсомольцу[29], а так как я был советским юношей и, несмотря на мою беспартийность, верил еще в коммунистический идеал и чтил память Ленина, то мы с ним не встречались, и глядели друг на друга издали, и весьма враждебно. Много позже я сошелся с ним довольно близко, а его мать и тетка оказались милейшими и очень образованными русскими дамами.

Вот в каком кругу я проводил всё мое время, наслаждаясь солнцем, морем и почти полным ничегонеделанием.

Теперь я должен сознаться, что именно здесь, под нервийским солнцем, ко мне слетела впервые муза поэзии. Большинство молодых людей пытаются писать стихи, но вскоре, обыкновенно заметив, что они не Пушкины, ссорятся со своей музой, и после нескольких семейных сцен, разводятся с нею окончательно.

Влюбившись в нее с первого взгляда, я до сих пор ее нежно люблю, не замечая недостатков моей подруги: коса она или кривобока. Если другим она не нравится, тем хуже для них, а я нахожу ее очень миленькой. Правда, что еще за год до нашей поездки в Италию, в 1926 году, в Одессе на даче, я, неожиданно для самого себя, сочинил четырехстишие, могущее быть началом, как мне тогда казалось, целой поэмы. Вот оно:

Ночь спустилась над Средним Фонтаном,

И море окуталось мглой;

Черные тучи ползли над Лиманом

Угрожая Одессе грозой.

Но дальше дело не пошло. И вот, под солнцем Нерви, меня внезапно прорвало. «Примиритесь же с музой моею!» – ибо отныне, правда не очень часто, я буду помещать на страницах этих воспоминаний детища моего с нею брака.

Привожу несколько примеров моих нервийских поэтических опытов; все они были написаны мною в 1928 году:

Рассвет

Звезды меркнут; пар клубится;

Тихо веет ветерок…

В легком свете серебрится

Вдаль бегущий ручеек.

Дремлет роща; степь в тумане;

Чуть светлей небес края;

А над дальними горами

Занимается заря.

В первый год моего пребывания в Италии я очень тосковал по Родине. В приводимом мною следующем стихотворении, отображается мое тогдашнее настроение:

На чужбине

Вид горы высокой,

Плеск волны морской

Свод небес далекий —

Темноголубой.

Чудеса природы

В чуждой мне стране:

Зелень, горы, воды…

Надоели мне.

Хочется мне снова

Увидать родной:

Пейзаж суровый,

Пейзаж простой;

Бури и бураны

Снеговых степей;

Скромные курганы

Родины моей.

Ночь в Нерви

Ночь спустилась на Нерви глубокая;

Светит месяц и плещет волна…

Где-то слышится песнь одинокая:

То смеется, то плачет она.

Тихо стонет волна средиземная.

Бьет о берег: светла и легка,

И так сладко звучит иноземная —

Итальянская песнь рыбака.

Читающий эти строки легко может заметить, что начало настоящей главы не соответствует ее концу. Действительно, с одной стороны я наслаждаюсь солнцем и морем, рад, что, вдали от Москвы и школы, могу спокойно бить баклуши, а с другой стороны, мне уже всё надоело и хочется лишь одного: как можно скорее возвратиться на мою холодную Родину. Что делать! Я и сам это замечаю, но наша человеческая душа соткана из противоречий. Спросите про то любого философа.

Время от времени, чтобы разнообразить несколько наш быт, Юра, Лена, Рая и я ездили в Геную. Трамвай на это тратил 45 минут, но сама дорога была столь живописна, что стоило просто проехаться туда и обратно.

7 ноября 1927 года, вся советская колония была приглашена в консульство, на торжественный вечер, устроенный генеральным консулом Риделем[30], по случаю десятилетия Октябрьской революции. Были произнесены соответствующие речи; пели «Интернационал» и «Смело, товарищи, в ногу», и т. д. Вскоре после того, меня пригласил секретарь консульства Мицкевич, помогать ему разбирать сохранившуюся у них русскую библиотеку, раньше принадлежавшую царскому консульству. Вдвоем с ним мы отобрали порядочное количество книг, приговоренных Мицкевичем к «аутодафе».

Прошла зима. Весною Нерви превратилась в настоящий райский уголок. Мы, местная советская молодежь, часами слонялись по парку или вдоль «Прогулки у Моря» и болтали, по-русски, всякий вздор, воображая, что нас никто не понимает. Однажды Рая, Ара и я сидели на скамье и любовались морем. Около Ары уселся какой-то пожилой господин, по виду – итальянский купец. Ара сказала: «Какой интересный молодой человек сидит возле меня». Пожилой господин повернул к ней голову, и на чистейшем русском языке, ответил: «Я тоже, барышня, в свое время был молод, как и вы». Мы очень смутились, и с тех пор стали осторожней.

Когда на душе спокойно и весело, то время летит быстро… Прошла и весна.

Конец безмятежного существования

В начале июня директора хлебной конторы Либермана отозвали в Москву, а вслед за тем мой отец был назначен на его место. Это производство по службе мало обрадовало моего отца, и он написал торгпреду (торговому представителю) в Милан, где тогда находилось центральное управление Торгпредства, что, подчиняясь служебной дисциплине, он принимает управление хлебной конторой, но берет на себя смелость напомнить о данном ему обещании вернуться в Москву не позже чем осенью 1928 года. На это письмо последовал краткий ответ: «Товарищ Вейцман, о вашем возвращении в СССР пока не может быть и речи». Ничего не оставалось другого, как подчиниться.

Теперь у нас встал вопрос о моем дальнейшем образовании. Отец предложил мне выбрать отрасль знания по моему желанию. Я решил стать инженером-электротехником. Юра и Лена последовали моему примеру, а Рая записалась на химический факультет. Все студенты Генуэзского политехникума, к какой бы специальности они ни готовились, были обязаны, до поступления в него, окончить два первых курса физико-математического факультета и потом держать государственный экзамен (licenzino[31]). Таким образом, с будущей осени, мы должны были начать посещать университет. Пока что в нашем распоряжении имелось еще четыре месяца, которые мы посвятили изучению итальянского языка.

Из СССР стали приходить тревожные вести. Торгпредство получило приказ закупить в Италии хлеб. Вскоре стало очевидно, что у нас на Родине снова начинался голод. Сталин быстро разрушал экономическое благополучие страны, с таким трудом восстановленное Лениным. Письма от наших родственников мы получали регулярно, но из них мы могли узнать только о состоянии их здоровья.

Однажды маме приснился странный сон: она увидала себя еще девочкой, в Мариуполе. У ворот их дома стояла запряженная бричка и ее отец, тоже еще совсем молодой, бойко вскочив на нее и взяв в руки вожжи, готовился уехать. Мама подбежала к нему: «Папа, куда ты едешь? Возьми и меня с собой», – и пыталась сесть рядом с ним, но он, решительно отстранив ее рукой, воскликнул: «Нет! Нет!». А затем, притянув к себе, поцеловал ее в лоб. Мама мгновенно проснулась, но уже будучи наяву, всё еще чувствовала у себя на лбу отцовский поцелуй. Она разбудила папу, и расплакавшись, сказала: «Мося, я уверена, что мой отец умер». В тот же день мама написала в Одессу письмо своей сестре Рикке, умоляя ее откровенно ответить, с обратной почтой: жив ли отец? Вскоре от тети Рикки пришло письмо; оно начиналось так: «Дорогая Нюта, увы, ты права, вот уже скоро месяц, как нашего папы не стало». Далее она писала о том, что их отец, последнее время, не вставал с постели, и был очень слаб. Сердце его начало сдавать. Умер он спокойно. Так окончил жизнь, на восьмидесятом году, этот не совсем обыкновенный человек.

«Матриколя[32]» (Matricola)

Итак, я студент! 5 ноября 1928 года я впервые переступил порог «Alma Mater». Генуэзский университет помещался в старинном дворце, на улице Бальби. За монументальной дверью, перед небольшой лестницей, ведущей в нечто вроде «patio[33]» (внутренний двор), сидят два почтенных каменных льва, с полуоткрытыми пастями, охраняя вход. Студенты шутили, что очень опасно класть руку в их пасть: могут откусить.

Мы все четверо были уже приняты в университет, но, с точки зрения старых студентов, еще не принадлежали к их сословию: для этого надо было сделать «матриколя» (fare matricola). Матриколя (matricola) буквально обозначает запись в регистр, но этот термин, в данном случае, распространяется и на записываемого в университет студента. Поэтому всех студентов-новичков называют «матриколями». В мое время, в итальянских университетах еще сохранилось много традиций, восходящих к Средневековью, и студенческие нравы, вероятно, мало чем отличались от нравов учащейся молодежи пятнадцатого века; обстоятельство, впрочем, не мешавшее им серьезно изучать науки двадцатого. Все студенты делились на степени, зависевшие от количества лет, проведенных в стенах университета:

новичок назывался «матриколя» (matricola);

второкурсник – фасоль (fagiolo);

третий год давал право на звание «старого» (anziano[34]);

четвертый год возводил студента в звание университетской колонны (colonna);

оканчивающий курс получал высокий титул – «лауреандо» (laureando).

Но чтобы получить первую степень, и стать «матриколя», надо было ее «сделать». Для этого приглашались несколько старых студентов и устраивалась, за счет новичка, пирушка. Затем ему выдавался специальный пергамент, называемый «матриколя», с печатным изображением наверху и текстом внизу. Новичок изображался в виде осла, которого постригают в студенты, а с обеих сторон этого рисунка имелся целый ряд других, более или менее неприличных. Внизу «макаронной» латынью объявлялось, что именем Бахуса, Табака и Венеры новичок делается полноправным студентом. Еще ниже следовали, написанные все той же «макаронной» латынью, наставления: мало учиться, много пить, курить и еще больше любить женщин.

Первый месяц после начала лекций, у дверей университета дежурили студенты и проверяли наличие у новичка «матриколи». Если таковой не оказывалось при нем, то его не впускали. Затем имел место праздник «Матриколя». В этот день студенты одевали специальные, средневековые, цветные шляпы, и ходили толпами по городу; заходили бесплатно в кинематографы и другие увеселительные учреждения, или же вламывались в кондитерские, и там наевшись пирожными, уходили, ничего не заплатив. В этот праздник все их шалости им прощались, только хозяева кондитерских оставались обыкновенно недовольными.

Через несколько дней после открытия учебного года, мы, четверо, позвали пятерых знакомых итальянских студентов и пошли с ними в довольно дорогую кофейню, где угостили их ликерами и пирожными. После пирушки наши друзья выдали каждому из нас по «матриколе», которую мы и предъявляли первое время, всякий раз при входе в университет.

В начале учебного года, мы все, кроме Раи, жившей в Италии больше нашего, и потому говорившей уже немного по-итальянски, почти ничего не понимали из объясненного нам профессорами. Это было крайне трудно и неприятно, но изучая высшую математику, мы, волей или неволей, усваивали одновременно и итальянский язык.

Несколько слов о моих профессорах.

Анализ алгебры нам преподавал молодой приват-доцент, еврей, по имени Бедарида[35].

Профессором аналитической и проективной геометрии был проф. Тольятти, родной брат генерального секретаря Итальянской коммунистической партии[36]. Уже в мое время студенты говорили, что у него имеется брат-эмигрант, проживающий в Москве. Человек средних лет, он женился при нас на своей молодой ассистентке[37]. Тольятти никогда не улыбался, только глаза его смеялись. Он был прекрасным профессором.

Лекции по физике читал профессор Оккиалини, автор двух или трех научных открытий[38].

Старый, весь седой, профессор Франческони, преподавал нам химию[39]. Он дослуживал до пенсии свои последние месяцы. Многие поколения студентов прошли через его руки.

Не стану перечислять всех моих профессоров, но хочу на этой странице с глубоким уважением и симпатией вспомнить о профессоре начертательной геометрии, читавшем свои лекции на втором курсе физико-математического факультета. Имя профессора Джино Лориа[40] можно найти в любой энциклопедии. Он прославился, главным образом, своим монументальным трудом «История математики». На экзаменах Лориа почти никогда не «проваливал» кандидата. О нем студенты, смеясь, говорили, что он настолько учен, что не видит особой разницы между самым знающим и самым невежественным из студентов, а потому предпочитает пропускать всех.

Кажется, что оно так и было. Когда мне пришлось держать экзамены по начертательной геометрии, то в предложенной мне задаче я запутался и остановился. Надо сказать, что на экзаменах я всегда очень нервничал. Взглянув на меня, он снисходительно улыбнулся: «Да вы успокойтесь, ведь я отлично вижу, что вы подготовлены», затем оставив меня стоять у доски, с мелом в руке, он отвернулся и стал о чем-то беседовать с двумя другими членами экзаменационной комиссии. И я, действительно, скоро успокоился, и решил заданную мне задачу. Он повернулся, посмотрел на доску и сказал: «Вот видите – вы и ответили; я же знал, что вы подготовлены». И он поставил мне приличную отметку. Прибавлю, что этот замечательный человек был туринским евреем.

В праздник «Матриколя» мы с Юрой вдвоем гуляли по улице Двадцатого Сентября и там встретили какого-то итальянского студента. Продолжая вместе с ним нашу прогулку, мы зашли в кофейню, выпили по чашке кофе со взбитыми сливками и, конечно, заплатили всё, что требовалось, не воспользовавшись правами матриколи. Выйдя из кофейни, наш новый приятель предложил нам пойти к женщинам. Мы были несколько смущены, так как дело было впервые, но пошли.

Хорошо были организованы в Италии в то время дома терпимости! Чистота, тишина, молодые, опрятно одетые и красивые женщины, и, принимая небольшие меры предосторожности, риск заболеть сводился, практически, к нулю. Почти все студенты довольно регулярно посещали эти дома, да иначе и быть не могло. Хочу быть искренним до конца: я женился довольно поздно и, следовательно, обладая нормальным темпераментом, имел немало дел с этими женщинами. Я к ним никогда не чувствовал ни презрения, ни отвращения, ни соболезнования, и считаю, что «самая древняя из профессий» совершенно естественна и необходима. Может быть, я недостаточно чуток, но мне ни разу не пришлось столкнуться с Катюшей Масловой, Соней Мармеладовой или Женькой из «Ямы» Куприна, и вообще ни с одной из «святых» проституток русской литературы. Всё это значительно проще. Я совершенно не понимаю студента, чеховского героя, заболевшего нервным расстройством, после посещения им одного из таких домов. По-моему, он и раньше был не совсем нормален.

Посещать лекции и жить в Нерви стало неудобно, да и папа уставал от ежедневных поездок. Поэтому мы оставили «Первый Дом Советов» и сняли себе квартиру в Генуе, на третьем этаже шестиэтажного дома, на Туринском проспекте. Розенштейны тоже поселились недалеко от нас, а Крайнины – совсем рядом. К этому времени мои родители довольно близко сошлись с родителями Раи.

На Родине я привык быть одним из первых учеников, но в Италии, без знания языка, дело пошло значительно хуже, и на первом экзамене я позорно провалился. Языки мне всегда давались трудно и, вероятно, это было одной из главных причин, что на прохождение инженерных наук я затратил так много времени. Как бы то ни было, но первый год кончился и, благополучно сдав пару экзаменов, я перешел на второй курс.

Служба моего отца в Торгпредстве

Недавно прибывший в Милан новый торгпред, доктор Левенсон[41], нашел, что управлять Торгпредством в Генуе, сидя в Милане, являлось делом громоздким и, следовательно, неудобным. Через Геную, первый порт Италии, шел почти весь экспорт-импорт товаров. Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе, и доктор Левенсон решил перенести в столицу Лигурии свое главное управление. Но подобную операцию он не мог совершить без разрешения советского посла в Риме. На всё это требовалось много времени, а потому он решил, пока суд да дело, назначить одного из управляющих контор своим наместником в Генуе. Выбор его пал на моего отца. Однако это новое, хотя и временное, производство по службе, еще больше отдаляло день нашего возвращения в Москву, но отец уже больше на этом не настаивал, так как не хотел отрывать меня от моих университетских занятий. В СССР всё еще существовала процентная норма для детей «пролетариев в белых воротничках».

Вскоре Советский Союз, нуждавшийся в иностранной валюте, продал Италии некоторое количество платины, и деликатная операция перенесения этого дорогого металла из советского консульства в Итальянский Государственный банк была поручена моему отцу. Доверия к своим товарищам по партии было, видимо, у Левенсона, мало. Теперь отец стоял во главе всего экспорта и импорта между СССР и Италией.

Однажды СССР продал итальянской армии крупную партию мяса. По этому поводу папа рассказывал об одном забавном случае. Для заключения договора ему пришлось иметь дело с итальянским полковником, заведовавшим интендантством генуэзского военного округа. Этот офицер пригласил моего отца присутствовать при официальном контроле качества, продаваемого Советским Союзом мяса. Для этой цели было из него сварено «минестроне» – род итальянского борща. Сам полковник попробовал его и одобрил. Потом дал попробовать его и моему отцу. «Минестроне» было отличное. Наконец позвали рядового солдата и дали ему тарелку этого «борща». Солдат по приказу полковника уселся за стол, и в присутствии его и моего отца, съел весь борщ до капли, после чего встал и вытянулся по форме.

– Понравилось тебе минестроне? – спросил его полковник.

– Никак нет, господин полковник!

– Почему? – удивился последний.

– Слишком горяч, господин полковник.

– Пошел вон, дурак!

Мой отец недолго занимал пост заместителя торгпреда в Генуе. Осенью 1929 года доктор Левенсон переехал в этот город и лично взял на себя управление Торгпредством, а в феврале 1930 года на пост директора хлебной конторы был прислан из СССР наш старый знакомый по ростовскому Госторгу Давид Ильич Копель[42]. В Ростове Давид Ильич был помощником отца, а здесь он стал его прямым начальником, и мой отец вновь превратился в помощника директора – беспартийного специалиста.

Трагический конец Крайнина

Однажды, сидя у нас за чашкой чая, Ольга Абрамовна Крайнина сказала моей матери: «Знаете что, Анна Павловна, мы, может быть, скоро уедем в Нью-Йорк».

– Как так? – удивилась мама.

– На прошлой неделе Яшу позвал Левенсон в свой кабинет, был очень с ним любезен и показал ему только что пришедшее письмо из Москвы; в Америке Торгпредство очень нуждается в хорошем специалисте, и высшие власти решили послать туда моего мужа.

– Вы довольны такой перспективой? – поинтересовалась моя мать.

– Я не очень. Раю придется оторвать от ее учебы, да и вообще: когда привыкаешь к одному месту, то неохотно его меняешь на другое. Когда мы собрались ехать из Харькова в Геную, то я много плакала – у меня там осталась сестра. Но Яша настоял, и вот мы уже пять лет, как живем в Италии, и нам тут не худо. Так и теперь. Я ему сказала: «Послушай, Яша, а как же будет с Раиными занятиями в университете?» Но он мне возразил, что Рая – девочка способная, поучится английскому языку и поступит на химический факультет, при Нью-йоркском университете.

Когда мой отец вернулся со службы, мама ему рассказала о предполагаемом переводе Крайнина в Соединенные Штаты.

– Да, я уже об этом слыхал, – ответил папа, – но странно, что он, перед своим переводом в Америку, должен будет прочесть в Харькове доклад о своей работе в Италии.

– Что же тут странного? – возразила моя мать, – это только доказывает, что его, как специалиста, очень ценят.

– Возможно.

На этом их разговор оборвался.

Крайнин был счастлив – ему давно хотелось попасть в Америку. «Скажите, Яков Львович, – спросил его мой отец, – вас ничего не смущает в вашем переводе в Нью-Йорк?» – «Что же меня тут может смущать? Вы знаете, Моисей Давидович, есть такая русская пословица: „Волков бояться – в лес не ходить“. И еще вот, что я вам скажу: я старый воробей, и на мякине меня не проведешь. Левенсон мне показал всю его переписку с Москвой. Ему очень не хочется меня отпускать из Генуи, но высшее начальство настаивает на моем переводе». – «Все это прекрасно, – заметил мой отец, – но почему вы, предварительно, должны ехать в Харьков, и читать там какой-то доклад?» – «Они, вероятно, нуждаются в моем опыте», – ответил самодовольно Крайний. – «Тем лучше! Но я вам всё же скажу, Яков Львович, будьте осторожны! Дорога из Генуи в Нью-Йорк не лежит через Харьков».

Прошло еще несколько недель. Однажды Крайний пришел вечером к нам. «Ну, дорогие друзья, получена телеграмма, меня спешно требуют в Нью-Йорк. В будущий вторник я уезжаю в Харьков делать доклад, а затем вернусь в Геную, возьму Ольгу и Раичку, и мы первым пароходом уедем в Америку. Эту телеграмму мне показал сам Левенсон; можно ли еще сомневаться? Но я вас, Моисей Давидович, все-таки послушался, и принял добавочные меры предосторожности. Здесь, у меня, есть один знакомый капитан небольшого итальянского торгового судна, которое совершает регулярные рейсы между Генуей и Одессой. Этот капитан мне обещал, в случае нужды, укрыть меня в трюме его судна. Я знаю расписание его ближайших рейсов. Вы знаете – мне это не впервые. Я старый социал-демократ и не раз бегал из царских тюрем. Мне все трюки известны».

В день отъезда, за несколько часов до отхода поезда, он пришел к нам проститься. Яков Львович казался весел, но уже на пороге нашей квартиры, он остановился, обнял и расцеловал каждого из нас и, дрогнувшим голосом, сказал; «Я беру с вас слово: если что недоброе со мною случится, не оставляйте Ольгу и Раичку, будьте им второй семьей». Затем отвернулся, махнул рукой и быстро сбежал с лестницы. Больше мы его никогда не видели.

Вскоре в партийных кругах, близких к Левенсону, послышались речи: «Славно мы его поймали! Попался Крайний! Дал себя обмануть как последний дурак!» и т. д. Стало известно, что несколько месяцев тому назад Корнеев и Крайний подписали крупный коммерческий договор с одним итальянским купцом. Этот договор показался Москве очень невыгодным. По этому поводу был запрошен директор конторы, Корнеев, который, по своему обыкновению, ответил, что будучи малограмотным, он вполне доверился своему помощнику-специалисту, т. е. Крайнину. Было решено, что Яков Львович, несомненно, получил от итальянского купца крупную взятку и поэтому его следует заманить в СССР, и там судить. Эту операцию поручили доктору Левенсону. Операция удалась.

Одновременно получили из Харькова письмо от Крайнина. Тон этого письма был веселый и довольный. В нем он сообщал о том, как удачно прошел его доклад и как все с ним любезны. Теперь он готовился к возвращению в Геную, а там – в Нью-Йорк. Мой отец рассказал Ольге Абрамовне обо всех разговорах, слышанных им в Торгпредстве. Бедняжка расплакалась: «Моисей Давидович, что же мне делать? Посоветуйте, ради Бога». – «Судя по его письму, он еще на свободе, – заметил мой отец, – остается последнее средство попытаться его спасти. Телеграфируйте: „Рая при смерти выезжай немедленно“. Может быть, ему удастся бежать». – «Что вы говорите, Моисей Давидович! Он так любит Раичку, такая телеграмма может его убить». – «Ничего другого не остается». Но Ольга Абрамовна не послушалась совета моего отца.

Прошло еще несколько недель. От Якова Львовича не приходило никаких вестей. Между тем Корнеев был отозван в СССР и, как мы после узнали, вышел сухой из воды, свалив всё на Крайнина. Внезапно, от этого последнего, пришло долгожданное письмо, но какое странное! Он в нем писал, что Раичке учиться в Италии нечего и требовал, чтобы Ольга Абрамовна и Рая поехали немедленно в Харьков. Ольга Абрамовна пришла к нам и с плачем прочла его. Несомненно, что он составить такое письмо не мог, а если и написал его, то не по своей воле. «Он арестован! Арестован!» – рыдала несчастная женщина.

Долго после этого о Крайнине не приходило никаких вестей. В конце концов Ольга Абрамовна написала письмо своей сестре в Харьков, умоляя навести справки о ее муже. Через месяц пришел ответ. Ее сестра сообщала, что Яков Львович умер от той самой болезни, от которой скончался Исаак Рабинович. Так звали их приятеля, расстрелянного большевиками, в 1919 году, в Харькове.

В Южной Африке, в Кап-Штате, проживала замужняя сестра Якова Львовича. Супруги имели там собственную типографию, хорошо зарабатывали и были весьма богаты. Узнав о трагической смерти своего брата, она заплатила местным журналистам, и в печати появились статьи об ужасах сталинского террора и о судьбе одной из его жертв, Крайнина. В те времена получить иностранцам право на въезд и на постоянное жительство в Южную Африку было почти невозможно, но этим путем ей удалось тронуть южноафриканские власти, и они, в виде исключения, выдали семье жертвы эмигрантскую визу. Рае очень хотелось поехать туда, но Ольга Абрамовна отказалась. Моя мать стала ее уговаривать: «Там вы будете в своей семье. Ваши родственники богаты. Рая выйдет хорошо замуж». Но Крайнина только сердилась на маму. «Ваш Филя, конечно, будет продолжать учебу в университете, а моя Рая его бросит». – «Но это не одно и то же, – возражала моя мать, – она девочка и выйдет замуж». – «Никакой разницы нет», – упрямилась Ольга Абрамовна и осталась в Генуе.

Еще несколько слов об этой трагедии.

Вскоре стало известно, что договор, подписанный Крайниным, оказался крайне выгодным для СССР. Говорили, что итальянский купец, его подписавший, рвал на себе волосы.

Прибавлю еще, что торгпред, доктор Левенсон, за завлечение Крайнина в западню, был награжден каким-то советским орденом[43].

Советский режим и фашизм

Я жил в СССР, при Ленине и Сталине, а в Италии, – при Муссолини. Фашизм я знал еще до того как, под влиянием Гитлера, он стал расистским. Теперь мне хочется провести параллель между этими двумя диктатурами. Прежде всего, что такое фашизм? Когда я задал этот вопрос одному французскому коммунисту, он мне ответил: «Фашистами называются все враги коммунизма и трудящихся». Иными словами, в его представлении, фашизм есть ничто иное как антитезис коммунизма. Привожу выдержку из Советской Энциклопедии: «Фашизм есть открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала. Фашизм употребляется также для наименования наиболее реакционного течения в капиталистических странах, возникшего в период общего кризиса капитализма и выражающего интересы самых реакционных и агрессивных кругов империалистической буржуазии. Характерным для фашистской диктатуры является, в области внутренней политики, уничтожение всех демократических прав и свобод, установление открытого террористического режима»[44].

Короче: согласно этому определению, фашизм есть враг коммунизма, демократии, свободы и трудящихся.

Я попросил одного убежденного итальянского фашиста определить мне слово фашизм. Он мне, не задумываясь, ответил: «Фашизм есть режим порядка».

По-моему, порядок есть необходимое средство для достижения любой цели, но отнюдь не самоцель, ибо наибольший порядок царит на кладбище, а на втором месте, в этом смысле, стоит образцовая тюрьма. Фашисты говорят, что одна из основных целей их движения есть попытка заменить принцип борьбы классов принципом их сотрудничества. В этом последнем определении заключается несомненная доля истины, но и много утопии и простого обмана. Открытая диктатура капитализма? Возможно. Вспомним, однако, что Муссолини создавал нарочно социально-полезные работы, как например: осушение болот, проведение дорог и т. п., и для этой цели обложил мелкий, средний и отчасти крупный капитал очень тяжелыми налогами.

Есть еще одно определение фашизма. По этому поводу расскажу маленький анекдот: за столом в кругу своей семьи и ближайших сотрудников сидит Муссолини и обедает. Во время еды разговор ведется о политике, и слово «фашизм» звучит беспрестанно. Бруно, один из маленьких сыновей «Дуче», отставил тарелку с недоеденными макаронами и спрашивает отца: «Папа, что такое фашизм?» Но отец беседует со Стараче[45], и не слушает своего сына. Однако Бруно, как и все дети в подобном случае, упорствует: «Папа, что такое фашизм? Что такое фашизм?» Наконец, выведенный из себя Муссолини, гневно восклицает: «Ешь и молчи!» Не это ли – настоящий ответ на вопрос?!

Что касается гражданских свобод, то их, действительно, при фашизме не было, но и при советском режиме их тоже, увы, нету. Отметим всё же разницу между отсутствием свободы у Муссолини и у Сталина. Возьмем, как наиболее характерный пример, печать. В фашистской Италии, в книгах и газетах можно было писать о чем угодно, кроме пары запрещенных тем: политики (если она не соответствовала официальной) и религии, а также морали, тесно с нею связанной. В СССР, при Сталине, можно было писать исключительно на темы, диктуемые правительством; всё остальное было строго запрещено.

Дело, конечно, не только в гражданских свободах, как бы они ни были необходимы для права на достойное существование всякого гражданина, но и в материальном угнетении, т. е. грубой эксплуатации фашистами всех трудящихся, и в «полном отсутствии оного угнетения» в сталинской Советской России. По этому поводу я расскажу об одном происшествии, в мое время имевшем место в генуэзском советском Торгпредстве.

Многие итальянские коммунисты, потерявшие после фашистского переворота право на работу, служили в нем у своих русских товарищей-единомышленников. В один прекрасный день советский посол в Риме, по неизвестной причине, распорядился их всех немедленно уволить. Сказано – сделано! Итальянские сотрудники получили, согласно советским законам, предупреждение за месяц и жалованье за две недели вперед.

Среди итальянских сотрудников генуэзского Торгпредства была одна домашняя работница-коммунистка, и мать комсомолки. Кроме уборки конторы, сметания пыли и мытья полов, ей поручали носить на почту письма и пакеты. Получив расчет и плату за две недели вперед, она возмутилась и объявила, что с таким расчетом не согласна, так как по фашистским законам простому служащему при расчете полагается двухнедельная плата за каждый год службы, а служащему, пользовавшемуся доверием, – месячная плата. Так как она носила на почту письма и пакеты, то считает себя доверенной служащей и, следовательно, после пяти лет работы ей полагается плата за пять месяцев вперед. В случае неуплаты ей этой суммы, она пойдет жаловаться в фашистский трибунал по делам защиты труда.

Торгпред спешно запросил посла и получил от него приказ: «Для избежания скандала выплатить ей немедля всю требуемую сумму». Неправда ли – пикантная история?!

Что касается «открытой террористической диктатуры» в странах фашизма, то тень несчастного Крайнина, в ряду сотен тысяч таких же невинных жертв, может свидетельствовать о полном отсутствии подобного террора в Советском Союзе.

Еще один спиритический сеанс

Прошло свыше полугода после трагической смерти Крайнина. В Торгпредстве произошли некоторые перемены. Копель не ужился со своими коллегами, и был отозван в Москву. На его место, начальником моего отца, был назначен некий Браверман, еще один еврей-коммунист. Уехали в Советский Союз и Розенштейн с женою и с дочерью. В Генуе, с целью продолжать свое образование, остался только сын – Юра. Его отец как-то устроился с пересылкой ему денег. Юра снял маленькую комнату, в одной итальянской семье, на шестом этаже, в доме рядом с нашим, и большую часть своего свободного времени проводил у нас. Мы с ним часто сражались в шахматы. Кроме того, обладая недурным слухом. Юра купил себе мандолину и выучился на ней немного бренчать.

Однажды вечером разговор зашел о спиритизме, и мой отец рассказал о памятном сеансе, имевшем место в Таганроге, в конце Гражданской войны. «Попробуем и мы, – предложил мне Юра. – Идем ко мне, там нам никто не помешает». Посередине его комнаты стоял стол; на него мы положили лист бумаги, начертали на нем, печатными буквами, весь русский алфавит, положили сверху перевернутое блюдце, с нарисованной на нем стрелкой и, усевшись по обеим сторонам стола, начали вызывать разных духов. Позади меня, на расстоянии одного метра, стоял низенький комод и на нем лежала юрина мандолина. Тусклая электрическая лампочка висела на проводе над столом, и скупо освещала комнату. По прошествии нескольких минут блюдце заскользило по бумаге. Разные духи, вызываемые нами, на наши глупые вопросы давали еще более глупые ответы, и чувствовалось, что мы сами, подсознательно, толкаем блюдце куда хотим. «Вызовем духа Крайнина, – предложил мне Юра, – Крайнин, вы здесь?» «Да», – ответило блюдце. После двух или трех ничего не значащих вопросов мы спросили его: выдержит ли Рая предстоящий экзамен и какую получит на нем отметку? Вышло, что экзамен она выдержит и, что получит 24/30. Еще пара вопросов, и, неожиданно, блюдце составило фразу: «Я больше не хочу вам отвечать», но мы настаивали. Получился еще один ответ, и опять отказ продолжать. В душе мы всему этому совершенно не верили, и относились как к простой игре; но тут, видя странное упорство блюдца, явно не желавшего продолжать ползать по бумаге. Юра воскликнул: «Ладно, мы вас оставим в покое, но не раньше чем вы произведете какую-нибудь материализацию. Хотим материализацию!» Блюдце больше не двигалось, но мы продолжали упорствовать. Вдруг, мандолина, лежащая позади меня на комоде, зазвучала, как если бы кто дернул ее струну. Мы переглянулись. «Вероятно, одна из струн лопнула, – сказал Юра, – это бывает», – и встав со своего места пошел посмотреть; но нет: все струны оказались целы. «Это материализация», – сказал я. Юра, ввиду успеха, предложил продолжать опыт. Мы вновь уселись вокруг стола и сомкнули на блюдце пальцами цепь; но не прошло и двух минут как комната погрузилась в полный мрак. Потом выяснилось, что перегорела электрическая лампочка. Очутившись неожиданно в темноте, мы испугались и, покинув юрину комнату, поспешно спустились в нашу жилую и освещенную квартиру.

Мама рассказывала потом, что, когда мы вошли, вид у нас был очень испуганный.

Что это было? Отчего зазвучала мандолина? Почему, две минуты спустя, перегорела лампа? Почему всё это произошло после нашего настаивания на материализации? Ряд ничего не значащих совпадений?

На ближайшем экзамене Рая получила 24/30.

Невозвращенцы

В 1930 году в Лондоне несколько секретарш советского посольства, сговорившись между собой, отказались возвратиться в СССР и попросили у Англии политического убежища. Советский посол потребовал их выдачи, ссылаясь на какие-то статьи советско-английского договора. После кратких дипломатических препирательств, английское правительство в выдаче отказало. Рассказывали, что англичане, со свойственным им юмором, мотивировали свой отказ старинным законом, согласно которому «Всякий раб, ставший на территорию Великобритании, становится свободным». Эти секретарши оказались первыми ласточками. Впоследствии, наученные опытом, советские власти, на выдаче своих чиновников, не пожелавших вернуться, больше не настаивали.

Узнику, вырвавшемуся на волю, идти обратно в темницу охоты мало. Таких отказавшихся возвращаться в «Советский Рай», прозвали «невозвращенцами», и «невозвращенчество», вскоре приняло эпидемический характер.

В 1931 году во Франции произошло событие, придавшее явлению «невозвращенчества» более серьезный оттенок.

В советском посольстве в Париже некий Беседовский[46], старый коммунист, занимал пост первого советника, и как таковой на иерархической лестнице стоял непосредственно после посла и в отсутствии последнего замещал его. Он был женат, имел детей и со своей семьей жил в здании посольства. В последнее время, как и многие, он попал в немилость к Сталину и получил приказ вернуться в Москву. Его отъезд был отложен по случаю отсутствия посла, отправившегося в Лондон с какой-то дипломатической миссией. Беседовский отлично понимал, что обозначала для него явиться перед пресветлыми очами разгневанного Иосифа Виссарионовича.

Василий Шибанов, бестрепетный посланник князя Курбского, рисковал меньшим[47]. Несчастный советник советского посольства решил остаться во Франции. Но решить было легче, чем сделать. В единственном коридоре, ведущем на улицу, денно и нощно дежурили два агента ГПУ. Он попробовал выйти, но его не пустили. Беседовский понял, что он и его семья – уже пленники. Позади посольства находился, принадлежащий ему маленький сад, в который выходила дверь из его квартиры.

Однажды утром он решился: скрываясь от нескромных глаз за деревьями, первый советник добрался, никем не замеченный, до задней стены, окружавшей сад. Вспомнив свою молодость, он довольно легко вскарабкался на нее и спрыгнул в чей-то двор. Перебежав его и достигнув другой стены, он перелез и через нее, и очутился на маленькой уличке. Теперь Беседовский быстро пошел по ней, стараясь как можно скорее удалиться от посольства. На одной из ближайших улиц он встретил такси и велел везти себя в префектуру, где и был немедленно принят префектом парижской полиции.

Этому последнему беглец объяснил, какая угроза нависла над ним и его семьей, и умолял вырвать из рук ГПУ его жену и детей. Сам он будет просить у Франции политического убежища. «К сожалению, – заметил префект, – я бессилен что-либо предпринять, так как советское посольство экстерриториально и только сам посол может разрешить французской полиции войти в него». – «Но посол в отъезде», – возразил Беседовский. – «В его отсутствии подобное разрешение мне может дать первый советник посольства». – «Первый советник – это я». – «В таком случае все затруднения устраняются». И префект дал распоряжение четырем французским «ажанам», сопутствовать Беседовскому. Когда все пятеро достигли дверей посольства, сторожившие внутри его агенты ГПУ, пытались им препятствовать, но были отстранены полицейскими, которые войдя, прямо направились в квартиру, занимаемую первым советником, вывели из посольства его семью и вынесли всё их личное имущество. Беседовский получил право политического убежища во Франции и сделался «невозвращенцем». Впоследствии он стал издавать в Париже газету «Борьба».

В Советском Союзе, в правительственных кругах, такой необычайный факт вызвал огромное волнение. Вскоре в Москве был опубликован закон, который назвали законом Беседовского. В силу его, все «невозвращенцы» объявлялись изменниками и в случае перехода ими советской границы подлежали, в 24 часа, расстрелу без суда. Всё их имущество должно было быть конфисковано.

Этот грозный закон мало кого остановил, и после Беседовского, как говорится, «по его почину», начали оставаться за границей многие советские сановники. В Турции, с казенными деньгами, сбежал сам посол Ибрагимов[48]. Список всех не вернувшихся в СССР очень длинен.

Существует старый международный закон, в силу которого бежавший с судна матрос должен быть выдан, по первому требованию, стране, под флагом которой он плавал, властями той страны, на чей территории он сошел на берег.

Много советских торговых судов заходят в генуэзский порт. Одному из матросов такого судна удалось бежать. Первым делом он пошел в генуэзскую центральную полицию, «Квестуру» (Questurа). Там он попросил быть принятым начальником иностранного отдела. Этот пост занимал, в то время, прекрасный человек: командор Нацолези. Выслушав беглеца Нацолези сказал: «По закону я вас обязан был бы задержать и выдать советскому правительству, но ничего подобного я не сделаю, однако и право на жительство в Италии вам дать не могу. Постарайтесь, в недельный срок, покинуть нашу страну».

– У меня есть родственники во Франции, я с ними уже списался, и они выхлопотали для меня визу. Через несколько дней она должна прийти во французское консульство в Генуе.

– Тем лучше! Перед отъездом приходите попрощаться со мной.

Через час после его ухода в кабинете Нацолези сидел генеральный советский консул Ридель:

– С нашего парохода, стоящего в генуэзском порту, сбежал матрос. Вот его имя и приметы. Мое правительство, на основании существующего международного закона, требует его выдачи.

– Хорошо, – ответил Нацолези, – приму все надлежащие меры.

На следующий день, звонок, по телефону, из советского консульства:

– Нашли беглеца?

– Нет еще, господин консул, ищем.

Каждый день звонил телефон в кабинете начальника иностранного отдела генуэзской Квестуры и каждый раз Нацолези отвечал: «Ищем». На шестой день к нему явился счастливый матрос и, показав французскую визу, сказал:

– С первым поездом уезжаю во Францию и безмерно вам благодарен.

– Очень рад за вас! Желаю вам счастья!

И они обнялись на прощание.

Италия завербовала себе еще одного верного друга. Советскому консульству Нацолези в конце концов ответил, что беглый матрос не найден, но что, по его сведениям, ему удалось скрыться в Югославии.

В генуэзском Торгпредстве первым остался в Италии еврей, Шиффер. Прекрасный специалист пароходного дела, он быстро нашел себе другую службу и сделался «невозвращенцем». Другому служащему, также не пожелавшему возвратиться в СССР, по имени Маркович, личности несколько темной, Италия отказала в праве убежища, и он уехал во Францию.

Разрыв с Родиной

В 1930 году Советский Союз стал экспортировать хлеб, в огромном количестве и по чрезвычайно низкой цене: это был знаменитый сталинский демпинг. Этим путем Сталин рассчитывал подорвать весь мировой капиталистический рынок, но только вконец разрушил, уже расстроенную коллективизацией, экономику страны. В СССР снова начался голод. Была совершена грубая ошибка.., но Сталин не мог ошибаться! Следовало найти «виновных» и, обвинив их в саботаже и экономической контрреволюции, снять с диктатора всякую ответственность за случившееся. «Отцу Народов» это не впервые: еще одним показательным процессом больше, с его десятком невинных жертв, – вот и всё. Кого это могло остановить? Кого удивить?

Есть такая старая русская революционная песня; ее, говорят, любил Ленин. Она начинается строками:

Как дело измены, как совесть тирана,

Осенняя ночка темна…

Дело измены стоит здесь рядом с совестью тирана. Тиран – всегда изменник.

«Ты знаешь, Нюта, мой коллега, хлебный специалист при лондонском Торгпредстве, был внезапно отозван в Москву, но отказался туда ехать и остался в Англии». Отец только что вернулся со службы, и теперь, несколько взволнованно, рассказывал эту новость моей матери.

– А если тебя отзовут – ты поедешь? – спросила она его.

– Я за собою никакой вины не ведаю и рвать с моей Родиной не собираюсь.

Это было осенью 1931 года: однажды на службе, к отцу подошел некто Минущин, известный всем и каждому как «секретный» сотрудник ГПУ, так называемый «сексот», и сказал:

– Товарищ Вейцман, вы должны будете, в скором будущем, совершить небольшую поездку в Советский Союз.

– Небольшую поездку? – удивился мой отец.

– Да.

– Зачем это?

– Да так.

На этом разговор оборвался. Придя домой, папа дословно передал его маме, и добавил: «Что это всё значит? Почему Минущин, ни с того, ни с сего, сказал мне такую вещь? Он, конечно, набитый дурак, но его кто-то подослал. Между прочим, наш хлебный специалист при парижском Торгпредстве, так же, как и лондонский, отозван в Москву. Говорят, что он уже уехал. Всё это чрезвычайно странно».

«Моисей Давидович, товарищ Браверман вас просит к себе в кабинет». Мой отец оторвался от диктовки своей секретарше, Серафиме Ивановне, какого-то делового письма, и поспешил на зов начальника.

– Садитесь, пожалуйста, Моисей Давидович, я вас долго не задержу. В будущем году, в марте месяце, в Москве созывается международный съезд хлебников, и решено вас командировать на него как представителя СССР.

– Очень тронут за честь, но, сколько мне известно, такой съезд уже имел место в Вене, всего только шесть месяцев тому назад и великолепно обошелся без меня. Два подобных съезда, в один и тот же год, не бывают.

– Как вам угодно, Моисей Давидович, я только передаю вам то, что мне велено сказать.

Мой отец вышел из кабинета своего начальника очень взволнованным и, вернувшись вечером домой, сказал: «Боюсь, что меня, как бедного Крайнина, стараются заманить в СССР. Если бы меня просто отозвали, я, конечно, повиновался бы, но теперь решил быть сугубо осторожным». Моя мать одобрила отца.

В январе 1932 года, папа был вновь вызван к Браверману.

– Моисей Давидович, этой весной вы должны будете провести ваш отпуск в СССР. Если только вы пожелаете, мы вас устроим в доме отдыха, в Кисловодске. В конце весны там очень хорошо.

– С каких пор место отдыха стало принудительным?

– Таково новое распоряжение, полученное из Москвы, и обязательное для всех: все ответственные служащие, проживающие более двух лет за границей, должны провести летний отпуск в Советском Союзе.

Мой отец ничего ему на это не ответил, но, вернувшись домой, сказал нам: «На этот раз их намерение заполучить меня в СССР совершенно очевидно. Но мне слишком памятен пример Крайнина, и я решился остаться в Италии».

Он был очень расстроен, и в тот вечер с ним случился маленький припадок: он внезапно упал и на минуту лишился чувств. Однако довольно быстро пришел в себя и не велел звать врача.

В Париже выходила русская эмигрантская газета «Последние Новости», издаваемая профессором истории, Павлом Николаевичем Милюковым[49], лидером той самой партии КД, к которой принадлежал в Геническе мой отец. Профессора Милюкова, после февральской революции, прочили в первые президенты Российской Демократической республики. Эту газету уже два года, как мы выписывали из Парижа и читали ее с наслаждением.

Однажды, едва мы развернули первую страницу, нам бросился в глаза напечатанный крупным шрифтом, заголовок «Трагическая смерть советского хлебного специалиста из гамбургского Торгпредства Могилевского[50]». Дальше следовала статья, в которой подробно рассказывалось, что Могилевский недавно получил приказ о возвращении в СССР и, не понимая причины такого внезапного, и для него совершенно неожиданного, отзыва, испугался. Конечно, он мог бы не вернуться, как это сделал его лондонский коллега, но не зная за собой никакой вины, на подобный шаг не решился.

Уже проехав Берлин, Могилевский заметил в своем вагоне мужчину и женщину, по виду русских, явно следивших за ним. Чем ближе советская граница, тем наглее становились соглядатаи, а когда на станции Столбцы все пассажиры вышли из вагонов для таможенной проверки багажа, оба шпиона совершенно открыто подошли к нему и молча пошли рядом с ним, по обеим сторонам, как бы конвоируя пленного. Совершенно растерявшись, и забыв, что он находится на польской территории и что роковой рубеж еще не перейден, несчастный, неожиданно оттолкнув от себя двух чекистов, пустился бежать по перрону и, чувствуя за собой погоню, бросился под маневрирующий паровоз. Когда его подняли, он был жив и в сознании. Подошедшим жандармам Могилевский объяснил причину своего жеста и указал на остановившуюся в отдалении пару советских шпионов. Польские жандармы погнались за ними, но им удалось скрыться между вагонами и их не нашли. Могилевский умер. Русский еврей, он был родом из Мариуполя, и в детстве дружил с моей мамой. Представьте себе, какое впечатление произвело на нее, и на всех нас, это известие. Вскоре мы узнали, что вызванный в Москву специалист-хлебник из парижского Торгпредства, по прибытии туда был арестован. Все эти события еще больше укрепили моего отца в его решении остаться в Италии, и всё же он колебался.

В числе сослуживцев отца был коммунист, по имени Барабаш[51], хорват по происхождению. Его жена, Елена Михайловна, очень дружила с моей матерью. Барабаш происходил из старинной дворянской семьи и в начале Первой мировой войны был полковником генерального штаба Австро-Венгерской империи. В момент поражения и падения этой последней он находился в Венгрии и там, в самом начале революции, примкнул к коммунистическому движению, приняв командование полком в Красной Армии Бела Куна. Барабаш был энтузиастом: он глубоко уверовал в правоту и величие коммунистического идеала, в силу и талант Бела Куна и в гений Ленина. У него был брат, такой же полковник австрийского генерального штаба, каким был он сам, но отнюдь не разделявший его идей. Вспыхнула Гражданская война и братья расстались.

После одного из сражений, в котором красный полковник Барабаш одержал полную победу, разгромив дравшиеся против него части адмирала Хорти, из допроса пленных выяснилось, что более двух третей вражеского полка было перебито и что им командовал полковник Барабаш. Два брата сражались один против другого, рискуя стать братоубийцами. К счастью, Бог этого не допустил и оба вышли живыми из гражданского побоища.

После победы адмирала Хорти, Барабаш сопровождал Бела Куна в его изгнание в СССР и так принял советское гражданство, став членом коммунистической партии Советского Союза. Честный и искренний коммунист, он после смерти Ленина и прихода к власти Сталина, быстро понял, что установившийся режим ничего общего с первоначальной идеей коммунизма не имеет, и кончил тем, что совершенно разочаровался в нем. Работая в генуэзском Торгпредстве, он стал тайно переписываться со своим братом, который теперь занимал высокий пост в Югославии, при короле Александре. Он не скрыл от брата своих настроений, и тот предложил ему приехать в Белград, обещая выхлопотать ему у короля полное прощение и найти для него там работу. Елена Михайловна умоляла его принять предложение брата, но он на все ее мольбы упорно отвечал: «В жизни можно быть изменником только раз».

Как я уже выше сказал, Елена Михайловна очень дружила с моей матерью, и они поверяли друг другу все их семейные тайны. Конечно, официально мужья не должны были знать о чем говорили их жены. Однажды вечером у нас сидели Барабаш и Елена Михайловна и беседовали с моими родителями на разные нейтральные темы. И вот, совершенно вне всякой связи с ведущейся беседой, Барабаш обратился к моему отцу со следующими словами: «Когда вы, дорогой Моисей Давидович, решаетесь на что-либо, то никогда не колебайтесь и не садитесь между двумя стульями, ибо, в этом случае, вы рискуете упасть. Простите меня, если можете, за этот непрошеный совет». Больше он ничего не прибавил.

Вскоре Барабаш, с женой и сыном, вернулся в СССР и, как нам передавали, был расстрелян Сталиным.

Вновь мой отец был вызван в кабинет начальника, но на этот раз к самому торгпреду, Абраму Львовичу Левенсону.

– Моисей Давидович, мне сказали, что вы отказываетесь провести ваш ближайший отпуск в Союзе, почему?

– Послушайте, Абрам Львович, я просто ничего не понимаю! Минущин, которому нет до этого никакого дела, встречает меня как-то на улице и заявляет, что я должен, внезапно, подняться и поехать в Москву. Немного времени спустя Браверман мне сообщает, что я выбран делегатом на несуществующий съезд хлебников, долженствующий, якобы, быть весною в СССР. Проходит еще немного времени, и всё тот же Браверман, вновь вызывает меня к себе в кабинет и мне говорит, что я буду обязан этой весной провести мой отдых в Кисловодске. Если бы вы лично, в самом начале, мне просто сообщили о моем отзыве в Москву, я бы, немедленно, и не раздумывая ни минуты, уехал туда. Но теперь, скажу вам искренне, Абрам Львович: я боюсь, и совершенно не понимаю почему, продолжая работать в генуэзском Торгпредстве, я должен провести мой ближайший отпуск в Кисловодске.

– Послушайте, Моисей Давидович, я вас очень уважаю и с вами буду откровенен до конца. Конечно, Минущин и Браверман – два дурака, но дело не в них и не в глупостях, которые они вам говорили. Большинство ответственных советских работников за границей, от времени до времени, должны возвращаться, хотя бы и на самый короткий срок, в Советский Союз, подышать там, так сказать, родным воздухом. Я ничего не хочу от вас скрывать: это делается по требованию некоторых учреждений – вы сами знаете, о чем я говорю. Не в Кисловодск вас зовут. По приезде в Москву, вас, наверное, потаскают по разным местам и подвергнут допросам, но, с другой стороны, чего вам бояться? Потаскают вас и отпустят, а я вам прямо скажу: я редко встречал столь честного и преданного работника, как вы. Когда для вас окончится вся эта крайне неприятная процедура, вы отдохнете и вновь вернетесь в Геную, на ваше прежнее место. Ну, что – вы едете?

– Пока еще я не еду. Разрешите мне собраться с мыслями и подумать обо всем этом.

– Подумайте немного – я вас не тороплю. Однако, мой совет: не тяните долго; для вас же будет лучше. До свидания, Моисей Давидович, когда надумаете, дайте мне об этом знать.

В тот вечер отец сказал моей матери: «Видишь, Нюта, Крайнина Левенсон поймал мечтою об Америке, а меня он старается подкупить своею искренностью. Завтра я пойду в Квестуру и там узнаю, можем ли мы остаться в Италии. В случае утвердительного ответа, мы в Советский Союз больше не вернемся. Не хочу рисковать быть расстрелянным, как Крайнин».

Начальник иностранного отдела Квестуры, командор ордена «Короны Италии», Нацолези, принял моего отца приветливо. Отец подробно и искренне рассказал ему о своем положении и попросил, для себя и семьи, разрешение остаться в Италии. Нацолези достал из шкафа большую папку с именем моего отца на обложке, раскрыл ее и минут с десять внимательно просматривал. Наконец, захлопнув папку и отложив ее в сторону, он улыбнулся и сказал: «Синьор Вейцман, вы и ваша семья можете навсегда поселиться в Италии; она вас берет под свое покровительство. У вас, вероятно, нет больших средств к существованию, а потому я вам советую взять у большевиков как можно больше денег».

В середине марта к нам неожиданно приехал двоюродный брат моего отца, сын дедушки «Мороза», Арнольд Иосифович Вейцман. Приехал он в Геную под предлогом деловой командировки, но папа сразу понял, что этот предлог ложен. Прогостил у нас Арнольд с неделю, и с первых же дней начал уговаривать нас вернуться в Советский Союз. Его аргументы были трех родов:

1. «Это всё – нервы и химеры; Мосе опасаться нечего»;

2. «Филя будет продолжать учиться в Москве, а если в силу процентной нормы, касающейся детей интеллигентов, он и не сможет продолжать свое обучение в высшем учебном заведении, то ведь не все люди имеют университетские дипломы; в СССР работы достаточно и для людей со средним образованием»;

3. «Надо думать и о родственниках. Всем братьям, родным и двоюродным, такой Мосин поступок может сильно повредить».

Отец с ним не спорил, но моя мать ему отвечала, что рисковать жизнью моей, ради избавления Арнольда от возможных неприятностей, она не намерена. Что касается моего образования, то оно не является основной причиной нашего, предполагаемого, разрыва с Советским Союзом, но что мое будущее тоже дорого ее материнскому сердцу. В конце концов он уехал, ничего не добившись. Несомненно, что он был к нам подослан. Вот как сталинская тирания развращала нравы, превращая близких людей в предателей!

Для заключения крупного торгового договора с Италией, в апреле 1932 года, в Геную приехал один из главных директоров Внешторга, член правительства, член Центрального Комитета партии, Вульфсон[52]. Через два дня после своего приезда он отправился с моим отцом осматривать электрическую мельницу, находящуюся недалеко от Венеции. Во время пути они разговорились. Они были довольно хорошо знакомы еще со времен службы моего отца в Москве. Вульфсон принадлежал к ныне исчезнувшей категории старых подпольщиков царских времен, коммунистов-идеалистов, и был человеком высокой честности.

– Мне говорили о вас, товарищ Вейцман, и я чувствую, что мы вас теряем, – сказал Вульфсон.

Отец изложил ему все обстоятельства и объяснил свои опасения. Вульфсон долго уговаривал отца переменить свое решение, и наконец отец ему сказал:

– Товарищ Вульфсон, я вас очень уважаю и верю вам; если вы мне дадите ваше честное слово, что я ничем серьезным не рискую и в случае моего возвращения мне ничего худого не сделают, то я немедленно уеду в СССР. Дайте на это мне ваше честное слово!

– Нет, товарищ Вейцман, я этого слова вам дать не могу; делайте как знаете.

При расставании они расцеловались.

Однажды вечером мой отец, возвратившись со службы, сказал:

– Всё кончено! Больше я в Торгпредство не вернусь. Час тому назад Браверман заявил мне: «Моисей Давидович, вы должны немедля уехать в Москву. Даю вам на сборы недельный срок». Я сказал ему: «хорошо»; сдал секретарше все текущие дела и ключи от письменного стола, и пошел домой.

– Садись, Мося, ужинать, – сказала ему мама.

– Спасибо – не хочу. Постели мне, пожалуйста, постель.

Он лег и замолчал, не отвечая больше ни на какие вопросы.

Ночь прошла спокойно, но утром отец не встал с постели и продолжал лежать, хотя казался в полном сознании. Мама принесла ему завтрак, который он съел молча. Позвали врача. Врач ничего серьезного не нашел, объясняя его состояние сильным нервным шоком, и сказал, что, по всей вероятности, через несколько дней это пройдет, но предупредил, что больному нужен полный покой. Между тем Торгпредство прислало и своего врача. Перед вечером к нам явился его прямой начальник, Браверман. Открыла ему мать.

– Моисей Давидович болен?

– Да! Поглядите сами, до чего вы его довели!

Браверман прямо прошел в спальную моего отца:

– Что это, Моисей Давидович, вы болеете?

Никакого ответа не последовало.

– Можно ли быть таким нервным?

Отец продолжал молчать, но тут вмешалась моя мать:

– Вот как вы дорожите вашими лучшими работниками! Вы их доводите до болезни, замучиваете, а потом приходите навещать.

– При чем тут я? Ваш Моисей Давидович переутомился. Он слишком много работал. Я всегда удивлялся его трудоспособности, но последнее время он стал, без причины, нервным. Ладно! Пусть недельки с две он отдохнет с вами в Нерви, а потом поедет в Советский Союз, проводить там свой отпуск. Все служащие, без исключения, должны его проводить в СССР.

– А почему Ляпин не едет? Он тоже ответственный работник и живет в Генуе больше трех лет.

– Это не ваше дело!

– Вы очень ошибаетесь: это мое дело! Зачем моему мужу ехать, проводить свой отпуск, в Советский Союз? Ему теперь надо отдыхать и лечиться, а вы посылаете в страну, в которой царит голод.

– Какой такой голод?! Что вы такое говорите?

– А, что вы думаете, что мы не знаем? Что нам неизвестно, что у вас там творится? Отлично известно! Вновь люди с голоду мрут.

– Вот они – наши жены! Все несчастья идут от них! Они нас толкают на всякие глупости! Оставим его с вами отдыхать в Нерви целый месяц. К тому времени Минущин с женою тоже отправятся в СССР. Вместе они и поедут.

– Как?! Чтобы мой муж поехал в Советский Союз в сопровождении Минущиных! Вы, что, вчера родились? Вы не знаете, кто они такие? Когда он захочет уехать в СССР, то поедет туда в компании своей жены и сына, а не двух всем известных чекистов.

– Какие такие чекисты?! Как высмеете так говорить!

Короче, оба подняли такой крик, что я испугался, но моя мать высказала Браверману всё, что лежало у нее на душе. Во время этой сцены мой отец не проронил ни слова. Наконец, накричавшись до хрипоты, Браверман ушел.

Отец как немой пролежал целую неделю, но в одно прекрасное утро, к нашей великой радости, он заговорил и встал. Первым делом он пошел к Нацолези, и сказал ему, что боится за себя и свою семью.

«Будьте осторожны, – ответил отцу командор, – с моей стороны я приму надлежащие меры, однако не могу поставить около ваших дверей двух карабинеров. Но не волнуйтесь, в Италии Кутеповых[53] на улице не крадут. Советую вам, на всякий случай, переменить квартиру».

Мы так и сделали, и через несколько дней сняли две комнаты в одной итальянской семье, недалеко от прежнего места жительства.

7 мая 1932 года мой отец передал мне конверт с письмом на имя торгпреда Левенсона о своей официальной отставке и окончательном разрыве.

Он, конечно, не последовал совету Нацолези, и не только не задержал у себя лишней копейки, но отослал в Торгпредство пишущую машинку с русским шрифтом, взятую им из конторы еще в Нерви, на дом, и о которой решительно все забыли.

Я принял из рук отца, письмо, оно было не заказное, и бросил его в первый почтовый ящик.

Alea iacta est![54]

Первые дни изгнания

Итак – всё кончено! Отныне я: «аполиде», «апатрид», «хайматлос», короче, человек без родины.

Отечества, моего настоящего, моего святого отечества, земли моих предков[55], я еще не знал, а Родину – навеки потерял.

Правда, я не был, как лермонтовский демон, изгнанником рая, а, скорее, ада; но этот ад мне был родным, и я с ним свыкся.

Голубое небо, голубое море, теплое, ласковое солнце; кругом меня добрый, милый итальянский народ, а на сердце скребут кошки.

«Горек хлеб изгнания и тяжелы ступени чужого порога», – сказал Данте[56]. Но надо было приспособляться и жить. Выбор итальянской семьи, у которой мы сняли две комнаты, оказался неудачным. Семья состояла из пожилой вдовы, незамужней дочери, где-то служившей, и четырнадцатилетней племянницы-сироты, полуидиотки.

Люди они были хорошие, но глубоко несчастные. Как говорится: «Пришла беда – открывай ворота». Года два тому назад умер муж хозяйки, ее единственный сын недавно погиб в автомобильной катастрофе, а старшая дочь, еще при жизни отца, сбежала с любовником, который ее вскоре бросил. Домой она не вернулась и теперь сделалась простой уличной девкой. Когда у самих так тяжело на душе, эта атмосфера общего горя, еще больше действовала на нас подавляюще. Моя мать часами плакала, а отец теперь не выходил один из дому, и я его везде сопровождал, оставляя мать одну. Перемена квартиры ни к чему не послужила, и торгпредские «товарищи» нас сразу выследили. Через несколько дней после переезда на новую квартиру, к нам явилась бывшая секретарша отца, Серафима Ивановна. Папа ее не принял; вышла к ней мама.

«Здравствуйте, Анна Павловна, – затараторила она, как ни в чем не бывало. – Я пришла навестить Моисея Давидовича. Как его здоровье? Кстати, я захватила с собою некоторые деловые бумаги и хотела бы ему их показать. Мне самой в них разобраться не удалось». Отец ей передал через маму, что он больше никакого отношения к делам Торгпредства не имеет. Кроме того он извиняется, но принять ее не может и просит больше его не беспокоить. Серафима Ивановна, которой было просто поручено посмотреть, как это мы теперь живем, нисколько не смутилась таким приемом, очень любезно попрощалась с мамой, и ушла. Это был наш последний, непосредственный контакт с Торгпредством.

В первый год нашего пребывания в Генуе, когда никто из нас и не помышлял о возможном разрыве с Советским Союзом, мне раза два довелось быть гидом матросов с советского корабля, желающих посмотреть город, а в особенности знаменитое кладбище, Кампо Санто[57]. Много позже, незадолго до нашего перехода на эмигрантское положение, когда многие члены советской колонии уже об этом знали или догадывались, в Геную прибыл очередной советский пароход. К моему отцу, тогда еще работавшему в Торгпредстве, подошел всё тот же Минущин:

– Моисей Давидович, пожалуйста, пошлите завтра вашего сына на «Красный Крым», что стоит в порту. Завтра воскресенье, он, вероятно, свободен и сможет сопровождать наших матросов на Кампо Санто.

– Пусть они сойдут на берег и назначат свидание моему сыну, и он их будет сопровождать куда они пожелают.

– Нет, это невозможно; матросы сами не смогут ориентироваться. Вашему сыну придется подняться на пароход.

– Мой сын не может этого сделать.

– Почему?

– Он боится моря.

Минущин больше не настаивал.

Вскоре после нашего разрыва с Советским Союзом, к нам украдкой пришел Юра Розенштейн. Он недавно получил из СССР письмо от своего отца и принес его нам показать. В нем Розенштейн писал своему сыну, что теперь он не должен больше нас посещать, так как «болезнь очень опасная и заразительная». Юра не послушался.

Недавно советский консул, Ридель, позвал его к себе и сделал ему строгий выговор: «Вы дружили с семьей Вейцман, нам это хорошо известно, следовательно вы не могли не знать, что они собираются остаться в Италии и окончательно порвать с Советским Союзом. Если бы мы были вовремя о том уведомлены, то попытались бы спасти хотя бы сына». «Спасти», значило: увезти меня насильно в Советский Союз.

Потом Юра нам рассказал, что дня четыре тому назад в Геную прибыло еще одно торговое судно из Одессы. В воскресенье его снова позвал консул Ридель и попросил пойти на это судно и организовать для матросов небольшую туристскую экспедицию в город и на Кампо Санто. Он пошел. У сходен парохода стоял фашистский милиционер. При виде Юры он коротко спросил: «Куда вы идете и зачем?» Получив ответ, фашист возразил: «Я вас одного на советское судно не пущу», – и, взойдя на палубу, остался стоять на ней до тех пор пока Юра, в сопровождении матросов, не сошел на берег.

В фашистской Италии людей не крали.

С Москвой нас всё еще связывали кое-какие материальные интересы. Перед отъездом, как я уже об этом рассказывал выше, мой отец положил в сберегательную кассу, на свое имя, довольно приличную сумму денег. По закону «Беседовского», всё имущество «невозвращенца» подлежало конфискации. Желая спасти хоть часть этих денег, отец написал туда просьбу о пересылке небольшой суммы денег в Одессу, на имя Леонида Чудновского, мужа тети Рикки, сестры моей матери. Эта операция ему удалась, и тетя Рикка получила переведенные папой деньги сполна. Ободренный удачей, отец стал переводить тете в Одессу ежемесячно по сотне червонцев. В конце концов, когда денег в московской сберегательной кассе на книжке моего отца осталось уже совсем немного, ее директор, вероятно, узнав о случившемся, прекратил переводы.

В свое время, еще в Москве, для нашей тамошней комнаты мы купили новенькую и весьма дорогую мебель. На полу у нас лежала знаменитая кавказская медвежья шкура. Всю эту обстановку мы поручили на хранение до нашего возвращения одному близкому родственнику Либмана, проживавшему в Москве. Мой отец написал ему письмо, прося передать всё наше, находящееся у него имущество, предъявительнице доверенности. Одновременно он послал такую доверенность в Харьков, другой маминой сестре, тете Берте. Для этой цели моя тетя, после получения доверенности, поехала в Москву, но родственник Либмана отказался выдать мебель, заявив: «Пусть Моисей Давидович придет и сам ее возьмет». Мебель пропала.

Переписка с СССР сделалась редкой; писали только сестры мамы, и то не часто. В одном из последних писем, полученных отцом из Симферополя, незадолго до его разрыва с советской Россией, его сестра Рахиль ему сообщила о смерти матери.

Открытие домашнего пансиона

В момент нашего разрыва с СССР после четырех с половиной лет службы моего отца в Торгпредстве, в течение которых он получал, в долларах, весьма немалое жалованье, у нас оказалось сэкономлено около 35 тыс. лир. Относительная мизерность этой суммы, обеспечивавшая нам, самое большее, три года почти нищенского существования, объяснялась, во-первых, исключительной честностью моего отца, а во-вторых, тем, что, думая возвратиться в Москву, мы не экономили. Однажды, будучи еще директором хлебной конторы Торгпредства, мой отец совершил с неким богатейшим генуэзским купцом многомиллионную сделку, после чего этот последний предложил отцу 5 % со всей суммы. Папа очень возмутился и заявил, что если тот еще раз посмеет ему делать подобные предложения, то он с ним больше никаких коммерческих операций совершать не будет.

«Но, – возразил купец, – у нас так принято: это не взятка. Вы сами должны были заметить, что я не предложил вам этих денег до подписания контракта».

– Всё равно, – ответил мой отец, – за мою работу мне платит государство, и никаких побочных заработков я иметь не намерен.

После разрыва с Торгпредством никакое государство моему отцу больше жалованья не платило, и надо было серьезно начинать думать о будущем. В моих занятиях на факультете я, увы, продвигался очень медленно и еще совершенно не знал, когда смогу заменить отца на его посту кормильца нашей семьи. Перед нами начал маячить призрак нищенства и голода на чужбине, и в самом недалеком будущем. Между тем, мы оставили несчастную итальянскую семью, с ее угнетающей атмосферой, и сняли комнату, всё в том же районе, в другой семье, где нас не окружало еще и чужое горе. На новой квартире, родители мои понемногу воспряли духом и начали искать выход из создавшегося положения.

Вскоре после нас еще один служащий Торгпредства отказался вернуться в советский рай. Юлиан Донатьевич Ландсберг, обрусевший немец, тот самый, который первым пришел в отель Бристоль познакомиться с нами, через несколько часов после нашего приезда в Геную, занимал в Торгпредстве не столь высокое положение, как мой отец, и жалованье ему шло более скромное. Вследствие этого, денег он имел еще меньше, чем мы. В момент его перехода на эмигрантское положение, ему было лет шестьдесят; он был женат на женщине на четверть века моложе его. Звали эту даму Луиза Густавовна, урожденная Там. Мать ее была родом украинка, из знаменитой семьи Чечель. Ее предок, казненный Петром, был сподвижником Мазепы[58]. «На плахе гибнет Чечель смелый…», писал Пушкин в поэме «Полтава».

После недолгих переговоров мои родители решили, вместе с супругами Ландсберг, открыть домашний пансион. Для этой цели отец дал тридцать тысяч лир, а Ландсберг вложил в дело еще десять тысяч. Пропорционально вкладам три четверти чистого заработка, ежели таковой окажется, будет принадлежать нам, а четверть – им. Сняли прекрасную квартиру, на третьем этаже дома № 14, на Корсо Торино. На довольно дорогую обстановку ушли почти все сорок тысяч лир. Квартира была комфортабельной: состояла из шести комнат, кухни и ванной; имелось в ней и водяное отопление, идущее из кухни, и т. д.

Зарегистрировали пансион, получили на него разрешение полиции, дали объявление в местной газете и стали ждать жильцов. Первыми жильцами оказались два молодых заштатных чиновника, министерства путей сообщения, начинающий инженер Бартолелли и землемер Мальето. Вскоре к ним присоединилась пятидесятилетняя незамужняя швейцарка, Маргарита Геренгутен. Она была рантье, но подрабатывала еще уроками языков. Мы наняли двух итальянских девушек-сестер: Розу и Ливию, и с их помощью мама храбро взялась вести домашний пансион.

Во время Революции и Гражданской войны она немного научилась стряпать для своей семьи, и теперь это ей пригодилось, а Роза начала обучать ее итальянской кухне. Каждое утро маме приходилось ходить на рынок, а он отстоял довольно далеко от дома, и, нередко, носить оттуда почти непосильные для нее тяжести. В это самое время Роза готовила на кухне обед, а Ливия убирала квартиру. Папа взял на себя всю официальную часть: бухгалтерию, выправление всяких бумаг, сношения с клиентами и т. д. Я продолжал учиться, медленно преодолевал трудности наук и языка. Нередко я падал духом, и тогда мой отец мне говорил: «Что нюни распустил! Тебе не стыдно? Тот не студент, кто не проваливался на экзаменах!» Бедный отец! Он меня старался ободрить, а сам очень страшился будущего и страдал от вынужденного бездействия.

Через месяц после открытия нашего пансиона, отец, в компании с Ландсбергом, решил заняться коммерцией. У папы оказались в Польше, в Слониме, кое-какие связи среди тамошних евреев-купцов. Он списался с ними и предложил им экспортировать в Италию польские яйца. Они быстро согласились. Не вхожу в подробности дела; скажу коротко: польские евреи сразу обманули моего отца, и он, потеряв на этом деле тысяч с пять лир, остался совершенно без свободных средств. Это была его последняя попытка продолжать активное существование. После неудачи с яйцами он ограничился ведением дел нашего домашнего пансиона, и стал быстро дряхлеть.

Наш пансион

Жизнь в нашем пансионе понемногу наладилась. Мама большую часть дня проводила на кухне, где с помощью Розы готовила обед и ужин. Чистого заработка у нас не было никакого, наоборот: ежемесячно мы терпели убыток, в среднем, в 300 лир. Однако такое положение дел нам позволяло, живя в хорошей квартире и прекрасно питаясь, значительно отдалить фатальную развязку, т. е. нищенство. Ландсберги прожили с нами около года, но потом Юлиану Донатьевичу посчастливилось найти какое-то занятие, и продав нам свою долю общего дела, он переехал с женою на другую квартиру. Отец заплатил ему долгосрочными векселями.

По истечении года после открытия нашего домашнего пансиона, мой отец был вызван к налоговому инспектору. Оказалось, что, помимо всех прочих, весьма тяжелых, налогов, следовало платить государству еще известный процент с чистой прибыли. Передаю, почти дословно, разговор, имевший место по этому случаю, в кабинете итальянского налогового инспектора.

– Вы синьор Вейцман?

– Да.

– Вы хозяин домашнего пансиона на Корсо Торино № 14?

– Совершенно верно.

– Какая ваша, синьор, чистая годовая прибыль?

– 3.600 лир чистого убытка.

– Этого не может быть! Для чего вы, в таком случае, содержите ваш пансион?

– Для того, чтобы тратить в месяц 300 лир вместо 1000.

– Вы иностранец?

– Да.

– Откуда вы родом?

– Я русский беженец.

– А! Ну, это другое дело!

В результате мы были освобождены от уплаты этого налога. В половине первого дня и в семь часов вечера все наши жильцы, вместе с нами, собирались вокруг большого овального стола, для обеда и ужина. Этот стол был у нас чем-то вроде «табльдота». Теперь, когда я вспоминаю мою жизнь середины тридцатых годов, передо мною проходит вереница лиц: мужских и женских, старых и молодых, всех, кто между осенью 1932 года и летом 1938 года жили в стенах нашего маленького пансиона. Были среди них люди хорошие и плохие, но первые преобладали. Но надо признаться, что все наши пансионеры имели одну общую черту: все они, за полный пансион, платили слишком мало.

Теперь я расскажу, желающим послушать, о некоторых из них.

Инженер Бруно Бартолелли

Этот молодой, удивительно скромный, тихий и даровитый инженер, был первым нашим жильцом. Родом из Пармы, города сыра и фиалок, он происходил из очень религиозной католической семьи. Его сестра, с которой я был знаком, впоследствии постриглась в монахини. Сам Бруно к религии большой склонности не имел.

По окончании пармского лицея он уехал продолжать свое образование в Турин и там поступил в политехникум. Для ограждения сына от греховного влияния этого слишком веселого города родители поместили его на полный пансион к одному давно знакомому священнику. Скромный юноша, воспитанный в лоне своей очень католической семьи, почти по-пуритански, стал проводить все свои свободные от лекций часы у себя в комнате, за книгой.

Набожный католический священник первое время, молча, но с удивлением, наблюдал келейную жизнь молодого студента. Наконец, однажды, он не выдержал и, позвав к себе Бруно, прочел ему, на правах духовного отца, строгую нотацию, что, дескать, так жить нехорошо: учение не убежит, а вот годы молодости уходят безвозвратно – это он по себе знает. Кроме того, по улицам ходят, всей Италии известные своим изяществом и грацией, «тоты»[59], а «тоты» созданы самим Господом для того, чтобы за ними ухаживали и их любили.

Этим вечером духовный наставник отправил своего питомца немного погулять по светлым и веселым улицам Турина. С того дня добрый священник не имел никакого основания быть недовольным Бруно. Надо сказать, что Бруно Бартолелли обладал исключительными способностями, и никакие «тоты» помешать его учению не могли. Блестяще окончив факультет гражданской инженерии, он поступил в Генуе, заштатным чиновником, в министерство путей сообщения, в департамент постройки шоссейных дорог, и поселился в нашем пансионе. Прожил он у нас года четыре.

Я редко встречал более скромного человека. Однажды, не сказав ни слова, он уехал на несколько дней в Рим, держать конкурсный экзамен, и только позже, и то случайно, мы узнали, что он его блестяще выдержал, одним из первых, и сделался штатным чиновником. Когда мама его спросила об этом, он только застенчиво улыбнулся: «Да, выдержал».

В своем министерстве Бруно пошел быстро в гору. Года через два мы узнали, опять-таки со стороны, что он был награжден орденом «Итальянской Короны». После завоевания Эфиопии, Бартолелли был послан туда строить дороги, но через несколько месяцев вернулся в Италию больным. Он, в Эритрее, схватил довольно злокачественную форму малярии. Вскоре после его возвращения в Геную, Бартолелли был переведен в Милан, на пост директора миланского отделения министерства. Позже мы узнали о его женитьбе на дочери министра. В 1938 году, в то время, когда в одно туманное утро он инспектировал работы по ремонту дороги, грузовой автомобиль наехал на него и отрезал ему обе ноги. Он умер в больнице, оставив беременной свою молодую жену. Какая жалость!

Лейтенанты Марини и Силедони

Целых три года прожили в нашем пансионе два молодых лейтенанта морских инженерных войск: Марини и Силедони. Для продвижения по службе они были обязаны окончить Генуэзскую Высшую Кораблестроительную школу. Она считалась первой в Италии и второй, после лондонской, во всей Европе. Приехав с этой целью в Геную, оба лейтенанта поселились у нас.

Марини был родом с острова Эльба и происходил из простой и небогатой семьи. Он не был тщеславен, за чинами не гнался, но страстно желал разбогатеть. Так как на свои собственные средства этот юноша не мог продолжать учиться, то он выбрал морскую инженерную карьеру с целью получения, за счет государственной казны, диплома инженера-кораблестроителя, с тем чтобы после, прослужив положенное число лет, выйти в отставку и поступить на верфи в качестве штатского инженера. В этом случае он мог рассчитывать на весьма крупное жалованье. Такая перспектива его прельщала значительно больше золотых эполет.

Этот бравый моряк очень страшился простуды и, ложась спать, закупоривал наглухо свое окно. Кроме того он вообще был пуглив и нервен как «кисейная» барышня начала девятнадцатого века. К нам раз в неделю приходила гладить белье, одна уже немолодая, но бойкая на язык, женщина. Как-то раз она выгладила, по мнению Марини, плохо его рубашку. Он попытался сделать ей замечание, но в ответ на это прачка начала осыпать офицера руганью. В страхе он убежал в свою комнату, но она не оставила его и там, и когда в дело вмешалась моя мать, то застала Марини, влезшего с ногами на свою кровать, а прачку стоящую, подбоченясь, перед ним, и ругающую его «на чем свет стоит». Мама, кое-как, успокоила разошедшуюся бабу и дала возможность храброму воину слезть с кровати на пол. У Марини была любовница, замужняя итальянская еврейка. Он нам рассказывал о своей к ней любви. Это его глубокое чувство к чужой жене не помешало ему посвататься к дочери богатого генуэзского купца. Невесту свою он нисколько не любил, но ревновал и запрещал без его разрешения выходить на улицу, даже в сопровождении ее матери. Она нередко плакала, но слушалась жениха. Таковы были нравы.

Когда оба офицера получили свои дипломы, они покинули наш пансион, а вскоре мы узнали, что Марини был произведен в капитаны и поступил, по собственной просьбе, в подводный флот. Я думаю, что он это сделал для избежания сквозных ветров. Дальнейшая судьба сего морского волка мне неизвестна.

Его товарищ, Силедони, итальянский дворянин, происходил от боковой ветви графов того же имени. Очень породистый, он всем своим видом соответствовал понятию об офицере и умел с шиком носить военную форму. Он был слегка заносчив и не очень умен. Однажды, играя с ним в шахматы, я позволил себе вольность выиграть у него партию. Он серьезно обиделся.

Этот лейтенант всем говорил о своей заветной мечте – дослужиться до генерала. По получении диплома, Силедони был переведен в Ла Специю – самый большой военный порт Италии. Там с ним случилось несчастье: он познакомился с несовершеннолетней девицей, дочерью торговки рыбой на тамошнем рынке, и соблазнил ее. Счастливая дочь, немедленно рассказала о таком своем успехе матери, и та, вызвав к себе офицера, потребовала, чтобы он женился на обесчещенной им ее дочери, угрожая ему, в противном случае, передать дело в суд и обвинить его в совращении малолетних. Пришлось подчиниться, и гордый потомок графов оказался женатым на вульгарной, строптивой и довольно развратной бабе. Говорили, что со стороны семьи жениха никто на свадьбе не присутствовал. Он еще раза два приезжал в Геную и всякий раз останавливался в нашем пансионе.

Таким образом мы имели счастье и честь познакомиться с его молодой супругой. Есть такая известная оперетта «Дочь мадам Анго»[60]. Марини говорил, что он предпочел бы отказаться от своей карьеры и отсидеть несколько лет в тюрьме, нежели жениться на подобной особе.

Генеральша

Однажды к нам явился молодой артиллерийский офицер и попросил показать ему хорошую комнату, желая снять ее, с полным пансионом, не для себя, но для своей матери-вдовы. Комната ему понравилась, и о цене он не спорил. Через несколько дней у нас поселилась новая жилица – шестидесятилетняя вдова генерала Карлонези. Это была весьма подвижная женщина, худенькая и невысокого роста. Свою комнату она обставила и украсила статуэтками, изображениями мадонн и разных католических святых, а также портретами своего мужа. С порт ретов глядел пожилой, но еще красивый, мужчина, затянутый в военный мундир, и всем своим бравым видом доказывавший, что покойный генерал был человеком любившим и умевшим хорошо пожить. Его вдова оказалась женщиной доброй, общительной и разговорчивой. Она нам сообщила, что ее муж, два года тому назад был произведен в бригадные генералы и вот уже пять месяцев как внезапно скончался от удара. Вскоре в разговоре с моим отцом генеральша рассказала о своей любви к покойному мужу и о своей несправедливой к нему ревности.

«Подумайте только, – рассказывала вдова, – какая я была глупая: раз как-то открываю ящик его стола, и нахожу в нем распечатанное женское письмо, на имя полковника Карлонези. Я разворачиваю его и читаю: письмо было любовное. Когда пришел мой муж, я побежала ему навстречу с этим письмом и начала его осыпать упреками. Он взял его у меня из рук, рассмеялся и сказал: „Глупенькая, разве ты не видишь, что оно не ко мне? На конверте написано: полковнику Карлонези, а я, ведь, генерал“. Ведь это правда! Какая я была нехорошая, какая ревнивая!» Она расплакалась.

Генеральша была крайне религиозна. К ней часто ходили монахини. Она нам объяснила, что дает им деньги на молитвы о душе мужа. Таким образом бедная женщина надеялась сократить срок пребывания усопшего генерала в чистилище. Генеральша нам еще рассказывала, что своих обоих сыновей-офицеров она воспитывала в духе религии и строжайшей морали: «Я им запрещала еще с детства, когда они мылись в ванне, раздеваться догола. Нехорошо быть голым даже перед самим собой! Они мылись в длинных рубахах».

Я не имел удовольствия знать ее другого сына, но тот, который снял у нас комнату, внешне сильно походил на отца, и трудно было предположить, глядя на него, что наставления и уроки благочестия его матери принесли большие плоды. Однажды она спросила маму, какой она веры. Мама ей сказала:

– Я еврейка.

– Еврейка, – удивилась она, – а что значит еврейка? Вы в Бога веруете?

– Конечно, верую.

– А в Мадонну?

– В Мадонну не верую.

– Как странно!

В другой раз она принесла маме букет цветов. Мама немного удивилась.

«Сегодня день святой Анны, – пояснила она, – так это – ваш праздник».

Мама ее горячо поблагодарила. Какая симпатичная женщина!

«Медиум»

«Есть у вас свободная комната? Я приехала из Турина на два месяца». На пороге стояла довольно красивая женщина лет тридцати и держала за руки двух детей: мальчика лет шести и девочку двумя годами моложе. Свободная комната у нас оказалась. Молодая женщина представилась: «Синьора Мария Валентини. Мой муж служит в Турине на железной дороге. Приехала в Геную, главным образом, для детей. Врач мне посоветовал везти их к морю, но Ривьера мне не по карману. Буду их водить каждый день на пляж; он, кажется, отсюда недалек».

Эта дама прожила у нас ровно два месяца: июль и август. Дети оказались крайне невоспитанными: рвали в комнате обои, пачкали, портили и ломали всё, что только могли; но нам очень разборчивыми быть не приходилось: синьора Валентини платила за комнату, с полным пансионом, довольно прилично и вполне исправно.

Эта дама нам поведала, что ее муж зарабатывает мало, но, к счастью, она помогает ему своей нелегкой профессией: она – медиум. За весьма приличную плату, эта современная Пифия, впадала в транс, во время которого в нее вселялся некий дух, по имени Эргос, и тогда она, изменившимся голосом, предсказывала будущее. Однажды, желая продемонстрировать перед нами и всеми нашими пансионерами свое искусство, она любезно предложила, совершенно бесплатно, впасть в транс. «Что ж, впадайте», – согласились мы все хором, и она… впала. Сидя удобно на стуле, синьора Валентини некоторое время беседовала с нами о том и о сем, и вдруг затряслась, закатила глаза и совершенно другим голосом стала пророчить. По ее уверению это уже была не она, а синьор Эргос. Мы задавали ей разные вопросы, а она в ответ на них порола всякий вздор. Через некоторое время после ее отъезда мы получили письмо, подписанное Эргосом. Этот дружелюбный дух нам предлагал писать ему, т. е., конечно, синьоре Валентини, о наших жизненных затруднениях: он смело берется их всех разрешить.

Год спустя мы прочли в газетах о том, что в Риме была арестована целая шайка жуликов, во главе которой стояла Мария Валентини. Она с помощью сообщников гаданиями и предсказаниями выманивала большие деньги у доверчивых людей. Вся шайка попала в тюрьму. Как это Эргос не предупредил их всех заблаговременно?!

Графиня де Сантини

Высокая, стройная, с правильными, но не очень красивыми чертами лица, уже потерявшими свежесть первой молодости, такова была эта стареющая, почти сорокалетняя, девушка, вместе со своею подругой, снявшая у нас комнату. Графиня Элена де Сантини являлась прямым потомком древней семьи графов Священной Германо-Римской Империи. Родом из Вероны, она приехала в Геную служить, в качестве заместительницы заведующей, в недавно открывшемся бюро социального страхования. Бедная как церковная крыса – она жила исключительно на свое довольно небольшое жалованье. Умная, тонкая, прекрасно воспитанная, обладая сильным и настойчивым характером, она была хитра как лисица и не очень добра. Ее предки, все родом из Вероны – северные итальянцы по крови, веками служили германским императорам и являлись обладателями феодальных замков и земель. В эпоху борьбы за освобождение Италии ее дед внезапно почувствовал, что в его венах течет итальянская, а не немецкая кровь, и вступил в тайное общество «Молодая Италия». Он был разоблачен, арестован, судим, лишен всех своих титулов и дворянства, и приговорен к пожизненному заключению в одном из многочисленных австрийских застенков. Всё их огромное имущество было конфисковано и отошло к Австрийской Короне.

Отец Элены де Сантини был адвокатом с очень небольшой практикой и свою дочь он смог только хорошо воспитать, но у него не хватило средств дать ей высшее образование.

При Муссолини была учреждена специальная геральдическая комиссия, которая за довольно крупную сумму бралась произвести нужные розыски и официально восстановить в правах и титулах всех потомков древних родов, желающих получить право на ношение, по примеру их предков, громких имен.

Элена, как я уже отметил выше, была умна, но честолюбива: ей очень хотелось быть графиней. Несколько раз она просила своего отца обратиться в геральдическую комиссию, и заплатив нужную сумму, вернуть себе графскую корону. На просьбу дочери, пожилой адвокат неизменно отвечал: «Граф без денег – жалок; в бедности звание плебея – достойней». Элена де Сантини должна была довольствоваться званием дочери бедного адвоката и зарабатывать «хлеб свой насущный в поте лица своего». Бедная стареющая дева часто повторяла две итальянские поговорки: «Труд облагораживает, но благородные (т. е. дворяне) не работают». Или еще хуже того: «Труд облагораживает человека и низводит его на степень скотины». За неимением титула ей очень хотелось хотя бы разбогатеть.

К этому времени у нас поселился некий доктор Бралида. Бралида был родом из Турина; окончив там Высший Коммерческий институт, и получив диплом, он поступил на знаменитую итальянскую фабрику «Фиат». Прослужив на ней около десяти лет, он был переведен из Турина в Геную, на пост заместителя директора генуэзского отделения этой фабрики, и стал получать весьма приличное жалованье. В начале своего пребывания в нашем пансионе Бралида не обращал на синьору де Сантини никакого внимания. Раз как-то моя мать ему сказала: «Вы холосты, синьор Бралида, почему бы вам не посвататься к де Сантини? Уверяю вас, что она отличная девушка». – «Дорогая синьора, я скорее брошусь в море, чем женюсь на этой старой деве, она старше меня, по крайней мере, лет на пять».

Есть, однако, такая поговорка: «Что женщина хочет – Бог хочет».

Элена решила, в сердце своем, что такого случая упускать не следует и со свойственной ей хитростью, тонкостью и упорством, стала плести вокруг Бралида супружеские сети. Начала она с забот о его здоровье, которое, надо отметить, было у него отличное; стала интересоваться его пищеварением (темой, итальянцев нисколько не шокирующей) и поить его ромашкой. Дальше-больше, и через год они повенчались, а вскоре потом Бралида был переведен в Триест, на место директора тамошнего отделения «Фиата». Несмотря на то, что подобное замужество лишало Элену всякой надежды на графскую корону, сколь мне известно, их брак оказался удачным. Наш пансион принес им обоим счастье.

По поводу де Сантини мне вспоминается один курьезный эпизод, принадлежащий всё к той же области гаданий:

Как-то вечером, вокруг нашего обеденного стола собрались трое: Элена, мой отец и я. Разговор шел о судьбах людей и о том, что каждого из нас ожидает.

– Давайте, я вам погадаю на картах, – предложила де Сантини.

– Разве вы умеете? – удивился мой отец. Она никогда раньше не гадала и это занятие ей было как будто, даже, не к лицу.

– Очень умею, – и она разложила на столе игральные карты. После ряда довольно удачных, но нетрудных и весьма банальных предсказаний, она нам заявила: – Вам, и всей вашей семье предстоит далекое морское путешествие.

– Наверное в Раппало, – рассмеялся мой отец. В то время, между Генуей и Раппало ходил небольшой туристский пароход.

– О нет, – твердо заявила Элена, – много более далекое.

Часто, после, мы вспоминали ее предсказание.

«Ариец»

Это был девятнадцатилетний сицилиянец, родом из Катании[61], маленького роста, худощавый и очень смуглый, с несколько курчавыми, жесткими, волосами и черными, как греческие маслины, глазами. «Джованни Джоффридо», – представился он моему отцу. Он снял у нас комнату на шесть месяцев, с полным пансионом. Вскоре мы познакомились с ним поближе. Всё свое среднее образование, по причине мне неизвестной, этот уроженец подножия Этны, получил в Берлине, и теперь, с немецким дипломом в кармане, приехал в Геную для поступления в университет, на юридический факультет. Он оказался горячим поклонником Гитлера и его бредовых расистских идей.

«Я – чистокровный ариец, – заявил он нам всем, по прошествии пары дней пребывания под нашим кровом. – Моими предками были скандинавские викинги, древние завоеватели Сицилии, и мое настоящее имя: Иоган Готфрид».

Никто с ним, по этому поводу, не спорил: если какому-нибудь негритенку или арабченку придет в голову называть себя Иоган, Олаф или Кнут, Готфрид или Зигфрид, какое кому дело? И кому это мешает? Но однажды, сидя за нашим «табльдотом», он разговорился, разгорячился и начал нападать на евреев. Джоффридо, конечно, ничего не знал о нашей религии, да и другие жильцы ею мало интересовались.

«Еврейская раса есть низшая раса – начал горячо проповедовать черномазый потомок викингов. – Все евреи, без исключения, грязны, подлы, трусливы и злы. В берлинской гимназии нам это всё прекрасно объяснили и доказали».

Как мой отец стерпел и не выгнал его в тот же час из нашего дома, я до сих пор не понимаю.

Но тут вмешался доктор Бралида: «Что вы, молодой человек, за чушь несете?! Какие глупости вы порете! У меня, в Турине, имеются несколько друзей-евреев; я их отлично и близко знаю: все они прекрасные люди».

Спор у них завязался горячий. Мы молчали.

Месяца два спустя, молодой поклонник фюрера, схватил сильный грипп. Он слег, и у него поднялась температура до сорока. Позвали врача. Гордый представитель высшей расы метался в жару, говорил, что он еще молод и не хочет умирать, плакал как малый ребенок и звал свою маму. Моей матери стало его сердечно жаль, и она во всё время болезни ухаживала за ним, как за своим сыном. По выздоровлении он первым делом написал длинное письмо своей матери, жившей в его родной Катании, в котором подробно рассказал о своей болезни и об уходе за ним. Вскоре синьора Джоффридо приехала к нам навестить сына и горячо благодарила за него всех нас. В конце весны, по окончании учебного года, Джоффридо уехал к себе в Сицилию. Прощаясь с нами, он очень растрогался.

– Так вам было хорошо у нас? – спросила его моя мать.

– Так хорошо, как если бы вы были моими родителями! – ответил, со слезами на глазах, молодой антисемит. – Если я, в будущем году, вернусь в Геную, то, непременно, остановлюсь у вас.

– А знаете ли вы, что всю эту зиму вы жили в еврейской семье? Мы евреи, – сказала ему моя мать.

Услыхав это, «ариец» остался стоять с полуоткрытым ртом, с выпученными глазами, сделался весь красный, и не знал, что ответить.

– Так вот, – добавила мама, – вы еще молоды, людей и жизни не знаете; вам набивают голову глупостями, клеветой и ложью. Теперь вы видите, каковы евреи?

Сделавшись еще более красным и пробормотав какие-то извинения, а также классическую фразу: «Этого не может быть! Ведь вы такие симпатичные и добрые!», он схватил свои чемоданы и убежал.

Через год Джоффридо вернулся в Геную продолжать свое университетское образование и пришел нас навестить, но у нас не поселился. Впоследствии мы его потеряли из виду.

Дочь Альбиона

В течение шести месяцев у нас проживали две англичанки: мать и дочь. Мать: худощавая женщина лет шестидесяти, страдала сильными, и довольно частыми, сердечными припадками; дочь: девица лет тридцати пяти, была довольно высокой и скорее пухлой, нежели полной женщиной. Она преподавала английский язык в школе Берлиц[62].

С самого начала молодая англичанка нам показалась несколько странной, и вскоре мы узнали от самой матери, что мисс Мери пьет запоем. Когда дочь не пила, то вела себя нормально; но только что у нее начинался запой, как она совершенно менялась и ради удовлетворения своего порока была способна на кражу, и вообще на всё. Когда у нее начинался запой, то она пила до тех пор, пока не делалась больной. Кроме запоя за нею не водилось никаких человеческих слабостей: она мало ела, сладостей не любила, не курила и к мужчинам была совершенно равнодушна. Несчастная мать очень страдала. Она нам рассказывала, что делала всё возможное для излечения своей дочери, но – безрезультатно. Когда мать находила у нее вино, то отбирала его и выливала, а дочь покупала новые бутылки, на свои, а иногда и на чужие деньги, и прятала их.

Однажды старая леди попросила моего отца помочь ей найти, в нашем пансионе, тайник, в котором, несомненно, дочь прячет алкоголь, так как, не выходя из дому, Мери напивалась почти до белой горячки. После непродолжительных поисков, мой отец открыл целый склад винных бутылок в ванной комнате. Старая мать была ему очень благодарна, но дочь страшно рассердилась и обозвала моего отца шпионом.

В другой раз к нам протелефонировали из школы Берлиц, прося забрать оттуда мисс, так как она совершенно пьяна. По просьбе матери, мой отец сопровождал ее в такси в школу, и с его помощью, но с большим трудом, они привезли домой, пьяную в стельку, девицу. В конце концов она потеряла свое место учительницы, и обе женщины вернулись к себе в Англию.

Долго ли могло еще переносить больное сердце матери такой порок дочери, я не знаю. С ужасом думаю о судьбе дочери, оставшейся совершенно одной, под властью алкоголя.

Испанские гранды

В июле 1936 года в Испании вспыхнула гражданская война, со всеми ее, хорошо нам известными, ужасами. Вскоре в фашистскую Италию стали прибывать беженцы из территорий, еще занятых республиканцами. Обе воюющие стороны, как это всегда бывает во время гражданской войны, соревновались в жестокостях. Однажды к нам пришли снимать комнату две уже немолодые дамы. Старшая из них, высокая, седая и еще красивая женщина, носила громкий титул маркизы. Младшая, ее двоюродная сестра, была вдовою графа. Обе, родом из Барселоны, принадлежали к самой высшей каталонской аристократии и происходили из семьи испанских грандов, тесно связанных с павшей династией, и друживших с семьею бывшего диктатора, генерала Примо де Ривера[63]. Дамы сняли у нас самую лучшую комнату и прожили в ней около года. За эти месяцы мы их близко узнали. Глядя на них, я понял, какова бывает настоящая высшая аристократия.

Таких милых, воспитанных и, одновременно, простых людей я после редко встречал. Обедали они и ужинали с нами за общим столом, и каждый раз по окончании еды маркиза шла на кухню лично благодарить мою мать, принужденную всё время там оставаться.

Обе женщины потеряли в Испании всё свое имущество и жили на деньги, которые, к счастью, имелись у них на текущих счетах в швейцарских банках.

Единственный сын графини дрался в рядах франкистов, и вскоре бедная женщина получила из испанского консульства официальное сообщение о его смерти. Что должна была пережить несчастная мать, получив эту ужасную весть, вообразить не трудно; но, вероятно, наплакавшись вдоволь у себя в комнате, она как всегда вышла к обеденному столу и, чтобы не навязывать другим своего горя, ничем его внешне не проявила.

Из газет мы узнали о расстреле республиканскими властями основателя фалангизма, сына бывшего диктатора, Хосе Антонио Примо де Ривера[64]. По этому поводу маркиза нам рассказала: «Я его лично очень близко знала с самого его детства. Он был милейшим юношей. После основания им фалангизма я ему говорила: „Дорогой Хосе, ваше движение весьма симпатично, но, по-моему, вы просто фантазируете“. – „Нет, синьора маркиза, – отвечал он мне, – вы сами увидите, как это серьезно“. – Бедный мальчик! Теперь мы действительно увидели».

Они не были франкистами, и к генералу Франсиско Франко большой симпатии не питали. Уже через несколько лет, когда под давлением событий мой отец решил попытаться эмигрировать в Испанию, он написал маркизе об этом. Она ответила ему пространным письмом на французском. Маркиза писала, что если бы на испанском троне сидел законный король, то для нашей иммиграции не было бы никакого затруднения; но, увы, трон вакантен, а с Генералиссимусом у нее нет ничего общего.

Фалик Доктор

«Хочешь познакомиться с одним румынским студентом? Он, как и ты, говорит по-русски». Это предложение, сделанное мне одним из моих товарищей по политехникуму, я принял с радостью. Знакомство тотчас состоялось. Мы представились друг другу; новый знакомый назвал себя: Фалик Доктор. Я был тогда на третьем курсе электротехнического факультета, а он кончал кораблестроительный и прилежно трудился над чертежом парохода для дипломного экзамена. На борту воображаемого, им спроектированного судна, Фалик Доктор тщательно вывел имя: «Иосиф Трумпельдор»[65]. Вскоре мы подружились, а через месяц он переехал жить в наш пансион и прожил в нем свыше двух лет.

Фалик был не только очень способным человеком (в том же году он окончил блестяще кораблестроительный факультет, считавшийся самым тяжелым), но был едва ли не самым умным из всех встречаемых впоследствии мною, людей. Будучи убежденным сионистом, он утверждал: «Еврей будет до тех пор гоним и презираем, пока не вернет себе своего Отечества, и не сможет говорить каждому и всякому, открыто и с гордостью: я – еврей».

Ему я обязан ясным сознанием моей принадлежности к еврейскому народу, а не только к религии. Фалик сделал из меня сиониста на всю жизнь.

Он был сыном бедного учителя древнееврейского языка, в маленьком бессарабском городке Бельцы. О своем отце, с которым он постоянно переписывался, Фалик всегда отзывался с большой сыновней любовью. Отец его умер во время пребывания Фалика в нашем пансионе. Он очень горевал. По окончании кораблестроительного факультета, ему, как иностранцу, не удалось попасть на корабельные верфи, и после перемены нескольких мест своей службы он устроился в бюро регистрации патентов. Он пытался получить итальянское гражданство, но это ему не удалось. Я до сих пор горжусь дружбой Фалика Доктора.

Среди ужасов расистских гонений и бури Второй мировой войны, я потерял его из виду. Прошу тебя, Фалик, если ты жив и тебе попадутся на глаза эти строки – откликнись!

Сионисты-ревизионисты

В тридцатых годах, между Хайфой и другими портами Средиземного моря, плавало под английским флагом несколько зафрахтованных сионистской партией «ревизионистов» коммерческих судов. Последователи доктрины Жаботинского[66] старались создать из еврея не только земледельца, но и рабочего, солдата и моряка.

Одно из таких судов зашло в генуэзский порт. Трое из евреев-матросов наткнулись случайно в телефонной книге на наше имя и пришли, в обеденное время, к нам в пансион. Один из них, родом из Риги, говорил прекрасно по-русски. Он переменил прежнюю свою фамилию – Рабинович на Авиви, и она значилась в его англо-палестинском паспорте. Каждый день, пока их пароход стоял в генуэзском порту, они приходили к нам столоваться.

Я спросил Авиви: «В чем заключается разница между „просто“ сионизмом и сионизмом-ревизионизмом?» Он мне ответил: «Разница заключается в том, что все другие сионисты хотят для нашего народа основания в Палестине собственного независимого государства и еще чего-нибудь другого, как например: аристократической республики, демократической республики, социалистической республики и т. д. Мы же хотим для нашего народа только собственное и независимое государство в Палестине, – и больше ничего. Когда будет восстановлено наше древнее Отечество, мы будем иметь право спорить о преимуществе того или иного политического режима, но пока, так учит наш вождь Жаботинский, все наши усилия должны быть устремлены только к одной цели: еврейскому государству. К сожалению, многие у нас этого не понимают. В Палестине нередко вспыхивают забастовки среди еврейских рабочих, на экономической почве. Если даже эти забастовки бывают вполне обоснованными, мы всё же против них и боремся с ними, так как они подрывают строительство и ослабляют нашу мощь. За это нас прозвали еврейскими фашистами[67]. Фашисты так фашисты; мы глупых кличек не боимся и знаем, что делаем».

После их отъезда я много думал о словах Авиви и пришел к выводу, что ревизионисты были вполне правы.

Если мой друг Фалик Доктор сделал из меня сиониста, то Авиви уточнил мои взгляды на это движение и мои симпатии.

Наши друзья и знакомые

Крайнины

После трагической смерти Якова Львовича Крайнина мы еще больше сблизились с его вдовою и дочерью. Мои родители свято держали обещание, данное ему в момент расставания. Не проходило дня без того, чтобы мы не виделись с Ольгой Абрамовной. Материально она не нуждалась, а морально мы старались, как могли, ее поддержать. Что касается Раи, то она стала для меня чем-то вроде сестры. Смешно сказать, но во всё время нашей дружбы, а она длилась более десяти лет, мы с нею ни разу не поцеловались. Это объяснялось, конечно, отсутствием между нами всяких других чувств, кроме дружбы.

У Раи характер был скрытный, но мне, как своему другу и названому брату, она открывала свои сердечные тайны. Раз как-то Рая мне сказала: «Ты знаешь, Филя, я познакомилась с одним очень интересным молодым человеком: он политический ссыльный, и ему совсем недавно разрешили вернуться из ссылки; зовут его Марчелло Сцилини, он сын профессора математики, тоже политического ссыльного. Оба они коммунисты».

Мне эта новость не очень понравилась. Как никак, а Раин отец был расстрелян советскими большевиками не для того чтобы она флиртовала потом с итальянским коммунистом. Но, выслушивая всё, что она считала возможным мне рассказать, я сам в ее дела не вмешивался и мнения своего не высказывал. Это ее простое знакомство очень быстро перешло в страстную любовь, и они сделались женихом и невестой.

Вскоре Рая сильно заболела и пролежала в постели много недель. Врач запретил ей заниматься химией, и она оставила университет. Ее тетке в Южной Африке удалось продлить еще на шесть месяцев их иммиграционную визу. Теперь Ольга Абрамовна умоляла дочь порвать со своим женихом-коммунистом и уехать в Кап-Штат[68], но Рая, раньше очень желавшая этого, теперь ни о какой поездке и слушать не хотела. Ее жених, без гроша в кармане, заканчивал фармацевтический факультет. Волей-неволей, но деньгами ему помогала Ольга Абрамовна. Когда Сцилини окончил университет, Рая вышла за него замуж. Всякий раз, при проезде через Геную короля или кого-либо из очень высокопоставленных особ, ее муж, вместе со свекром, бывали неизменно арестованы.

Буловичи

Ида Соломоновна Булович, русская еврейка, считалась одной из лучших учительниц музыки и пения в Генуе. Она была замужем за довольно известным артистом государственных театров СССР. В начале революции Ида Соломоновна, вместе со своими двумя дочерьми, уехала в Италию и обосновалась в Генуе. Обе девочки учились в итальянских школах, и натурализовались. Старшая дочь, Клара, окончила филологический факультет, выдержала конкурсный экзамен и была принята, в качестве кадровой учительницы итальянского языка, в генуэзский классический лицей. Она была горячей фашисткой и преклонялась перед Муссолини.

Младшая дочь, по имени Мила, в то время была еще девочкой-подростком и училась, довольно плохо, на преподавательницу низших школ. Наши семьи сдружились и бывали часто друг у друга.

Клара, имевшая большие связи в фашистской среде, дала мне возможность через ГУФ[69] получить бесплатно учебные пособия, на покупку которых у нас не было средств. Кроме того она мне доставала частные уроки, облегчавшие немного наше весьма нелегкое материальное положение и дававшие мне возможность иметь небольшие карманные деньги. Муж Иды Соломоновны, последнее время во всех своих письмах, уговаривал их вернуться в СССР. В одном из них, обращаясь прямо к своей дочери, он писал:

«Клара, брось свои заскорузлые идеи и приезжай в Советский Союз. Здесь твоя младшая сестра Мила получит воспитание, соответствующее духу времени, и она станет гражданкой мира».

Клара ему на это ответила:

«Я не желаю, чтобы моя сестра стала гражданкой всего мира и женщиной всех мужчин, но я хочу, чтобы она была гражданкой Италии и женой одного мужа».

Но артист Булович продолжал делать шаги для их возвращения в Советский Союз. И вот однажды к ним явился советский консул, и стал их уговаривать:

– Подумайте только: вся ваша семья состоит из высоко интеллигентных людей, а наша страна в них так нуждается.

Тут на него буквально набросилась Клара:

– Нуждается для того, чтобы их расстреливать! Вы убили всех ваших интеллигентов, а теперь зовете к себе других на предмет их истребления. Нет, благодарю вас, но я предпочитаю продолжать жить в фашистской Италии, которая умеет ценить и беречь людей.

Консул ушел от них вне себя. Вскоре и отец Клары прекратил их звать вернуться в СССР. Однажды я познакомил Клару с Фаликом и целый час с наслаждением присутствовал при их политическом диспуте.

– Что нам, евреям, еще нужно, – говорила Клара, – мы в Италии пользуемся всеми правами, и население к нам хорошо относится. Зачем нам нужен сионизм?

– В Италии к нам хорошо относятся, это верно; но мы всё же не итальянцы и это не наша страна. Здесь, как и везде, возможны вспышки антисемитизма.

– Какие могут быть в Италии вспышки антисемитизма? Мы, евреи, страдаем манией преследования. В итальянской конституции сказано: «Католическая религия является государственной религией, но все остальные верования – терпимы».

– Вот это и не хорошо, что они терпимы. Терпимость – плохое слово: сегодня терпят, а завтра не терпят.

Как всегда бывает в подобных случаях, каждый остался при своем мнении. Года через три после этого диспута жизнь доказала, что Фалик был прав. Клару расистские законы глубоко потрясли, и она поневоле потеряла веру в свой идеал. Впрочем, ей удалось, благодаря знакомству с каким-то епископом, получить иммиграционную визу в одну из южноамериканских республик. После Второй мировой войны Клара вернулась в Италию, вышла замуж и поселилась в Риме. Судьба всех остальных членов этой семьи мне неизвестна.

Семья Лиштванг

Когда у моей матери как-то разболелись зубы, один из наших знакомых посоветовал ей пойти к единственному русскому врачу в Генуе, Елене Ивановне Лиштванг. Таким образом мы с ними познакомились. Семья Лиштванг состояла из Елены Ивановны, ее мужа, Леонида Исакиевича, и ее престарелой матери.

Леонид Исакиевич был неплохим художником: некоторые его рисунки украшали обложки известного французского журнала «Иллюстрасьон»[70]. Он был тридцатью годами старше своей жены, но они очень любили друг друга. Елена Ивановна ухаживала за своим старым мужем как если бы он был ее единственным сыном и всячески баловала его.

Они приехали в Геную в самом начале революции. В России он был уже женат, имел детей и внуков, но влюбившись в молодую женщину, бросил жену и всю свою семью на произвол судьбы и уехал с Еленой Ивановной в Италию. О нем говорили, что он якобы еврейского происхождения и что его зовут не Леонид Исакиевич, но Лев Исаевич, и он изменил свои имя и отчество, чтобы казаться более русским. Он горячо отрицал это, и утверждал, что происходит из старинного литовского дворянского рода: Лиштва. Как бы там ни было, но русская колония в Генуе, правда, слегка посмеиваясь над ним, выбрала его старостой местной православной церкви.

Елена Ивановна, чистокровная русская, была религиозна до ханжества и раз в год совершала паломничество к какой-нибудь святыне, хотя бы и католической.

Мы изредка бывали друг у друга. Ее матери было свыше восьмидесяти лет, и она начала постепенно впадать в детство; за нею приходилось ухаживать как за дитятей, что раздражало Елену Ивановну, которая, увы, очень плохо обращалась с бедной старушкой. Наконец смерть избавила несчастную от страданий.

Несколько месяцев спустя после кончины ее матери Елена Ивановна с мужем совершили очередное паломничество в какой-то католический монастырь, находящийся на горе на высоте более чем двух тысяч метров. В нем в первый же день их пребывания, не выдержав слишком большой для нее высоты, Елена Ивановна скоропостижно скончалась. Леонид Исакиевич привез ее тело в Геную. Этот человек на восьмидесятом году своей жизни внезапно остался совершенно одиноким, в чужой стране, и без денег. Он сразу растерялся, упал духом и опустился. Сперва он было решил окончить свои дни в стенах какого-нибудь монастыря, но в Италии православных монастырей не оказалось, а в католические не принимали без весьма крупного денежного вклада. В конце концов он нашел временное убежище в одной бедной русской семье, куда его приняли из милости, но там Леонида Исакиевича, привыкшему к теплому и ласковому уходу за ним, любящей его жены, третировали как собаку. Эта семья жила в старом доме, на пятом этаже.

Нас уже не было в Генуе, когда, из письма к нам Ольги Абрамовны, мы узнали, что Леонид Исакиевич выбросился из окна. Какой ужасный конец!

Мария Мироновна Дымшиц

Это была девушка лет двадцати пяти; невысокая, очень полная, но довольно красивая. Мария Мироновна была дочерью директора одной крупной русской торговой фирмы в Милане[71]. Время от времени она приезжала в Геную и тогда останавливалась в нашем пансионе. У нее был брат, но я его лично не знал. Мария Мироновна писала, и была автором нескольких повестей и довольно большого числа мелких рассказов. Писала она их по-итальянски и подписывала свои произведения псевдонимом: Миро. Мы с нею сдружились, и она нам преподнесла на память маленький сборник своих рассказов: «Свет под дверью»[72]. Эту книгу я сохранил до сего дня.

Странной девушкой была Мария Мироновна: всего на свете боялась. Страстная по натуре, она мечтала о любви, но страшилась мужчин; ей хотелось путешествовать, но она боялась захворать в пути, и т. д. Несмотря на эти странности Мария Мироновна была образованной, умной и доброй девушкой. В 1937 году у нее внезапно умер отец, и она ужасно горевала.

Покинув Геную, мы совершенно потеряли ее из виду, и только недавно я узнал об ее трагической смерти: вместе с матерью они были взяты немцами и погибли в одном из гитлеровских концентрационных лагерей. Ее брат избежал этой участи, успев куда-то своевременно скрыться.

Роберто Тасистро

Я уже писал выше о моем нервийском знакомом, Роберто Тасистро, и о том, что мы с ним позднее сделались приятелями.

Перед нашим отъездом из Италии его мать говорила моей: «Как жаль, что мой сын – не еврей: он бы теперь, как и ваш, уехал куда-нибудь подальше. Война, увы, неизбежна, и его, конечно, призовут».

Так оно и было. В 1946 году мы написали письмо синьоре Тасистро, и от нее узнали, что Роберто жив. Он проделал всю войну на русском фронте; насмотрелся там всяческих ужасов; вернулся, еще до окончания ее, домой, с идеями диаметрально противоположными тем, с которыми ушел на фронт, и, примкнув к партизанам во время освобождения Северной Италии, дрался против фашистов в Генуе на баррикадах. Лет восемь тому назад я с ним встретился как со старым приятелем. Его мать и тетка тогда уже умерли. После провозглашения в Италии республики, он получил хорошее место в генуэзском муниципалитете. Уже много лет как Роберто был женат на красивой сицилиянке и имел дочь. Я несколько раз во время моего посещения Генуи бывал у него, и он мне тогда рассказывал об Италии во время войны и о судьбах многих наших общих знакомых. В прошлом году Роберто умер от болезни сердца.

Теперь я хочу, с его слов, поведать моему читателю самую, с моей точки зрения, страшную драму, героя которой я очень хорошо и близко знал.

Семья Понтевеккио

Однажды, перед вечером, к нам в пансион пришла целая семья: муж, жена и трое детей. Мой отец вышел к ним. Муж заговорил по-русски:

«Мы пришли не снимать у вас комнаты, а только познакомиться с вами; нам сказали, что это русский пансион. Разрешите представиться: Иван Павлович Понтевеккио, моя жена Грета Яковлевна и мои трое детей. Я всего несколько месяцев как приехал из СССР, и мне не хватает русской речи».

Мама приготовила чай, послала купить несколько пирожных, и сидя за столом, мы разговорились. Иван Павлович, родом с юга России, происходил из семьи обрусевших итальянцев, каких было у нас там немало. Он не знал итальянского языка и говорил только по-русски. Не очень давно советское правительство издало закон, в силу которого все иностранцы, живущие постоянно на территории Советского Союза, должны или натурализоваться или покинуть страну[73]. Он выбрал последнее. Жена его была русской немкой. Теперь, приехав в Италию, он оказался в очень тяжелом положении. Генуэзский муниципалитет устроил их в «Альберго дей повери» (гостиница для бедных), нечто вроде большого ночлежного дома, куда все бесприютные приходили провести ночь. Понтевеккио отвели, на временное пользование, отдельную комнатушку. Обедали они раз в день, в столовке для бедных, где дамы-патронессы давали всякому туда пришедшему, не спрашивая у него ничего, большой ломоть хлеба и полную тарелку довольно хорошего мясного супа; но дети нуждались, конечно, в ином питании. Люди они были образованные, но полное незнание языка мешало Ивану Павловичу найти себе приличную постоянную службу, и он довольствовался мизерным и нерегулярным заработком простого поденного рабочего. Они часто стали бывать у нас, и мы несколько раз посетили их в «Альберго дей повери». Действительно, условия тамошней жизни были непереносимыми. Их клетушку они содержали в примерной чистоте и создали в ней даже подобие уюта, но кругом царила грязь и вонь. Поздно вечером приходили шумные толпы бродяг, и несчастная семья запиралась в своей комнатке, боясь за себя, а в особенности за детей. Иван Павлович не был рабочим, и выбивался из сил, чтобы заработать хотя бы несколько лир в день. Администрация приюта предупредила, что очень долго она терпеть их там не намерена. Они с ужасом думали о будущем, не видя никакого выхода из создавшегося положения.

Мои родители полюбили этих тихих, несчастных, интеллигентных людей, и они привязались к нам. Вскоре, чтобы облегчить семью, старший сын, Николай, которому недавно исполнилось семнадцать лет, поступил вольноопределяющимся в военный флот и стал делать медленную и трудную карьеру унтер-офицера. Хотя на этой службе Николай почти ничего не зарабатывал, но одним ртом в семье стало меньше.

Все они казались милейшими людьми, и в момент нашего с ними расставания Грета Яковлевна плакала. Во время войны мы нередко вспоминали эту семью, и с ужасом думали о ее судьбе. Время уносит людей и стирает из памяти имена и события. Впоследствии я уже почти не думал о Понтевеккио, но в моих воспоминаниях они остались несчастными, но близкими сердцу, друзьями, быть может, погибшими во время мировой катастрофы.

Всего восемь лет тому назад, беседуя с Роберто, я спросил его о судьбе Понтевеккио. Вот, что он мне поведал.

Во время войны немцы предложили ему сотрудничать с ними. Страх и бедность – плохие советники! Напуганный перспективой нищенства, а, быть может, и голодной смерти всей его семьи, этот несчастный продал свою совесть и за хорошую плату сделался довольно видным местным сотрудником Гестапо. Всё русское население Генуи его очень боялось. Вероятно, немало крови и слез невинных жертв пали на его душу.

Во время освобождения Северной Италии он попал в руки партизан и был казнен. Семья его, покрытая позором, скрылась куда-то, и след их был потерян.

В середине тридцатых годов

Порвав с Советским Союзом, мы остались без всяких документов, кроме итальянского «соджёрно» (права на жительство)[74]. Вновь мой отец отправился к Нацолези, просить о выдаче нам какой-нибудь официальной бумажки, могущей, в случае необходимости, заменить нам наш советский паспорт, но командор возразил, что мы формально продолжаем считаться советскими гражданами, до тех пор, пока мой отец не сможет доказать противного.

Папа нашелся и послал в Рим, в советское посольство, просьбу о продлении его паспорта, в который были вписаны и мы с мамой. Очень скоро получился ответ. На официальном бланке, украшенном гербом Советского Союза, посольство СССР нас уведомляло, что мы все трое, в силу закона о «невозвращенцах», лишены советского гражданства, и следовательно наш паспорт продлен быть более не может. С этим письмом отец отправился к Нацолези, и тот, не чиня нам больше никаких затруднений, выдал каждому из нас индивидуальный документ, именуемый паспортом: «для иностранцев без родины (аполиде), типа Нансен, находящихся под покровительством Италии». На этот документ, как на настоящий паспорт, можно было поставить любую визу.

В случае отъезда за границу этот паспорт мог быть продлен, но только однажды, в любом итальянском консульстве. По прошествии срока продления, если предъявитель его не возвратился в Италию, этот «нансеновский» документ терял свою силу, и несчастный «аполиде» лишался покровительства Итальянского Королевства.

Несмотря на мои, совсем недавно приобретенные сионистские убеждения, мне было очень горько сознание потери Родины, и я завидовал каждому итальянцу, живущему в своей стране. «Чужие окна – в них огни; чужие двери на запоре…»[75]. Шли месяцы, шли годы, а я, ломая свои молодые зубы, с превеликим трудом продолжал ими грызть пресловутый «гранит науки».

Другая трудная, и очень интимная, проблема мучила меня. Из песни слов не выкинешь, а говорить – так всё говорить! Я был уже в том возрасте, в котором, нормальному и здоровому молодому человеку, трудно обходиться без женщины. Первое время у меня совершенно не было карманных денег, и я, часто гуляя вечерами по улицам Генуи, с вожделением глядел на всех встречаемых мною женщин, а в особенности на уличных девушек, которых было в то время немало.

В один теплый летний вечер во время такой прогулки я встретил и загляделся на идущую по тротуару довольно миловидную женщину. В то время весь мой опыт из этой области ограничивался единственным посещением публичного дома, в самом начале моего студенчества, в компании Юры и незнакомого нам молодого человека. С уличными девицами я еще никогда дела не имел, и их немного опасался. Отсутствие карманных денег меня ограждало от искушений. На этот раз молодая женщина заметила мой голодный взгляд и обратилась ко мне с классической фразой: «Симпатичный брюнет, дай папироску». Я ей грустно сознался, что не только не курю, но, увы, не имею ни одной лиры в кармане.

– Так-таки совсем не имеешь? – удивилась она.

– Совсем без денег, – печально ответил я.

– А кем ты будешь? Ты служишь где-нибудь?

– Нет, я студент.

– Ах, студент!

Она помолчала и с любопытством разглядывала меня, пока я с жадностью глядел на ее довольно крупные и тяжелые груди, видневшиеся под белой блузкой. Полные женщины мне всегда нравились.

«Ну что ж! Нет у тебя денег, и не надо; сойдет и так! Пойдем со мной».

Я пошел за нею, и эта добрая девушка сделала всё зависящее от нее, чтобы я остался доволен. Однако в течение некоторого времени я сильно трусил: не заразила ли она меня чем; но всё прошло вполне благополучно. Видно девица была вполне здоровой. Впрочем, в то время, случаи заболевания венерическими болезнями в Генуе, несмотря на то, что это был огромный международный порт, были, благодаря очень строгому санитарному надзору, сравнительно редки. Дон Аминадо[76], в одном из своих шутливых фельетонов, рассказывал, как в тишине монастырской кельи, один совсем дряхлый, серебробородый монах, бия себя в грудь и вспоминая свои юношеские прегрешения, а их у него было немало, со слезами молил Господа о прощении, но в самом конце покаяния не выдержал и громко воскликнул: «Ах, и вспомнить, и то лестно нам!»

Когда даваемые мною частные уроки математики мне позволили иметь немного карманных денег, я начал от времени до времени посещать публичные дома. Делал я это втайне от родителей, а в особенности от моего отца, помнившего наставления своего дяди-врача и боявшегося за мое здоровье. Правда, что риск там схватить дурную болезнь, принимая некоторые, известные, меры предосторожности, сводился почти к нулю. Совершенно особый и курьезный мирок представляли собою такие дома, и было интересно, помимо всего прочего, слушать разговоры современных жриц Афродиты. Раз как-то одна из них произнесла в общей зале перед всеми нами, клиентами дома, целую речь, утверждая, что мужчины, имеющие дела с уличными девушками, свиньи: «Все эти девки: грязные и больные; как только вы не брезгуете ими и не боитесь!» Пансионерки публичных домов считали себя чем-то вроде аристократии и гордились своим воображаемым превосходством.

В другой раз, это уже было во время итало-абиссинской войны, некая девица, которую ее подруги звали Бьянка, крупная, красивая брюнетка, воскликнула: «Правда ли это, что вербуют желающих девушек для отправления их в Абиссинию, в специальные публичные дома для военных? Я – патриотка и буду проситься поехать туда».

Осенью 1935 года началась вторая итало-абиссинская война; первая имела место в девяностых годах прошлого века, и итальянцы ее проиграли. Вторая война окончилась весною 1936 года, полной победой Италии и завоеванием всей Абиссинии. Объявляя войну, Муссолини воскликнул: «Мы терпели сорок лет – теперь баста!»

По этому поводу рассказывали смешной анекдот.

С некоторых пор фашистские власти распорядились на стенах домов и на заборах писать краской, аршинными буквами, какую-нибудь фразу из многочисленных речей «Дуче». Например: по случаю внутреннего государственного займа, на предмет развития авиации, Муссолини вдохновенно воскликнул: «Дайте крылья Родине!», и эту фразу можно было теперь прочесть на многих стенах.

В одной вилле, огороженной высоким каменным забором, жили две старые девы. Местный секретарь фашистской партии вызвал их к себе и велел им украсить их забор хотя бы одной фразой произнесенной «гениальным» вождем.

«Можем ли мы выбрать, из его речей, любую фразу, по нашему вкусу?» – спросили секретаря старые девы.

– Совершенно всё равно; лишь бы она была произнесена нашим Дуче.

Шестидесятилетние девы ушли весьма довольные, и через несколько дней на их заборе красовалась надпись, выведенная огромными буквами и черным по белому: «Мы терпели сорок лет – теперь баста!»

…На страницах ежедневных газет, написанные жирным шрифтом, замелькали экзотические названия городов и местностей: Асмара, Массау, Гондар, Харар, Амба-Аладжи, Дира-Дау, Могадишье и, конечно, «Новый Цветок», сиречь Аддис-Абеба.

Несчастный Негус Негести, Алье Селасье[77], обратился за помощью в Лигу Наций. На пленарном заседании того, что должно было представлять собою эмбрион международного парламента, было решено вынести суровое порицание Италии и применить к ней санкции экономического бойкота. Этот «мудрый» акт международной говорильни толкнул Италию на сближение с гитлеровской Германией. В ответ на экономические санкции Муссолини обратился ко всему населению с призывом добровольно отдать государству все имеющееся у него золото, и, в частности, все обручальные кольца. Взамен их были сфабрикованы миллионы колец из неокисляющейся стали. Они обменивались на золотые и являлись внешним признаком патриотизма. Многие годы спустя их еще можно было видеть на пальцах сотен тысяч граждан.

Ольга Абрамовна Крайнина имела несколько золотых колец, браслетов и цепочек. Недолго думая, охваченная чувством горячей благодарности к стране, ее приютившей, она собрала всё свое золото и отнесла его в специальный, созданный для этой цели, центр, при местном федеральном секретариате фашистской партии. Ее имя было вписано в список жертвователей, и вскоре в генуэзском партийном ежедневнике была напечатана статья, восхвалявшая благородный жест иностранки, нашедшей себе приют в Италии. Эта статья ставила ее в пример многим чистокровным итальянцам. Ольга Абрамовна очень гордилась газетной похвалой.

Мы все, евреи, таковы: достаточно нас, хотя бы немного, приласкать, как мы готовы сделаться роялистами большими, чем сам король. Я это по себе хорошо знаю.

Война окончилась. Муссолини торжественно провозгласил возрождение Римской Империи, и плюгавенький Виктор Эммануил Третий стал именоваться королем Италии, Императором Эфиопии. Вся Италия распевала модную песенку «Фачетта Нера» (Черное личико) и пила абиссинский чай – каркаде.

Одно время, еще в период войны, в стране исчезли лимоны. В народе говорили, что они были необходимы для фабрикации удушливых газов, которые, якобы, были употреблены итальянцами при штурме горной твердыни Амба-Аладжи.

Газеты повествовали, как мирное население абиссинских городов и деревень, восторженно встречало итальянских воинов поднятием вверх своей правой руки. Один из моих приятелей – студентов остроумно заметил, что абиссинцы так настроены в пользу фашизма и столь довольны нашим приходом, что при виде итальянских солдат они не только правую руку подымают вверх, но даже обе руки.

Другой студент, артиллерийский офицер запаса, рассказывал при мне, что эфиопы были очень плохо и примитивно вооружены и, что он сам, командуя батареей, стоял во весь рост, не опасаясь вражеских пуль и снарядов, которые до него долетать не могли. Куря свою папиросу, он наблюдал в бинокль, как после каждого им данного залпа в стане врага летели в воздух головы, руки и ноги. Зрелище было, вероятно, весьма занимательное.

В ответ на санкции Лиги Наций Муссолини объявил, что Италия должна стать экономически совершенно независимой страной. Послушные итальянцы тотчас начали изобретать всяческие суррогаты, долженствующие сократить импорт заграничных продуктов первой необходимости. Некий, несомненно талантливый, химик изобрел «ланиталь», искусственную шерсть… из молока[78]. Шерсть была белая, шелковистая и приятная на ощупь, но совершенно не грела. Всё же это изобретение вызвало общий восторг, и при фабрике, начавшей производить индустриальным путем эту молочную шерсть[79], находилась «золотая книга», род альбома, в который всякий желающий мог вписать свои впечатления. На одной из страниц этой «книги», среди многих восторженных фраз, можно было прочесть следующее шутливое воззвание: «Женщины Италии, дайте шерсть Родине!»

Обыватель острил, что сорок пять миллионов итальянцев суть сорок пять миллионов каторжников, приговоренных, неизвестно за что, к пожизненному восторгу.

Окончилась итальяно-абиссинская война, переполнившая национальной гордостью многие итальянские сердца. Приближался конец тридцатых годов.

Моя натурализация

Утлый челн нашего домашнего пансиона стал давать течь и медленно погружаться в пучину долгов. Чтобы не утонуть, пришлось бросать за его борт всякий ценный груз: папин портсигар из массивного золота, чудом сохранившийся до сих пор подарок его сослуживцев, но, как некурящему, ему совершенно не нужный; прекрасные старинные золотые часы с пружинкой и многое другое. Всё это пошло в ломбард или в подвалы Итальянского Государственного Банка. Надо было продержаться до окончания мною политехникума – берег был уже на виду. Но теперь встал еще другой вопрос: что я буду делать, когда получу диплом? Правда, безработных инженеров в то время в Италии не было, но многие серьезные карьеры были для меня, как для иностранца, закрыты. Моя натурализация стала для нас необходимой, а я так горячо мечтал обрести вторую Родину. Мой отец решил действовать и, собрав остатки своей когда-то огромной энергии, пошел в Квестуру к Нацолези. Командор по-прежнему любезно принял моего отца и сразу его обнадежил:

– Вы прекрасно сделали, что пришли ко мне. В конечном итоге натурализация вашего сына зависит от меня. Не беспокойтесь: резолюция, которую я положу на его просьбу о гражданстве, будет такого рода, что он его получит в самый кратчайший срок.

– Ну, а мне вы дадите итальянское гражданство? – полушутя, полусерьезно, спросил его мой отец.

– А вам я его не дам.

– Почему?

– Потому что вы уже человек пожилой и нас не интересуете. Да и для чего вам, синьор Вейцман, гражданство? С вашим соджёрно в кармане вы можете всю жизнь пользоваться гостеприимством Италии.

В июне 1937 года я подал в генуэзскую Префектуру просьбу о моей натурализации и все необходимые документы. Существовало еще одно затруднение: в момент получения гражданства следовало заплатить специальный налог в размере 500 лир. Для нас в то время эта сумма была огромной, но отец решил заложить еще свое золотое кольцо с большим брильянтом и как-нибудь наскрести необходимую сумму. Прошло несколько недель. Однажды, читая местную газету, отец увидал на ее первой странице опубликованный новый правительственный декрет, в силу которого сумма, уплачиваемая государству при получении гражданства, повышается с 500 до 5000 лир. Наши надежды рухнули. Было решено, что я, на следующий день, пойду в Префектуру и попрошу вернуть мне мою просьбу о натурализации, ввиду полной, для меня, невозможности, заплатить такие деньги. Я пошел. Мои бумаги находились еще в Генуе и были мне тотчас возвращены.

Уже с полгода как вместе со своей женой поселился в нашем пансионе, только что перешедший на пенсию, главный канцлер Апелляционного Генуэзского суда, командор Артур Катанцаро. Он был великим офицером ордена Итальянской Короны, командором ордена Итальянской Звезды, кавалером ордена святых Маврикия и Лазаря и носителем многих других орденов.

Все эти многочисленные знаки отличия и его высокое положение на государственной иерархической лестнице не мешали ему и его жене быть прекрасными и добрыми людьми. По отношению к ним я сохраняю до сих пор чувство горячей благодарности. Узнав о крушении наших надежд, командор Катанцаро посоветовал мне написать просьбу прямо на имя Муссолини и просить «Дуче» сделать для меня исключение, применив ко мне, как к неимущему русскому беженцу, в случае дачи мне гражданства, предыдущий закон о взыскании только 500 лир. Он сам составил это письмо, я его подписал, и оно было отправлено в Рим на имя: «Его Превосходительства, Председателя Совета Министров, Бенито Муссолини». У Артура Катанцаро оказался в Риме друг, бывший личный секретарь первого секретаря при Президиуме Совета Министров. Командор от себя написал ему письмо, изложил суть дела и просил его, если это будет возможно, посодействовать.

В начале сентября я неожиданно получил из местной Префектуры бумагу, в которой мне предлагалось вновь подать просьбу о моем гражданстве. Я поспешил отнести ее вместе со всеми необходимыми бумагами в Префектуру и начал ждать.

Прошло несколько месяцев. Командор Катанцаро вновь написал своему другу в Рим. Вскоре от этого последнего пришел ответ: «Декрет о принятии в итальянское гражданство синьора Вейцмана Филиппа уже подписан Муссолини и находится для подписи у короля».

Настал новый год; потом прошла зима. Я снова начал беспокоиться, но утром 3 апреля пришла на мое имя повестка из Квестуры с предложением явиться туда.

Нацолези принял меня с улыбкой: «Ваше соджёрно при вас? Дайте мне его – оно вам больше не нужно». Я повиновался, и взамен его он мне протянул Королевский Декрет, датированный 1 февраля 1938 года, дарующий мне итальянское гражданство совершенно бесплатно. Через несколько дней в сопровождении двух свидетелей (командора Артура Катанцаро и еще одной, проживавшей в нашем пансионе, дамы) я пришел в генуэзский Муниципалитет и был принят самим «Подеста» (городской голова). Подеста, с трехцветным шарфом через плечо, предложил мне поднять правую руку и присягнуть в верности Италии и ее законам. По окончании церемонии дачи присяги я и мои свидетели расписались в огромном кадастре. С этого момента бывший ростовский пионер сделался итальянским гражданином и верноподданным Его Королевского и Императорского Величества, Виктора Эммануила Третьего. Чего только не бывает в жизни!

Артур Катанцаро подарил мне книгу, дорогое издание «Истории Генуи». По его мнению, я, став теперь приемным сыном этого древнего города, должен был быть знакомым с его прошлым. Теперь инициативу моей дальнейшей «итальянизации» взял на себя мой отец. Дней через десять он пошел в Муниципалитет, захватив с собой четыре моих фотографии, и попросил для меня удостоверение личности, в котором значилось бы, что я, Филипп Вейцман, итальянец по националь ности. Это удостоверение ему было тотчас выдано. Затем он пошел справляться о моей военнообязанности. Ему объяснили, что я, как единственный сын отца, которому уже свыше шестидесяти лет, могу, если только пожелаю, быть освобожденным от военной обязанности. Отец возразил, что его сын должен служить своей новой Родине, за что его там похвалили. В июне меня вызвали для медицинского осмотра и нашли годным для военной службы. Мне предстояло как студенту пройти шестимесячный курс в юнкерском училище и потом шесть месяцев служить в качестве офицера тяжелой артиллерии или саперных войск, в чине подпоручика. Как я был тогда рад и горд: ведь мне удалось обрести себе вторую Родину!

У меня остались еще три экзамена до окончания политехникума, которые я решил сдать этой осенью.

Наше будущее несколько посветлело, но, увы, ненадолго…

Расистские законы

Уже в конце весны 1938 года в итальянских правительственных кругах начали появляться первые симптомы нарождения чудовищной, античеловеческой и антинаучной доктрины, именуемой расизмом. Правда, что еще раньше, в связи с антиитальянскими экономическими санкциями Лиги Наций, вызвавшими сближение Италии с гитлеровской Германией, в некоторых фашистских кругах, близких к Фариначчи[80], послышались первые антисемитские выпады; но на них мало обращали внимания.

Всем итальянским евреям был памятен знаменитый ответ Муссолини известному журналисту и писателю Людвигу[81]: «Расизм? По-моему это вопрос самосознания; на девяносто девять процентов вопрос самосознания». Муссолини считал, что принадлежность человека к той или иной расе или нации обуславливается его культурой и сентиментальными привязанностями. Итальянские фашисты высмеивали немецких нацистов, и после некоторых весьма скандальных историй, имевших место в Германии, сделали слово «наци» синонимом педераста. Но военные и политические успехи Гитлера произвели сильное впечатление на Муссолини, и сближение Италии с Германией становилось всё более и более тесным. Однако дружба с «фюрером» шла через расизм… и Муссолини предал своих евреев.

Увы! Не только бывший сельский учитель, сын простого кузнеца, пошел на это предательство, но и потомок бесчисленных рыцарей, графов, герцогов и королей выдал с головою своих верноподданных. Король Виктор Эммануил Второй сказал: «Королевской династии Ди Савойя известна дорога изгнания, но не бесчестия». Его внук познакомил эту династию и со второй дорогой.

15 августа 1938 года был опубликован, подписанный королем Италии, Виктором Эммануилом Третьим, расистский закон, объявляющий евреев низшей расой и лишающий их целого ряда прав. В первый момент после его опубликования, итальянские евреи не хотели верить, чтобы их король мог быть причастен к подобному преступлению. Один полковник-еврей, в последний раз построив свой полк, вышел к нему, в нескольких словах объяснил солдатам, почему он больше не полковник, вынул револьвер, воскликнул «Да здравствует король!» и застрелился. Другой очень богатый еврей, чтобы не допустить конфискации в пользу фашистского правительства всего своего огромного состояния, подарил его Короне. Много было подобных случаев.

Закон запрещал еврею-врачу лечить неевреев; еврею-адвокату выступать в судах; еврею-инженеру работать по своей профессии и т. д. Евреям запрещалось иметь домашних работников «арийской» расы; детям евреев посещать лицеи и высшие учебные заведения. Что касается иностранных евреев или таких, как и я, принявших недавно итальянское гражданство, то мы все теряли его и подлежали высылке из Италии как нежелательные иностранцы.

Итак, 15 августа 1938 года все мои мечты о близкой карьере итальянского инженера, о военной службе, о которой я думал с удовольствием и, вообще, о спокойной жизни на моей новой и прекрасной Родине, к которой я начал уже сердечно привязываться, были развеяны в прах; я – вновь «апатрид» и вместе с моими стареющими родителями в силу расистских законов должен покинуть Италию не позже 12 марта 1939 года. Теперь нужно было думать о скорейшей ликвидации нашего пансиона и об отъезде, но куда?

У нас в то время служила домашней работницей итальянская девушка по имени Джема. Она с этого дня при каждом звонке пряталась, боясь, что нагрянет полиция и запретит ей служить в нашем доме.

В момент издания расистских законов у нас проживал уругвайский студент-медик. Он был женат на испанке. Его молодая жена обладала скверным характером и злым языком. Однажды она чем-то досадила моей маме. Мой отец сделал ей строгий выговор и сказал, что если так будет продолжаться, то он попросит их обоих оставить наш пансион. На эту угрозу она ответила моему отцу: «Вы – еврей. Я пойду в Квестуру и заявлю, что слышала своими ушами, как вы отзывались плохо о Муссолини. Знаете ли вы, что вам тогда будет?» Папа не на шутку испугался: эта женщина могла легко привести свою угрозу в исполнение, а в обстановке только что опубликованных антиеврейских законов, такой донос мог быть чреват самыми нежелательными последствиями. Отец не знал, что предпринять, но я ему посоветовал пойти к Нацолези и всё тому рассказать. Отец послушался меня и пошел. В момент его прихода в кабинете командора сидел какой-то рыжеватый господин с серыми, неприятными глазами. Когда отец начал излагать командору свое дело, тот его прервал: «Садитесь, пожалуйста, и подождите, через несколько минут я буду к вашим услугам». Минут через пять рыжеватый тип встал и вышел из комнаты.

«Теперь рассказывайте, синьор Вейцман, ваше дело. Я не хотел вас расспрашивать в его присутствии. Он – немец и гестаповец».

Отец рассказал ему весь инцидент.

«Будьте спокойны, я вас хорошо знаю и приму надлежащие меры».

На следующее утро уругвайский студент получил повестку явиться в Квестуру. Нацолези ему заявил:

«Ваша жена себя плохо держит. Синьор Вейцман мне жаловался, что она собиралась донести на него небылицы. Вы, молодой человек, в качестве ее мужа являетесь ответственным за ее поступки. Я вас предупреждаю, что если до меня дойдет еще одна жалоба на вашу супругу, то я вас обоих вышлю в двадцать четыре часа из Италии».

Студент вернулся домой очень напуганный и через несколько дней оставил наш пансион.

Нацолези и все местные власти относились к нам хорошо; но закон есть закон: надо было уезжать. Морально мы очень страдали. Мой отец пошел было в американское консульство, но там ему объяснили, что для иммиграции в США требуется материальная гарантия, которую мы, конечно, представить никак не могли. По старой памяти отец попытался получить французскую визу, но ему в ней категорически отказали. Отец еще вспомнил, что в Швейцарии, в Цюрихе, проживает уже многие годы, его бывший сослуживец по «Дрейфусу»[82], некто Швоб, и ему он решил написать о нашем отчаянном положении, прося его выхлопотать для нас швейцарскую визу. Через несколько недель от Швоба был получен ответ. Швобу удалось добиться для нас такой визы, но для ее получения швейцарские власти ставили нам непременное условие: во всё время нашего пребывания на территории Гельветической Конфедерации мы не будем ничем заниматься, а только жить там, проживая наши деньги; какие?! Пришлось нам отказаться. Бедный отец не чувствовал в себе больше сил продолжать борьбу с жизненными невзгодами и махнул на всё рукой: «будет, что будет!»

Между тем я делал последние усилия, чтобы окончить Генуэзский политехникум, и, наконец, 29 октября 1938 года, получил долгожданный диплом. Теперь, совершенно свободный от занятий, я решил действовать и с первого ноября начал совершать систематический обход всех имеющихся в Генуе консульств. Где я только ни был! Ни одна страна в мире не хотела давать приюта гонимым евреям. Многие из наших братьев по вере решили бравировать расистскими законами и оставаться в Италии; почти все они погибли. Некоторые наши знакомые смеялись над моими усилиями и порицали меня. Ольга Абрамовна Крайнина мне говорила: «И вам не стыдно, молодому человеку, быть таким трусом и паникером? Италия не Германия, и здесь нам ничего не угрожает». Но я твердо решил в стране расистских законов не оставаться и продолжал отчаянно стучать во все двери.

Первое консульство, в которое я пришел, было мексиканское.

Оказалось, что в эту страну визы выдавали очень легко, следовало только для права на жительство в федеральной столице, городе Мехико[83], предъявить по пяти тысяч долларов на человека, в столицах отдельных штатов – предъявить «только» по три тысячи долларов на человека, а что касается права на жительство в глухих провинциальных городках этой «гостеприимной» страны, то надо было обладать «ничтожной» суммой в две тысячи долларов на человека. Мы же в то время не обладали ничем, кроме долгов.

Тогда я решил действовать по плану и начал обходить все консульства европейских стран, но, увы, в них визы евреям не давали. Мне всегда были симпатичны скандинавы и последнюю мою надежду я возложил на Швецию. В своем весьма комфортабельном кабинете меня принял сам шведский генеральный консул. Это был голубоглазый блондин ростом, по крайней мере, в 1 метр 90. Я ему объяснил цель моего визита.

– Ничего не могу для вас сделать, – сказал «викинг», – мы теперь впускаем в Швецию и будем продолжать впускать немецких евреев. Ведь вы сами согласитесь со мною, что их положение во много раз трагичнее вашего. Наша страна не может вместить слишком большого количества беженцев.

– Скажите, – обратился я к нему, – по происхождению я русский еврей, а у нас в России, при старом режиме, был обычай в особо серьезных или безнадежных случаях обращаться прямо на высочайшее имя. Что если теперь я напишу такую просьбу на имя вашего короля, Густава Пятого? Может быть, он сделает для меня и моей семьи исключение?

Консул снисходительно улыбнулся:

– Что ж, пишите, пожалуй. Передайте потом мне вашу просьбу на имя короля, и я вам даю слово, что она дойдет до него; но это совершенно бесполезно: у нас такого обычая нет.

Видя мое разочарование, он грустно взглянул на меня и спросил с сочувствием:

– Как вы думаете? Этот кошмар будет еще долго длиться?

– Вы меня об этом спрашиваете, господин консул?!

– Да, я понимаю, никто не может того знать; но как всё это ужасно грустно!

Он со мною попрощался сердечно, и я ушел.

Продолжая следовать моему плану, я решил пытаться эмигрировать в одну из многочисленных южноамериканских республик. В аргентинском, бразильском и чилийском консульствах мне, без лишних слов, сразу отказали. Кто-то посоветовал просить визу в республику Эквадор. В эквадорском консульстве я был два раза; но во второй раз, главным образом из-за дочери консула, служившей ему секретаршей и прекрасно говорившей по-итальянски. Я редко встречал такую красивую девушку, какой была эта смуглая креолка! Она мне объяснила, что ее отец сможет дать нам троим визу при условии, что хотя бы один из нас принесет ему свидетельство о том, что он по профессии – земледелец. В инженерах или врачах Эквадор не нуждался, а вот хорошие земледельцы ему были нужны. Она еще прибавила, чтобы я не верил слухам о том, что на ее родине климат столь жаркий и одновременно сырой, что все европейцы, живущие там, через несколько лет сгибаются в дугу от ревматизма и потом ходят чуть ли не на четвереньках. Во многие южноамериканские двери я еще стучался, пока для меня не стало совершенно очевидным, что весь американский материк, от Берингова пролива до Огненной Земли, для нас закрыт.

Не имея возможности получить и австралийскую визу, я решил эмигрировать, если это окажется возможным, в одно из азиатских, дальневосточных государств. Выбор фактически был невелик, и первым делом мне пришла в голову мысль о Шанхае. Многомиллионный город, Шанхай, в свое время, был чем-то вроде международного центра, и в нем проживали сотни тысяч иностранцев. В 1938 году Китай находился в состоянии войны с Японией, и Шанхай уже несколько лет как был оккупирован японцами. Сначала я пошел в японское консульство. Оказалось, что японского консула в Генуе не имелось; его заменял, в роли почетного консула, какой-то генуэзский купец. Я рассказал ему о моем положении и о желании эмигрировать с семьей в Шанхай. К моему удивлению, он мне объяснил, что визу туда можно получить только у китайцев.

– Но ведь Шанхай занят японскими войсками, – возразил я ему.

– Это всё равно: право на въезд в оккупированную область выдается китайскими властями и признается японскими.

Такой логики я не понимал, но решив, что Дальний Восток не Европа и что Конфуций не Декарт, я без лишних слов отправился за визой в китайское консульство. В китайском, как и в японском консульстве, весь штат, от секретаря до самого почетного консула, были чистокровными генуэзцами. Меня там встретил секретарь и подтвердил слова японского консула. Я попросил визы в Шанхай и передал ему паспорта, типа Нансен, выданные нам Квестурой, на предмет нашего выезда из Италии. Секретарь тотчас поставил на них визы с китайскими иероглифами и пошел с ними в кабинет к консулу, для их подписи. Через пять минут он вернулся с зачеркнутыми, этим последним, визами, объяснив, что консул очень сожалеет, но дать нам их не может, так как мы являемся русскими беженцами. Таковы директивы правительства маршала Чан Кай Ши. Я был в отчаянии.

– Скажите, от кого может зависеть выдача этой визы? – спросил я его.

– От китайского посольства в Риме, но будьте уверены, что оно вам в ней откажет.

Несмотря на такой обескураживающий ответ я решил попытаться и в ту же ночь уехал в Рим. Утром, как только открылось это посольство, я был уже там. Ко мне вышел один из секретарей, на сей раз настоящий китаец. Любезно улыбаясь, он усадил меня в удобное кресло, под большим портретом Чан Кай Ши[84] и начал мне пространно и терпеливо объяснять, почему я не могу получить китайской визы в занятый японцами Шанхай.

«У нас в Китае демократическая республика, – сказал он, – и нас совершенно не интересует ваша принадлежность к той или другой политической партии, расе или религии. Мы ставим визы без всякого затруднения на все существующие в мире паспорта, не исключая и советского паспорта.., кроме вашего. Для нас вы не еврей, а русский беженец, а русских белых беженцев мы иметь у себя больше не хотим. Шанхай переполнен ими, и они буквально там умирают от голода».

В общем, этот любезный, сладко улыбающийся китайский дипломат мне дал понять, что я – пария вдвойне: как еврей и как русский беженец.

В четыре часа утра следующего дня, промокший под дождем и сильно уставший, я вернулся домой совершенно ни с чем.

В какую же мне дверь еще постучаться? Идя по одной из улиц Генуи, я увидел на стене какого-то дома странный герб, с надписью: «Непал[85]». Непал так Непал, решил я, и поднявшись на второй этаж, очутился еще перед одним генуэзцем: непальским почетным консулом.

«Я могу вам дать непальскую визу, – сказал этот господин, – в Непале нуждаются в инженерах, но я вижу, что вы инженер молодой. Если почему-либо вы там не найдете себе работы, то знайте: непальцы нас, европейцев, за людей не считают и вышлют вас и ваших родителей в пустыню, на китайскую границу, где вы все умрете от жажды и голода. Я вас предупредил, но если подобный риск вас не страшит, то я вам могу поставить визы на ваши паспорта».

Я его поблагодарил, но рискнуть не пожелал. Было с чего прийти в отчаяние! С одной стороны, евреев преследовали и гнали: над ними нависла страшная угроза, а с другой стороны, никто их впускать к себе не хотел. Я не говорю о евреях, советских беженцах, как я, но что было бы, если бы Сталин широко открыл двери СССР и впустил бы в Советский Союз всех наших братьев, бегущих от Гитлера? Он спас бы, быть может, шесть миллионов жизней. Он мог бы поселять их, хотя бы временно, в Центральной Азии или в Сибири – места было достаточно, и из всех восемнадцати миллионов евреев, рассеянных по всему миру, сделал бы коммунистов. Но как демократы, так и коммунисты доказали на поверку, чего стоят их идеалы. Я не очень верю в Верховный Суд истории, но если таковой действительно существует, то настанет день, когда в вынесенном им приговоре будут обвинены, за небывалые доселе злодеяния, не только немецкий народ, возглавлявшийся полусумасшедшим австрийским маляром, но и, в качестве соучастников и попустителей, весь западноевропейский демократический мир и коммунисты. Пусть хоть еврейские историки произнесут над всеми теми, кто закрыл свои двери перед ищущими спасения шести миллионами евреев, вечный херем[86].

Однажды утром Ольга Абрамовна Крайнина пришла к нам с новостью: у нее сидит только что приехавший из Милана наш общий знакомый румынский еврей, Клаинман. Он рассказывает интересные вещи о каком-то международном городе в Северной Африке. Отец остался дома, но мы с мамой пошли к Крайниным. Клаинман нас встретил полулежа на кушетке: он отдыхал с дороги. Он нам рассказал, что на африканском берегу Гибралтарского пролива расположен марокканский город, именуемый Танжером. Он состоит под международным протекторатом и каждое государство – протектор уполномочено давать визы на право въезда в него. Италия является одним из таких государств, и виза, сколько ему известно, может быть выдана местной Квестурой.

Вернувшись домой, мы рассказали об этом отцу, но он остался скептиком, возразив, что хлопотать об этой визе не пойдет, так как, по его мнению, всё это глупости. Но если мне угодно, то я уже, слава Богу, не маленький и сам могу пойти к Нацолези. На следующее утро я взял наши итальяно-нансеновские паспорта и пошел.

– Что скажете, молодой человек? – задал мне вопрос Нацолези.

– Я пришел, коммендаторе, узнать: от кого зависит виза в Танжер?

– От меня.

– Вы можете поставить ее на наши паспорта?

– Конечно.

Я протянул ему их и через десять минут, с визированными паспортами в кармане, не шел, а летел домой.

– Ну как? – иронически улыбаясь, спросил меня мой отец.

– Получил визы – едем в Танжер.

В первый момент он подумал, что я шучу, и только увидав наши визированные паспорта, уяснил полностью, что на этот раз мы уезжаем. Что это за африканский город – Танжер? Никто толком сказать нам не мог, но для нас, наконец, открылась дверь спасения.

Прыжок в неизвестность

Если поезд летит в пропасть, едущие в нем пассажиры прыгают из него на полном ходу. Они могут убиться, искалечить себя или тяжело ранить, но для них это единственный путь спасения. Так сделали и мы: прыгнули в неизвестность. Подумайте только: тишайшая и архибуржуазная семья Вейцман, из уездного русского города Таганрога, отправляется жить в Африку, в какой-то там Танжер, расположенный на берегу Гибралтарского пролива! Едет она туда без денег, без всяких видов на заработки, и, быть может, на долгие годы; и, что всего удивительней – безгранично счастлива при этом. Мой отец любил цитировать чьи-то строфы:

«Жизнь: это серафим и пьяная вакханка;

Жизнь: это океан и тесная тюрьма»[87].

Что ожидает каждого из нас за первым поворотом жизненного пути, «Знать не может человек – Знает Бог единый»[88].

Начались сборы. Первым делом надо было продать наш пансион и заплатить долги. Иные покупатели приходили осматривать помещение и обстановку, соглашались с ценой; но узнав, что мы евреи, тотчас отказывались от покупки, боясь, что впоследствии, всё купленное имущество и сам пансион, могут быть у них конфискованы. В конце концов нашелся богатый и предприимчивый генуэзец, который предложил нам шесть тысяч лир за пансион, стоивший моему отцу сорок тысяч. Мы согласились, и сделка состоялась. Одна наша знакомая, встретив мою мать, шутя ее спросила: «Правда ли, что мне рассказывали, будто вы подарили, одному богатому генуэзцу, ваш пансион?»

Но для нас было важно разделаться с ним. Теперь надо было приняться за уплату долгов. Наш угольщик, который уже много лет подряд поставлял нам топливо, пришел сказать, что его брат женат на еврейке, и, следовательно, мы ему ничего не должны. Наш портной, которому мы уже немало времени платили векселями, принес их и порвал в нашем присутствии. Только сердечные и милые итальянцы, дети самого доброго в мире народа, способны были на подобные жесты. Всё же, заплатив налог и другие долги, у нас осталось очень мало денег. По объявлению в газете мы нашли комнату, за две улицы от нашего бывшего пансиона, у одной акушерки, бразильянки по происхождению, замужем за генуэзским шофером. Комната была светлая, чистая и нам понравилась, но узнав, что мы евреи, акушерка испугалась и заявила, что без разрешения своего мужа она нам сдать эту комнату не может. Пришлось дожидаться возвращения с работы шофера. Вечером он пришел:

– Послушай, Армандо, я хотела сдать этой семье комнату на три месяца, но, представь, они – евреи.

– Что же с того? – удивился муж.

– Но пойми ты: они – евреи, а мы – арийцы.

– А ты – дура, – последовал мудрый ответ.

Комната осталась за нами. Это было в декабре, а через две недели мы встречали, в этой самой комнате, новый, 1939 год.

В первые дни января мы с отцом пошли в морское агентство справляться о пароходах, идущих в Танжер. После некоторых затруднений нам удалось купить три билета второго класса на пароход «Город Флоренция». Пароход отходил из Генуи 15 марта 1939 года, т. е. через три дня после легального срока, но мы не очень боялись этой ничтожной просрочки. Местные итальянские власти, где только могли, смягчали, а подчас и просто игнорировали преступные, расистские законы.

В пароходном обществе нас предупредили, что танжерские портовые власти потребуют предъявления 1000 франков на человека, без этих денег нам не разрешат сойти на берег. Французский франк, в то время, стоил 0,50 итальянских лир. После уплаты за комнату и покупки пароходных билетов, у нас едва оставалось на жизнь до отъезда. Пришлось оставить всякую гордость и просить наших друзей и знакомых, собрать для нас эту сумму. Ольга Абрамовна Крайнина дала нам 1000 лир, и недостающие тысячи наскребли для нас разные добрые люди. У меня, совсем некстати, порвались туфли, и один уезжавший в Америку еврейский беженец, подарил мне свою, почти новую, пару обуви. К счастью, она пришлась мне по ноге.

Незадолго до нашего отъезда, я получил повестку явиться в военное присутствие, но я не пошел. Вскоре получилась и вторая повестка, угрожавшая мне арестом, по обвинению в дезертирстве. Последний срок для моей явки был назначен на 14 марта, т. е. накануне нашего отъезда. Я пошел. Меня встретил там какой-то сержант.

«Что же вы, до сих пор, не являлись? Ждали, когда за вами карабинеров пошлют?»

Я сказал ему, что я – еврей. Он сразу переменил тон:

«Это другое дело! Напишите мне заявление, что вы действительно принадлежите к еврейской расе».

Я такое заявление написал, и он мне выдал свидетельство о том, что я нахожусь во временном, но бессрочном отпуске. Тем и кончилась моя итальянская военная карьера.

Настал день отъезда. Наш пароход отходил в полночь. Часов в шесть вечера мы отправились в порт. Нас провожали некоторые из наших друзей, в том числе и Ольга Абрамовна с Раей. Из порта я протелефонировал еще одной нашей знакомой даме.

– Вы хорошо делаете, что уезжаете, – сказала она мне, – вы читали сегодняшнюю газету?

– Нет, мне было не до того.

– Немцы вошли в Чехословакию. Прага взята.

По закону мы имели право на вывоз очень ограниченного количества вещей и никаких ценностей. Правда, этих последних у нас уже не было. Отмечу всё же, что наш пароход был полон евреями-беженцами, но, несмотря на это, никакого таможенного осмотра не состоялось. Подчеркиваю этот факт потому, что, перед отплытием, хочу еще раз отдать должное итальянцам.

Прощания с нашими друзьями, поцелуи, слезы…

В полночь пароход покинул генуэзский порт. На борту пели хором разные модные песни. Прощай, Италия! Я полюбил тебя и надеялся стать твоим сыном. Судьба решила иначе[89], но я тебя все-таки люблю и искренне тебе благодарен. Прощай!

Один за другим, во мраке ночи, угасали далекие огни Генуи.

Стихи о России[90]

Тоска по Родине

Привет тебе! России дальней,

С брегов Италии златой,

На север дикий и печальный

Поклон я посылаю мой.

Мне не заменят гор вершины

И вечно синий цвет небес —

Родных снегов простор унылый

И хвойный, выбеленный лес.

Под плеск волны ли средиземной;

Под шелест нежный ветерка;

Под голос песни иноземной;

Под говор быстрый ручейка;

Я вспоминаю: снег, просторы,

И гладь степей, и бури вой,

Пургой наметенные горы,

И жизнь страны моей родной.

Нерви, 3 июля 1928 г.

На чужбине

Вид горы высокой,

Плеск волны морской,

Свод небес далекий

Темно-голубой.

Чудеса природы

В чуждой мне стране:

Зелень, горы, воды…

Надоели мне.

Хочется мне снова

Увидать родной

Пейзаж суровый,

Пейзаж простой;

Бури и бураны

Снеговых степей;

Скромные курганы

Родины моей.

Нерви, 1928–1929 гг.

Две природы

Скалистых гор высокие вершины;

Внизу морской, шумящий вечно, вал.

Цветущей зеленью покрытые долины

И замка древнего руины среди скал.

Лазурный цвет небес и в нем лик солнца знойный;

Вдали белеет парус корабля,

И бег его средь моря быстрый, вольный…

О, южный край! О, южная земля!

Степей простор, белеющий под снегом,

И голый лес от инея седой.

Саней хрустящий скрип от бега,

А по ночам волков голодный вой.

У речки, в стороне селенья, жмутся хаты,

Жизнь бедную в себе крестьянскую тая,

Холмов вблизи, белеющих, покатых…

О, край снегов! О, родина моя!

Нерви, 23 сентября 1928 г.

Гимн Родине

Славься, Родина святая!

Нет другой тебе под стать,

Мира ты одна шестая,

Наша гордость, наша мать.

Ты раскинулась чудесно

В знойном свете, в льдистой мгле

Всем народностям не тесно

На твоей святой земле.

Ты раскрыла им объятья,

Кто же сможет устоять?!

Пред тобой они все братья,

Ты им Родина и мать.

Славой вечною сияя,

Всех сильней и всех вольней,

Правь народами, родная,

От морей и до морей!

День придет… и буря грянет,

В бой с тобой враги пойдут;

Не народ – народы встанут

За тебя… и кровь прольют.

За твою, о мать! Свободу,

Ради вольности твоей

Все пойдут в огонь и в воду,

Жизнью жертвуя своей.

Всех сынов твоих народов,

Всех детей твоих племен

В час борьбы сберет Свобода

В круг твоих святых знамен.

Славой вечною сияя,

Всех сильней и всех вольней,

Стой незыблемо, родная,

В вихрях бурь военных дней!

Смолкнет гром, нет бури вечной,

Враг смирится, враг падет,

Жизни вольной и беспечной

Солнце яркое взойдет.

В мире душном и холодном

Только есть наш край один,

Где дышать бы мог свободно

Человек и гражданин.

Где вкушать бы мог полнее

Мирный труд и мирный сон

Под защитою твоею

Вкруг твоих святых знамен.

Славой вечною сияя,

Всех сильней и всех вольней,

Будь защитницей, родная,

Прав на жизнь и труд людей.

Танжер, 8 октября 1957 г.

Бабушкин сад

Этот милый пейзаж на старинной картине

Вызывает виденья, мечты о былом,

И рисуется мне: средь равнины

Древней барской усадьбы белеющий дом.

Здесь неведомы бури, неведомо горе,

Лишь слегка шелестя и струя аромат,

Перед домом растет на широком просторе —

Мирной жизни приют – старый бабушкин сад.

Зной июльский, усталая дремлет равнина;

Но в тенистом саду так приятно мечтать…

Слышен гравия скрип, слышен шум кринолина:

Это бабушка с внучкой пошли погулять.

Опираясь на палку дрожащей рукою,

Седовласа, спокойна, важна и добра,

Она медленно ходит неровной стопою,

А вокруг всё: деревья, цветы, тишина.

Рядом с бабушкой внучка, вся в розово-белом,

Будто вешняя яблоня в цвете своем,

С взглядом ясным, веселым, невинно-несмелым:

Это шествует юность в сиянье святом.

Ночь настала, усадьба спокойно уснула,

Дремлет мирно старушка, и слуги все спят,

В лунном мареве тихая степь утонула,

Звезды яркие в небе глубоком горят.

Но не спится лишь деве, тихонько присела

У открытого настежь большого окна,

И на крыльях мечты далеко улетела

В царство девственных грез, романтичного сна.

Трель в саду соловья… эта милая дева…

Полный лунного света и звезд небосклон,

Суть отрывки мотивов былого напева

И рассеянный жизнью тургеневский сон.

Танжер, 1950–е гг.

Евгению Евтушенко, автору «Прощания с Красным флагом»

Глядя на Спасскую башню высокую,

В час уходящего дня,

Я, погрузившись в раздумье глубокое,

Молча стою у Кремля.

Снова, овеянный славой былою,

Радуя душу и взор,

Поднят над древней кремлевской стеною

Русской земли «Триколор».

В небе, от солнца ушедшего, алом,

Медленно гаснет закат…

Так отчего ж в моем сердце усталом

Старые песни звучат?

Песни о грезах, которых попрали,

Песни несбывшихся снов,

Песни о мертвом теперь идеале —

Песни двадцатых годов.

Ливорно, 14 марта 2000 г.

Гумилев

О, Боже правый! Боже мой!

Я у Тебя ищу ответа:

Почто трагична так, порой,

Судьба российского поэта?

Венок терновый был им свит

Давным-давно – в эпоху дедов.

Дантесом Пушкин был убит;

Толпой растерзан Грибоедов.

А после, в двадцать с лишним лет,

Тот, чьи стихи так чудно пели,

Пал жертвою улан – поэт,

Пустой, бессмысленной дуэли.

Грустим века о судьбе

Святых творцов родного слова;

Но всех трагичней, мнится мне,

Судьба поэта Гумилева.

Бывало, ночью или днем,

В раздумья горькие минуты,

Я часто вспоминал о нем,

Андре Шенье[91] российской смуты.

Ливорно, 16 марта 2001

Примечания

1

См. некролог: Талалай М. Г. Памяти Филиппа Моисеевича Вейцмана. Скончался старейший русский эмигрант // Наша газета (Италия). № 70, 9 окт. 2008. С. 15.

2

Archivio di Stato di Genova, fondo Prefettura di Genova, pacco 190, n. 9–7.

3

Ревекка (сокр. Рикка, иначе Рива) Давидовна Вейцман, в замужестве Чудновская. – Здесь и далее прим. М. Г. Талалая, за исключением особо отмеченных.

4

Давид Моисеевич Вейцман и Софья Филипповна, в девичестве Гольдберг, уроженцы Таганрога. Автор получил свое имя в честь ее отца, Филиппа Моисеевича Гольдберга.

5

Михаил Давидович Вейцман, уроженец Таганрога. Выпускник юридического факультета Харьковского университета, вернувшись в Таганрог, принял православие и сделал карьеру присяжного поверенного. Был женат на Анне, в девичестве Минкелевич, и имел двух сыновей – Юрия, умершего в детстве, и Евгения.

6

Кузина матери Анна (девичья фамилия не известна) вышла замуж, как сообщает автор, за брата жены одного из советских вождей А. И. Рыкова – Нины Семеновны Маршак (оба казнены в 1938 г.). Добавим, что у мужа кузины имелся еще один брат – Филипп Моисеевич Маршак (и он казнен в 1938 г.), сын которого Михаил прославился как драматург, под псевдонимом Шатров.

7

Московский сосед Вейцманов, армянин-нэпман Георгий Авгарович Джанумов и его дочь Елизавета.

8

Абрам Давидович Либман был близок к Вейцманам еще в Геничевске, до переезда их семейств в Москву. Его жена – «варшавская еврейка» Мария Григорьевна; сын Соломон (Соля) – друг детства автора книги.

9

Негорелое – в настоящее время поселок Дзержинского района Минской области республики Беларусь, в 48 км от Минска, с одноименной железнодорожной станцией. Советская пограничная станция с заставой и таможней тут находилась с 1921 по 1939 г.

10

Столбцы – в настоящее время город Минской области республики Беларусь, административный центр Столбцовского района. С 1793 г. в составе Российской империи, в 1921–1939 гг. в составе Польши.

11

Подробное описание пограничной зоны «Негорелое / Столбцы» оставил итальянский журналист Гвидо Пуччо, ехавший год спустя, в 1928 г., в противоположном направлении: «Эта граница похожа на открытую болезненную рану. С обоих ее краев смотрят с крайней подозрительностью. <..> По обе стороны водруженного страшного барьера расположились воющие полчища идеологий. Бездонная пропасть, вырытая самой природой, не могла бы разделить так глубоко. Продвигаясь с Запада на Восток, в этой точке мы наблюдаем конец нашей Европы и начало Европы „другой“. Польша становится нацией-символом, так как она представляет тут цивилизованную жизнь. Ее солдаты вооружены во имя принципа западно-европейской общности перед лицом принципа социального совращения, сложившегося из самых варварских пережитков Востока» (Puccio G. Al centro della macchina sovietica. Foligno, 1930; перевод М. Г. Талалая).

12

С 1939 г. Слоним – в составе Белоруссии (в оригинале неточность: Слонюм).

13

Распространенный топоним в объединенной Италии: 20 сентября 1870 г. войска короля Виктора-Эммануила II взяли штурмом папский Рим. До 1930 г. «день взятия Рима» отмечался как государственный праздник.

14

Ит. Sant'Ilario (в оригинале неточность: Сантилярио).

15

В действительности, топоним пишется слитно: Capolungo. В 1926 г. предместье Каполунго, как и Нерви, было включено в состав т. н. Большой Генуи.

16

В настоящее время тут устроен отель, который так и называется Villa Pagoda.

17

Абрам Иосифович Либерман родился в 1898 г. в г. Троицк на Урале. В 1942 г. был арестован и приговорен к высшей мере наказания по статье 58–10 УК РСФСР (пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти); высшая мера затем была заменена на 10 лет лишения свободы. Умер в 1981 г. в Самаре (тогда Куйбышев).

18

«Прекрасная эпоха» (фр.) – распространенный в Европе эпитет для рубежа XIX–XX вв., перед Первой мировой войной.

19

Галина Константиновна Суханова (наст. имя Лия Абрамовна Флаксерман; 1888–1958) – участница коммунистического движения с 1902 г. В 1917 г. на ее квартире в Петрограде собиралась Комиссия по выработке решений нелегального VI съезда партии, принявшего курс на вооруженное восстание, а затем было проведено определившее дату восстания совещание ЦК, на котором присутствовал Ленин. После революции – в аппарате Центрального Комитета партии, в Народном комиссариате труда, в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, в различных издательствах. Долгие годы дружила с М. Ф. Андреевой, «гражданской женой» Горького в 1904–1921 гг.

20

Николай Николаевич Суханов (наст. фамилия Гиммер; 1882–1940) – участник революционного движения, экономист, аграрник, автор мемуаров, публицист. В 1940 г. осужден по ложному обвинению и расстрелян в Омске.

21

Чарли Чаплин известен в Европе по французскому прозванию «Шарлó».

22

[Комплекс] неполноценности (ит.).

23

Сергей (Самуил) Абрамович Воронов (1866–1951) – хирург. Широкую известность приобрел его метод прививания ткани яичек обезьян к человеческим яичкам с целью омоложения.

24

Цитата из поэмы «Руслан и Людмила» Пушкина.

25

Bogliasco, Pieve [в оригинале неточность: Пьяве] Ligure, Portofino Vetta [в оригинале неточность: Ветто]

26

Полное название: Санта-Маргерита-Лигуре (Santa Margherita Ligure). В оригинале неточность – Маргарита.

27

Договор между РСФСР и Веймарской республикой о восстановлении между этими государствами дипломатических отношений и урегулировании всех спорных вопросов, заключенный в Рапалло 16 апреля 1922 г. во время Генуэзской конференции – послевоенной международной встречи представителей 29 государств и 5 британских доминионов (шла с 10 апреля по 19 мая 1922 г.).

28

Согласно преданию, родоначальник русского рода Философовых (в оригинале неточность – Филозофовы), военачальник и богослов Марк Философ, прибыл в Киевскую Русь при великом князе Владимире из «пределов Македонских» в составе византийской делегации.

29

При Муссолини в военизированную организацию «авангардистов» входили подростки с 14 до 18 лет.

30

Даниил Семенович Ридель (1884–1933) – советский дипломат, участник Гражданской войны, разведчик. С 1920 г. в качестве эмиссара Коминтерна на разведывательной, затем дипломатической работе в Италии, Турции, Австрии, Греции.

31

В оригинале неточно – licengino.

32

Правильное произношение: Матрикола.

33

В оригинале неточно – palio.

34

В оригинале неточно – angiano.

35

Альберто-Марио Бедарида (1890–1957) – уроженец Турина, с 1920–х гг. и до конца жизни преподавал математические дисциплины в Генуэзском университете (за исключением периода 1938–1945 гг., когда был уволен из университета из-за еврейского происхождения, но с падением фашистского режима восстановлен). Автор нескольких научных работ.

36

Эудженио-Джузеппе Тольятти (в оригинале неточность – Тольяти) (1890–1977) – старший брат генсека ИКП Пальмиро Тольятти (1893–1964). С 1926 г. и до выхода на пенсию преподавал математические дисциплины в Генуэзском университете (за исключением периода с сентября 1944 г. по апрель 1945 гг., когда из-за угрозы ареста скрывался в подполье). Автор множества научных работ, занимал высокие академические должности.

37

Джульетта Накамули, в действительности, была ассистенткой в Метеорологической и астрономической обсерватории при Генуэзском университете.

38

Аугусто Раффаэле Оккиалини (в оригинале неточность – Окялини) (1878–1951) – видный физик, преподавал в Генуэзском университете до конца своей жизни.

39

Луиджи Франческони (1864–1939) – видный химик, в Генуэзском университете преподавал с 1917 г. и до выхода на пенсию (однако – в 1935 г., а не в 1929 г., как пишет автор).

40

Джино-Бенедетто Лориа (1862–1954) – видный математик и историк математики. Автор серии статей по истории математики в 1920–1930–х гг., сведенных затем в монографию «Storia delle matematiche dall'alba della civiltà al tramonto del secolo XIX» («История математики от зари цивилизации до заката XIX века»; 1950).

41

Михаил Абрамович Левенсон (в оригинале неточность: Левинсон) (1888–1938) – эсер, позже большевик, советский государственный деятель. С 1929 по 1935 гг. занимал пост Торгпреда СССР в Италии. С января 1936 г. заместитель народного комиссара внутренней торговли СССР; в конце 1936 г. арестован, осужден по сфабрикованному делу и казнен.

42

Давид Ильич Копель (1896–1938) – сотрудник Госторга в Ростове-на-Дону, начальник отдела Внешторга в Греции, заместитель начальника Управления Интурист в Москве. Арестован в августе 1937 года, осужден по сфабрикованному делу и казнен.

43

М. А. Левенсон, будучи в Италии, был награжден орденом Трудового Красного знамени «за особые заслуги».

44

Советская Трехтомная Энциклопедия. Издание 1955 года. Страница 498. – Прим. автора.

45

Акилле Стараче (1889–1945) – один из сподвижников Муссолини, в 1931–1939 гг. – первый секретарь Фашистской партии. Казнен партизанами.

46

Григорий Зиновьевич Беседовский (1896–1963) – с 1927 года советник посольства СССР во Франции; бежал в 1929 г. (а не в 1931 г., как у автора). Его побегу из советского посольства посвящен очерк Эссад Бея «Посол прыгает через стену»; см. Эссад Бей. Белая Россия. Люди без родины / пер., науч. ред. М. Г. Талалая. СПб.: Алетейя, 2022. С. 121–125.

47

Андрей Михайлович Курбский, князь (1528–1583) – полководец, государственный и политический деятель, литератор, переводчик. Приближенный Ивана Грозного, впоследствии сбежал в Великое княжество Литовское, откуда вел с царем многолетнюю полемическую переписку. Василий Шибанов – стремянный (старший кавалерийский слуга) князя Курбского, отправленный им с посланием к Ивану Грозному, что означало верную смерть.

48

Такого советского посла в Турции не существовало. Скорей всего, автор говорит о Ибрагиме Мустафовиче Ибрагимове (1888–?), заместителе торгпреда СССР в Турции, который бежал во Францию в 1928 г.

49

Павел Николаевич Милюков (1859–1943) – либеральный политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии, с 1918 г. в эмиграции.

50

Михаил Павлович Могилевский (?–1931) – с 1927 г. заведующий гамбургским отделением объединения «Хлебоэкспорт». Согласно официальной версии, бросился под поезд (однако его гибель произошла не на польской, а на латвийской границе, на станции Индра).

51

Густав Людвигович Барабаш (1889–1937) – советский революционер, по национальности хорват. Мобилизованный в австрийскую армию, принимал участие в Первой мировой войне, где попал в русский плен. Вступил в Сербский добровольческий (антиавстрийский) корпус, после 1917 г. командовал интернациональным отрядом в Красной Армии. Казнен по сфабрикованному обвинению в 1937 г.

52

Самуил Давыдович Вульфсон (1879–1932) – профессиональный революционер, член РСДРП с 1902 г. После участия в Гражданской войне член Московского комитета партии и член Президиума Моссовета. В 1924 г. он перешел на работу во Внешторг (торгпредства в Италии и Австрии). С 1927 года вел руководящую работу по хлебоэкспорту в Москве. В 1929 г. из-за сильного обострения туберкулеза уехал за границу, где совмещал лечение с работой. Умер в Берлине.

53

Александр Павлович Кутепов (1882–1930) – военный деятель, генерал, активный участник Белого движения, монархист. В 1928–1930 гг. – председатель Русского общевоинского союза (РОВС). 26 января 1930 г. был похищен в Париже агентами ОГПУ.

54

Жребий брошен (лат.).

55

Автор имеет ввиду Израиль.

56

Цитата взята у Пушкина: «В самом деле, Лизавета Ивановна была пренесчастное создание. Горек чужой хлеб, говорит Данте, и тяжелы ступени чужого крыльца, а кому и знать горечь зависимости, как не бедной воспитаннице знатной старухи?» («Пиковая дама», гл. 2). У Данте в «Божественной комедии»: «…com'e duro cable / Lo scendere e il salir per l'altrui scale», «трудное схождение / восхождение по ступеням чужой лестницы», в пер. М. Л. Лозинского: «Ты будешь знать, как горестен устам / Чужой ломоть, как трудно на чужбине / Сходить и восходить по ступеням» («Рай», песнь XVII, строки 58–60).

57

Генуэзское кладбище (camposanto, «святое поле») Стальено – грандиозный мемориальный ансамбль, часто посещаемый путешественниками. Обратил на него внимание и А. П. Чехов, поделившийся впечатлениями со своей подругой Н. М. Линтваревой: «Теперь я в Генуе. Тут тьма кораблей и знаменитое кладбище, богатое статуями. Статуй, в самом деле, очень много. Изображены в натуральную величину и во весь рост не только покойники, но даже и их неутешные вдовы, тещи и дети»; письмо от 1 (13) октября 1894 г. // Полное собрание сочинений и писем в 30 тт.; Письма в 12–ти тт. Т. 5. М., 1977. С. 322. Заметил писатель и известное надгробие «торговки кренделями» Катерины Камподонико («Есть статуя одной старушки-помещицы, которая держит в руке два сдобных хохлацких бублика»).

58

Дмитрий Васильевич Чечель (?–1708) – украинский военный деятель, соратник гетмана Мазепы в деле предательстве Петра І.

59

Tota: молодая туринская девушка. – Прим. автора.

60

Оперетта Шарля Лекока (1872 г.), по водевилю «Мадам Анго» Антуана-Франсуа Эва. Ее героиня рыботорговка мадам Анго – женщина из народа, грубая и неразборчивая в средствах.

61

У автора название сицилийского города неточно: Катенея.

62

Максимилиан Дельфиниус Берлиц (1852–1921) – германо-американский лингвист и педагог, разработчик популярной методики обучения иностранным языкам и основатель международной системы школ по его методике.

63

Мигель Примо де Ривера-и-Орбанеха (1870–1930) – испанский военный и политический деятель, в 1923–1930 гг. председатель правительства при короле Альфонсо XIII.

64

Хосе Антонио Примо де Ривера и Саэнс де Эредиа (1903–1936) – испанский политический деятель, адвокат. Основатель (в 1933 г.) и лидер националистической ультраправой партии Испанская фаланга.

65

Иосиф Владимирович (Вульфович) Трумпельдор (1880–1920) – уроженец России, еврейский политический и общественный деятель, один из активистов раннего сионистского движения. Погиб в Палестине во время вооруженного конфликта с арабами.

66

Владимир Евгеньевич (Вольф Евнович) Жаботинский (1880–1940) – русский и еврейский литератор. Основатель и создатель Еврейского легиона (совместно с И. В. Трумпельдором). Резко выступал против господствовавших тогда в сионистском движении социалистических идей, выдвинув ревизионизм правого толка.

67

Так назвал Жаботинского Муссолини.

68

Kaapstad – бурское название Кейптауна.

69

Группо Университарио Фашиста. – Прим. автора.

70

Леонид Исакиевич Лиштван (не Лиштванг, как в оригинале) родился в 1869 г. в Москве в семье иконописца. После окончания Строгановского училища работал по проектированию интерьеров и мебели. В 1903 разработал интерьеры в «русском стиле» для Русского павильона на Всемирной выставке в Глазго, в 1907 г. – интерьеры в стиле «модерн» для московского Купеческого клуба (совр. театр «Ленком»). В 1914 г. выполнил интерьеры ряда речных пароходов высшего класса, в том числе «Великая Княжна Татьяна Николаевна» (запечатлен в кинофильме «Жестокий романс» под названием «Ласточка»). В середине 1920–х гг. уехал в Латвию для проектирования частных дач, позже переехал в Италию со второй женой. Построил здание портовой таможни в Генуе.

71

Про Мирона Дымшица известно, что он был одним из основателей (в 1921 г.) итальянской Ассоциации помощи евреям – жертвам погромов (Associazione per l'assistenza agli ebrei vittime dei pogrom), которая помогала их переселению из Европы в Палестину.

72

Maria Miro. La Luce sotto la Porta: Novelle. Torino: Tip. Fratelli Pozzo, 1936.

73

В 1936–1937 гг. советские власти провели кампанию по высылке «иностранцев» (на внутренней лексике НКВД – «иностранноподданых»), многие из которых даже родились в России и не владели никакими иными языками, кроме русского, однако по тем или иным причинам так и не обзавелись советскими паспортами.

74

Полное название: permesso di soggiorno.

75

Цитата из стихотворения «Три души» Семена Григорьевича Фруга (1860–1916), русского литератора еврейского происхождения.

76

Псевдоним литератора-сатирика Аминада Петровича (Аминодава Пейсаховича) Шполянского (1888–1957).

77

Негус Негести («царь царей») – титул абиссинского императора; Хайле Селассие (1892–1975), последний император.

78

Под названием Lanital в период с 1937 г. до конца Второй мировой войны в Италии продавалось автаркическое волокно из казеина (молочного белка), изобретенное Антонио Ферретти. В разгар экономических санкций после войны в Абиссинии Муссолини придал большое значение этому продукту, пропагандируя самодостаточность Италии.

79

Ланиталь производила фабрика SNIA Viscosa в Милане.

80

Роберто Фариначчи (в оригинале неточно: Фариначе) (1892–1945) – один из ведущих фашистских политиков, сподвижник Муссолини; казнен партизанами.

81

Эмиль Людвиг (1881–1948) – немецкий писатель еврейского происхождения. В 1932 г. в Италии вышла его книга «Colloqui con Mussolini» («Беседы с Муссолини»).

82

Французская хлебная экспортно-импортная фирма «Луи Дрейфус и компания», в которой служил до революции отец автора.

83

В оригинале неточно: Мексико.

84

Чан Кайши (1887–1975) – видный военный и политический деятель Китая, в 1930–е гг. председатель Национального правительства Китайской республики, установил близкие отношения с СССР.

85

В оригинале неточно: Непаль.

86

Высшая мера осуждения в еврейской общине.

87

Цитата из стихотворения С. Я. Надсона «Жизнь» (1886).

88

Цитата из стихотворения А. К. Толстого «Колокольчики мои, цветики степные» (1840–е).

89

Уже в 1944 г., сразу после падения в Риме фашистского режима, Ф. М. Вейцману, когда он еще жил в Танжере, итальянское гражданство было восстановлено. В середине 1980–х гг. он навсегда вернулся в Италию.

90

Из сборника «Голубые дали. Стихи» (Минск: Белорусский сбор, 2002).

91

Андре-Мари де Шенье (1762–1794) – французский поэт, журналист, политический деятель. Жертва революционного террора, гильотинирован.

Content

Филипп Вейцман
В фашистской Италии. Русские люди без Родины

За Геркулесовыми столбами

Последний «невозвращенец»

Предисловие

Прощай, Родина!

В пути

Нерви

«Первый Дом Советов»

Под солнцем Нерви

Конец безмятежного существования

«Матриколя» (Matricola)

Служба моего отца в Торгпредстве

Трагический конец Крайнина

Советский режим и фашизм

Еще один спиритический сеанс

Невозвращенцы

Разрыв с Родиной

Первые дни изгнания

Открытие домашнего пансиона

Наш пансион

Наши друзья и знакомые

В середине тридцатых годов

Моя натурализация

Расистские законы

Прыжок в неизвестность

Стихи о России

Примечания