Хелен Льюис

Неудобные женщины. История феминизма в 11 конфликтах

Переводчик Александра Мороз

Научный редактор Элла Россман

Редактор Елена Травкина

Ассистент редакции М. Короченская

Руководитель проекта А. Казакова

Издатель П. Подкосов

Корректоры О. Сметанникова, Е. Барановская

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

© Helen Lewis, 2020

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2022

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Всем неудобным женщинам и Джонатану, который живет с одной из них

Разумный человек приспосабливается к миру; неразумный – упорно пытается приспособить мир к себе. Поэтому прогресс зависит от неразумных людей.

Бернард Шоу, 1903 г.

Или женщины.

Хелен Льюис, 2020 г.

Введение.

Несовершенная история

Что такое неудобная женщина? Это не значит грубая, безрассудная, неприятная или капризная. Неудобство – это в первую очередь нечто трудное для понимания, и в этой книге множество таких женщин. «Черно-белый» подход к исторической личности упрощает и обедняет ее. Люди – непростые создания, каждый из нас по-своему «проблематичен». В этой книге вы познакомитесь с женщинами, взгляды которых неприемлемы для сегодняшних феминисток. Вы узнаете о женщинах, чьи взгляды были неприемлемы и для их современников. История феминизма не должна лакировать образы пионерок нашего движения или вовсе вымарывать их имена из истории, если их прегрешения представляются чрезмерными. Стоит позволить им быть столь же несовершенными – столь же человечными, – как и мужчины. «Почему молодым девушкам предписано походить на ангелов? – писала Мэри Уолстонкрафт. – Чтобы их еще больше унижали?» Совсем не обязательно быть совершенством, чтобы заслужить равные права.

Выбирать ролевую модель – это неплохая практика, но идолопоклонничество в феминизме может свести радикальное политическое движение к слащаво-глянцевой рекламной картинке. Несколько подмеченных исключений из общего правила не заменяют критику самого правила, и в попытках представить женщин в лучшем свете мы фактически переписываем историю. Возьмем безумно популярную детскую книгу «Сказки на ночь для юных бунтарок», которая разошлась тиражом более миллиона экземпляров[1]. В ней сто историй, которые «придают сил, волнуют и вдохновляют» женщин, и в аннотации сказано, что это «волшебные истории героинь, которые определенно не нуждаются в том, чтобы их спасали». В рассказе о модельере Коко Шанель написано, что она хотела открыть свое дело «и состоятельный друг одолжил ей денег, чтобы эта мечта осуществилась». Там не упоминается о том, что Коко была любовницей офицера СС, а возможно, и шпионкой гитлеровской Германии. В 1930-е годы она пыталась выдавить своего «состоятельного друга» из компании, использовав расистский закон, согласно которому евреям запрещено было вести бизнес. Ради того, чтобы вдохновить девочек, живущих в мире, где всем заправляют мужчины, биографию Коко Шанель в книге даже не ретушируют – из нее попросту вымарывают целые куски. Как вам кажется, содействие нацистам в военное время может вдохновлять? Я думаю, нет, – однако эта героиня действительно создает впечатление, что «ее не нужно спасать». Настоящая Коко Шанель была умной и предвзятой, одаренной, циничной и – интересной. Ее бледная копия, отмытая дочиста, до светлого образа феминистской святой, не интересна никому.

Такой подход простителен в детской книге, но подобная потребность у взрослых людей настораживает. Мы не можем прославлять женщин, очищая наш рассказ от политики – а значит, и конфликтов. Разверните транспаранты и не задавайте лишних вопросов! Так складывается история феминизма, где наши противники или предстают забавными карикатурами, или почему-то исчезают, где не было ни сложных компромиссов, ни внутренних противоречий. В ней Единственно Верный Путь очевиден и все Хорошие Люди идут в этом направлении. Феминистки находятся в авангарде истории, и осталось только дождаться, когда все остальные нас нагонят.

В жизни этого не происходит. Все было бы куда проще, если бы для триумфа феминизма требовалось победить лишь пару нелепых монстров. Однако такие гротескные сексисты, как Дональд Трамп, оказываются у власти, потому что за них голосуют. Многие женщины выступали против суфражизма; женщины – основные потребители журналов и сайтов, где другим женщинам указывают на их физические изъяны; за право на аборты одинаково голосуют мужчины и женщины. Люди сложны – и у прогресса сложные пути. Если современный феминизм выглядит беззубым, то лишь потому, что феминистки либо славят женщин, либо борются с откровенными подонками. Мы не готовы иметь дело со сложностью, а потому не способны ничего изменить к лучшему.

История женщин не должна превращаться в поиск безупречных героинь. Я часто вижу, как одни феминистки осуждают других за то, что те любят Панкхерстов (аристократов), Андреа Дворкин (слишком агрессивная), Джейн Остин (слишком буржуазная), Маргарет Этвуд (ее в случаях домогательств волнует в первую очередь соблюдение судебных процедур) и Жермен Грир (с чего бы начать?). Недавно я читала статью, в которой писали, что я «создаю лишние проблемы», выражая сочувствие Бретту Кавано, представленному к назначению в Верховный суд США. Мое преступление заключалось в том, что я назвала заседание, где утверждали его кандидатуру, «медийным цирком», которого не заслуживает даже обвиняемый в сексуальных домогательствах[2]. Критика показывает, что люди отчаянно хотят видеть простые решения сложных вопросов. Борьба несовершенных людей в сложно устроенном мире больше не нужна, есть только «плохие парни» и «хорошие парни», и их легко отличить друг от друга. Это наивная и слабая позиция, которой следует противостоять. Я хочу восстановить портреты первых феминисток во всей их сложности и неоднозначности. Их наследие может быть пересмотрено, возможно, они выбирали неудачные стратегии или не руководствовались в жизни собственными идеалами. Но они важны для нас. Их сложность – это часть нашей истории.

У слова «неудобный» есть и другой смысл. Выступая за свои права, вы всегда встретите противодействие, а прогресс всегда чреват ответной реакцией и откатом назад. Менять мир – это сложно. В мае 2018 года, ожидая в Дублинском замке результатов референдума по закону об абортах в Ирландии, я увидела плакат: «Без борьбы нет прогресса». Это слова Фредерика Дугласа, американского борца с работорговлей. Он пытался объяснять людям, что «права не дают, права берут». Иными словами, активисты должны сами действовать решительно. Их не может удовлетворить ответ «нет». «Те, кто говорят, что любят свободу, но выступают против активной борьбы за нее, хотят собрать урожай, не вспахав поле, – утверждал Дуглас. – Они хотят дождя без молнии и грома. Они хотят, чтобы в океане не ревели могучие воды». Если вы меняете мир, люди не станут любить вас за это. Это будет причинять вам боль. Это тяжело. Вам придется бороться. Вы должны осознавать, на какую гору взбираетесь, и все равно пойти ее покорять.

Кроме того, быть женщиной вообще сложно. Женщинам всегда нелегко соответствовать миру, который построен для мужчин. Симона де Бовуар называла нас «вторым полом». Наши тела отличаются от мужских, которые считаются эталоном. Наши сексуальные желания традиционно изображали как изменчивые, неясные и непредсказуемые. Наш жизненный опыт остается загадочным и непостижимым; наш разум – это «темный континент» Фрейда. В дуалистической картине мира мы находимся на его «неправильной» стороне. Мужчины серьезные, женщины глупые. Мужчины рациональные, женщины эмоциональные. Мужчины сильны, женщины слабы. Мужчины стойкие, женщины переменчивые. Мужчины объективны, женщины субъективны. Мужчины – это человечество в целом, а женщины – его подмножество. Мужчины хотят секса, а женщины «дают» или отказывают. Мужчины смотрят, а женщины – те, кого рассматривают. Когда мы оказываемся жертвами, нам с трудом верят. «В сердце феминистской борьбы за то, чтобы изнасилование на улице, свидании, в браке, домашнее насилие и домогательства на рабочем месте считались преступлениями, была необходимость сделать так, чтобы женщинам доверяли, чтобы их слышали, – писала Ребекка Солнит в статье «Мужчины объясняют все» (Men who explain things). – Миллиардам женщин на этой планете, где проживает шесть миллиардов человек, говорят, что они не являются надежными свидетелями собственной жизни, что за ними нет и не будет правды». Борясь за равные права, женщины часто наталкиваются на стену недоверия: существует ли проблема, если о ней говорят только женщины? Мы же знаем, насколько женщины неразумны.

Наконец, есть еще одно значение понятия «неудобная женщина», которое я хочу выделить в этой книге. Любую историю феминизма следует начинать с признания того, что большинство революционеров… не самые приятные люди. А женщинам всегда говорили, что нужно быть приятными. Девочек учат вести себя как «леди», т. е. быть тихими и послушными. («Из платочков и клубочков, из загадок и мармеладок сделаны наши девчонки».) Материнство превозносится как путь бесконечного самопожертвования. Случайные люди на улице бросают нам: «Чего такая хмурая? Улыбайся!», а то, не ровен час, выражение нашего лица испортит настроение встречному. Если мы повышаем голос, нас называют «крикливыми». Наши амбиции вызывают подозрения. Наш гнев изображается неестественным, жутким, безобразным: кто будет слушать «клячу», «истеричку» или «злую черную грымзу»? И от этого мучительно трудно шагнуть вперед, и во весь голос заявить о проблемах, и продвигаться к культурным и законодательным реформам.

* * *

Мое любимое определение феминизма дала автор из Нигерии Чимаманда Нгози Адичи. По ее словам, феминистка – это та, кто верит в «социальное, экономическое и политическое равенство полов». Это звучит прямолинейно, но феминизм невероятно сложен. Я решила написать эту книгу, потому что я устала от этой сложности. Когда я думаю о четвертой волне, всплеске активизма, который происходит с начала 2010-х годов, мне кажется, что мы начали поздравлять друг друга слишком рано, ведь настоящих побед крайне мало и в феминизме наступил застой. Во всем мире, от Владимира Путина в России до Нарендры Моди в Индии и Жаира Болсонару в Бразилии, популисты и националисты настаивали на возвращении к традиционным гендерным ролям. Президент США хватал женщин за киску – ведь «когда ты звезда, они не возражают». Движение #MeToo свелось к разговорам о спорных случаях и не привело к существенным правовым реформам. Право на аборт находится под угрозой в Восточной Европе и на юге США и отсутствует в Северной Ирландии. Случаи групповых изнасилований потрясли Индию и Испанию. Бесплатные общедоступные детские сады и ясли остаются столь же далекой мечтой, какой были в 1970-е годы.

Были у меня и свои тревоги. Мне казалось, что феминистское движение раздроблено как никогда ранее, и это препятствует прогрессу в конкретных вопросах. В феминизме стали слышны сплошные маргиналы и нет фокуса. Бури в Твиттере и культура мгновенного осуждения напугали сексистов-рекламодателей и невоздержанных на язык политиков, но стоит ли за всей этой шумихой реальное движение вперед? «Культура отмены» убедила нас в том, что репутация любой феминистской иконы хрупка и недолговечна. Часто мы едва успеваем вознести новую героиню, как уже повергаем ее во прах. «Сестринство – это мощная сила, – сказала однажды активистка второй волны Ти-Грейс Аткинсон. – Оно убивает. В основном сестер». Феминизм часто увязал в мелких спорах, и я заметила, что молодые женщины преуменьшают достижения своих предшественниц. «Отмените вторую волну», гласил один заголовок. Когда я говорила на одном мероприятии о битвах за равную оплату труда и о приютах для жертв домашнего насилия, двадцатилетняя женщина небрежно бросила в ответ: «Да, но все это давно улажено».

Мне трудно винить этих женщин, потому что раньше и я посматривала свысока на вчерашние битвы. Но, все больше погружаясь в материал, я осознавала истинные масштабы достижений феминизма и трудности, которые пришлось преодолеть тем, кто был первыми. Я все больше уважала их и все более сочувственно относилась к компромиссам, на которые они пошли. Я пыталась представить, каково им было – выживать в сексистском офисе 1960-х годов, отбиваться от приставаний и помогать тем, кто слабее. Могла ли я стать такой толстокожей, чтобы утверждать, что женщины не должны больше считать себя жертвами? Возможно. Я пыталась поставить себя на место викторианских реформаторов образования, которые учреждали женские колледжи. Я решила, что, как и они, я, наверное, подчеркивала бы респектабельность образования, вместо того чтобы изображать его как радикальную, освобождающую силу. Стала бы я бросать бомбы или терпеть пытки в тюрьме, чтобы получить право голоса? Я сомневалась в этом. Рассорилась бы я с другими феминистками? В этом я совершенно уверена.

Все это заставляло меня думать о том, как мы дошли до сегодняшнего момента, в надежде понять, куда двигаться дальше. Какие стратегии работают? На какие жертвы стоит идти ради благих целей? Какие альянсы позволительны на пути к общему благу? Что нужно сделать женщинам, чтобы к ним относились как к полноценным гражданам, как к независимым людям, как к главным действующим лицам в пьесе их собственной жизни? Нам все еще платят меньше. Мы все еще выполняем больше неоплачиваемого труда. Нас все еще насилуют и убивают, мы все еще подвергаемся жестокому обращению со стороны мужчин. Нас все еще учат ненавидеть наше тело. Мы все еще умираем из-за того, что исследования снотворного и ремней безопасности не проводятся с учетом особенностей женского тела. Мы все еще недостаточно представлены в политике. Женщины все еще составляют только треть говорящих персонажей в голливудских фильмах. Феминизм выиграл много сражений, но война еще не окончена.

Чтобы собрать все истории воедино, друг предложил назвать книгу «Неудобные женщины». Это было тем летом, когда Тереза Мэй баллотировалась в лидеры партии консерваторов, а ее опытного соперника-парламентария Кена Кларка поймали (восхитительно) в ходе живого выступления на том, что он назвал ее «чертовски неудобной женщиной». Американская феминистка Роксана Гей использовала эту фразу как название сборника рассказов 2017 года. Под этим же названием вышли и мемуары Дэвида Планта о Соне Оруэлл, Жермен Грир и Жанне Рис, опубликованные в 1983 году, – когда я только родилась.

Повсюду появлялись Неудобные женщины. Слово звучало вновь и вновь, когда женщины пытались показать, как их наказывают за то, что они заявляют о сексизме. Телеведущая Хелен Скелтон описала, как один из собеседников в прямом эфире облапал ее, когда она была беременной. По словам Скелтон, она не стала жаловаться на обидчика, потому что «такова культура, которую порождает телевидение. Никто не хочет быть неудобной женщиной». Актриса Дженнифер Лоуренс рассказала голливудскому репортеру, что однажды она дала отпор грубому режиссеру. После этого продюсер отозвал ее в сторону и назвал «неуправляемой». Инцидент заставил ее тревожиться, что она будет отвергнута киноиндустрией. «Точно, – заметила коллега Дженнифер, актриса Эмма Стоун, насмешливо комментируя упрек продюсера. – Ты была "неудобной"». Все эти люди транслируют одну и ту же идею, которая впечатывается в нас с рождения: женщин считают неразумными, эгоистичными и мужеподобными, когда они осмеливаются постоять за себя. «Я сама никогда не могла понять, что такое феминизм, – писала Ребекка Уэст в 1913 году. – Я знаю только то, что люди называют меня феминисткой всякий раз, когда я выражаю чувства, которые отличают меня от коврика под дверью или от проститутки».

* * *

История феминизма в более привычном понимании, пожалуй, должна была бы начинаться в 1792 году с книги Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин» (A Vindication of the Rights of Woman). Но я не историк, и моя книга не историческая. Как и многие женщины, я пришла к феминизму через острое ощущение несправедливости отдельных аспектов моей жизни, которое я была неспособна внятно выразить. Феминизм дал мне язык для осмысления моего опыта и того, что я видела вокруг. Он дал мне понять, что я не одинока. Он заставил меня почувствовать гнев за всех тех женщин, которые не смогли реализоваться из-за несправедливых законов и практик. Он познакомил меня с самыми хорошими и яркими людьми, которых я знаю.

Я хочу разобрать феминизм на винтики и досконально изучить механизм, который делает его столь мощной силой. Рассматривая разные битвы: за право голоса, за право на развод, за возможность учиться в университетах, – я хочу показать, как происходят перемены и как много еще предстоит сделать. Мы также увидим досадные компромиссы, внутренние конфликты и ту ответную реакцию, которая сопровождает любую попытку изменить статус-кво. Выбирая определенные битвы и конкретных женщин, я сосредоточилась на Британии, моей родной стране, но многие модели, аргументы и противоречия универсальны. Британский феминизм сформирован не только отсутствием у нас единой конституции, нашей парламентской системой и официальным статусом христианской страны. На него влияли и более глобальные явления, такие как иммиграция, снижение рождаемости и выход женщин на рынок труда. Я старалась не касаться утомительных онлайн-баталий, таких как ритуальные споры вокруг языка[3], потому что слова не так важны, как действия. Моя галерея портретов неудобных женщин эклектична, но все они были главными действующими лицами в различных битвах. У каждой из них есть чему поучиться, и нам не стоит вымарывать из их биографий сложности.

Никто не может написать окончательную историю феминизма – есть много историй и много феминизмов. Тем не менее нужна смелость, чтобы вообще выбрать какой-то тип истории. Мы живем в крайне индивидуалистическую эпоху, и женщины часто остерегаются говорить о чем-то, кроме собственного опыта. Возможно, это благоразумно и безопасно, но это также злоупотребление привилегиями со стороны тех, кто ими обладает. Мы не должны говорить от имени других женщин, но мы не можем ограничиться разговором только о себе. Миллион разрозненных воспоминаний не делают истории. Чтобы добиться политического прогресса, мы должны относиться к женщинам не просто как к собранию отдельных людей. Мы – это класс, который объединяют общие проблемы и который разделяют различия. Феминизм должен быть достаточно открытым, чтобы принимать тот факт, что принадлежность к таким группам, как «лесбиянки», «мигрантки», «неверные жены», может мешать женщинам не меньше, чем их гендер. Нет универсального способа быть женщиной, нет универсального образца женственности. Многие крупные битвы, которые до сих пор бушуют, так же осложняются различиями между женщинами, как и различиями между нами и мужчинами.

Чего не хватает этой книге? Множества вещей – в этом и суть. Это неполная, несовершенная, личная история феминизма, и я надеюсь, что пробелы в ней выглядят не как недочеты, а как приглашение к диалогу. Я с нетерпением жду других историй.

Но начать придется с себя – сидящей в ресторане и размышляющей о том, как получить развод.

1. Развод

Вы не узнаете мужчину, пока не разведетесь с ним.

Жа Жа Габор

Не помню, какой был день и месяц, но помню, где это было: в суши-баре торгового центра «Вестфилд Стратфорд», Восточный Лондон. Мне не было и тридцати. Я осознала, что больше не хочу быть его женой, и рассказала об этом своей лучшей подруге Лоре. Оставалась только одна проблема. Как получить развод?

Через несколько минут интенсивного поиска в Google мы нашли три основания для относительно быстрого развода: уход из семьи, неадекватное поведение или измена. Все эти варианты предполагали, что один из партнеров берет на себя вину за крушение брака. Если развестись хочется без взаимных обвинений, нужно два года проживать раздельно – или пять лет, если ваш супруг оспорит решение.

На момент замужества мне было двадцать лет с небольшим. Белая девушка из среднего класса, с ученой степенью и собственной колонкой в журнале – все это распаляет амбиции и дарит чувство превосходства. На работе мне уже давали административные функции: у меня в подчинении было полдюжины человек, и периодически я писала им: «Свяжитесь со мной по такому-то вопросу». И все-таки я вступила в брак, не обременяя себя раздумьями о том, как буду из него выбираться.

Мне невероятно повезло: мой теперь уже бывший муж оказался вполне джентльменом, и мы закончили отношения и разорвали брачный контракт со всем возможным уважением и с тем минимумом разногласий, который возможен в данной ситуации, – благо у нас не было ни общего имущества, ни детей. Но подавляющее большинство женщин в истории могли только мечтать о том, что мне удалось осуществить в 2013 году, потому что развод означает для женщин нечто особенное. Он означает, что общество считает вас полноправным гражданином, самостоятельным человеком.

Будь моя воля, история бракоразводных законов была бы столь же хорошо известна, как борьба за однополые браки. До 1870 года, когда был принят Закон о собственности замужних женщин, юридический статус женщины менялся у алтаря: из feme sole (в переводе с нормандского «одинокая женщина») она превращалась в feme covert («"покрытая", или замужняя, женщина»). С этого момента она больше не могла управлять имуществом, подавать судебные иски или участвовать в судебных процессах, зарабатывать собственные деньги, составлять завещание или подписывать договоры. До 1926 года английские женщины не могли владеть собственностью наравне с мужчинами.

Согласно традиционному определению, брак предполагал «единство», но не равенство супругов: женщины находились на иждивении, и их юридический статус был не выше, чем у ребенка. Как писал английский судья Уильям Блэкстоун в 1765 году, «в браке муж и жена – это юридически одно лицо; иначе говоря, самостоятельное существование или, точнее, юридический статус женщины в браке приостанавливается или как минимум становится частью статуса ее супруга: во всех аспектах жизни она находится под его опекой, защитой и покровительством». Муж не мог ничего подарить жене, добавлял Блэкстоун, ведь «подарок предполагает ее отдельное существование».

* * *

Спустя семьдесят лет Каролина Нортон приходит к схожим выводам. «У женщины нет личного предназначения, это очевидно, – пишет она в 1836 году. – Она принадлежит тому, кого ее поведение может так или иначе дискредитировать». Муж Каролины, Джордж Нортон, отказывался принять финансовое соглашение, которое гарантировало бы их раздельное проживание. Пока супруги жили вместе, Джордж избивал жену так, что приходилось вмешиваться слугам. Когда она ушла, он продал ее имущество и не давал видеться с детьми. Но она продолжала противиться воссоединению, и он подал на Каролину в суд, обвинив ее в адюльтере с давним другом, премьер-министром лордом Мельбурном. Этот скандальный судебный процесс обнажил сущность викторианского брака как формы собственности.

Каролина Нортон, по общему признанию, была деятельной и обаятельной женщиной. Она дружила с литераторами и философами, писала повести и рассказы. Чарльз Диккенс говорил, что Каролина и ее сестра – «любимицы богов»; в нее был влюблен художник Эдвин Ландсир. Джордж, напротив, был несостоятелен и как адвокат, и как человек. Он частенько вымещал досаду на своей остроумной, популярной жене. Ее дружбу с лордом Мельбурном он поначалу поощрял, рассчитывая, что она сулит ему продвижение по службе и благосклонность общества, но затем начал ревновать. Это известная опасность: мужчина, думая, что женщина ему «принадлежит», пытается управлять ее телом или умом ради наживы[4]. В общем, Джордж подал на жену в суд за измену.

Историк Дайан Аткинсон в книге «Преступные беседы миссис Нортон» (The Criminal Conversation of Mrs Norton) подчеркивает сексистский аспект иска против Каролины. Если она была с другим, значит, ее муж был лишен «семейной гармонии и любви», которые причитаются ему по закону. По брачному контракту Джордж практически приобретал эксклюзивные права на влагалище жены. Ограничение этих прав было преступлением столь серьезным, что он запросил компенсацию в 10 000 фунтов – миллион по сегодняшнему курсу – за причиненный ему ущерб. Все адвокаты, судья, освещавшие процесс репортеры были мужчинами; единственные женщины в этом деле – служанки Каролины Нортон, которых пригласили дать показания против нее. Каролина ни разу не явилась в суд; она скрывалась от любопытных глаз в имении своей матери в Хэмптонкорте.

Ведущий адвокат Джорджа Нортона, сэр Уильям Фоллетт, пообещал, что выставит напоказ грязное белье этой пары – в буквальном смысле слова. В 1830-е годы ночная сорочка Каролины Нортон стала так же знаменита, как в 1990-е – синее платье Моники Левински со спермой Билла Клинтона. По словам Фоллетта, на сорочке были «те самые следы, что остаются после соития». Одна из служанок была вынуждена дать показания, что Каролина румянилась перед визитами лорда Мельбурна. Извозчик рассказал в суде, что видел, как Каролина лежала на полу, оголив «мясистую часть бедра», а премьер-министр сидел рядом на стуле; команда адвокатов Мельбурна заявила, что извозчик – подкупленный пьяница. (Защита во многом строилась на утверждениях, что показания слуг в этом деле ненадежны и не заслуживают доверия.) Генеральный прокурор сэр Джон Кэмпбелл сказал, что Джордж и Каролина спали вместе и после якобы свершившейся измены, а ведь «каждый знает: если женщина завела любовника, на супруга она смотрит свысока, с ненавистью и омерзением». Разбирательство длилось девять дней 1836 года, и наконец в 11:40 вечера был вынесен приговор: суд присяжных отклонил иск Джорджа Нортона. Никакого ущерба он не понес.

Однако репутация Каролины Нортон была запятнана навсегда. Никто не сомневался, что она флиртует, если не спит, с другими мужчинами, в том числе с самим лордом Мельбурном. К тому же после суда оказалось куда сложнее получить развод. Ее признали невиновной в измене, и теперь, чтобы добиться законного расторжения брака, нужно было доказать, что Джордж переспал с другой. «Они были прикованы друг к другу, пока смерть не разлучит их, – пишет Аткинсон. – Уехав и проживая отдельно, Каролина автоматически лишалась права видеться с детьми, и в этом Джордж был непреклонен. Каролина не могла изменить взгляды мужа, поэтому она стала менять закон».

В некотором смысле мы должны быть благодарны Джорджу Нортону. Он оказался таким конченым мудаком[5], что просвещенная общественность почти единодушно приняла сторону Каролины. «Мой муж любит делать мне милые комплименты: например, он сказал, что все посвященные в это гнусное дело были на моей стороне, потому что я обаятельная, а не потому, что я права», – писала она. Каролина определенно была умнее мужа. Когда Джордж заявил, что у нее нет права распоряжаться финансами, она стала выдавать долговые расписки, а затем говорила кредиторам, чтобы те подавали иски на его имя.

Когда судебное разбирательство закончилось, Каролина написала Мэри Шелли, дочери одной из первых феминисток Мэри Уолстонкрафт, что «мужские законы, которые делают женщин беспомощными париями», приводят ее в ярость. После суда она проснулась знаменитой – в самом неприятном смысле слова. О ней писали в газетах, ее высмеивали карикатуристы, но ей не давали говорить за себя. К тому же она не могла увидеть детей – семилетнего Флэтчера, пятилетнего Бринсли и трехлетнего Уильяма Чарльза; она боялась, что муж станет жестоко обращаться с младшими, если решит, что их настоящий отец – лорд Мельбурн.

Она подавала прошения о совместной опеке – чтобы иметь возможность забирать мальчиков на половину школьных каникул, а не на случайно выпадающий час-другой с разрешения супруга. Ее прошение отклонили. Когда мальчики оказывались в Лондоне, она бродила по парку Сент-Джеймс в надежде их увидеть. Один раз ей удалось уговорить лакея, и он впустил ее в дом, пока не было Джорджа. Но в августе тот увез мальчиков в Шотландию к своей сестре Грейс; Каролина пришла не на тот причал и не смогла даже попрощаться с ними. Когда дети приехали в дом Грейс, та поколотила старшего, Флэтчера, застав его за чтением письма от Каролины. В наказание за небольшую провинность Бринсли раздели догола, привязали к кровати и высекли. Джордж использовал детей как оружие против Каролины. Это была месть за ее «сложный характер»: за непослушание, за флирт с другими мужчинами, за то, что она выставила мужа на посмешище.

В несчастном браке Каролина вносила свою лепту в семейный бюджет, публикуя романы, такие как «Печали Розали» и «Бессмертный». Теперь она писала памфлеты о положении женщин. «Я думаю, "слабому полу" пора узнать, что есть такой закон, который не дает им права на собственную плоть и кровь», – писала она Мэри Шелли. Ее сестра Джорджия не советовала Каролине писать столь гневные памфлеты, но та сочла, что сдержанность и учтивость будут выглядеть слабостью.

В трактате, посвященном законам об опеке, Нортон продемонстрировала, что мужчины используют детей, как пешки. «Закон не в силах обеспечить женщине хотя бы эпизодические встречи с детьми, даже если она докажет, что муж ее избивал или завел любовницу, – писала она. – Право отца на опеку абсолютно и непреложно, а притязания матери его не заботят, словно ее попросту не существует». Нортон писала, что «бастардов» – внебрачных детей – до семи лет растят матери, но женатый отец может забрать их силой «даже в грудном возрасте» (курсив автора). Поэтому жена, даже если муж ей изменял, бил или иным способом делал их брак невыносимым, все же неохотно расставалась с ним. И хотя уход женщины уязвлял мужскую гордость, в бракоразводном процессе закон тем не менее отводил мужчине роль «обвинителя и судьи». Мужья, «без сомнения, обозлены, оскорблены, в девяти из десяти случаев жаждут возмездия за реальный или воображаемый ущерб. И этим ожесточенным, исполненным ярости людям закон вручает то, что едва ли может быть доверено кому-либо из людей и в спокойнейший час его жизни, – ДЕСПОТИЧЕСКУЮ ВЛАСТЬ!»

* * *

После суда Джордж годами мучил Каролину, то разрешая, то запрещая видеться с детьми. Она встречалась с ними нечасто, поскольку он все время менял условия и требования. Впрочем, постепенно памфлеты и настойчивость Каролины возымели действие. По результатам дела Нортонов в парламенте начали обсуждать новый закон. Он давал матерям право опеки над детьми до семи лет и гарантировал возможность видеть их впоследствии. Законопроект вызвал мощное сопротивление в палате лордов, которые усмотрели в нем нападки на традицию брака, а следовательно, на все патриархальное общество. В одной газете Каролину назвали «известной пропагандисткой», а она отвечала, что «красота и добродетель женщины главным образом зависят от того, насколько осознанно она подчиняется мужчине». Для того чтобы законопроект приняли, ей нужно было выглядеть добропорядочной и безобидной леди.

В 1839 году члены парламента приняли закон об опеке над малолетними детьми; Дайан Аткинсон называет его «первым феминистским законодательным актом в Великобритании». Отныне женщины, не обвиненные в «преступной связи» (неверности), могли законно видеться с детьми, проживая раздельно с супругом или после развода. (Если, конечно, они были достаточно состоятельны, чтобы отстоять это право в суде.) К несчастью, этот закон действовал только в Англии, Ирландии и Уэльсе, тогда как сыновья Каролины Нортон проживали в Шотландии.

Супруги продолжили игру в кошки-мышки. В 1840 году Каролина сняла коттедж на острове Уайт, и Джордж обещал прислать к ней детей. Он их не прислал. Она написала ему письмо, и на этот раз он предложил ей встретиться с детьми в Лондоне. Он их не привез. Каролина узнала, что дети находятся в одной английской школе-пансионе, и отправилась туда. Ее не пустили к ним. В сентябре 1842 года младший сын Каролины поцарапал руку, упав с лошади в усадьбе отца в Кеттлторп-холле, и заболел столбняком. К моменту прибытия Каролины ее девятилетний сын уже лежал в гробу. Вот его последние слова отцу: «Похоже, я умираю. Скоро я задохнусь, помолись за меня».

Судя по всему, смерть ребенка вызвала у Джорджа подобие раскаяния, потому что Каролина получила разрешение провести Рождество с двумя оставшимися в живых сыновьями, а впоследствии они стали видеться чаще. Флэтчер заболел туберкулезом и был отправлен на лечение в Лиссабон, Бринсли уехал учиться в Оксфорд. Дети выросли, и Джордж уже не мог запретить им видеться с матерью. Тем не менее Каролина продолжала свою кампанию, и законодательство постепенно менялось. Закон о браке 1857 года разрешал проводить слушания дел о разводе в местных судах, а не в парламенте. Однако мужья оставались в сильной позиции, так как им для развода достаточно было измены; женам для этого требовалось доказать иной «ущерб», например инцест, жестокое обращение или уход к другой женщине. Эти двойные стандарты были устранены только с принятием Закона о браке 1923 года.

В начале и середине XX века реформы продолжались, и сегодня в Англии и Уэльсе, по данным Национальной статистической службы, разводится более 100 000 пар в год. В долгу у Каролины Нортон не только те женщины, которым удается получить развод, но и те, кто еще только готовится вступить в брак. Ее кампания изменила значение брака для женщин: он перестал быть сделкой купли-продажи и постепенно превращается в договор двух равных партнеров.

Каролина Нортон – непростая героиня для современных феминисток. «Для женщины естественно подчиняться мужчине, – писала она. – Аминь! Так завещал нам Бог, а не человек. Я никогда не поддерживала варварскую и смехотворную идею о равенстве полов». По ее словам, она лишь тень своего мужа, «как луна в облаках рядом с ярким солнцем». Ее аргументация строилась на традиционных представлениях о святости и жертвенности материнства и о собственном социальном статусе. Она хотела жить лучше, чем прислуга или падшие женщины, имевшие внебрачных детей. Сегодня мы назвали бы это политикой добропорядочности – верой в то, что маргинальные группы могут избежать дискриминации, изображая «респектабельность». Это опасная ересь, ведь власть имущие определяют, что считать хорошим поведением. Права должны быть всеобщими и не зависеть от того, симпатичен ли истеблишменту человек, который борется за свои права. Иначе не избежать возражений: «Извините, мы бы и рады вам помочь, но вы ведете себя невыносимо…»

* * *

Мой развод был далеко не таким тяжелым, как у Каролины Нортон, но все-таки довольно унизительным опытом. В свадебной индустрии вращаются миллиарды фунтов, однако в журналах и на интернет-форумах, где женщины называют себя «будущими миссис Х», ничего не говорится о механике разводов. Дело не в том, что они не приносят прибыли, – я могу показать таунхаусы в Ридженси, заработанные адвокатами на бракоразводных процессах, – а в том, что это до сих пор считается позором. Развод – это личная неудача.

Конечно, после развода я чувствовала себя неудачницей: словно своими руками разбила рамку с фотографией счастливой жизни. Я разочаровала родителей. Пятеро или шестеро друзей отвернулись от меня. Мне казалось, все вокруг видят, что я сняла с руки обручальное кольцо, хотя вряд ли хоть кто-то это заметил. Поженившись, мы взяли двойные фамилии, так что мне пришлось менять документы. Это ощущалось как публичное признание личного позора.

Когда в 2015 году я снова вышла замуж, то наотрез отказалась брать фамилию супруга. Если имя вообще может быть чьим-то, то мое имя – Хелен Льюис. Да, Льюис – это фамилия моего отца, она передается по мужской линии, но я ношу ее с рождения. Так зовут меня. Да и какие, собственно, другие варианты есть у женщины? Гражданский активист Малькольм Икс[6] вообще отбросил свою фамилию – он писал в автобиографии: «"Икс" заменил мне Литтл, фамилию белого рабовладельца, которой некий голубоглазый дьявол заклеймил всех моих предков по отцовской линии». Но многие ли из нас пойдут на такой радикальный шаг? Одна знакомая пара перемешала свои фамилии и получила новую; это также решило проблему с именем детей[7].

Традиционное восприятие брака как формы владения имуществом великолепно отражают имена из «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд: Фредова, Уорренова, Гленова. Это патронимы: к имени хозяина прибавляли «-ова». Прежняя идентичность Фредовой стирается вместе с именем, когда ее перевоспитывают в служанку. Отныне она собственность Фреда. Однако превращение во Фредову мало чем отличается от превращения в «миссис Джон Смит», как и сегодня пишут в приглашениях на светские мероприятия. В конце 1960-х годов активистка Шейла Майклс активно боролась против статуса «мисс» или «миссис» и за утверждение «статуса женщины, которая не принадлежит мужчине». Она добилась своего. Благодаря журналу Ms[8], учрежденному в 1971 году, слово «миз» за одно поколение из диковинки превратилось в языковую норму.

Нравы Республики Гилеад в «Рассказе служанки» могут шокировать, но то, что женщины, имеющие карьеру и банковский счет, с такой готовностью стирают самый очевидный знак своей идентичности – имя, шокирует еще сильнее. А ведь многие даже считают это романтичным. «Мы единый организм», – читаю я в какой-то статье. И это – его организм. В странах, где придерживаются английских правил присвоения имен, женщина берет фамилию супруга – и стирает собственную семейную историю, свою прежнюю жизнь и обнуляет результаты поиска в Google. Женщин сложнее найти и в приходских книгах, и в исторических документах. Порой все, что от них остается, – лишь фамилия супруга: «миссис Смит», «миссис Таннер», «миссис Картрайт».

Есть и другие следы того, как брак стирает идентичность женщины. При регистрации брака вам задают вопрос о профессии отца – но не матери. В свидетельстве о браке есть строки для данных об отце – но не о матери. Дети матерей-одиночек и лесбиянок оставляют эти графы пустыми. Мы с мужем отказались вписывать туда одного родителя. Секретарь выглядел уязвленным, но вынужден был согласиться[9]. Конечно, это уже никого не удивляет, поскольку распространено повсеместно. Но, по сути, «миссис Икс» – это просто еще один вариант Фредовой. Одна из сложнейших задач феминизма – показать, как традиция извращает наше представление о вещах и заставляет считать, что текущая политика обусловлена естественными и нерушимыми законами.

Идея о том, что «покрытая» женщина (feme covert) в юридическом смысле – просто придаток мужа наряду с детьми, звучит строго викториански. Но последствия ее ощущались много позже и не ограничивались регистрацией браков. Моя мать, которая в 1970-е годы была слишком занята кухней и пеленками, чтобы включаться в какую-либо политическую активность, рассказывала, как она разозлилась, обнаружив, что ее детей могут вписать только в паспорт отца. В Великобритании эту проблему решили в 1998 году, выдав детям отдельные паспорта, но даже сегодня к женщинам, у которых дети носят другую фамилию, на границе порой относятся с подозрением.

Впрочем, если вы сменили фамилию и чувствуете, что мои слова несправедливы, – поверьте, я не считаю вас плохой и слабовольной женщиной. Мне близка феминистская формулировка Симоны де Бовуар: «Как и все – наполовину жертва, наполовину сообщница». Если вы ненавидели отца; если вы сыты по горло тем, что вашу «этническую» фамилию произносят неправильно; если вы считаете, что для поисковой оптимизации лучше сменить фамилию, или хотите упростить себе жизнь, я вас понимаю. Как и все, наполовину сообщница. Феминизм должен быть озабочен не столько персональным выбором, сколько условиями, в которых этот выбор совершается.

История развода – это история борьбы женщин за то, чтобы быть в глазах закона полноправными гражданами. И это далеко не единственная битва феминизма на этом фронте. Борьба за право голоса, как мы увидим ниже, – еще один очевидный пример, но женщины сталкивались и с сотнями других, более мелких проявлений несправедливости. Попробуем пропустить по стаканчику в Лондоне – в 1982 году. Мне, пожалуйста, белого вина… но меня в этом баре не обслужат. Потому что я женщина.

* * *

«Здесь собираются адвокаты, юристы и журналисты, чтобы посплетничать о законах за барной стойкой, – сказала Тесс Джилл, держа в руках чашку чая. – Обсуждение последних юридических слухов не для тебя, если ты всего лишь кроткая девушка за столиком в глубине зала». Она говорит о заведении El Vino на Флит-стрит в Лондоне. Рядом с этим баром сейчас находится Королевский суд, а тогда по соседству располагались редакции нескольких газет. До появления Джилл в El Vino бытовало любопытное правило. Там не обслуживали женщин за барной стойкой. Им приходилось садиться за столик в глубине заведения.

Феминистки утверждали, что это – нарушение Закона о дискриминации по половому признаку 1975 года. Окружной судья отклонил их первый иск как de minimis – недостаточно значимый для рассмотрения[10]. В 1982 году Джилл решила предпринять еще одну попытку вместе с Национальным советом по гражданским свободам.

На протяжении всего XX века в пабах и в рабочих клубах были строго ограничены места, где разрешалось выпить женщинам. «Когда я была в Манчестере, – сказала мне Джилл, – я видела, что женщины в барах сидят в специальном закутке на веранде, а мужчины – внутри. В рабочих клубах порой встречались нелепые правила: например, вокруг барной стойки был постелен линолеум, а женщинам разрешалось стоять только на ковре». Джилл была профсоюзной деятельницей, она вспоминает, что угрожала позвонить на BBC, когда один бармен в Ньюкасле отказался ее обслужить. Ему пришлось уступить.

Сегодня это последние бастионы сопротивления гендерному равноправию. На такие мужские клубы, как Garrick и White's, такие клубы для студентов, как Bullingdon Club, и такие обеденные залы, как Pratt's, не распространяется Закон о равных правах, и они могут оставаться сугубо мужскими[11]. Женщины не могут вступать в большинство масонских лож (хотя трансженщины после смены пола могут оставаться там). В 2019 году гольф-клуб Muirfield – впервые за 275 лет своего существования – наконец принял 12 игроков-женщин. Тремя годами ранее гендерная политика клуба не позволила провести там открытый чемпионат по гольфу.

Это места встречи так называемого истеблишмента: политиков, журналистов, актеров, судей – или как минимум той его части, у кого есть яйца. Бенедикт Камбербэтч – в остальном он мне нравится, он носил футболку с надписью: «Так выглядит феминист» – постоянно упоминается как член закрытого мужского клуба Garrick. Представьте, что вы женщина-судья, – вы уже достаточно остро ощущаете, что такое быть меньшинством. И тут вдобавок вы узнаете, что ваши коллеги-мужчины посещают заведения, куда вам вход заказан. Да, существует и несколько закрытых женских клубов, но у них нет таких прочных традиций и они не столь эксклюзивны, как мужские. Смешно сравнивать женский бассейн или Институт по проблемам женщин с масонской ложей, а ведь это обычная риторика сексистов. В любом случае упразднение нескольких женских клубов – небольшая плата за изменение закона.

В 1980-е годы правила, исключавшие присутствие женщин в определенных местах, были делом куда более обычным. Они так же фиксировали невысокий статус женщины, как и бракоразводное законодательство. Поэтому феминистки оспаривали подобные правила. Тесс Джилл принимала активное участие в работе лондонских феминистских групп, которые обычно устраивали домашние собрания, потому что у всех были дети. («Если кто-то не выполнял поручений (мы вели протокол), на следующую встречу он готовил штрафной шоколадный пудинг».) Тесс и ее подруга, журналистка Анна Кут, придумали, как лучше всего продемонстрировать абсурд правил El Vino и подготовить почву для судебного иска по Закону о гендерной дискриминации. Они пришли в бар утром, к 11:30, чтобы хозяин заведения не мог заявить, что в обслуживании им отказали из-за того, что нет мест. Сначала вошли двое мужчин-свидетелей – «мы хотели, чтобы один из них надел килт, но он отказался»; затем к ним присоединились женщины. Свои портфели мужчины положили на стойку (одним из аргументов El Vino было то, что дамы своими сумочками захламляют поверхность стойки). Тесс и Анна поприветствовали друзей, заказали выпивку и выслушали предложение присесть за столик. «Мы сказали: "Спасибо, мы постоим", – похоже, тут они и почуяли неладное». Когда бармен отказался их обслужить, они ушли. У них было доказательство, что произошла дискриминация по половому признаку.

И снова окружной суд постановил: de minimis, ничего существенного. Активисты собрали денег для переноса дела в апелляционный суд. Судьям пришлось признать: двух девушек отказались обслужить в El Vino, участницы кампании настаивали, что имела место дискриминация. Они выиграли дело и отправились в бар в сопровождении фотографов. Там их еще раз отказались обслужить под тем предлогом, что это приведет к нарушению общественного порядка, и они вернулись в апелляционный суд, где получили судебное предписание, обязывающее злосчастный бар предоставить им выпивку. «На этом этапе мы решили: El Vino – последнее место, куда мы пойдем выпить», – рассказывала Джилл. В баре их пожизненно занесли в черный список, поскольку, как писали в газете, «ни один клиент не стоит 25 000 фунтов, потраченных на адвокатов».

Джилл уже сталкивалась с негативной реакцией: дело и впрямь выглядело несущественным. (Сегодня ей бы сказали, что проблемы в баре «не сравнить с женским обрезанием», или посоветовали задуматься о положении женщин в Саудовской Аравии.) Не только окружной суд считал дело незначительным: в газетах писали, что шум подняли на пустом месте, – это, однако, не мешало репортерам подробно освещать события. Джилл показала мне вырезки из газет, которые хранила более тридцати лет; она разложила их у себя на коленях и на столе в уютной квартире на Бейкер-стрит. Я знала, что найду там словосочетание «прекрасный пол», но была игра слов и похуже, например «Дамы, вино и толпа». В окружном суде высокопоставленный адвокат выдвигал версию, что дамы сами не захотели ждать, когда их обслужат. Это плоский, снисходительный взгляд сверху вниз: доброта и галантность мужчин защищают женщину куда лучше, чем собственные деньги и наличие базовых прав. «Я уверен, вы бы не хотели тесниться в баре, полном народа», – сказал Джилл адвокат. «Я каждый день езжу в метро на работу», – ответила она.

Не только мужчины были настроены скептически. Один из злейших текстов написала «первая леди Флит-стрит», обозревательница Джин Рук. «На неделе мне звонила оголтелая феминистка с одной радиостанции в Лондоне; она хрипло пробасила, что в El Vino, винном баре на Флит-стрит, нужно отметить событие: 40 лет там не ступала женская нога, а теперь женщинам наконец наливают по решению суда, – писала Джин в газете Daily Express. – Можно трезво признать: эмансипация женщин катится псу под хвост, если журналистки готовы вакханалией отмечать победу, которая не стоит выеденного яйца». Боюсь, на этом колкости не закончились. Джилл и ее подруги «взболтали кровавую Мэри», навлекли на себя всеобщее раздражение, а саму госпожу Рук заставили «краснеть винными пятнами стыда», потому что феминистки с Флит-стрит «раздули из мухи слона, опьяненные заголовками о том, как они Творят Историю».

Бо́льшая часть статьи Джин – отчаянная попытка доказать, что ничего серьезного, в сущности, не произошло. Конечно, у женщины, которая успешно существует в системе, есть все основания ее поддерживать. Но последняя фраза выдает Джин с головой: «Вы выставили себя на посмешище. Почему бы не договориться с мужчинами? Я никогда не испытывала с этим трудностей». Другими словами: «Как можно говорить о систематической дискриминации, если у меня все отлично?» Неважно, как часто это происходит вокруг. Джин Рук – это еще один тип неудобной женщины: она утверждает, что ее персональный опыт важнее, чем все факты, свидетельствующие об обратном. Ее текст напоминает нам о том, что феминизм – это не просто шпаргалка «о чем думают женщины», а политическое движение, добивающееся гендерного равенства.

Когда феминисток обвиняют в избыточном внимании к заурядным ситуациям, в действительности речь, как правило, идет о более серьезных принципах. То, что Тесс Джилл и Анну Кут не обслужили в баре, – ситуация симптоматичная в мире, где женщин считают вторым сортом. В 1974 году Джилл и Кут написали книгу «Права женщин: практическое руководство». В ней много поистине удивительных примеров. Правительства считали, что мужчины – кормильцы семьи, а женщины – хранительницы очага, и потому вполне логично, что мужчины финансово и юридически контролируют партнерш. Замужние женщины не заполняли налоговых деклараций – их доходы записывали в декларацию мужа. Поэтому и причитающийся женщинам возврат налогов отчисляли их мужьям. Выйдя замуж, «вы обнаружите, что лизинговые компании и арендодатели по-прежнему требуют документов за подписью вашего супруга». Согласно «правилу совместного проживания», когда жена начинала жить с мужем, ее лишали государственных льгот, даже если муж не поддерживал ее финансово. В главе о контрацепции говорится, что «в большинстве клиник принято испрашивать разрешения мужа, прежде чем поставить замужней женщине спираль или стерилизовать ее. Клиники оправдывают это тем, что врач должен быть защищен от судебных исков со стороны разгневанных мужей, которые захотят компенсации за то, что их жены потеряли способность рожать детей». И, конечно, «мужа не получится привлечь к ответственности, если он принуждает вас к соитию… с точки зрения закона, выходя замуж, вы тем самым соглашаетесь заниматься с ним сексом в любое время, пока вы в браке»[12]. Иммигранты могли привозить жен в Великобританию как иждивенок, но иммигранткам разрешалось привезти мужей только «в исключительных случаях». Впрочем, существовал особый тип визы для женщин: 12-месячное пребывание в стране было разрешено «гувернанткам», которые проживали в семье и выполняли домашнюю работу («Ни слова о гувернерах», – отмечают авторки).

Эта явная дискриминация считалась нормой еще в прошлом поколении. Ровесницы моей матери часто просили мужчин, чтобы они заверили их заявление на ипотеку. В 1974 году Джилл и Кут отмечают, что «в наши дни строительные компании стали гораздо разумнее, и немногие открыто признаются в дискриминации женщин». Уточним: законной дискриминации – книга вышла за год до принятия Закона о дискриминации по половому признаку. Три из двадцати пяти организаций, где проводилось исследование, заявили, что для обращения за ссудой женщине может потребоваться «гарант». Одна компания вообще отказалась выдавать кредит одинокой женщине, сославшись на «ограничения по квотам». Сложнее было получить ипотечную ссуду при наличии низкооплачиваемой работы – и, представьте себе, такую работу выполняли преимущественно женщины.

Интересно, многие ли женщины помоложе знают об этом. Феминисток второй волны (конца 1960-х и 1970-х годов) сегодня часто насмешливо попрекают тем, что они привилегированные и зашоренные. Но именно эта волна сместила законодательные рамки, закреплявшие второстепенный статус женщины. Джилл и Кут дают советы, как вести переговоры с миграционной службой и навещать партнера в тюрьме. Тесс Джилл работала с лесбиянками, которые были лишены родительских прав по решению суда. Это вам не женский обеденный клуб. И если из сегодняшнего дня он может показаться таковым, то лишь потому, что усилия тысяч женщин – и жесткое противодействие им – оказались забыты. Для феминизма победа часто бывает горькой: новая реальность быстро начинает восприниматься как норма, затушевывая следы борьбы, которая к ней привела. Прогресс стирает прошлое.

Все достижения второй волны несли тот же смысл, что и борьба за возможность развода. Зависимые и юридически, и экономически женщины вынуждены были полагаться на мужчин – а те предоставляли им то, что считали нужным. В браке женщины сдавались на милость пьяниц, игроков и насильников. На работе их неохотно терпели – покуда они не создавали проблем и не требовали оплаты наравне с мужчинами. В барах – та же история. Женщины были как будто не вполне людьми.

* * *

В 2010 году группа судей рассматривала так называемое дело Радмахеров, касающееся брачного контракта. Такие контракты заключают богатые люди, чтобы защитить свое имущество после развода. Многие считают, что это несправедливо: как правило, более состоятельный супруг (или его семья) нанимает адвоката и подготавливает контракт. Второй же может не обладать средствами, чтобы нанять консультанта, и чувствует, что вынужден принимать те условия соглашения, которые ему выставлены.

В деле Радмахеров менее состоятельным супругом был мужчина, но в большинстве подобных случаев финансово слабой стороной оказывается женщина. Когда верховные судьи выносили решение по этому делу, их «взгляды исподлобья» выглядели несколько наигранно. Как писал один из судей, задача брачного контракта – «отказать экономически слабейшей стороне в том, что ей – обычно это все же она – причитается». А затем последний удар: «Конечно, существует гендерный аспект в решении таких вопросов, которые можно счесть неподходящими для коллегии судей, состоящей из восьми мужчин и одной женщины».

Такая резкость формулировок оправданна. Сегодня, спустя 180 лет после бракоразводного процесса Каролины Нортон, в котором все силы были на стороне мужчины, наше законодательство по-прежнему находится в руках мужчин. Причем определенных мужчин. Более 70 % верховных судей получили образование в частных школах, тогда как по всей стране его получили всего 7 % населения. По состоянию на 1 апреля 2018 года только 6,8 % судей – представители этнических меньшинств. Две трети членов парламента, наших законодателей, – мужчины. По состоянию на апрель 2018 года только 29 % всех судей – женщины. В Верховном суде три женщины и девять мужчин.

Судья, процитированная ранее, – первая женщина в составе палаты лордов, которая работает в апелляционном суде. Она сделала карьеру по научной, а не традиционной судейской линии. В сентябре 2017 года она стала первой женщиной – председателем Верховного суда. Ее зовут Бренда Хейл.

Прочитав биографию леди Хейл, я отметила две вещи. Во-первых, она называет себя феминисткой: на ее гербе красуется надпись: «Omnia Femina Aequissimae» («Женщины равны со всеми»). Во-вторых, она разведена.

Как человек Бренда Хейл – это тихий ужас. Я познакомилась с ней в здании Верховного суда на Парламент-сквер, где находится ее кабинет, набитый фарфоровыми лягушками, – своего рода шутка для посвященных: второго мужа она описывала как сказочного «принца-лягушку».

Ее карьера напоминает нам, как быстро менялось общество. В 1966 году, когда она окончила юридический факультет, бракоразводное законодательство строилось на концепции вины и невиновности. К неудобным женщинам при разделе имущества относились более строго. По словам леди Хейл, считалось, что женщина «должна быть невинна, как овечка, чтобы получить от мужа хоть что-то; чем дальше она от абсолютной невинности, тем меньше ей причитается». Если жену можно упрекнуть в ворчливости, она рискует получить меньше. Я спросила, согласна ли она с тем, что бракоразводный процесс – это наказание, заставляющее обоих супругов ощутить себя неудачниками. «Нет, я не соглашусь, – ответила она. – Брак предполагает пожизненные обязательства, и развестись можно, лишь если произошло фундаментальное нарушение брачного контракта, – тогда вам как потерпевшему разрешено разорвать отношения с виновным. Так что, конечно, есть виновник и потерпевший».

В 1969 году раздельное проживание – нейтральное понятие – вошло в список оснований для развода, и идею «матримониального ущерба» упразднили. Сегодня, по мнению леди Хейл, главная проблема кроется в наследии старой законодательной системы. Кажется, что развод – это в первую очередь определение, кто прав, а кто виноват, но на деле система «и не пытается определить виновника. Поэтому многие считают ее несправедливой». Супруги должны договориться, кто возьмет на себя роль «безрассудного» или распутного, даже если у обоих есть любовники или они оба сделали брак невыносимым.

По мнению леди Хейл, должны существовать «разводы, в которых никто не виноват», просто оба супруга приняли решение завершить отношения. После 6 месяцев размышления они подписывают дополнительное соглашение, где подтверждают свое решение. Нет необходимости выяснять, кто кого бросил, кто с кем спал и кто с кем плохо обращался. Паре просто предоставляется развод.

Это напоминает нынешние основания для расторжения брака, не так ли? Нет, это не так. Развод, в котором никто не виноват, не нуждается в проверках и обоснованиях. Если сейчас основанием может быть «раздельное проживание», вам предстоит доказать, что вы действительно разъехались, – возможно, для этого потребуются закладные, банковские выписки и другие документы, и ваш партнер может это оспорить. Когда я просматривала руководства по феминизму 1970-х, меня поразил тот факт, что одной женщине не позволили развестись с мужем, поскольку он проживал с ней в соседней комнате и она продолжала ему готовить. Ее попытку мягко разорвать отношения с супругом, минимально травмировав детей, сочли поводом для отказа в расторжении брака.

Время для воплощения идеи разводов, в которых никто не виноват, пришло. Впрочем, такое ощущение существует уже почти 30 лет. В 1990 году в докладе Юридической комиссии было рекомендовано пересмотреть основания для развода, которые «запутывают и вводят в заблуждение». Супруги не понимали искусственных категорий в законе, особенно когда те не имели ничего общего с истинными причинами расторжения брака. Без развода, в котором никто не виноват, происходила «дискриминация», потому что бедные семьи не могли проживать раздельно и тем самым обеспечить себе единственное основание для мирного развода. Возьмем семью с муниципальной недвижимостью, которую нельзя перераспределить до конца бракоразводного процесса. Как доказать факт раздельного проживания, если никто из супругов не может позволить себе отъезд? Супругов просили вести «раздельное хозяйство» под одной крышей – «самый неестественный образ жизни». В реальности «молодая мать с детьми, проживающая в муниципальном доме, вынуждена независимо от своего желания и возможного урона репутации разводиться на основании измены». Текущее законодательство способствует «умножению вражды и горя», в точности как во времена Каролины Нортон. К тому же оно не спасает браки и осложняет жизнь детям.

По словам леди Хейл, идею развода, в котором никто не виноват, критиковали за то, что она «ставит под вопрос саму традицию брака, и необходимо разводиться только на основании обвинений, поскольку в ином случае развод станет слишком легким и даже моральным делом». Впрочем, она отмечает, что получить развод сравнительно легко, если обе стороны согласны с его основанием. Это быстро, если одна из сторон признается в измене[13].

* * *

Когда я развелась, мне было ближе к тридцати, у меня были хорошие друзья, любящая семья и приличная работа. И все же это был опыт глубокого одиночества. Я приняла решение в декабре, и сразу встал вопрос: как быть с Рождеством? Кто же разводится перед Рождеством? И как найти себе жилье в праздники? Я осталась с мужем до января. Но это принесло свои сложности. Когда собираешься уйти, это отравляет любое взаимодействие с партнером. Ты лжешь тому, кто любит тебя и кого отчасти еще любишь сама.

Далее – практические соображения. У меня почти не было накоплений, их хватало только на оплату съемного жилья, после того как я проведу пару недель в свободной комнате у друзей. Они забрали меня из нашего бывшего дома на такси с вещами. Я сказала: все, что мне нужно, – это моя одежда и книги. Ведь это я все испортила, в конце концов. В первую ночь на новом месте я долго смотрела в окно на станцию Хайбери. В квартире не было занавесок. Я разделась в темноте, надеясь, что в доме напротив не притаился извращенец в очках ночного видения. Я постоянно думала о других женщинах, которые сделали то же, что и я. Насколько труднее было бы разводиться с детьми. Насколько труднее уйти средь бела дня от партнера-насильника, который контролирует все. Насколько труднее уходить, имея совместный банковский счет. Насколько труднее вообще не иметь банковского счета.

Феминистки второй волны боролись за экономическую независимость женщин, и эта борьба еще не окончена. Программа всеобщего кредитования – флагманская реформа Иэна Дункана Смита, которая объединила шесть пособий в одно, – это откат назад. Она автоматически делает получателем пособия «главу семьи», что перечеркивает десятилетия феминистской агитации. В 1975 году, когда было введено пособие на ребенка, которое заменило семейное пособие, лейбористка Барбара Касл озаботилась тем, чтобы его получала мать ребенка. В палате общин Барбара предложила «новое универсальное, не целевое, не облагаемое налогом денежное пособие на детей, в том числе на первенца, которое выплачивается матери». В то время много говорили о том, что будет «проще» включить пособие по материнству в платежные ведомости кормильца семьи. Это означало бы, что почти в каждой семье получателем стал бы мужчина. Касл критиковала эту идею, потому что эти деньги могли бы облегчить жизнь женщинам, у которых к середине недели кончаются «деньги на продукты». Пособие должно было попасть в дамскую сумочку, а не в мужской портфель. Так женщины, которые не имели оплачиваемой работы, получили бы немного собственных денег.

Сегодня мы часто говорим о том, как пострадали мужчины с сокращением объемов тяжелого ручного труда и других традиционно мужских видов деятельности. Однако мы должны честно признать, что львиная доля их ущерба связана с потерей статуса и власти, которые имел распоряжающийся финансами глава семейства. Можно заставить неудобную женщину быть удобной – не ругаться, не перечить, не подвергать сомнению ваши приоритеты, если сократить ее доход.

Барбара Касл жила в мире, где женщины-домохозяйки всю жизнь стояли с протянутой рукой. Если их мужьям платили каждую неделю, то им приходилось ждать, когда муж выдаст им деньги «на хозяйство» – оплату счетов и еду, а остальное оставит себе. При таком раскладе женщины не рассчитывали что-либо потратить на себя, а их партнеры, возможно, оставляли себе несколько фунтов на паб или букмекеров. Женщинам также было труднее уйти от мужа. Когда я писала о программе всеобщего кредитования, меня завалили историями о «деньгах на побег». Один человек рассказал мне, что после смерти его матери семья нашла в ящике стола тайник с деньгами. К счастью, он ей так и не понадобился – но она всегда знала, что «деньги на побег» существуют. Мало кто употребляет это выражение в интернете. Оно принадлежит ушедшей эпохе, когда женщина, понимая, что характер партнера портится, алкоголь омрачает их жизнь или она больше не любит его, знала, что уйти ей будет сложно.

В январе 2016 года Полетт Перхак написала в журнал The Billfold, чтó означают «деньги на побег» для ее поколения. Она описала путь, по которому может пойти молодая женщина с приличной работой: завести кредитку, покупать дорогие сэндвичи на обед, позволять славному бойфренду оплачивать аренду, если вы живете вместе. А потом к тебе пристает начальник, твой парень слышит, что ты говоришь с другим мужчиной, – и ты отлетаешь к стенке в кафе, по пути сбивая столик.

Его мучает совесть, он даже плачет, так что этой ночью вы ложитесь в постель вместе. Ты смотришь в темноту и пытаешься подсчитать, как долго тебе придется откладывать деньги, чтобы от него съехать. Убедить себя, что он раскаивается, что это просто случайность, стоит закрыть на это глаза, потому что он, в сущности, и не бил тебя, – кажется, это проще, чем найти деньги, учитывая, сколько ты зарабатываешь. И вот вы идете куда-нибудь вдвоем, он держит тебя за плечи, а ты смотришь на подруг и представляешь себе синяки, которые не видны под их длинными рукавами.

Перхак хочет, чтобы женщины нового поколения жили по другому сценарию. Если они носят дешевую одежду, берут дополнительные смены и зарабатывают себе на жизнь, то могут делать сбережения. Это значит, что у них есть возможность уйти с работы, где к ним пристает начальник, и бросить агрессивного парня-собственника. Она называет это «да-пошел-ты-заначка». Ее текст стал вирусным, и, кроме положительных отзывов, на него появилось много критики. Как накопить «деньги, чтобы послать его подальше», если у вас нестабильная работа, дешевую одежду нужно покупать по кредитной карте и даже обычная респираторная инфекция или сломанный палец в Америке может обойтись в кругленькую сумму? И это существенные замечания. Не каждой девушке под силу накопить деньги, чтобы послать его подальше (но это нужно делать, если у вас есть такая возможность). Есть тут своя роль и у государства.

Эта идея кажется радикальной даже в Великобритании, что уж говорить об Америке, гиперкапиталистической стране. Британские феминистки «второй волны» выросли в более коллективистском обществе, когда создание Национальной системы здравоохранения и государство всеобщего благосостояния еще были свежи в памяти людей. Вероятно, они полагали, что правовые реформы будут продолжаться, да и само общество можно подтолкнуть к дальнейшей перестройке. Но всегда возникает и ответная реакция. И здесь, и в США мы видели, как демонизируется образ «королев социального пособия» и «охотниц за льготами», а на матерей-одиночек навешивается ярлык паразиток, сосущих налоги граждан. Правые политики возражают против системы государственных пособий, и не только потому, что они дорого обходятся государственной казне. Есть здесь и идеологический аспект: социал-консерваторы против поддержки определенного стиля жизни (например, матерей-одиночек). Сегодня некоторые политики используют систему социального обеспечения, чтобы наказывать сложных женщин. Иначе говоря, женщин, которые «не выполняют супружеского долга», хотят от отношений чего-то большего, чем наличие крыши над головой, или осмеливаются полюбить другого.

* * *

Может показаться, что право на развод – странная тема для начала книги[14]. Но феминизм – это в конечном счете движение за независимость – возможность владеть собственным телом и отвечать за свою жизнь. В 1800-е годы женщины юридически приравнивались к детям, мужчины были их опекунами. Тот же порядок сохраняется по сей день в Саудовской Аравии, где, согласно системе опеки, женщина нуждается в разрешении отца, мужа или ближайшего родственника, чтобы получить паспорт, выехать за границу или поступить в учебное заведение. «Правительство реформ» в 2015 году любезно предоставило женщинам право голосовать, а в 2018 году – право водить машину, но и по сей день в тюрьмах сидят активисты, бросившие вызов системе опеки и попечительства. Саудовская Аравия демонстрирует, как правовой и финансовый контроль используется для поддержания других налагаемых на женщину ограничений, например правил ношения «скромной» одежды.

В Британии XIX века законодательные реформы, защищающие права женщин, которые начались с Закона об опеке над детьми и Закона об имуществе замужних женщин, подарили женщинам независимость – и возрастающую сложность. На рубеже XIX–XX веков женщины, подобные Каролине Нортон, уже не оказывались заложницами своих партнеров, относящихся к ним как к имуществу. Они уже в XIX веке могли мечтать, что появится какой-то эквивалент «денег, чтобы послать его подальше». Их было труднее шантажировать. Они становились свободнее. Для самой Нортон, впрочем, все это пришло слишком поздно. Она выиграла дело об измене, но не обрела независимости. Из уз невыносимого брака юридически освободила Каролину лишь смерть Джорджа в 1877 году. Через три месяца умерла и она сама.

Сегодня разводы легальны во всех странах мира, кроме Филиппин[15]. Но эти реформы были проведены совсем недавно, они неприятно неустойчивы и ограничены по масштабу. В Ирландии до 24 ноября 1995 года не проводился референдум за легализацию разводов, и победа на референдуме была одержана лишь с 50,28 % голосов. Очевидно, что и женщины, и мужчины опасались изменения статус-кво.

Наше бракоразводное законодательство все еще нуждается в изменениях. Постепенно разрушается убеждение, что мать – основное лицо, заботящееся о ребенке, и это неизбежно повлияет на «права доступа» к ребенку после развода. Менее конкурентная система, в которой диалог важнее, чем поиск виноватых, стала бы преимуществом и для родителей, и для детей. Старое утверждение, что менее травмирующая процедура развода будет подталкивать к разрушению семьи, утратило силу. Количество разводов с годами лишь снижается. В апреле 2019 года министр юстиции Дэвид Гок заявил, что готов внести предложение о «разводе без виновных». Негативной реакции не последовало. «Мы всегда будем поддерживать институт брака, но устаревший закон никак не должен создавать или усугублять конфликт между разводящимися супругами», – сказал член парламента от консервативной партии.

На протяжении веков брак был средством управления женщинами – он подавлял их сложность, непокорность и независимость. Бракоразводное законодательство традиционно служило тем же целям. Оно поощряло иски в отношении женщин, хотя очевидно, что женщин всегда судят за несовершенства строже, чем мужчин. Оно заставляло платить за разрыв высокую цену, как в социальном, так и в финансовом смысле, и бремя этих потерь было тяжелее для женщин.

Феминистки боролись за то, чтобы институт брака больше не служил для контроля над женщинами, а после развода мы не оставались без гроша. Закон больше не делает мужчин нашими опекунами, не превращает их любовь в форму владения собственностью. Я рада, что разведена, и мне не стыдно, что мой брак был расторгнут.

Я благодарна женщинам, которые боролись за свое – и наше – право выбора. Когда женщины стали управлять собственной жизнью и финансами, они получили возможность бороться с другими законами и практиками, которые делали их людьми второго сорта. Следующая глава перенесет нас в 1905 год, в город Манчестер, где две молодые женщины устали вежливо говорить о своих правах. Они хотят права голоса и намерены добиться его, даже если для этого потребуется применить силу.

2. Право голоса

Не буду судить, насколько благоразумны действия так называемых воинствующих суфражисток, но хочу заметить, что, вопреки насмешкам достопочтенных членов парламента у меня за спиной, такое же мужество и преданность великому делу на поле боя или в других условиях принесли бы им славу народных героев.

Кейр Харди, депутат парламента, 1913 год

Кристабель Панкхерст была удручена. Пятьдесят лет подавались прошения, проводились мирные демонстрации, выдвигались требования – а у женщин по-прежнему не было права голоса. В октябре 1905 года на собрании Либеральной партии в Манчестере она смотрела, как спикеры-мужчины бубнят с трибуны, и чувствовала, что необходима какая-то новая тактика. Женщины больше не могут вежливо просить о правах: законопослушных суфражисток никто не слышит. Двадцатилетняя студентка юридического факультета была готова развернуть кампанию нового типа. Военную кампанию.

Если вы читали о суфражистках, то, скорее всего, вам знакомо имя Кристабель Панкхерст. Но сейчас нас интересует женщина, сидящая рядом с ней. Первое, что бросается в глаза на фотографиях, – это ее взгляд – острый, ясный и полный любопытства.

Она была пятой среди одиннадцати детей в семье фабричных рабочих из Ланкашира. В школе, куда она ходила всего несколько лет, она ничем не выделялась. Сильный северный акцент отличает ее от благородных Панкхерстов, и позднее девушку задевало, когда его передразнивали. Но Кристабель Панкхерст потеряла терпение, вверх взвился плакат «Право голоса для женщин», а ее 26-летняя спутница очутилась на авансцене.

Молодой политик Уинстон Черчилль проигнорировал ее вопрос: «Собирается ли либеральное правительство предоставить женщинам право голоса?» Мужчины старались оттеснить ее назад в толпу, а распорядитель надел свою шляпу ей на лицо. Прежде чем ее выбросили с митинга, Кристабель плюнула в лицо офицеру полиции, добившись того, чтобы их обеих арестовали. На суде Кристабель сказала прокурору (мужчине) и мировым судьям (мужчинам), что ее бесчинство объяснимо: «Мы лишены возможности законного протеста: у нас нет средств, доступных другим гражданам. У нас нет права голоса – и потому мы должны нарушать общественный порядок… будь мы гражданами, мы бы соблюдали закон».

Молодая женщина, сидевшая рядом с ней, сказала суду, что говорит от имени тысяч заводских работниц: «Мы решили, что нам нужно что-то делать». Она отказалась платить штраф и отправилась в тюрьму.

Эта история получила такую широкую огласку, что девушка стала знаменитостью. Таким было ее первое тюремное заключение – всего их будет тринадцать.

Знакомьтесь: Энни Кенни.

* * *

То, что нам рассказывали в школе из истории суфражизма, оставило смутные воспоминания о чепцах и тюремных сроках. Я знала, что женщины несколько десятков лет проводили мирные акции, а перед началом Первой мировой войны начали бить стекла. Если бы меня попросили назвать лидера этого движения, я бы припомнила Эммелин Панкхерст и одну или нескольких ее дочерей. На самом деле их было трое: Сильвия, Кристабель и Адела (а двое их братьев умерли во младенчестве).

Кристабель стала самой известной из сестер, потому что первой перешла к боевым действиям. Вместе с матерью она возглавляла Женский социально-политический союз – его штаб располагался в переулке Сент-Клемент, неподалеку от Олдвича, в Центральном Лондоне. Тех, кто не соглашался с Эммелин или Кристабель, из союза исключали. В конце 1913 года в союз вошли два самых крупных сторонника (и спонсора) – Фред и Эммелин Петик Лоуренс, а также Сильвия и Адела Панкхерст. Все, кто не был согласен применять насилие, изгонялись; многие женщины ушли, когда осознали, что в движении нет места демократии. Мужчины также вызывали враждебность: с момента основания ЖСПС в него могли входить только женщины. Тем не менее около сорока мужчин были арестованы за радикальные действия в поддержку союза, а некоторые, включая Фреда Петика Лоуренса, подверглись принудительному кормлению во время голодовки.

Альянсы с другими политическими движениями тоже жестко контролировались. На тесную дружбу Сильвии Панкхерст с Кейром Харди, депутатом парламента от недавно основанной Независимой лейбористской партии, всегда смотрели с подозрением. Последним преступлением Сильвии в глазах матери и сестры стало ее выступление на одной трибуне с Джорджем Лэнсбери (мужчина и лейборист – двойное оскорбление!) в поддержку забастовки в Дублине. Члены ЖСПС должны были отстаивать исключительно женское право голоса. Сильвия отошла в сторону, основав Федерацию Восточного Лондона, которая занималась правами женщин-рабочих, и в январе 1914 года ее окончательно изгнали из ЖСПС. Сегодня Сильвия – «единственно приличная Панкхерст»: ее заигрывание с коммунизмом кажется современным феминисткам более приемлемым, чем позднейший интерес других суфражисток к фашизму. Сильвия также была более чувствительна к тому, что мы сегодня, из перспективы интерсекциональной теории, назвали бы «пересечением угнетений»: ей была близка идея о том, что разного рода притеснения переплетены между собой и равно нетерпимы. Позднее она принимала участие в антиколониальном движении.

Кристабель Панкхерст намного больше похожа на продукт своей эпохи. Она считала, что борьба за право голоса – это «война полов», которая оправдывает насилие. Эта позиция оттолкнула более умеренных суфражисток. О силе личности Кристабель можно судить по ее письмам; некоторые из них я прочла в библиотеке Университета Восточной Англии. После Второй мировой войны, уехав в Америку, она отправляла Энни Кенни письма авиапочтой на больших листах бумаги неправильной формы, которые складывала как конверты. Каждый сантиметр был исписан зигзагами текста, строчки бежали во всех направлениях. Кристабель все еще была полна гнева.

Властные, преданные одной идее и безжалостные, Эммелин и Кристабель Панкхерст, несомненно, были неудобными женщинами. А как насчет их последовательниц? Как им удалось убедить стольких женщин – более тысячи человек – участвовать в насильственных акциях, рискуя получить увечья, угодить в тюрьму, подвергнуться пыткам или умереть? Что думали простые «пехотинцы» об этой великой битве за право голоса?

Энни Кенни восхитила меня как раз тем, что сама она впоследствии ненавидела: она представляла рабочий класс. Сегодня суфражисток принято представлять как дам из высшего общества, которые перемежают званые обеды с поджогами, – вспомним, как выглядит чудаковатая, рассеянная мать семейства из «Мэри Поппинс». Так часто бывает с женщинами, которые нарушают статус-кво: любой намек на личные привилегии – и их тревоги уже пустяк, ничто по сравнению с другими, более серьезными проблемами. Да-да, некоторым женщинам приходится нелегко, говорит логика снисходительности, но этим-то на что жаловаться? Казалось бы, борьба за право голоса – за то, чтобы быть признанными в качестве полноценных граждан, – застрахована от подобной дискредитации. Но это не так. Борьба за избирательное право для женщин шла параллельно с борьбой за избирательное право для мужчин моложе тридцати лет и за независимость Ирландии. Поборники двух последних целей несколько раз (в разное время) норовили обмануть женщин – участниц суфражистского движения, чтобы повысить собственные шансы на успех. Считается, что женщины должны ставить свои потребности на последнее место.

История Энни Кенни интриговала меня также и потому, что я хотела узнать об отношениях между женщинами внутри ЖСПС. Революционная организация, учрежденная женщинами, – это редкость. И здесь у участниц союза появлялся шанс взаимодействовать друг с другом совершенно по-новому и на немыслимом для их предшественниц уровне. «Невозможно выиграть битву, сражаясь между обедом и пятичасовым чаем, а у большинства из нас, замужних женщин, одна рука всегда была занята поварешкой», – вспоминала суфражистка Ханна Митчелл. Значит, в союз вступало много незамужних и бездетных женщин. Эти новообращенные феминистки обретали экономическую независимость, невообразимую для их бабушек и матерей; ЖСПС платил активистам достаточно, чтобы они могли позволить себе аренду квартиры в Лондоне. Впервые политическую деятельность женщин не подавлял быт и финансовая зависимость от мужчин. «Оглядываясь на свою жизнь, я вижу, что мой злейший враг – кухонная плита: она держала меня в подчинении, как тиран», – писала Митчелл.

Целью суфражисток было именно право голоса – они не были поборниками общего блага, не отвлекались на социальные реформы. Они также не растрачивали свою свободу на погоню за удовольствиями. «Организаторы и участницы боевого движения находились под строгим присмотром, как монахини в монастыре, – пишет Кенни в автобиографии 1924 года «Воспоминания бойца» (Memories of a Militant). – Негласные правила воспрещали ходить на концерты, в театр, курить; наш неписаный распорядок включал работу и сон, который готовил нас к дальнейшей работе».

Такой аскетизм сближал движение с армией, формировал крепкие связи, способные выдержать давление государства. Неожиданным оказалось радостное воодушевление, которое нес им этот новый мир. «Жизнь, которую мы вели, сама по себе была революцией, – прибавляет Кенни. – Ни домашнего хозяйства, ни чужой указки, ни семейных уз; мы были свободны и одиноки среди блеска большого города – десятки девушек, едва достигших зрелости, объединившихся в революционном движении, – хулиганки или еретички, независимые, бесстрашные и уверенные в себе».

Немудрено, что движение в защиту прав женщин так понравилось Кенни, которая иначе была бы обречена жить, как ее мать – вечно беременная и привязанная к родному городу. В ходе агитационных кампаний Кенни побывала в Австралии, Америке, Франции и Германии. В толпу митингов ее заносили на носилках, и она лежала, размахивая носовым платком, словно мученица. Ее преследовала полиция. Возможно, у нее даже был роман с Кристабель Панкхерст – один историк указывал на то, что Энни регулярно делила ложе с другими женщинами в доме Блэтвейтов, неподалеку от Бристоля, прибавляя, что ключ к этой загадке «или пикантный, или очень тривиальный».

Движение суфражисток привлекало и женщин другого типа – подобных той, что познакомилась с Кенни в 1908 году в гостинице «Грин леди» в Литтлхемптоне. «Высокая, величавая, благородная, она выглядела как одна из замечательных аристократок Англии. Так оно и было, – писала Кенни в своих мемуарах. – Она носила длинные цветные шарфы, которые струились, словно облака из полупрозрачного газа. Ее тихий голос был полон глубины, и мне чудилась в нем грусть… она была страстно предана женщинам из рабочего класса. Она любила их, и они отвечали ей взаимностью».

Эта высокая величавая женщина – леди Констанс Джорджина Бульвер-Литтон, которая в движении женщин за гражданские права тоже видела своего рода избавление. Для леди Кон это означало свободу от утомительной изысканной жизни, состоящей из присмотра за матерью, чтения русской классики и тоски по призрачному жениху. В своих письмах, написанных ею в двадцать – тридцать лет, Литтон жалуется, что на охотничьих выездах и пикниках «все мужчины на удивление одинаковы». Ее придуманное альтер эго, Дебора, была куда более раскрепощенной, чем Литтон. «Как бы они поступили, если бы я расстегнула блузку и натравила на них Дебору с одной из ее сумасбродных выходок? – спрашивала Литтон свою сестру Эмили после очередного скучного вечера. – У меня бы не хватило духу, я даже пуговицы нащупать не смогу. Многие годы я словно зашита сверху донизу, а может, и всегда была такой – как пирожок с яблочной начинкой». Запертая дома, она страдала «манией суицида». Физическое здоровье тоже было некрепким: Констанс постоянно беспокоило сердце. Но прежде всего ей было скучно. В 1899 году она писала старшей сестре, что все это – «ожидание вместо настоящей жизни». Движение суфражисток дало ей почувствовать себя живой. Оно же, однако, чуть ее не погубило.

* * *

Вечер субботы перестает быть томным, если приходится думать о «ненулевом риске смерти». Переходить дорогу так же опасно, как принимать экстази или летать на параплане. Но осознанный выбор страдания, с полным пониманием рисков, – это совсем другое. Читая биографии суфражисток в книге Дайан Аткинсон «Восстаньте, женщины» (Atkinson D. Rise Up Women!: The Remarkable Lives of the Suffragettes), я постоянно представляла себе принудительное кормление. Эту процедуру стали проводить с 1909 года, когда суфражистки объявили голодовку в знак протеста против того, что с ними обходились как с обычными преступницами, а не политическими заключенными. Через 4 года правительство попыталось прекратить это, приняв «закон кошки-мышки»[16], позволявший тюрьмам освобождать голодавших женщин из заключения, а после восстановления снова сажать их за решетку. «Власти были уверены, что принудительное кормление послужит сдерживающим фактором и наказанием, – пишет Линдси Дженкинс в биографии Констанс Литтон. – Это было серьезным просчетом: эффект оказался противоположным. Костлявые тела и ужасные рассказы суфражисток мобилизовали их товарок».

ЖСПС награждал участниц голодовок пурпурными, зелеными и белыми лентами; в своих газетах суфражистки красочно иллюстрировали процедуру принудительного кормления, описывая ее как пытку. «Трубка душит, а когда ее вынимают, она тащит за собой все внутренности», – рассказывала одна из первых жертв принудительного кормления, Лора Эйнсворт. В тюремном дневнике Эмили Дэвисон описывала «удушье и дурноту», от которых у нее начался кашель и рвота. «Дважды в день – по четыре, пять или шесть надзирательниц приходят вместе с двумя врачами, – писала Сильвия Панкхерст своей матери в феврале 1913 года. – Меня кормят через желудочный зонд. Они вдавливают мне в рот стальную воронку, нажимая там, где есть зазоры в зубах. Я постоянно сопротивляюсь, и у меня кровоточат десны. Боюсь, обо мне скажут, что я не оказывала сопротивления, но поверь, у меня синяки на плечах, потому что я вырываюсь, пока они держат зонд у меня в горле и опускают его в желудок. Раньше я думала, что сойду с ума, я была близка к сумасшествию, они этого опасались, но теперь это в прошлом и больше всего страдает мое пищеварение». Поскольку Сильвия принадлежала к семье Панкхерст, за ее состоянием пристально следило правительство. Тюремный врач в письме министру внутренних дел, которое увидело свет только в 2005 году, пишет, что она после каждого кормления «вызывала рвоту».

Принудительное кормление проводится и вызывает ожесточенные споры до сих пор. В 2015 году израильский парламент легализовал принудительное кормление палестинских голодающих, но врачи неоднократно отказывались принимать в этом участие. «Мы хотим донести до вашего сведения, что принудительное кормление равносильно пыткам и ни один уважающий себя врач не должен в этом участвовать», – сказал в мае 2017 года доктор Леонид Эйдельман, глава Израильской ассоциации врачей.

Можно ли продемонстрировать наглядно, что делало с женщинами, желавшими голосовать, правительство Британии? Можно ли принудительно накормить меня?

Я написала электронное письмо Александру Скотту, специалисту по интенсивной терапии в больнице Саут Тис на севере Англии. Именно он употребил выражение «ненулевой риск смерти». Его ответ был неэмоциональным, но информативным. «Не сомневаюсь, что несанкционированное и принудительное введение назогастральной трубки представляет собой пытку», – начал он. По его словам, для введения зонда порой требуется анестезия. Если пациент не спит, то он может помочь себе, выпив стакан воды, пока зонд проходит через мышцу, которая перекрывает гортань (идущую к легким) и открывает пищевод (по которому пища поступает вниз, в желудок). У неподготовленного или несогласного пациента трубка питания сама раскрывала этот клапан и могла поранить или разорвать нежные ткани горла.

«Если пациент мотает головой или сопротивляется, есть большая вероятность, что трубка попадет в трахею через голосовые связки, – писал доктор Скотт. – Это может произойти и случайно. Попадание в трахею вызывает мучительный кашель, боль, затрудняет дыхание: голосовые связки и верхняя часть трахеи чувствительны к прикосновению, потому что защищают дыхательные пути. Представьте ощущение, когда вода попала вам "не в то горло", только многократно усиленное, – это спазм голосовых связок, перекрывающих дыхательные пути, чтобы жидкость не попала в легкие». Неправильно вставленная трубка и принудительная подача пищи могут уничтожить легкие. Если вдохнуть питательный раствор, можно заработать смертельную инфекцию. Доктор Скотт обнаружил случай Лилиан Лентон, которая заболела плевритом после «невыносимой и интенсивной» процедуры кормления. Характер воспаления свидетельствовал о том, что назогастральная трубка попала в легкое. Скотт писал: «Не могу представить, что британские врачи могут законно проводить эту процедуру в немедицинских целях».

Попытаемся осознать это. Квалифицированные медики XXI века, у которых есть доступ к самому лучшему оборудованию, считают опасным введение назогастральной трубки пациенту, который сопротивляется. Трубки, которые использовали в случае с суфражистками, были больше и жестче; врачи были менее квалифицированными; женщин часто держали четверо или шестеро надзирателей. Между кормлениями трубки чистили не всегда, в глотку женщинам вливали по пол-литра жидкости, вызывая тошноту. Все это делалось против воли женщин, и без того ослабленных голодовкой. Меня отказались принудительно кормить, даже в демонстрационных целях, из-за «ненулевого риска смерти». Суфражисткам пришлось куда хуже.

Китти Мэрион, актрису немецкого происхождения, которая совершила поджог, принудительно кормили более 200 раз. В 1909 году она написала письмо в The Times вместе с Констанс Литтон и Эммелин Петик Лоуренс. «Мы хотим донести до общего сведения: мы продолжаем наш протест в тюремной камере, – гласил текст письма. – Мы объявляем голодовку и даем правительству четыре варианта: освободить нас через несколько дней, применить к нам физическое насилие, сделать смерть еще одной поборницей нашего дела, оставив нас голодать, или же – и это будет наилучшее, единственно мудрое решение – предоставить женщинам право голоса». Выйдя из тюрьмы в декабре 1909 года, Мэрион получила от ЖСПС медаль за голодовку. А потом уехала, чтобы не упустить сезон выступлений в рождественских спектаклях.

* * *

Сомнения Констанс Литтон в важности избирательного права развеялись, когда она познакомилась с Энни Кенни, с ее сестрой Джесси и с Эммелин Петик Лоуренс. Ей представлялось, будто от них, словно сквозь витражное окно, исходил ангельский свет. «Однажды вечером, после долгого дождя, мы с Энни Кенни рука об руку прогуливались по саду под деревьями, с которых капала вода, – писала Литтон. – Я объясняла ей, что всегда выступала за право голоса для женщин, но не считаю это вопросом первоочередным, и многие другие вопросы кажутся более значимыми, и что национальному благосостоянию, по-моему, больше вредят классовые, а не гендерные предубеждения и преграды».

Как женщина из рабочего класса, Кенни была с этим не согласна. С 10 лет она работала на фабрике и отдавала всю зарплату в семейный бюджет. Ей доставалось меньше карманных денег, чем ее братьям. Она говорила, что жизнь женщины складывается из «славного акта материнства и ухода за детьми. Есть ли в карьере мужчин что-то столь же почетное? И при этом как часто пренебрегают женщиной, несущей это драгоценное бремя, как часто ей не дают денег на содержание ребенка». Право голоса позволит нуждающейся женщине быть услышанной. Это покорило Литтон, которая была старше Энни на десяток лет. «Одна лишь строчка благодарности ляжет к вашим ногам – за тот заряд света и жизни, что дали мне вы, такая живая и сияющая, в те несколько часов, что мы провели вместе», – писала леди Кон своей более юной подруге в апреле 1909 года.

Хотя Литтон сразу поддержала дело суфражисток, к насильственным акциям она переходила медленно. В 1908 году она спросила Эммелин Петик Лоуренс, можно ли помочь движению, не появляясь на трибуне вместе с другими соратницами. По ее словам, она не готова присоединиться к борьбе с полицией, а потому будет ощущать себя предательницей. Ее попросили использовать политические связи, чтобы пролоббировать для суфражисток статус политических заключенных. Она обратилась к знакомому депутату, который связался с министром внутренних дел Гербертом Глэдстоуном. Тот отказался ей помогать. Тогда она пошла в отделение полиции на Боу-стрит и попросила о встрече с начальником отделения. С ней обращались «преувеличенно любезно, милосердно и мило». Сложно представить, чтобы Энни Кенни, в рабочей робе, с ее ланкаширским акцентом, встретила такой же прием. Виктор, брат Констанс Литтон, был членом палаты лордов, и ее аристократическое происхождение добавило респектабельности сообществу суфражисток – так же как и участие в их движении крестницы королевы Виктории, англо-индийской принцессы Софии Дьюлип Сингх.

Энни Кенни приносила пользу по-другому. Панкхерсты сделали ее знаменосцем трудящихся женщин. В 1913 году она возглавила делегацию к Дэвиду Ллойду Джорджу[17]. С ней были также «продавщица рыбы», «угольщица», «прачка» и «портниха», которые рассказали членам парламента о том, как «девушки работают за 3 ¼ дайма в час, тогда как мужчинам платят 6 ½ дайма в час за ту же работу».

Литтон впервые задержали 24 февраля 1909 года за метание камней. «Я пришла встречать ее у дверей тюрьмы 24 марта с двумя детьми, – сообщала ее сестра Бетти в личном письме. – Когда я увидела ее, то поняла как никогда прежде, что Констанс больше не принадлежит нам. Она принадлежит своему союзу, и больше для нее ничего не существует». Другая ее сестра, Эмили, сказала то же самое своей тете в марте 1909 года: «Не нужно себя обманывать: нашей прежней Кон больше нет».

Ступая на тропу войны, леди Кон была готова к новому аресту. Но что-то ее тревожило: она не могла избавиться от ощущения, что к ней относятся слишком мягко, с оглядкой на ее высокий статус. После второго ареста она готовилась к принудительному кормлению и стояла у дверей в ожидании, зажав пальцами рот и ноздри. Но ее отпустили. Она чувствовала себя виноватой, потому что другие арестованные вместе с ней женщины сильно пострадали. Одну из них, чтобы накормить, привязали к стулу простыней и удерживали трое надзирательниц. Все слышали через стену крики узниц. «В Ньюкасле мне бесстыдно отдавали предпочтение, – писала Литтон, – и это побудило меня проверять, признают ли они мою исключительность инкогнито». Когда-то она хотела стать свободолюбивой Деборой в расстегнутом платье. Теперь она превратилась в Джейн Уортон. Констанс отправилась в универмаг и купила себе новую дешевую одежду; она подобрала пенсне и неказистую шляпку, срезала вышитые инициалы с нижнего белья. Фамилию она позаимствовала у некого Ф. Уорбертона, который написал ей письмо поддержки, когда она вышла из тюрьмы, а имя – у Жанны д'Арк.

В январе 1910 года ее снова арестовали, на этот раз как Джейн Уортон, за метание камней в Уолтоне, Ливерпуль. Во время обыска ее едва не выдала вышивка «Кон» на носовом платке, однако Джейн удалось бросить его в огонь и остаться неизобличенной. Сокамерницы посмеивались над ней: она выглядела как карикатура из журнала Punch – один сплошной стереотип о суфражистках из сатирической прессы.

Ее приговорили к двухнедельному заключению в третьем корпусе, как обычную преступницу. Она написала на стене цитату из эссе Генри Дэвида Торо о гражданском неповиновении: «При правительстве, которое судит только несправедливо, настоящее место для справедливого мужа именно в тюрьме». В скобках она прибавила: «или для женщины». После этого Констанс объявила голодовку. Через 89 часов ее принялись принудительно кормить тюремный врач и надзиратели – не проверив сердце, даже не прощупав пульс. Это было ужасно. Смесь из молока, яиц, бренди, сахара и мясного бульона (Литтон была вегетарианкой) переставали вливать ей в желудок только в моменты «неукротимой рвоты». Врач полагал, что она преувеличивает свои страдания. Констанс поняла, что если к жалобам леди все прислушиваются, то до рабочей женщины никому нет дела. «Я вдруг увидела перед собой распростертую Джейн Уортон; мне казалось, я смотрю на нее сверху, – пишет Литтон в «Тюрьмах и узниках» (Prisons and Prisoners). – Она была самой презираемой, невежественной и беспомощной из виденных мной заключенных. Когда она отбудет свой срок и выйдет из тюрьмы, никто не поверит ее рассказам; во время принудительного кормления и пытки врач ударил ее по щеке, чтобы показать степень своего презрения! Такова участь Джейн Уортон, и я пришла, чтобы ее спасти».

После седьмого кормления она впервые расплакалась. У нее начались галлюцинации, ее постоянно бил озноб, она заворачивалась в несколько одеял. Наконец после еще одного кормления ее отпустили; до Ассоциации прессы дошли слухи, что никакой Джейн Уортон не существует в природе. Губернатор тоже что-то заподозрил и связался с Министерством внутренних дел.

Поводом для освобождения Литтон стала потеря веса. Больное сердце Джейн Уортон по-прежнему никого не интересовало. При росте 5 футов 11 дюймов (1 м 80 см) она весила 48 килограммов. Несмотря на принудительное кормление, она теряла почти по килограмму в день, – ноги ее стали такими тонкими, что ей было больно садиться. Вернувшись домой, она могла есть, только стоя коленями на подушке. Выпала одна зубная коронка: ее повредили кляпом. Через месяц воспалились и сильно распухли ноги: сердечная недостаточность вызвала нарушения кровообращения. Тюремное начальство продолжало настаивать, что перед кормлением они проверили сердце Джейн, а в Министерстве внутренних дел сообщили, что она отказывалась от надлежащего осмотра. Следовательно, она заслужила все происходящее.

Однако у Констанс Литтон, в отличие от Джейн Уортон, были влиятельные друзья. Ее брат Виктор написал в The Times, и об этом сообщили новому министру внутренних дел – Уинстону Черчиллю, другу Виктора. Правду больше невозможно было скрывать. Государственные служащие не только били и душили политических заключенных практически до смерти, но и обращались с рабочими хуже, чем с представителями собственного класса. История Литтон возымела огромный эффект. Заверения правительства, что принудительное кормление – это безопасная, контролируемая медицинская процедура, рассыпались в пух и прах. «На этот раз опыт пребывания в тюрьме был мрачен и ужасен, зато награда кажется незаслуженно большой, – писала Литтон подруге-суфражистке, доктору Элис Кер, из квартиры своей сестры в Лондоне. – Подумать только: именно мне, меньше всех пострадавшей от "принудительного кормления", суждено пробудить сознание людей».

Любую феминистку из среднего класса, попытайся она проделать нечто подобное сегодня, обвинили бы в «классовом туризме» – привлечении внимания к себе, а не к маргинализированным женщинам. Но заставить правящий класс устыдиться могла только аристократка. Поскольку реакция прессы была столь мощной и эпизод стал позорным для правительства, историю о Констанс Литтон в образе Джейн Уортон обычно сводят к прямолинейному сюжету о победительнице. Но стоит вглядеться пристальнее, и мы обнаружим, что уже тогда другие суфражистки возмущались ее классовыми привилегиями. По словам Эмили Лютьен в письме к Бетти Бальфур, тюремный врач «сказал, что начал что-то подозревать при виде одной из суфражисток, которая с нескрываемым удовольствием слушала, как кормят Уортон».

* * *

Прочитав в архиве Лондонской школы экономики десятки писем суфражисток на микрофильмах, я отчаянно захотела увидеть их оригиналы. Удивительно ощущение сопричастности, которое могут дать нам только физические артефакты. Мне хотелось подержать в руках бумагу, на которой писали Констанс Литтон и Энни Кенни; увидеть почерк, который они, должно быть, с радостью узнавали, взяв в руки конверт; почувствовать энергию и ритм движений их пера. Итак, я в поезде на Норвич, в Университет Восточной Англии, где хранится архив Кенни. Его принесли из хранилища в коричневых коробках и папках, и он был полон маленьких сокровищ. Ее пропуск в Лондонскую библиотеку; регистрационная карточка, где в графе «профессия» значилось «суфражистка»; подшивка писем. Там была целая папка корреспонденции от леди Кон.

Была и еще одна причина, по которой я решила взглянуть на эти бумаги. Просматривая архив на микрофильме, я заметила, что после письма Констанс Литтон от 4 мая 1912 года ее подруге Элис Кер следует пауза. Для этого были основания: 4 мая она в последний раз писала правой рукой. Констанс никогда не отличалась крепким здоровьем. Еще до того, как она примкнула к суфражисткам, у нее был плохой аппетит, высокая тревожность. Опоясывающий лишай и судороги не позволили Литтон вместе с другими суфражистками штурмовать здание парламента в «Черную пятницу» 18 ноября 1910 года, когда их била и лапала полиция[18].

На следующий год Констанс и Энни Кенни виделись с одним тори, Артуром Бальфуром, – Кенни вручила ему цветок, завернутый в бумагу, – и Литтон арестовали за то, что она разбила окно. Она провела в тюрьме восемь дней (без принудительного кормления), пока неизвестный доброжелатель не заплатил за нее залог. Другая суфражистка, арестованная вместе с ней, получила более длительный срок. Литтон написала письмо протеста в правительство; Эмили Дэвисон, которая всегда была радикальнее остальных, подожгла почтовый ящик. В самом начале 1912 года Литтон, одетая в фиолетовое, белое и зеленое[19], появилась на церемонии бракосочетания суфражистки Уны Дагдейл. Об этом много писали в газетах, потому что Уна отказалась «повиноваться» мужу, пока смерть не разлучит их. Ей сказали, что, если она не ответит стандартное «да», брак не будет зарегистрирован[20].

Однако 5 мая собственное тело отказалось служить Литтон. Инсульт парализовал ее правую руку, покалечил правую ногу и ступню. Когда ее нашли на съемной квартире на Ойстон-роуд, она не могла двигаться и говорить. Больше ей не суждено было бить стекла или заставлять власти принудительно ее кормить. Ей пришлось уехать в деревню. Литтон выбыла из кампании суфражисток. «И Кристабель, и ее мать были против убийств, – писала в мемуарах Энни Кенни, – но Кристабель понимала, что время требует более жестких действий, и знала, что поджоги могут напугать и общественность, и парламент».

В феврале 1913 года Эммелин Панкхерст была арестована за участие в заговоре с целью организации взрыва в пустом здании, которое недавно купил канцлер Дэвид Ллойд Джордж. Она признала вину, и ее приговорили к трем годам лишения свободы. Эммелин немедленно объявила голодовку. Приговор вызвал волну протестов и ожесточенных столкновений, и есть кадры хроники, запечатлевшие, как четыре месяца спустя на скачках в Дерби Эмили Дэвисон насмерть задавили лошади[21]. В ЖСПС Дэвисон и при жизни считали сорвиголовой. Она пренебрегала собственной безопасностью – однажды в тюрьме даже бросилась с лестницы вниз головой. Однако после смерти ее стали выставлять святой. Похороны были незабываемые: море женщин в белых, лиловых и зеленых одеждах запечатлены на открытках и в кинохронике тех лет.

В разгар «боевых действий» женщины подожгли чайный дом в зоопарке Беллвью на севере Белфаста, напали на хранилище ценностей Лондонского Тауэра, перерезали телеграфные провода в Думбертоне и подбрасывали фосфор в почтовые ящики в Данди. Они разлили кислоту на траве в гольф-клубе «Нок» и пытались подкладывать бомбы в поезда в Ланкашире. Джесси, сестра Энни Кенни, планировала несколько поджогов: изобличающие ее документы были найдены в их общей квартире. В 1914 году «Потрошитель» Мэри Ричардсон напала на картину «Венера с зеркалом» в Национальной галерее, тесаком для мяса разбила стекло и оставила глубокие рваные раны на обнаженной спине богини. «Я пыталась уничтожить изображение самой красивой женщины в мифологической истории в знак протеста против правительства, уничтожающего Кристабель Панкхерст – самую красивую женщину современной истории», – написала она в The Times[22].

Даже сейчас трудно в точности оценить весь размах взрывов, поджогов и других «боевых действий» суфражисток. Они определенно шли гораздо дальше битья стекол, хотя утверждали, что не ставят целью убийство людей. Историк Ферн Ридделл предполагает, что с 1920-х годов Суфражистское сестринство – значительная коллекция материалов, призванных «увековечить первых участниц» движения за женские права, – намеренно преуменьшало градус их радикализма. После победы не стоит показывать, какими сомнительными средствами она достигнута. Но можно отметить, что суфражистки применяли насилие, желая изменить жизнь женщин – и разрушить привычку к подчинению, которую вколачивали в них с рождения.

В июне 1912 года Кристабель Панкхерст написала в газете «Выборы для женщин», что насильственные акции необходимы с точки зрения прагматики и этики. В споре равных, утверждала она, доводы рассудка предпочтительнее применения силы. Но мужчины и женщины не равны: «В нашем случае один пол находится в рабстве у другого». Была и еще одна причина поощрять насилие. «Насильственные методы борьбы были полезны женщинам, – писала она. – Они выметали из их душ скверну "дамского", пугливую робость, викторианскую изнеженность, подменявшие подлинно женское начало». Право голоса берут, а не получают в дар. Женщинам, считала Кристабель, нужно избавиться от «рабского сознания».

В своей автобиографии Эммелин Панкхерст пишет: «Мы отбросили привычные соображения о том, как следует держаться "леди" и "хорошо ли такое поведение", любые наши действия мы поверяли одним главным вопросом: как это нам поможет?»

Их борьба носила отчетливый классовый оттенок. Когда в 1905 году Кристабель Панкхерст и Энни Кенни арестовали, в стенограмме суда, напечатанной в газете The Guardian, отмечалось: «Подсудимые вели себя, как женщины из трущоб. Печально, что в подобном поведении приходится упрекнуть людей, которые должны уметь по меньшей мере держать себя в руках». Девушки из среднего и высшего классов постоянно слышали, что нужно быть послушными – а не неудобными, – в отличие от неких предполагаемых «буйных» женщин из низов общества. «Конечно, я сама была из тех изнеженных старых дев, которых во множестве порождает высший класс: безработная, без собственности и образования, не способная себя обеспечить», – писала Констанс Литтон в «Тюрьмах и узниках». Для таких женщин «болезненная покорность становится условием существования, самоцелью, идеалом. Идя по жизни с этими шорами, они не замечают, что их держат на привязи». Леди Кон решила, что лучше рискнуть жизнью, чем незаметно прожить ее, вышивая у окошка.

Выходит, смысл насилия был в том, чтобы превратить добропорядочных девушек в Неудобных женщин. Панкхерст и их последовательницы осознали, что все вежливые, цивилизованные и законные методы борьбы за право голоса были исчерпаны. Их успех ставит перед нами тяжелый вопрос: эффективен ли терроризм? Мне хочется верить, что радикальная борьба – это тупиковый путь, что это последний спазм распадающегося движения. Но, возможно, только начало Первой мировой войны, которое побудило Эммелин Панкхерст остановить террористическую кампанию, не дало таким суфражисткам, как Энни Кенни, истребить десятки или даже сотни людей. Возможно, эта эпидемия женского насилия была необходима, чтобы пробудить правительство от спячки.

В 1924 году активистка и суфражистка Элеонор Рэтбоун заявила, что террористические действия «угрожали разрушить само движение за право голосовать – для целого поколения женщин». Решительно не склонная к насилию Миллисент Фосетт подходила к делу более разборчиво. Радикальное движение настолько отталкивало ее, что она порвала все связи с суфражистками, и, пока последовательницы семьи Панкхерст планировали взрывы и поджоги, Фосетт вывела 50 000 женщин на мирное шествие в Лондоне. Однако в мемуарах 1924 года «Как я это помню» (What I Remember) она отмечает, что в 1905 году на встрече в Манчестере «вполне уместный и законный политический вопрос» Энни Кенни был проигнорирован. «Мы привыкли, что проходят грандиозные митинги в поддержку женского движения, у нас есть доказательства, что общество сочувствует нам и поддерживает нас, но в прессе, настроенной против избирательного права для женщин, либо вовсе нет упоминаний об этом, либо публикуются небольшие абзацы на последних полосах».

Впрочем, после ареста Кенни и Кристабель Панкхерст «презрительное молчание» сменили «колонки, полные истеричных обвинений, направленных против нашего движения». Суфражисток было легко осуждать, но трудно не заметить. Их действия также увеличили объемы пожертвований в пользу групп мирных и законопослушных суфражисток. Многие из тех, кто утверждал, что их отталкивает насилие, были сродни сегодняшним «диванным экспертам»: они делали вид, что их волнует успех движения, но в действительности никогда и ничем его не поддерживали. Фосетт вспоминала: в 1906 году «один знакомый за соседним столиком, где был званый ужин, прокричал мне, что после возмутительных радикальных выступлений он больше не будет поддерживать избирательное право для женщин. Я спросила, что он уже успел для них сделать». Ответа она не получила.

* * *

В разгар боевых действий Энни Кенни рекрутировала потенциальных поджигательниц на квартире, которую снимала вместе с сестрой Джесси, а Констанс Литтон сидела дома взаперти. Болезнь сердца вынуждала ее ограничивать даже чтение новостей. Когда она вернулась к написанию писем, ее почерк стал совсем другим: ей пришлось научиться писать левой рукой. Не было больше петель и летящих линий – лишь угловатые и вялые иероглифы. Воспоминания, где она рассуждает о состоянии английской тюремной системы, написаны этим «медленным и кропотливым» почерком, как говорила ее сестра Бетти. (Впоследствии Констанс приобрела печатную машинку.) В этой необыкновенной книге говорится не только о суфражистках, но и о других женщинах, пострадавших от рук мужчин и правовой системы, где доминировали мужчины. Одну из них возлюбленный оставил с маленьким ребенком, еще одним младенцем и без всяких средств к существованию. Женщина задушила младенца, чтобы тот не умер от голода, и ее посадили в тюрьму.

Отклик Литтон на эту шокирующую историю намного опережал ее время. Она предлагала ввести систему алиментов, которые государство выплачивало бы матерям, а впоследствии взыскивало с отцов. В 1911 году Констанс писала, что законнорожденные дети умирают, не дожив до года, в два раза реже, чем незаконнорожденные, и предположила, что вторых чаще губят болезни или голод. По мнению Литтон, отсутствие закона о финансовой поддержке детей показывает, что политическая система под управлением мужчин игнорирует нужды женщин. Женщину, убившую ребенка, освободили в тот же день, что и леди Кон, и она дала ей свой адрес на клочке бумаги. Однако больше Констанс о ней не слышала. Когда первые женщины получили право голоса, ряд законов и комиссий, в том числе Закон о замужних женщинах (об алиментах) 1920 года и Доклад Файнера 1974 года, помогли сформировать современную концепцию «защиты детей».

В той же тюрьме Литтон видела, как активистка Лиги освобождения женщин миссис Макдональд упала и сломала ногу. Работники тюрьмы отнесли Макдональд в камеру, отказавшись вызвать врача и провести немедленную операцию, – и она на всю жизнь осталась хромой (одна нога у нее стала короче другой). Многие годы Литтон боролась, чтобы этот ущерб был возмещен. По дороге в тюрьму в Уолтоне рядом с ней сидела проститутка, дрожавшая в тоненьком платьице и боа из фальшивого меха. Но где был ее подельник – мужчина, который платил за секс, размышляла Литтон. Уж конечно, не в тюрьме. Куда ни посмотри, везде она видела, что мир, построенный мужчинами, несправедливо осуждает женщин.

Книгу «Тюрьмы и узники» опубликовали в 1914 году, когда кампания за избирательное право женщин была еще не окончена, поэтому она звучит полемически. Литтон знала, что она сама должна формировать повестку: правительство только и ждет, как бы назвать ее фантазеркой или полностью стереть ее опыт. К тому времени правительство отказалось от политики принудительного кормления. Вместо этого началась игра в кошки-мышки с голодающими протестантами.

Энни Кенни вскоре втянулась в эту игру, и она играла куда лучше, чем незадачливые чиновники. Между тюремными заключениями она зализывала раны в доме художницы Мэри Брэкенбери. Вскоре его прозвали «Мышиный замок».

Суфражистки часто отказывались сдаваться властям, когда истекал срок, на который их отпускали из тюрьмы. Они уходили на нелегальное положение, становились неуловимыми и будоражащими воображение героинями, которые любым своим появлением на публике собирали толпы. Однажды Кенни замаскировалась под пожилую даму, чтобы тайком выбраться из Мышиного замка, избежав ареста. «Я посмотрела на себя в зеркало, – писала она в мемуарах. – Я больше не была Энни Кенни – я была бабушкой Энни Кенни!» В другой раз, чтобы обмануть полицейских, поджидавших ее снаружи, она спряталась в корзину и в ней была доставлена на встречу. Также она утверждала, что сбегала из Мышиного замка, надев черный купальный костюм, черные чулки на руки и ноги и черную вуаль с прорезями для глаз. «Я выглядела прямо как Черная кошка из пантомимы».

Газетчики обожали эти истории. На одной фотографии 1909 года австралийская участница кампании Мюриэль Мэттерс позировала в корзине под аэростатом, собираясь разбрасывать по всему Лондону листовки «Голосование для женщин». За год до этого Флора Драммонд арендовала лодку, чтобы с середины Темзы кричать на депутатов, сидевших на террасе парламента. В 1911 году суфражистки сорвали перепись населения, мотивировав это тем, что, если женщин в стране «не принимают в расчет», они против того, чтобы их считали. Эмили Дэвисон пряталась в шкафу в парламенте, чтобы иметь возможность указать, что ее адрес – палата общин[23]. Другие суфражистки катались ночь напролет на роликовых коньках вокруг штаб-квартиры ЖСПС в Олдвиче, чтобы нельзя было установить их место проживания. И при всей неодобрительной шумихе, сопровождавшей подобные зрелища, девушки по всей Британии, затянутые в корсеты и стреноженные длинными юбками, рассматривали эти фотографии и думали: вот где настоящее веселье!

* * *

Первая мировая война остановила движение суфражисток. Когда Эммелин Панкхерст прервала «боевые действия», правительство освободило из тюрьмы всех участниц ЖСПС. Но вопрос не был закрыт. Спикер палаты общин Джеймс Лоутер после нескольких лет протестов сделал голоса суфражисток слышными в парламенте. В конце 1916 года он два раза в неделю встречался с членами парламента и коллегами для обсуждения избирательной реформы. Они поняли, что следующие всеобщие выборы практически невозможно проводить по старым правилам, которые исключали из голосования многих солдат, поскольку им меньше тридцати лет и они не владеют собственностью. Пришло время пересмотреть списки избирателей. На «Конференции спикеров» было решено дать право голоса мужчинам всех возрастов, а также женщинам старше тридцати лет, владеющим собственностью. Учитывая, сколько людей погибло в Первую мировую войну, предоставление права голоса всем означало, что количество избирателей-женщин превысит количество мужчин.

В марте 1917 года глава суфражисток Миллисент Фосетт возглавила делегацию фронтовых работниц, пришедших на встречу с премьер-министром, чтобы поддержать идею расширения избирательных прав. «Мы безусловно предпочитаем пусть и несовершенную схему, которая может быть принята, самой лучшей, которая принята не будет», – говорила она. Эммелин Панкхерст также выступала на встрече и заявила, что женское право голоса должно «порождать минимум разногласий и создавать минимум различий». Хотя динозавры движения до последнего пытались внести поправки в закон, расширявший списки избирателей, 6 февраля 1918 года он получил королевское одобрение. Фосетт и Панкхерст были правы, соглашаясь на компромисс. Точно так же как гражданский брак привел к однополым бракам, частичное избирательное право для женщин привело в 1928 году ко всеобщему избирательному праву.

Время, проведенное в архивах, помогло мне найти ответ на мучающий меня вопрос о суфражистках: почему кажется, что они исчезли из истории? Даже Панкхерст не смогли оставить яркого следа в общественной жизни Британии после 1918 года, хотя Эммелин несколько раз безуспешно баллотировалась в парламент.

Эти женщины страдали от принудительного кормления, тюремных заключений, сексуального насилия и слежки со стороны британского государства, а затем пережили одну из самых кровопролитных и разорительных войн, которые видел мир. Ах да, еще была такая малость, как эпидемия испанки, убившая 228 тысяч человек в Британии. Чудо, что страна не погрузилась в анархию. В 1920-х годах феминистская борьба продолжилась в области контроля над рождаемостью, бракоразводной реформы и по другим вопросам, но многие суфражистки утратили прежний запал.

Энни Кенни говорила, что оставила движение так же, «как и вошла в него – без гроша в кармане». Она жила в Сент-Леонардс с подругой-суфражисткой Грейс Роу и изучала теософию – квазирелигиозную мистическую традицию. После участия в неудачной попытке Кристабель Панкхерст баллотироваться в парламент в Сметвике в 1918 году она удалилась от публичной жизни. В тот год в гостинице на острове Арран она познакомилась с Джеймсом Тейлором. 24 апреля 1920 года они поженились, свидетелем со стороны невесты был ее брат Реджинальд. У нее был недиагностированный диабет, из-за которого она сильно набрала вес. Все связи, которые сложились в ходе радикальных действий, постепенно распались.

Для Констанс Литтон тоже не могло быть и речи о дальнейшей борьбе. Она была слишком слаба, чтобы присутствовать на торжестве в честь победы суфражисток в Альберт-холле в 1918 году, хотя очень хотела пойти. Впрочем, она сделала для движения все, что могла, и ее имя носит «Клиника материнства», которую неподалеку от тюрьмы Холлоуэй открыла ее коллега-суфражистка Мэри Стоупс. Констанс потеряла связь с Энни во время войны, но в 1920 году поздравила подругу с замужеством и пригласила молодоженов погостить у нее. Как и многим другим суфражисткам, ей было нелегко называть свою подругу миссис Тейлор – в конце концов, несколько супружеских пар в ЖСПС взяли фамилии друг друга, как, например, Фредерик Лоуренс и Эммелин Петик, которые в браке стали Петик Лоуренсами[24]. Кристабель многие письма подписывала для «Энни Кенни Тейлор» или «Э. К. Тейлор». Похоже, ей не хотелось, чтобы Энни утратила свой боевой псевдоним. Свадебное поздравление Бетти Бальфур начинается словами: «Моя дорогая миссис Тейлор (я бы хотела называть тебя Энни Кенни)».

В июле 1920 года Литтон прислала Энни брошь из белых сапфиров, с припиской, что хоть это и недорогая безделушка, но она дорога ей как память, потому что она «всегда носила ее над медалью за голодовку». Письмо заканчивается трогательным постскриптумом, где подтверждается, что Энни была беременна: «О! Как радостно мне думать, что у тебя уже есть секрет! Книга будет… лучше, если подождет до этого момента». Ее сын, в крещении Уорвик, появился на свет 4 февраля 1921 года путем кесарева сечения. Энни был 41 год. Она всегда верила, что часть призвания женщины – в материнстве, и единственный ребенок стал смыслом ее жизни.

Констанс Литтон после войны немного окрепла, когда начала посещать физиотерапевта, как она рассказывала Джесси, сестре Энни: «Это похоже на чудо, после десяти лет в полумертвом состоянии». Тем не менее ее сердце было по-прежнему увеличено. Она в очередной раз попыталась жить отдельно, уехав от семьи и сняв квартиру в Паддингтоне. Там 22 мая 1923 года, в неделю Пятидесятницы, во вторник, в 4 часа пополудни, она и умерла. Ей было 54 года.

Как и в Эмили Дэвисон, коллеги-суфражистки видели в Литтон практически мученицу движения. Она не отдала жизнь в одном ярком акте борьбы, но пожертвовала здоровьем, чтобы показать всему миру, как британское правительство обращается со сложными, требовательными женщинами, которые добиваются права голоса.

Эммелин Петик Лоуренс на похоронах леди Кон возложила на ее гроб пальмовую ветвь. Рядом легла записка: «Дорогой товарищ, ты всегда будешь жить в наших любящих сердцах, ты будешь жить вечно – в грядущих поколениях, что унаследуют ту свободу, за которую ты отдала жизнь».

* * *

Энни Кенни пережила подругу на 30 лет. С годами ее саму и ее близких все больнее задевало то, что более громкоголосые и привилегированные участницы движения вытеснили ее из истории суфражизма. «Как коралловый риф создается работой миллионов полипов, так и наше движение складывалось из труда миллионов женщин, работавших молча, в одиночестве и безвестности», – писала она в 1924 году. Она недоумевала, почему историки приписывают все заслуги семье Панкхерст, а ее образ умаляется до «фабричной девушки». В конце концов, когда Кристабель Панкхерст была вынуждена бежать во Францию, именно она возглавляла ЖСПС.

В эти годы печали и обиды ее поддержала Кристабель, которая переехала в Америку и ударилась в религию. «Мое единственное утешение в том, что сейчас в мире происходит все, как предсказано в Библии», – плотно заполняет она характерными апокалиптическими переживаниями листок почтовой бумаги. «Странно, что Сильвия и другие, упоминая Энни Кенни в связи с суфражистской кампанией, говорят так, будто единственно похвальное, что она сделала в жизни, – это работа на хлопковой фабрике! – писала Джесси, сестра Энни, в 1935 году в письме Кристабель. – Теперь, Кристабель, ты и я знаем, кто такая Сильвия. Мы обе знаем, что она питает зависть к тебе и другим суфражисткам, особенно к Энни Кенни».

Кристабель поддержала эту линию, с простодушным снобизмом написав в письме Джесси в 1957 году: «Люди могут предположить, что Энни жила в рабочей робе, в то время как я ни разу не видела ее в ней, и все вы тоже в нерабочее время хорошо одевались. Кроме того, как я всегда говорила, все вы не были типичными работягами. Было бы очень хорошо для страны, будь все рабочие похожи на вас… но, к сожалению, это не так».

На отношения Энни Кенни и семьи Петик Лоуренс неизбежно влияло то, как по-разному сложились их судьбы после Первой мировой войны. Фред Петик Лоуренс стал членом парламента от Западного Лестера, секретарем казначейства и лидером партий, оппозиционных к коалиции военного времени. Он стал пэром и участвовал в переговорах о независимости Индии. Энни тем временем жила обычной жизнью в Летчворте. Богатая пара, похоже, знала об этом; к письмам они часто прилагали конверты с необходимыми марками, чтобы избавить Энни от расходов на ответное письмо. Когда Фред Петик Лоуренс попросил Энни стать соавтором некоторых статей, которые писала Эммелин для Sunday Graphic, он вежливо предположил, что Энни прекрасно знает, какую роль она сыграла в пропаганде движения. «Мы боимся, что все это не даст нам видеться с вами с глазу на глаз, – писал он. – Мы думаем, что вам не стоит так близко к сердцу принимать прошлое. Я горжусь, что мой дед был плотником… Конечно, для истории важно, что в движении были все классы, и леди Кон представляла дворянство, а вам казалось, что вы представляете рабочий класс». Тем не менее гонорара за сотрудничество он ей не предложил.

Пьеса для радиоспектакля «Восстание женщин», написанная в начале 1950-х годов, лишь усугубила ситуацию. Энни уже перевалило за 70, и продюсеры даже не выслали ей текст пьесы, не зная, что она еще жива. Судя по письмам, которые рассылал ее сын Уорвик Кенни Тейлор разным менеджерам на ВВС и драматургу Джилл Крейги, она была потрясена тем, что она предстает в пьесе тупой простолюдинкой с тяжелым акцентом. «Я чувствую, пришло время покончить с вашими фокусами, с попыткой выставить мою мать "фабричной девчонкой"», – писал он редактору ВВС Дональду Стивенсону. ВВС обещала не транслировать пьесу, а Крейги поклялась больше не браться за эту тему, сообщив Уорвику, что «в ней так много героев и конфликтов, что тратишь больше времени на выяснение отношений, чем на написание пьесы».

Серьезный вопрос заключался в том, насколько уязвленной себя чувствовала сама Энни Кенни – и насколько громко от ее лица негодовали другие. В ее бумагах, хранящихся в архиве Университета Восточной Англии, есть заметка за ее подписью, неровным почерком, в которой сказано: «Я, миссис Энн Тейлор, бывшая [sic] мисс Энни Кенни, по причине слабого здоровья даю моему сыну Уорвику Кенни Тейлору полномочия действовать от моего имени во всех вопросах, связанных с публичным представлением моего имени или той роли, которую я лично сыграла в движении суфражисток».

Пролистывая разрозненные документы, я сделала еще одно любопытное открытие. Один отсутствующий в каталоге, неподписанный лист начинался так: «Это очень личное… только семье или кому-то, кто захочет написать настоящую биографию Энни». Содержимое листа было провокативным, как и обещал заголовок, но я не могла сопоставить почерк ни с одним из тех, что видела в коричневых папках. Был ли это почерк Джесси? Или невестки Энни – жены Уорвика? «Когда Энни познакомилась с Петик Лоуренсами, они говорили о ней самым лестным образом, – было написано там. – После того как они покинули движение, их перья будто застыли в нерешительности, и в своих книгах они не посвятили Энни ни одной стоящей строки». По словам автора письма, таким образом они мстили Энни за то, что она встала на сторону Кристабель Панкхерст – против них. Хуже того, Петик Лоуренсы теперь требовали, чтобы Энни помогала им писать материалы Эммелин в газеты, хотя у них было три собственных секретаря. «И Энни, у которой нет служанки, которая сама делает работу по дому, и я, у которой все-таки есть своя жизнь, должны взяться и сделать это за них, потому что они либо были неискренними в отношении Энни перед уходом из Движения, либо так и не простили ее за то, что она не шагала в ногу с ними. И об этом необходимо помнить, глядя на этот сложный узел взаимоотношений».

Эта горечь так знакома мне по собственному опыту участия в феминистской борьбе. Даже память о великом триумфе у суфражисток приправлена оскоминой личных конфликтов. И все же в письме подчеркивается, насколько невероятным был успех. За десять лет в кампании приняли участие десятки Неудобных женщин: домохозяйки и аристократки, фабричные работницы и индийские принцессы. Их союз продержался достаточно долго, чтобы навсегда изменить жизнь женщин, предоставив им избирательное право – и право быть услышанными. Отныне политики должны были или реагировать на проблемы женщин, или видеть их неодобрение в результатах выборов.

Сегодня в парламенте по-прежнему доминируют мужчины. Лишь треть членов парламента, избранных в 2017 году, составляют женщины, их всего четверть в палате лордов. В палате лордов все еще числятся 92 наследственных пэра, что само по себе безумие, и их титулы в большинстве случаев переходят к старшему сыну, а не к старшему ребенку. Поэтому 91 из оставшихся пэров – мужчины, а это значит, что институционализированный сексизм сохраняется в самом устройстве парламента[25].

Это превосходство мужчин затрудняет жизнь женщинам – членам парламента. В 2010 году свежеизбранную Стеллу Крейси остановил мужчина, не дав ей войти в лифт, предназначенный для членов палаты общин. Он не мог поверить, что она тоже депутат парламента. В 2017 году газета Daily Mail освещала встречу премьер-министра Терезы Мэй и первой женщины-министра Шотландии Николы Стерджен с заголовком на первой полосе: «Брекзит – ерунда, вы сравните эти ножки».

Женщины до сих пор составляют меньшинство среди репортеров, работающих в Вестминстере. Лишь в 2018 году на площади Парламента рядом с Ганди, Черчиллем и еще девятью мужчинами появился памятник женщине. Это была суфражистка Миллисент Фосетт, изображенная с баннером в руках, на котором написаны ее слова о смерти суфражистки Эмили Дэвисон: «Храбрость повсюду взывает к храбрости».

Все не так уж плохо. В парламенте теперь есть детская комната, родители совсем маленьких детей могут голосовать по доверенности, а график заседаний был изменен, чтобы сделать его более удобным для людей семейных. Теперь женщины могут голосовать во всех странах мира, хотя в Швейцарии этого удалось добиться только в 1971 году[26].

Британские суфражистки были частью большой, медленной, но неудержимой волны, которая превратила женщин в политическую силу. Завоевав в обществе позиции независимых граждан, женщины получили возможность добиваться больших личных свобод – таких, например, как доступ к средствам контроля рождаемости.

Энни Кенни умерла 9 июля 1953 года в возрасте 73 лет. В ее свидетельстве о смерти она записана как Энн Тейлор. Когда я вышла из библиотеки, мне стало грустно, потому что ее имя окончательно стерли из истории. Она была частью необыкновенного поколения, как и наша следующая героиня, которая поддерживала суфражисток… когда отвлекалась от исследований чувствительности собственной груди и достижения оргазмов силой мысли.

Вы готовы? Тогда давайте поговорим о сексе.

3. Секс

В тот день, когда для женщины любовь сможет стать не слабостью, но силой, когда она будет любить не для того, чтобы бежать от себя, а для того, чтобы себя найти, не для того, чтобы отречься от себя, а чтобы себя утвердить, – в тот день любовь станет для нее, как и для мужчины, не смертельной опасностью, а источником жизни.

Симона де Бовуар. Второй пол

«В качестве эротического ощущения проникновение пениса в вагину оставляет желать лучшего, – пишут Анна Кут и Беатрикс Кэмпбелл в книге о движении за равноправие женщин «Сладкая свобода» (Sweet Freedom, 1982)[27]. – В условиях свободного рынка подобные данные об уровне потребительской неудовлетворенности привели бы к изъятию продукта из обращения». Авторы удивляются, что в конце «свингующих 1960-х» столько женщин продолжали скучать в постели. Возможно, они достигали оргазма только при мастурбации. А может быть, так ненавидели собственное тело, что вообще не могли получать удовольствие от секса. «Считалось, что всем должно быть очень классно, но… в сексе многих ждал облом».

Среди всех незавершившихся феминистских революций право на качественный секс оказалось одним из самых трудноосуществимых[28]. Можно вести агитацию за законодательные реформы, например за избирательное право, путем протестных маршей, гражданского неповиновения, петиций и колонок в газетах. Но многие аспекты феминизма тесно связаны с нашим непокорным телом и с запутанной сферой личных отношений. Здесь трудно вести борьбу по иным причинам. Несмотря на все усилия эксгибиционистов и свингеров, сексом занимаются, как правило, вдвоем, в приватной обстановке. Бум онлайн-порно показал нам ошеломительный размах сексуальной активности людей, но не привел к эпохе новой открытости. Скорее, популярность сайтов-агрегаторов говорит о том, что зрители предпочитают бесконечные вариации одних и тех же сексуальных сценариев с участием столь же физически однообразных типажей. В Великобритании школьное сексуальное образование все еще прискорбно скудное. Учителя по-прежнему боятся говорить об удовольствии. Мы знаем, что женщины страдают от orgasm gap – неравенства в достижении оргазма. Институт Кинси установил, что только 65 % гетеросексуальных женщин «обычно или всегда достигают кульминации во время секса, по сравнению с 95 % гетеросексуальных мужчин». Мы стали более либеральными, но не более удовлетворенными. К тому же эпоха сексуального освобождения принесла с собой новые трудности: Кут и Кэмпбелл писали, что от женщин ожидалось, чтобы они «просто делали это, ничего не требуя. Чем больше они занимаются этим, тем более "раскрепощенными" их считают».

Подобные представления сохраняются и сегодня. Девушки боятся, что их назовут фригидными, а юноши чувствуют, что обязаны всегда быть «наготове». Низкий уровень полового влечения рассматривается как недостаток и даже граничит с моральным провалом. Подростки на Тумблере специально изобрели такие слова, как «демисексуал» (тот, кого сексуально привлекает только его возлюбленный) или «сапиосексуал» (тот, кого сексуально привлекают только умные люди), чтобы освободиться от обязанности вожделеть каждого встречного. Освобожденное общество одобряет людей, готовых заниматься сексом сколько угодно и с кем угодно, и при этом смотрит свысока на тех, кто «бережет себя до брака». Сегодня надо иметь смелость, чтобы сказать, что ты как женщина скорее можешь рассчитывать на хороший секс с тем, кого уважаешь и с кем можешь быть искренней, – а это практически исключает секс на одну ночь.

Спустя десятилетия после того, как противозачаточные средства надежно разделили секс и продолжение рода, многие из нас не получают желаемого. Почему у женщин не складывается с сексом? За ответом нужно вернуться на столетие назад.

* * *

Что такое секс? Это вопрос с подвохом. В 1990-е годы, когда выяснилось, что Биллу Клинтону делали минет в Овальном кабинете, он выступил с печально известным заявлением: «У меня не было сексуальных отношений с этой женщиной». Солгал ли Клинтон? Все зависит от того, что вы называете «сексуальными отношениями». Опрос показал, что только 40 % студентов колледжа полагают, что оральные ласки тоже «считаются». Это неудивительно, потому что наше законодательство считает проникновение пениса в вагину особой категорией секса – как в случае развода (только этот вид секса считается прелюбодеянием), так и в случае изнасилования (согласно английскому праву, «домогательство с проникновением» посторонним предметом – это другое преступление). Однако в Британии 1910-х годов этот вопрос стоял еще более остро. Что такое секс? Для тысяч людей базовые механизмы совокупления оставались тайной. Не имея ни малейшего представления о том, как происходит зачатие, женщины не могли его предотвратить.

Но не такова была Мэри Стоупс. Она родилась в 1880 году, и ее родители были рады дать девочке образование; она получила диплом, а затем и докторскую степень по ботанике. В 1910 году Мэри разменяла третий десяток, не обзаведясь ни мужем, ни детьми. Это не слишком ее тревожило, поскольку она считала, что интеллектуалки из среднего класса поздно выходят замуж, и она неторопливо подыскивала себе спутника жизни. Стоупс нашла его на второй день после Рождества в 1910 году, в День подарков: генетик Реджинальд Рагглз Гейтс был моложе ее на два года. В канун Нового года они обручились, а в марте состоялась свадьба.

Когда Гейтс переехал к Стоупс и ее сестре в Хемпстед, его ждала череда сюрпризов. Во-первых, Мэри ненавидела домашнее хозяйство и рассчитывала, что муж разделит с ней эту ношу. Она объявила, что не собирается менять фамилию. Она уже, несколько самонадеянно, начала работать над книгой о любви и браке, которая продвигалась с трудом. Вскоре она получила письмо от друга, писателя Мориса Хьюлетта, который советовал… впрочем, дадим слово дипломатичному Морису: «Это черновик произведения, которое в завершенном виде может быть романтичным, поэтичным, философским… Стихи не вполне уместны в этой книге». Пособие по сексу в стихах? Кошмар, кошмар.

Стоупс добросовестно сожгла бо́льшую часть рукописи и начала писать заново. В этот раз получилось лучше, но брак уже дал трещину. «Сексуальная жизнь доктора Стоупс и доктора Гейтса – это полный провал, – пишет ее биограф Джун Роуз. – На публике он обнимал и ласкал жену, смущая ее, он даже засовывал руку ей под одежду». Хотя Гейтс лапал Мэри на людях, Стоупс впоследствии признавалась, что у него были проблемы с эрекцией. К тому же он завидовал ее успеху, его не впечатлили ее подруги – синие чулки, и он чувствовал себя одиноко, будучи иностранцем в Лондоне. Он становился собственником.

В декабре 1912 года Мэри познакомилась с Эйлмером Модом, 54-летним биографом Толстого, который тоже был сексуально неудовлетворен в браке. После двух месяцев флирта и походов на танцы она привезла Эйлмера в Хемпстед с (возможно, неохотного) согласия мужа. Она стала писать Моду письма, что Гейтс «испорченный и неразвитый ребенок», и жаловаться на отсутствие близости.

Получить развод было сложно без признания в измене, которое сделало бы ее виновницей случившегося. (А если она хотела, чтобы ее признали пострадавшей, нужно было доказать, что Гейтс обманывал ее и совершил еще какое-либо преступление против брака, скажем жестоко с ней обращался.) Аннулировать брак, т. е. признать его изначально недействительным, было бы куда проще. Как она рассказывала впоследствии, проблемы в браке привели к тому, что она начала читать медицинские трактаты в «кладовке» Британского музея – специальном хранилище непристойных книг с ограниченным доступом. Только тогда, по ее словам, она поняла, что у них никогда не было настоящего секса. Гейтс был импотентом, «таким вялым, что при попытке совокупления ему приходилось действовать пальцами». Такого описания, предъявленного суду, было достаточно, чтобы аннулировать брак.

К началу 1914 года ее личная жизнь превратилась в хаос. В мае, когда суфражистки вышли на марш к Букингемскому дворцу, она собрала вещи и уехала из Хемпстеда. Мэри жила у друзей, а летом – в палатке на побережье в Нортумберленде. Гейтс в конце концов понял, что от него требуется, и отплыл обратно в Канаду.

Когда ее брак распался, Стоупс начала вести сексуальный дневник – она называла его «Схема симптомов сексуального возбуждения в одиночестве». Аккуратно выведенное слово «одиночество» в заголовке подчеркнуто двойной чертой. «Те многие нежности и волнения, которые могут происходить при частичном или полном сексуальном контакте с мужчиной, в эту схему не включаются», – решительно отмечает она. Она регистрировала моменты, когда чувствовала себя усталой или перегруженной работой, и тем не менее ей удавалось достичь «одного или двух оргазмов в эти дни, но они определенно были вызваны действием воображения».

Через месяц ее грудь превратилась в настоящий аттракцион. Чувствительность постоянно менялась; в какой-то момент Мэри «осознавала ее форму», в другой – «груди тяжелели и словно натягивали поводок». Позже она отмечала, что «соски чутко откликаются на прикосновение», а завершила месяц слегка недоверчивым «они и впрямь сильно увеличены в размере». Ее «сексуальные части тела» тем временем то «пульсируют», то «отчетливо пульсируют при воспоминании», то «манят прикасаться к ним, пока не наступит оргазм». Все это записывалось в таблицу и сопоставлялось с ее менструальным циклом[29].

Мэри Стоупс не повезло: такое недоразумение, как Первая мировая война, помешало ее честным попыткам поделиться этим знанием с миром. Зато военные годы обернулись для нее ураганом литературного творчества: памфлеты, пьесы, статьи, черновики романов, письма Эйлмеру Моду. Ее проза была, мягко говоря, ужасна. Я пыталась прочесть ее пьесу «Наши страусы», поставленную в 1923 году в театре Ройал-Корт, и вынуждена была сдаться: это оказалось невыносимым. Прочитав одно из творений Стоупс, Джордж Бернард Шоу написал: «Я не в силах переписывать эту пьесу, могу только вырезать 20 страниц – просто чтобы показать вам, что следует сделать с остальным. Вы не дали себе труда пошевелить мозгами». Я нахожу в равной мере впечатляющим и ужасным тот факт, что Мэри продолжила писать, невзирая ни на что.

Стоупс также работала над руководством по сексу – «Любовь в браке». Не такая это была женщина, чтобы дать трагедии в личной жизни пропасть даром. Она знала, что трудно устоять перед историей о невинной, образованной «жене-девственнице» из среднего класса, беспомощно наблюдающей крушение собственного брака. В предисловии к «Любви в браке» она писала, что «заплатила ужасную цену за сексуальное невежество, но знания, полученные этой ценой, должны послужить человечеству». Она стала рассылать рукопись друзьям. Один из них предложил опубликовать ее по-французски, что ограничило бы ее аудиторию средним и высшим классом, а значит, вызвало бы меньше осуждения за непристойность. Но Мэри была настроена донести послание до как можно более широкого круга читателей.

Другие ее корреспонденты называли еще одну причину против публикации книги. Держать женщин в неведении – значит оберегать их изначальную невинность, читай: неосведомленность о «грязных» аспектах жизни. Идея о том, что у женщины могут быть свои желания – потребности, казалась им опасной. Наконец, образованная в вопросах секса, а значит, сексуально требовательная женщина – это определенно Неудобная женщина. «Мэри отрицала, что у "милых" дам нет спонтанных сексуальных порывов», – пишет Джун Роуз. Ее исследования «позволили женщинам осознать, что у них есть право на сексуальные импульсы и они могут не стыдиться этого».

В конце концов «Любовь в браке» попала к меценату Хэмфри Роу, в то время служившему в Королевском летном корпусе в звании лейтенанта. Он согласился анонимно поддержать публикацию книги суммой в 200 фунтов. Книга вышла в печать 26 марта 1918 года, в день, когда Мэри приехала к Хэмфри в больницу. Его самолет разбился во время бомбардировки на Западном фронте, и он вернулся на лечение в Англию. Период ухаживаний на этот раз длился еще меньше, чем ее судебные тяжбы с Реджинальдом Рагглзом Гейтсом. Через несколько недель они уже обсуждали, как назовут первого (еще не зачатого) ребенка, а Мэри объявила, что хочет выйти замуж за Роу и забеременеть, пока он не вернулся на фронт. Именно тогда он признался, что помолвлен. Отвергнутая невеста объявилась дома у Мэри и потребовала, чтобы новоявленная пара ожидала полгода, прежде чем она разорвет помолвку и разрешит им пожениться. Эта проволочка раздражала Стоупс. Ей было 37, и ее шансы родить ребенка ускользали.

«Любовь в браке», напротив, произвела настоящий фурор и разошлась тиражом 2000 экземпляров в первые две недели продаж.

* * *

Книга вышла как нельзя более вовремя. Первая мировая война принесла британским женщинам новую свободу: они вышли на работу и в социальном плане приблизились к мужчинам. Количество военных смертей, казалось, ослабило табу на секс до брака.

Сексуальная революция Мэри Стоупс сопровождалась экономической революцией, и этот паттерн в точности повторился в 1970-е годы. В «Сладкой свободе» Анна Кут и Беатрикс Кэмпбелл вспоминают, как расспрашивали женщин о том, что привело их к феминизму: «Нас поразило, что очень многие женщины практически в один ряд ставили забастовку на заводе Форда и статью американки Энн Кёдт». Во время забастовки у Форда 1968 года в Дагенхэме женщины-механики ушли с завода, недовольные тем, что их труд считают менее квалифицированным, чем мужской. Этот момент заметно радикализировал общественную жизнь. Статья Энн Кёдт, напротив, стала революцией в частной жизни, поставив под сомнение «миф о вагинальном оргазме».

Чтобы понять, какое воздействие произвела работа Кёдт, нам нужно вернуться к началу ХХ века. В 1905 году Зигмунд Фрейд описал следующую модель сексуального развития женщины. У девочек сексуальное возбуждение возникает в клиторе, где сосредоточено множество нервных окончаний, но удовольствие зрелой женщины исходит от вагины. А для чего нужна вагина? Разгадка кроется в латинском наименовании – «ножны для меча». И если глупенькие девочки фокусируются на той части тела, что столь очевидным образом способна вызывать оргазмы, признаком зрелой женщины считалось получение удовольствия от гетеросексуального соития. «При половом созревании, – писал Фрейд, – эрогенная чувствительность и ведущая роль частично или полностью переходит от клитора в область влагалища».

К несчастью, все эти предположения были ложными. Во влагалище по сравнению с клитором очень мало нервных окончаний. Точка G столь же неуловима, как лох-несское чудовище[30]. Всего 30 % женщин достигают оргазма от одного лишь вагинального проникновения без дополнительной стимуляции клитора. Теория Фрейда привела к тому, что женщины несколько десятков лет ощущали себя неудачницами. Сценарий, который предполагал, что проникновение непременно должно приводить к оргазму, оставлял их в недоумении, что же неладно с их собственным телом. Некоторые авторы считали, что даже небольшая помощь рукой – это недостойная уловка. «Представьте, что женщина играет с клитором во время соития, – писал в 1986 году философ Роджер Скрутон. – Эта особа оскорбляет любовника нескромным показом своего тела, ведь, наблюдая ее в таком положении, любовник ощущает свою ненужность. Женщина становится ему противна, и его желание может угаснуть». Поняли, дамы? Ради всего святого, не пытайтесь достичь оргазма. Ему это не понравится.

Да-да, я знаю, о чем вы подумали. А что, если во время секса с проникновением пенис случайно толкает в клитор? Может быть, это и есть ответ на наш вопрос? К сожалению, нет. У многих женщин клитор находится слишком далеко от входа во влагалище, и стимулировать его во время проникновения не удается. За это знание нам следует благодарить одну французскую принцессу.

Мари Бонапарт была праправнучкой Наполеона, а также подругой и пациенткой Зигмунда Фрейда. В детстве няня застала ее за мастурбацией, сказала, что эти забавы приведут ее к смерти, и заставила носить ночную сорочку c завязками внизу. Мари, которая не могла стать студенткой, поскольку была девочкой, остаток жизни занималась независимым исследованием сексуальности. Одним из объектов этого исследования была она сама. Прекратив мастурбировать, она обнаружила, что не может достичь оргазма в миссионерской позе с мужем (вероятно, гомосексуалом) или с кем-либо из любовников[31]. Поэтому она решила проверить свою теорию. Мари измерила гениталии 243 женщин и в 1924 году опубликовала результаты в научном журнале в статье «Заметки об анатомических причинах фригидности женщин». Примерно пятая часть осмотренных была teleclitoridienne – «женщины, у которых клитор отдален» более чем на 2,5 сантиметра от уретры. Этим женщинам было особенно тяжело достичь оргазма только от проникновения. Эти измерения подтвердились позднейшими исследованиями: если клитор и влагалище находятся друг от друга дальше, чем на расстоянии с большой палец, достичь оргазма только от совокупления как такового вам будет трудно. Мари Бонапарт нашла радикальное решение проблемы. В 1927 году она переместила клитор ближе к уретре путем хирургического вмешательства, попросив хирурга из Вены перерезать связки, которые держали его на месте. Она повторяла эту операцию еще дважды – в мае 1930 года и в январе 1931 года. Это не сработало.

Я прочитала о Мари Бонапарт в исследовании Мэри Роуч по истории сексуальности «Bonk». В изложении Роуч история звучит анекдотически. Но этот анекдот грустный. Во-первых, Бонапарт решила, что проблема в ней, а не в том, как она занимается сексом. Во-вторых, она потратила годы, пытаясь соответствовать концепции Фрейда о «зрелой» женской сексуальности и добиться оргазмов только от проникновения. Наконец, она пошла под нож хирургов, решая несуществующую проблему, – и все для того, чтобы реализовать модель сексуального удовлетворения, в которой центральное место занимают мужчины и всемогущий член. Гораздо проще было бы попробовать другую позу, например сверху, – или попросить мужчину проявить чуть больше изобретательности.

Заметим дополнительно, что в 1940-е годы Бонапарт провела интервью с двумя египтянками, которые подверглись женскому обрезанию, потому что в их сообществе считалось, что так женщины «восходят» к вагинальному удовлетворению. Однако они не испытали магической трансформации, как мог бы предположить Фрейд. «Обе женщины – хотя они отмечали, что достигают оргазма при проникновении, – продолжали мастурбировать клиторально, по своим шрамам», – пишет Роуч.

Все это замешано на страхе мужчин быть отвергнутыми или потерпеть неудачу. Если пенис… не то чтобы не важен, но второстепенен для сексуального удовлетворения женщины, это бросает вызов нашим привычным представлениям о том, что такое секс. Это должно также вызывать сочувствие к мужчинам, которые доказывают свою мужскую силу перед лицом непреодолимых препятствий: если их партнерша не достигает оргазма в результате проникновения, это не значит, что они плохие любовники; им просто нужно расширять свой сексуальный репертуар.

Эту миссию взяла на себя Энн Кёдт в 1970-е годы. Она хотела, чтобы пары оставили концепцию «нормального» секса, связанную с деторождением и главенством пениса, и нашли то, что работает для них обоих. Почему «миссионерская» позиция по умолчанию рассматривается как основная, хотя она почти не позволяет женщине стимулировать клитор? «Мы должны требовать, чтобы определенная позиция в сексе не считалась "стандартной", если она не приводит к обоюдному оргазму, – писала она. – Мужчины подозрительно хорошо осведомлены о силе клитора, когда хотят возбудить женщину и получить нужное количество смазки для проникновения. Прелюдия – это идея, которая отвечает интересам мужчин, но приводит к неравенству: как только женщина возбуждается, мужчина переходит к вагинальной стимуляции, оставляя женщину одновременно возбужденной и неудовлетворенной».

Конечно, выяснить, получает ли женщина удовлетворение в сексе, непросто по одной простой причине. Иногда мы врем.

* * *

Я тоже вру. Как и многие знакомые женщины, я имитировала оргазм десятки раз. Я измучилась, прежде чем решилась публично признаться в этом в печати. «Ах, извините, мы-то думали, что вы серьезный человек. Теперь мы видим, что вы человек сексуальный». Давайте перейдем от «исторической» части этой книги, оставив позади королей и войны, к чему-то более знакомому. Повседневность? Помоги себе сама?

Феминизм затрагивает как самые публичные, так и самые сокровенные аспекты нашей жизни (секс, деторождение, домашнее хозяйство, семья). В этом есть свои сложности. В жизни мужчин привычно видеть универсальные истины, а в жизни женщин – узкие, специальные темы. Представьте, что героини пьес Артура Миллера – женщины. Неужели проблемы Джейн Проктор и Лилли Ломен казались бы нам столь же значительными?

Вот почему литература и искусство должны открывать для нас женские голоса и опыт. На нас можно не только смотреть со стороны. Мы имеем право говорить сами за себя. Мы должны стать главными героинями литературных произведений и собственной жизни. Мы – не просто планеты, которые движутся по орбите вокруг великого мужского Солнца. «Один из элементов мужского шовинизма – отказ или неспособность видеть в женщине целостную, отдельную личность, – писала Энн Кёдт. – Скорее мужчины предпочитают описывать, как женщины улучшили им жизнь».

Итак, мне важно рассказать, что я имитировала оргазм. Потому что – какого черта? Я обманывала не только партнеров, но и саму себя, и читателей моих феминистских статей. Как можно утверждать, что вы сильная, независимая женщина, если вы не можете быть честной с самым близким человеком? Но дело не только во мне. Вина за это лежит и на построенных вокруг мужчины концепциях секса, которые окружали меня в детстве.

В феврале 2018 года я провела дискуссию с феминистским сообществом Оксфордского колледжа. О чем хотели поговорить эти молодые высокообразованные девушки (и несколько храбрых мужчин)? Оказалось, что многие читали статью о «цене, которую платит женщина за удовольствие мужчины». В ней Лили Луфбуро задалась вопросом, что имеют в виду мужчины и женщины, когда говорят о «плохом сексе». Она предположила, что для мужчины «хороший секс», как правило, означает достижение оргазма, а «плохой секс» – его отсутствие. «Но, когда женщина говорит, что секс был плохим, она имеет в виду принуждение, эмоциональный дискомфорт или, что еще более распространено, физическую боль». Примерно 30 % женщин признались, что испытывают боль при вагинальном проникновении, отметила она, и 72 % – при анальном сексе. У меня в голове что-то щелкнуло. Мои подруги часто говорили, что прерывали секс из-за того, что им было больно, – они не были возбуждены или только что извлекли тампон, недавно родили ребенка, приближались к менопаузе. А у мужчин есть такие проблемы – или их орудие… действительно тупое?

Луфбуро предположила, что у женщин в целом меньше ожиданий от секса и их стандарты хорошего времяпрепровождения ниже. Нам легче доставить удовольствие, потому что мы привыкли, что вообще не получаем его. В базе данных PubMed находится 2000 клинических испытаний, исследующих эректильную дисфункцию, и гораздо меньше статей посвящено сексуальным проблемам у женщин. Считается, что их сложнее понять – и ими не так выгодно заниматься.

Девушки из Оксфорда спросили у меня, является ли «плохой секс феминистской проблемой». Я ответила: «Да». В мире так глубоко укоренены сексуальные различия, что практически любая проблема имеет отношение к феминизму. Но это не значит, что во всем виноваты мужчины. Когда я сказала другу, что имитирую оргазм, он спросил: «А ты не чувствуешь актерского волнения, когда изображаешь оргазм?» Я рассмеялась, а потом покраснела, потому что он все понял ровно наоборот. Я думаю, гетеросексуалки имитируют оргазм, потому что волнуются. Женщина имитирует оргазм с хорошим парнем, который ей нравится, с парнем, который, как она предполагает, хочет, чтобы ей «было хорошо». Женщина не чувствует себя достаточно уверенно, чтобы объяснить: нет, так мне не хорошо, или – извини, от проникновения у меня не бывает оргазма. (Привет, teleclitoridiennes.) Женщина не хочет огорчить партнера. Она боится быть утомительной. Все это происходит из представления, что удовольствие женщины вторично, это необязательный бонус, а не первоочередная цель ее соития с мужчиной. Женщина не хочет быть слишком требовательной, сложной, не хочет обидеть или умалить достоинство партнера. Хорошие девочки не просят слишком многого.

В сексе женщина очень часто дарит удовольствие, не рассчитывая его получить. Этому способствуют и сценарии секса, предлагаемые порно и Голливудом. 94 % кинорежиссеров – мужчины, и, возможно, поэтому в фильмах акцент сделан на том, что доктор Джен Гантер назвала «однообразным "три проникновения-закусить-губу-выгнуть-спину-и-стонать"». Как врач-гинеколог, заметив влияние сексизма на секс, она уже не могла сидеть сложа руки. «Что касается вагинальных выделений, – писала она в The New York Times. – Несмотря на то что недержание мочи – куда более общая проблема, именно эти выделения заставляют женщин в слезах обращаться к врачу… 1–2 мл нормальных выделений – признак здорового влагалища, а их производство во время соития, бесспорно, хорошая вещь. Но почему-то они оказываются табу, хотя эякулят мужчин, который выходит из той же трубки, откуда и моча, часто прославляют, особенно в порнографии». Гантер также видела пациенток, которые переживали из-за слабых мышц влагалища или оттого, что их малые половые губы слишком велики. Приготовьтесь к тому, о чем вы никогда не узнаете из порно: у 50 % женщин малые половые губы больше внешних.

В 2005 году пять женщин-ученых написали статью, которой я начала размахивать на вечеринках (что объясняет, почему меня не зовут на вечеринки). «В медицинской литературе удивительно мало описаний нормальных женских гениталий, – пишут Джиллиан Ллойд, Наоми С. Крауч, Кэтрин Л. Минто, Ли-Мей Ляо и Сара М. Крейтон в журнале по акушерству и гинекологии BJOG. – Напротив, измерения мужских гениталий широко доступны и впервые были опубликованы уже в 1899 году». Они воспроизвели работу Мари Бонапарт восьмидесятилетней давности и измерили гениталии 50 женщин. Испытуемым было в среднем 35 лет. У некоторых не было детей; у некоторых никогда не было секса. Большинство женщин – белые, но исследование включало и темнокожих женщин, азиаток и женщин из смешанных семей.

Результаты были ошеломляющими. Размер клитора варьировался от 5 до 35 мм – от горошины до фотографии на паспорт. Расстояние между клитором и уретрой составляло от 16 до 45 мм. Малые половые губы в длину были от 2 до 10 см, а в ширину – от 7 до 50 мм. Позвольте мне повторить: у одних женщин половые губы были в пять раз длиннее, чем у других. У 41 женщины сами гениталии были темнее, чем окружающая их кожа. Сопроводительные фотографии – это целая история. Бывает трудно различить несколько пенисов, но различия между женщинами очевидны. У одних тонкие полоски половых губ, у других – полные губы, наподобие лепестков. И все это, отметили исследовательницы, никак не отражено в научной литературе. Хирургические руководства предписывают женщинам, имеющим малые половые губы размером более 4 см от основания до края, проводить коррекционное вмешательство. «Впрочем, мы обнаружили, что малые половые губы куда более разнообразны, – писали исследовательницы. – Ни одна женщина из числа осмотренных не испытывала каких-либо сложностей с ними и не стремилась что-то изменить посредством косметической хирургии»[32].

Неосведомленность (даже среди врачей) о таком естественном разнообразии имеет нежелательные последствия. Женщины идут на лабиопластику – купируют половые губы, – потому что из порно и из слов партнеров заключают, что их гениталии якобы выглядят ненормально, даже дико. Это не «косметическая» хирургия, поскольку внутренние половые губы вносят свой вклад в сексуальную стимуляцию и достижение оргазма. Джен Гантер была в ужасе: «Вы можете представить себе мужчину, который отрежет часть пениса, чтобы он выглядел более привлекательно в глазах его половой партнерши или в штанах для йоги?»

* * *

Через десять минут после знакомства я заговорила с Лесли Холл о пенетрации. Архивариус с неоново-зеленой прядкой в седых волосах выглядела впечатляюще. Она вела меня по Библиотеке Веллком в Ойстоне, а я рассказывала, что была здесь в последний раз, когда писала о коллекции человеческой кожи с татуировками. «Да, – сказала она. – Генри Веллком собирал то, что технически можно назвать… странными штуками».

Холл вот уже несколько десятков лет исследует жизнь и труды Мэри Стоупс. Она написала докторскую диссертацию по письмам мужчин к первой женщине, популяризировавшей противозачаточные средства; эти письма полны тревог о преждевременной эякуляции, импотенции и извращенных сексуальных влечениях. Когда я сказала, что мои друзья удивляются, услышав, сколько женщин не может кончить от проникновения, она всплеснула руками: «Неужели Альфред Кинси умер зря?»

Кинси был, конечно, одним из самых влиятельных исследователей секса в ХХ веке. Биолог по образованию, он начинал с изучения ос-орехотворок[33]. Переключившись впоследствии на людей, он провел несколько сотен анонимных интервью и обнаружил, что мастурбация, секс до брака и измена куда более распространены, чем принято считать. Он создал «шкалу Кинси», представляющую сексуальность в виде спектра от гетеро- до гомосексуальности. «Мир не делится на агнцев и козлищ», – сказал он. Он также подвергал сомнению существование вагинального оргазма, называя его «биологически невозможным».

Его работа имела ряд важных последствий. Данные о женской мастурбации развенчали представление о том, что сексуальные реакции у женщин по определению медленнее, чем у мужчин. Это выглядит так лишь из-за «неэффективности общепринятых техник соития». Другими словами, существующая модель секса гораздо лучше подходит мужчинам, чем женщинам, – все та же проблема, обнаруженная еще Мари Бонапарт. «Многие мужские особи, – писал Кинси, – основывают представления о соитии на ложном, но лестном для них мнении, что мужские гениталии играют в нем важную роль, и думают, что женская мастурбация – это засовывание пальцев или других предметов в глубь влагалища». Он обнаружил, что это не так. Он также оспаривал диагноз «фригидность», который ставили психиатры, и предположил, что большинство женщин способны достичь оргазма. Бо́льшую часть прежних исследований секса, отметил он, проводили мужчины.

Как и «Любовь в браке» Мэри Стоупс, работа Кинси мгновенно стала коммерчески успешной. Первый том, «Сексуальное поведение самца человека», за два месяца разошелся тиражом в 200 000 экземпляров. Он фактически создал новую дисциплину – сексологию. Однако его работа, связанная с мифом о вагинальном оргазме, не привлекала такого внимания, пока Вирджиния И. Джонсон и Уильям Э. Мастерс не подтвердили многие из его находок в более либеральные 1960-е годы. «Можно предположить, что многие семейные консультанты и секс-терапевты понимали последствия новейших открытий в сфере женского оргазма, но мало кто был готов обсуждать их в печати, – писала Реджина Маркелл Морантц в 1977 году в American Quarterly. – Из данных Кинси следует, что совокупление – не самый эффективный способ доставить женщине удовольствие. Более того, его статистика по женской гомосексуальности позволяет предположить, что лесбиянки достигают оргазма чаще». Говорят, каждое поколение считает, что оно открыло секс. В действительности каждое поколение обречено открывать, что прежние представления о сексе ошибочны. А затем забывать об этом.

Впечатляющие данные Кинси не были доступны Мэри Стоупс в 1918 году. Поэтому ей приходилось подробно фиксировать собственное сексуальное возбуждение. Она вышла замуж за Хэмфри Роу 16 мая 1918 года, через три недели после того, как он пообещал своей прежней невесте Этель, что подождет с решением полгода. Его молодая жена была упрямой женщиной. Она попросила Эйлмера Мода (ему было 60, и он все так же был в нее влюблен) стать свидетелем их бракосочетания. И он, что примечательно, согласился. Мод даже согласился быть ее посаженым отцом, когда она настояла на венчании в церкви через полгода. На фотографии Мэри – сама целеустремленность – выходит из церкви, а Роу держит зонт у нее над головой.

Вскоре Мэри забеременела; она велела Хэмфри оставаться рядом с ее палатой в клинике, где она рожала. В его дневнике написано, что он покинул палату в 5:32 пополудни – отцу ребенка воспрещали оставаться с роженицей, – а вслед ему неслись нарастающие болезненные стоны и мольбы Мэри об облегчении боли. В 11 часов вечера 16 июля 1919 года, как записал Хэмфри в дневнике, врачи вышли к нему: «Они сказали, что не слышат сердцебиения ребенка». Ребенок, мальчик, которого Мэри назвала Генри, родился мертвым спустя полтора часа. Мэри была возмущена тем, как с ней обошелся медицинский персонал. Она хотела рожать стоя на коленях, чтобы гравитация помогала ей, но «на мне повисли, руки, запястья и ноги держали, я чувствовала себя как пойманный и разъяренный зверь… Они не дали мне опоры, не было даже прутьев в изголовье или в ногах кровати, не на что было опереться».

Ее описание – типичный опыт мира медикализированного деторождения в начале и середине ХХ века. В похвальном стремлении снизить женскую и детскую смертность во время родов представители медицинского истеблишмента (в первую очередь мужчины) решили, что существует один правильный способ давать жизнь: лежа в кровати, на спине. Стоупс очень разозлило то, что ее просьбы отвергали мужчины, которые считали, что уж они-то знают лучше. Врачи, очевидно, решили, что у нее сложный характер. «Сегодня Центр активного деторождения рекомендует "более естественные" позы для родов, и, возможно, акушерки и врачи разрешили бы Мэри родить так, как она хотела, – пишет ее биограф Джун Роуз. – В своем желании родить ребенка стоя на коленях или сидя на корточках Мэри парадоксальным образом опередила свое время». Женское тело не вписывалось в мужскую модель – ни в сексе, ни в медицине, и женщины от этого страдали.

После публикации «Любви в браке» Стоупс стала знаменитой. В 1921 году она открыла первую Клинику материнства – при поддержке леди Констанс Литтон – и распространила информацию о «Pro-Race Cap» («шапочке гонщика») как методе контрацепции. Это был резиновый колпачок, который помещался на шейку матки, прерывая продвижение спермы к яйцеклетке. Прежде она осуждала «низшие классы» за «беззаботность, безграмотность и беспечность», но теперь была согласна с другими реформаторами в том, что контроль рождаемости – это действенный способ борьбы с нищетой. Клиника находилась в Холлоуэе, Северный Лондон, в то время это был бедный район. Мэри Стоупс настояла на том, чтобы там работали женщины – акушерки на приеме и врач, которая рассматривала сложные случаи. Многие пациентки отказывались называть свое имя. Это мало освещалось в СМИ.

Не все отклики на ее миссионерскую деятельность были положительными. Один психиатр назвал ее книжный труд «практическим руководством по проституции». Другие читатели называли книгу грязной и аморальной, беспокоились, что она будоражит воображение и богобоязненные гражданки не смогут обуздать страсть. Но подавляющее большинство писем, полученных издателем Стоупс, были позитивными, даже с оттенком обожания. 45 % читательских откликов пришло от мужчин.

Некоторые письма были отчаянными, душераздирающими. «Не могли бы вы подсказать самое безопасное средство не иметь детей? Мне 37 лет» – так начинается одно из писем. Матери 14 детей (9 остались в живых) в возрасте от 6 месяцев до 17 лет сказали, что у нее «очень слабое сердце, и если я рожу еще одного, то могу умереть; у меня внутри все измучено [sic]; у меня выпадает матка, страшно рожать детей в мир, обрекая их практически [sic] голодать». Другая женщина сообщала, что ее попытки избежать беременности посредством воздержания приводили к тому, что муж брал ее анально: «Он говорит, если ты не пустишь меня спереди, я войду сзади. Мне плевать, с какой стороны, главное – остаться довольным. Мадам, это очень больно, и я хотела бы знать, насколько это опасно для здоровья». Таким отчаявшимся женщинам Мэри Стоупс отправляла рекомендации по использованию контрацептивного колпачка. В 1924 году Стоупс, многие годы дававшая советы женщинам, как не иметь детей, родила сына Гарри. Ей было сорок три года.

Ее взгляды теперь представляли собой странную смесь прогрессивного и реакционного. Она позволяла себе снобистские высказывания о рабочих, но при этом отвечала полуграмотным женщинам, которые писали ей письма с просьбами о помощи. Она была сторонницей консерваторов – и поборницей избирательного права для женщин. Она не брезговала непринужденным бытовым антисемитизмом, а в 1939 году послала Гитлеру томик своих стихов с пламенным сопроводительным письмом, в котором было сказано, что «любовь – это величайшая сила на земле». В «Любви в браке» не упоминалась гомосексуальность, и однажды она назвала влечение женщин друг к другу «болезнью». Признавала Стоупс и то, что не давало покоя нескольким поколениям феминисток из среднего класса – что их свобода создается трудом других женщин, помогающих им по хозяйству[34]. Она написала в Sunday Chronicle в 1920 году, что без домработниц «цивилизация развалится на куски».

Так же трудно отделить ее взгляды от стратегических решений. Два предисловия к «Любви в браке» написаны профессором и иезуитским священником для придания книге научного и морального веса. Стоупс поддерживала контроль над рождаемостью, но публично выступала против абортов. При ее жизни клиники, названные в ее честь, не давали рекомендаций по прерыванию беременности. Сегодня дают, и это еще одно из противоречий. В декабре 2017 года клиника «Мэри Стоупс» в Белфасте была закрыта. Ее работа регулярно вызывала протесты, и женщины, которые пользовались ее услугами, нуждались в сопровождении, заходя в клинику и покидая ее. Клиника проработала пять лет, самой пожилой пациентке было 52 года, а самой юной – 13 лет (девочку-подростка изнасиловал родственник).

* * *

Книга «Любовь в браке» написана в стиле, который иначе как бредовым не назовешь. Это полные эвфемизмов страницы эротической прозы о «порталах желания», которые перемежаются с самым приземленным реализмом. «Срывать лаванду и фиалки… А затем: вот так мы стимулируем клитор», – описывает книгу Лесли Холл. От непрерывных смен тональности голова идет кругом. Сама Стоупс, как и ее взгляды, была очень противоречива. Она представляла себя как наивную, изголодавшуюся по сексу жену. На самом деле она очень целеустремленно искала собственный путь. В 1922 году Стелла Браун, ее коллега по борьбе за контролем над рождаемостью, писала Хэвлок Эллис: «С ней становится все труднее работать. Я не могу описать подробно, как она вела себя на нашей последней встрече, но, уверяю вас, это жалкое проявление буйства и наглости производило самое прискорбное впечатление. К тому же она эгоистична и тщеславна до крайности… ежедневно наживает новых врагов». В статье «Расположенная Стоупс» Холл резюмирует: «Мэри Стоупс плохо работала в команде, была не готова даже к необходимым компромиссам, не поддерживала других участниц кампании, когда они нарушали закон и шли против официальной власти, не могла работать гармонично и даже из тактических соображений солидаризироваться с остальными».

Многие историки считают, что личная трагедия Стоупс, ее брак без секса с Рагглзом – это ложь. В биографии, написанной Джун Роуз, много скепсиса. Сохранились письма, где у Стоупс во время ее первого брака просят совета по контролю беременности, и они показывают, что она не была так уж невежественна. К тому же, еще будучи подростком, она интересовалась биологией. Подозреваю, что бедняга Реджи время от времени испытывал трудности с эрекцией, но это было не единственной причиной развода. Его показания в течение десятилетий оставались недоступны, но в документах, доставшихся Британской библиотеке, он утверждает, что Стоупс была «сексуально одержима, почти патологически».

Однако самое темное пятно на ее наследии – это интерес к евгенике. Еще не начав исследовать труды Стоупс, среди немногих точных фактов о ней я знала: она запрещала сыну жениться на женщине, которая из-за близорукости ходила в очках. Я тогда подумала, что «неудобное», переходя некоторые границы, становится непростительным.

В 1920-е и 1930-е годы интерес к евгенике не был чем-то необычным среди интеллектуалов. В более патерналистскую эпоху идея о том, что образованная элита может управлять фертильностью других людей, выглядела вполне респектабельно. Была также и определенная наивность в отношении того, куда приводят такие идеи, но в 1930-е годы стало ясно, что нацистская Германия стерилизует и убивает людей с нарушением обучаемости, эпилепсией, шизофренией, геев, лесбиянок и других «дегенератов», стремясь к созданию арийской «высшей расы». Режим скопировал программу стерилизации с аналогичной инициативы в Калифорнии.

Как исследователь Лесли Холл не снимает со Стоупс обвинений в приверженности евгенике и не считает необходимостью, чтобы та оставалась заслуживающей изучения. Однако она помещает Стоупс в контекст ее времени, когда в нескольких комнатах теснились семьи из десяти и более человек. «Движение по контролю над рождаемостью действительно делится на два направления, – сказала она в разговоре со мной. – Одни люди говорят, что нужно рожать правильных детей или добиваться, чтобы определенные люди не заводили детей… [Вторые] предоставляют другим возможность иметь любое количество желанных детей. Мэри – на этой стороне». Лесли Холл считает, что Стоупс выступала против будущей невестки, подспудно желая контролировать сына. «Наверное, можно назвать это комплексом Иокасты[35]. Она была очень привязана к Гарри и должна была придумать хоть что-то, чтобы его удержать. Мэри Уоллис трудно было в чем-то упрекнуть: это была умная девушка, очень образованная, привлекательная. Она носила очки – да, это так. Давайте вычеркнем ее». Стоупс сделала именно это: она вычеркнула Гарри из завещания. Когда в 1958 году она умерла, то ее клиники по ее распоряжению достались Обществу евгеники. Возможно, это было неизбежно, но так или иначе с Ассоциацией планирования семьи Стоупс разошлась окончательно.

Невозможно отделить друг от друга личное и политическое у Стоупс и понять, чем продиктованы ее действия. Легче ли мне думать, что ее обвинения в адрес будущей невестки продиктованы не увлечением евгеникой, а чрезмерной материнской опекой? Я не уверена. Но это усложняет картину, как и знание, что ее возражения против абортов в 1910-х и 1920-х годах были тактическим расчетом, как и требования суфражисток об ограниченном избирательном праве для женщин. История показывает, что Стоупс приняла правильное решение: когда контроль над рождаемостью был принят медицинским истеблишментом, а затем и церковью Англии, феминистки продвинулись в борьбе. Как только было установлено, что женщины вправе сами контролировать свое тело, стало легче требовать права на аборт.

Хочется вычеркнуть евгенику из истории контрацепции в Великобритании и США, потому что она дает оружие противникам абортов в Америке и тем, кто выступает против субсидированного распространения контрацептивов в развивающихся странах. Однажды меня ошарашила темнокожая консервативная американка, которая сказала, что я поддерживаю «убийство миллионов чернокожих младенцев», потому что выступаю за то, чтобы у женщин был выбор[36].

В развивающихся странах религиозные консерваторы пытаются представить контроль над рождаемостью как инструмент империализма и колониализма, навязываемый Западом, чтобы разрушить традиционную структуру семьи. Мы не можем отрицать, что Стоупс и такие ее сторонницы, как Маргарет Сэнгер, занимали не самую здравую позицию. Но мы можем поместить их в контекст их времени. Их убеждения не имеют ничего общего с современным движением за репродуктивную справедливость. Организация, которая сейчас носит имя Мэри, была основана в 1976 году – через год после того, как закрылись ее клиники. Борьба, которой положила начало Мэри Стоупс, продолжается по сей день. Способствовал ли сложный характер этой женщины ее достижениям? С ее легкой руки контрацепция и женское сексуальное влечение стали темой для обсуждения за чаем в приличном английском обществе. В 1923 году Мэри возбудила иск против католического врача, который обвинил ее в непристойности, и в результате огласки в тех же газетах, где ранее отказывались рекламировать ее клиники, стали писать о противозачаточных средствах[37]. Судебные издержки были значительными, но посещаемость клиник выросла. Как и суфражистки, она обнаружила, что громкое осуждение лучше, чем вежливое игнорирование.

Лесли Холл сравнивает Стоупс с Жермен Грир – радикальной, яростной феминисткой первой волны, смешной и бесстрашной, вызывающей бешенство и благоговение и часто пренебрегавшей женской солидарностью. «В начале 70-х годов коллеги считали ее фурией, сорвиголовой, но она была публичной фигурой, которая возбуждала в обществе волнения – так же, как Стоупс заставляла людей задуматься о противозачаточных средствах», – говорит Холл. Одновременно другие женщины выполняли неблагодарную работу, создавая группы для решения конкретных задач и лоббируя политиков. Но любому движению нужны и провокаторы, и прагматики.

Точно так же в борьбе за право голоса «нам нужны были и боевики-Панкхерсты, и Миллисент Фосетт, которая занималась рутиной: заседала в комитетах, добивалась небольших поправок к законам, заставляя постепенно меняться сердца и умы людей». Мэри Стоупс вовсе не должна нравиться нам для того, чтобы мы могли ценить ее. Она подарила женщинам (и мужчинам) знание, которое помогает им понимать свое тело и свои желания и лучше контролировать как одно, так и другое. Мы получили представление о широком диапазоне и разнообразии нормального. Никогда еще увидеть, как другие люди занимаются сексом, не было так просто. Но это принесло свои трудности.

* * *

Когда я была подростком, секс мне представлялся так: прелюдия, проникновение, эякуляция, КОНЕЦ. Найти порно в 1990-х было очень трудно; одного из моих парней мама наказала за то, что нашла у него под матрасом ЖУРНАЛ[38]. Но это характерная история. Порно в интернете еще раз утвердило эти три пункта как единственно возможный секс. По иронии судьбы, Энн Кёдт тревожилась, что миссионерская позиция станет главной для ее поколения, однако в порно она встречается редко, потому что не видно, что же там, черт возьми, происходит. Теперь мы воображаем себя гораздо более раскрепощенными и готовыми экспериментировать, чем поколение Мэри Стоупс или феминистки второй волны. Но всплеск (извините!) интернет-порно породил новый сценарий секса, столь же ригидный и неподходящий для женщин. В порно редко показывают обычный секс, снятый на камеру. Секс режиссируют, как хореографический номер, снимают и монтируют. Но мы не говорим об основных приемах и клише в порно, потому что его потребляют (в основном) в одиночку и потому что в нем нет разделяемого всеми единого канона. В отличие от театра или телевидения, в порнографии не существует профессиональных «критиков», которые бы толковали его клише и типажи. Это означает, что порно может выглядеть как настоящий секс, при этом будучи искусственным. И, конечно, его производят в основном мужчины и для мужчин.

За последние несколько лет появилась мода на «секс-позитивный» феминизм. Хорошо распространять информацию о том, что секс – это нечто нормальное и естественное, а не тайное и постыдное. Однако зачастую феминистки, особенно юные, остерегаются критиковать секс-индустрию, где желание идет рука об руку с капитализмом. Они боятся, что их назовут старыми ханжами, если они заговорят о темных сторонах порнографии или проституции[39]. Есть большое искушение описывать сам секс как нечто классное, интересное и стоящее. Это не так: слушать, как скучные люди описывают свои фетиши, обычно столь же весело, как смотреть слайд-шоу чужой поездки в отпуск. Провокационность секса тоже сильно преувеличена. Твои родители этим занимались. Твои бабушка и дедушка делали это. Возможно, твои бабушка и дедушка делают это прямо сейчас. В конечном счете две группы заинтересованы в том, чтобы женщины переживали из-за своей «фригидности»: продавцы слишком дорогого нижнего белья или других секс-атрибутов, и склоняющие их к сексу, которого они на самом деле не хотят. Секс – это отлично. Как и скалолазание. Ни то ни другое не определяет вашу человеческую ценность.

Меня всегда озадачивало, почему мы придирчиво рассматриваем другие формы культуры («Не расистки ли Girls?», «А League of Gentlemen не трансфобы?»), но не затрагиваем порно. В нем есть множество ужасных этнических стереотипов: горячие темнокожие дикарки, покорные азиатские школьницы, чистые, невинные белые девственницы. Часто встречается любопытный оттенок гомофобии в сексе втроем ММЖ: парни избегают зрительного контакта, словно они по неловкому совпадению вдвоем трахают женщину и легче сделать вид, что второго парня нет. На многих сайтах-агрегаторах «межрасовый секс» выделен в отдельную категорию, как будто секс с представителем другой расы – это то же, что секс втроем или «золотой дождь». Эскорт-услуги до сих пор радостно рекламируют «шимейлов» и «цыпочек с членами». Предполагается, что наличие эрекции дает лицензию на использование оскорбительных выражений. Это что-то вроде освобождения от физкультуры в школе?

Порноактриса и режиссер Стоя, которая снимает фильмы для взрослых с 2007 года, – один из самых проницательных критиков порноиндустрии. «При размещении контента на порносайтах, называть видеоролики в духе "выебал малолетнюю шлюху" – не лучший способ презентации», – сказала она мне. Стоя считает, что ее деятельность может играть положительную роль: девушки называют ее ролевой моделью, парни просят совета в сексе; однако ее разочаровывает экономика порно. Учитывая гонорары адвокатов и цены на налоговые консультации, а также обязательные проверки сексуального здоровья, большинство исполнителей порно получают мало. Их карьера, как правило, коротка, и впоследствии им бывает трудно найти другую работу.

Несмотря на то что порноактеры делятся самой интимной сферой жизни, ни окончательный монтаж сцен, ни их образ им не принадлежит. Снимая сцену, в которой присутствует садомазохизм, Стоя должна убедиться, что исполнители за кадром открыто обсудили границы дозволенного. Но то, что попадает на Tube-сайты, – короткие ролики самого процесса секса: выебали малолетнюю шлюху, даже если «малолетке» уже двадцать семь и она владеет компанией, которая снимает этот фильм. Представьте себе, что вы видите женоненавистническую пародию на себя, голую, вывешенную в интернете. Такие ролики – дегуманизирующие в буквальном смысле слова: из описаний убирают имена актеров, потому что это поможет исполнителям найти видео и подать обвинение в нарушении авторских прав.

Критические замечания Стои напоминают мне критику веб-журналистики, которая финансируется за счет рекламы. Если вашу работу не оплачивают люди, то вам необходимо либо производить предельно бюджетный контент, либо воровать чужой труд. Если журналистика производит ужасные кликабельные заголовки («Вы не поверите, как плохо выглядит эта звезда 90-х!»), то в порно мы видим унизительные и дегуманизирующие описания. Это больнее задевает актрис, потому что их предполагаемая целевая аудитория состоит из мужчин[40]. Гифки для предварительного просмотра видео также могут быть грубо упрощенными: вот девушка в службе безопасности аэропорта; снова девушка, ее голова прижата к столу, искаженное лицо смотрит в камеру; девушка лежит, ноги за головой, из нее вынимают пенис, и сперма заливает ее зияющий анал.

Даже и без Мэри Стоупс с ее «невидимыми волнами души» ясно, что это все не имеет никакого отношения к сексу с любимым человеком. Это напоминает скорее мрачную мизантропию Филиппа Ларкина: секс – это как «попросить другого высморкаться за тебя». Однако большинство людей не хотят говорить об этом, так как считают критику секс-индустрии ханжеством. Это глупо. Если вы задаете вопросы о цепочке поставок и отношении к персоналу в индустрии фастфуда, это не значит, что вы ненавидите гамбургеры. И само наличие у вас эрекции еще не освобождает вас от законов этики. Лично я вообще не смотрю порно[41]. Но если вы его смотрите – помните о людях, которые его создают.

Стоя пытается найти свой путь в индустрии. Она не поддерживает традиционный образ порнозвезды: ни грудных имплантов, ни наращенных крашеных волос, ни филлеров для губ. Она занимается воздушной гимнастикой, так что у нее сильные руки и что-то вроде пресса с кубиками. Порой у нее есть волосы в подмышках. Все это заставляет меня восхищаться ею. Она снимает квир-порно, продает его через независимый сайт и параллельно публикует философские эссе. Она старается держаться подальше от стандартных гетеросексуальных сценариев с прелюдией, проникновением и эякуляцией. Это трудно. «На меня давит капитализм: член хорошо продается», – говорит она. Я считаю, что ее попытка сделать зрителей порно более этичными, – почти героизм. «Конечно, если люди просто хотят порнухи, хотят увидеть, как кого-то трахают, можно проигнорировать всю эту писанину и пропустить вступление. Но я пытаюсь вставить его туда». Бо́льшую часть дохода Стое приносит ее фирменный мастурбатор Fleshlight – трубка с силиконовой подкладкой, повторяющая форму ее половых губ. Идея в том, что вы можете не просто смотреть на любимую порноактрису, но и оказаться на шаг ближе к сексу с ней. Я считаю странным продавать в магазинах точную копию своего влагалища, однако Стоя делает на этом хорошие деньги. Продажи Fleshlight поддерживают другую ее работу.

Феминистская критика порноиндустрии, как правило, делает акцент на последствиях для женщин, но на мужчин она тоже влияет. Существуют ли обстоятельства, в которых парни могут рассказать друг другу о разнице между тем, что они видят на экране, и их собственной сексуальной жизнью? Стоя рассказывает мне, что мужчины задают ей вопросы, которые не могут задать друзьям. Это странный парадокс маскулинности: ты твердый, как камень, но хрупкий, как бумага. Если я расскажу подругам о проблемах в сексе или в отношениях, я почти наверняка получу в ответ сочувствие, юмор или добрый совет. Я не уверена, что большинство мужчин могут рассчитывать на подобный разговор с друзьями.

Досадно то, что конструктивное давление на порноиндустрию с целью что-то изменить к лучшему (а не просто подавить), похоже, оказывают только феминистки, т. е. женщины. Если мужчины являются главными потребителями порно, почему не на них лежит ответственность за то, чтобы изменить его, сделать менее женоненавистническим, убедиться, что актрисам платят и хорошо обращаются с ними? Иногда я наблюдаю за феминистским движением и думаю: как мы сюда попали?

В конце интервью Стоя сказала, что хочет закончить на мажорной ноте. Когда в конце 2017 года прогремело движение #MeToo, начались и давно назревавшие дискуссии о власти, согласии и принуждении. Но время от времени звучало предположение, что секс между мужчиной и женщиной по своей природе является неравноправным. Мужчины – не экстрасенсы, и их партнерши должны быть честны с ними. Если нам что-то не нравится, мы должны это проговорить. Иначе мы невольно возвращаемся к модели секса, которую так усердно стремилась разрушить Мэри Стоупс: мужчина-агрессор преследует пассивную, «дающую» ему женщину. В Барнардском колледже в США, рассказывала Стоя, одна девушка спросила ее: «"Что мне делать, если мой бойфренд хочет чего-то, чего я не хочу, потому что я такого не заслуживаю?" А я говорю: "Ну, он пытается заставить тебя, он пытается тебя принудить? Нет? Тогда ты должна помнить, что он тоже человек и у него тоже есть желания"». Стоя сделала паузу и добавила: «Надеюсь, несмотря на то что сейчас идет настоящая гендерная война, мы будем помнить, что противоположный пол – не обязательно наши враги». Я тоже на это надеюсь. Я надеюсь, что в будущем téléclitoridiennes поймут, что с ними все в порядке. Надеюсь, что никто не будет беспокоиться о мифическом вагинальном оргазме, который никогда не наступает. Надеюсь, что женщины осознают, что их тело и желания не проблемные – они просто разные. Надеюсь, что подростки не станут думать, что у нас есть только три пункта: «прелюдия – проникновение – эякуляция». Надеюсь, что нынешнее поколение преподавателей-сексологов преуспеет там, где потерпели неудачу Мари Бонапарт, Мэри Стоупс, Альфред Кинси и другие, и мы наконец опровергнем вечные мифы о том, что такое «нормальный» секс.

Я надеюсь, что однажды секс перестанет огорчать такое количество женщин.

4. Игра

Девушки хотят удовольствийлетворения базовых прав человека.

Лозунг на марше в честь 8 Марта

«У нее был удар, как у быка, – вспоминала ее коллега по команде Джоан Уолли. – Она была единственной, кто мог достать мертвый мяч, тяжелый кожаный мяч, и с левого фланга на правый дать мне пас, едва не сбивающий с ног силой удара».

В свое время Лили Парр была сенсацией. В 14 лет, когда она начала играть за местную команду, по словам ее биографа Барбары Джейкобс, она была «неправдоподобно красива угрюмой, мрачной красотой, она только что закончила школу – если вообще удосуживалась туда ходить… Она постоянно сквернословила, изо рта, если она не была на поле, вечно торчала сигарета «Вудбайн», и эта девочка воровала все, что плохо лежит».

Шел 1919 год. Пока Мэри Стоупс обучала одних женщин, что можно проделывать со своим телом, другие женщины использовали свое тело совершенно по-новому: они играли в футбол. На пике карьеры команда Лили Парр играла перед толпой в 50 000 человек – это больше, чем на игре сборной Англии, когда открывался последний женский чемпионат мира. Команда «Дик, Керр энд Ледиз» ездила на соревнования во Францию, и они стали знаменитостями благодаря выпускам киножурнала Pathe, которые показывали в кинотеатрах. Их успех показывает путь, по которому мог бы развиваться женский спорт в ХХ веке: за него хорошо платили, его посещали, его любили. Вместо этого Футбольная ассоциация задушила карьеру Лили Парр и женский футбол в целом. Теперь, когда имена таких женщин, как капитан сборной США Меган Рапино, стали наконец общеизвестными, женский спорт только начинает восстанавливаться.

Женщины, играющие в футбол, всегда были предметом споров. Перед Первой мировой войной эта игра считалась опасным и неженственным занятием. «Мужчины принимают мяч на грудь и на плечи, а также на бедра. Неужели врачи могут признать, что эти участки женского тела пригодны для подобных грубостей?» – вопрошал читатель в письме Sheffield Evening Telegraph and Star в феврале 1895 года[42]. «Женщины бегают то по-утиному, то как курицы – в зависимости от их веса, – несколько дней спустя написал другой увлеченный физиолог-любитель в The Pall Mall Gazette. – Не думаю, что футболистки когда-нибудь начнут забивать голы».

Эти два письма – из книги «Девушки с мячами» Тима Тейта, где рассказывается о нескольких неудобных женщинах. Им был необходим сложный характер. На протяжении истории женщин сознательно и неоднократно исключали из спорта. Только мужчины могли состязаться на Олимпийских играх в Античности. Женщинам запрещалось участвовать в Бостонском марафоне до 1972 года. На Уимблдоне они стали получать равные призовые деньги только в 2007 году. Самое большое отставание наблюдается в командных видах спорта, которые меньше финансируются, менее престижны и менее популярны, чем их мужские версии.

Одна из проблем заключается в том, что в спорте женщины не требуют, чтобы к ним относились точно так же, как к мужчинам. В мире нет ни одной женщины, которую могли бы выбрать в команду премьер-лиги, или женщины, которая могла бы перегнать чемпиона-мужчину в 100-метровом спринте. Нам нужны собственные лиги и соревнования с учетом пола, потому что тестостерон дает мужчинам большое физическое преимущество.

Но сама мысль о том, что женщины играют вместе и соревнуются друг с другом, часто вызывает негативную реакцию. По мере того как в XIX веке набирал силу организованный спорт, первые женские футбольные команды сталкивались с финансовым и социальным давлением. Среди пионерок женского спорта были шотландская суфражистка Хелен Мэтьюс из команды «Миссис Грэмс XI», игроков которой в начале 1880-х годов неоднократно прогоняли с поля разгневанные мужчины, и леди Флоренс Дикси, которая десять лет спустя основала Футбольный клуб британских леди. (В юности леди Флоренс пропустила лондонский сезон балов и чаепитий и отправилась охотиться на крупную дичь в Чили, откуда привезла прирученного ягуара по кличке Альфумс. Такая вот была женщина.)

Первых женщин-футболисток критиковали за любительский уровень игры, а между тем их матчи регулярно приходилось отменять из-за угрозы физической расправы. К ним относились не как к спортсменкам, а как к городским сумасшедшим, и поглазеть на них стекались огромные неуправляемые толпы зевак. Некоторые игроки использовали псевдонимы, что позволяло им исчезнуть, если ситуация становилась слишком опасной. Но они продолжали шаг за шагом и мяч за мячом пробивать идею, что женщины могут играть в футбол.

Мы знаем о них очень мало, но то, что знаем, интригует. Одна из команд во главе с Хелен Мэтьюс выставила на поле чернокожую спортсменку, Эмму Кларк, которую газета South Wales Daily News характеризовала как «быстроногую темнокожую девушку на правом фланге», – в то время как в мужской лиге было всего два чернокожих игрока[43].

Две вещи помогли женскому футболу стать более популярным: брюки и война. В конце XIX века шла кампания за то, чтобы освободить женщин от корсетов и кринолинов. В 1881 году было основано Общество рациональной одежды. Одним из его требований стало двукратное снижение веса женского нижнего белья – с 14 до 7 фунтов (последнее, впрочем, все еще сравнимо с весом младенца)[44]. Когда вы представляете себе первых феминисток – марширующих, раздающих листовки, привязывающих себя к перилам, важно помнить, что они при этом находились в тяжелой, неудобной одежде.

Движение за рациональную одежду прямо связывало ограничения женской моды с ограничениями и несвободой в жизни женщин. Женская одежда была задумана для того, чтобы на нее смотреть, а не жить в ней, и табу на пот и грязь для добропорядочных женщин были эффективным способом связать их по рукам и ногам.

Оппозиция реформам была яростной. Амелия Блумер, давшая свое имя свободным брюкам в качестве альтернативы юбкам в пол, вернулась к привычным платьям в 1859 году, после десятилетия непрерывных насмешек. В Америке в нескольких штатах существовали законы, запрещавшие женщинам носить брюки. Но идея, что женщины могут выбраться из громоздких юбок, постепенно набирала силу, и этому способствовал рост популярности велосипедов. «Велосипед сделал для эмансипации женщин больше, чем что бы то ни было в мире, – рассказывала американская активистка Сьюзен Б. Энтони. – Я радуюсь каждый раз, когда вижу женщину на велосипеде. Он дает женщинам ощущение свободы и уверенности в себе».

Еще одной поворотной точкой стала Первая мировая война, пожравшая жизни множества молодых мужчин, а живых выплюнувшая обратно израненными и контуженными. Футбольная команда «Харт оф Мидлофиан» записалась в армию в полном составе – и шестеро из одиннадцати ее игроков погибли в 1916 году. Столько мужчин не вернулось с войны, что на британских оружейных заводах не хватало персонала. Женщин брали на работу, чтобы заполнить пустые места, – разумеется, на половинную оплату за те же самые 12-часовые смены у станка, шесть дней в неделю. Работа была черная и вредная – «оружейницы» вручную начиняли разрывные снаряды. Их кожа желтела от тринитротолуола, за что работниц прозвали «канарейками». Но деньги давали им независимость, а это всегда вызывает опасения. «Пресса пестрела неодобрительными статьями, – пишет Барбара Джейкобс из «Дик, Керр энд Ледиз». – Капризы этих девушек превращались в сенсационные истории: например, о том, как девица заходит в паб, вытаскивает из штанов пачку банкнот, требует разных видов пойла – на глазах у двух благородных героев, двух раненых солдат, которые пропили все до последнего шиллинга. А другая заходит в универмаг и покупает готовую шубку (да как она посмела!)».

В середине 1910-х годов, попав на оружейные фабрики, женщины стали делать то, что делали мужчины: в перерыве они гоняли мяч. У фабрики «Дик, Керр и Компания» в Престоне, названной в честь ее основателей У. Б. Дика и Джона Керра, были свои футбольные поля, и вскоре у женщин сложилась любительская команда. Меняющаяся мода отражала смену времен. В октябре 1917 года из Металлургической компании Ньюкасла, по данным Национального архива, уволили двух женщин за то, что они носили брюки в нерабочее время. 17 работниц – весь женский персонал – объявили забастовку, требуя вернуть коллег. Вместо этого все женщины были уволены. Однако реформы ускорялись и стали очень значимыми для женщин-спортсменок: невозможно 90 минут подряд бегать и прыгать по полю в корсете. С 1900 года женщины-футболистки носили «никербокеры» – мешковатые брюки, собранные под коленом, – и толстые чулки. Примерно к 1920 году в обиход вошли шорты, которые мы знаем сегодня. Женщины обрели ноги – и больше не боялись их использовать.

* * *

Лили Парр едва ли надела бы элегантное женственное платье – на футбол или в другой ситуации. Она родилась в 1905 году в Сент-Хеленсе, который теперь стал частью графства Мерсисайд. Ее дом находится всего в пятидесяти километрах от дома Энни Кенни, родившейся на четверть века раньше. Как и Кенни, Лили росла в большой рабочей семье: Джон, Лиззи, Боб, Лили, Джордж, Билл, Элси и Дорис. Ее мать Сэл родила первого ребенка в 19 лет, а самую младшую дочь – в 42 года. Ее родной дом был грязен, с курятником и хлевом на заднем дворе, за столом было шумно, здесь ели тяжелую еду и без умолку кричали дети. Лили беспрестанно курила, тащила все, что плохо лежит, и отпускала нездоровые шуточки. «Постоянные члены команды готовились к матчу, у них были эластичные чулки на коленях и на лодыжках и повсюду повязки, резинки, бандажи, – рассказывала Джоан Велли. – Тут вошла Парр, оглядела их всех и говорит: "Не знаю, как «Дик, Керр» и женская футбольная лига, а по мне это похоже на какое-то чертово паломничество в Лурд"». Джон и Боб, братья Лили, обожали футбол, и она быстро научилась играть. В подростковом возрасте она была 1,80 м ростом – стремительный и ловкий левый нападающий. Из-за пола ее часто недооценивали: хорошо известна история, как однажды она била с края зоны пенальти и сломала руку вратарю (мужчине).

Во время Первой мировой войны фабрики продвигали свои женские футбольные команды, и это помогало им собирать средства на благотворительность. Футбольная ассоциация приостановила работу мужской лиги, поэтому не было никакой конкуренции за зрителей или площадки. В этот ландшафт и вошла Лили Парр. Альфред Фрэнкленд, управляющий фабрикой «Дик и Керр» в Престоне, видел, как подросток Лили играет против его команды. Он понимал, насколько она сильный и быстрый игрок. После шумных объяснений с матерью Лили переехала в Престон и стала выступать за команду «Дик, Керр энд Ледиз». У нее даже появилась собственная комната, где она могла курить свои «Вудбайнс», валяясь на кровати.

Домашние матчи проходили очень хорошо, но Фрэнкленд хотел большего. В 1920 году он договорился провести игру с командой из Франции. По общему мнению, француженки – нежные модницы; по общему мнению, девушки из Ланкашира, против которых им предстояло играть, такими не были. Во время обеда в гостинице Лили Парр заявила, что так проголодалась, что готова «съесть лягушку с маслом». Вечером Лили отказалась танцевать вальс в столовой «Дик, Керр», зато в конце концов подбила всех танцевать польку (разумеется, с сигаретой в зубах). Затем они ездили по сельской местности, в Блэкпул и в Лондон, а между поездками проводили футбольные матчи, в частности на Стэмфорд Бридж. Французская команда научила Лили правильно произносить слово «мерд» («дерьмо»). Зрители и критика в целом принимали команду благосклонно. В конце концов девушки собирали деньги на благотворительность.

Когда серия матчей с француженками закончилась, «Дик, Керр энд Ледиз» уехали из Лондона. По дороге домой первая в истории Британии серьезная женская футбольная команда встретила первую в истории Британии женскую забастовку – еще поколением раньше зрелище немыслимое. Работницы Джона Льюиса, боровшиеся за право жить вне общежитий, предоставленных компанией, были частью новой силы, того боевого настроя, который поддержали профсоюзы и лейбористская партия.

* * *

«До появления команды "Дик, Керр энд Ледиз" женщины из рабочего класса не могли заниматься благотворительностью, быть гордостью нации и заслужить ее благодарность, – пишет Барбара Джейкобс. – Что-то менялось в расстановке сил. А это может показаться опасным, не так ли?»

Весь следующий год девушки играли показательные домашние матчи. Про Лили Парр писали в Daily News: «Пятнадцатилетняя девочка-защитник, у которой, говорят, удар, как у мужчин из премьер-лиги». Затем они отправились во Францию играть ответные матчи. Подруга Лили по команде, Элис Вудс, была потрясена тем, что они увидели на севере страны: здесь ряд за рядом тянулись могилы, 11 000 могил. В дневнике Элис описано, как они забирались на Триумфальную арку, как Лили заснула во время лекции о военной гимнастике в Доме инвалидов. Первый матч закончился тем, что на поле высыпали недоброжелатели, и девушкам пришлось убежать в раздевалку. Чтобы попасть на следующую игру, им пришлось проехать по опустевшим полям сражений на Сомме, где за 4 года до того погибла бо́льшая часть команды «Харт оф Мидлофиан». Здесь по-прежнему тянулась колючая проволока, стояли разбомбленные здания и сошедшие с рельс поезда. Затем они отправились в Версаль, и Элис записала в дневнике: «Я стояла на том месте, где был заключен мир».

Они выиграли со счетом 6:0 в Гавре и 1:0 в Руане, а потом сели на паром и отплыли домой. Перед самым Рождеством девушки играли ночной матч. Прежде это было технически невозможно, однако заводские инженеры «Дик, Керр» попросили в военном ведомстве два дополнительных прожектора. Заявку одобрил госсекретарь Уинстон Черчилль[45]. На матч пришло 12 000 человек, а запись показывали в кинотеатрах по всей стране.

Женский футбол в Британии достиг высшей точки своего развития. На второй день после Рождества 1920 года команда «Дик, Керр энд Ледиз» играла со своими сильнейшими соперниками «Сент-Хеленс» на стадионе «Гудисон-парк» в Ливерпуле, родном городе клуба «Эвертон». На стадион вместимостью 53 000 человек пришло около 67 000[46], так что несколько тысяч человек так и не смогли попасть внутрь. Сборы от продажи билетов составили 3000 фунтов – полмиллиона по сегодняшнему курсу. В новом году команда играла уже до трех матчей в неделю, и в августе они взяли с собой команду «Сент-Хеленс» на остров Мэн. Это был изнурительный график, который они совмещали с работой или учебой. Работницам фабрики повезло с понимающим работодателем; другим же, например медсестре Флорри Редфорд, приходилось наверстывать упущенное, работая по ночам.

Успехи женского футбола начали привлекать и внимание недоброжелателей. С 1902 года был запрещен футбол в смешанных командах (это и сейчас запрещено для совершеннолетних). Женщины не могли выступать в роли рефери. Во время войны, когда мужская футбольная лига приостановила игры, женский футбол давал некоторую возможность отвлечься мужчинам «звездных» (мирных) профессий, остававшимся в тылу, а также раненым и командированным домой или в увольнение. Но осенью 1919 года Футбольная ассоциация возобновила работу мужской лиги; к тому времени более 2 миллионов британцев было демобилизовано. Они возвращались с войны в страну, погрязшую в долгах, повсюду были трущобы и фабрики викторианской эпохи. Пугало вероятное падение рождаемости из-за того, что погибло слишком много молодых мужчин.

Правительство решило, что вернувшиеся на родину «Томми» должны получить привилегии. Безработица вызвала волну беспорядков от Ливерпуля до Кардиффа. «Официальные документы того периода показывают: правительство всерьез опасалось, что миллионы безработных демобилизованных военных устроят массовые беспорядки, и в дальнейшем власть могут захватить большевики, – пишет Тим Тейт, имея в виду революцию, которая только что опрокинула многовековую власть царской династии в России. – Мужчин, конечно, раздражало, что женщины делают "их" работу, занимают "их" место на заводе». Правительственный комитет постановил, что работа не должна «мешать уходу за детьми… Женщин надо оберегать как необходимых стране хранительниц домашнего очага».

Новые настроения привели к увольнению полутора миллионов женщин, которые работали на заводах во время войны. Некоторые вернулись к ведению домашнего хозяйства, другие стали заниматься «женским трудом», таким как стирка или пошив одежды. Если женщина отказывалась от занятий домашним хозяйством, то могла лишиться пособия по безработице. В любом случае женщинам платили меньше, чем мужчинам. В профессиях среднего класса, таких как преподавание и государственная служба, был введен «брачный ценз»: вступив в брак, женщина должна была уйти с работы. Он просуществовал до следующей войны[47].

В 1921 году политики всерьез озаботились возвращением старого порядка. В новом еженедельном журнале Football Special and Sporting Pictorial появилась колонка «Футболистки», где девушек-игроков называли одержимыми. «Девушки до 20 лет должны иметь широкий спектр интересов, нехорошо зацикливаться на чем-то одном, – писали там. – Как правило, они считают благородным отказываться от других удовольствий в пользу футбола, но на самом деле это просто недальновидно и эгоистично».

Слово «эгоистично» говорит о многом. Какой должна быть женщина? Заботливой, ласковой, поддерживающей. Самоотверженной. Женщина – человек, который поддерживает жизнь. Неудивительно, что выдающихся женщин – будь то в спорте, литературе, искусстве или где-то еще – так часто называют «сложными». Требуя внимания к себе, они нарушают мощное и глубинное табу.

Наша негативная реакция на женщин, которые управляют своей жизнью, распространяется на литературу, живопись, музыку и другие виды искусства – на любые формы игры. «Книга создается из массы небольших проявлений эгоизма, – пишет Клэр Дедерер в заметке для The Paris Review в ноябре 2017 года. – Эгоистично закрыть дверь и побыть одной. Эгоистично оставить коляску в прихожей. Эгоистично забыть о реальном мире, чтобы создавать мир воображаемый. Эгоистично брать истории реальных людей. Эгоистично приберегать лучшее в себе для неведомого анонимного любовника – читателя. Даже говорить то, что хочешь, – уже эгоизм».

Возможно, эта точка зрения подспудно питала растущее недовольство женским футболом. Женщины-футболистки были неуправляемы и свободны. Они принадлежали самим себе и друг другу, а не пытались аккуратно вписаться в роли, которые отводило им мужское общество: дочь, жена, мать. Быть исключительной – это тысячи маленьких проявлений эгоизма, а мир не был готов к тому, что женщины могут быть такими неудобными. Он и сегодня к этому не готов.

* * *

В 1921 году способность команды «Дик, Керр энд Ледиз» увеличивать сборы пожертвований – прежде шедших на военные нужды – вновь подверглась проверке. В марте правительство прекратило контролировать угледобывающую промышленность, на что владельцы шахт тотчас откликнулись сокращением зарплат и увеличением количества рабочих часов. Забастовки охватили север Англии, и женщины стали собирать средства не для раненых солдат, а для бастующих шахтеров.

Перестав быть безобидной новинкой, женский футбол подвергся жесткой критике. «Когда женщины занимаются легкой атлетикой, они, как правило, переусердствуют, – заявил бегун У. Г. Джордж Nottingham Evening Post в апреле 1921 года. – Что касается женского футбола, то едва ли это отвечает представлениям о женской скромности, особенно когда становится достоянием общественности». К тому времени Лили Парр только исполнилось 16 лет, и обозреватели мягко выражали беспокойство, как занятия футболом могут повлиять на столь хрупкую юную особу[48]. Здесь тоже присутствовал классический подтекст. Простительно ли «юным леди» играть в «игры рабочих-мужчин»?

Такая реакция общественности встревожила Футбольную ассоциацию. Ее руководство стало более внимательно следить за средствами на организацию женских игр, и в октябре 1921 года Ассоциация постановила, что все (мужские) клубы, которые проводят женские матчи, должны самостоятельно отвечать за их финансирование. Женским командам нельзя было доверить ведение бухгалтерии. Предполагалось, что они коррумпированы.

5 декабря Футбольная ассоциация нанесла женскому спорту последний удар. «Совет с уверенностью заявляет, что футбол вреден для женщин и не должен поощряться, – сказано в постановлении, с припиской, что есть сомнения в том, что «прибыль идет исключительно на благотворительность… Совет требует, чтобы клубы Ассоциации перестали проводить подобные матчи на своих площадках». Внезапно женщинам запретили играть на всех профессиональных площадках Британии, а судьям и другим официальным лицам – участвовать в их матчах. Это был смертельный удар.

Футбольная ассоциация заручилась поддержкой врачей (мужчин). Один из них утверждал, что «порывистые» движения в футболе вредны для женщин. «Футбол – это не женская игра, – сказал Фрэнк Уотт, председатель Newcastle United. – Он был разрешен как новинка, когда женщины участвовали в военной кампании и при помощи этой новинки собирали средства на благотворительность. Пора признать, что новинка затерлась». Менеджер клуба «Арсенал» А. Л. Найтон боялся, что травмы, полученные на поле, могут «помешать женщинам исполнить свой долг материнства».

Заявление Уотта многое для меня прояснило. Представление о волнах феминизма связано с тем, что у этого движения было два пика активности: в 1910-е годы, когда женщины получили право голоса, и в 1970-е годы, когда был принят закон о равной оплате труда. Что происходило в промежутке? Суфражизм себя исчерпал – это я могу понять. Но когда Футбольная ассоциация запретила женский футбол, это показало силу еще одного из антифеминистских факторов – ответной реакции среды.

Благодаря Первой мировой войне полтора миллиона женщин пополнили ряды рабочих. Трудясь наравне с мужчинами, они тратили деньги, как мужчины, и играли, как мужчины. Но настоящие мужчины вернулись с войны, контуженные и раненые, принеся огромные жертвы ради своей страны. Они хотели вернуться на свои рабочие места – и, если честно, чтобы дома, как раньше, ждал горячий обед. Были предприняты согласованные усилия по восстановлению старого порядка. Для этого предназначался Закон о восстановлении довоенных практик 1919 года, который предписывал женщинам покинуть заводы. Женский футбол был запрещен по тем же причинам. «Досуг» имеет смысл только в противопоставлении «оплачиваемой работе». Мы отдыхаем публично: в букмекерских конторах, на спортивных площадках, в музее, в театре, в концертном зале. Ограничив женщинам доступ к профессиональному спорту, мы заново подтверждаем, что публичная сфера принадлежит мужчинам.

Альфред Фрэнкленд поклялся, что команда «Дик, Керр энд Ледиз» будет играть, «даже если придется играть на пашне». Следующий матч проходил в клубе по регби. Девушки выиграли со счетом 3:1. Лили Парр забила два гола. Однако в 16 лет ее полупрофессиональная карьера закончилась. К концу года она потеряла работу на заводе «Дик, Керр», который теперь назывался English Electric, и устроилась в госпиталь Уиттингема.

* * *

Меня удивило, что я никогда не слышала о Лили Парр. Но где я могла о ней услышать? Как и многие знакомые мне женщины, я никогда не любила спорт. Я выросла с мыслью, что это не для меня.

Удивительно, насколько даже сейчас «спорт» подразумевает «мужской спорт». Загляните в газеты: футбольная секция – это секция мужского футбола. Секция регби – это мужская секция регби. Обычная отговорка звучит так: женская игра не столь увлекательна – с подразумеваемым продолжением: потому, что женское тело более слабое. Но по́лно. Снукер[49] по телевизору – это мужской снукер, и вовсе не потому, что женщины не могут держать кий или не носят жилетки. Дартс – это дартс для мужчин, хотя физически женщины вполне способны отрастить длинные волосы, выпить по пинте горького и придумать себе абсурдное имя. Предрассудки о «мужских по умолчанию» видах спорта чрезвычайно сильны. На сайте, где я покупаю товары для бега, есть две категории: кроссовки для бега и женские кроссовки для бега. На соревнованиях часто раздают бесплатные футболки – только мужских размеров. На Лондонском марафоне, где половина участников – женщины, предлагают унисекс-футболки для тех, кто достиг финиша, которые многим сильно велики.

Да, есть исключения из правила. Серена Уильямс стала одной из самых известных спортсменок в мире – ценой постоянно звучащих на разные лады расистских высказываний о том, что ее мышцы и сила делают ее мужеподобной. Существуют даже виды спорта, в которых женщины превосходят мужчин. В январе 2019 года ультрамарафонка Ясмин Пэрис выиграла гонку Spine Race длиной в 431 километр через Апеннины, пробежав дистанцию за 83 часа и 12 минут. Она побила мужской рекорд с разницей в 12 часов. Она кормила грудью свою 14-месячную дочь Роуэн и останавливалась по пути, чтобы сцеживать молоко. В соревнованиях на выносливость, таких как ультрамарафон, скорость и сила мужчин – не такое уж преимущество[50].

И все же спорт по-прежнему считается мужским занятием. «В командных видах спорта женщины идут против течения, – утверждает спортивная журналистка Анна Кессель, автор книги «Ешь, потей, играй: как спорт может изменить нашу жизнь» (Eat Sweat Play: How Sports Can Change Our Lives). – Это связано с латентной гомофобией: представление о команде женщин оказывается по-настоящему пугающим». Я не думала об этом раньше. Женщины могут становиться суперзвездами только там, где речь идет об индивидуальных достижениях. Из известных мне женщин-спортсменок ни одна не занимается командными видами спорта. Фло Джо, Симона Байлз, Мартина Навратилова, Билли Джин Кинг. Большая часть имен – из атлетики и тенниса. Но я могу назвать множество мужчин-футболистов и, хоть мало знаю об этой игре, однажды прошла половину сезона в Championship Manager, играя за Иана Райта.

Дела постепенно идут на лад. В 2019 году Женский чемпионат мира по футболу показывали на BBC1. Газета The Telegraph завела колонку, посвященную женским видам спорта, которую ведет Анна Кессель. Все меньше глумливых шуток отпускают о качестве женского спорта. Это не значит, что впереди лишь неизменный прогресс. Запрет Футбольной ассоциации 1920-х отбросил женские занятия спортом назад. Спустя столетие я вижу подобную угрозу: гомофобия, расизм и женоненавистничество никуда не делись из культуры футбола, а руководство не желает серьезно подходить к решению проблемы. В 2015 году врач мужской команды Chelsea Ева Карнейро добилась публичных извинений от клуба за несущиеся ей вслед унизительные свистки. «Она выбежала на поле, чтобы осмотреть игрока, и люди стали скандировать, – говорит Кессель. – Один человек кричал: "Покажи письку, шлюха!" И это – по отношению к врачу, который спешит помочь пациенту»[51].

Вот в чем штука: я готова поспорить, что некоторые из тех, кто бросал оскорбления Еве Карнейро, работают в офисе, где отдел кадров моментально пресек бы любую сексистскую шутку. На футбольном матче можно затеряться в толпе. Болельщики чувствуют себя на свободе, вырвавшись из повседневной жизни. И для некоторых (немногих) это служит оправданием для проявлений сексизма. «Люди до сих пор используют этот довод: футбол – это игра для рабочих мужчин, которые всю неделю тяжело трудились, а сейчас они в своем мире, зачем вы пытаетесь его изменить», – говорит Кессель. Нечто похожее происходит в голосовых чатах видеоигр или в социальных сетях. Спокойнее думать, что тролли – это неудачники, гниющие в подвале, но на поверку они могут оказаться респектабельными семейными мужчинами и женщинами. Анонимность дает им возможность распоясаться. Возможно, в этих пространствах такая концентрация сексизма возникает именно потому, что он неприемлем в других местах.

Я гарантирую, что найдется мужчина, который прочтет это и скажет: «Ради бога, женщины, вы все прибрали к рукам! Почему вы не оставите футбол в покое?» Идея футбола как мужской игры имеет плохие последствия для женщин. Один из самых устойчивых раздражающих факторов в жизни – это то, что я бы назвала «отказом в серьезном отношении». Вот как это происходит. Все, что делают мужчины, все, что им нравится, их территория – это нечто серьезное, нормальное, стоящее. То, что делают и любят женщины, пространство, где они царят, – глупое, банальное, узкоспецифическое. Попробуйте навскидку вспомнить, в чем состояла критика программы Today с обзорами Лондонской недели моды – креативной индустрии, которая приносит миллионные доходы британским бизнесам. Потом сравните это с моей лентой в Твиттере, которая каждую субботу заполнена мужчинами, обсуждающими последнюю ничью со счетом 1:1. И мода, и футбол – это развлечения, сфера досуга, хотя и дорогостоящего. Однако если вы интересуетесь модой – это клеймо, не позволяющее считать вас Серьезным Человеком, потому что моду относят к миру женских пристрастий. Мужчины – это серьезно, женщины – нет.

У этого спора есть еще одно феминистское измерение. Я не упрекаю людей в том, что им нравятся игры: моя свекровь – заядлая любительница Tottenham Hotspur. Но я считаю неудобным то, что обсуждение игры превращается в платформу для объединения и в тему для светской беседы. «Пошли вместе на матч», – говорит тебе начальник. «Ты видел, какой гол?» – говорит коллега. «О, ты фанат "Арсенала"? Мои соболезнования», – говорит человек, которого ты никогда раньше не видел. Женщины в значительной степени исключены из этой богатой сферы объединяющих шуток, а для мужчин, которые Говорят о Футболе, это заметная карьерная поддержка. «Твои коллеги-мужчины постоянно трутся вокруг начальников, – пишет Кейтлин Моран в «Как быть женщиной». – Обычное рабочее место похоже на хренов "Броман с камнем"[52]. На этом выстроено большинство мужских связей. Они кокетничают друг с другом, играя в гольф, ходя на футбольные матчи, болтая в туалете, и, к сожалению, продолжают это делать в стрип-клубах и пабах после работы».

Представление о том, что футбол – это оплот безграничной мужественности, отражено в том, как индустрия относится к женскому персоналу. «Игроки говорят, что им некомфортно, если врач-женщина заходит в мужскую раздевалку. Это разрушает атмосферу, мужчинам неуютно, они не могут говорить искренне, им приходится "вести себя прилично"», – говорит Кессель. Но в женских играх это так не работает. «Женским спортом в основном руководят мужчины. Тренеры, врачи. Они нормально справляются – по крайней мере стучат, прежде чем зайти в раздевалку». Главный тренер женской сборной Англии по футболу – Фил Невилл, который десять лет играл за «Манчестер Юнайтед». Благодаря его присутствию – и его опыту в мужских играх – команду воспринимают серьезнее.

Женский футбол значительно отстает от мужского из-за запрета 1921 года. Женская суперлига – эквивалент мужской премьер-лиги – была создана лишь в 2011 году. До этого женщины-футболистки работали параллельно с тренировками. Поэтому сейчас нельзя сказать, насколько захватывающим и искусным может быть женский футбол. Да, он не приносит таких продаж и такого количества телепросмотров, как мужская игра. Но дайте ему инвестиции и хорошую инфраструктуру – и поговорим через 100 лет. Кессель удивилась, когда ее старшая дочь в 4 года пришла в подготовительный класс и мальчики сказали ей, что «девчонки не играют в футбол». Она задалась вопросом: «Откуда им в 4 года знать, что есть такая культурная норма? Вот как глубоко она укоренилась».

В регби – похожая картина. Нидерланды в 2011 году стали первой страной, где были заключены профессиональные контракты с семью регбистками. В 2014 году этому примеру последовала Англия. Еще через 4 года там заключили профессиональные контракты с командами в составе 15 человек. Решение было принято после того, как англичанкам в течение 9 месяцев оплачивали тренировки для подготовки к чемпионату мира по футболу 2017 года. Они вышли в финал – и сразу после финального свистка потеряли зарплату.

В теннисе до сих пор звучат жалобы, что на турнирах Большого шлема женщины играют по 3 сета, в то время как мужчины – по 5. Как отмечает Анна Кессель, большинство теннисисток были бы рады продолжать; но руководству это не нравится, поскольку будет нарушена традиция и изменится расписание игр. Женщины из Первой лиги играли матчи из 5 сетов и во время Национального чемпионата США 1890-х годов, и в финале турнира Уимблдона в середине 1980-х годов. «Мы, женщины, сильные, мы готовы, хотим и можем играть», – сказала в 2014 году Серена Уильямс.

Кессель горячо верит в то, что спорт и физические упражнения должны быть доступны более широкому кругу девушек. «Физически сильные женщины все еще воспринимаются как нечто радикальное и вызывающее у людей неловкость», – говорит она. А представление о том, что мальчики от природы «спортивные», также косвенно, но негативно влияет на многих из них. Я знаю множество мужчин, совершенно не склонных шутить о футболках, которые остаются сухими и совсем не пахнут, и обсуждать проблемы игры в защите. И они чувствуют некоторым образом, что раз они не могут Говорить о Футболе, то они не могут Говорить По-мужски. И это лишь усугубляет стигматизацию мальчиков, которым интереснее живопись, музыка, литература или танец: считается, что это женские занятия, которые не должны нравиться гетеросексуалам. Если мы расширяем границы возможностей для женщин, мы делаем то же самое и для мужчин.

* * *

Кстати, о мужчинах: Аму Агбезе с пугающей регулярностью принимают за мужчину. «Это происходит так часто, что у меня… я уже комплексую», – говорит она. Мне это кажется странным: у 36-летней капитана женской сборной Англии по футболу длинные розовые косички и выглядит она далеко не мужеподобно. Она думает, что виной всему высокий рост, но прибавляет: «Я не высокая! Для нетбола я вообще среднего роста!» Рост Агбезе – метр восемьдесят два босиком, но на интервью она пришла на небольших каблуках. Я против неустойчивой обуви, но с удивлением обнаружила, что мне нравятся ее туфли. На 22 см выше среднестатистической британки, на 7 см выше среднего англичанина, Агбезе, должно быть, в полной мере понимает замечание Чимаманда Нгози Адичи о том, что «мы учим девочек сжиматься, стараться занимать меньше места». Но Ама не боится отличаться от других.

Ее карьера показывает, к чему приводит недостаток финансирования в женских видах спорта. В The Sunday Times ее сравнили с капитаном мужской сборной Англии по футболу, Гарри Кейном. Он получал примерно 200 000 фунтов в неделю в «Тоттенхем Хотспур» – она получала 600 фунтов, бо́льшую часть из них – от организации «Спорт Ингланд»[53], с надбавкой от клуба «Лондон Палс». Он купил черный лимузин, после того как вывихнул лодыжку, – она явилась на интервью на костылях, добравшись на метро. У Кейна был дом стоимостью в 7 миллионов фунтов в Лондоне – а она жила у родителей в Бирмингеме и снимала комнату в Лондоне. Двое детей совершенно не мешают его карьере футболиста – 36-летняя спортсменка с сожалением призналась мне, что ребенок положил бы конец ее профессиональным занятиям спортом.

Агбезе – выдающаяся спортсменка, но ей пришлось уехать из Британии, чтобы реализоваться. Она выросла в пригороде Бирмингема, в семье двух нигерийских иммигрантов, которые хотели, чтобы она сосредоточилась на образовании. «В юности им приходилось зарабатывать на жизнь тяжелым трудом: если вы хотели получить образование, не факт, что вы могли себе его позволить», – сказала она. В школе она играла на окружных матчах, а к моменту поступления в университет, где изучала право, выступала за сборную Англии. Защитив в 2008 году диплом магистра, Агбезе получила приглашение профессионально выступать с командой из Австралии, где женский нетбол гораздо лучше финансируется и поддерживается. В отличие от своих коллег-мужчин, она не представляла, что сможет сделать карьеру в профессиональном спорте. «Я каждый раз думала, что доиграю сезон, вернусь в Великобританию и, как говорила моя мама, найду нормальную работу, – рассказывала она. – А потом это просто продолжалось… Каждый год я думала: ох, ну этот-то год станет последним». Самая большая толпа, перед которой Агбезе играла в Британии, – 10 000 человек, пятая часть тех зрителей, что приходили на матчи Лили Парр и ее команды в 1920 году. Ама говорит, что команда по регби Harlequin Ladies хотела стимулировать людей и провела специальный матч «Изменение игры». В 2018 году он привлек рекордное число зрителей – 4500 человек.

Я нахожу эти показатели несколько удручающими. Они, безусловно, улучшатся только в том случае, если женский спорт получит большую известность. В Австралии и в Новой Зеландии каждая игра в нетбол транслируется в прямом эфире, а затем ее показывают в повторах. В этих странах «Скай» владеет правами на трансляцию Суперлиги и несколько раз в неделю показывает игры на своем канале «Спорт микс», который доступен для всех зрителей. Долгое время считалось, что нужно сохранить такие «жемчужины» спорта, как программа Ashes на BBC, где каждый может их посмотреть. Хотя инвестиции «Скай» в женский нетбол приветствуются, я бы хотела видеть Суперлигу на бесплатном канале. Когда игра Англии против Шотландии на чемпионате мира по женскому футболу 2019 года была показана на ВВС1, количество просмотров достигло 6 миллионов. Если женские сборные наберут популярность, разговоры о них тоже смогут стать в стране повсеместными.

Агбезе говорит, что большинство ее знакомых удивляются, когда слышат, что существует профессиональный нетбол, хотя «примерно 90 % женщин играли в нетбол в школе». Признаться, и я об этом не слышала, хотя (недолго, в детстве) была неплохой нападающей. Агбезе стоит на воротах или играет в защите, на стратегических позициях. Как и многие высококлассные спортсмены, она излучает беспощадный профессионализм. Она свято верит в то, что спорт влияет на все сферы жизни: это психическое здоровье, умение работать в команде, повышение концентрации, дисциплина. Она считает позором, что у женщин нет привычки к командным видам спорта. «Я вижу, что многие люди теряют друзей, потому что слишком заняты… но если каждую пятницу в пять вечера мы выходим вместе переброситься мячом, это нас объединяет». Она в шутку говорила мужу, что ей нужно учиться играть в гольф, «потому что во время гольфа можно познакомиться с нужными людьми».

Да, подростком она беспокоилась, как выглядит во время тренировки: «Если бы тогда существовал Google, я бы, наверное, гуглила, как перестать потеть», – но это ее не отпугнуло. И да, она задумывается о том, чтобы завести детей: как женщины успевают заботиться о ребенке и тренироваться? Представляете, «если бы в спортзале были бесплатные ясли», сказала она. «Хм», – подумала я. Я не могу представить такое и в шикарном городском фитнес-центре для офисных работников. Однако меня ободрило, что Агбезе тоже не любит спортзалы для ультрамачо, как и я. «Я бывала в очень, очень пугающих спортзалах, а я – ну, профессиональная спортсменка».

Наконец я спросила: «А вы феминистка?» – «Нет, – сказала она, – я избегаю ярлыков». И уточнила: «Я хочу, чтобы все были равны, чтобы все было справедливо, чтобы все имели равные возможности». По ее словам, она была поражена существующим в мире разделением. «Я темнокожая, и я знаю, что этнические меньшинства не пользуются популярностью, и я женщина, а женщины… я просто… это такое безумие».

При этом в ее представлении феминисткой была… Чарли Диммок.

Я не смогла удержаться от гримасы. Чарли Диммок? Ведущая программы по садоводству «Граунд Форс» на ВВС, известная тем, что не носит лифчик? Агбезе рассмеялась. «Может, я автоматически ассоциирую тех, кто сжег свой лифчик, с теми, кто его не носит, – сказала она. – И поэтому мне кажется, что это и есть феминистки».

Такой имидж феминизма стал для меня отрезвляющим открытием. Если Агбезе верит в идеалы феминизма, почему она не хочет себя так обозначать? Возможно, потому, что сложный характер со стороны часто выглядит вызывающе. А может быть, людей отталкивают противоречия внутри движения.

* * *

В декабре 2018 года команда English Roses завоевала командный приз в конкурсе ВВС «Персона года в спорте», а также награду за величайший момент в спорте. Это было признанием победы команды по нетболу на Играх Содружества, где Хелен Хусби забила гол на последней секунде и ее команда выиграла у фаворитов, команды Австралии, со счетом 52:51. Агбезе принимала награду, и ведущая церемонии Клэр Болдинг пригласила ее сказать речь. Ее слова были глубоко искренними. «Мы прошли долгий путь. Билли Джин Кинг упомянула, что все мы стоим на плечах у наших предшественниц. Мы очень высокие девушки – потому что стоим на плечах у многих». Команда Англии никогда прежде не получала золотой медали Содружества и никогда еще не побеждала Австралию в крупном турнире.

Наблюдая за Амой и ее подругами по команде, я чувствовала… гордость. На мгновение я увидела, что делает мужской футбол таким исключительным явлением. Спорт – это часть национальной истории, место для проявления патриотических чувств, это возможность вложить часть себя в непредсказуемый сюжет, рождающийся на спортивных соревнованиях. Отвергая спорт – или думая, что он отверг меня, – я все это упускала. Глядя на сильных высоких женщин в вечерних платьях, я словно вдыхала полной грудью; мои представления о женщинах расширились. Как часто я видела команду женщин, которых так чествовали за возможности их тел, а не их обнажение, за командную работу и победу? Я подумала о том, сколько раз я слышала, что женщина делает какую-то неблагодарную работу и говорит: «Я заслужила медаль». Да, это верно. Женщины должны получать больше медалей.

* * *

Пока мы на оптимистичной волне, опишу еще один счастливый момент. В интернете есть видео с пресс-конференции, в которой участвовал Энди Мюррей, величайший теннисист Великобритании. Он сидит за столом, перед ним – микрофоны. Его только что победил американский игрок, Сэм Кверри, и репортер хочет получить его комментарий о том, что это значит для турнира. «Энди, Сэм – первый игрок из Америки, который добрался до крупного полуфинала с 2009 года. Как бы вы описали…» – «Первый мужик», – перебивает Энди. «Простите?..» – говорит репортер. «Первый мужик, верно?» – «Да, первый американец». Нервный смех за кадром. «Да, именно так». (В смысле: первый игрок-мужчина.) Другие люди в зале тоже смеются. Энди Мюррей не меняет выражения лица. Он не улыбается репортеру, пытаясь смягчить конфликт.

Я снова и снова пересматривала этот момент, где Мюррей объявляет, что ему, возможно, придется уйти на время из спорта из-за травмы тазобедренного сустава. Важен нервный смех репортера, потому что в этом видео Энди Мюррей действует нетипично. Он ставит человека в неловкое положение, указав на его слепую зону, высветив подразумеваемое: что есть «теннис» и есть «женский теннис». Он портил свою репутацию, нарушив дружескую атмосферу замечанием, которое может показаться грубым или некрасивым. Он поступил так, хорошо зная, что в прошлом его уже критиковали за то, что он недостаточно улыбчив, недостаточно выразительно демонстрирует радость и благодарность. И все же он сделал это. Феминизм – это неудобно, потому что, будучи феминистом, ты неизбежно вынужден время от времени разрушать благостную атмосферу консенсуса. Это сложно, и, делая это, ты сам будешь становиться неудобным для окружающих.

Джуди, мать Мюррея, которая яростно поддерживала его в начале карьеры, сделала репост видео в своем Твиттере, написав: «Мой мальчик!» – с сердечком эмодзи[54].

В 2016 году все повторилось на Олимпийских играх. «Ты первый человек, который завоевал две золотые олимпийские медали по теннису, – сказал репортер ВВС Джон Инвердейл. – Невероятное достижение, не правда ли?» Мюррей невозмутимо отбил подачу: «Ну, давайте не забывать об одиночном разряде. По-моему, Винус и Серена завоевали каждая по четыре медали».

Я люблю Энди Мюррея за такие моменты, люблю все шесть с лишним футов его шотландской резкости, потому что он взял на себя часть бремени, которое обречены нести женщины, обличающие сексизм. Причинять дискомфорт и смущать других эмоционально изнурительно; это всякий раз означает отказ от легкого пути – в пользу сложного. Я делала это много раз, но я как женщина заинтересована в том, чтобы сексизма стало меньше. Когда мужчина делает это, демонстрируя единство с нами вместо уютного единения с коллегами-мужчинами, – это выглядит странно и трогательно. Оказалось, что и другие женщины (и отдельные мужчины) чувствуют то же самое. Когда Мюррей со слезами на глазах объявил, что, возможно, ему придется уйти на пенсию, его назвали скромным феминистом от профессионального тенниса. Это был мужчина, который нанял женщину-тренера, Амели Моресмо, и последовательно опровергал все предположения, что она не готова к этой роли. Он и сам смотрел женские матчи. Мюррей выступал за равную оплату труда спортсменов, не обсуждая, что женщинам нужно играть больше сетов. Он говорил, что ему было бы интересно сыграть против Серены Уильямс, и не утверждал, что непременно выиграет.

В такие моменты сердце мое поет. Наши представления о нормальном хоть и медленно, но меняются. 17 мая 2019 года управляющий клубом «Манчестер Сити» Пеп Гардиолу отвечал на вопрос спортивного журналиста (мужчины) о шансах его команды на победу в Кубке Футбольной ассоциации, а также в Лиге и в Кубке Карабао. «Завтра у вас есть возможность выиграть первый в истории страны матч тройной сборной», – сказал репортер. «Первый мужской матч», – мгновенно уточнил Гардиолу. Репортер гнул свое: «Вы волнуетесь перед таким ответственным матчем?» Гардиолу вздохнул. «Это впервые в мужском футболе. Женщины это уже сделали».

* * *

Лили Парр – первая женщина, которая поразила общество своей игрой в мяч: ее ошеломительные удары, ее лихие пробеги, смекалка и вечная сигарета «Вудбайн» в зубах. Когда в 1921 году Футбольная ассоциация запретила женский футбол, Лили лишилась карьеры, которой заслуживала. Игра прервалась на несколько лет, а еще одно нововведение – игроки не могут вступать в команду более чем в 24 километрах от их родного города – уничтожило звездный состав, игравший за «Дик, Керр энд Ледиз».

Состоялся последний тур, куда команда прибыла, только чтобы узнать, что и Канада тоже запретила женский футбол и половина их матчей отменена. Затем они обнаружили, что команды, которые записывались играть против них в США, – мужские. Они выиграли четыре из девяти матчей, и Лили забила несколько голов. Но в 1923 году женщины играли только трижды. Через три года Альфред Фрэнкленд ушел из компании «Дик, Керр», и команда потеряла как основного спонсора, так и свое название. Она стала называться «Престон Ледиз».

Тим Тейт относится к решению Футбольной ассоциации с некоторой симпатией. Он считает, что в учетных книгах «Дик, Керр энд Ледиз» были нарушения: количество зрителей и прибыль с продажи билетов за вычетом расходов не соответствуют друг другу. Возможно, прибыль частично шла в карман Альфреду Фрэнкленду. А может быть, он вкладывался в развитие команды. Неудивительно, что игроки не сопротивлялись. Они оказались на заводах временно, замещая мужчин, и успех женской игры отчасти был связан с тем, что в военное время мужская лига приостановила свою работу. Во всяком случае, большинство женщин намеревались покинуть команду, когда выйдут замуж. К 1921 году несколько коллег Лили Парр по команде уже ушли. Только в 1971 году женщинам снова разрешили играть на мужских площадках, а в 1993 году Футбольная ассоциация начала курировать женский футбол.

Но Лили Парр нашла утешение. Через несколько дней после выхода на работу в больнице Уиттингема она встретила женщину по имени Мэри и влюбилась в нее. Они стали жить вместе. В 1946 году Лили назначили капитаном «Престон Ледиз», а свой последний матч она сыграла 12 августа 1950 года, в возрасте сорока пяти лет. Она одержала победу.

Лили Парр умерла в 1978 году от рака. В тот год одаренную девушку Терезу Беннетт пригласили в местную команду играть с мальчишками, и она подала в суд на Футбольную ассоциацию, чтобы ей дали на это разрешение. Лорд Деннинг из Королевского суда отклонил ее прошение. «Женщины во многом превосходят мужчин, но у них нет ни силы, ни выносливости для бега, нет удара, нет захвата и так далее, – сказал он. – Глупо пытаться законодательно превратить девочек в мальчиков, чтобы они могли присоединиться к полностью мужским играм». С тех пор правила для детских команд стали мягче, но смешанные взрослые команды все еще запрещены Футбольной ассоциацией.

«Мы не знаем, как выглядел бы женский футбол, будь у него за спиной такая же история инвестиций и серьезного отношения, как у мужского, – говорит Анна Кессель. – Странно, что даже в начальной школе (некоторым) девочкам запрещают играть в футбол или регби. Это отбрасывает нас обратно в 1921 год».

Как может выглядеть будущее? Больше мужчин интересуются женским спортом, принимают его со всей «мужской» серьезностью. Женщин в мужских видах спорта коллеги не унижают, а фанаты не преследуют. Спортивные триумфы женщин освещают в прессе, а игры транслируют по телевидению. В газетах публикуют фотографии женщин, которые работают над своим телом, а не просто демонстрируют его. Мамы водят сыновей на футбол, а папы ходят с дочерьми на регби. Больше нет офисных «мужских клубов», которые создаются во время игры в гольф. В спортзалах есть ясли. Женщины тренируются не для того, чтобы похудеть или привести тело в соответствие с придуманными нормами (еще один пункт в бесконечном списке дел), а потому что им просто нравится проводить время на свежем воздухе с друзьями, веселиться. В будущем Лили Парр и Ама Агбезе должны получить все то признание, которого они заслуживают.

Возможно, вы считаете, что вам нет никакого дела до спорта. В сущности, мне тоже. Но теперь я понимаю, что это отчасти потому, что в спорте не было места для меня. Если мы откроем спорт для женщин, это покажет всему миру, что желание тратить время на свои увлечения не эгоистично и вполне оправданно. Это также поможет вымести сексизм с футбольных трибун, из регби-клубов и голосовых чатов видеоигр. А еще это просто вопрос справедливости. Женщинам нужно время и пространство для игры, ведь мы так много работаем. На этой ноте мы отправимся в Лондон, в душное лето 1976-го, и познакомимся с женщиной, которой надоело вкалывать как сумасшедшей.

5. Работа

Патриархат не исчез, он сменил форму. При новой форме патриархата женщины и зарабатывают на еду, и готовят ее.

Арли Расселл Хохшильд, 1989 год

Был жаркий день, из тех, когда страсти закипают. «Это было самое жаркое и засушливое лето, которое помнит Лондон, – писал год спустя Джо Рогали. – В парках и на Хэмпстед-Хит люди купались и делали счастливые фото, как будто они на берегу моря». Стоял 1976 год, и сотни этих счастливых фотоснимков обрушились на фотолабораторию «Грюнвик» в Северном Лондоне, сделав август самым напряженным временем в году. Пока не появились цифровые фотоаппараты, люди относили негативы в химическую лабораторию на проявку, а уже оттуда они направлялись, например, в «Грюнвик». Через несколько дней заказчики получали снимки в конверте, и тогда выяснялось, сколько кадров они случайно сделали, прикрывая пальцем объектив.

На почте было душно. Комната без окон, кондиционер сломался. Недовольство работников нарастало. По большей части это были иммигранты из Азии, которые сначала уехали в Восточную Африку, а оттуда в Лондон. Управляющий, 32-летний Малькольм Олден, не понимал языка гуджарати, на котором говорило большинство его сотрудников. Еще он не понимал, почему все работают так медленно. Оказалось, что работники таким образом протестуют против условий работы в «Грюнвике»: низкая зарплата, короткий отпуск и внезапные сокращения штата. Некоторые молодые люди в лаборатории, включая временного работника по имени Сунил Десаи, были раздражены. Они хотели реакции на возмутительные условия труда. Они собирались вступить в профсоюз.

То, что произошло потом, положило начало трудовому конфликту, который растянулся на месяцы и привлек внимание национальной прессы. Двадцать тысяч человек собрались на улице возле лаборатории. Это была первая забастовка с участием иммигрантов из стран Содружества, получившая полную поддержку британских профсоюзов. Она изменила отношение к рабочим азиатского происхождения в Великобритании. Забастовку негативно восприняли правые, и это ускорило подъем тэтчеризма. Забастовка не удалась. Ее возглавлял не Сунил Десаи и не его рассерженные друзья.

Ее организовала мама Сунила.

* * *

Джаябен Десаи родилась в индийской деревне Дхармаджа в штате Гуджарат в 1933 году. В возрасте 22 лет она вышла замуж за хозяина фабрики по имени Сурякант. После рождения первенца семья жила в Танзании (Восточная Африка). Они переехали в Великобританию до того, как в 1968 году Закон о мигрантах в странах Содружества усложнил въезд в страну владельцам британских паспортов из бывших колоний[55].

Супруги происходили из «торговых и административных классов», как выразился Джек Дромей, член лейбористской партии парламента, а в то время – секретарь Совета «Брент Трейдз». Переехав в Англию, они не получали того уважения, к которому привыкли в колониях. Как всех новоприбывших иммигрантов, их считали дешевой временной рабочей силой.

Джаябен Десаи находила это оскорбительным. Она была из среднего класса и в юности принимала участие в движении за независимость Индии; каждый день она видела пропасть, которая раскинулась между рабочими-иммигрантами и британцами. «Она вся пылала от чувства несправедливости, – объяснял мне Дройми, – у них был статус, а теперь их ожидал холодный прием в мрачном северо-западном Лондоне, и они оказались в сомнительной конторе, где к ним вот так относились». Профессор Сундари Анита, которая исследовала забастовку в «Грюнвике», с этим согласна. «Она остро реагировала на грубое обращение и неуважение, потому что не привыкла к такому. Я думаю, то же самое произошло, когда Ганди выбросили из поезда в Южной Африке: он был возмущен, потому что подвергся расизму как темнокожий. Вот и они так же воспринимали непривычный для них расизм».

За несколько лет в «Грюнвике» прежних работниц различных рас (белых женщин, темнокожих карибских женщин, ирландок) сменили преимущественно иммигрантки из Южной Азии. Это, наряду с гендером, влияло на обращение с ними: более 60 % участников «грюнвикской» забастовки – женщины. «Считается, что женщины хорошо приспособлены для ручного труда, и это представление покоится на гендерных стереотипах: что женщины послушны, пассивны и выносливы, а потому их легко эксплуатировать, – сказала мне Сундари Анита. – Некоторые виды работ считаются женскими, и это их обесценивает». Маргинализированные одновременно и по расовому, и по гендерному признакам, женщины «Грюнвика» чувствовали себя «на дне». Одна из соратниц Десаи по забастовке рассказывала в 1978 году писательнице и активистке Амрит Уильсон: «Представьте, как унизительно было для нас, и особенно для пожилых женщин, услышать за работой краем уха, как работодатель говорит молодой англичанке: "Ты не захочешь здесь работать, милая; мы не сможем платить столько, сколько тебе нужно", – а нам приходилось работать, потому что мы были в ловушке».

В зале выдачи заказов женщины могли отойти в уборную только с разрешения управляющего. «Если вы отлучались в туалет и задерживались чуть дольше, он расспрашивал вас, почему так вышло», – рассказывала забастовщица Лакшми Патель в 2019 году на ВВС. Джаябен Десаи советовала другой женщине не стыдиться этой практики. «Почему тебе должно быть стыдно? Ему же не стыдно заставлять тебя проситься в уборную! – говорила она коллеге. – Выучи, как будет по-английски: "Я хочу в туалет", – и говори без колебаний».

Водители служб доставки и упаковщики на складах сегодня тоже жалуются на подобные ограничения. Туалеты – это феминистская проблема, поскольку женщинам нужно больше времени на уборную, чем мужчинам. Это отчасти механический момент: мы не можем просто расстегнуть ширинку – и готово. Вдобавок женщине может понадобиться сцедить грудное молоко, поменять прокладку или тампон. Некоторым, прости господи, нужно ополоснуть менструальную чашу в раковине. На работе, связанной с поездками, например при вождении автобуса или на грузоперевозках, женщины не могут мочиться, стоя у колеса, как мужчины (да и они, по правде говоря, не должны). Недержание встречается у женщин гораздо чаще и становится особой проблемой после родов. Ограничение доступа в уборную мелочно и некрасиво, но особенно неприятно, если так поступают с женщинами[56].

Ситуация с туалетом – далеко не единственное, что приходилось терпеть Десаи и ее коллегам. Владелец лаборатории, англичанин индийского происхождения Джордж Уорд, ввел рейтинг производительности работников. Тех, кто оказывался в конце рейтинга, зачастую увольняли, и само его существование напоминало о том, как легко потерять работу. Сверхурочная работа была обязательной и иногда затягивалась до десяти часов вечера. Часто об этом объявляли незадолго до окончания рабочего дня, что не позволяло матерям забрать детей из школы.

«С женщинами в этой компании обращались хуже всего, – рассказывала Десаи на женском собрании во Дворце Александры в 1977 году. – Беременным не разрешали посещать пренатальную клинику, женщин не отпускали с работы, чтобы сводить заболевшего ребенка к врачу… нас оскорбляли, если мы не работали усерднее. Это и многое другое молча сносили женщины-иммигрантки в "Грюнвике"».

Сунил Десаи, который тогда был студентом, работал вместе со своей 43-летней матерью в почтовом отделе компании. Была пятница, 20 августа, и потому все особенно старались, торопясь разослать обработанные фотографии до наступления выходных. Чуть раньше в тот день другой студент, Девши Бхудия, отказался выполнять, по его мнению, бессмысленный приказ: рассортировать до конца дня 13 ящиков с исходящей почтой. Его уволили, и трое других работников ушли вместе с ним. Затем с Сунилом случилась неприятность: другой студент его пощекотал, и он расхохотался. Управляющий, Малькольм Олден, сказал им: «Перестаньте кричать, как обезьяны, здесь вам не зоопарк».

В конце смены, совсем было приготовившись уходить, Джаябен Десаи заспорила с Олденом по поводу сверхурочной работы. Она была уже раздосадована его пренебрежительными словами в адрес ее сына. «Я обращалась ко всем», – рассказывала Десаи лорду-судье Скарману на судебном заседании в 1977 году. Она спросила Олдена, почему он не нанимает белых девушек в почтовый отдел. Возможно, она намекала на то, что в «Грюнвике» работали одни иммигрантки и студентки, потому что их не считали кормильцами семьи, а значит, руководство могло им недоплачивать и увольнять без зазрения совести. А потом она произнесла фразу, ставшую в «Грюнвике» крылатой: «Вы сказали, что это не зоопарк. Но это как раз не фабрика, а зоопарк. В зоопарке бывают разные животные. Обезьяны пляшут под вашу дудку; а львы могут откусить вам голову. Мы – львы, господин управляющий»[57]. После этой речи и Джаябен, и Сунила выпроводили вон.

* * *

В понедельник у ворот лаборатории «Грюнвик» прошли пикеты: нередкое зрелище в 1970-х, когда забастовщики отговаривали своих коллег идти на работу. Другие сотрудники вышли в 3 часа на обед, и за углом завязалась потасовка, потому что люди с соседнего завода присоединились к неофициальной забастовке. Была одна загвоздка: никто из забастовщиков не состоял в профсоюзе. Поскольку они были недавними иммигрантами, это неудивительно: в крупных профсоюзах доминировали традиционные профессии вроде фабричного производства и, с точки зрения участников таких профсоюзов, рабочий класс представляли белые британские мужчины.

Но это значило, что по закону работники «Грюнвика» покинули свои рабочие места в рабочее время и, следовательно, не имеют никаких прав. Поэтому Сунил Десаи, его друзья и мать решили, что им нужно вступить в профсоюз. Я не хочу врать ни себе, ни вам. Сейчас сложно представить, какую власть имели профсоюзы: во время Всеобщей стачки 1926 года, по данным Национального архива, 1,5 миллиона британцев объявили забастовку в поддержку шахтеров. В 1970 году 10 миллионов рабочих дней было потеряно из-за забастовок.

Во время забастовки работников «Грюнвика» многие профсоюзы были очень влиятельны и не всегда ответственно и честно пользовались этим. Существование рабочих мест, которые могли занимать лишь члены профсоюзов, провоцировало сомнительные практики найма: например, родственники участников профсоюзов получали льготы, а некоторые этнические группы негласно исключались.

Когда я устроилась в газету, опытные журналисты рассказывали мне о железной хватке профсоюза типографских работников на Флит-стрит и о Руперте Мердоке, который напечатал газету без них. У работников типографий были в чести мачизм и пьянство, и они сопротивлялись технологическим достижениям, которые могли привести к сокращению рабочих мест или ослаблению их власти. Не все журналисты были огорчены их исчезновением.

Звучит банально, но одна из неизбежных проблем с профсоюзами в том, что они отстаивают благополучие членов профсоюза – в ущерб интересам всех остальных. В первой половине XX века подавляющее большинство в профсоюзах составляли белые мужчины. Поэтому женщины и меньшинства больше боролись за то, чтобы заручиться поддержкой этой главной силы, чем за зарплаты и лучшие условия труда. За восемь лет до «Грюнвика» женщины бастовали на заводе «Форд» в Дагенеме, потому что труд швеи считали «неквалифицированным», а аналогичную работу мужчин признавали «более квалифицированной». Их работе присваивался более низкий уровень, чтобы не обижать работников завода (мужчин).

Поначалу лидеры профсоюза не спешили поддерживать женщин в Дагенеме. Когда министр кабинета партии лейбористов Барбара Касл пригласила их на чай, она обнаружила, что, помимо противоречивой системы оценки, «женщины на заводе автоматически получают 85 % мужской зарплаты». Касл писала в своих мемуарах «Бесконечная борьба» (Fighting All the Way): забастовка подтвердила ее уверенность, что «равная оплата труда – это проблема, которую лейбористское правительство больше не может игнорировать». Она столкнулась с ожесточенным сопротивлением левых. Рост зарплат у мужчин сдерживается для того, чтобы не разгонять инфляцию. Как при этом женщины смеют просить повышения? Провести Закон о равной оплате труда два года спустя было нелегкой задачей. Закон 1970 года запретил платить женщине меньше, чем мужчине, за одинаковую работу. Однако до сих пор в ходу более изощренные формы дискриминации. Профессии, где женщины составляют большинство, как правило, более низкооплачиваемые, чем те, где преобладают мужчины, независимо от необходимого уровня квалификации. Почему? Потому что «женскую работу» делают женщины. А следовательно, по молчаливому заключению, она легче.

Сегодня мы вспоминаем борьбу Барбары Касл, потому что есть мнение, что все освободительные движения (против расизма, за права ЛГБТ, женщин, лиц с ограниченными возможностями) шли в одном направлении. Растущая волна толерантности держит всех на плаву – так это выглядит со стороны. Но в действительности одна группа зачастую получала преимущества за счет других. Этот конфликт трудно, но необходимо понимать. Есть разница между радостным самосовершенствованием и реальной политической борьбой. Концепция конкурирующих прав – важнейшая часть дебатов на тему абортов, например. В какой мере женщины могут контролировать свое тело? Где их права входят в противоречие с правами будущего человека, который развивается в их чреве?

Борьба с патриархальным монстром – белым, богатым, гетеросексуальным цисгендерным чудовищем, которое скалит зубы и, возможно, носит монокль, – понятна. Сейчас феминисткам сложнее всего бороться с другим типом угнетения. Возьмем настойчивое утверждение некоторых активистов, что нет конфликта между правами трансженщин и биологических женщин, скажем, в большом спорте. А между тем он определенно существует: мужское половое созревание приносит те же преимущества, что и прием допинга: силу, скорость, объем легких, и эти преимущества не стираются полностью подавлением выработки тестостерона. Необходим компромисс, который бы разграничил законное право трансженщин на коррекцию пола и правила, позволяющие учитывать биологический пол.

Или возьмем щекотливую проблему религиозного фундаментализма, который часто ограничивает возможности женщин и их поведение. Должно ли быть позволено в ультраортодоксальных еврейских и жестких исламских школах говорить ученикам, что гомосексуальность – это плохо? Современные освободительные движения часто не торопятся говорить об этой проблеме, в надежде на то, что найдутся простые решения и никто не будет чувствовать дискриминации, или отмахиваются от конфликта, подразумевая, что только одна группа заслуживает того, чтобы быть услышанной. Но и это еще не все.

Рано или поздно встает вопрос, чьи потребности более неотложны. «Язык приоритетов – это религия социализма», – заявил Онейрин Беван, политик-лейборист, сооснователь Национальной службы здравоохранения. Язык приоритетов должен быть также и религией феминизма. Бывают моменты, когда Неудобные женщины должны ставить себя на первое место. История феминизма – это история женщин, которых уверяли, что их дело, конечно, важное, но они должны подождать, когда придет их черед. Так случилось с суфражистками, которым было сказано, что сначала нужно разобраться с ирландским самоуправлением и всеобщим избирательным правом для мужчин; так случилось с женщинами на заводах боеприпасов, которым приказали возвращаться по домам и освободить рабочие места для солдат, вернувшихся с войны.

Эта тенденция продиктована негласной уверенностью в том, что сексизм некоторым образом не столь серьезная форма угнетения, как расизм или гомофобия – формы угнетения, от которых могут страдать и мужчины. Влияет на нее и само наше представление о женственности. В состязании с другими меньшинствами от женщин ожидают, что они притихнут и подвинутся, будут альтруистичны и уступчивы. Трудно, подобно суфражисткам, настаивать на том, что борьба с сексизмом должна стоять на первом месте. Но иногда это необходимо. В конце концов, после очередной забастовки женский труд на заводе «Форд» стал оцениваться выше. Борьба женщин раздражала рабочих-мужчин, которых женщины видели ежедневно. Но они не могли себе позволить остановиться из-за этого.

Я говорю обо всем этом, потому что женщины и этнические меньшинства часто не находили поддержки в профсоюзном движении, которое было создано для мобилизации рабочего класса. Иммигрантки сталкиваются с двойной дискриминацией: их одновременно угнетают и как иммигрантов, и как женщин. Для решения этой проблемы необходимо то, что американская исследовательница права Кимберли Уильямс Креншоу называет интерсекциональностью.

Креншоу описывала дело 1967 года, которое слушалось в тот же год, когда началась забастовка в «Грюнвике». Афроамериканка Эмма Де Граффенрейд подала в суд на компанию «Дженерал Моторс» за дискриминацию по расовому и половому признаку при устройстве на работу. Компания нанимала темнокожих мужчин на одни виды работ, преимущественно это был тяжелый ручной труд на заводе, а белых женщин – на другие, например машинистками в офисе. Темнокожих женщин считали непригодными ни для того ни для другого. Где же возможности для них? Система, где дискриминация по расовому и по половому признаку рассматривается как две отдельные категории, не оставляла афроамериканке пути для защиты своих прав в суде. «Темнокожий соискатель мог быть нанят на фабрику, если он мужчина, тогда как требования темнокожей женщины не рассматривали, – писала Креншоу в 2015 году в The Washington Post. – Белую женщину могли нанять секретарем, но у темнокожей не было никаких шансов. Для афроамериканок не подходила ни работа для темнокожих, ни работа для женщин, поскольку они не были мужчинами и не были белыми».

Интерсекциональность вовсе не означает, как порой полагают современные феминистки, что сексизм – менее интересующий нас или менее важный вид притеснения. Это не значит, что женщины по умолчанию должны подвинуться в конец очереди за правами. Интерсекциональность означает, что любые сексистские соображения переплетаются с вопросами расы, класса, сексуальной ориентации и инвалидности, порождая уникальные формы дискриминации. В случае «Грюнвика» это означало, что от Джаябен Десаи как от женщины азиатского происхождения вдвое сильнее ожидали молчаливой покорности, безответности и безропотности. А она воспротивилась этому.

Ситуации, подобные той, что описала Креншоу, возникли в Великобритании, когда иммигрантки поняли, что с ними обращаются иначе, чем с их мужьями и с белыми женщинами – их коллегами. В 1972 году в Мэнсфилде 380 работниц чулочно-носочного производства объявили забастовку. «Белую женщину никогда не отстранят от работы, если она плохо справляется или ведет себя "недисциплинированно". Женщину азиатского происхождения легко могут отстранить от работы на два-три дня», – писала Бенни Банси в феминистском журнале Spare Rib в 1974 году. «Белые работницы получали ежемесячную оплату, а большинство иммигранток – сдельную (по количеству изготовленных изделий). Это означало, что они должны были работать гораздо усерднее, чтобы обеспечить себе нормальную заработную плату». Иммигранткам выдавали документы с указанием расценок на английском языке и требовали немедленно их подписать. Профсоюз игнорировал их просьбы найти переводчика. Когда отношения между руководством и работниками стали обостряться, одной женщине сказали, что ей больше нельзя ходить на работу в сари «из соображений безопасности и гигиены». Забастовка завершилась созданием заводского комитета, в который вошли 11 работников азиатского происхождения. Иммигранткам предложили позиции получше; белые женщины и иммигрантки договорились обсуждать свою заработную плату. Однако, как писала Банси, «забастовка затронула много проблем, не последней из которых было человеческое достоинство сотрудников азиатского происхождения». Получил известность слоган рабочих: «Мы не подожмем хвосты, как собаки».

В мае 1974 года работники Императорской фабрики печатных машин в Лестере вышли на улицы. С конца 1960-х годов компания увеличивала обороты, нанимая иммигрантов, преимущественно женщин. Бастующие протестовали против дюжины возмутительных мелочей, которые усугубляли и без того очевидную картину неуважения: к примеру, им урезали количество перерывов и не позволяли отойти к врачу в рабочие часы. Руководство решило, что проще закрыть фабрику, чем решить проблему. В «Империал Тайпрайтерс» «сила женщин была не только в том, что они составляли половину бастующих, но и в их положении матерей и хозяек местного сообщества», – писал Рон Рэмдин в книге «Становление чернокожего рабочего класса в Великобритании». «До этого азиатские женщины полностью поддерживали рабочие требования их мужчин. С учетом низких зарплат, у них не было выбора. Альтернативой было штрейкбрехерство[58]. Уникальность этой забастовки была в том, что женщины обладали достаточной коллективной властью, чтобы поставить на первое место требование равной оплаты своего труда. Они стали последним звеном рабочего класса, которое влилось в фабричное производство».

В 1970-е годы, когда женщины выбрались из дому и отправились работать в офисы и на заводы, они постепенно приобрели способность организовываться в коллективы во имя улучшения условий своего труда. Однако трудоустройство женщин постоянно представляли как угрозу для уже существующей (мужской) рабочей силы. Радикальный потенциал коллектива работающих женщин подавляли, противопоставляя их собственным мужьям, сыновьям и братьям. Это был принцип «разделяй и властвуй» в действии.

* * *

После объявления забастовки Сунил Десаи позвонил Джеку Дроми, и тот связал его с руководством профсоюза Apex[59]. К чести профсоюза надо сказать, что, несмотря на необычность забастовки, он поддержал работников «Грюнвика», а это означало для них оплату забастовочных дней и юридическую помощь. К 31 августа 137 из 490 служащих лаборатории бастовали, получая по 8 фунтов в неделю (а позднее и до 30 фунтов) от профсоюза. Однако руководство «Грюнвика» настаивало на том, что бастующие не имели права покидать рабочие места и их последующее вступление в профсоюз было бессмысленным. Джордж Уорд, владелец лаборатории, отклонил все их просьбы вернуться к работе.

Но, в отличие от бастующих в Дагенхеме, работники «Грюнвика» немедленно получили поддержку более широкого круга рабочих. Местный профсоюз почтальонов занес в «черный список» почту лаборатории, отказавшись ее доставлять. Вскоре, впрочем, под давлением со стороны правительства доставку пришлось возобновить. «Мы думали, что это победа, – сказал Джек Дроми. – А когда отменили почтовое вето, это серьезно ударило по нам». Джордж Уорд подал в суд на почтовый профсоюз за акт солидарности с рабочими, и его поддержала лидер оппозиции Маргарет Тэтчер.

Заседание состоялось в Павильоне торговли и ремесел Брента. Стоя на возвышении во весь свой рост (150 см), Джаябен Десаи буквально очаровала аудиторию. «Она сказала: "Мистер Джек, у меня плохой английский", – рассказывал мне Джек Дроми. – Но я никогда не встречал людей, которые произносят с акцентом такие слова, как "вдохновлять", "шекспировский", – это было удивительно». Чтобы поддержать дух своих товарищей, Десаи вспомнила Ганди, чья долгая кампания ненасильственного сопротивления британскому правлению всколыхнула Индию. «Можно было увидеть, – говорит Дроми, – как ее слушатели, преимущественно женщины, расправляют плечи».

Когда в ноябре 1976 года возобновилась почтовая рассылка, забастовщики поняли, что им предстоит долгая, тяжелая зима. Они разослали делегации по всей стране, которые посетили более тысячи предприятий: женщины в сари побывали на сталелитейных и машиностроительных заводах, на автомобильных фабриках и судостроительных верфях. По словам Дроми, «широкие массы рабочих, которыми в основном руководили белые, узнали, что существует мир трудящихся, о котором они не подозревали».

Именно тогда родилась легенда о Джаябен Десаи – «забастовщице в сари». Она прекрасно знала, что не похожа на привычный образ профсоюзного активиста – красное лицо, тяжелая челюсть, усы, – и пользовалась этим. Черно-белые газетные фотографии не вполне передают реальность; на цветных фотоснимках ее миниатюрная фигура в ярко-голубом головном уборе и в розовом сари выделяется на фоне полицейских в одинаковой синей униформе. Однажды управляющий одной фабрикой попытался смутить ее. Он сказал: «Ты ни за что не победишь в этом сари. Почему ты не сменишь его на мини-юбку?»[60] Ответ Десаи вдохновлялся образом Индиры Ганди, на тот момент – премьер-министра Индии: «Видите ли, господин управляющий. Миссис Ганди носит сари и управляет страной в 600 миллионов человек. Вы же не можете управиться даже с небольшой фабрикой».

Как Энни Кенни в ее шали и башмаках фабричной девчонки, Десаи одновременно использовала и разрушала стереотипы. Она не была покорной азиатской женщиной; несомненно, она представляла матриархат. «Я неоднократно слышал рассказы, ходившие на сталелитейном заводе Шеффилда, – сказал Дроми. – По словам тамошнего распорядителя, миссис Десаи – настоящий дьявол во плоти. Я ответил, что хорошо понимаю, о чем он». На фотографиях с пикетов мы видим молодых мужчин в экстравагантных воротничках и с волосами до плеч, а рядом с ними – женщин в толстых клетчатых пальто, накинутых на длинные сари и шальвар-камизы. На одном из транспарантов надпись: «Покончим с рабским трудом». На другом: «Грязные Развратные Изворотливые силоВИКи»[61]. Журналист канала ВВС задает Джаябен вопрос: «Как долго вы собираетесь здесь стоять?» Она невозмутимо отвечает ему по-английски, с небольшим акцентом: «До тех пор, пока не разрешим наш спор». – «Сколько?» – «Сколько угодно». – «Пять лет?» – «Десять лет». Она спокойно улыбается ему, завершая разговор.

В июне следующего, 1977 года у лаборатории с каждым днем собиралось все больше сторонников забастовки. 11 июля, в пятницу, у ворот стояло 20 000 человек. Протестующие пытались заблокировать автобус с рабочими, которые не приняли участия в забастовке и намеревались проехать внутрь. Симпатия публики к бастующим стала таять, когда по телевидению показывали автобусы, набитые пикетчиками (в том числе шахтерами, которых привез лидер профсоюза Артур Скарджилл), и спецназ в полном обмундировании. «Полетели полицейские шлемы», – заметил один репортер. За два года забастовки было арестовано 500 человек.

В конце 1960-х годов, опасаясь, что избирателям надоела воинственность профсоюзов, Барбара Касл попыталась смягчить их официальным документом «Вместо забастовки», который призывал к таким мерам, как выборы перед началом забастовки. Однако резкий характер и очевидная амбициозность Касл – она определенно была Неудобной женщиной – оттолкнули ее основных союзников. Многие участники профсоюзного движения не принимали ее всерьез из-за того, что она была женщиной. Глава автобиографии Касл, в которой описан этот период, называется «Вместо популярности». Профсоюзы сопротивлялись законодательным реформам. Ее план провалился, и звезда ее закатилась. Весь остаток десятилетия консерваторы рассматривали профсоюзное движение как врага, который должен быть разгромлен.

Когда партия тори перешла в атаку, премьер-министр лейбористской партии Джим Каллаган решил, что нужно избежать волнений. Он поручил судье урегулировать ситуацию в «Грюнвике». Мы должны быть признательны ему за это решение, так как лорд-судья Скарман собрал исчерпывающие свидетельства как бастующих, так и руководства лаборатории – живые голоса, которые иначе были бы утрачены. Джаябен Десаи дала подробные показания, рассказав суду присяжных, что особенно ее тревожат требования переработок, «поскольку место это пустынное, и женщины боятся возвращаться домой одни». Скарман рекомендовал признать профсоюз и восстановить уволенных работников. Джордж Уорд, родившийся в Нью-Дели, заявил, что и сам является иммигрантом[62]. Он проигнорировал вердикт Скармана.

То, как разумные требования Джаябен Десаи стали частью нарратива об опасности воинствующих профсоюзов, предопределило дух ближайшего десятилетия. Десаи на себе испытывала начало реакции. Теперь мы знаем, что в 1984 году полиция применяла «избыточную силу» к бастующим шахтерам в Оргрейве. По данным независимого расследования, полиция «давала ложные показания, преувеличивая агрессию шахтеров, полицейские лжесвидетельствовали в отношении арестованных, и высшие полицейские чины это лжесвидетельство явно покрывали». Старший инспектор полиции Южного Йоркшира Питер Райт участвовал в кампании, в результате которой в катастрофе 1989 года в Хиллсборо обвинили неуправляемых пьяных фанатов, а не полицейских, которые совершили ошибку.

Полиция обращалась с забастовщицами в «Грюнвике» не лучше, чем с суфражистками. И те и другие женщины для них были подстрекательницами, врагами государства, угрожающими общественному порядку. Эти настроения подогревала право-ориентированная пресса и правые идеологи. «Эту ситуацию часто называли конфликтом левых боевиков, – сказал Дроми. – Но с политической точки зрения куда значительнее здесь был выход на сцену воинствующих правых». Кит Йозеф, ведущий мыслитель-тэтчерист, предупреждал о том, что в случае победы профсоюзов так будет выглядеть «каждый наш день».

Два фактора положили конец забастовке в «Грюнвике». Британский конгресс тред-юнионов сдался и перестал ее поддерживать под давлением руководства партии лейбористов. Генеральный секретарь конгресса Лен Мюррей заявил, что общество никогда не поддержит требования забастовщиков – остановить не только доставку почты, но и подачу воды и электричества в «Грюнвик». После долгих юридических прений палата лордов решила, что Джордж Уорд имеет право не признавать профсоюз работников на своей фабрике. Забастовщицы в сари доказали, что женщины и иммигранты – это эксплуатируемая часть трудящихся, не имеющая права голоса, но свою битву они проиграли. Забастовочный комитет «Грюнвика» 14 июля 1978 года объявил о конце забастовки.

На следующий год консерваторы Маргарет Тэтчер одержали победу на всеобщих выборах с манифестом, обещавшим ограничить власть профсоюзов. «Мы не можем год за годом погружаться во все более разрушительные и неразрешимые производственные конфликты, – гласил манифест. – Слишком часто профсоюзами руководит горстка экстремистов, которые не представляют большинство членов профсоюза, которые мыслят куда более здраво». Джаябен Десаи сказала, что ушла с рабочего места, потому что у нее было «уважение к себе». Но больше у нее (после двух лет пикетов!) не осталось ничего.

* * *

Аиша Хазарика услышала об истории «Грюнвика», когда правительство Гордона Брауна доживало последние дни. Партия лейбористов исчерпала свои силы за десять с лишним лет правления и борьбы с финансовым кризисом. В министерстве, куда Хазарика поступила на работу, царили уныние и усталость. Ее новой начальницей стала Хэрриет Харман – жена Джека Дроми (хотя правильнее было бы сказать, что это Джек Дроми был мужем Хэрриет Харман). Харман была лидером лейбористской партии, но не стала вице-премьером, в отличие от ее предшественника Джона Прескотта. Харман также была министром по делам женщин и равных возможностей, и именно в этой области она рассчитывала на помощь Хазарики. У молодой ассистентки уже был опыт в вопросах равноправия: в 2003 году она работала помощницей министра торговли Патрисии Хьюитт. «Этот пост всегда был утешительным призом, – рассказывала мне Хазарика. – Никто особенно не интересовался им, и Хэрриет это очень понравилось. Такова была ее политическая миссия». Хазарика не была одержима политикой. Она училась на факультете права в Халлском университете[63] и работала в музыкальной индустрии. Она увлекалась стендап-комедией и позже вернулась к этому занятию. Хазарика говорит, что необычная политическая карьера связана с ее происхождением: родители Аиши переехали в Глазго из Ассама (Индия), и у них были свои представления о том, как быть «хорошим иммигрантом». «Нужно работать, не поднимая головы, и не лезть в политику», – объясняет Хазарика. Репутация Глазго как приюта левых экстремистов – вспомним владельца ночного клуба Томми Шеридана или провокатора Джорджа Гэллоуэя – еще больше убедила ее родителей, что политика не для них. «Моя мама всегда говорила: "Ты не сможешь заниматься политикой, ею занимаются белые мужчины-рабочие". Мне даже в голову не могло прийти, что такое количество женщин состоит в профсоюзном движении, не говоря уже о "цветных" женщинах». По словам Хазарики, Бюро по вопросам равноправия – это «департамент золушек», позабытый и недооцененный. При любом начальстве, кроме Хэрриет Харман, оно могло лишь сотрясать воздух да изредка выпускать пресс-релизы. Но Харман стала Неудобной женщиной в лейбористской партии. Ее избрали в 1982 году, в 32 года, на пятом месяце беременности, и на протяжении своей карьеры она была лицом и беззастенчивым голосом гендерного равноправия. Харман вышла замуж за Джека Дроми, с которым познакомилась в ходе профсоюзных диспутов 1970-х. «Любовь на баррикадах», – смеется Хазарика. В эпоху нового лейборизма она стала «самой настойчивой британской феминисткой» (фразу приписывают Квентину Леттсу из Daily Mail).

Карьера Харман демонстрирует одно из ключевых качеств Неудобной женщины: она упорна. Из первого кабинета министров Тони Блэра ее уволили, прозвав «чокнутой Хэтти». Однако шаг за шагом она завоевывала власть в лейбористской партии, и ее излюбленные идеи, например, о том, что частный вопрос ухода за детьми – это важная область политики, выдвигались на передний план. За 30 лет, от забастовки «Грюнвика» до ее продвижения на пост второго лица в лейбористской партии, влияние профсоюзов заметно уменьшилось, но права работающих женщин неуклонно расширялись. В 1993 году все женщины (а не только работницы с большим стажем) получили право на декретный отпуск. В 2003 году мужчины впервые получили право на оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком.

Вдохновленное примером Харман целое поколение женщин вступило в лейбористскую партию и стало оспаривать прежде находившиеся в руках мужчин рычаги власти. Британский конгресс тред-юнионов, основанный в 1868 году, лишь в 2013 году назначил женщину генеральным секретарем. В некоторых профсоюзах до сих пор нет женщин-руководителей. Крупные профсоюзы не поддерживали выдвижение Харман, и ей пришлось взять кредит как частному лицу, чтобы финансировать свою избирательную кампанию.

Когда в 2017 году я писала о Харман, член парламента от лейбористской партии тридцатилетняя Джесс Филлипс объяснила, чем ее поколение обязано Хэрриет: «Если моя мама рыдала из-за патриархата, я могу над ним смеяться», – сказала она. В одинокой битве Харман не было ничего смешного. Это сегодня феминистки, которые берут числом, могут позволить себе и смеяться над сексизмом, и бороться с ним.

Крайне важно, что Харман отвергла идею женской конкуренции друг с другом. Американская феминистка Кэти Поллитт назвала это «синдромом Смурфетты»: по образцу единственной женщины-Смурфа нам кажется, что для женщин есть лишь одно место за столом власти. Если она занимает это место, значит, нет места для меня, и мне нужно ее свергнуть. Это можно назвать «тактикой Маргарет Тэтчер»: за все время правления она назначила в кабинет министров только одну женщину[64]. Она утверждала, что продвижение женщин сдерживается только недостатком амбиций у них самих, а феминизм требует для них особых привилегий. «Я здесь не потому, что я какая-то особенно напористая женщина, – сказала она в Глазго перед выборами 1979 года. – Мне не нравятся напористые женщины. Я люблю способных людей, которые не слишком упирают на феминизм. Я считаю, что люди чего-то добиваются благодаря личным способностям, а не полу».

Сделаем глубокий вдох. Во-первых, миссис Тэтчер, вы, безусловно, были напористой женщиной. В 1948 году вам отказали в назначении в Imperial Chemical Industries, потому что на собеседовании вас сочли «упрямой, эгоистичной и слишком самоуверенной». Вы хотели сидеть дома и печь пирожки не больше, чем Хиллари Клинтон. «Конечно, быть матерью и домохозяйкой – высокое призвание. Но я ощущала, что это не мое призвание, – написали вы в мемуарах 1995 года. – Мне нужна была карьера, просто потому что я такой человек».

Второй важный момент: помимо амбиций, вы использовали преимущества, которых не было у окружавших вас женщин. Пожалуй, главное, что у вас был муж, который поддерживал вас, а не ждал, что вы пожертвуете всем ради него. В то время это вызвало огромный резонанс. Даже сейчас для значительной части движения за права мужчин Денис – подкаблучник, «вечный номер два». «Если брак – либо слияние, либо поглощение, то моим родителям нравилось второе», – писала ваша дочь Кэрол. У вас была круглосуточная няня, и дети спали в ее спальне. Позже их отправили в школу-пансион. Вы могли работать как мужчина. Вы реализовывали свои «личные способности» на полную катушку, избавленная от обязанностей «второй смены», которая выпала на долю других женщин.

Пункт третий: вы пользовались преимуществами, которые завоевали для вас ваши предшественницы. Суфражисты и суфражистки обеспечили женщинам избирательные права. Другие активистки боролись за высшее образование – и, не будь их, вы бы не пошли учиться в Оксфорд. Благодаря активизму, когда первая жена Дениса ушла к другому мужчине, он получил развод и женился на вас. Те, кто агитировал за принятие Закона о гендерной дисквалификации в 1919 году, дали женщинам возможность быть профессиональными юристами, – и вы стали юристом перед избранием в парламент.

Четвертое: судя по вашим действиям, вы предполагали, что многие коллеги и избиратели отнесутся к вам менее серьезно как к женщине, и пытались принять опережающие меры. Вы брали уроки, чтобы понизить голос и звучать в палате общин менее «пискляво» и более авторитетно – более «по-мужски». Вы, возможно, считали, что «чего-то достичь можно только благодаря личным способностям, а не полу», но многие талантливые женщины так и не смогли в полной мере реализоваться из-за преград на их пути[65]. Извините, миссис Тэтчер, но вы совершенно неправы.

Напротив, Хэрриет Харман всегда настаивала, что не является исключением из правила. Профсоюзы и лейбористское движение, где доминировали мужчины, относились к ней настороженно, поэтому свой форпост она строила в департаменте по вопросам равноправия. Манифест лейбористов 2005 года обещает сократить разрыв в оплате труда между мужчинами и женщинами и следить за всеми видами неравенства и ущемления прав отдельных групп. По словам Аиши Хазарики, влиятельные игроки партии Гордона Брауна на Даунинг-стрит полагали, что дело ограничится аккуратным перекладыванием бумажек. Но у Харман были другие планы. Она сказала своим вечно недооцененным служащим, что хочет сделать нечто по-настоящему существенное, а на их опасения, что этого не позволит «Номер 10» (канцелярия премьер-министра), она ответила прямо: «Вы подотчетны мне, а не "Номеру 10"».

А затем Харман собрала все разрозненные комиссии – по вопросам расового равенства, инвалидности и пр. – в свой офис в здании Адмиралтейства в Уайт-холле и попросила, чтобы ей сформулировали три важнейших требования. «Когда мы встретились, – сказала Хазарика, – ими было уже прочно усвоено, что "не нужно амбиций, радикальных действий, не нужно раскачивать лодку". Поэтому они все пришли со слабыми, чрезвычайно слабыми предложениями».

Так что Харман, Хазарика и их команда решили, что должны пробиваться самостоятельно, выдвигая собственные, более радикальные требования. И первым из них стала прозрачность в оплате труда: заставить предприятия раскрыть информацию о том, как они платят работникам – мужчинам и женщинам. Шел 2007 год, и Даунинг-стрит готовилась к выборам (которые в конце концов были свернуты Брауном). Верхушка лейбористов серьезно сопротивлялась всему, что могло не понравиться крупному бизнесу. Была созвана комиссия – лучший способ задушить радикальный потенциал бумажной волокитой и месяцами переговоров. Харман обошла комиссию, объявив, что они рассчитают разницу зарплат через простые цифры почасовой оплаты труда. Ее решение не было идеальным, но должно было пролить свет на проблему.

Так оно и случилось. Для воплощения планов Харман потребовалось десять лет, но в апреле 2018 года компании, в которых работало больше 250 сотрудников, были обязаны перейти на прозрачную оплату труда. Первые данные, полученные от 10 000 предприятий и организаций государственного сектора, показали, что медианная почасовая оплата у женщин на 9,7 % ниже, чем у мужчин. На BBC шестеро ведущих-мужчин – Ху Эдвардс, Ники Кэмпбелл, Джон Хамфрис, Йон Сопел, Ник Робинсон и Джереми Вайн – приняли решение о сокращении своей заработной платы. Китайскому редактору Кэрри Грейси, которая уволилась, обнаружив, что мужчинам на той же должности платят больше, принесли извинения и вернули деньги. Она пожертвовала их Обществу Фосетт – благотворительной организации, названной в честь суфражистки Миллисент Фосетт.

Повторюсь: информация – это власть. Исследования показали, что женщинам недоплачивают, и это дало им в руки инструмент для дальнейших переговоров. Будем надеяться, что эта прозрачность разрушит укоренившийся миф о том, что женщинам недостает упорства в работе и потому они получают меньше мужчин. Исследование 2016 года, проведенное Бизнес-школой Касс, в котором приняли участие 4600 работников, показало, что проблема заключается не в «синдроме женской сдержанности», а в прямой дискриминации. Женщины, работающие на полную ставку, с той же вероятностью, что и мужчины, могли требовать повышения заработной платы. Однако мужчины получали повышение с вероятностью на 25 % больше[66].

И Харман, и Хазарика понимали, что быть неудобной чуть проще, если у тебя в руках точные данные. Вот почему эта борьба была так важна. «Это дошло до самых верхов, – сказала Хазарика. – Хэрриет пришлось прибегнуть к помощи Барбары Касл, чтобы добраться до Гордона [Брауна] и начать говорить… Мы решили, что за это дело мы будем стоять до конца».

Как всегда, у сильных мира сего нашлись веские поводы не давать феминисткам желаемое. В данном случае речь шла о будущих выборах, где принятие закона о гендерном равноправии выставило бы лейбористов врагами бизнеса, главными соратниками недовольных. Хазарика говорит, что советники «Номера 10» отчаянно пытались заставить Харман отказаться от требований прозрачной оплаты труда. «Вы всегда работали на благо партии, – говорили Харман. – Зачем вам рисковать вашей репутацией?» Как преданная лейбористка, она чуть было не сдалась. «Я говорила: вы не можете отступить, это ваше наследие, – говорит Хазарика. – И Харман оставалась несгибаемой».

Акт о равноправии не только обеспечил прозрачность оплаты труда, он также расширил антидискриминационное законодательство, распространив его на ограничения по возрасту, и разрешал политическим партиям включать женщин в короткие списки кандидатов в парламент. «Номер 10» сопротивлялся, и Хазарика вспоминала, как ей звонил специальный советник и кричал на нее. «Помню, как Хэрриет говорила мне: не кисни, это жизнь. Мы ничего не добьемся, если будем спрашивать разрешения и плакать. Нам придется быть неудобными и неразумными».

Самое радикальное положение в Акте (которое никогда не было реализовано) – это «обязанность государственного сектора обеспечивать равенство», попытка вернуться в политической дискуссии к классовым проблемам. Решения, принимаемые национальным или местным правительством, должны «использовать баланс [власти] так, чтобы уменьшить неравенство, обусловленное социально-экономическим разрывом». Иными словами, при принятии решений следует учитывать, будут ли они способствовать или препятствовать экономическому неравенству. Полли Тойнби из газеты The Guardian назвала это «социализмом в одном пункте». Правда, он так и не был принят.

Как и Акт о равной оплате труда, Акт о равноправии прозвучал лишь в последние дни лейбористского правительства. Он получил одобрение королевы 8 апреля 2010 года. Двумя днями ранее Гордон Браун отправился в Букингемский дворец и попросил провести всеобщие выборы. Эти выборы ему предстояло проиграть, и к власти пришло консервативное правительство во главе с Дэвидом Кэмероном и Джорджем Осборном при поддержке Ника Клегга из Либерально-демократической партии. Они собирались ввести режим «жесткой экономии», который должен был ударить по женщинам, потому что они больше всех полагаются на государственные льготы. Коалиционное правительство могло себе это позволить – ему не было нужды анализировать распределение бюджетных средств по гендерному признаку и уделять «должное внимание» сокращению неравенства.

Революция Хэрриет Харман осталась незавершенной.

* * *

«Иногда нужно вести себя плохо, – говорит Аиша Хазарика. – Нужно действовать. Нужно угрожать, говорить публично, называть имена и стыдить; если нужно – увольняться, вызывать шумиху, устраивать скандал». Способность быть неудобной дает определенные рычаги, но это очень утомительно.

За время работы на Харман Аиша Хазарика и остальные члены ее команды превратились из «серых мышек» (которые опасались огорчить «Номер 10») в уверенных, требовательных, эффективных сотрудников. Хотя обе женщины принадлежали к мягкому левому крылу партии (и обеих критиковали за то, что они не поддержали Джереми Корбина), их считали «сумасшедшими социалистками, смехотворными феминистками» и запрещали им использовать слово «класс» в официальных документах и речах, поскольку оно представлялось пугающе агрессивным.

Это еще одна причина, по которой феминистки оказываются обманутыми историей. Такие женщины, как Барбара Касл и Хэрриет Харман, боролись за законодательство, которое сегодня кажется само собой разумеющимся. Им не воздали должное. Официальная история партии, которая некогда считала их взгляды безумной крайностью, сегодня описывает их как людей, ломившихся в открытую дверь. Радикалами пристало быть мужчинам. Женщины в истории предстают либо орудиями борьбы, либо ведьмами, когда они борются за изменения, а если они добиваются своего, то становятся в глазах окружающих мелкими старыми склочницами или рассеянными святыми. В политической борьбе Хэрриет Харман добилась невероятных успехов. Но сейчас в лейбористской среде модно ее высмеивать как неактуальную сторонницу Блэра, восхваляя отсталого Джереми Корбина, который не может похвастаться ни одним серьезным законодательным актом.

Джаябен Десаи чуть не пала жертвой подобного пренебрежения. «Я уверена, что в профсоюзном движении много действительно активных женщин азиатского происхождения, но мы о них не знаем, – говорит Хазарика. – Если даже сегодня сильной "цветной" женщине не подобает вовлекаться в политику, невозможно поверить в то, что в те годы женщина могла на это пойти, особенно когда Енох Пауэлл только-только мобилизовал профсоюзы на проведение маршей».

Хазарика считает, что Джордж Уорд, владелец «Грюнвика», нанимал женщин из Южной Азии, поскольку полагал, что они будут покорными, у них серьезная трудовая этика и они «не доставят ему хлопот». Таким образом, протест Десаи разрушил все ожидания относительно ее происхождения и пола.

Как я уже говорила, не стоит присоединяться к умильным похвалам профсоюзам 1970-х годов, закрывая глаза на их недостатки. Но не будем игнорировать и тот факт, что их упадок – часть большого процесса в западной политике, а именно перехода от коллективизма к индивидуализму. Это распространилось как на феминистское, так и на ЛГБТ-движение, которое сегодня часто выбирает личные решения, а не коллективные классовые действия. У меня вызывает мрачную усмешку тот факт, что два западных СМИ, которые больше всего ратуют за «пробуждение» масс, Vice и BuzzFeed, оказывали серьезное сопротивление сотрудникам, которые хотели создать профсоюзы внутри изданий.

Между тем одним из величайших злодеев для движения #MeToo должен быть признан невероятно скучный консервативный политик Крис Грейлинг. Он, возможно, не мастурбировал в цветочный горшок и не требовал массажа от начинающих актрис, но он нанес ужасный ущерб жертвам сексуальных домогательств на рабочем месте, поскольку ввел авансовый платеж для начала судопроизводства по трудовым спорам[67]. За три года после введения этого закона в 2013 году количество исков в суд сократилось на 79 %. Позднее Верховный суд постановил, что авансы от 390 до 1200 фунтов стерлингов являются незаконными. Правительство выплатило компенсацию всем, кто уплатил эти взносы, но оно не могло возместить несправедливость, причиненную тем, что многим делам таким образом просто не дали ходу.

Профсоюзы также дали многим работникам политическое образование, научив их тому, что отношения между менеджерами и рабочими – это скорее процесс постоянных переговоров, чем от века данный закон. Профсоюзы помогли трудящимся увидеть, что вместе они сильнее и могут бороться с низкой заработной платой и плохими условиями труда. Возможно, мы стали излишне самоуверенными, удовлетворившись некоторыми из побед, одержанных рабочими за последние пятьдесят лет, ведь прогресс стирает следы борьбы, которая его породила. С 1999 года в Великобритании установлен минимальный допустимый размер оплаты труда (хотя он все еще слишком мал для того, чтобы на него можно было прожить). Наше членство в Евросоюзе укрепило национальные законы о гибком рабочем графике, о здравоохранении, о безопасности и дискриминации в связи с беременностью. Возможно, нам придется бороться, чтобы сохранить их после Брекзита: когда политики говорят о сокращении «бюрократии» и «волокиты», стоит уточнить, что это значит. Для работодателей, несомненно, выгоднее увольнять беременных женщин. Для феминизма жизненно важно, чтобы это было им запрещено по закону.

Бо́льшую часть профсоюзов сегодня составляют женщины: 54,6 % на 2017 год по сравнению с 45 % в 1995 году. «Среднестатистический член британского профсоюза – белая женщина старше сорока, с высшим образованием, работающая по специальности», – писала Клэр Маллали из Британского конгресса тред-юнионов в мае 2018 года. Поэтому упадок профсоюзов после «Грюнвика» имеет и феминистское измерение.

* * *

Джаябен Десаи, несомненно, была Неудобной женщиной. Забастовщицы в сари сломали стереотипы о пассивности и традиционном жизненном укладе иммигрантов из Южной Азии, хотя Десаи порой играла на этих стереотипах в прессе, когда это нужно было для дела. Она была музой движения и долгое время вела отряды своих людей вперед, когда им уже много раз советовали сдаться. Она была непреклонна в своем убеждении, что работники лаборатории заслуживают большего.

Легко свести «Грюнвик» к нехитрой и слащавой истории о том, как профсоюзы наконец начали заботиться об иммигрантках. Но истина куда сложнее. Примечательно, что самые нашумевшие истории об этом написаны белыми мужчинами, и лишь немногие активисты, помимо Джаябен Десаи, добились какого бы то ни было общественного признания[68]. Когда я разговаривала с Сундари Анитой, она заметила, что существует «целый культ Джаябен». И добавила, что в этом есть определенный риск, поскольку, «выдвигая на первый план одного человека, можно неосторожно поддержать идею, что это исключительная персона и то, что она делает, не характерно для других женщин из Южной Азии». В этом есть резон. Но я все еще нахожу очень вдохновляющей крошечную фигурку Джаябен Десаи в толстом пальто поверх розового сари, с плакатом в руках. Как и другие Неудобные женщины, она расширила наше представление о том, какой может быть женщина.

В своей книге «Бастующие женщины» (Striking Women) Сундари Анита и Рут Пирсон выражают обеспокоенность тем, что «рассказы о забастовке все больше напоминают политическую ностальгию, затуманенный тоской по прошлому взгляд на мощный активизм, выводивший массы людей на протесты, на конфронтацию с полицией и своей центростремительной силой объединявший прогрессивные элементы рабочего движения и более широкий круг людей левых взглядов». Они сравнивают «Грюнвик» и забастовку женщин из Южной Азии на предприятии бортового питания в самолетах Gate Gourmet в 2005 году. Они пишут, что, «в отличие от согласованной поддержки сотрудников "Грюнвика", с этими женщинами профсоюзы не проявили никакой солидарности». Отчасти сказывались последствия антипрофсоюзных реформ Маргарет Тэтчер. Грузчики хотели выступить вместе с женщинами, но это было запрещено законом против забастовок, принятым в 1980 году.

Впрочем, между «Грюнвиком» и Gate Gourmet есть нечто общее – представление о том, что трудящиеся мигранты предъявляют наивные требования и наивно подходят к забастовкам. Сундари Анита рассказала мне, что сотрудники Gate Gourmet, однажды обнаружив на своих рабочих местах сотрудников, нанятых через агентство, немедленно вышли на протест: у них был «большой опыт протестов на рабочих местах, они привыкли к профсоюзам и были разочарованы отсутствием инициативы своего профсоюза». Однако это было преподнесено как непонимание того, как работают профсоюзы. «Позже, когда несанкционированную акцию провели тюремные надзиратели, средства массовой информации представили это как принципиальную позицию: смотрите, они пренебрегли угрозой увольнения из-за того, что акция не санкционирована, вот какую принципиальную позицию они заняли», – сказала она. Некоторые вещи меняются, но что-то остается неизменным.

После забастовки фабрика Джорджа Уорда процветала, но технологические перемены положили конец моде на бумажные фотографии, и в 2011 году она закрылась. Уорд умер в апреле 2012 года.

Здоровье Джаябен Десаи пошатнулось после двух тяжелых зим участия в пикетах. Но она смогла вернуться к работе по специальности и стала преподавать швейное дело в Хэрроу-колледже. В возрасте шестидесяти лет она сдала экзамен по вождению – и призывала других женщин-мигранток сделать то же самое, считая, что это даст им бо́льшую свободу. «Некоторые мужчины из штата Гуджарати до сих пор презрительно отзываются о ней, потому что не одобряют сильных, независимых женщин, – написал Грэм Тейлор в обновленной версии книги «Грюнвик» в 2015 году. – Она до сих пор остается в отечестве своем пророком без чести».

Когда в 2010 году Джаябен умерла, семья развеяла ее прах у истоков рек Инда и Ганга, а также в Ротерхите, на Темзе. Будучи последовательницей индуизма, она верила, что люди, как реки, впадают в океан. В 2016 году, спустя сорок лет после начала забастовки «Грюнвика», она стала одной из семи женщин, заявленных BBC в номинации «Время женщин». В ночь перед объявлением лауреатов состоялся прием в Букингемском дворце, устроенный герцогиней Корнуолльской. На нем присутствовали Сунил – теперь известный как Шив – Десаи и некоторые другие забастовщики. «Лично я не большой роялист, – скромно заявил Джек Дроми. – Но я подумал: как же прекрасно, что Джордж Уорд оказался на пресловутой свалке истории, а Джаябен Десаи остается легендой».

6. Безопасность

Сегодня дом – самое опасное место для женщины.

Хелена Кеннеди. «Еву подставили»

«Эрин Пицци? Я думала, она давно умерла! – говорит решительная представительница второй волны феминизма, когда я упоминаю это имя. Пауза. – Но вообще, наверное, люди и про меня так думают».

Джаябен Десаи до сих пор не получила того признания, которого она заслуживает. Эрин Пицци тоже, но совсем по другой причине. Эрин должна была стать иконой феминизма. В 1971 года она основала первое в Британии убежище для женщин. У нее не было ни денег, ни официальной поддержки, если не считать старого муниципального дома-развалюхи с четырьмя комнатами, крохотной кухней и удобствами на улице. Этот дом в Чизвике, Западный Лондон, спас сотни женщин от партнеров-абьюзеров и помог им начать новую жизнь. Он был не только убежищем, но и социальным центром, куда женщины могли обратиться за помощью, если хотели получить пособие, развестись или завязать с алкоголем и наркотиками.

Как и движение за равную оплату труда, движение за создание убежищ для женщин – одно из главных достижений второй волны феминизма. В 2017 году в Англии было 276 таких убежищ, в общей сложности – 3798 спальных мест[69]. Работа Пицци в Чизвике привела к созданию «Убежища» – крупнейшей на сегодняшний день благотворительной организации такого рода в Англии. Его годовой доход составляет 13,3 млн фунтов стерлингов, и в нем работает более 200 человек.

Помимо ситуативной поддержки женщин, движение по созданию убежищ привело к изменению языка, которым мы сегодня говорим о домашнем насилии, – а с изменением языка изменилось и отношение общества. Веками считалось, что брак – это форма собственности и, следовательно, мужчина может «наказывать» или «исправлять» жену так, как он считает нужным. Если он при этом ее убьет… Что ж, очень жаль, но, возможно, это она его провоцировала: пилила, флиртовала с другими мужчинами или отказывала в сексе. У него точно были на это причины. Это снисходительное отношение к насилию работало только в одну сторону. До 1828 года женщина, убившая супруга, обвинялась не в убийстве, а в «малой измене» – так называли бунт против вышестоящего начальства. За «малую измену» судили слугу, убившего своего господина, или мирянина, убившего священника. Наказанием было сожжение на костре, но женщин обычно казнили удушением, а затем сжигали тело. Это практиковали вплоть до 1790-х годов. «Малую измену» как особый род преступления упразднил Закон 1828 года о преступлениях против личности, который также облегчил наказание за покушение на убийство мужа. Однако до самого конца XIX века судебный порядок еще защищал право мужчины на «умеренное наказание» жены. А что это означало? Бить или запирать дома? «Избиение жены» было уголовно наказуемо, но негласно его принимали. Почему закон должен вмешиваться в дела семейные? Это наследие и сегодня формирует наши представления о домашнем насилии – и реакции на него. В законах и в самом обществе оно традиционно замалчивается и оправдывается.

Вторая волна феминизма поставила своей задачей разорвать этот порочный круг. В 1973 году депутат от лейбористской партии Джек Эшли заявил в палате общин, что хочет «обратить внимание палаты на предмет, окутанный предрассудками и страхами, – на проблему жен, ставших жертвами домашнего насилия». По его словам, это трудная тема, поскольку «женщины привыкли, что никто не желает об этом слышать… Мужчины легкомысленно объясняют насилие "провокациями женщин" или даже относят его к "привилегиям брака". В действительности же муки и страдания этих женщин – просто еще один, но более дикий аспект дискриминации по признаку пола».

Эшли отметил, что люди из высшего общества склонны считать насилие проблемой рабочего класса, потому что Такие Как Мы не могут совершить ничего подобного. Он рассказал, что жена одного государственного служащего ослепла после кровоизлияния в сетчатку, вызванного неоднократными избиениями. «Это ли не разрушение мифа о том, что бытовые конфликты происходят только в неблагополучных домах», – сказал Эшли. Когда министр внутренних дел поспешил объяснить все тем, что женщины не сообщают о жестоком обращении, Эшли привел несколько примеров, когда подобные жалобы отклоняли. «Даже когда я прибежала в участок с окровавленным лицом, все, что они сделали, – просто приняли мое заявление», – рассказывала ему одна женщина.

В своей речи Джек Эшли особенно благодарил одну активистку за то, что она вынесла на свет тысячи скрытых историй пострадавших женщин. «Центр помощи "Чизвик" уже получил сотни заявок со всей страны от женщин, попавших в беду, – сказал он. – Его учредила госпожа Эрин Пицци, сострадательная и выдающаяся женщина, она была первой, кто идентифицировал эту проблему и немедленно начал что-то предпринимать для ее разрешения».

Когда он произносил речь, Пицци слушала его с галереи вместе с женщинами из ее приюта. Зал был полупустой, и Эшли отметил, что на дискуссию о жестоком обращении с собаками собрался бы аншлаг. Глядя на него сверху, Пицци решила, что ей необходимо стать заметной фигурой, чтобы о домашнем насилии заговорили всерьез. И в течение 1970-х годов она сделалась знаменитостью. Первая из ее многочисленных книг о домашнем насилии «Кричите потише, соседи услышат» (Scream Quietly or the Neighbours Will Hear) легла в основу документального фильма для телевидения. Ее поклонниками были Бой Джордж и писательница Фэй Уэлдон, у нее были влиятельные союзники, например редактор журнала The Observer Дэвид Астор. Приют «Чизвик» тоже стал знаменит: в 1980 году его даже посетили Роджер Далтри и Кенни Джонс из группы Who.

Пицци оказалась стерта из истории движения, хотя оно продолжается. Ее отношения с движением за свободу женщин – разрозненными группами, которые с 1970 года проводили ежегодную общую конференцию, – были противоречивыми. Это быстро переросло в конфликт. В книге «Сладкая свобода» Анна Кут и Беатрикс Кэмпбелл отмечают, что через четыре года после того, как Пицци открыла первый приют в Чизвике, на Национальной женской конференции сообщали, что свои приюты учредили 28 феминистских групп, а еще 83 учреждают их прямо сейчас. Благодаря Эрин Пицци это новое движение и эту старую проблему больше невозможно было игнорировать.

Однако в 1975 году, пишут Кут и Кэмпбелл, «произошел скандал, после которого Пицци шла дальше своим путем».

«Она одна сделала для женщин больше, чем кто-либо из ныне живущих, – в 1997 году писала Дебора Росс в The Independent. – Сильная боевая женщина с телом, как у персонажей Берил Кук, она могла свернуть горы, сама стать горой. Ее удостоили бесчисленных наград, приглашали на всевозможные шоу. Она входила в список "Кто есть кто"». Но к моменту встречи с Росс Пицци жила в общежитии для бездомных в Западном Лондоне, оставив в прежней жизни второго мужа, карьеру автора любовных романов и немалые долги квартирной хозяйке-итальянке. Ей было 58 лет.

Четыре года спустя Дина Рабинович из The Guardian обнаружила, что Пицци готова опубликовать книгу о домашнем насилии в интернете, поскольку так и не нашла издателя. Рабинович удивило, как Пицци могла оказаться за бортом феминистского мейнстрима. Это «потрясло и моих сверстниц – мы росли на рассказах о том, сколько она сделала для других женщин». Дина задавалась вопросом, мог ли «мужчина, столько сделав для движения, остаться столь одиноким».

К 2009 году отношения были окончательно разорваны. Пицци писала в Daily Mail, что она осознала: феминизм – это «ложь», а «женщины, как и мужчины, способны на невероятную жестокость. В самом деле, идеология борьбы за права женщин отбирает у ребенка единственное, что ему нужно, – чтобы два биологических родителя жили под одной крышей. Эта страна находится на грани серьезного нравственного упадка. Мы должны не демонизировать мужчин, а уменьшить разрыв между полами, созданный феминизмом».

Сейчас Пицци – активистка движения за права мужчин, главный редактор антифеминистского сайта «Голос мужчин». Редактор сайта Пол Элам однажды поклялся, что никогда не стал бы на сторону обвинения в деле об изнасиловании, независимо от доказательств, потому что в судебной системе «царит ложное представление о насилии». Он также назвал феминисток «отбросами общества», добавив: «Я думаю, как выебу из вас все это дерьмо, и у меня встает».

Активисты за права мужчин, или MRA, утверждают, что данные о женском насилии в отношении мужчин занижаются и женщины применяют насилие к мужчинам куда более изощренно, чем простой удар кулаком в лицо[70]. По их словам, игнорирование мужских жертв – это подлинный скандал в сфере домашнего насилия. Они считают, что многих мужчин ложно осудили за изнасилование. Многие полагают, что это часть более широкой картины, отвергают идею патриархата и говорят о том, что это не приносит мужчинам никаких преимуществ. Мужчины чаще, чем женщины, совершают суицид; их убивают на войне; они работают на опасной работе, такой как рыболовецкий промысел в открытом море; их чаще сажают в тюрьму. Все это верно, но не имеет никакого отношения к феминизму. Гендерное разделение труда, необходимость с помощью насилия отстаивать мужскую честь или статус, табу на честное признание слабости и уязвимости… Для меня все это – зеркальное отражение стереотипов и ожиданий, которые навязаны женщинам[71].

Вот что удивляет меня в истории Эрин Пицци. В ее автобиографии с душераздирающими подробностями описаны женщины, которых жестоко избивали партнеры. Они знала тех, кто вернулся к агрессивным партнерам и был убит. Как женщина, основавшая первый в Англии приют для жертв домашнего насилия, имеет дело с MRA?

* * *

По признанию самой Эрин Пицци, детство наложило глубокий отпечаток на ее жизнь. Она родилась в Китае в 1939 году, у нее была сестра-близнец Розалин и брат Дэниел. Ее отец был дипломатом, и семья объездила весь свет, а она росла в школах-интернатах – по словам Пицци, это было легче, чем жизнь с «неблагополучными и жестокими» родителями. В раннем детстве она увидела, как выглядит жизнь коммунистического Китая под гнетом всепоглощающей идеологии.

Сейчас она проживает в мансарде в Твикенхеме, Западный Лондон. Я думала, что она будет держаться со мной настороженно, решит, что меня послали представители движения, которое она теперь считает враждебным. Правда оказалась куда запутаннее. Она с радостью согласилась на интервью, мы переписывались по электронной почте, говорили по телефону, а затем Пицци пригласила меня домой. Я заказала ее книгу воспоминаний «Этот путь к революции» (This Way to the Revolution), где Пицци предстает как обычная домохозяйка, а не как одержимые идеологией «синие чулки» – те, кого она встретила в Движении за свободу женщин. Ее не интересовала теория. Она ощущала, что с феминистками ее разделяют класс, образование и стремления – что хорошего в самом хождении на работу, если она вам неинтересна?

В этой книге я увидела знакомую модель противопоставления феминисток и «обычных женщин». Феминизм долгое время воспринимался как элитарный проект, и в самом деле, феминистками чаще склонны называть себя женщины с университетским образованием. Я уловила также, что Пицци выступает против главных максималисток движения – маоисток и лесбосепаратисток. У меня было то же желание. Людям извне удобно судить о феминизме по его крайностям: их проще отвергать или игнорировать, и участников движения вынуждают отказаться от крайних позиций. Феминизм никому не «принадлежит», ни одна женщина не может устанавливать его правила. Это одновременно освобождает и создает определенные сложности. Можно изгнать человека из политической партии, но не из феминизма. Без общих оснований и границ трудно о чем-то договориться.

В 1970-е годы, однако, существовали формальные структуры, которые Пицци категорически не принимала. По ее рассказам, в Движении за свободу женщин было полно совершенно непримиримых активисток, которые хотели уничтожить нуклеарную семью и смотрели на Пицци сверху вниз из-за того, что она любила своего мужа[72]. Она и ее коллеги из «Голдхоук Роуд Групп» перестали платить членские взносы и появляться на собраниях. Они решили сосредоточиться на практической помощи конкретным женщинам, не ассоциируя себя с более широким движением.

В первом приюте, известном как «Большой дом», царила анархия: он был рассчитан на 36 человек, но Пицци никому не могла отказать в помощи. Активистки приюта бесконечно боролись с местным советом, бесконечно собирали деньги и бесконечно дискутировали с чиновниками, которые безуспешно пытались формально урегулировать ситуацию. Совет подал на нее в суд за то, что приют перенаселен, – она превратила это в рекламный ход, грозя устроить сидячую забастовку избитых женщин прямо на Даунинг-стрит. С самого начала Пицци заметила, что «беглянкам» приходится бороться за самостоятельность. «Я часто шутила, что в первый день в приюте женщина на седьмом небе, потому что она и ее дети в безопасности, – пишет она в своих воспоминаниях. – На второй день она организует их жизнь, но на третий день кайф рассеивается. В этот день она, скорее всего, задумается о возвращении к своему партнеру». В течение первых месяцев с начала работы приюта несколько бывших его резиденток погибли. Одну звали Соня, и ее партнер нашел ее, потому что по ошибке адрес приюта был указан в документах на развод. Она вернулась к нему, а позже разбилась, врезавшись в дерево на машине. У нее остались две дочери. Другую подопечную звали Дженни: «крупная афро-карибская хохотушка с шестью детьми» не могла уйти от мужа, хотя он неоднократно угрожал ее убить. Вскоре после того, как Дженни вернулась домой, он ее зарезал. «Я поместила рядом фотографии Сони и Дженни в своем закутке и задумалась, сколько еще фотографий любимых мной женщин появится на этих стенах».

* * *

Когда я, переведя дух после подъема по лестнице, попала в квартиру Эрин Пицци, мне сразу бросился в глаза плакат «Маргарет Тэтчер, похитительница молока»[73] (она утверждает, что сама придумала эту фразу). Из мемуаров Эрин я знала, что она из большой многонациональной семьи, а ее 22-летний внук Кейта покончил с собой в тюрьме Вондсворт в феврале 2000 года. Страдавший от параноидальной шизофрении, он был арестован за похищение дамской сумочки. В начале того же года Пицци писала в The Guardian, что Кейта боится ходить по улицам – не только из-за болезни, но и потому, что чувствует, как окружающие опасаются его, высокого мужчину смешанной расы.

Дочь Эрин, Клео, родила Кейту в 15 лет; его отцом был один подросток из их веселого, но беспокойного квартала в Западном Лондоне. В мемуарах Пицци пишет, что ее муж, журналист на BBC, не приветствовал ее превращение из усердной домохозяйки в активистку. И женщина, которая писала, что «все, что нужно ребенку, – чтобы оба его биологических родителя жили под одной крышей», выгнала мужа жить в подвал. Потом он и вовсе ушел. Этот момент меня заинтриговал. Пицци писала, что феминизм разрушает нуклеарную семью, но в ее мемуарах есть фрагменты, словно бы взятые целиком из книги «Загадка женственности»[74] (The Feminine Mystique), где Бетти Фридан описывает скуку и хандру американской домохозяйки из среднего класса. Женщина чувствует себя изолированной дома, у нее появляются новые интересы, она решает, что материнство не приносит удовлетворения, и перерастает мужчину, за которого вышла замуж. Однако история, которую рассказывает Пицци в книге «Этот путь к революции», совсем не похожа на историю крушения – это счастливая история. Ей очень шло быть организатором, защитницей и матерью приюта: невозможно представить Эрин мирно процветающей в респектабельном пригороде.

В реальности Пицци оказалась такой же радушной и приветливой, как в переписке. Приведя в действие подъемник, она спустилась на кухню, чтобы принести мне стакан воды, а когда вернулась, мы сразу же стали дискутировать. «Моя книга посвящена женщинам, которые содействовали делу феминизма, – начала я, – но, полагаю, вы не захотели бы стать героиней для феминисток». – «У меня не было такой возможности, – сказала она. – Я родилась в Китае, выросла на Ближнем Востоке и привыкла к большим сообществам… Поэтому, когда я вышла замуж и осталась дома с детьми, а мой первый муж работал на телевидении, я пережила то же, что и другие женщины, – одиночество в изоляции». Ее идея женского движения – это «могучее сестринство, где мы перестанем соперничать друг с другом и сможем сотрудничать».

Эрин с самого начала не понравились встречавшиеся ей феминистки: у них на стенах висели портреты Мао. «Они не были домохозяйками, как мы, – вспоминала она. – Они были очень политизированы». По мнению Пицци, большинство феминисток, которые работали в университетах, политике или в СМИ, были троцкистками, марксистками, сталинистками или маоистками. «Но я продолжала твердить маоисткам: "Как вы можете говорить нам, что Китайская революция – это огромное достижение, если они тащат [женщин] на аборты? Как русские группы – троцкистки, ленинистки и остальные, особенно сталинистки, – могут отрицать, что Сталин убил миллионы и миллионы людей? Женщины никогда не заседали в Политбюро. Ах, вам разрешили водить трактор! Но мы, обычные женщины, в такое не верим"».

Она считала, что феминизм поощряет женщин видеть в себе исключительно жертву. К тому же политическое лесбийство – идея о том, что женщина должна отказаться от секса с мужчиной независимо от сексуальной ориентации, – использовалось как тест на чистоту. «Лесбиянки говорили нам, что мы спим с врагом, а мы – моя маленькая группа – просто переглядывались и думали: "Что за чушь?"»

А затем появилась «Злая бригада» – левая группировка, которая заложила две дюжины небольших бомб в банках, в домах депутатов консервативной партии и в офисе BBC, освещавшей конкурс «Мисс Мира – 1970». Пицци была уверена, что радикальные феминистки устроили и заговор с целью взрыва в магазине одежды Biba. Эрин сообщила об этом полиции. Неудивительно, что другим участницам движения это не понравилось. «Они все равно считали меня чокнутой, потому что я красила губы и отпускала ужасные шуточки, например спросила: «А пахнуть – это тоже политическая необходимость?» – потому что нам не разрешали пользоваться дезодорантом».

* * *

Признаться, для меня история Пицци звучала как предостережение. Политика чистоты, мелкие диктаторы, нарциссизм лидеров – все это очень знакомо. Правда, мои сверстницы были не радикальными феминистками 1970-х, а интернет-феминистками 2010-х годов. Когда в июне 2011 года вышел блокбастер Кейтлин Моран «Как быть женщиной», я работала младшим редактором в левом еженедельном журнале New Statesman. Книга вышла в мягкой обложке, как раз когда меня в возрасте 28 лет назначили заместителем главного редактора. Это было серьезное продвижение по службе, которое стало сюрпризом и для меня, и для моих старших коллег-мужчин, и среди прочего мне поручили управление веб-сайтом журнала – интернет-трафик в британских средствах массовой информации рос стремительно.

Следующие несколько лет в феминизме шла кровавая бойня – этакий феминистский эквивалент гражданской войны. Честная и несправедливая критика смешались в одну большую орущую массу, подогреваемую Твиттером, все участники были обозлены и обижены. Возникли навязчивые темы: у X слишком много привилегий, ее феминистская позиция слепа; Y сказала «неудобное» слово и должна попросить прощения; Z – трансфоб, «белая феминистка» или недостаточно «интерсекциональна» (это слово, едва известное за несколько лет до этого, внезапно появилось везде, оторвавшись от своего исходного значения, которое предложила американская исследовательница права Кимберли Уильямс Креншоу). Часто критика была оправданной: вначале две темнокожие феминистки пригласили меня на кофе и объяснили, что в моем дайджесте я не уделяю внимания цветным женщинам. Поскольку меня ранили миллионы комментариев в Твиттере, я принялась обороняться, хотя стоило бы просто вежливо их выслушать. В других ситуациях, однако, критика была вызвана завистью или той пьянящей смесью садизма и сознания собственной правоты, которой отличаются холивары. Одна известная темнокожая феминистка писала в Твиттере, что я «хуже, чем "Лига английской обороны"», – либо она была незнакома с моей работой, либо плохо представляла себе этих ультраправых исламофобных головорезов.

Оглядываясь назад, можно сказать, что этот период был таким тревожным, потому что это была золотая лихорадка. Главными бенефициарками большого издательского бума феминистской литературы 2010-х, который последовал за книгой Кейтлин Моран «Быть женщиной: откровения отъявленной феминистки», стали в основном белые уроженки среднего класса с университетским образованием. Конечно, это не их (не наша) вина, и никто не любит быть козлом отпущения. Но когда разворачивается гражданская война, критика гнилой системы легко подменяется личными обвинениями.

Все это уже было. В 1967 году, через несколько лет после того, как Эрин Пицци основала приют в Чизвике, американская феминистка Джо Фриман написала в журнале Ms статью под названием «Разгром: темная сторона сестринства». Она анализировала поток писем от женщин, которые тоже стали жертвами подобного отношения. Разгромные обвинения, объясняла Фриман, не имеют ничего общего с критикой или выражением несогласия, составляющими здоровую и нормальную часть любого движения. «Это уничтожение, подавление человека, равнозначное психологическому изнасилованию, – писала она. – Это поливание грязью, манипулятивное, нечестное и избыточное. Время от времени это прикрывается риторикой честного конфликта, иногда отрицанием, что есть какое-то неодобрение. Но его цель не в том, чтобы выразить разногласия или разрешить противоречия. Это делается с целью унизить и уничтожить».

У Фриман, как и у Пицци, был свой негативный опыт отношений с коллективами. Онлайн-феминизм 2010-х годов добавил к этому новое измерение: теперь легко оказаться мишенью для сотен человек в реальном времени. «Хотя онлайн-феминизм зарекомендовал себя как реальная сила, многие заядлые цифровые феминистки скажут вам, что он стал токсичным, – писала в 2014 году в The Nation американская журналистка Мишель Голдберг. – На наших глазах зародился жанр эссе, которые пишут люди, эмоционально истерзанные из-за своей вовлеченности в феминистскую проблематику – не нападениями сексистских троллей, а разящей праведностью других феминисток».

Онлайн-феминизм охватила одержимость языком. Возникло своего рода духовенство, которое решает, какие понятия можно использовать. Гнев – это двигатель прогресса, и те, кто сегодня оказался лидером мнений, подвергают других активистов гонениям как «слишком радикальных» или «агрессивных» в своих требованиях. Но негодование стало цениться само по себе, а онлайн-феминистки перестали отличать справедливый гнев от обычной злобы. Хуже того, самопровозглашенные «союзники» превращаются в настоящих Crucibl[75], театрально обличая своих коллег, чтобы продемонстрировать свою собственную праведность.

«Для меня выглядит отталкивающим и тревожным то, как белые феминистки, соревнуясь друг с другом в интерсекциональности, легитимируют и используют самые интеллектуально недобросовестные аргументы цветных женщин», – сообщила в разговоре с Мишель Голдберг основательница блога Jezebel темнокожая Анна Холмс. Она видит в этом «нечестность» и «взгляд сверху вниз».

Голдберг беседовала и со мной, и я сказала, что интерсекциональные войны повлияли на то, как я пишу. «Жизненно важно иметь в виду широкий разброс различных чувствительных зон, если вы не хотите ошибиться, вслепую шагнув в незнакомую область и случайно растоптав ее своим Привилегированным Сапогом, – сказала я. – Но вместе с тем я знаю, что есть люди, готовые перекопать все, что я пишу, в поисках доказательств, что их предубеждения в отношении меня верны (игнорируя все, что идет вразрез с их нарративом)».

Когда статья была опубликована, я отметила, что моих слов там не было. Голдберг сделала нечто важное: так как критика в адрес известных феминисток часто фокусировалась на их глухоте к расовым вопросам, она процитировала только цветных женщин. Эту статью уже нельзя было выставить так, будто это жалобы привилегированной белой леди на подонков в интернете. Это позволило ей показать, что, как выразилась профессор Ратгерского университета Бритни Купер, «травма действительно существует… [но] не уверена, что темнокожие женщины что-то выигрывают от токсичности».

Иными словами, для обид были основания. Белые женщины получили от всплеска интереса к феминизму несравнимо больше, и движение чаще обращало внимание на проблемы женщин из среднего класса, чем на тех, чьи доходы были минимальны. Но травля не была и не может быть решением этих проблем.

Я испытала травлю на себе, и этот опыт был травматичным. Меня обвиняли в том, что я подвергаю опасности жизнь людей, потому что моя риторика полна ненависти и люди, читающие мою колонку, наверняка покончат с собой. Меня называли расисткой. Меня обвиняли в трансфобии. Мне говорили, что я оторвана от жизни, потому что я среднего возраста. (Это было забавно: мне тогда исполнилось 29.) Моих подруг называли «иствикскими пёздами». Меня винили в том, что я не допускаю в британскую журналистику авторов, которые попали в мой черный список. Да еще сменила фамилию, чтобы скрыть аристократические корни. (Это было больно: я еще не оправилась от развода.) Появилась карикатура на меня – призрачная Хелен преследовала меня в интернете, обрастая подробностями: абсурдно избалованная, холодная, безжалостная, манерная карьеристка. «Лучше продолжай рассказывать, какие у тебя большие сиськи», – писал кто-то, явно ничего не знающий о моих текстах, но хорошо осведомленный о моих сиськах.

Когда я проводила мероприятие для феминисток, в нем участвовала и цветная женщина, и трансженщина. Люди могли видеть, что я даю возможность высказаться женщинам, страдающим от маргинализации, не так ли? Нет, меня критиковали за то, что мы брали плату за вход. «Я – работающая женщина с детьми в Лондоне, и я должна выложить за мероприятие стоимость обеда (5 фунтов)?» – написал кто-то в Твиттере.

Мне хотелось сдаться, бросив все. Как мне арендовать помещение, если не брать плату за вход?[76] Что бы я ни делала, становилось только хуже. Если я пытаюсь возражать, это «слезы белой женщины». Если я обороняюсь, это буллинг. Когда я несколько дней не заходила в Твиттер, меня упомянули в статье в Evening Standard, посвященной «Твиттер-волне феминизма». Двух авторов, у которых я регулярно заказывала тексты, назвали расистками за то, что они использовали фразу «мучос лав» в твиттер-посте. Думаю, не случайно они недавно подписали «договор на шестизначную сумму» за книгу о феминизме.

Самым страшным опытом были попытки меня бойкотировать. Любой контакт со мной делал феминистку нерукопожатной. Когда Дж. К. Роулинг подписалась на меня в Твиттере, кто-то сказал ей, что этот враждебный акт навсегда испортил для него «Гарри Поттера». «Я ненавижу тебя, Хелен Льюис, – написали в одном блоге. – Ты кусок дерьма. Я ненавижу тебя».

Само мое существование и успешность выглядели провокацией. Я занимала место, на котором могла бы оказаться другая, более достойная женщина. Статья в Daily Dot, осуждающая то, что я вступилась за Кейтлин Моран (отпустившую плохо продуманное замечание о телесериале Girls), отмечает, что я «белая, гетеросексуальная, цисгендерная женщина, вершина интерсекциональной пищевой цепочки феминизма»[77].

Это было, по выражению Джо Фриман, «убийством персонажа». Любая разумная – и заслуженная – критика тонула в море зависти, мстительности и обид. Я далеко не безупречна: я начала ненавидеть моих новообретенных врагов. Я не была к ним добра. Я позволила чувствам омрачить мои профессиональные суждения и защищала свои тексты и тексты моих друзей по правилам партизанской войны, а не по существу. Страсти улеглись, только когда я заблокировала всех причастных и перестала отвечать на критику. Тем не менее жду скриншотов этих строк, которые станут циркулировать по социальным сетям, доказывая, какое я дерьмо. Привет всем!

Эта травля не оттолкнула меня от феминизма – и уж точно не заставила прыгнуть в объятия движения за права мужчин. Но я понимаю, что такое возможно. А впрочем, удивительно не то, что в феминизме столько противоречий. Удивительно, что нас это удивляет. Когда человечество (с мужчинами во главе) спорит о распределении ограниченных ресурсов, наблюдает конфликты сильных личностей, выдвигает различные интерпретации священных истин, оно часто прибегает к бесчестным средствам борьбы. На этом фоне несколько злобных постов в блоге, пожалуй, не так уж и страшны.

* * *

Но Эрин Пицци перестала быть феминисткой не потому, что невзлюбила других феминисток. У них были фундаментальные политические разногласия: она считала, что женское движение рассматривает мужчин как врагов, что способности самих женщин к насилию недооценены и что некоторые женщины терпят избиения партнеров, потому что им это нравится. С такой грубой прямотой она предпочитает говорить о пристрастии к насилию и дисфункциональных отношениях, где обе стороны остаются в этом порочном круге. Но, если говорить с той же прямотой, неудивительно, что все остальные, в том числе ее последовательницы в движении за создание приютов, срочно захотели убрать Эрин с дороги.

В книге «Склонность к насилию» Пицци пытается дать теоретическое объяснение феномена, который сбивает с толку посторонних и ужасает тех, кто борется с домашним насилием. Почему так много женщин возвращается к обидчикам? Тесс Джилл, которая знала Пицци в 1970-е годы, в интервью сказала, что больше не оказывает юридическую помощь жертвам домашнего насилия. Она считала их рассказы жуткими, а потом поняла, что перестает эмоционально реагировать, «когда женщины описывают, что им пришлось пережить… большинство этих женщин возвращаются к мужьям, потому что им некуда идти, потому что это единственный человек, который проявляет к ним интерес, у них низкая самооценка, и то, что их бьют, не значит, что они могут обойтись без этого мужчины. Это меня шокировало». Первая женщина, которая переступила порог социального центра Пицци в Чизвике, была вся в синяках. «Она просто снимала свитер, и партнер избивал ее», – сказала Пицци. «Что было дальше?» – спросила я. «Она так и не ушла от него. И неудивительно, что следом за ней в приют пришла ее дочь».

По словам самой Пицци, ее мать была склонна к насилию и не рассталась с отцом: «Они ругались по любому поводу». У них не было очевидных причин для разногласий. Отцу хорошо платили на работе, у них были слуги; к насилию привели не финансы, не стресс и не усталость. Однако в семьях каждого из них в прошлом было насилие. «Когда матери приходили в приют, я давала им заполнить анкету, и в ней был вопрос, хорошо ли они знают жизнь своих старших родственников. Я уверена, что эта модель поведения – усвоенная». В то время других приютов не было; даже полиция считала насилие над сексуальным партнером (IPV) нормой семейной жизни. «Это дела семейные» – фраза, которую слышали многие женщины от полицейских, приехавших по вызову и удаляющихся в свою машину. Не было ни литературы, ни исследований домашнего насилия.

В этом информационном вакууме у Пицци сложилась собственная теория о том, что некоторые женщины самим воспитанием приучены к насилию. Это объясняло, почему они вновь и вновь возвращаются к мужьям. «Я теряла женщин и постепенно пришла к выводу… Знаете, одна женщина мне говорила: "Я – как моя мать. Мама повторяла: «Я люблю его», и вот – она вся в ожогах от сигарет и с синяком под глазом". Я говорю: "Как ты можешь называть это любовью?" Это и была не любовь, а зависимость».

Потом оказалось, что в приют приходят женщины двух типов. «Большинство женщин, ставших невинными жертвами своих партнеров, смогут уйти (особенно если у них дети, потому что нужды детей на первом месте): у них нет зависимости», – сказала она. В книге «Склонность к насилию» она объясняет: «Человек, которого избили, – невинная жертва насилия; человек, которого бьют постоянно, – жертва своего пристрастия к насилию».

* * *

Не помню, как я отреагировала, когда Пицци сказала «невинная жертва насилия», но, когда я перечитываю эти строки, меня передергивает. Мысль, что добрые, ответственные, сильные женщины уходят от мужей, а те, кто не уходит, должны винить в этом только себя, – шокирует. Женщины больше всего рискуют жизнью, именно когда уходят от обидчика. Некоторые абьюзеры сознательно выбирают жертв, которыми смогут манипулировать. Они изолируют женщин от семьи и друзей, и тогда обидчик (в промежутках между вспышками насилия) становится единственным, кто проявляет к ним любовь. Это куда сложнее, чем зависимость от избиения и сигаретных ожогов.

Однако Пицци отмечает важную вещь. Домашнее насилие трудно анализировать со стороны, потому что жертвы одновременно любят и боятся своих обидчиков, они пытаются оправдывать, не замечать или скрывать их поступки. Именно поэтому полиция относится к насилию над сексуальным партнером не так, как к другим преступлениям, не настаивает на согласии жертвы или ее участии в возбуждении уголовного дела.

Сегодня стандартная формулировка домашнего насилия, которую мы используем, фокусируется на власти и контроле. Это касается не только физического насилия. После принятия Закона о тяжких преступлениях в 2015 году противозаконным считается демонстрация принуждения и авторитарного поведения. Это может быть демонстрация непристойных фотографий партнера без его согласия; ограничение доступа к финансам или возможности видеть друзей; контроль внешнего вида; отслеживание телефона или угрозы раскрыть приватную информацию. Это позволяет полиции преследовать преступников не только за единичные криминальные инциденты, но и за систематическое применение психологического насилия[78]. «Это разрушение нормальности другого человека», по выражению Люка Харта. Он знает, о чем говорит. Его отец Ленс в течение десяти лет методично ломал его мать Клэр, а также сестру Люка Шарлотту и его брата Райана. После того как Клэр Харт наконец ушла от мужа летом 2016 года, Ленс выследил ее в досуговом центре Сполдинга, Линкольншир, и спрятался под машиной с ружьем. Когда она и ее 19-летняя дочь Шарлотта вышли из бассейна, он застрелил их, а затем покончил с собой. В полицейском участке Люк и Райан ознакомились с информацией о подавляющем контроле – и лишь тогда поняли, что их отец был, по их словам, «террористом». Сейчас они активно выступают против домашнего насилия. «Люди часто оглушают вас криком, подавляют контролем, приговаривая при этом: "Это не так плохо, это не так страшно", – рассказывал мне Люк по телефону из квартиры, которую он до сих пор делит с братом. – Нас спрашивали, что он с нами делал, а это всегда были разные вещи: каждый раз, когда чайник был налит не доверху, он орал по нескольку часов. Если он ронял тарелку, то орал, что это мы неправильно ее поставили. Если мы роняли тарелку, он орал на нас, – Люк вздохнул. – Вся наша жизнь – это медленная борьба с этой тюрьмой».

Все это кажется странным. Со стороны семья, страдающая от подавляющего контроля, выглядит как любая другая. Спокойный отец, тихая мать, послушные дети. «Те, кто принудительно контролирует других, как наш отец, всю жизнь остаются незамеченными, они могут убить, а потом все будут уверять, что это хороший человек». Полиция рекомендовала Люку и Райану не читать в прессе сообщения об убийствах. Они все-таки сделали это и обнаружили, что репортажи пестрят фразами о том, как внешне респектабельный человек совершил злодеяние. Вы знаете эти фразы. Он «сорвался». Его «довели». Он был «любящим мужем». Это «не в его характере».

Однако, как заметил Люк, его отец не «сорвался». Ленс Харт планировал убийство: он спрятался под машиной. Перед этим он написал бредовый оправдательный текст. Братья называют это не предсмертной запиской, а «запиской перед убийством». «Он был очень самодовольным, он неизменно был прав, – говорит Люк. – Он хотел считать себя хорошим человеком, хотя это не так. Он хотел, чтобы мы сами принуждали себя, а ему не нужно было вмешиваться. Даже его записка об убийстве полна самооправданий. Он даже хвалит себя за то, что не был всю жизнь жестоким». А потом Ленс Харт вышел из дома и убил двух женщин.

Люка не удивляет, что столько серийных убийц и террористов имеют в прошлом судимости за домашнее насилие[79]. Их жизнь «основана на том, что они всегда правы».

Модель принудительного контроля объясняет, почему жертвы насилия не уходят от обидчиков. У них месяцами, а порой и годами отбирают энергию и независимость. Они боятся, что у них отберут детей; у них отнимают деньги, необходимые для побега; у них нет поддержки, потому что партнер оттесняет от них друзей и семью. Их самооценка разрушается в ходе тотального уничтожения личности. Это не всегда имеет гендерное измерение, но происходит в обществе, где мужчины традиционно контролируют финансы и считаются главой семьи. Вместе с физическим преимуществом это делает принудительный контроль более сподручным для мужчин[80].

«Говорить, что виноваты оба, значит забывать о реальном балансе сил, – говорит Люк Харт, когда я рассказываю ему гипотезу Пицци о созависимости и насилии. – Некоторые женщины действительно совершают бытовые убийства. Но часто, углубившись в детали, можно обнаружить, что они подвергались насилию так долго, что в конце концов сорвались, или это была самооборона… Отец убил нашу мать и сестру не из самообороны – мы никогда не представляли для него угрозы. Угрозой было то, что мы могли уйти из-под его контроля; он убил их, чтобы навсегда сохранить власть. Поразительно, что она, похоже, упускает это из виду, но для нас, выросших в этой ситуации, это совершенно очевидно».

Когда я попросила Люка Харта поделиться любимым воспоминанием о матери и сестре, это далось ему с трудом. «Лучшие моменты мы проводили в саду с собаками, пока отец был на работе или в отъезде. Нам приходилось буквально выкрадывать у него эти минутки».

Исследования, которые велись с 1970-х годов, подтверждают гипотезу принудительного контроля, но Эрин Пицци не могла видеть их, когда основала приют в Чизвике. Кроме того, ее слова о «невинных жертвах насилия» не подразумевали, что другую группу женщин (зависимых от насилия) нужно обрекать на смерть. Наоборот, она особенно хотела помочь этим женщинам, используя свои нестандартные способы. Ее приют был похож на коммуну, но со своими правилами. Женщины и дети, пострадавшие от насилия, не получали привилегий только потому, что пережили травму. Если другие резиденты голосовали против, их могли прогнать. Суровая любовь – такова был политика Пицци. Она не солидаризировалась с приютами, куда можно было прийти только трижды, исходя из того, что закрытая дверь еще никому не помогала. Пицци считала, что женщины нуждаются в серьезной многолетней терапии, чтобы разорвать порочный круг насилия.

Однако можно понять, почему ее гипотеза оказалась столь привлекательна для движения за права мужчин. Они считают несправедливым, что женщина всегда признается «жертвой» в конфликте гетеросексуальной пары, перерастающем в насилие, и это приносит ей сочувствие (и государственную поддержку). Если нет преобладающего мужского насилия над женщинами, а есть лишь множество неблагополучных пар, значит, мужчины оказываются жертвами несправедливой борьбы феминисток с «мужским насилием».

Я обсудила это с Пицци, когда она сказала, что особенно близко к сердцу принимает тяжелые случаи. «Я быстро понимаю: да, женщина из одних насильственных отношений ныряет в другие, в третьи, – сказала она. – Многие женщины с детства в этой системе, как я уже говорила; 62 из первых 100 женщин в нашем приюте были столь же жестокими, если не более жестокими, чем их партнеры».

«Дайте определение, что такое насилие», – попросила я. Мы постоянно слышим о женщинах, которых убили мужчины, тогда как мужчин редко убивают женщины. Приюты и благотворительные организации показывают, что партнеры или экс-партнеры убивают в среднем двух женщин в неделю. «В неделю в среднем убивают двух женщин и одного мужчину». – «Его убивает женщина? Или однополый партнер?» – «Партнер». Я заметила, что мне попадалась другая статистика. «Видишь ли, нужно смотреть доказательную статистику, а женская статистика не верифицирована». – «Где можно посмотреть надежную статистику?» – «Что-то есть на моем сайте, вы смотрели там?»

Я сказала, что обязательно посмотрю.

* * *

Сайт Пицци называется «Честная лента» (Honest Ribbon) – это отсылка к движению «Белая лента», цель которого – сокращение насилия в адрес женщин. «Мы обеспокоены тенденцией рассматривать домашнее насилие с точки зрения гендера, – написано на сайте. – Как показывают научные данные, представленные на нашем сайте ведущими мировыми экспертами в области домашнего насилия, оно не является гендерной проблемой». Кто эти «мы», непонятно, хотя на другой странице поясняется, что сайт ведет организация «Право голоса для мужчин». Статистику, на которую ссылалась Пицци, я найти не смогла.

Утверждение, что «домашнее насилие не является гендерной проблемой», неверно. Статистика действительно неоднозначна, потому что такого преступления, как «домашнее насилие», не существует. Этот термин охватывает не только женщин, но и тех, кто был ребенком, а теперь вырос, и пожилых людей. В случае с последними гендер не имеет значения, ведь женщина средних лет, ухаживающая за ребенком, сильнее любого пенсионера за 90, какого бы пола он или она ни были. Следующая проблема – собственно определение насилия. Дать пощечину – не то же самое, что спустить партнера с лестницы, но статистика с трудом улавливает подобные нюансы. Дальше – проблема самообороны; полиция регулярно приезжает домой к семьям, где каждый участник потасовки утверждает, что ее начал другой.

У меня опускаются руки, когда я вижу все эти трудности. Зачем тогда вообще говорить о гендере? Анализ домашнего насилия в качестве гендерной проблемы позволяет понять, как мыслят преступники: как они оправдывают себя, какие социальные условия закрепляют их поведение. Это помогает объяснить, почему домашнее насилие часто остается незамеченным и нигде не учтенным. Я говорила с Дэвидом Челленом, чья мать Салли убила его отца Ричарда после многих лет насилия. Ее судили за убийство, но после апелляции вердикт был изменен на непредумышленное убийство. Адвокаты утверждали, что ссылка на провокацию – оправдание мужчины, который «сорвался» и убил склочную или неверную жену, – должна распространяться и на женщин, которые много лет страдали от подавляющего контроля.

Как и братья Харт, Дэвид Челлен сказал, что осознание принудительного контроля пришло к нему внезапно; все, с чем он столкнулся в детстве, вдруг встало на свои места. «Я знал, что должен быть конкретный термин, который объединит все, что я видел, в общую картину», – сказал он. Ему трудно было понять, как токсичны отношения его родителей, потому что они соответствовали старым канонам брака: мужчина во главе и покорная жена, влекущаяся за ним следом. Он считает, что нужно противостоять гендерной природе домашнего насилия, чтобы уйти от точки зрения, согласно которой для мужчин всегда готовы оправдания. «Если речь заходит о мужском насилии, некоторые мужчины чувствуют, что вы настроены против них, – говорит он. – Большинство мужчин в душе поддерживают вас, но не хотят говорить об этом в полный голос, потому что тем самым они рискуют своим положением в любом кругу мужчин. На кону оказывается их мужское достоинство».

Эрин Пицци хочет, чтобы статистика получила более широкую огласку, – что ж, вот эти цифры. Согласно данным обзора преступлений на 2018 год в Британии, за последний год женщины практически в два раза чаще, чем мужчины, сообщали, что стали жертвами домашнего насилия (7,9 % женщин и 4,2 % мужчин в Англии и Уэльсе), но гендер преступников и их отношения с жертвой не указаны. 28 полицейских участков, представивших эти данные, установили, что в 75 % случаев бытового насилия (и в 96 % случаев сексуальных преступлений) жертвами являются женщины. «В этих оценках мы не учитываем контекст и роль предшествующего жестокого обращения, – добавляет Управление национальной статистики. – Исследования показывают, что если принуждение и контролирующее поведение берется в расчет, то различия между жертвами мужского и женского пола становятся более очевидными».

В семейных убийствах наблюдается разительная закономерность. По данным, собранным Карен Ингала Смит, вместе с которой мы работали в благотворительной организации по борьбе с домашним насилием «Ниа», в 2017 году в Великобритании было совершено 143 убийства женщин, в которых главным подозреваемым был мужчина. Вновь и вновь мы встречаем в прессе эту оглушающую фразу: «Ее партнеру были предъявлено обвинение в убийстве». Был случай, когда мужчина взял второй нож, после того как от силы ударов, нанесенных жертве, сломался первый. В общей сложности он нанес партнерше 20 ножевых ранений. Хотя 2017-й стал годом терактов на Лондонском мосту, на «Манчестер-Арене» и в Вестминстере, количество женщин, убитых партнерами или экс-партнерами, намного превышает число жертв террористических атак.

Что касается мужчин, то, по данным лондонского отделения Национальной системы здравоохранения, около 30 мужчин в год умирают от домашнего насилия; треть из них умирают от рук мужчин, а треть – «от рук женщин, с которыми у них есть документально подтвержденная история насилия».

Если не учитывать случаи, когда жертва, терпевшая издевательства многие годы, в конце концов нападает на своего насильника, то мужчины убивают женщин в 10 раз чаще, чем женщины мужчин. Эти факты неприятны и заставляют некоторых мужчин занимать оборонительную позицию, но надо смотреть правде в глаза. При этом важно признать, что есть исключения: например, у некоторых мужчин развивается рак молочной железы, а некоторые мужчины становятся жертвами домашнего насилия. Обратившись за помощью, они могут чувствовать себя униженно, неловко, их мужское эго уязвлено. В службах, которые созданы для женщин, они оказываются белыми воронами. Таким мужчинам нужна специализированная поддержка – в Британии сегодня существует девять мужских приютов и национальная горячая линия.

В то же время есть веские основания не превращать дискуссию о домашнем насилии в разговор об общечеловеческих разногласиях, в которых одни бесполые люди обижают других бесполых людей. Потому что мужское насилие сильно влияет на то, как женщины воспринимают мир. Мы соблюдаем меры предосторожности, когда идем вечером домой. Мы боимся брать такси. Мы идем через подземную автостоянку, зажав ключи в кулаке. Мы покупаем устройство с тревожной кнопкой, чтобы избежать изнасилования. Мы отказываемся, когда приятные мужчины предлагают нас подвезти, потому что… ну мало ли что. Если нас изнасилуют, мы знаем, что немедленно последуют вопросы. Она была пьяна? Она с ним флиртовала? Все это может вызвать только иронию в мире, где мужчины становятся жертвами насилия куда чаще, чем женщины. Но никому не приходит в голову, что мужчина, избитый на пороге паба, «сам напросился». Может, он шел по улице один? А как он был одет?

Многие жертвы изнасилования и домашнего абьюза – «неудобные женщины». Они продолжали спать с парнем, который на них нападал; они занимаются сексом за деньги и все же считают себя вправе сказать «нет» клиенту; они были пьяны или под кайфом, когда случилось это. Трудно смириться с мыслью, что многие жертвы домашнего насилия не уходят от обидчика. Нам всем кажется, что на их месте мы бы ушли. Но исследования, которые феминистки ведут вот уже полвека, показывают, что это не так. Дэвид Челлен говорит, что люди часто спрашивают его, почему он не защищал мать. «Мне говорили буквально: "Вот именно поэтому нам и надо становиться настоящими мужиками, а не снежинками"», – рассказывал он. Все его детство отец унижал и контролировал мать, говорил, что от нее плохо пахнет, что она выглядит безобразно. Ричард впервые избил Салли в самом начале их отношений, и с тех пор она просто застывала на месте, если это повторялось. Дэвиду было 23 года, когда его отец умер. Контроль и агрессия – это все, что он видел от него.

Сегодня большинство феминисток не считает, что масштабы мужского насилия и его влияние на жизнь женщин – это непреложная данность. За пределами «мужской сферы» большинство согласно с тем, что домашнее насилие существует и женщины – его главные жертвы. И это становится отдельной проблемой. Когда идея превращается в традицию, ее поборники теряют хватку, приобретенную за время борьбы, накопленную в период борьбы за свои права. Это, в свою очередь, дает их оппонентам фору.

Следует ли феминисткам говорить о жертвах-мужчинах? Феминистки не обязаны быть заботливыми мамочками для всех и каждого. При всех своих недостатках, Эрин Пицци создала первый женский приют без официального разрешения, денег или поддержки. Прилагают ли участники движения за права мужчин такие же усилия? Делают ли они столько же для поддержки жертв, за которых так активно вступаются?

Когда Люк и Райан Харты выпустили книгу «Операция "Маяк"», они пригласили актера Патрика Стюарта обсудить ее. Почему Стюарт пошел на это? Потому что его отец был жестоким и «потому что домашнее насилие – это проблема мужчин, – сказал он репортеру The Guardian Анне Мур. – Это мы совершаем преступления, жестокие действия, мы контролируем и отрицаем. Это всё мужчины». И все же, замечает журналистка, в зале было только пятеро мужчин.

Мой опыт показывает, что люди, которые в интернете (на каналах YouTube, в комментариях, в блогах) вспоминают о жертвах-мужчинах, редко делают это из подлинной заботы о них. Скорее, они тактически используют их для сворачивания дискуссии, которой, по их мнению, не должно быть, – возможно, потому, что она выставляет мужчин «плохими парнями»[81]. Когда мужчины говорят об этом, феминистки не могут переходить в оборону или отгонять их со своей территории. Мужчины-жертвы не могут получать трибуну только в условиях предполагаемого провала феминисток. Но мужчины действительно должны заявлять о себе.

Я обсудила этот вопрос с Эрин Пицци. Она осуждала марксистских феминисток и лесбосепаратисток за экстремизм, но была готова не замечать такие же (на мой взгляд) радикальные высказывания своих новых союзников. Я сказала Пицци, что многое из того, что она говорит, кажется мне убедительным, но я чувствую себя неловко, когда вижу, что она работает в «Праве голоса для мужчин» бок о бок с Полом Эламом. Неужели она ни при каких обстоятельствах не станет осуждать предполагаемого насильника? «Давайте исходить из контекста», – сказала она. А как насчет того, что он сказал: «Феминистки – это гадкое, мерзкое человекоподобное отребье»? Она заговорила о том, как был основан сайт «Право голоса для мужчин», и том, что «многие американские женщины были пугающе агрессивны». Но позвольте, ведь вам не нравится, что феминистки против мужчин. А то, что говорится на сайте, – против женщин. «Я с самого начала спрашивала у Пола: "Почему ты это делаешь?" А он сказал: "Это единственный способ сделать так, чтобы наш голос был услышан". И он живет в счастливом браке с очень приятной женщиной».

* * *

Разговор с Эрин Пицци напомнил мне историю Хэрриет Вистрич и Джули Биндел. Супружеская пара, они вместе руководят организацией «Справедливость для женщин», которая занимается юридической поддержкой женщин в уголовных процессах. В 1995 году они помогли освободить из-под стражи Эмму Хамфриз, которую приговорили к тюремному заключению за то, что она в возрасте 17 лет убила своего сутенера[82]. С тех пор организация «Справедливость для женщин» помогает женщинам, вовлеченным в проституцию, добиться, чтобы это обвинение было стерто из их личного досье[83].

Вистрич защищала интересы женщин-иммигранток в центре временного заключения Yarl's Wood; женщин, которые встречались с офицерами полиции под прикрытием, внедренными в экологическое движение; а также жертв таксиста Джона Ворбоя, который изнасиловал около сотни женщин и был условно-досрочно освобожден, проведя в тюрьме всего восемь лет. «Справедливость для женщин» отменила приговор Салли Челлен за убийство. Вистрич обеспечивает юридическую поддержку, а Биндел имеет огромное влияние в СМИ, и вместе они – грозная сила.

Однако, как и Пицци, Биндел конфликтует с другими феминистскими движениями. Она занимает неконвенциональную позицию по двум самым горячим и спорным вопросам современного феминизма: проблеме трансгендерных людей и проституции. Она считает, что последняя – это насилие в отношении женщин, а потребителей секс-услуг необходимо преследовать в судебном порядке. Сегодняшнее поколение студенток-активисток занимает более либеральную позицию, делая упор на индивидуальный выбор и свободу этого выбора. Они утверждают, что декриминализация продавцов и покупателей делает сделку более безопасной.

В вопросе коррекции пола Биндел ставит под сомнение врожденную гендерную идентичность: она не верит в то, что можно быть женщиной, запертой в мужском теле, и наоборот.

По опыту общения и работы с ней я могу сказать, что она жесткая, дерзкая и бескомпромиссная, и не считаю ни одно из этих определений оскорбительным. Она полагает, что ее личность сложилась в результате воспитания в семье рабочих с севера. В речи она отвергает выхолощенный язык феминисток из среднего класса. Она регулярно называет себя «лесбухой», а респектабельных женщин – «топ-чиками». В 2011 году она критиковала бестселлер Кейтлин Моран «Быть женщиной»[84] как «феминизм для забавы», которому «место в мусорном баке – вместе с либерал-демократической партией».

В отличие от Эрин Пицци, Биндел никогда не отказывалась от феминизма полностью и не пошла своим путем. Почему личные и политические разногласия привели к разным результатам? Я позвонила ей, чтобы навести справки. Почему она не отреклась от феминизма, даже когда все остальные феминистки, казалось, отвергли ее? Ее ответ был одновременно и простым, и сложным. «Не думаю, что Эрин Пицци была такой уж феминисткой, – сказала она. – Я хочу сказать – пусть это не прозвучит как назидательность или элитистские рассуждения, – что у феминизма есть свои цели и задачи, а также идеологическая позиция».

Разница между ними, по мнению Биндел, в том, что Пицци видела несправедливость и бесстрашно с ней боролась. Но она не связывала свою борьбу с общей системой убеждений. «Если вас возмущает, что мужчины избивают женщин и тем приходится спасаться бегством, потому что в противном случае их убьют вместе с детьми, и вы достаточно добры, чтобы помогать им, – это великолепно. Но для этого не обязательно быть феминисткой».

Покойная американская феминистка Андреа Дворкин однажды дала полезное определение феминизма: «Это политическая борьба с мужским превосходством от имени женщин как класса, в том числе от имени тех, кто вам не нравится, и тех, с кем вы не хотите находиться рядом, и всех тех, кто прежде был вашей подругой, а теперь вы не хотите иметь с ними ничего общего. Неважно, кто каждая из них в отдельности». Биндел повторила это слово в слово. Она считала, что Пицци не принимает идею о существовании системы угнетения, называемой патриархатом, при которой мужчины как класс угнетают женщин как класс. Биндел, напротив, очень рано поняла, что «для феминизма важно отдавать предпочтение интересам женщин и всегда держать женщин в фокусе ваших приоритетов и вашей деятельности, даже если они невыносимы, чинят вам препятствия и дурачат вас. Даже если некоторые мужчины намного приятнее».

Я согласилась с ней, хотя и не без колебаний. Личные отношения всегда трудны, они не могут быть тем клеем, который скрепляет феминизм. Должны быть общие цели, рамки и приоритеты. В то же время мы можем себе позволить признавать вклад тех, кто не разделяет нашу философию. История феминизма – это не история феминисток. Сложные отношения Эрин Пицци с феминизмом не означают, что ее нужно забыть.

* * *

В 1976 году, через год после того, как Эрин Пицци шумно покинула конференцию «Помощь женщинам», был принят Закон о домашнем насилии. Он был вынесен на рассмотрение депутатом от лейбористской партии Джо Ричардсоном в качестве частного законопроекта и позволил женщинам получать охранный ордер, защищающий их от жестоких партнеров. «До сих пор считалось, что избиение жены – это частное дело, в которое силы закона и правопорядка не вмешиваются, – пишут Кут и Кэмпбелл. – Во многих отношениях "Помощь женщинам" стала самой продуктивной из всех кампаний Женского освободительного движения».

Убежища как форма благотворительности, которая выросла из дома в Чизвике, теперь ежедневно поддерживают 6000 британских женщин и детей. Но у этого сектора появились новые проблемы: с 2010 года бюджеты местных советов неуклонно сокращаются и все меньше финансов достается женским службам. Они лишились средств на переводчиков и независимых адвокатов, что негативно сказалось на иммигрантах и особенно на женщинах из этнических меньшинств. Жесткая политика, направленная на сокращение числа незаконных иммигрантов, заставила некоторых жертв воздерживаться от обращения в любые службы из страха, что кто-то пожалуется, что у них просрочены визы. Это, в свою очередь, позволяет абьюзерам шантажировать женщин, пользуясь их иммигрантским статусом: например, они забирают их паспорта, не дают продлить визу или угрожают сообщить властям. Из-за этой политики прямо сейчас появляются женщины, вынужденные проживать с мужчинами, которые однажды их убьют.

На фотографиях различных приютов Пицци 1970-х годов видно, что они переполнены, бессистемны. Это было бы невозможно в современном мире, где есть нормы здравоохранения и безопасности, отчетность, а также бесконечные требования спонсоров продемонстрировать «ключевые показатели эффективности».

Профессионализация этого сектора принесла огромную пользу, но что-то было утрачено. Богемные коммуны Эрин Пицци снимали в документальных фильмах, она регулярно появлялась в новостях, сражалась то с одним, то с другим советом, делала возмутительные заявления или писала такие опусы, как «Поваренная книга шлюхи». Теперь приюты вынужденно скрывают свои адреса, чтобы преследователи не могли отыскать своих жертв. Однако прискорбным побочным эффектом становится то, что эти женщины могут казаться «обычным» людям совершенно иным классом людей. Это немного похоже на то, как мы говорим о «претендентах на пособие», не желая замечать, что на пособия претендуют миллионы британцев, в том числе 9 миллионов пенсионеров. Много ли молодых феминисток видели приют для жертв домашнего насилия, не говоря уже о том, чтобы пойти туда волонтерами?

Пицци верно подметила, что лишь небольшая группа благотворительных организаций теперь может говорить о домашнем насилии. В условиях, когда сектор находится под угрозой сокращения финансирования, очевиден соблазн полагаться на простые, мощные сообщения. Гендерная специфика смертности от домашнего насилия видна из статистики. Но под атаками борцов за права мужчин и равнодушных политиков не переоценивают ли феминистки эффект простой истории о том, как плохие мужчины избивают женщин?

Одна специалистка в этой области сказала мне «не под запись», что ее всерьез тревожит отсутствие заинтересованности в программах защиты от преследования. Почему мы рассчитываем, что агрессивные мужчины изменят свое поведение? Система правосудия лишает их средств к существованию, репутации и (иногда) свободы и рассчитывает, что это волшебным образом превратит их в образцовых граждан. Я спросила у нее: «Можно я все-таки буду записывать наш разговор?» Она занервничала. Никто не хочет оправдывать насилие со стороны мужчин или отвергать опыт тысяч женщин, подвергшихся жестокому обращению. Я не завидую активистам, которые ищут самые чистые, самые действенные средства агитации. Но я журналист, моя работа – докапываться до истины и писать неприкрытую правду.

Что касается теорий Пицци о «пристрастии» к насилию, то я вижу, почему они казались ей верными. Недавно мы с мужем возвращались домой после фейерверка на Блэкхите. Женщина на обочине дороги закричала, и вся толпа развернулась к ней. Я подошла ближе, она согнулась, часто дыша, и кричала, что на ее парня напали. Вместе с другими женщинами я пыталась ее успокоить. Кто-то вызвал скорую. Подошел мужчина, видимо, ее знакомый, и велел нам всем проваливать. Зачем мы в это ввязались? Через несколько минут она восстановила дыхание и позволила мужчине оттащить ее. Женщина, звонившая в скорую, отменила вызов.

Мне было плохо. Кто знает, что случилось на самом деле? Но я запомнила агрессию мужчины, и ее страдания, и то, с какой безропотностью она сделала то, что он ей приказал. Женщины действительно возвращаются к насильникам, и мы должны понять почему. И даже те, кто возвращается, кто пьет, ругается с партнером на улице, путает контроль с любовью, кто не выглядит со стороны как «невинная жертва насилия», – никто из них не заслуживает смерти.

Статистика показывает, что мужчины тоже страдают от насилия в отношениях, и об этом необходимо говорить. Иначе в пустоте, в том месте, где следовало бы быть дискуссии, начинают прорастать гораздо более грязные и отвратительные вещи. «Я понимаю, почему люди, которые сейчас смотрят на это, думают: да сколько же денег у этих женщин, Иисусе, – говорит Биндел. – На самом деле все борются как могут, а жертвы домашнего насилия и их дети ютятся в комнатах хостелов, иногда годами, поэтому они возвращаются к своим жестоким мужьям – и их убивают». Ее послание активистам движения за права мужчин, озабоченным отсутствием приютов для них, очень простое: «Просто сделайте это наконец. Пойдите и создайте приют».

Это сделала Эрин Пицци, она боролась за это и рассорилась с другими феминистками. Сегодня на сайте приюта есть страница «Наша история», где говорится, что благотворительная организация «открыла первый в мире приют для женщин и детей, спасающихся от домашнего насилия, в Чизвике, Западный Лондон, в 1971 году». Имя Эрин Пицци там не названо[85].

В конце разговора с Пицци я предположила, что ее вычеркнули из истории движения за то, что она была слишком сложной, не такой, как все, противоречивой, неудобной для господствующего феминистского нарратива. Она согласилась. «Думаю, обо мне больше никто не услышит, все в прошлом, – говорила она, сидя в своей мансарде в слабых лучах зимнего солнца. – Это неважно. Я просто живу своей жизнью. Я все еще вижусь со всеми, кто хочет меня видеть, и… это нормально».

7. Любовь

Если суть феминизма выразить одним словом, то это будет слово «нет».

Лир Кит

Когда Эрин Пицци отреклась от феминизма, ее стерли, превратили в неясную сноску в истории женских кризисных центров. Однако Неудобных женщин вычеркивают из движения, даже если они верны феминизму.

11 августа 2018 года колумнист The Times Мэтью Пэррис написал статью, защищавшую право на оскорбительные шутки. Мимоходом он упомянул одну из первых открытых лесбиянок – Морин Кэхун. Депутат от лейбористской партии, она потеряла место в парламенте на выборах 1979 года – тогда же, когда Пэррис (консерватор) впервые его получил. «Яростная феминистка; ее кампании, порой сумасбродные и всегда смелые, вызывали всеобщее удивление, однако лейбористы могли ужиться с индивидуалистами, – писал он. – Но не с лесбиянками. Когда она совершила каминг-аут, ее исключили из списков партии, с ней было покончено». За день до девяностолетия Кэхун он написал: «Морин помнит времена, когда нельзя было быть гомосексуалом. Не настает ли день, когда нельзя больше осмеивать геев, издеваться над нашими глупыми преувеличениями и говорить, чтобы мы перестали хныкать?» Эх, подумала я, читая колонку. Я вспомнила, что первым депутатом и «открытым» геем – фраза, которая, вероятно, скоро будет звучать безнадежно странно, – был Крис Смит, лейборист, вступивший в должность в 1997 году[86]. А кто же такая Морин Кэхун?

В моей мысленной картотеке первых британских лесбиянок сравнительно мало персонажей. Леди из Лланголлена – две валлийские дамы XVIII века, которые в дневниках описывают, как они леживали в постели, подозрительно часто спасая друг друга от мигрени. Анна Листер по кличке Джентльмен Джек с поразительной откровенностью пишет в дневнике о своей жизни и соблазнении богатых наследниц. Еще – Рэдклифф Холл, автор книги 1928 года «Колодец одиночества». Однако Морин Кэхун в этом списке не было. Если женщин в целом легко вычеркивают из истории, то это вдвойне верно для женщин, которые идентифицируют себя с другими женщинами, социализируются в союзе с другими женщинами и любят их. И это значимо для всех женщин. Мы чего-то стоим не только когда наша жизнь связана с жизнью мужчин.

А между тем Морин Кэхун заслуживает внимания. Она попала в парламент, будучи 45-летней матерью семейства, женой журналиста Кита Кэхуна, и быстро приобрела репутацию нарушительницы спокойствия. Это было в 1974 году – через три года после того, как Эрин Пицци основала первый приют, и через четыре года после принятия Закона о равной оплате труда. Полным ходом шла вторая волна феминизма, и Морин находилась на гребне событий. Она хотела упразднить женские тюрьмы, декриминализировать проституцию и добиться дальнейшей либерализации закона об абортах. Она просила в палате общин обращаться к ней «миз»[87]. Она требовала оборудовать ясли на конференциях лейбористской партии. Она вступила в левую группу Tribune и нашла неожиданного союзника в лице Денниса Скиннера, который и без того был занозой в заднице руководства лейбористов. Скиннер считал, что феномен гомосексуальности – «исключительно для высших сословий и уж точно для государственных школ», пишет Кэхун в воспоминаниях «Женщина в доме» (A Woman in the House). Но он был добр к коллеге, служил ей проводником по бесконечным лабиринтам Вестминстера и демистифицировал его странные и бессмысленные ритуалы.

Морин чувствовала, что парламент – это безраздельная власть мужчин, «мужской клуб», и феминистке там одиноко. В ее бытность членом совета в Шорхэме ей закрывали доступ к любым постам – потому что «слишком много говорила». В парламенте она столкнулась с той же критикой. Она была острой на язык, неудобной, одержимой. Даже ее сторонники считали, что ее везде многовато. «Конечно, прожив жизнь, я понимаю, что умела одинаково расстраивать и друзей, и врагов», – писала она в своих мемуарах.

В то время парламент работал над Законом о половой дискриминации, который получил королевское одобрение в октябре 1975 года. Этот новаторский законопроект наложил запрет на прямую дискриминацию: работодатели теперь не могли платить женщинам меньше, чем мужчинам, за одинаковую работу; арендодатели не могли отказать им в сдаче жилья; ипотечные компании не могли потребовать, чтобы мужчина подтвердил платежеспособность женщины[88]. Также была учреждена Комиссия по равным возможностям, которая отслеживала и обеспечивала соблюдение новых правил и готовила разъяснения, как избегать сексистских стереотипов в рекламе. До принятия Закона о половой дискриминации объявления о вакансиях были обычно четко ориентированы на тот или иной пол. Можно догадаться, кому предназначались объявления о вакансиях ведущих сотрудников, а кто получал работу секретаря[89].

Чтение парламентских протоколов того времени открывает портал в ад. 22 февраля 1977 года «господин Гревилл Джаннер спросил у Государственного секретаря по вопросам занятости, будет ли тот принимать меры, чтобы женщины могли без специального разрешения работать в ночное время». Позвольте, значит, когда-то женщинам нужно было разрешение, чтобы работать по ночам? Да. Так, в 1948 году Международная организация труда объявила, что «женщин любого возраста нельзя нанимать для работы в ночное время на государственном или частном промышленном предприятии», за исключением случаев, когда речь идет о семейном бизнесе[90].

Многим членам парламента запрет на дискриминацию по половому признаку представлялся достаточно радикальным. Но только не Морин Кэхун. В Великобритании середины 1970-х годов было много государственных организаций, таких как Совет по электричеству и Национальная автобусная компания. Кэхун внесла скромное предложение: компании, которые получают финансирование от государства, должны отдать половину рабочих мест женщинам. А в палате лордов, где на тот момент было лишь 49 женщин из 1105 пэров, тоже стоит ввести соотношение 50 / 50. Позднее она спрашивала в палате лордов: «Не согласится ли министр, что Британией на протяжении многих поколений управляли мужчины и она не могла бы находиться в худшем положении, чем сегодня?» Ее законопроекту суждено было стать Законом о гендерном балансе.

* * *

Когда я читала о Морин Кэхун, я одновременно изучала и другую Неудобную женщину той же эпохи. Джеки Форстер не вышла из шкафа – она его взорвала изнутри. «Вы смотрите на буйную лесбиянку!» – сказала она толпе, собравшейся в 1969 году в «уголке ораторов» лондонского Гайд-парка. Она уже была публичной фигурой, и это делало ее заявление еще более экстраординарным. Как актриса она сыграла небольшую роль в фильме Dambusters; как телерепортер освещала свадьбу Грейс Келли и князя Монако Ренье. Когда Форстер спускалась со сцены в «уголке ораторов», ее трясло, по словам фотографа Дженни Поттер. «Вот это храбрость, подумала я», – рассказывала Поттер позднее.

К моменту каминг-аута в «уголке ораторов» Форстер было 43 года. Она родилась в 1926 году в Шотландии, получив имя Жаклин Маккензи, а в 1958 году вышла замуж за своего коллегу-журналиста Питера Форстера. Год спустя у нее случился первый роман с женщиной. В 1995 году ее архив был передан в Женскую библиотеку Глазго – одно из приятнейших мест в мире. Я приехала туда весенним утром, и за 10 минут мне дважды предложили чашечку чая. Пока я распаковывала коллекцию предметов, связанных с Форстер, ниже этажом группа британских женщин из Пакистана легко переходила с урду на диалект Глазго и обратно – они проводили семинар по истории Закона о межрасовых отношениях. Первыми из папиросной бумаги были распакованы негативы фотографий Джеки в тот памятный день в «уголке ораторов»» – стоящей над толпой, светловолосой, в темном пальто.

Подумайте, в каком мире она родилась. В 1926 году в Англии прошла последняя общая стачка; джазовая песня Black Bottom стала хитом; в 31 год умер актер немого кино Рудольф Валентино; в том году было изобретено телевидение; еще пара лет оставалась до появления реактивного двигателя.

Джеки провела первые годы жизни в Индии, где служил в армии ее отец. В 1932 году ее отправили в аббатство Уайкомб, в школу-пансион для девочек, где у нее были традиционные «поцелуйчики» с одноклассницами. В архиве Глазго я нашла ее незаконченную книгу воспоминаний, для которой она придумала два варианта названия. Первое – «Я не могу спокойно мыслить» – говорит само за себя. Второе изначально более загадочное – «Метаморфоза», и у этой книги два автора: Джеки Маккензи и Джеки Форстер. Но в этом был свой стиль. Подобно кроткой леди Констанс Литтон, которая создала для себя вольное альтер эго Дебору, Джеки чувствовала, что часть жизни она проживает, пряча свою истинную индивидуальность. «Поговорим о Джеки и Хайде!» – писала она одному из потенциальных издателей.

Вначале Форстер отказывалась верить, что она лесбиянка. Это слово, рассказывала она авторам Сюзанне Нейльд и Розалинде Пирсон, «в пятидесятые годы ассоциировалось с коротко стриженными женщинами в жилетках… а я никогда не ощущала себя такой».

Это слово стало важным для нее и остается важным для многих женщин, которые хотят подчеркнуть особую взаимосвязь между гомофобией и женоненавистничеством. Журналистка Софи Уилкинсон рассказывала мне, что предпочитает называть себя «лесбиянкой», а не «гей-персоной» или «квир-женщиной». «У меня есть конкретное слово, которое определяет мой уникальный опыт – опыт женщины, которая испытывает угнетение и как женщина, и как легко узнаваемая лесбиянка, – сказала она. – Можно прибавить к ЛГБТ еще множество слов, но я не думаю, что кому-то вслед могут бросить на улице: "Асексуалка вонючая". Это мой жизненный опыт: я человек, в котором легко угадывается лесбиянка».

Джеки Форстер чувствовала то же самое. «Я отказывалась быть гомосексуалом, потому что у этого слова отчетливо мужское звучание, – сказала она в интервью Веронике Грукок в 1995 году. – Меня удручает, что женщины тратят столько времени на повторение моделей, разыгрываемых мужчинами-гомосексуалами. Я бы просто хотела, чтобы женщины немного подумали о своей лесбийской идентичности».

Для нее быть лесбиянкой не значило отрицать женственность – на многих архивных фотографиях она позирует, гламурно зажав пальцами дамскую сигарету[91]. Но ее сексуальность была тесно связана с непримиримым бунтом против норм женственности. Время, которое она провела с другими женщинами, убедило ее «разучиться» женской социализации, сказала она Грукок. «И я испытала чудесное облегчение, освобождение… Все эти прихотливые соображения и требования вроде "ты не должна казаться слишком яркой, иначе не понравишься мужчинам" и "не болтай слишком много", "будь милой" – все это было как ужасная смирительная рубашка».

Никто из тех, с кем я обсуждала Джеки Форстер, не называл ее «милой». Она быстро показала всем, что она Неудобная женщина. Историк-гомосексуал Кит Хоус вспоминает, как в 1970-е годы пришел работать редактором специальных выпусков в Gay News. Форстер тоже подавала заявку на эту должность, и ее разочарование перешло в негодование. Она говорила с Хоусом ледяным тоном, и он вспоминал, как она «выдала (даже не думая каламбурить) о "силе пениса в Gay News"» на открытии одного гей-клуба. Однако он без колебаний признает и ее достижения: «Она была оригиналкой… нужным человеком в нужное время». Стивен Борн, который брал у нее интервью для нескольких специальных выпусков телепрограмм в 1990-е годы, тоже это отметил. «С ней было сложно?» – спросила я. «Как с любым человеком, который рискует своей головой», – ответил он.

Каминг-аут потребовал от Джеки всей возможной сложности характера. По ее собственному признанию, поначалу Форстер вкушала все радости гетеросексуальной любви и спала с мужем до брака. В 1958 году она завела безнадежный роман с приятельницей и развелась, чтобы соединиться с ней. Приехав в Америку, она обнаружила, что девушка уже переключилась на кого-то другого. Некоторое время она думала о самоубийстве, а затем снова стала спать с мужчинами[92].

Одним из тех, с кем она флиртовала, был муж женщины по имени Барбара Тодд. Но вместо того чтобы переспать с ним, она влюбилась в Бэбс. «Через две недели мы целовались в губы, а три месяца спустя оказались в постели», – вспоминает Джеки. Они узнавали лесбийскую сцену Нью-Йорка – «конечно, одеваясь как натуралки, потому что никто не должен был знать правду». Они обнаружили, что их ущемляют «дизели» – буч-лесбиянки.

Два года спустя Тодд с детьми переехала в Англию. В то время никакого лесбийского сообщества не было даже в Лондоне – женщине негде было познакомиться с женщиной. Некуда было пойти на свидание. В одном пабе они познакомились с парой неразлучных миловидных женщин и все им рассказали, но те оказались просто подругами. Они пришли в ужас от этой ошибки. В своих неопубликованных мемуарах Форстер пишет, что они с Тодд носили самые женственные наряды, боясь, что их выведут на чистую воду.

Просвещаясь по части политики, девушки дали клятву. «Мы решили (слова неточные), что, пока мы живы, мы не позволим больше ни одной женщине пройти через подобное дерьмо, – сказала Джеки в интервью. – Из этой маленькой клятвы родился журнал Sappho». Ежемесячный журнал, выпускаемый в Сохо, Sappho назван в честь древнегреческой поэтессы Сапфо с острова Лесбос (от названия которого и происходит слово «лесбиянка»). Ее стихи дошли до нас в отрывочных фрагментах, один из которых звучит так: «Ты жадное сердце вновь ‹…› мне любовью жжешь»[93].

Но Sappho – это не просто журнал. Он стал узлом всего сообщества, убежищем, доской объявлений, копилкой советов. Журнал организовал клуб жен, скрывающих свою гомосексуальность. В нем собирали деньги для женщин, уволенных из армии за лесбийский каминг-аут. У журнала было красивое знамя, под которым можно было выходить на марши, выполненное в фиолетовом, зеленом и белом – цветах суфражисток. По вторникам в пабе «Виктория» на Стратхирн-плейс, Лондон W2[94], собирались читательницы. Журнал организовал конференцию для матерей-лесбиянок, на которую пришло более сотни женщин[95]. Здесь лесбиянки могли открыто говорить о себе. Журнал был дерзким и политизированным. На одной обложке Маргарет Тэтчер позировала с Елизаветой II. Подпись гласила: We're off the Gates (намек на Gateways – известный лесбийский клуб, который работал с начала 1930-х по 1985 год).

Бэбс и Джеки вырастили Sappho вместе. Но скандальная известность, которую он им снискал, привела к разрыву отношений: Бэбс было суждено встретить Морин Кэхун.

* * *

Пока Джеки писала тексты и вела агитацию, Бэбс выполняла другие задачи, «посредничая» между журналистками-феминистками и политиками. Ее предшественницу в этой роли уволила Кэхун, когда выяснилось, что она сливает информацию консерваторам. Бэбс Тодд отправилась побеседовать с этой устрашающей рыжей поджигательницей, которая захватила свою партию и вопреки ее желанию заставляла более динамично двигаться к равным правам для женщин.

У Морин Кэхун были известные преимущества, когда они встретились на чай в палате общин. Она уже знала, кто такая Бэбс и что она лесбиянка. Кэхун не афишировала свою подписку на Arena Three, журнал – предшественник Sappho, и к тому моменту уже была подписана на Sappho. «Бэбс и Джеки были самыми известными женщинами в британском гей-движении, – пишет она в книге «Женщина в доме». – На первой встрече я заметила, что Бэбс носит значок лесбийского феминизма… Керамический овал и два зеркала Венеры в розовом цвете. Она мне понравилась».

Работая вместе над законопроектом Кэхун, который стал Законом о гендерном балансе, девушки «безоглядно влюбились друг в друга». Министр внутренних дел Рой Дженкинс, которого теперь помнят как великого либерала в британской политике, потому что он поддержал декриминализацию абортов и гомосексуальности, дал понять, что не станет поддерживать квоты для женщин в государственных органах. По его словам, Закон о половой дискриминации, который слушался в парламенте в тот год, предназначен для восстановления равенства, но женщины могли получить от него больше выгод, поскольку подвергались большей дискриминации, чем мужчины. А законопроект Кэхун предлагал продвигать женщин, потому что они женщины. Это уж слишком.

16 мая 1975 года, когда Морин Кэхун пришла в палату общин, чтобы внести на рассмотрение свой законопроект, она обнаружила, что все доступное время в парламенте занято дискуссией о сторожевых псах. Она немедленно пустила слух, что за долгими дебатами стоит Министерство внутренних дел, и ее коллеги – рядовые члены парламента согласились, что ей следует выделить время для выступления.

Это был шедевр. Даже сейчас, когда треть парламента составляют женщины, а две женщины стали премьер-министрами, такая речь в палате общин произвела бы фурор. В 1975 году из 635 членов парламента женщин было всего 26. Тогда это прозвучало как гром среди ясного неба. Морин Кэхун поблагодарила коллег за то, что они прекратили «мучительно скучную» дискуссию о сторожевых псах. «Идея моего законопроекта не оригинальна, – начала она. – Я без колебаний позаимствовала ее у [Джорджа] Бернарда Шоу, который предупреждал суфражисток, получивших право голоса, что без закона, обязывающего предоставлять мужчинам и женщинам равное количество государственных постов, они никогда не добьются многого».

Заверив всех, что она не желает зарабатывать очки за счет Роя Дженкинса – «вдумчивого и полезного человека», она заявила, что он использует законопроект о половой дискриминации, чтобы пресечь другие феминистские кампании. «Конечно, теперь этот законопроект не будет использован против нас, если мы попытаемся заявить о своих правах?» В конце концов, ему не удастся отменить столетия прежней дискриминации. «Мы в парламенте верим в то, что можно улучшить жизнь женщин, что они должны быть законодателями, а не только подливать чай, мы верим, что наши задачи должны быть превращены в законы, – добавила она. – Сегодня в правлениях, корпорациях, советах и министерских комиссиях больше общественных постов, чем когда-либо за всю историю Британии. Примечательно, что практически все 4500 должностей, которые я обнаружила, – это должности для мужчин… Для нас неприемлемо, что в 1975 году половина общества должным образом не представлена в наших учреждениях. Женщины просто исключены».

Она прошлась по нескольким государственным органам: Совет по сахару – пятеро мужчин и ни одной женщины; Управление рынка Ковент-Гарден – шесть мужчин и ни одной женщины. «Национальная автобусная компания – семеро мужчин, ни одной женщины, – продолжала она. – Конечно, женщины на автобусах не ездят. Очевидно также, они не ездят и на поездах, потому как в правлении Британских железных дорог двенадцать мужчин и ни одной женщины».

Сейчас трудно сравнить эти показатели из-за произошедшей с тех пор массовой приватизации промышленности. Однако в Национальном союзе фермеров есть «Сахарный совет», где работает одна женщина – и 11 мужчин. В совете директоров частной автобусной компании Stagecoach 2 женщины и 8 мужчин. Это 8:3 в пользу мужчин в (государственной) сети железных дорог и 5:2 на (приватизированных) Virgin Trains. Однако есть повод для осторожного оптимизма: спустя четыре десятилетия Управление рынка Ковент-Гарден все-таки приближается к идеалу Кэхун: там работают 3 женщины и 5 мужчин.

Кэхун вскрыла обширную сеть привилегий и патронажа, которую контролируют мужчины в интересах мужчин. «Мужская работа» была именно такой. Британский истеблишмент представлял собой группку аферистов, которые обменивались взаимными услугами, нередко оплаченными из государственных средств. Законопроект Кэхун угрожал этому «мужскому клубу». «Я часто задаюсь вопросом, что бы сегодня подумали о женщинах такие поборники женских прав из прошлого, как Миллисент Фосетт и Эммелин Панкхерст, – заключила она. – Женщины по-прежнему довольны тем, что с ними обращаются как с детьми, время от времени делясь подачками с мужского стола… Сегодня у женщин есть две задачи. Первая – удержать то, чего они уже добились, вторая – завоевать бо́льшую долю того, чего добиться пока не удалось».

Таков по-настоящему радикальный феминизм: он выдвигает требования к власти, а не предполагает, что проблема заключается в поведении женщин. Он не просит женщин «настаивать на своем», перестать извиняться, говорить басом, ходить без макияжа, если они хотят, чтобы их принимали всерьез. Я думаю, что все это – лайт-версия феминизма. Вокруг этого много суеты, а в действительности это тонкая сахарная глазурь активизма, покрывающая идею «Помоги себе сама». Если феминизм не пугает людей у власти, он остается беззубым и бессильным.

Подумайте о нынешней моде на толерантность, когда предприятия строят из себя «ЛГБТ-дружественных работодателей», проводят тренинги по гендерному разнообразию и призывают коллег ставить личные местоимения, подписывая электронные письма. Это отлично, но мало что меняет. Недавно я пришла в технологическую компанию, где на дверях туалетов были таблички, сообщающие, что каждый, кто считает себя женщиной, может воспользоваться дамской комнатой. «Здесь приветствуется гендерное разнообразие», – гласила табличка. Очаровательно. Если забыть о том, что я пришла в эту компанию, чтобы обсудить систематический сексизм на ее платформе. Говорить – дешево, но действовать – дорого. Вот почему у суфражисток в ходу был лозунг «За поступки, а не за слова». Дорогие корпоративные друзья, вернемся к рассказу о вашей «социальной вовлеченности», когда вы станете щедро финансировать отпуск по уходу за ребенком, когда тем, кто нуждается в гибком рабочем графике, перестанут недоплачивать и обходить их повышением по службе. Вы сможете получить свой розовый значок соответствия стандартам гендерного равенства, когда половина совета и высшего руководства в вашей компании будет представлена женщинами, в офисе будут бесплатные ясли, а жалобы о домогательствах станут должным образом расследоваться, а не заметаться под ковер с помощью договора о неразглашении информации.

Требования Морин Кэхун не были декоративными. Они были поистине радикальными. И обреченными на неудачу. От имени правительства доктор Ширли Саммерскилл указала на Закон о равной оплате труда и Билль о половой дискриминации как свидетельство того, что правительство уже ведет борьбу с сексизмом. Законопроект Кэхун исчерпал время для дискуссии, и это означало, что его не будут обсуждать в парламенте.

Это было огромное разочарование. Но затем Морин подняла взгляд на галерею и увидела знакомую фигуру неподалеку от ее мужа Кита, который пришел ее поддержать. Бэбс Тодд была здесь, вместе со своей дочерью Майри.

* * *

Бэбс и Морин ушли от мужей, забрали детей и стали жить вместе. На приглашении на их новоселье изображены две целующиеся женщины. Такое приглашение попало к колумнисту Daily Mail Найджелу Демпстеру. Одну из гостий журналист фактически шантажировал, угрожая раскрыть ее ориентацию посольству США, которое должно было выдать ей визу. Как лесбиянке ей могли запретить въезд в Америку «по причинам девиантного поведения».

После того как история попала в прессу, они стали самой знаменитой, или печально известной, лесбийской четой в Британии. Одна из коллег Кэхун в парламенте, Милли Миллер, жаловалась, что женщины-депутаты «теперь не смогут укоротить волосы или публично носить брюки из страха, что их сочтут… лесбиянками!» В то время Кэхун носила юбку, ходила на каблуках и в шелковой блузе. У гетеросексуальной Милли Миллер были короткие волосы, и она носила брючный костюм.

Кэхун решила поддержать шумиху и в 1975 году отметила Бэбс Тодд в графе «партнер» на своей странице в справочнике «Кто есть кто». Разразившаяся буря не отпугнула ее от активизма. Однажды она появилась в Вестминстере с группой проституток, а в марте 1979 года выступила с речью, призывая отменить все законы о проституции. Она поддерживала пропорциональное представительство – избирательную систему, более благоприятную для мелких партий. Она пыталась быть «милой», чтобы привлечь новых союзников, но это давалось ей с трудом. «Телячьи нежности… не совсем мой стиль», – отмечала она в книге «Женщина в доме».

Однако из палаты общин ее изгнали в связи с еще одной провокационной проблемой – расовой. В январе 1977 года Енох Пауэлл, который некогда предрекал Британии «реки крови», если страна примет больше мигрантов, выступил в Манчестере с критикой новых законов, направленных против пропаганды расовой ненависти. Журналист из Ассоциации прессы позвонил Кэхун с просьбой о комментарии, и она раскритиковала расизм самих лейбористов, заявив, что партия «смягчает проблему на словах и не вкладывает средства в решение проблем нищеты темнокожего населения и белых в городских гетто… Они предпочитают бороться с Пауэллом, вместо того чтобы заняться реальными причинами расовых конфликтов».

Пришедший в политику канадский академик Майкл Игнатьефф однажды жаловался, что начать предвыборную кампанию – значит вступить в «мир лунатически буквального мышления» (за примерами загляните в социальные сети). Замечания Кэхун интерпретировали как одобрение расистской риторики Еноха Пауэлла. Она дала разъяснения местному отделению своей партии, и те отозвали свою жалобу. Нет, она не одобряла Пауэлла: когда она была местным советником, ее вытеснили из всех комитетов за предложение передать 1 / 10 часть домов совета семьям иммигрантов. Ее критика была (и остается) правильной: антирасистская риторика левых не всегда совпадает с их реальной практикой или финансовыми обязательствами. А ощущение собственной «исторической правоты» левых политиков по таким вопросам, как апартеид, может ослеплять их и вести к провалам. Подумайте о лидере лейбористов Джереми Корбине, который отказался признать, что игнорирует проблему антисемитизма, несмотря на критику со стороны еврейских общин, представляющих весь политический спектр.

Однако враги Кэхун не упустили своего шанса. Они выставили ее сумасшедшей. Ее критиковали за то, что она назвала герцога Эдинбургского «британским анекдотом» и требовала упразднить пометы «Ж» и «М» на железнодорожных проездных билетах[96]. Они припомнили старую историю о том, как она ударила работника парковки. 27 сентября 1977 года комитет партии проголосовал с соотношением голосов 23 к 18 за снятие Кэхун с должности кандидата от партии лейбористов. Она обратилась в Национальный исполнительный комитет, который поддержал ее, но партия в ее избирательном округе выступила против нее. Председатель партии Норман Эшби сказал: «Ее избирали как работающую жену и мать… все эти события окончательно очернили ее репутацию».

Местная партия в конце концов распалась, но Кэхун была измучена и деморализована. На всеобщих выборах в мае 1979 года она потерпела поражение, проиграв консервативному кандидату. Она покинула палату общин. У Маргарет Тэтчер, первого в Британии премьер-министра женского пола, на скамье оппозиции стало одной «напористой женщиной» меньше. «Став открытой лесбиянкой, я разрушила свою политическую карьеру», – сказала Кэхун в 1977 году в интервью журналу Woman's Own.

* * *

После того как ее покинула Бэбс, Джеки Форстер почувствовала, что женщины только сильнее стали привлекать ее – и социально, и сексуально. «Никогда не думала, что могу им нравиться, ведь я ужасный, властный человек», – говорила она. Джеки ходила на свидания, но поняла, что встречи на одну ночь ее разочаровывают так же, как… гетеросексуальность. «Весь последний год у меня был секс ради секса, и это как секс с мужчиной – так же одиноко в конце, потому что за этим не стояло никаких чувств. Что-то очень механическое», – сказала она в интервью We're Here. Позже она нашла новую партнершу, Лейс. На одной из печатных страниц в ее архиве есть корявая приписка от руки: «4-й лесбийский роман. Лейс. Величайшая любовь в жизни».

Она выступала за то, чтобы лесбиянки получили доступ к относительно новой технологии экстракорпорального оплодотворения (ЭКО). Если бы женщины начали осознавать, что гомосексуальны, до замужества, то следующему поколению понадобилась бы медицинская помощь для того, чтобы стать матерями. Джеки также хотела доказать, что лесбиянки в принципе могут быть матерями. В то время женщины, бросив мужа ради женщины, теряли родительские права. «Мужу достаточно было сказать судье: "Моя жена живет с другой женщиной" или "У нее лесбийские отношения" – и дело сделано», – сказала мне Тесс Джилл. Усыновление и опека были невозможны: лесбийские пары рассказывали Форстер, что местные советы даже не рассматривают их прошений.

Это были 1970-е годы, и на отказы общества феминистки отвечали твердым «сделай это сама». В мае 1974 года в журнале Sappho появился призыв к мужчинам – участникам кампании за гомосексуальное равенство выступить добровольными донорами спермы. Тогда феминистки не ждали официального разрешения. Джеки Форстер нашла готового помочь врача по имени Дэвид Софер, который руководил частной клиникой по лечению бесплодия в Белгравии. К 1978 году, когда схема была раскрыта, десять его пациенток уже родили детей.

Доноры звонили, когда сперма была готова, но им не говорили, кому она предназначается, «чтобы предотвратить конфликты в лесбийских отношениях или вторжение отца». Впрочем, им сообщали, когда из их спермы рождался ребенок, и уточняли, мальчик это или девочка. «Они праздновали всем миром в любом случае», – пишет Джеки.

Она хотела, чтобы эта схема оставалась тайной до тех пор, пока дети не подрастут, но 5 января 1978 года репортер под прикрытием из London Evening News разоблачил эту историю. Заголовок гласил: «ДОКТОР СТРЕЙНДЖЛАВ». По словам репортера Джоанны Патины, это был «необычный и тревожный случай». Один из ведущих гинекологов утверждал, что у детей будут «проблемы с идентичностью» из-за воспитания «ненормальными», «больными» взрослыми. Директор Национального бюро по делам детей, доктор Миа Келлмер Прингл, добавила: «Мне очень неспокойно за этих детей… Есть доказательства, что некоторые мальчики, воспитанные без отца, испытывают трудности с установлением нормальных гетеросексуальных отношений»[97].

На следующий день газеты пришли в еще большее возбуждение, так как выяснилось, что один из младенцев проживает не с двумя, а с тремя женщинами. «Некоторые предпочитают называть нас коммуной, – сказала одна из женщин. – Ну а мы считаем себя семьей. Полагаю, что мы сверхнеконвенциональны». Джеки Форстер и доктор Софер, должно быть, знали, что помогать трем женщинам, которые состоят в отношениях, еще более провокационно, чем «почтенной» лесбийской паре. И тем не менее они это сделали.

За этим последовала двухнедельная истерика в СМИ, которая заняла на время всех сотрудников Sappho. Но, как и в суде над Мэри Стоупс за клевету, когда люди услышали о якобы ужасных и аморальных вещах, которые делают женщины, многие были скорее заинтригованы, чем возмущены. «Огласка вызвала поток запросов на донорское оплодотворение от лесбиянок и одиноких гетеросексуальных женщин, и с ним мы уже не могли самостоятельно справляться», – писала Джеки в неопубликованных мемуарах «Метаморфоза». Феминистки-гетеросексуалки проводили демонстрации у отделений редакции газеты The Evening News в знак солидарности со своими лесбийскими сестрами, жгли экземпляры газеты и рисовали граффити на ее почтовых грузовиках.

* * *

Почему имена Морин Кэхун, Джеки Форстер и Бэбс Тодд почти никому не известны? Когда лидер лейбористской партии Джереми Корбин писал статью, посвященную прогрессу в области прав гомосексуалов, он отметил: «Если некогда был только Крис Смит, мой сосед по избирательному округу в Айслингтон Саут, то сейчас уже более сорока членов парламента совершили каминг-аут». Морин Кэхун не удостоилась его упоминания.

Намеренное забвение лесбиянок волновало несколько поколений историков феминизма. «Если пожилые женщины редко появляются в СМИ, то пожилые лесбиянки полностью перестают существовать, – писали Сюзанна Нейльд и Розалин Пирсон в 1992 году. – Образ лесбиянки, сформированный прессой, – это образ преимущественно сексуализированный, в противном случае мы не заслуживаем внимания. Очевидно, в глазах СМИ пожилые женщины лишены сексуальности – каждая пожилая женщина автоматически становится "бабушкой"». Авторы составили сборник «Такие женщины, как мы», чтобы показать реальную жизнь стареющих лесбиянок, не дать им сделаться невидимками. «Если мы не защищаем и не ценим нашу историю, то рискуем, что каждое следующее поколение будет верить, что они первыми делают это, заново начинают борьбу с нашим угнетением».

Какую форму принимает это угнетение? Масштабы жестокой гомофобии, направленной против мужчин-геев, очевидны, но насилие в отношении лесбиянок тоже имело место всегда. Темнокожая художница и активистка из ЮАР Занеле Мухоли, родившаяся близ портового города Дурбана, – один из самых выдающихся хроникеров этого насилия[98]. На фотографиях Мухоли запечатлены женщины, пережившие «коррекционное изнасилование», – это определение получило широкую известность после убийства в 2008 году южноафриканской футболистки Эуди Симелан в поселке на окраине Йоханнесбурга. Симелан была найдена в канаве: ее изнасиловали, избили и потом зарезали. Ей был 31 год. Нападавшие кричали: «Мы научим тебя, ты не мужчина, мы покажем тебе, ты – женщина!» Четверо мужчин предстали перед судом, двоим предъявили обвинение. Это страх перед лесбийством, принявший самые дикие формы, страх перед сексуальностью женщин и их гендерным нонконформизмом.

«Полицейские в городе издеваются, говоря: "Как тебя мог изнасиловать мужчина, если они тебя даже не привлекают?" Просят объяснить, что ты чувствовала, как это было. Это унизительно», – рассказала лесбиянка из Соуэто, Тандо Сибия, в 2011 году журналистке ВВС Пумзе Филани после очередного подобного убийства. Еще одна активистка, Лесего Тлвале из группы по защите прав африканских геев «Под маской», рассказала Филани, что жертвами изнасилования часто становятся бучи. Некоторых мужчин «особенно пугает этот род лесбиянок, – сказала она. – Они говорят, что бучи крадут их подружек. Это болезненное чувство собственности и потребность отстаивать свое мужское достоинство».

В Британии лесбиянки также становятся жертвами мужчин с «болезненным чувством собственности». Журналистка Софи Уилкинсон рассказала мне, как ее с подругой домогался мужчина в McDonald's в Бетнал Грин, Восточный Лондон, во время ночной прогулки. «Парень подсел к нам и сказал: значит, ты умная, а ты красивая, давайте поболтаем и пойдем ко мне, – рассказывала она. – Когда мы ответили: "Нет, мы просто хотим съесть наши Chicken Selects, пожалуйста, оставьте нас", – он отказался это сделать. Он сказал: "Пошли в жопу, белые шлюхи, я знаю людей в этом районе, я прикончу вас"». Мужчина вышел на улицу и вернулся с выпивкой, пытался облить их.

Его так и не задержали, и Уилкинсон была огорчена тем, как полиция вела дело. «Координатор по связям с ЛГБТ-сообществом не мог понять, что это гомофобия. Женоненавистничество не вяжется с гомофобией. Но я знаю, что он имел в виду, называя нас "белыми шлюхами": вы свободно трахаете друг друга, почему бы вам не трахнуть меня». Она сказала, что чувствует себя в ответе, если они с подружкой подвергаются дурному обращению, потому что она менее женственная. В детстве она несколько лет просила, чтобы к ней обращались как к мальчику. Теперь она почти не использует макияж и одевается как мужчина. Когда они были вместе, по ее словам, именно ее облик «выдавал нас с потрохами».

Через несколько месяцев после интервью Уилкинсон другая лесбийская пара попала в сводки новостей из-за нападения в автобусе. Окровавленные фото Мелании Геймонат и ее партнерши Крис стали вирусными в июне 2019 года. Группа молодых людей домогалась их и требовала поцеловаться, а затем совершила на них нападение. «Они окружили нас и начали говорить агрессивные вещи, о позициях в сексе, о лесбиянках – и требовали поцеловаться, чтобы они могли посмотреть, – сказала Геймонат. – Они начали кидать в нас монеты. Следующее, что я помню: Крис в центре автобуса, и они бьют ее. Я немедленно бросилась туда и попыталась вытащить ее из толпы, тогда они начали избивать меня. У меня действительно текла кровь».

Такова реальность лесбиянки – или любой женщины, которая отвергает женственность. Вы становитесь мишенью. Вас считают неестественной. Вас рассматривают либо как угрозу, либо как недоразумение. Вас сравнивают с образами лесбиянок в СМИ, которые тешат мужской взгляд, – и решают, что вы недостаточно хороши. Чувство собственности некоторых мужчин жестоко оскорбляют женщины, которые ходят на свидания с женщинами: хм, а какова моя роль в этом? Законы порнографии позволяют им заново обрести уверенность, увидев в лесбийской сексуальности развлечение. Радикальная мысль, что некоторым женщинам не нужен мужчина, получает удобное опровержение: мужчина нужен, а лесбийство существует, только чтобы привлекать взгляды мужчин. Это возвращение к идее, опровергнутой Мэри Стоупс, что женщины существуют как вспомогательные персонажи, а не как героини в пьесе собственной жизни.

Лесбийский секс маргинализован и окружен умолчаниями. В Британии ходят легенды о том, что женская гомосексуальность никогда не каралась законом, потому что королева Виктория не верила в ее существование. Правда куда интереснее, а с точки зрения феминизма печальнее. Юридическое определение полового акта в значительной мере фаллоцентрично. Согласно английскому праву, изнасилование – это проникновение пениса во влагалище. Прелюбодеяние определяется как гетеросексуальный секс с проникновением. Содомия была признана преступлением в 1533 году, а «грубая непристойность» между мужчинами стала особым преступлением в 1885 году, но политики с трудом представляли себе, что делают друг с другом лесбиянки. В 1921 году депутаты обсуждали добавление новой статьи в Закон 1885 года: «Любой акт грубой непристойности между лицами женского пола является преступлением и наказывается так же, как подобный акт, совершенный лицами мужского пола». Однако было решено, что само признание женской гомосексуальности может намекнуть женщинам на сладость запретного плода, который стоит попробовать.

Так что путаница осталась. Как у того мужчины, что кричал Джеки Форстер в «уголке ораторов»: «Чем ты занимаешься, любовью?»

* * *

Воспоминания Морин Кэхун яркие, забавные и отрезвляющие. Прочитав их, я захотела поговорить с ней лично. Я навела справки. В один прекрасный день электронное письмо со знакомой фамилией появилось у меня в папке входящих сообщений: Клоувер Кэхун, внучка Морин. Хочу ли я поговорить с известной четой? В 1992 году Морин и Бэбс уехали из Лондона, чтобы провести старость в Лейк-Дистрикт. Она может дать мне их номер телефона, их особняк находится неподалеку от Кесвика.

Я позвонила им незадолго до Рождества, и на заднем плане щебетала Мэри, дочь Морин, готовившая большой ужин. И Морин, и Бэбс болели; Морин просила прощения, что не помнит деталей, например кому первому она рассказала о своей ориентации. Все это было так давно, и я застала ее «не в самый лучший момент ее жизни».

«Вы были неудобной женщиной?» – спросила я.

«Можно сказать, что я была очень утомительной женщиной! Я ни в чем не раскаивалась. От меня ждали, что я стану просить прощения, но нет. Наоборот, я была довольна, что все было сделано как надо – с моей точки зрения». – «За что же следовало просить прощения?» – «За то, что мы геи». – «Но вы не просили прощения». – «Вообще-то я была этим очень довольна».

Морин сказала, что теперь-то она уверена: именно ее сексуальная ориентация тогда вызывала страшный протест; расистские выпады Еноха Пауэлла стали всего лишь предлогом. Что касается сожаления по поводу того, как с ней обошлись, то, «разумеется», оно было. «Но я не была убита горем. Я рада, что смогла противостоять этому, была достаточно сильной, чтобы с этим бороться, потому что в нашем деле требуется жесткость».

Она передала трубку Бэбс, и та сказала: «Привет, Хелен, вот и еще одна старушка».

Бэбс вспоминала, что на заре существования журнала Sappho было очень сильное чувство одиночества, потому что в публичной сфере было мало лесбиянок. Атмосферу страха подогревали репортажи в газетах, например статьи, где разоблачали ее и Морин. «Моя дочь – ей, должно быть, тогда исполнилось 15, потому что в этом году ей пойдет шестой десяток, она врач – невероятно поддерживала меня. Однажды она выглянула из окна – мы с детьми тогда жили в Хэкни, из квартиры открывался вид на Виктория-Парк – и заметила, что в кустах прячутся несколько мужчин с телеобъективами, нацеленными на наши окна».

«Гомофобия в отношении мужчин часто выглядит как страх, – сказала я. – А лесбийство реже принимают всерьез. Вас боялись или высмеивали?» – «Они и боялись, и смеялись над нами. За мной постоянно ходили дети, которые кричали: "Лесбуха", – и так далее». Но ей оказывал поддержку Британский совет, где она работала, и многие ее гетеросексуальные друзья. «Они знали, что мы не представляем опасности для молодых людей, в чем нас обвиняли».

Тодд принялась рассказывать, что Мэри, дочь Морин, вышла замуж и завела собственных детей. Я не могла понять, почему она так настойчиво говорит об этом, пока не вспомнила предпосылки «Раздела 28» – закона, который в 1988 году ввело правительство Маргарет Тэтчер. Он воспрещал «пропаганду гомосексуализма» как «претензии на семейные отношения». Это связано с предположением, что геи «обращают в свою религию» (развращают) молодых людей. То, что Тодд и Кэхун воспитывали детей, имело значение. Они не понаслышке знали о гетеросексуальном мире и нуклеарной семье; они из него вышли. «Гомосексуальные женщины зачастую выходили замуж, потому что не знали, что гомосексуальны, – сказала Бэбс. – Но об этом не принято было говорить».

«Вы с Морин внесли свою лепту в развитие феминизма», – сказала я. «Надеюсь, что так, потому что мне кажется, мы что-то давали женщинам, которые были очень, очень одиноки и изолированы».

Когда я повесила трубку, часть разговора продолжала звучать во мне. «Что для вас значила встреча с Бэбс?» – спросила я Морин. «Бэбс для меня – все, – сказала она. – То, что мы нашли друг друга, – настоящее чудо».

А потом – внезапно:

«Мы недавно поженились». – «Правда?» – «Да, чтобы поддержать закон».

Мэри, дочь Морин, стала искать дату недавней свадьбы, потому что та совершенно забыла. Она только помнила, что брак был зарегистрирован в мэрии Кесвика, в самом центре города.

Оказалось, что они поженились 6 мая 2015 года. «Надо же, – сказала я, – я тоже выходила замуж в мае!» (во второй раз, после развода). Бэбс и Морин добились официального признания своих сорокалетних отношений, успев уже состариться вместе.

* * *

В последние сто лет кампания по защите прав лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендерных людей была феноменально успешной. Но вполне ли «зонтик» ЛГБТ подходит сегодняшним лесбиянкам? Морин Кэхун сказала, что всегда верила в кооперацию с мужчинами: «Я это ощущала довольно остро. В конце концов, никто не хотел еще большего раскола общества, не так ли?» Но другие считают иначе, в том числе потому, что лесбиянки в ЛГБТ – это меньшинство внутри меньшинства. В этом движении мужчины доминируют количественно и в целом привычно ведут себя уверенней. Начиная с 1980-х годов и до сегодняшнего дня мужчин-геев также сплачивает очевидный ужасный фактор: эпидемия ВИЧ и спровоцированная ею волна гомофобии.

Джеки Форстер участвовала в кампании за равноправие гомосексуалов, но разочаровалась в ней. «Я осознала, что независимо от силы моего характера мужчины неосознанно навязывают мне женскую роль», – рассказала она корреспондентам газеты We're Here.

Недавние успехи трансгендерных людей (Т из аббревиатуры ЛГБТ) поставили новые вопросы перед лесби-активистками. В некоторых прогрессивных онлайн-сообществах лесбийство имеет спорный статус, поскольку считается «исключающим». Женщин, которые не рассматривают трансженщин (у большинства из них есть пенис) в качестве сексуальных партнеров, обвиняют в нетерпимости. В 2014 году активистка-транссексуалка Джулия Серано писала: «Когда подавляющее большинство цисгендерных лесбиянок ходит на свидания и спит с цисгендерными женщинами, но даже не думают встречаться или трахаться с транссексуалками, разве это не трансфобия?»

Странно (или не очень), что гетеросексуалов, если их не привлекают женщины с пенисом, или гомосексуалов, если они не спят с трансмужчинами, у которых есть влагалище, критикуют куда реже. Осуждать «исключающих» лесбиянок – значит считать, что у женщин нет активной сексуальности и собственных желаний. Мы существуем, чтобы доставлять удовольствие другим. «То, что многие лесбиянки наотрез отказываются от секса с теми, у кого есть мужские половые признаки, рассматривают скорее как проблему неравенства, а не вопрос ориентации, и потому призывают исправить это во имя прогресса, – писала профессор философии Кэтлин Сток в 2019 году. – Это иногда называют хлопковым потолком, по грубой аналогии со стеклянным потолком ("невидимым барьером") в продвижении женщины по службе, только образ стекла заменяют на образ нижнего белья. Точно так же тех, кто противится, называют TERF (терф), полагая, что они отказываются, будучи транс-исключающими радикальными феминистками, а не потому, что они лесбиянки». Конечно, многие лесбиянки считают трансженщин потенциальными сексуальными партнерами. Но и нежелание этого тоже вполне нормально. Вагина – не место для демократии! Никто не вправе путем голосования решать, что вам с ней делать.

Наше отношение к гендерной самоидентификации изменилось, и это также разрушает стереотипы о бучах. Для многих пионерок движения отрицание женственности и секс с женщинами были неразрывно связаны. Они носили мужскую одежду, прическу и даже брали мужские имена. Некоторые из них вели себя как мужчины, чтобы не выходить замуж и не заводить детей. Мы не можем вернуться в прошлое, чтобы спросить у этих женщин, насколько они хотели быть мужчинами, – возможно, они просто так одевались и вели себя по-мужски. Они вписаны в историю лесбиянок – или все-таки трансгендерных людей? Возьмем Энн Листер, которая носила мужскую одежду, за что недоброжелатели прозвали ее «Джентльмен Джек». Она писала в 1820 году: «Я люблю только прекрасный пол и любима ими в ответ, мое сердце восстает против другой любви». В сентябре 2018 года мемориальную доску в ее честь установили в церкви Святой Троицы в Йорке. На доске была надпись: «Предприниматель, отрицавший свою половую принадлежность. Сочетался браком, не признанным законом, с Энн Уокер в этой церкви. Пасха 1834». На табличке знаменательно опущено важное слово – «лесбиянка». К Листер нигде не применяют местоимений женского рода – «она» или «ее».

Местная жительница Джули Ферлонг собрала подписи против такой формулировки, «стирающей лесбиянок». «Энн Листер, очевидно, всю жизнь была гендерной нонконформисткой, – значилось в петиции. – Однако она также была лесбиянкой. Не дайте стереть эту знаменитую женщину из нашей истории». Фонд York Civic Trust согласился подумать над новой формулировкой. Теперь на табличке написано, что «лесбиянка и мемуаристка Энн Листер здесь приняла причастие, чтобы скрепить союз с Энн Уокер».

Однако многие продолжают обозначать женщин-бучей как небинарных персон или трансмужчин. В своем стендап-шоу Nanette на платформе Netflix тасманская комикесса Ханна Гэдсби (носит короткую стрижку и ходит в костюме) рассказывала, как в Facebook ей написал незнакомец и потребовал, чтобы она публично признала себя трансгендерным мужчиной. «Но дело в том, что я не трансмужчина. Вовсе нет. То есть мой гендер, очевидно, «не в норме», но… Я даже не уверена, что могу назвать себя лесбиянкой. Но я могу прямо сейчас совершить каминг-аут. Я идентифицирую себя как человека… усталого».

Почему это важно? Считать, что все неудобные женщины в истории (например, те, кто восстал против ограничений, присвоив себе мужскую одежду и модели поведения) должны были стать мужчинами, – это консерватизм. Подразумевается, что «настоящие» женщины – женственные конформистки. Наше современное понимание транссексуальности очень трудно наложить на исторический ландшафт, учитывая, какие до недавнего времени существовали преграды для женщин, предрассудки в отношении женщин-бучей и как подавлялась гомосексуальность. Трансгендерные люди, женственные мужчины и мужеподобные женщины существовали на протяжении всей истории. Однако втискивать исторические судьбы в категории XXI века довольно опасно.

Что касается «исключающего» лесбийства, то в более радикальные 1970-е годы даже велись оживленные споры, не является ли использование лесбиянкой вибратора в некотором роде нечестной уловкой. «Я против вибраторов, – призналась в 1992 году Джеки Форстер. – Зачем нам имитировать секс с мужчиной? Это меня удивляет». Она добавила, что не понимает «квир-политику», по которой «можно называть себя лесбиянкой и спать с гетеро- и гомосексуальными мужчинами – это же нелепо… По-моему, это возвращает нас к "тупику" сексуальности, на разрешение которого мы потратили столько сил в 1970-е годы».

Читая Форстер, я что-то осознала. Ее утверждение, что политика квиров превращает «лесбийство» в сексуальную, а не политическую идентичность, указывает на разрыв поколений. Прежде активистки за права лесбиянок хотели большего, нежели просто права любить кого захотят. Они хотели изменить всю свою жизнь, переориентировав ее с мужчин – на женщин. Некоторые лесбиянки шли еще дальше. Американский культурный критик Джилл Джонстон неукоснительно верила в то, что женщины должны отречься от мужчин. Ее книгу 1973 года «Лесбийская нация» (Lesbian Nation) предваряет такое посвящение: «Моей матери, которой нужно было стать лесбиянкой. И моей дочери – с надеждой, что она ею станет».

Лесбосепаратизм горячо обсуждался и в Британии. «Мужчина – наш враг», гласил манифест Революционной феминистской группы Лидса, опубликованный в Onlywomen Press. «Гетеросексуальные женщины – пособники врага. Все, что сделали наши гетеросексуальные сестры-феминистки, разрушается их контрреволюционным сотрудничеством с мужчинами».

Сегодня такие крайности кажутся абсурдными. Так много женщин питает слабость к сладкому контрреволюционному коллаборационизму с мужчинами, что вряд ли лесбосепаратистки добьются своего. Но я хорошо понимаю их желание отвоевать пространство, которое принадлежало бы исключительно женщинам. В ХХ веке лесбиянки, которые отстаивали свои права, были вдвойне маргинализированы: в движении ЛГБ доминировали гомосексуальные мужчины, а женское движение не слишком уважало лесбиянок. Американскую феминистку Бетти Фридан возмутило, что «лавандовая угроза»[99] оставляет не у дел приятных, достойных дам[100]. В ответ на это на втором Конгрессе за объединение женщин в Нью-Йорке радикальные лесбиянки вырвались на сцену и стали раздавать экземпляры манифеста «Женщина, которой нужны женщины». Он начинался словами: «Что такое лесбийство? Лесбийство – это ярость женщины, доведенной до отчаяния».

Фридан публично извинилась, однако в 1980 году ученую Адриенну Рич поразило то, «насколько широкий круг исследований, в том числе феминистских, игнорирует существование лесбиянок»[101].

Женщины, которые любят женщин, страдают и от другой напасти: в порнографии их образ превратили в фетиш для гетеросексуальных мужчин. В начале моей журналистской карьеры я работала с редактором, который яростно сопротивлялся использованию слова «лесбиянка» в заголовках. Позже я повстречала еще одного журналиста, который не терпел этого слова. Я много лет разбиралась с этой проблемой и, кажется, теперь понимаю, в чем дело. Они не считали, что «лесбиянки» – серьезная часть политического движения. Для них это была категория в порно. С тем же успехом я могла бы публиковать материалы о правах милф[102].

В своих неопубликованных мемуарах Джеки Форстер вспоминает, что редакция журнала Sappho в Сохо была открыта для посетителей. Среди них попадались не только лесбиянки и геи, но и «натуралы в макинтошах… Они брали номер Sappho, быстро уходили и больше не возвращались. Скорее всего, сдержанное, но оригинальное содержание журнала шло вразрез с их извращенными фантазиями, поэтому они возобновляли рейды в секс-шоп, который находился через дорогу».

* * *

В тот насыщенный день я паковала коробки в Женской библиотеке Глазго, готовясь к долгой поездке обратно в Лондон, как вдруг что-то выскользнуло из кипы вещей. Это была пустая регистрационная форма. Я повертела ее в руках. Номинация на титул. «Что угодно, кроме борьбы за права лесбиянок, снискало бы ей награду; она стала бы Леди Джеки Форстер», – говорит исследовательница Джилл Хенскомб в документальном фильме 1997 года. Уверенная, бескомпромиссная, в меру эгоистичная, она страстно желала получить признание и осознавала, что ей отказали из-за сексуальной ориентации… Конечно, ей хотелось стать Леди Джеки.

Я вспоминаю слова Стивена Борна, который знал Джеки по журналу Sappho. Он сказал, что то, что Форстер забыта, – «это чудовищно. Я очень сожалею, что не думал тогда о ее славе». Он принес в мой кабинет документы: заготовки для документального фильма, который он снимал в 1990-е годы; некролог в лесбийском журнале Diva; публикацию The Guardian о ее выступлении в «уголке ораторов». На последней вырезке – фотография Джеки в баре, в одной руке она держит сигарету, в другой – бокал и готовится рассказать анекдот. Стивен Борн хотел сделать все возможное, чтобы она не исчезла со страниц истории.

Родившись в год, когда было изобретено телевидение, Джеки Форстер опередила свое время. Она умерла 10 октября 1998 года, не дожив до 72 лет. Ей не довелось увидеть, как легализовали гей-браки, как лесбиянкам разрешили служить в вооруженных силах, как гомосексуальным парам дали права на усыновление детей, как лесбиянка-комик Эллен ДеДженерес вела церемонию «Оскар», а консервативную партию Шотландии возглавила лесбиянка[103].

Но Морин Кэхун и Бэбс Тодд видели это при жизни. Дрожащим голосом Морин Кэхун по телефону зачитала мне письмо от местной лейбористской партии. Это были извинения. «Никто больше не видел этого письма, – сказала она. – Только несколько моих друзей».

Я пишу вам от лейбористской партии Нортхемптона с тем, чтобы выразить нашу благодарность за тот огромный вклад, который вы вносили в жизнь людей с 1974 по 1979 год, будучи нашим депутатом в парламенте. Важность вопросов, которые вы поднимали тогда, в особенности о секс-работниках и равенстве, теперь понятна многим. В тот момент вы были в авангарде и привлекали внимание общественности и политиков к этим проблемам. Вам пришлось терпеть, что СМИ следят за вашей личной жизнью, и вы смело выступали за признание однополых отношений, которые позже были легализованы лейбористами, но в 1970-е годы еще были предметом споров. Лейбористская партия Нортхемптона высоко ценит вашу передовую роль и преданность партии на протяжении всей жизни. Мы понимаем, что вы несли государственную службу в качестве советницы от партии лейбористов еще два года назад, и это – замечательный послужной список. Партия желает всего наилучшего вам и вашей семье.

«Что вы чувствовали, читая это письмо через столько лет?» – спросила я. Морин Кэхун – человек-фейерверк, смутьянка, которая восстала против мужской власти в парламенте, когда мужчины прятались в кустах у ее дома, – колебалась всего мгновение. «Мне хотелось плакать», – сказала она.

8. Образование

Возьмемся за книги и авторучки, это самое мощное оружие.

Малала Юсуфзай

Особенно оскорбительным этот протест стал из-за овцы. Холодным зимним днем в Эдинбурге (а бывают ли там другие дни?) группа женщин пыталась попасть на занятия по анатомии. Они хотели стать врачами. Но на улице оказалась овца.

Это случилось в пятницу, 18 ноября 1870 года[104]. Королева Виктория была на троне уже половину своего царствования. В том году замужние женщины Англии и Уэльса получили право владеть собственностью, Луи Пастер установил, что болезни вызываются микробами, а Данте Габриэль Россетти опубликовал сборник стихотворений, вызволенных из гроба его жены и музы Элизабет Сиддал[105].

В Эдинбурге в ноябре к 16:30 уже темно, и у женщин были все основания для волнения по пути в Хирургический корпус, элегантное здание в Саутсайде. Группа молодых врачей и жителей окрестностей поджидала их за воротами. Сотни зевак, предчувствуя скандал, уже сновали вокруг. Полиция не появлялась – то ли из-за бессилия, то ли из скрытой симпатии к протестующим мужчинам.

Когда женщины подошли к корпусу, ворота оставались закрытыми. Молодые люди на территории пили виски, курили и поносили женщин на чем свет стоит. «Мы тихонько ждали на ступеньках, смогут ли эти буяны добиться своего», – пишет София Джекс-Блейк в книге воспоминаний «Женщины-врачи: диссертации и история» (Medical Women: A Thesis and A History). Через минуту из корпуса вышел их однокурсник мистер Сандерсон, открыл ворота и проводил женщин внутрь. Это был смелый поступок. Издевательства и улюлюканье продолжались, даже когда женщины вошли в класс анатомии.

В этот момент в зал втолкнули овцу. Бедную Мэйли назвали в честь овечки из стихотворения Роберта Бёрнса[106]. При виде животного преподаватель, доктор Хэндисайд, пришел в ярость. «Пусть овца останется здесь, – сказал он. – У нее больше мозгов, чем у тех, кто ее сюда притащил».

Когда занятие закончилось, женщины отказались выходить из класса через заднюю дверь. Их сопровождали сочувствующие однокурсники, и они добрались до дома «невредимыми, хотя доблестные враги швыряли в нас комья грязи», по словам Джекс-Блейк. На следующий день однокурсники палками разогнали толпу зевак, которые собрались поглумиться над девушками. Так продолжалось несколько дней, пока «буяны» не осознали, что их тактика не сработает.

Откуда такая агрессия? София и ее однокурсницы хотели стать врачами – но в то время эта профессия была доступна только для мужчин. Конечно, женщина могла быть медсестрой, т. е. ухаживать за больными, но медицинская премудрость была прерогативой мужчин. За два года до этого в Лондонском университете женщин впервые приняли в бакалавриат, однако им выдавали не диплом, а «сертификат о квалификации». Что-то менялось: женщины претендовали сначала на высшее образование, а затем и на профессиональные позиции для среднего класса.

Холодноватая проза Софии Джекс-Блейк не дает полного представления о том, как страшно было в тот день в Эдинбурге. Ее слова заставили меня вспомнить, как плевками и издевками встречали в 1950-е годы на юге США первых темнокожих студентов, пришедших в школы для белых. И в том и в другом случае произошла десегрегация образования – его открыли для групп, прежде исключенных из процесса обучения или направлявшихся в учреждения ниже уровнем. Трудно представить, как тяжело обучаться в таком враждебном окружении.

София и ее однокурсницы получили известность как «Эдинбургская семерка», или Septem contra Edinam (Семеро против Эдинбурга). Они стали первыми студентками очного отделения бакалавриата университета в Великобритании.

История «Эдинбургской семерки» – это история достойных поражений и неожиданного успеха. А начиналась она с простого требования.

* * *

Все, чего она хотела, – «справедливость без привилегий». В эссе, опубликованном в 1869 году, 29-летняя София Джекс-Блейк утверждала, что женщины естественно предрасположены к занятиям медициной, поскольку испокон веков ухаживали за больными. София, дочь преуспевающего адвоката, получила домашнее образование, а затем обучалась в частных школах в Гастингсе, недалеко от дома. Затем она стала студенткой Королевского колледжа в Лондоне, где зародилась ее «страстная дружба» со сторонницей общественных реформ Октавией Хилл, и София осталась там преподавать математику[107].

В эссе о правах женщин «Три гинеи» (Three Guineas) Вирджиния Вулф упоминает Софию как пример «великой викторианской битвы между жертвами патриархальной системы и патриархами – битвы дочерей против отцов». Отец давал ей 40 фунтов в год, но запрещал брать деньги за преподавательскую работу. Вулф представляет, как отец Софии говорит ей, что ждать оплаты труда – «ниже ее достоинства». А София отвечает: «Но почему нет? Вы мужчина, отец, вы выполняли работу и получали деньги, и никто не считает это позором, а, напротив, честным обменом». Она говорит, что ее брат Том зарабатывает на жизнь, работая адвокатом. «Ах, – отвечает отец, – Том содержит жену и детей. Но ты, моя дорогая дочь, – совершенно другое дело! Ты ни в чем не нуждаешься и знаешь, что (насколько это в моих силах) нуждаться не будешь». Ее отец ожидал, что София будет полностью зависеть от него, а потом от мужа. Это был не просто щедрый жест, как могло бы показаться: условием его щедрости была ее покорность.

Но София, упрямица, была готова скорее расстроить отца, чем подчиниться его благожелательной диктатуре. Во время поездки в Америку она посетила детскую больницу в Бостоне и познакомилась с одной из первых женщин-врачей, Люси Эллен Сьюэлл, которая работала ординатором в Госпитале для женщин и детей в Новой Англии. Вот такой жизни хотела для себя София.

Но была одна загвоздка. Для работы врачом ей нужно было получить медицинскую квалификацию в университете. Закон о медицине 1858 года был призван отпугнуть мошенников и шарлатанов, но имел неприятный побочный эффект: он давал право сертифицировать врачей только медицинским школам Британии, а туда не принимали женщин. Как пишет Джекс-Блейк, закон «создал почти непреодолимый барьер для доступа женщин к официальной медицинской практике».

Но это не мешало им пытаться. В 1860 году Элизабет Гарретт Андерсон, после того как была отвергнута всеми колледжами, нашла лазейку в законе. Она поступила в Почтенное общество фармацевтов, лондонскую ливрейную компанию, которая в своем уставе обещала экзаменовать любого кандидата, завершившего ее курс обучения. Гарретт Андерсон пришлось оплачивать частное (и дорогостоящее) обучение, так как ее не допустили ни на один курс. Когда она наконец получила место в больнице Миддлсекс (за которое тоже пришлось побороться), то сдавала устный экзамен вместе с мужчинами и выступила «слишком хорошо», по словам Софии Джекс-Блейк, «тем самым обрекая себя на гнев мужчин, которые потребовали от нее покинуть больницу».

Гарретт Андерсон получила лицензию на врачебную практику. Она стала одной из семи кандидатов, экзаменованных Обществом фармацевтов в 1865 году, и получила более высокие баллы, чем шесть других кандидатов-мужчин. Но триумф ее был недолгим. В кратчайшие сроки было принято правило, запрещавшее студентам-медикам проходить обучение в частном порядке. Женщин снова исключили из профессии.

Это иллюстрирует обычный сценарий в истории сексизма. Все настаивают, что женщины не в состоянии что-то сделать; когда одна из них тем не менее это делает – правила меняются. На Олимпийских играх стендовая стрельба разрешалась для обоих полов, пока 24-летняя китаянка Чжан Шань в 1992 году не завоевала золотую медаль. Она не смогла отстоять свой титул: на следующих Играх, четыре года спустя, стрелковую программу разделили, и стендовая стрельба была разрешена только мужчинам. В 2016 году было проведено 9 соревнований по стрельбе у мужчин и 6 у женщин. Когда Кэтрин Свитцер незаконно пробежала Бостонский (мужской) марафон в 1967 году, хотя считалось, что бег на длинные дистанции опасен для женщин, Союз любительского спорта запретил женщинам участвовать наравне с мужчинами во всех своих соревнованиях.

Лазейка, найденная Элизабет Гарретт Андерсон, больше не годилась, и Софии Джекс-Блейк нужно было получить допуск в университет. Необходимо было оспорить правила, исключавшие женщин. Она выбрала Эдинбург, считавшийся более прогрессивным городом, но ее первую заявку отклонили. Весной 1869 года она разместила объявление в газете Scotsman, призывая других женщин присоединиться к ней. Откликнулись четыре девушки, и летом они подали заявления еще раз. Позже к ним присоединились еще две девушки, и сформировалась «Эдинбургская семерка». На этот раз университет позволил им поступить. Формально они могли присутствовать на занятиях и обучаться до получения диплома, с единственной оговоркой – отдельно от мужчин. А это означало отдельные лекции, которые они должны организовать самостоятельно, и, естественно, более высокую плату за обучение. Это мало походило на ту «справедливость без привилегий», которой требовала Джекс-Блейк.

Семь женщин столкнулись с целым рядом проблем, которые знакомы всем, кому приходится отстаивать женские права. Отдельные профессора (мужчины) проявляли к ним сочувствие и предлагали помощь. Другие были настроены враждебно: один профессор сказал Софии, что «не может себе представить, чтобы приличной женщине захотелось изучать медицину, а уж о леди не может быть и речи». Большинству же преподавателей было все равно. «Они не хотели превышать свои полномочия и добиваться исключения женщин, но их настораживал масштаб и новизна предполагаемых изменений», – писала Джекс-Блейк.

Именно это большинство зачастую доставляет активистам наибольшие неприятности: вспомним, как мужчина, который ничего не сделал для женского избирательного права, сказал Миллисент Фосетт, что не станет помогать воинствующим суфражисткам, а Тесс Джилл говорили, что обслуживание в баре не настолько существенно, чтобы беспокоить суд. Когда София начала свою кампанию, доктор Джон Браун, брат одного из эдинбургских преподавателей, написал в Scotsman, что женщины должны быть «так же вольны учиться и заниматься медициной, как и мужчины», но «отличается степень необходимости».

Безразличие – это территория консерватизма. Если нет перемен, торжествует статус-кво, и это устраивает тех, кому он удобен. Вопрос о приоритетах часто используют против феминисток, подразумевая, что предмет их сегодняшних забот – несерьезная проблема. А по-настоящему важно сейчас что-то другое (обычно то, чем ваш оппонент не занимается).

Одним из самых памятных моментов в моем развитии как феминистки стало чтение работы Деборы Кэмерон о языке. В ней показано, как сексизм имплицирован в словах, которые мы используем, будь то гендерно окрашенные эпитеты, такие как «визгливая» или «властная», или то, что до 1970-х годов женщины не могли добиться именования «миз», которое не указывало на их семейное положение. По отдельности каждый из этих примеров может выглядеть несущественным, но все вместе они незаметно формируют нашу концепцию реальности. Кэмерон была рада по приезде в Оксфорд обнаружить, что там существует языковая политика «унисекс», но расстроена тем, что оказалась одной из «двух с половиной женщин на своем факультете»[108]. Впрочем, я навсегда запомнила один пассаж: «Я бы ни за что не сказала, что язык – это "несущественно" и "отвлекает" от более важных вопросов, – пишет она в книге «Язык и сексуальная политика» (On Language and Sexual Politics). – Возможно, есть и более важные вопросы, но политическая борьба неизбежно идет на многих фронтах одновременно. К вам не прилетит феминистская фея и не скажет: "Можно получить несексистский язык или равную оплату труда – чего вы хотите в первую очередь?"»

Вот почему феминистки должны быть неудобными. Мы бросаем вызов нашим здравомыслящим союзникам, раздражающим критиканам и прямым оппонентам. Всем им нужно отвечать по-разному, но это не должно сбивать нас с толку. Джон Браун, который мог стать квалифицированным врачом в конце XIX века, не чувствовал необходимости изменить систему. Но София Джекс-Блейк, у которой такой возможности не было, хотела этого. Она осознавала, что, если не остановится, апатия окружающих постепенно перерастет в антипатию. И она была права.

* * *

Почему женщинам было так важно получать квалификацию врача? Это случилось в августе 2018 года. Я приехала в Эдинбург во время фестиваля, и территория вокруг Хирургического корпуса была украшена афишами театральных шоу, сулящими «интерактивные исследования #MeToo» и прочие подобные ужасы. Приятный человек за стойкой информации в музее объяснил мне, что сегодня попасть в здание нельзя, потому что это функционирующая часть университета. Он направил меня в Музей патологии, где был стенд, посвященный первым женщинам-хирургам в Шотландии.

Итак, первый совет: не ходите в Музей патологии после обеда. Человеческие внутренности, хотя это и увлекательно, лучше увидеть на голодный желудок (без язвы или рака). Я горько пожалела, что съела бургер с цыпленком, когда рассматривала чей-то гигантский косматый безоар[109]. Боевые ранения были немногим лучше.

В конце концов я нашла стенд по хирургии, откуда на меня смотрело вдумчивое и твердое лицо Софии Джекс-Блейк. Я узнала, что в 1895 году Лилиан Линдси, окончив Эдинбургский университет, стала первой квалифицированной женщиной-стоматологом в Британии.

Джекс-Блейк и ее современницы хотели не просто стать врачами, но и заботиться о женском здоровье. Они учреждали клиники, где женщины обслуживали женщин. Как показала книга Кэролайн Криадо Перес «Невидимые женщины»[110], в медицине есть «гендерный разрыв в данных», который именно в этой области особенно очевиден и опасен. Несколько десятков лет новые препараты не тестировались на женщинах из-за их «непредсказуемой» гормональной реакции. Врачи не могли даже предположить, как по-разному протекают болезни у мужчин и у женщин. У последних, например, сердечный приступ реже проявляет себя классическим симптомом «острого сдавления в грудной клетке» и в результате чаще становится причиной смерти. Исследования показывают, что боль у мужчин воспринимается врачами более серьезно (в конце концов, только сильная боль может привести настоящего стоика к врачу). В медицине, как и в сексе, к женщинам традиционно относятся как к мужчинам-с-некоторыми-отличиями.

Конечно, есть врачи-мужчины, которые всерьез задумываются о различиях полов и об их влиянии на назначение лекарств и диагноз. Однако трудно увидеть невидимое: если какой-то опыт не является частью вашей повседневной жизни, почему вы должны осознавать его важность? Вот пример: в 2014 году первый трекер здоровья от Apple для iPhone позволил пользователям отслеживать невероятный объем показателей, в том числе поступление микроэлемента молибдена в организм. Но приложение не отслеживало менструальные циклы. А между тем людей, которых волнует уровень молибдена в организме, наверняка меньше, чем тех, кто хочет знать заранее, не начнется ли кровотечение в тот день, когда они надели белые штаны. Это чистая правда: когда сторонние разработчики запустили трекер месячных, он имел большой успех. Самый известный, Clue, в 2015 году достиг показателя в миллион пользователей в месяц – через два года после запуска[111].

На пути из Музея патологии я остановилась посмотреть на маленький скелет, висевший у выхода. Он датирован 1800 годом и принадлежал, если верить описанию, женщине, больной остеомаляцией – размягчением костей, связанным с дефицитом витамина D. В описании факты были изложены так мрачно, что это ощущалось как удар в солнечное сплетение. Костный недуг поразил ее таз, и она шесть раз беременела и каждый раз теряла ребенка. «На время седьмой беременности врачи прописали ей постельный режим», – сказано в описании. Она консультировалась с хирургом Джоном Беллом, и он провел кесарево сечение, чтобы она смогла родить. «Ребенок выжил, но, к несчастью, она [т. е. мать] через двадцать минут скончалась от потери крови». Скелет был выкуплен медицинским колледжем в 1825 году.

Я снова подняла глаза на миниатюрную, почти детскую фигурку. Кто занимался сексом с этой женщиной, зная, что беременность может убить ее? Может быть, она чувствовала себя обязанной родить ребенка, потому что так считало общество, в котором она жила? Когда врачи советовали ей соблюдать постельный режим во время седьмой беременности, – неужто они не понимали (или им было наплевать), что всеми этими выкидышами ее тело пытается сказать: «Я не смогу этого сделать»? Они выбрали сохранить жизнь ребенку, а не ей, не так ли?

А дальше – вечный вопрос в истории женщин. Благодаря архиву Эдинбургского университета я знаю, что хирурга, который ее оперировал, звали Джон Белл. Его вклад в медицину записан в истории. Но как звали эту женщину?

Я вышла из музея, был солнечный августовский день, и я подумала: вот он, вот этот урок, который мы должны выучить. Медицина не может делаться для женщин. Она должна делаться и женщинами тоже.

* * *

В своих мемуарах София Джекс-Блейк рассуждает о том, как успех женщин настроил против них других студентов, а высокие отметки Элизабет Гаррет Андерсон вызвали неприязнь к ней. Одна из «Эдинбургской семерки», Эдит Пичи, заняла третье место в общем рейтинге по химии. Ей должны были присудить стипендию, но вместо этого грант отдали следующему студенту в списке, потому что он был мужского пола. «Так называемый эксперимент все не проваливался сам по себе, как они твердо рассчитывали», – писала Джекс-Блейк. Многие другие университеты пришли к тем же заключениям. Женщины способны к интенсивному обучению, вопреки всем уверенным утверждениям об их ограниченных интеллектуальных возможностях. Так под каким же новым предлогом теперь можно было отказать им в высшем образовании?

Идея, что женщины глупы, определенно имела большую предысторию. Начиная с эпохи Реформации, когда образование вышло из-под контроля Церкви, постоянно обсуждался вопрос, какое образование может выдержать женщина. В XVII веке Бафсуа Макин, директор школы для девочек в Тоттенхеме, утверждала, что некоторые мужчины «жаждут, чтобы они [женщины] оставались невеждами под их тиранической властью». Другие приводили менее революционные доводы в пользу женского образования. Даже Мэри Уолстонкрафт в ранней работе «Рассуждения о воспитании дочерей» (Thoughts on the Education of Daughters) утверждала, что жены смогут лучше поддерживать мужей, если будут обучены письму и арифметике. Этот аргумент получил широкое распространение. Но высшее образование не обсуждалось: оно давало в руки пропуск к солидным профессиям среднего класса, где рабочие места предназначались исключительно для мужчин.

Одной из противниц расширения возможностей образования для женщин была сама королева Виктория. Как сказал шотландский поэт сэр Теодор Мартин в 1901 году, «королева очень хочет привлечь всех, кто умеет писать или говорить, чтобы подвергнуть проверке этот безумный каприз под названием "права женщин", со всеми их дежурными сиделками и санитарками, к которым склоняют ее несчастный слабый пол, забыв о женственных чувствах и приличиях». Эта представительница «несчастного слабого пола» правила империей, покрывавшей четверть земного шара. Как и Елизавета I, которая сказала своим солдатам, что она «телом слабая и хрупкая женщина, но сердцем и духом – король», или яростная женоненавистница Маргарет Тэтчер, Виктория была сильной женщиной и считала себя исключением из правил. Поэтому она не была неудобной женщиной – ей был удобен статус-кво.

К 1850-м годам было открыто несколько прекрасных школ для богатых девочек, таких как Женский колледж Чельтенхэм. В 1863 году Эмили Дэвис – подруга Элизабет Гарретт Андерсон и ее младшей сестры, суфражистки Миллисент Гарретт Фосетт, – веско заявила, что девочкам нужно сдавать Cambridge Junior Locals – экзамены, которые мальчики сдают в 16 лет. Дэвис считала, что отказать девушкам в поступлении в университет будет труднее, если у них будут такие же баллы, как у их сверстников-мужчин[112]. Достижения Гарретт Фосетт, Гарретт Андерсон и Дэвис поистине грандиозны. Вместе эти три неразлучные подруги помогли опрокинуть препятствия, закрывавшие женщинам доступ к образованию, медицине и голосованию.

София Джекс-Блейк не только извлекла пользу из политической активности, но и прочувствовала негативную реакцию. Не одна королева Виктория была противницей «прав женщин». Уже в зимнем триместре 1870 года некоторые студенты открыто проявляли агрессию, «они могли хлопнуть дверью у нас перед носом, показательно садились толпой на наши места, ржали, как лошади, или вопили, завидя нас». Ей на дверь прикрепляли петарды, неоднократно портили табличку с ее именем. Она получала грязные анонимки. Мужчины подходили к ней на улицах Эдинбурга, выкрикивая «анатомические термины, которые мы не могли не понять». 500 человек подписали петицию против того, чтобы женщин пускали на практику в лазарет. Джекс-Блейк считала, что некоторые профессора занимались подстрекательством, во всеуслышание изумляясь, почему это в женщин до сих пор не бросают камни. Президенты терапевтического и хирургического отделений колледжа отказались присутствовать на церемонии награждения, если хоть одна награда достанется студентке. Церемонию бойкотировали, но списки призеров, где женщины показали впечатляющие результаты, все равно были обнародованы.

Впрочем, не все однокурсники были настроены против: 23 человека подали петицию, чтобы женщины могли посещать лазарет вместе с ними. Профессорский комитет, а также другие известные лица, в том числе Чарльз Дарвин, собирали для девушек средства на оплату обучения. На их стороне был и редактор газеты Scotsman Александр Расселл.

Это ничего не изменило. Летом 1871 года университетский совет постановил, что лекторы не могут обучать женщин наравне с мужчинами. Осенью было запрещено зачислять женщин на первый курс. На каждом шагу администрация университета чинила женщинам новые и новые препятствия. Одного профессора подталкивали сообщить Джекс-Блейк, что он «не слишком одобряет» студенток-медиков, однако еще меньше он одобрял несправедливость совета по отношению к уже зачисленным девушкам. Он сказал, что откажется вести мужской класс и станет обучать женщин. Но администрация по-прежнему противилась женскому присутствию, и через два года юридических прений вышло постановление, что «Эдинбургскую семерку» не следовало принимать в университет. Женщин обязали выплатить компенсацию в размере 848 фунтов 6 сантимов и 8 даймов.

Ознакомившись с этим решением, Элизабет Гарретт Андерсон написала в The Times, призывая «Семерку» продолжать обучение за границей. София Джекс-Блейк отказалась, аргументируя это тем, что нужно бороться (и выиграть битву) в Британии. Она подала заявку в Сент-Эндрюс, где не было мужчин – студентов-медиков, чтобы завершить обучение. Ей отказали. Она подала заявление в Дарем, и ей отказали. Она неофициально брала уроки у сочувствующих репетиторов в Эдинбурге, и весной 1874 года – в возрасте 34 лет – уже знала все, чему могла ее научить университетская система.

Джекс-Блейк завершает первую часть мемуаров словами о том, что если бы университет без лишнего шума допустил «Эдинбургскую семерку» к занятиям в смешанных группах, то ни студенческих выступлений, ни бунта, ни овцы в Хирургическом корпусе не случилось бы. А потом сама позволяет себе немного дискриминации. «Я не сомневаюсь, что в конечном итоге, в процессе развития цивилизации это станет обычной практикой, – пишет она о совместном обучении девочек и мальчиков. – Но я в равной степени уверена, что мальчики из низших классов, не блещущие умом и морально не подготовленные, непригодны для учебы в смешанных классах, и, признаться, самым болезненным сюрпризом в Эдинбурге для меня было то, как много студентов-медиков подпадает под это описание».

Фу. В тех одах Джекс-Блейк, что я читала, нет ни слова о том, как она апеллировала к амбициям людей из среднего класса, описывая себя как леди, а студентов, поддерживавших ее, – как джентльменов, которые противостоят толпе грубых, сквернословящих и пьяных простолюдинов. Сегодня меня это не удивляет. Образ Софии Джекс-Блейк как пионерки нашего движения священен. Когда мы называем ее так, нам хочется закрыть глаза на ее снобизм. Это правда, которую трудно принять: феминизм часто достигал успехов, потому что женщины из среднего класса объединялись с мужчинами из среднего класса против общих оппонентов. Неудобных женщин либо стремятся отмыть добела, как Софию Джекс-Блейк, либо стирают из истории, как Эрин Пицци.

Утешимся тем, что права, за которые боролась «Эдинбургская семерка», со временем стали доступны всем женщинам. Но когда реформы туманны и существуют на уровне культуры, а не буквы закона, неудивительно, что маргинализированные женщины рано или поздно чувствуют, что их оттолкнули назад более удачливые сестры с острыми локотками.

В 1874 году Джекс-Блейк помогла учредить медицинскую школу для женщин в Лондоне. Она поехала в Швейцарию, чтобы получить там докторскую степень. В то же время палата общин приняла Закон о медицине, который разрешал женщинам получать медицинское образование. Когда ее квалификация была подтверждена в Дублине, Джекс-Блейк стала третьей женщиной, которая когда-либо была зарегистрирована как врач в Генеральном медицинском совете. Одним из первых ее шагов стало учреждение клиники для неимущих женщин. Это был долгий путь, но доктор Джекс-Блейк добилась своего. К концу XIX века женщины уже составляли 16 % всех учащихся в университетах.

Тем не менее только в 1948 году (уже при жизни моей мамы) британские университеты начали вручать женщинам дипломы (последним сдался Кембридж). В 1998 году, на второй год правления Тони Блэра на посту премьер-министра, университет созвал 900 женщин, которые обучались в Кембридже до 1948 года, чтобы наконец вручить им дипломы.

Самой пожилой женщине, которая прибыла в тот день в университет, было 97 лет. Ей было 11, когда умерла София Джекс-Блейк. За два поколения британские женщины смели барьеры, не позволявшие им получить высшее образование. Это одно из величайших достижений феминизма. Теперь его необходимо распространить на весь мир.

* * *

Катманду – ошеломляющий город: толпы на тротуарах, суматоха на дорогах, стоящая в воздухе пыль, от которой першит в горле. В первый день в Непале я дошла пешком до площади Дурбар, объекта Всемирного наследия ЮНЕСКО, разрушенного землетрясением в 2015 году. Там, среди рухнувших пагод и рыночных лотков, полных разных статуэток и шарфов, я хотела увидеть богиню.

«Тело у нее должно быть как баньяновое дерево» – такова одна из 32 характеристик кумари, или живого воплощения индуистской богини Дурга. Шея у нее должна быть как раковина, ресницы – как у коровы, а голос мягкий и ясный, как у утки[113]. Она должна происходить из касты золотых и серебряных дел мастеров, быть здоровой и иметь все молочные зубы. Вдобавок она должна быть не только девственницей, но и в допубертатном возрасте. В тот день, когда у кумари наступают первые месячные, богиня покидает ее тело. Она проводит 12 дней во тьме, а затем ее отправляют обратно в мир.

На площади Дурбар в угасающем свете дня я отправилась во дворец Кумари – как раз ко времени ее ежечасного появления на балконе. Богине было четыре года, и она выглядела невозмутимо, чего и следовало ожидать. Тришна Шакья была одета в оранжевое, и на лбу у нее был нарисован третий глаз. Она величаво помахала собравшимся туристам, а затем отступила обратно в деревянное здание.

Я хотела увидеть кумари, потому что она живет в роскошной тюрьме.

Во время редких прогулок ее ноги не должны касаться земли – богиню носят в паланкине. Люди со всей страны приезжают для поклонения ей; туристы всего мира хотят посмотреть на нее. Но все заканчивается, как только наступает половое созревание. Тогда ей нужно вернуться в свою семью и подумать о будущем. Впервые она может самостоятельно пройти по улице. «Когда я в первый раз вышла на улицу, то не знала, как правильно ходить, – рассказала ВВС в 2014 году бывшая кумари Чанира Баджрачарья. – Мать с отцом держали меня под руки и учили ходьбе».

Какая семья потерпит, что их маленькую дочь забирают у них в столь раннем возрасте? И однако, когда это происходит, тысячи непальских семей смиряются с этим, хотя их дочери покидают дом не ради изнеженного уединения. Они становятся не кумари, а камлари. Русским эквивалентом этого слова, наверное, может быть выражение «крепостной холоп», хотя можно предложить и другое слово: «раб».

Эта практика была объявлена незаконной в 2006 году, но в сельские районы Непала вести доходят медленно. В часе езды от Непалганджа, недалеко от границы с Индией, я говорила с Сангитой Тхару, которая стала камлари в возрасте десяти лет, когда ее родителям понадобились деньги, чтобы арендовать землю. Хозяин приехал, пока родители работали в поле.

«Моя тетя накормила меня обедом, и я ушла», – сказала она мне. «Даже не попрощавшись?» – «Да».

Она дошла до контрольно-пропускного пункта в часе пути от деревни, потом села на автобус в Непалгандж. В 5 часов дня она прибыла в новый дом, но оказалось, что там уже есть камлари. У Сангиты не было с собой даже смены одежды.

Я ездила в Непал с британским благотворительным фондом Room to Read, который занимается повышением детской грамотности. Он функционирует в Юго-Восточной Азии и странах Африки к югу от Сахары, ориентируясь на страны с относительно устойчивой инфраструктурой, где не идет кровопролитная гражданская война. Также программа сфокусирована на девочках, потому что через 150 лет после того, как София Джекс-Блейк подала заявку в университет, уровень образования женщин в развивающихся странах все еще отстает от уровня образования мужчин. В 2013 году половина женщин Непала была неграмотной. Причины этого как культурные, так и экономические. В тех местах, где школьное обучение платное, семьи чаще посылают учиться сыновей. Ожидается, что девочки будут больше помогать по дому, что может помешать их занятиям в школе. Некоторые бросают учебу, забеременев, другие не могут купить прокладки и пропускают учебу каждый месяц. В семьях выше ценят сыновей: они могут поехать в Индию или в страны Персидского залива на заработки, а у женщин возможности работать куда более ограниченные.

Но у образованных женщин меньше детей, и они заводят их позже, что снижает уровень бедности. Еще они лучше обучают собственных детей. Хотя большинство женщин в сельских общинах помогают во время уборки урожая, всемирная и систематическая недооценка домашнего труда и ухода за членами семьи, которые не приносят прямого дохода, превращает девушек в дешевую рабочую силу. Девушки, с которыми я беседовала в Непале, признались, что их братьям доставались лучшие игрушки, бо́льшие порции еды, больше свободного времени.

В тот день в Катманду мне было неловко смотреть на кумари. В конце концов, я глазела на ребенка, которого забрали из семьи и поместили в религиозное заточение. Сейчас кумари получают возможность заниматься с преподавателями и сдавать экзамены, но они все равно находятся в изоляции. Тревожит и бесцеремонность, с какой живые богини в момент наступления первых месячных превращаются в никому не интересных старух, особенно в стране, где есть и другие сильные табу, касающиеся менструации. В горных районах девочек до сих пор прогоняют в лесные хижины, когда у них наступают месячные. В январе 2018 года 21-летняя девушка умерла, задохнувшись дымом, в отдаленной деревне, когда развела огонь в такой хижине, чтобы согреться: в Непале зимой минусовая температура.

Ограничения на образование для женщин распространены во всем мире, они действуют в соответствии с законом, обычаями или неофициальными квотами, отдающими предпочтение мужчинам. В 2012 году Малале Юсуфзай, 15-летней девочке с северо-запада Пакистана, выстрелил в голову снайпер из движения Талибан[114], потому что она выступала за право девочек ходить в школу. Она проживает в Англии и до сих пор ведет агитацию за право девочек на образование. До 2017 года в Саудовской Аравии женщинам нужно было разрешение супруга или опекуна-мужчины для поступления в университет, а кампусы до сих пор строго разделены по половому признаку[115].

Министерство образования в Китае воспрещает женщинам изучать горное дело, навигацию и туннелестроение, утверждая, что они не могут поднимать тяжелые грузы и не спасутся из шахты, если возникнут проблемы. Через несколько дней после моей поездки в Эдинбург экзаменаторы Токийского медицинского университета в Японии признали, что многие годы вычитали баллы из результатов абитуриенток. Они хотели ограничить число женщин-врачей, объясняя это тем, что штат медицинских сотрудников, из которых многие могут уйти в декретный отпуск, навредит здравоохранению всей страны. Очевидно, они не считали, что: а) планы на личную жизнь врачей их не касаются; б) можно сделать возвращение в профессию для матерей более легким. На следующий год, когда систему ограничений сняли, абитуриентки превзошли своих конкурентов-мужчин.

В медицинских школах Великобритании не существует подобных гендерных квот, хотя некоторые утверждают, что они необходимы (так как женщин сейчас намного больше, чем мужчин). В 1996 году они стали большинством, а в 2003 году составили 60,9 % британских студентов-медиков. Эта цифра остается неизменной. В США женщин на медицинских специальностях только в 2017 году стало больше, чем мужчин, и сейчас они составляют большинство.

Эти изменения интересны, поскольку один из аргументов, которые используются, чтобы объяснить малую представленность женщин в науке и инженерном деле, – то, что они, естественно, слабее в этих дисциплинах. Но картина неоднозначна. Женщины составляют большинство на факультетах естественных наук (а также юридических, лингвистических и исторических), тогда как мужчин больше в компьютерных науках, инженерном деле и математике. Почему женщины могут преуспеть в юриспруденции, но отстают в инженерном деле? Почему мужчины лучше в инженерии, но не в истории? Забавно, но у меня в жизни есть пример того, как можно мягко отвадить девушку от предметов, в которых доминируют мужчины. В тесте на профессиональные склонности, который я проходила в 11 классе, у меня был высший балл по математике. Но я пошла в школу для девочек, где сильнее были гуманитарные предметы. Я выбрала английский язык[116].

Аргумент эпохи Софии Джекс-Блейк, что женщины природой не предназначены для медицины, сегодня убедительно опровергнут. Но сексизм и сексистские структуры все еще пронизывают эту профессию. Женщины чаще становятся врачами общей практики: эта профессия допускает как неполный, так и фиксированный рабочий день, тогда как врачам в больницах часто приходится работать в неурочное время. К 2015 году, примерно через 150 лет после протеста в Хирургическом корпусе, только 10 % хирургов – это женщины. «Существует культура, которая отторгает женщин, не давая им строить эту карьеру, – сказала в 2019 году в интервью газете The Guardian доктор Мария Ирэн Беллини из Императорского колледжа в Лондоне. – Я убеждена, что ты не можешь сделать то, чего не видишь вокруг».

В Британии феминистская революция в образовании превзошла самые смелые ожидания. В прошлом году на программу бакалавриата поступало на 29 тысяч женщин больше, чем мужчин. Ежегодно, начиная с 2013 года, в Британии примерно на 300 тысяч студенток больше, чем студентов, и на 80 тысяч больше женщин-аспирантов. Тем не менее мужчины до сих пор лидируют в количестве научных степеней: на 2016 год 58 150 мужчин получили их, а женщин – 54 285 (согласно Агентству по статистике высшего образования). Мужчины все еще больше зарабатывают. Это укладывается в наши знания о гендерном разрыве в оплате труда, который был ликвидирован у двадцатилетних британских рабочих, занятых полный день. Когда женщины могут учиться, как мужчины, и работать, как мужчины, с ними обращаются, как с мужчинами (и платят так же). Но когда появляются обязанности по уходу за детьми, это заставляет женщину перейти на низкооплачиваемую работу или работу с неполной занятостью, она покидает академические учреждения или не подает заявку на серьезные позиции в них. В 2016–2017 годах в Великобритании, по данным благотворительной организации Advance HE, было более 19 000 профессоров. Менее 5000 из них – женщины. Лишь 25 из них – темнокожие женщины.

Все это должно послужить основой для дискуссии, но не только. В Британии есть еще одна группа, чьи достижения в школе и, как следствие, отсутствие возможностей для карьерного роста беспокоят специалистов в области образования. Что с ними делать – сложный вопрос для феминистского движения. Потому что эту группу составляют мальчики.

* * *

«Каждый год в сентябре ко мне приводят стайку детишек с широко раскрытыми глазами, которые не смеют сказать ни слова и боятся не так повернуться, – рассказывает Эшли Клейтон. – У них не было учителя-мужчины, и они живут в страхе, что я на них закричу… Еще они частенько называют меня «мисс». Не знаю почему – мой рост 6 футов, а голос у меня как у Даррена Гофа!»

Эшли Клейтон – белый мужчина и представитель меньшинства. Он преподает в начальной школе, а это профессия, в которой работают лишь 15 % мужчин. Изначально он хотел преподавать физкультуру в средней школе и провел несколько лет, безуспешно пытаясь попасть туда на работу, пока его не пригласили на собеседование учителем начальных классов. «Моя мама отреагировала довольно цинично: "Ну, Эшли, ты мужчина, скоро станешь директором"».

Другие учителя начальных классов рассказывают то же самое. «Когда я учился, ко мне относились как к меньшинству, – написал мне в письме Роб, учитель шестых классов из Лондона. – Для белого мужчины из среднего класса это ненормально! Я получал 200 фунтов стипендии».

В двух из трех школ, где преподавал Роб, он был одним из двух мужчин – вторым был директор. «К несчастью, в школе на уровне управления лидируют мужчины, – говорит он. – Я знаю, что мне будет легче продвигаться по службе, если я захочу заняться управлением. Нужно стать руководителем или заместителем руководителя в первые десять лет преподавательской работы, иначе люди подумают, что у вас нет мотивации или еще чего-то не хватает. Так что перерыв в работе – это тяжело, и, хотя можно работать неполный день, продвижения по службе достичь невозможно». Это затрудняет работу женщинам, которые в тридцать лет уходят в декретный отпуск.

По тем же причинам мужчин-руководителей в сфере образования больше, чем женщин, хотя в целом женщины там преобладают. Эту систему нередко поддерживают сами женщины. «Я бы сказал, что женщины-сотрудницы предпочитают иметь начальника-мужчину, – сказал мне Саймон Бреретон, глава государственной школы в Мидлендском районе. – Я часто слышал, как действия руководителей-женщин (в отличие от таких же действий руководителей-мужчин) описываются в крайне негативных и сексистских выражениях».

Врачи-женщины помогли изменить представления о женском теле – из любопытного объекта оно превратилось в живой и независимый человеческий организм. Если бы среди учителей начальных классов было больше мужчин, это было бы столь же полезно. Мальчики смогли бы увидеть, как мужчины заботятся о других, расширить свои представления о маскулинности. Они могли бы увидеть, какими они могут стать. «У одного мальчика, которого я учил, не было вокруг ни одной мужской ролевой модели, – рассказал Роб, учитель шестых классов. – Ненавижу такое говорить, потому что это звучит так огульно, но его мама сказала: здорово, что он увидел, что у мужчины может быть стабильная работа. И, как бы дико это ни звучало, это был комплимент».

В школе белые парни из рабочего класса отстают от других ребят при сдаче экзаменов в 15–16 лет. И при наличии сильных архетипических образов умненькой девочки-отличницы – от Матильды Роальда Даля до Гермионы Дж. К. Роулинг – многие мальчики думают, что быть академически успешным – это не круто. «Молодые мужчины значительно чаще, чем женщины, мало увлечены учебой и имеют низкий уровень навыков и академических достижений, – сообщает Организация по экономическому сотрудничеству и развитию (OECD, международный форум по обмену экономическими данными) в 2017 году. – Также они с большей вероятностью рано бросают школу, не получив никакого образования. Мальчики из стран OECD, например, на 8 % чаще, чем девочки, сообщают, что школа – пустая трата времени».

Мы привыкли говорить о том, что женщин мало в определенных областях (в политике, финансах, праве), и о том, почему это является проблемой. Но те же стереотипы, которые утверждают, что женщины не подходят для управления страной, предполагают, что мужчинам не стоит заниматься традиционно «женской» работой. Это имеет серьезные последствия, особенно в богатых странах, где промышленное производство снижается, тогда как занятость в секторе услуг более стабильна. Если работа маникюрщиком или няней, работа в начальной школе – «не мужское дело», то мы закрываем от мужчин целые большие области экономики.

Многие знакомые мне мужчины настороженно относятся к феминизму, потому что чувствуют, что их лично и незаслуженно в чем-то обвиняют. С низкой успеваемостью мальчиков происходит нечто похожее: теперь ее используют для критики феминизма, и феминисткам нужно что-то сказать об этом. Что происходит, когда мужчины и мальчики нуждаются в «положительной дискриминации»? В декабре 2018 года в Financial Times Саймон Купер и Эмма Джейкобс исследовали этот вопрос. «Будь то следствие биологии или социализации, мальчики медленнее учатся читать, им труднее концентрироваться», – сообщили они. В то время как мир преимущественно строится вокруг мужских установок – как коробка, в которую женщины пытаются втиснуть свою жизнь и опыт, – мы создали школьную систему, построенную на образе идеального ученика, очень напоминающего «хорошую девочку».

Роб, учитель шестых классов, сказал, что только через шесть лет понял, какими шаблонными были его представления о мальчиках и девочках. «С детских лет нас убеждают, что мальчики – это сорванцы, а девочки – принцессы, – добавляет он. – Я предпочитаю наказывать девочек за разговоры на уроке, но с мальчиками я думаю так: я не хочу в это ввязываться, это их только оттолкнет, лучше я закрою на это глаза. Девочки усваивают: я всегда должна быть идеальной. А мальчики думают: мне это сойдет с рук». Саймон Бреретон, директор школы, сказал, что по мере взросления это пространство свободы часто сжимается, повергая мальчиков в смятение. «Интересно, что особое отношение, как правило, заканчивается примерно в пятом классе, и мальчики обнаруживают, что им грозят большие неприятности за то, что еще недавно легко сходило с рук». Неудивительно, что мальчикам в школе приходится несладко, если они получают такие противоречивые сигналы.

Джонатан, учитель четвертых классов в государственной школе Западного Лондона, откровенно рассказал о проблеме, с которой ему пришлось столкнуться. «Наша большая проблема в образовании – это белые мальчики из рабочего класса, – делится он. – Такое ощущение, что как профессионалы мы только учимся говорить об этом открыто, это так сложно… Это довольно грубое обобщение, но в наших белых семьях чувствуется, что родители хотят быть лучшими друзьями для своих детей и быть ведомыми в отношениях. В черных и индийских семьях в культурном смысле куда бо́льшая ставка сделана на обучение и признание авторитета взрослых и учителей».

Как и другие учителя, с которыми я говорила, Джонатан считает, что на мальчиков влияет давление сверстников, подталкивающее их к роли нарушителей спокойствия. «Существует такая форма социализации, согласно которой не круто читать или усердно учиться. Мне кажется, что это не так во многих частных школах, где престижно быть капитаном футбольной команды и в то же время прочитать кучу книг. Поэтому я пытаюсь построить культуру, в которой читать – это круто. Может быть, это спорное стремление, потому что тем самым ты повышаешь статус много читающих и хорошо пишущих детей, что может выглядеть элитизмом и дискриминацией других, менее способных».

Он пытался выстроить отношения с мальчиками, говоря о том, что им нравится. Луис Лозано, который преподает в школе англиканской церкви в Фолкстоуне, сообщил, что делал то же самое. В его случае это были рассказы о том, что он ночами подрабатывает профессиональной борьбой.

«Персонаж, которого я играю, Уилл Пауэр! Юго-Восточная Сенсация! Это злодей, который обычно дразнит и заводит толпу, – сказал Луис. – По большей части дети понимают, что все это просто игра. Рестлинг также помог мне наладить связь с некоторыми из самых сложных и более взрослых юношей».

В статье Саймона Купера и Эммы Джейкобс говорится, что успех мальчиков из лучших частных школ маскировал проблемы группы в целом. Джонатан, учитель четвертых классов, вторит им: «Есть и самоуспокоенность со стороны белых мальчиков: эта группа все равно занимает лучшие места и профессии, а значит, не нужно особенно беспокоиться о школе».

Сэм Адденбрук, который работает в школе в Камбрии, выявил еще одну проблему, с которой сталкиваются его ученики. В Барроу-ин-Фернессе главным работодателем уже давно является судоверфь. «Город полагался на ее работу сотни лет, и всегда было такое ощущение, что мой отец работал на верфи с шестнадцати лет, и я тоже буду, – сказал он мне. – Отсюда недостаток усилий и позиция "мне не страшен провал, если что – я пойду на верфь"».

Но традиционно мужские профессии быстро исчезают. Если мальчики не смогут пойти на верфь, куда они пойдут?

* * *

Картина образования как в Великобритании, так и во всем мире увлекательна и сложна. Она также заставляет задуматься об одном из самых трудноразрешимых вопросов, стоящих перед феминизмом: что такое равенство?

Социальные консерваторы любят бросать феминисткам вопрос, во что они верят: в равенство возможностей или в равенство результатов? А в чем разница? Представьте, что у вас десять рабочих мест. Если половина из них занята женщинами, это равный результат. Если же все желающие могут подать заявление, но вы допускаете, что из-за разницы в интеллекте, навыках и опыте результаты могут быть различными, – это равенство возможностей.

Социальные консерваторы и движение за права мужчин часто утверждают, что там, где женщины остаются позади, это происходит в силу врожденных биологических различий между полами. Этот аргумент разрушила София Джекс-Блейк и последовавшие изменения в высшем образовании. Доказывает ли тот факт, что сегодня студентов-женщин больше, чем студентов-мужчин, что мужчины всегда были глуповаты? Любопытно, но нет. Такие помыслы чаще приписывают феминисткам. Когда мужчины были впереди, это было естественно и неоспоримо. Теперь впереди оказались женщины – и Нужно Что-то Делать!

Лично я предпочла бы сосредоточиться на равенстве возможностей. Рассматривать результаты иногда полезно – вспомним статистику Морин Кэхун, согласно которой мужчины доминируют во всех сферах, от руководства железнодорожной сетью до управления рынком Ковент-Гарден. Но квоты вызывают обратную реакцию и могут подтолкнуть людей к игре с системой, а не к решению фундаментальных проблем. Компании, которые хотели увеличить число женщин в советах директоров, например, нашли простой способ сделать это: назначать женщин «неисполнительными» директорами, которые при формально высоком статусе не обладают реальной властью. Меня так часто просят выступать на телевидении, потому что в политической журналистике доминируют мужчины, а продюсеры отчаянно хотят, чтобы в их программах было больше женских лиц. Но причина, позволяющая мне согласиться на участие в шоу поздним вечером или ранним утром, кроется в том, что у меня нет детей. Так что я – женщина, у которой нет проблем (например, искать няню в последнюю минуту), сдерживающих женщин как класс. Я счастливое исключение. Вот почему я думаю, что лучше смотреть на начало процесса, чем на его исход. Исправьте неравенство возможностей – и результаты улучшатся.

При этом сложно сформулировать, как выглядят по-настоящему «равные возможности». Включает ли определенная работа квалификацию или навыки, которые труднее приобрести некоторым группам? Например, при найме в академической области, помимо опыта преподавания, требуется большое количество научных публикаций, что может исключить тех, на ком лежат обязанности по уходу за детьми. А ваш кадровый отдел достаточно разнообразен, чтобы компенсировать тот факт, что мы охотнее нанимаем на работу тех, кто похож на нас? («Ах, он напоминает мне меня в этом возрасте».) Не смещены ли критерии найма в пользу Людей Нашего Круга, что дает преференции красноречивым болтунам?

Неравенство результатов может быть сигналом о том, что не равны возможности. Есть хорошие исследования, показывающие, что даже «объективная» практика найма несовершенна. Кандидаты с «иностранными» именами неосознанно подвергаются дискриминации. Женщины-кандидаты в возрасте тридцати лет могут быть отвергнуты из-за опасений, что они уйдут в декрет. Люди с ограниченными возможностями иногда не имеют возможности объяснить, что способны выполнять работу безупречно при некоторых корректировках рабочего времени или практики.

И это еще не все. Быть меньшинством утомительно, и это сказывается как на учителях начальных классов или нянях-мужчинах, так и на женщинах-астрофизиках и женщинах-руководителях. Во-первых, есть случайные проявления предрассудков. Какой же мужчина захочет работать с детьми? (Подтекст: вы педофил?) Разве вы не хотите быть «настоящим» – средней школы или университета – преподавателем? (Подтекст: это унизительная работа для мужчины.) Многие учителя начальных классов жаловались, что к ним относятся как к исключению из правил. Некоторым было трудно встроиться в работу, или их выводили из равновесия коллеги-женщины, отпускавшие сексистские шутки о мужчинах. Может быть, наступит день – только вообразите, – когда нам придется подумать, как сделать так, чтобы мужчинам было комфортнее в политике, в академических кругах или в газетах. Гендерные различия – различия во власти. Это означает, что они могут быть обращены вспять.

Сегодня в британских школах мальчики нуждаются именно в том, о чем просила София Джекс-Блейк, – в «справедливости без привилегий». Сто пятьдесят лет назад она входила в ворота университета, рискуя, что ее обидят, оскорбят или что похуже. Мы знаем, что по всему миру другие девушки, такие как Малала, все еще сталкиваются с этим риском. Мои знакомые в Непале до сих пор вынуждены бороться, чтобы ходить в школу, – будь то из-за того, что у них бывают месячные, или потому, что от них ждут, что они будут готовить и убирать, и это вместе со всеми домашними заданиями. Образование предлагает расширение прав и возможностей – не в виде лозунгов и пропаганды, а настоящее. Оно дает опасную, раскрепощающую силу знаний. Все заслуживают этого.

Нет ничего постыдного в позитивной дискриминации. Разумеется, нужны стипендии для поддержки мужчин, идущих преподавать в начальной школе, видеть их там важно как для мальчиков, так и для девочек, потому что им важно знать, что мужчины могут делать и кем могут быть. Возможно, такая финансовая помощь – это признак нового этапа, когда больше белых мужчин будут получать поддержку, которая ранее была предназначена женщинам и меньшинствам. Равные возможности именно таковы. Они равные.

В любой борьбе, писала София Джекс-Блейк, «есть период, когда особенно трудно, когда все кажется безнадежным; но когда успех уже достигнут, мы склонны забывать, как тяжела была битва и как сильны были те, кто выступал против прогресса». Аминь.

9. Время

У моей бабушки не было права голоса, у моей матери не было контрацептивов, а у меня нет времени.

Голландская комикесса Хестер Макрандер

Почему феминисткам так плохо дается коллективная организация? Размышляя о разных эпизодах борьбы, от бракоразводной реформы до движения за кризисные центры, я постоянно вспоминаю слова суфражистки Ханны Митчелл: «Нельзя выиграть ни одной войны между обедом и вечерним чаем».

Суфражистки выгодно отличались от многих своих рядовых соратниц тем, что это были молодые незамужние девушки. У Кэролайн Нортон было время бороться за реформу закона об опеке, потому что у нее забрали собственных детей. Поколение Тесс Джилл собиралось по домам, а их дети играли вместе, пока матери замышляли революцию. София Джекс-Блейк, лесбиянка XIX века, не вышла замуж и не имела детей. Как и Лили Парр полвека спустя.

То самое давление, которое радикализирует многих женщин, – бремя безвозмездного домашнего труда – одновременно мешает им справиться с проблемой. Есть старая шутка, что проблема социализма в том, что он отнимает много вечеров. Феминизм так труден, потому что тяжело совмещать его с мытьем плиты. Интернет и социальные сети породили взрыв феминистских дискуссий, потому что эту войну наконец-то можно было уместить между обедом и чаем.

За всеми другими трудностями, с которыми сражаются женщины как класс, скрывается еще одна: нехватка времени. Во всем мире женщины выполняют много бесплатной домашней работы, и в результате у них меньше часов на отдых. Просто представьте, как изменится экономика, если за работу по дому, уход за детьми и старшим поколением женщинам станут платить деньги. Нам нужно пересмотреть саму концепцию работы. Работа – это не то, что создает ценности для работодателя. Это то, что создает общество. То, что забирает ваше время.

Эта идея не нова. В 1898 году американская суфражистка Шарлотта Перкинс Гилман мгновенно стала знаменитой, написав книгу «Женщины и экономика» (Women and Economics). Она пишет, что замужние женщины отрабатывают дома достаточно часов, чтобы обеспечить себе приличный уровень жизни, – если бы только их время оплачивалось. Но им не дают устроиться на работу – они же так нужны дома. «Рабочая сила матери семейства всегда была заметным фактором в жизни людей, – писала она. – Она работница в полном смысле слова, но работа никак не влияет на ее экономический статус. Ее еда, одежда, украшения, увеселения, предметы роскоши не имеют отношения к благосостоянию, домашним обязанностям или материнству. Все это имеет отношение исключительно к мужчине, за которого она вышла замуж, от которого она зависит: сколько у него есть и сколько он хочет ей дать… Самка рода Homo экономически зависима от самца. Он – ее продовольственный запас».

В Великобритании группа «Зарплата за работу по дому» (Wages for housework) в рамках второй волны феминизма взяла эту идею на вооружение. Участницы группы утверждали, что основания капитализма прогнили, поскольку он опирается на неоплачиваемый домашний труд женщин. «Современная индивидуальная семья держится на открытом или скрытом домашнем рабстве жены», – писал Фридрих Энгельс в 1884 году. Группа целеустремленно проповедовала эту идею. «Мы – незаменимая рабочая сила, – писала одна из основательниц движения, Сельма Джеймс, в 1975 году. – Наша работа – уборка, стирка и глажка; рождение, воспитание и уход за детьми; физическое, сексуальное и эмоциональное прислуживание мужчинам». Этот грубый язык дает почувствовать, насколько бескомпромиссны были активистки Wages for housework в своем анализе ситуации и стремлении к переменам. Конечно, другие участницы Женского освободительного движения считали, что это чересчур. «Многим женщинам в Движении активистки Wages for housework кажутся похожими на свидетелей Иеговы, – писала журналистка The Guardian Джилл Твиди в мае 1976 года. – Откройте любую дверь с надписью: «Освобождение», и за ней будет женщина из Wages for housework с бейджиком на груди, тысячей листовок в руке, с фанатичным блеском в глазах и ногой, решительно упертой в косяк».

В Великобритании Сельма Джеймс была самой известной активисткой Wages for housework. Родившаяся в 1930 году в семье еврейских эмигрантов в США, юная Сельма Дейч первый раз вышла замуж в 18 лет – по ее словам, это был единственный способ сбежать из семьи; через год она стала матерью. Тогда же Сельма вступила в группировку радикальных левых, а ее классовое, расовое и гендерное сознание шлифовалось годами работы на нью-йоркских фабриках. Когда она паковала зефир для супермаркетов – одна из самых низкооплачиваемых работ, – вокруг было множество темнокожих женщин. Когда она начала прокладывать электропроводку и ремонтировать телевизионные антенны – чуть выше в иерархии, – то заметила, что отныне ее коллеги – белые женщины. Как и Джаябен Десаи, она обнаружила секретный механизм сортировки по классам, расам и гендеру на рабочих местах.

Она стала обсуждать это с лидером своей радикально левой группы, историком С. Л. Р. Джеймсом, который позднее стал ее вторым мужем. Она рассказывала, как тяжело быть «домохозяйкой» – это слово она применяла к каждой женщине в Америке, независимо от того, работает она вне дома или нет. Джеймс уговорил ее написать об этом, «так как раньше не слышал ничего политического о домохозяйках»[117]. Она была застенчивой, неуверенной в себе, и он посоветовал ей записывать каждую мысль, которая приходит ей в голову, на бумажках и собирать их в обувную коробку: «Через какое-то время ты откроешь коробку, поставишь все предложения в нужном порядке – и черновик готов». Так она и сделала. Когда она была готова написать статью, то отводила сына в детский сад и ехала домой к подруге. «Я знала, что если не пойду на работу и останусь дома, чтобы заняться черновиком, то все закончится чисткой плиты или еще какими-то неотложными домашними делами».

Получившийся памфлет, опубликованный в 1952 году, называется «Место женщины» (A Woman's Place). Это короткий и резкий текст. За десять лет до того, как Бетти Фридан в «Загадке женственности» (The Feminine Mystique) диагностировала «безымянную проблему» – скуку и тоску провинциальных домохозяек, Сельма Джеймс обнаружила ту же болезнь у рабочего класса в Нью-Йорке. Она заметила, что молодые незамужние девушки вокруг нее чувствуют себя более независимыми, чем когда-либо, и надеются, что в их браке тоже все будет по-новому. Но оказалось, что, выйдя замуж, они «влачат тот же груз домашнего рабства, что и их матери». Обнаружив, что их семья не может выжить на доход одного кормильца, они вышли на работу. Они ожидали, что их партнеры разделят с ними домашний труд, но «любые мысли о разделении труда отпадают, когда появляются дети». Они чувствовали себя попавшими в ловушку, изолированными и расчеловеченными. Их труд не оплачивался и не знал ограничений ни по времени, ни по объему: «В работе по дому неизменно есть ужасный момент: ощущение, что она никогда не кончается».

Отдельное очарование есть в том, что книгу Фридан жестко раскритиковали за то, что она пишет только о проблемах белых женщин из среднего класса, тогда как работу Сельмы Джеймс об иммигрантках и женщинах из рабочего класса просто проигнорировали. Ее жизнь – напоминание о великом вкладе марксизма в Движение за свободу женщин 1970-х годов. В интервью Сельма говорила, что прочла «Капитал» в сорок лет, и это изменило ее жизнь. «После 6–8 месяцев обучения я поняла, что женский вопрос – ключевой. И это было постулировано в книге. Теория стоимости Маркса опирается на идею рабочей силы, и очевидно, что именно женщины производят этот основной капиталистический товар. Я подумала, что все об этом знали и не позаботились о том, чтобы мне сообщить».

Странный парадокс истории состоит в том, что большинство современных молодых феминисток (не считая меня) мало знают о марксизме, но при этом мы унаследовали выросшую из него интеллектуальную традицию. Феминистское движение абсорбировало марксистскую критику структур власти, при этом само слово «марксизм» кажется реликтом давно минувшей эпохи. Взять, например, идею о том, что сексуальное поведение женщины неусыпно контролируется – проверки невинности, наказание за измену, необходимость подчиняться мужу – ради поддержания системы, где собственность передается от отца к сыну. Эта идея ведет свое происхождение из работы соавтора Маркса, Фридриха Энгельса.

Марксистская традиция питает введенное Флоренс Кеннеди понятие «горизонтальной враждебности», означающей внутреннюю рознь, которая снижает способность группы сопротивляться общему для всех угнетению. Из той же традиции выросла концепция ложной сознательности, которую Британская энциклопедия определяет как «идею о том, что пролетарии непреднамеренно ошибочно воспринимают свое реальное положение в обществе и систематически формируют ложное представление о своих подлинных интересах». Конечно, существует феминистская версия ложной сознательности. Оказавшись в ловушке домашнего хозяйства, вы начинаете гордиться тем, как начищены у вас водопроводные краны, осуждаете женщин, которые чистят их не до блеска, и отказываетесь видеть мир, где чистота кранов не является главным мерилом вашей человеческой ценности. Вы не задаетесь вопросом, почему, если блестящие краны так важны, вам не платят за них.

В 1972 году, после путешествия по Карибским островам, Сельма Джеймс переехала в Англию и приняла участие в многообещающем Движении за свободу женщин. В том же году она опубликовала книгу «Власть женщин и общественный переворот» (The Power of Women and the Subversion of the Community) совместно с итальянской активисткой Мариарозой Далла Коста[118]. Это было своевременно: консервативное правительство пыталось отменить семейные пособия, введенные еще в 1945 году, – одну из тех немногих выплат, которые предоставлялись матерям и давали им некоторую финансовую независимость. «Мы должны уничтожить идею того, что Государство беднейшим из нас – матерям без материальной поддержки – подает милостыню, – писала она в июльской статье 1973 года. – Мы заслуживаем гораздо большего, чем жалкие гроши семейного пособия… На оплачиваемой работе женщины должны получать деньги за всю рабочую неделю, а не только за ту ее часть, когда капиталист дышит им в затылок. Утверждение такой позиции – это первый стратегический шаг женщин к тому, чтобы он вообще перестал дышать». Женское движение боролось с планом отмены семейных пособий. Джеймс представляла радикалов, громогласно заявляя, что нужно отменить само существование капиталистов. На этом фоне идея поддержки матерей через систему выплат выглядела исключительно прагматичной и умеренной. Это показывает, на мой взгляд, насколько важны такие Неудобные женщины, как Сельма Джеймс. Она выступала в авангарде Женского движения, раздвигая границы интеллектуального пространства, которое ему предстояло занять.

Я восхваляю Джеймс, вполне осознавая, что у нас совершенно разное отношение к феминизму. Подозреваю, что она сочла бы меня буржуазной, чрезмерно осмотрительной карьеристкой, слишком готовой на компромиссы с властью. Я, в свою очередь, не согласна с мнением ее группы, что секс с партнером – это работа по дому[119], и с ее признанием репортеру Мишлен Уондор, что «Ленин был великолепен». Великолепный – это не тот эпитет, который я бы применила к одному из создателей репрессивного, авторитарного режима в Советской России[120].

Джеймс стала одной из основателей Международной еврейской антисионистской сети, которая поддерживает «окончание израильской колонизации исторической Палестины». (Большинство евреев в мире поддерживают существование государства Израиль, хотя многие из них критикуют его правительство и дискриминационную политику по отношению к палестинцам и израильским арабам.) Она стала первым спикером Английского коллектива проституток, который ведет агитацию за полную декриминализацию секс-услуг, в отличие от нордической модели декриминализации продавцов и криминализации покупателей. «Нет криминализации клиентов, – написано в уставе Коллектива. – Секс по согласию между взрослыми людьми – это не преступление». Хотя я понимаю, как эта позиция согласуется с положениями «Зарплаты за работу по дому» – гетеросексуальный секс является для женщин работой, – мне эта логика кажется невыносимо унылой. И я не в силах понять, почему антикапиталисты так стремятся отстоять существование рынка именно в сексе.

Сельма Джеймс очень спокойно относилась к культу личности, который возник вокруг нее, несмотря на ее собственную критику иерархий. «Она знала, как вести бой, – рассказывала The Guardian ее коллега, феминистка Беа Кэмпбелл. – Ее сформировала небольшая троцкистская секта, и с тех пор она всегда оставалась еретичкой. Еретичкой, сектанткой, призывающей к расколу, – Сельма действовала женщинам на нервы».

Так и есть: Сельма Джеймс была неудобной. Но ее интеллектуальная традиция раскрыла и обозначила властные отношения в нашем обществе. Она привнесла в феминизм классовый анализ. Это существенно, поскольку условной «феминистке» противостоит не условный «мужчина». И не мужчин ненавидит женское движение. Оно ненавидит патриархат – систему, созданную и поддерживаемую всеми нами, где мужчины и женщины законодательно, финансово и социально не равны.

По общепринятому мнению, Джеймс и ее кампания – всего лишь комментарий на полях Движения за свободу женщин в 1970-е годы. Для нее они были слишком белыми женщинами из среднего класса – она для них была слишком яростной и догматичной доктринеркой. Но она добавила в кровоток феминизма нечто такое, что навсегда осталось там. Сегодня дискуссия о неоплачиваемом труде, который несоразмерно перегружает женщин, – это центральный вопрос для нашего понимания неравенства. На Западе, где население стремительно стареет, разрастается кризис в области ухода за людьми. Кто заботится о стариках, если государство не может их обеспечить? Ответ прост: как правило, это женщины. Бесплатно.

«Нам нравится думать, что неоплачиваемый женский труд – это индивидуальная забота отдельных женщин о членах своей отдельной семьи для их собственного персонального блага, – пишет Кэролайн Криадо Перес в книге «Невидимые женщины»[121]. – Но это не так. Неоплачиваемый женский труд – это работа, от которой зависит общество, и общество в целом получает выгоду от нее… Неоплачиваемый труд женщин – это не вопрос "выбора". Он встроен в созданную нами систему – а мог бы так же легко быть вынесен за ее пределы».

Для размышления о том, почему этого не случилось, полезно заглянуть в конец пьесы Джилл Твиди 1976 года, где меняется тон, как только она начинает декламировать обычную критику Сельмы Джеймс. «Если вы обнаружите, что вам страшно неловко и беспокойно, как и мне, когда я впервые услышала аргументы за оплату домашнего труда, – подумайте, с чем это связано. Какой ответ у меня? Я не хочу думать о том, как меня злит "женский труд". Я не доверяю себе, я не уверена, что не направлю этот гнев на мужа и детей, вместо того чтобы действовать». Женщины любят тех, о ком заботятся, – и часто связаны с ними более тесными узами, чем с другими женщинами.

* * *

Слова Джилл Твиди преследовали меня, пока я думала о том, что мое время уходит. Мне тридцать с лишним, и все мои внутренние противоречия относительно ребенка обретают новую остроту. Мое время на исходе, надо спешить. Но потом я думаю: готова ли я выполнять неоплачиваемую работу, связанную с воспитанием ребенка? Хочу ли я проводить время так?

Есть что-то решительно несовременное в том, чтобы завести ребенка, начиная с самого процесса родов. Друзья, которые всегда, всегда были онлайн, исчезали на 24 часа и возвращались с фотографией извивающейся личинки, окруженные ореолом изможденной доблести. Чаты в WhatsApp полнятся извинениями за то, что они так заняты, атмосферой рассеянности, тревогой о том, что они скрылись из взрослого мира работы, карьерных задач, Брекзита и Трампа в мир мягких игрушек и видео с мультяшными акулами на YouTube. У них не оставалось ни минуты для себя. Они всегда были уставшими. Они выживали. Они к вам скоро вернутся.

Это не значит, что мои подруги не любят своих детей или жалеют о чем-то. Но иногда кажется, что общий заговор cкрывает от нас реальность работы по уходу за детьми, ее скуку, рутину и бессонный физический труд. Это заговор, в котором мы все с энтузиазмом участвуем. Те же женщины, которые в WhatsApp признают, что устали и им скучно, ведут аккаунт в Instagram, где сплошные улыбки, походы в зоопарк и годовалые малыши, танцующие хип-хоп. Эти кадры – даже не половина всей истории, это ее небольшой фрагмент.

Искаженный подобной оптикой взгляд на материнство – причина успеха таких форумов, как Mumsnet, где стандартный вопрос: «Это глупо с моей стороны?» – «Am I being unreasonable?» Сокращая его до AIBU, мамы спрашивают друг друга: «AIBU – спросить, что бы такое давать на завтраки в школу ребенку, который не ест сэндвичи?». «AIBU – просить его платить алименты, когда он решил на время оставить работу?», «AIBU, если я не беру ребенка с собой в туалет?», «AIBU – злиться и страдать от количества приставаний, с которыми сталкивается моя 14-летняя дочь?».

Листая форум AIBU, от 95 % постов я хочу кричать: «Нет, с вашей стороны это не глупо. Глуп этот мир, ожидающий от матерей, что они будут ангелами, позабывшими о себе, вечно стоящими на страже желаний своего ребенка, безмолвным обрамлением чьей-то чужой картины». Одно из главных достижений рабочих активистов на заре промышленной революции – ограничение рабочего дня. Правда, они ограничили только оплачиваемый рабочий день. Неоплачиваемый труд по уходу за ребенком не предполагает перекуров, перерывов на обед или сверхурочных.

В моем поколении каждая пятая женщина достигает возраста 45 лет, не имея детей. В поколении моей мамы так было у одной из девяти женщин. Кажется, это логичный итог того, что девочек настраивают быть амбициозными, «решительными», «стремиться к звездам», – а затем повзрослевшим женщинам говорят, что они нужны дома. Неудивительно, что мы откладываем создание семьи или предпочитаем вообще этого не делать. Хочется предупредить двадцатилетних женщин, что прежние условия сделки почти не изменились: у вас будет семья и дом, только если вы сделаете все это сами.

Несмотря на прогресс, достигнутый феминизмом за несколько поколений, дети все еще создают различия в жизни мужчин и женщин. У работающих на полную ставку мужчин и женщин до тридцати лет нет разницы в оплате труда. Но начиная с тридцати их пути расходятся раз и навсегда. Многие женщины переходят на частичную занятость, которая хуже оплачивается, но дает им возможность гибкого графика, позволяющего отвести ребенка в школу или забрать из детского сада. Некоторые находят низкооплачиваемую работу рядом с домом. Другие отодвигают мечту о том, чтобы подняться на новую ступень карьерной лестницы – стать ведущим преподавателем, руководителем, профессором. И во всех этих случаях время работает против них. Несколько друзей-мужчин пытались убедить меня предпринять попытку завести ребенка, ссылаясь на чудесный опыт – возможность увидеть жизнь совершенно по-новому глазами своего ребенка. О да, хотелось огрызнуться в ответ, и какую цену вы заплатили за это чудо? Какие ваши дела остались несделанными, амбиции – не удовлетворенными, свободы – ограниченными?

Я всегда считала, что однажды, может быть, на 30-й день рождения, биология меня победит. Так мне будет легче принять решение. Все рациональные возражения разом сметет неконтролируемая волна гормонального желания. Однако… этого не произошло. Мне все так же сложно. Мысль о том, чтобы завести детей, имеет свои за и против – два столбца на странице. Плюсы: куча контента в Instagram, чувство, что я выполнила свое генетическое предназначение, на меня больше не косятся с жалостью люди, считающие, что бездетная жизнь неполноценна. Минусы: мое время. Все мое время.

* * *

Раз уж зашла речь об этом, Бриджит Шульте ненавидит выражение «время на себя». Я почти вижу, говоря с ней по телефону, как она корчит гримасу. «Кто-нибудь говорит, что парень, играющий в гольф, "тратит время на себя"? – говорит она. – Это банализирует все». Знакомство с книгой Шульте 2014 года «Мне некогда»[122] обострило мое внимание к теме времени в жизни женщин. Книга выглядит как учебник по бизнесу, но оказывается завуалированно феминистской. Шульте осознала, что ее жизнь «разрозненная, фрагментарная и утомительная», и начала исследовать структуры современной жизни, которые породили это чувство. Она обнаружила, что на родителей чрезвычайно давит современная экономика. Родители-одиночки – а это преимущественно женщины – действительно находятся под давлением. Несмотря на это, она отказалась от идеи превратить книгу в феминистский призыв к сплочению рядов. «Я никогда не писала о проблемах женщин, – сказала мне Шульте. – В журналистской работе я всегда старалась держаться от них подальше. Я опасалась, что в газете меня сочтут ангажированной или навесят на меня ярлык. Я хотела быть Серьезной журналисткой».

Ее позиция изменилась, когда она познакомилась с исследователем времени Джоном Робинсоном. Он рассказал ей о том, что у американок есть 30 часов в неделю на отдых – больше, чем в 1960-е годы, – хотя большинство из них теперь работают и вне дома. «Мне это нахрен – извините – голову снесло», – сказала она. У нее что, и в самом деле было все это свободное время? Она поговорила со своими белыми европейскими приятельницами, которые мечтали о «мормонских сестрах-женах или о нескольких мусульманских подружках в гареме». Она поговорила с иммигрантками латиноамериканского происхождения, которые работают на двух или трех работах, и спросила, когда у них бывают передышки. «Может, в церкви. Или когда сплю», – ответила одна женщина.

И тогда Шульте осознала, в чем проблема. Она чувствовала, что «отдых как будто нужно заслужить». Пока ее список дел не выполнен, она ощущает, что не может остановиться. И знаете что? Ее список дел никогда не заканчивался. Это не редкость, сказал ей Джон Робинсон. Хотя обычные часы работы не менялись десятилетиями, люди неизменно отмечают, что чувствуют себя все более загруженными.

У этой загадки есть два ключа, и их сложно одновременно держать в голове. Первый из них – то, что у женщин, бесспорно, меньше свободного времени, чем у мужчин. Центр национальной статистики показал, что у британских женщин в 2015 году было 38,35 часа отдыха в неделю (это самые актуальные доступные сведения). У мужчин было 43 часа. За последние 15 лет этот разрыв увеличился. Матери в среднем отдыхали меньше, чем отцы. «В 2015 году у отцов детей младше пяти лет было примерно 30 часов на отдых в неделю, тогда как у матерей с детьми того же возраста это число равнялось 28,5 часа в неделю», – отмечали ONS.

Второй момент: у нас гендерно окрашенный подход к досугу, означающий, что женщины чувствуют вину, если расслабляются. Когда оба родителя находятся дома с детьми, один из них часто выступает в роли «контролирующего родителя» – он в ответе за то, чтобы никто не жевал провод от стиральной машины. Второй же родитель просто присутствует при этом. Догадываетесь, как обычно распределяются роли?

Это не только вина мужчин. Шульте обнаружила, что женщины горячо подталкивают других женщин к самопожертвованию. Когда она впервые написала, что ощущает себя усталой и подавленной, она стала получать «возмущенные, грубые электронные письма – и многие из них были от женщин». Одни советовали ей дышать полной грудью, стоя на светофоре, другие предлагали принять ванну или сходить в спа-салон. «Перерыв на спа – как дозаправка на гонке NASCAR, – сказала она. – Заезжаешь, тебе все протирают, меняют шины и вышвыривают. Это даже не досуг, больше похоже на техобслуживание, чтобы не сойти с дистанции».

Ее слова напомнили мне то, что однажды сказал мой друг: легитимный женский досуг делится на две категории – «рукоделие и поддержание сексуальности». Можно либо мастерить что-то полезное, либо что-нибудь выщипывать, депилировать, отшелушивать или подрезать[123]. Вы не заслужили права бесцельно посиживать на диване, размышляя о том, мог ли Джек спастись, уместившись на двери с «Титаника». «Время – это феминистская проблема, – сказала Шульте. – За всю историю женщины никогда не располагали временем. Их время всегда отнимали, дробили на фрагменты, их расписание диктовали другие. Их время прерывал уход за членами семьи. Для женщины считалось неприличным или эгоистичным тратить время на себя». Я могу наизусть цитировать один пассаж из книги «Мне некогда»: «Любой отрезок времени женщины мог быть прерван, тогда как мужская возможность проживать непрерывные временны́е блоки находилась под надежной защитой. Их оберегали "хорошие" секретарши и "хорошие" жены». Что-то щелкнуло у меня в мозгу. Ну конечно! Ваше время – это ваша возможность говорить «нет». Это значит, что у вас есть границы. Это значит, что вас нельзя отвлекать. Если папа читает газету, его никто не тревожит. А мама пытается красить ногти, дозваниваясь врачу и одновременно разнимая дерущихся детей.

Сейчас много литературы, посвященной вопросам времени у женщин. Названия книг часто содержат приятный сарказм: «Женский досуг. Какой досуг?» Бо́льшая часть их основана на полевой работе, которую в 1970-е годы провела социолог и мать малолетних детишек. Ее звали Арли Рассел Хохшильд, и она дала нам новое и жизненно важное определение проблемы, стоящей перед женщинами, которые разрываются между оплачиваемой работой и домашними обязанностями. Она назвала ее «вторая смена».

* * *

Арли Хохшильд была молодым профессором, когда у нее родился первенец, Дэвид. «Я хотела ухаживать за ребенком и продолжать преподавать, – пишет она в книге «Вторая смена» (The Second Shift), впервые опубликованной в 1989 году. – Было несколько вариантов, однако мой способ решения проблемы был доиндустриальным». Она устраивала Дэвида в уголке своего кабинета в офисе, где он бо́льшую часть времени спал, и записывала в список запланированных встреч несуществующих студентов, чтобы иметь возможность каждые четыре часа закрыться в кабинете и покормить ребенка грудью. Это сработало, но она начала задаваться вопросом: а где дети тех мужчин, которые окружают ее на работе? Она завидовала «спокойной уверенности» коллег, чьи жены сидели дома с детьми. Напротив, женщины в любом случае оказывались в проигрыше: «Если вы домохозяйка, то вы остаетесь за бортом общественной жизни. Если же вы строите карьеру, ваша работа оставляет мало времени и энергии для создания семьи».

Хохшильд хотела исследовать семейные пары в самый трудный период их жизни, когда нужно ежеминутно искать баланс между работой и нуждами маленьких детей. Концепция «семейной заработной платы» переставала работать для среднего класса, разрушая «традиционную» модель гетеросексуального брака, которая возникла после промышленной революции: мужчина зарабатывает деньги, а женщина хранит домашний очаг[124]. Если мама весь день на работе, как и папа, кто заберет детей из школы? Кто приготовит ужин и помоет посуду? Кто должен отвечать за то, чтобы в повседневном домашнем обиходе все шло как надо?

То, что обнаружила Хохшильд, было грустно, но вместе с тем и вполне предсказуемо. Сказки на ночь были так же необходимы, как и раньше, по-прежнему нужно было гладить белье, а потому многие женщины после работы шли на «вторую смену» неоплачиваемого труда. Статистика ошеломляла: за год женщины по сравнению с мужчинами нарабатывали дополнительно месяц круглосуточной работы. «Если на рабочем месте между мужчинами и женщинами существует разница в зарплатах, то и домашнее "время досуга" у них сильно различается», – писала она. Капитализм сыграл с нами занятную шутку: внезапно бо́льшая часть жилья стала доступна только при наличии двух зарплат, и большинство женщин в любом случае наслаждались новообретенной экономической властью. Однако заплатили они за нее дополнительными нагрузками, постоянным чувством вины и переутомления.

Для книги Хохшильд изучила пятьдесят пар – гетеросексуальных семей с маленькими детьми – и увидела общий паттерн, ранее описанный Шульте. Женщины не владели своим временем. «Одна из причин, почему женщины больше, чем мужчины, интересовались проблемами совмещения работы и домашнего очага, состоит в том, что даже когда мужья охотно делили с ними домашние хлопоты, жены все равно чувствовали себя более ответственными за дом, – писала она. – Больше женщин следили за посещением врачей, организовывали семейные праздники и поддерживали отношения с родственниками. Именно матери, а не отцы беспокоились о хвосте на костюме их ребенка в Хэллоуин или о подарке на день рождения школьного друга. Находясь на работе, они чаще созванивались с няней».

В мае 2017 года французская создательница комиксов Эмма придумала название для этого явления: «психологическая нагрузка». В комиксе она показала измотанную мать, которая пытается совместить приготовление пищи и уход за детьми, пока эмоции не выплескиваются через край. Тут входит партнер женщины и объявляет: «Ты могла меня попросить! Я бы помог!» Комикс получил широкое распространение, потому что он точно отразил гендерное разделение труда: увидеть необходимую работу – это отдельная задача. Гетеросексуальные мужчины склонны были считать своих партнерш «менеджерами» хозяйства. Они не давали себе труда пораскинуть мозгами и разобраться в том, что нужно делать по дому.

Виды домашнего неоплачиваемого труда тоже имеют гендерные различия, как обнаружила Арли Хохшильд в ходе своего исследования. Мужчины, как правило, выполняют не зависящие от времени задачи, такие как уборка в гараже или замена лампочек. Женщины обычно повязаны задачами, которые жестко встроены в расписание, как, например, приготовление ужинов.

Опять же это не только вина мужчин. Как я уже говорила в главе, посвященной сексу, никто из нас не телепат. Многие из нас воспитывались в семьях, где распределение гендерных ролей в отношении труда было настолько укоренено, что оставалось невидимым. Шульте писала, что «это воздух, которым мы дышим». Мой муж вырос в доме, где готовил отец, и каждый раз, когда я прихожу домой и нахожу горячий обед на плите, я благодарю судьбу за это. Моя мама, напротив, вспоминает, как ее свекровь настаивала, чтобы папа играл по выходным в крикет, потому что он всю неделю был на работе. «Как будто четверо детей – это не работа», – говорила мама[125].

Хохшильд чувствовала, что описывает переходное состояние общества, так как на смену модели «домохозяйка / кормилец семьи» приходила семейная пара, где оба родителя являются кормильцами. Переместившись на работу, женщины обнаружили, что их время в буквальном смысле выросло в цене, и получили больше возможностей контролировать свою финансовую ситуацию.

Одновременно они переместились в офисы и другие пространства, предназначенные для работы. Это было важным моментом. Я писала эту книгу, часами сидя за обеденным столом. Пока я дома, я чувствую вину за всю домашнюю работу, которая остается несделанной. Когда мой партнер возвращается домой, я ощущаю, что мне следовало бы позаботиться об ужине. В конце концов, я «целый день была дома». Дом сам по себе маркирован как что-то женское, и потому любая работа по дому изначально обесценивается. Это позволяет мне хорошо понимать Сельму Джеймс, которая писала первый памфлет дома у подруги, зная, что если останется дома, то вместо этого будет чистить духовку.

Одна из сложных проблем, с которой столкнулась Арли Рассел Хохшильд, – утверждение семейных пар, что они хотят оставить все как есть, даже если «вторая смена» явно делает их несчастными. Это марксистская концепция ложного сознания в действии, хотя можно было бы назвать это «хорошей миной при плохой игре». Зачем упиваться страданием, которого нельзя избежать? Хохшильд исследовала одну семейную пару – феминистку Нэнси и традиционалиста Эвана, у которых был четырехлетний сын Джоуи. Будучи не в состоянии заставить Эвана помогать ей во «вторую смену», Нэнси перестала просить о помощи и, «полуосознанно выражая разочарование и ярость, она потеряла интерес к сексу и полностью погрузилась в заботу о Джоуи».

Это оборотная сторона феминистской мантры том, что личное – это политическое. Только тут политическое становится личным. Феминизм помогает многим из нас объяснить недооформленные ощущения гнева по отношению к людям, которых мы в целом любим: так, Джилл Твиди решила не задумываться о неоплачиваемом труде по дому, если это отравляет ее отношения с семьей. Используя жесткие выражения Андреа Дворкин, «женщины живут с теми, кто притесняет их, спят с ними, рожают от них детей – мы запутались, по-видимому безнадежно, в кишках механизма и образа жизни, который нас разрушает». Быть угнетенной мужчиной – достаточно плохо. Еще хуже быть угнетенной замечательным, но невнимательным мужчиной, с которым делишь постель.

Я много говорю на эту тему с друзьями, у которых есть дети. Какими бы приверженцами равенства они ни были до рождения детей, они чувствовали, как оказываются во власти собственных гормонов и общественных ожиданий. Скатиться к традиционным гендерным ролям – это путь наименьшего сопротивления. «Даже когда мой муж забирает детей из школы, ему вручают записки, предназначенные для меня», – рассказала мне подруга. Другая обнаружила, что не может ухаживать за ребенком и ездить в командировки. Она ушла с работы и устроилась на менее престижную должность, зато теперь работа находилась ближе к дому. Знакомая мне лесбийская пара тоже прочувствовала напряжение «кормилец / домохозяйка»: биологическая мать соскальзывала к традиционной женской роли просто потому, что изначально оставалась дома с ребенком.

Эти ожидания болезненно затрагивали и мужчин. Мои друзья-мужчины, которые брали общий отпуск по уходу за ребенком, говорили, что странно чувствуют себя в материнских группах. Друг двухметрового роста постоянно сталкивался с тем, что коляски для детей слишком низкие, а перчатки для мытья посуды ему малы. Другой, Уиллард, писал в Твиттер, что обнаружил жесткое разделение на детских сеансах в местном кинотеатре: «Мы с моим сыном вдвоем смотрели фильм Rampage в зале на 300 мест», – отметил он. В прошлом году я ходила в бар с моим другом Максом, и он взял с собой сына десяти недель от роду, который счастливо спал в слинге. Пока я отходила к стойке, группа мужчин и женщин примерно тридцати лет за соседним столиком была серьезно удивлена. Их впечатлило увиденное. Мужчина? Заботится о ребенке? Самостоятельно? «А где же мать?» – изумленно спросил один парень. Потом они увидели меня: «А, вот же она!»

Я сняла с себя всю ответственность за ребенка, хотя он был, бесспорно, мил. Эта ситуация одновременно и обрадовала, и расстроила меня. Эти люди были на волосок от того, чтобы провозгласить Макса королем и пронести на руках по улицам Камдена. Но назвать кого-то восхитительным чудаком – значит все же назвать его чудаком. И если бы я действительно была мамой ребенка, мне было бы немного обидно, что папу хвалят за то, что со стороны женщины воспринимается как само собой разумеющееся.

* * *

Что думала Хохшильд о «Второй смене» спустя тридцать лет? Теперь, когда ей восемьдесят, она считает, что это одна из ее главных книг. «Один обозреватель сказал, что это похоже на вопль отчаяния, и да, похоже, она затрагивает какой-то нерв», – сказала она мне по телефону из сельской части Аппалачей, где она исследует «белых мужчин рабочих профессий, которые отдыхают от жизни». «Вторая смена» породила множество кустарных исследований на эту тему, в ходе которых выяснилось, что мужчины начинают делать больше работы по дому. Произошли определенные изменения. По большому счету, сказала она, гетеросексуалы теперь воспринимают «вторую смену» как некоторое общее дело, даже если на практике это разделение происходит не вполне равномерно.

В Америке гендерный разрыв в сфере свободного времени сократился по интригующей причине: мужчины стали больше времени проводить на работе и дольше добираться до нее. Это может также говорить о том, что матери работают неполный день и выбирают работу поближе к дому, но возможно и другое объяснение.

У Бриджит Шульте есть догадка, что многочасовая занятость во многих профессиях является своего рода регрессом. «Мы говорим об ответственных профессиях, но было время до появления смартфонов, когда рабочее время начало увеличиваться, и не только благодаря технологиям, – сказала она. – Мы делали нечто, целенаправленно ведущее к тому, чтобы поставить женщин в невыгодное положение. Думаю, ни для кого не секрет, что мы начали ценить большую продолжительность рабочего дня после того, как женщины вышли на работу и когда они были готовы подняться до уровня менеджеров. Что вы делаете в таком случае? Вы хотите сдержать их продвижение, поэтому вы повышаете нормативы. Итак, если на вас вся ответственность по уходу за членами семьи, вы не сможете оставаться на работе допоздна и присутствовать на рабочих встречах в восемь часов вечера. Совершенно внезапно создается еще одно препятствие, которое мешает женщинам конкурировать с мужчинами».

Вскоре после нашего разговора догадка Шульте подтвердилась. «Женщины делали все правильно, но работа потребовала большего», – гласил заголовок в The New York Times от апреля 2019 года. В «требующих большего» профессиях, таких как юриспруденция, финансы, консалтинг, где необходим высокий уровня образования, а взамен предлагают высокую заработную плату, «произошел огромный откат к дополнительным, жестко установленным рабочим часам». Мужчинам это не очень нравится: обычно именно им приходится тратить 80 часов в неделю, чтобы доказать преданность компании. Взамен, однако, они получают то, что исследователи называют премией за переработку. В Америке люди, работающие свыше 50 часов в неделю, получают в час больше тех, кто работает по 40 часов. Еще в 1990 году этого не было. Теперь сверхурочная работа – символ статуса.

Это не является гендерным разрывом в оплате труда в классическом смысле, потому что женщины, которые очень долгое время работают на управленческих должностях, тоже получают премию за переработку. Просто их гораздо меньше: около 20 % отцов семейства работают не менее 50 часов в неделю, согласно исследованию, проведенному Янгджу Ча в Университете Индианы, и всего 6 % матерей. Это незаметное возвращение к модели 1950-х годов: мужчина-кормилец / женщина-домохозяйка, только на этот раз женщины высокого полета могут поймать свой шанс и несколько лет поработать, как мужчины.

То, что успех отождествлялся с многочасовой работой и жестким графиком, позволило заново утвердить существующую расстановку сил. Как только женщины получили шанс побороться за лучшие рабочие места, правила игры были изменены, а цели передвинуты. А по мере того как все больше женщин выходило на работу, мы добавили еще одно препятствие: теперь мы ожидаем от родителей, что они будут проводить больше времени с детьми, чем всего поколение назад. «Количество часов, которые родители с высшим образованием проводят с детьми, удвоилось с начала 1980-х годов, и бо́льшую часть этого времени они взаимодействуют с детьми, играя и обучая их», – писала Клер Кен Миллер в The New York Times. И вновь хорошо знакомое: ты можешь все это получить, только сделай это сама.

Если предыдущие поколения позволяли детям свободно гулять во дворах, сегодня мы ожидаем от родителей, что они будут неотступно рядом с детьми. Мы сурово осуждаем тех, кто оставляет детей в покое хоть на секунду. За 2016 год в NSPCC[126] в Великобритании поступило 1300 телефонных звонков с вопросами или опасениями по поводу потенциальной безнадзорности детей – на треть больше, чем годом ранее. Но как родителям узнать, совершают ли они преступление? Закон прописан нечетко. В Великобритании не установлен возраст, по достижении которого ребенка можно оставлять дома одного[127].

В 2004 году Тим Хейнс из Вустершира был арестован и привлечен к ответственности за то, что «умышленно подверг ребенка риску причинения значительного вреда», когда оставил свою двухлетнюю дочь в машине на десять минут, чтобы купить «Калпол». Его оправдали по апелляции, а пятерых его детей удалили из реестра защиты детей. Он выступал с речью после того, как матери из Уэст-Мидленда было вынесено предупреждение за то, что она оставила шестилетнего сына одного дома на сорок пять минут, отлучившись на занятие по вождению.

Есть много примеров из Америки, которые позволяют предположить, что обвинения в «пренебрежении родительскими обязанностями» иногда используются для наказания родителей за поведение, в котором предыдущее поколение не увидело бы ничего примечательного. Может показаться, что энтузиазм этих вдохновенных защитников детства вызван скорее желанием контролировать жизнь женщин, чем заботой об их детях. В 2011 году, например, писательница Ким Брукс была арестована за то, что оставила сына в машине на пять минут, пока бегала в магазин, чтобы купить ему сменные наушники для iPad. Когда она вернулась, он был в полном порядке, но очевидец заснял его на видео и отдал запись в полицию. В Вирджинии не было закона, запрещающего оставлять детей в машине, но ее обвинили в «содействии развитию преступных наклонностей у несовершеннолетнего». Ее это поразило: она знала, как опасно оставлять детей одних на несколько часов в знойный день. Но ведь это было что-то совсем другое?

Оказалось, что ее случай – часть общей тенденции. Журнал Mother Jones обнаружил десятки подобных инцидентов, просматривая архивы за 2014 год. О семейной паре из Мэриленда, Даниэле и Саше Мельтив, дважды сообщали в полицию за то, что они отпускали десятилетнего сына и шестилетнюю дочь пройтись из местного парка до дома. Мать-одиночку из Аризоны, Шанешу Тейлор, обвинили в жестоком обращении с детьми и приговорили к восемнадцати месяцам условно за то, что она оставила двоих детей в машине на 45 минут, пока проходила собеседование для приема на работу. Она была безработной и не имела возможности оставить детей под чьим-то присмотром. В 2014 году у женщины по имени Дебра Харрелл временно забрали девятилетнюю дочь в приемную семью, после того как она оставила девочку в парке, пока сама работала в McDonald's[128]. В подобных ситуациях общество хочет невозможного от родителей, особенно от матерей. От них ждут, что они будут совмещать поиск и посещение нестабильной работы с новыми требованиями к интенсивному материнству. В сутках просто недостаточно времени для этого.

А что те добрые самаритяне, которые доносят на родителей в полицию из показной заботы о благополучии детей? Исследование 2016 года, опубликованное на платформе Collabra, – «Ни один ребенок не остался в одиночестве: моральные суждения о родителях влияют на оценку рисков для детей» – проливает свет на их мотивацию. Исследователи описывали сценарии, в которых дети остаются одни, и просили участников опроса оценить, насколько опасна, по их мнению, та или иная ситуация для ребенка. В некоторых сценариях отсутствие надзора было непреднамеренным: родитель получил травму и не мог забрать ребенка. В других случаях это происходило намеренно: родитель работал, занимался волонтерством, встречался с любовником или отдыхал. «Чем менее морально приемлема причина, по которой родитель оставил ребенка одного, тем большей опасности, по мнению людей, подвергается ребенок», – писали ученые. Их исследование показало, что мы считаем «родителей, которые оставляют детей одних, совершающими нечто аморальное». За одним исключением: отцу семейства разрешается оставить ребенка и уйти на работу. Это оценивалось так же снисходительно, как и непреднамеренное отсутствие. У матерей такой свободы действий не было.

Размышляя над результатами этого исследования спустя четыре года после своего ареста, Ким Брукс писала в The New York Times: «Мы презираем «ленивых» матерей-нищенок. Мы презираем "отвлекающихся" работающих матерей. Мы презираем "эгоистичных" богатых матерей. Мы презираем матерей, у которых нет другого выбора, кроме как работать, а также матерей, которым не приходится работать, но тем не менее не удается воплотить в жизнь невозможный идеал самоотверженного материнства. Нетрудно увидеть общий знаменатель». Когда ты мать, неважно, как ты распределяешь свое время… Ты все равно будешь делать это неправильно. Брукс удалось добиться того, что судья снял обвинение, после того как она выполнила сто часов общественных работ и прошла курс «родительского образования». Самое сильное воздействие этот случай, как она писала, оказал на ее сына. Он был уверен, что его хотели похитить.

Все это выглядит как часть более широкой картины. Если женщина не владеет своим временем, значит, ей также не принадлежит ни ее тело, ни ее жизнь. Мы любим управлять поведением женщин – и благополучие детей дает нам удобный предлог для этого. И благополучие эмбрионов тоже. Как мы увидим далее, это накладывает отпечаток не только на обсуждение темы абортов, это затрагивает и запланированные беременности. Будущим матерям бесконечно приказывают не делать того, не есть этого, не ходить туда и сюда, хотя многие общепринятые опасения преувеличены. В 2007 году были обновлены правительственные директивы, в которых содержится требование, чтобы беременные женщины полностью избегали употребления алкоголя, несмотря на отсутствие убедительных научных доказательств в пользу этого. Алкоголь несет некоторые риски, и ни у кого нет необходимости в нем, говорит логика. Так запретим его полностью.

То же и с мягкими сортами сыра. Беременным советуют избегать их из-за риска листериоза. Это очень редкое заболевание – в 2017 году в Великобритании оно унесло жизни тридцати трех человек и распространялось в основном из-за плохой санитарно-гигиенической обработки пищевых продуктов. На момент написания этой книги самая последняя вспышка заболевания в Великобритании была вызвана фасованными сэндвичами. Но никто не запрещает есть сэндвичи. Беременные женщины – легкая мишень для бесконечных поучений: что за эгоистичная сучка любит сыр бри больше, чем свое нерожденное дитя? Как и в случае нашего восприятия опасности для ребенка, оставленного в машине, это моральный крестовый поход, прикидывающийся заботой.

Все это способно свести с ума. Мы знаем, что даже полный рабочий день не заставил женщин пренебрегать детьми. В некоторых социальных группах время, проводимое с семьей, за последние несколько десятилетий только увеличилось. И все-таки требования к «хорошей матери» возросли, точно так же как показатели «хорошего работника» изменились, чтобы наказать женщин, которые стремились конкурировать в ответственных профессиях. Нам необходимо настаивать на том, что Неудобная женщина должна располагать своим временем. Не только своей комнатой, но и парой-тройкой часов.

* * *

Редкий мужчина сегодня признается, что считает домашние дела исключительно женской обязанностью, или похвастается тем, что никогда не менял подгузник. Но если взгляды изменились, то структуры за ними пока не успевают. Только 2 % мужчин используют введенный в 2015 году совместный родительский отпуск, который позволяет мужчинам и однополым партнерам разделить оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком. Поощрение и поддержка мужчин, которые хотят проводить больше времени со своими новорожденными детьми, пойдут на пользу всем. Скандинавская модель, где часть оплачиваемого отпуска доступна только мужчинам, могла бы стимулировать их чаще брать отпуск.

Наконец, хочу отметить одну вещь. У Арли Рассел Хохшильд и у Бриджит Шульте исследовательский интерес был частично обусловлен личным опытом. Когда женщин допускают в такие области, как антропология и социология, это влияет на предмет и результаты исследования. «Я начала книгу с описания собственного опыта, – говорит Шульте, которая описывает в книге «Мне некогда» суматошную жизнь с маленьким сыном и дочерью. – Но то, что мой опыт женский, не означает, что в нем нет множества вещей вполне универсальных». Хохшильд познакомилась со своим мужем Адамом, журналистом, когда ей было двадцать, а ему семнадцать лет. Даже тогда, по ее словам, она уже думала о том, как разделить нагрузку. Когда ей предложили должность доцента в Санта-Круз, муж переехал вместе с ней. Когда родился второй ребенок – в книге «Вторая смена» это время определяется как «кризисное» для семейной пары, – Адам взял на себя часть ухода за детьми. Хотя она испытывала на себе все нагрузки работающей матери, у нее был партнер, который предоставлял ей место и время для того, чтобы погрузиться в свой объект исследования. Она находила пространство «между ужином и чаем», чтобы заниматься делом. «Для меня было крайне важно, что он был готов к этому, понимаете? – сказала она мне. – И он опередил свое время и других мужчин… На него смотрели свысока за то, какой он замечательный муж! Удивительно: я боролась не с ним, а с культурой, которая мешала ему быть моим равноправным партнером».

Это важно: история гендерного неравенства в распоряжении временем – это не история о чудовищных угнетателях-мужчинах и бедных угнетенных женщинах. Это история культурных сценариев, которым мы все следуем, не задумываясь. Для женщин, которые вышли на работу в ХХ веке, это был скачок в статусе и в экономической независимости. Мужчин же, которые брали на себя домашние обязанности, никто финансово не вознаграждал. И все же многие из них это делают, потому что считают справедливым.

* * *

С середины 2010-х годов мыслители самых разных политических взглядов начали продвигать одну и ту же идею. Правые либертарианцы в Силиконовой долине опасались, что искусственный интеллект уничтожит рабочие места «экономики знаний» для среднего класса (например, бухгалтерский учет) точно так же, как конвейерное производство в ХХ веке разрушило занятость рабочего класса. По мнению некоторых, следовало бы платить всем некоторое фиксированное пособие, обеспечивающее прожиточный минимум. Это удержало бы безработных от восстания и желания опрокинуть капитализм.

В Европе левые активисты начали задаваться вопросом, являются ли отношения между трудом и капиталом – фундаментальная структура современной экономики – безнадежно неравноправными. Богатые богатели все больше. Что означала эта концентрация благ для нас – всех остальных, как влияла на нашу способность оплачивать счета? Что могло избавить людей от необходимости соглашаться на черную работу с оплатой ниже прожиточного минимума, если им грозит нищета и голод? Как мы могли бы уменьшить удушающую бюрократию в системе льгот с ее замысловатыми требованиями и жестокими санкциями?

У левых, правых и радикальных центристов рождался один и тот же ответ: безусловный базовый доход (ББД). В 2016 году я посетила Финляндию, где по экспериментальной программе каждому из 2000 безработных ежемесячно выплачивали по 560 евро. Такая же схема была опробована в Утрехте (Голландия), Глазго (Шотландия) и в округах Сиайя и Бомет (Кения). В канадской провинции Манитоба в 1970-х годах был проведен подобный эксперимент под названием «Минкам»[129]. В 2019 году я взяла интервью у уважаемого экономиста Роберта Скидельски, биографа Джона Мейнарда Кейнса, который изучал эту идею по заказу лейбористской партии.

Концепция ББД вызывала много критических замечаний. Примут ли избиратели идею «бесплатных денег»? Да, утверждают ее сторонники, если деньги будут доставаться им. Справедливо ли давать одинокому мужчине такую же государственную поддержку, как больной матери троих детей? Критики утверждают, что сторонники безусловного дохода на самом деле выступают за более высокий минимальный уровень государственных пособий. Можем ли мы себе это позволить? Радикальные левые с радостью сократят военные расходы в пользу этой программы. А вот у избирателей это может вызвать сомнения.

И все эти соображения очень весомые. Но интерес к безусловному базовому доходу по всему политическому спектру указывает на то, что недостатки современного капитализма становятся все более очевидными. За годы, когда капитализм был доминирующей экономической моделью в мире, абсолютная бедность уменьшилась, а продуктивность возросла. Однако под этой историей успеха скрывается история неоплачиваемого труда, преимущественно женского, – и в ней множество томов. Как любят говорить экономисты, если мужчина женится на домработнице, ВВП падает. Они имеют в виду следующее: когда ты платишь уборщице, это засчитывается как экономическая активность, а когда твоя мама подбирает за тобой носки – нет. Ее работа не вознаграждается и принимается как должное. Экономика – это нечто большее, чем совокупность элементов, поддающихся подсчету. «То, что неоплачиваемые услуги домохозяек не учитываются при расчете национального дохода, искажает общую картину», – писал Павел Студенски в 1958 году в книге «Доход наций»[130]. Но данные по неоплачиваемому труду было слишком сложно измерять, поэтому они не учитывались. В результате, когда в 1970-е годы женщины все больше стали выходить на рынок рабочей силы – Арли Рассел Хохшильд писала об этом периоде во «Второй смене», – это выглядело как огромный рост производства. Женский труд стал частью оплачиваемой экономики. Это была отличная новость, скажем, для сборщика налогов – так много новых денег можно собрать! И совсем не так хорошо, если вы мать, которая пытается совмещать дневную работу и всю работу по дому. Женщины заметно увеличили поступления в государственную казну, не всегда получая взамен бóльшую или какую-либо помощь.

Конечно, существует еще одно понятие, которое может заменить «безусловный базовый доход». Это зарплата за работу по дому. Первоначальные требования Сельмы Джеймс явно указывали на то, что «работа по дому» определяется не как уборка или приготовление пищи, а как вся неоплачиваемая работа, выполняемая для поддержания оплачиваемой работы. Привело ли то, что проблему подавали как преимущественно женскую, к ее замалчиванию? Думаю, да. Льготы, предназначенные исключительно для женщин, всегда будут выглядеть как особое отношение к ним. Всеобщий базовый доход – такая же провокационная и непрактичная идея, как и зарплата за работу по дому, но, поскольку его получают и мужчины, он автоматически выглядит более серьезно. Если концепция безусловного базового дохода собирает сторонников по всему миру, то судьба идей Сельмы Джеймс, наверное, самая горькая во всем феминистском наследии. Проблема, описанная ею, сегодня является частью основной дискуссии в экономике. Чтобы вывести ее в мейнстрим, достаточно было избавить ее от феминистских коннотаций.

10. Аборт

Если вы такие борцы за жизнь, сделайте одолжение: не становитесь стеной против абортариев. Если вы такие борцы за жизнь… запретите оружие и закройте кладбища.

Билл Хикс

Я пытаюсь представить себе выражение лиц полицейских, когда им пришлось брать под арест Китти О'Кейн, Колетт Девлин и Дайан Кинг. В 2016 году три женщины выступили против запрета на аборты в Северной Ирландии, приехав в полицейский участок Дерии и заявив, что они купили таблетки для прерывания беременности в интернете. Согласно жестким законам страны, им грозило пожизненное заключение.

На фотографиях – три женщины в теплых пальто, свитерах и джинсах, мало напоминающие бунтовщиков. Колетт держала табличку с надписью: «Женщины всегда будут делать аборты. Позаботьтесь об их безопасности и легальности». В мировых СМИ был всплеск внимания к инциденту, но удивительно трудно оказалось узнать, что произошло дальше. Лицом движения за выбор, рожать или не рожать, ожидаешь увидеть кого-то помоложе, более похожего на панка или блогера в футболке с лозунгами. Что побудило трех женщин 1940-х годов рождения бороться за право на аборт? Это были какие-то необычные мятежники.

Конечно, я смотрела на дело как эйджистка и сексистка: как будто после 25 лет человек не может быть радикалом. Неудобные женщины принимают множество обличий. Розу Паркс, самую известную активистку американского движения за гражданские права, до сих пор изображают как милую даму средних лет, которая по какому-то недоразумению совершила свой знаковый отказ перейти в заднюю часть сегрегированного автобуса. Но в 1955 году Паркс была секретарем местного отделения Национальной ассоциации содействия цветным людям, посещала собрания коммунистической партии и расследовала групповое изнасилование местной чернокожей женщины. «Люди вечно говорят, что я не уступила место, потому что устала, но это не так, – писала она в автобиографии «Моя история» (My Story). – Я не устала физически, по крайней мере не больше, чем всегда в конце рабочего дня. Я не была старой, хотя некоторые люди представляли меня старухой. Мне было 42 года. Нет, единственное, что меня утомило, – то, что я устала сдаваться». Что-то в лицах О'Кейн, Девлин и Кинг выдает то же упрямство. В нашей культуре слишком пристально смотрят на девушек, видя только оболочку, а когда они стареют, начинают смотреть сквозь них. Мне придется сесть в самолет, решила я, и встретиться с этими неожиданно Неудобными женщинами.

* * *

Но для начала – необходимое отступление. До голосования по Брекзиту и решения насчет «жесткой границы» с Ирландской Республикой большинство жителей материковой части Британии пребывали в блаженном неведении, что Акт об абортах 1967 года никогда не распространялся на шесть графств Северной Ирландии. Между католическими националистами, желавшими создания объединенной Ирландии, и протестантами, которые были заодно с Британией, существовали глубокие, политые кровью разногласия, однако и те и другие придерживались христианской традиции, которая гласила, что жизнь начинается с момента зачатия.

Дайан Кинг сказала мне, что помнит, как однажды в 1960-е годы она шла по улице в Белфасте и увидела двоих беседующих мужчин. Одним из них был преподобный Иэн Пейсли, протестантский священник, ставший одним из ведущих юнионистских политиков Северной Ирландии. «Мужчина поменьше и в черном был протестантский пастор, – сказала она. – Я узнала его по белому воротничку и подумала: "О, да это же Пейсли, у него нет ничего общего с католической церковью, он ее ненавидит", – а позднее мне стало известно, что это была встреча по поводу абортов». Китти О'Кейн рассказала, что ее воспитывали как добрую католичку, которая должна усвоить, что «страдание дано нам Господом, дабы испытать нас… Это нужно было говорить себе всякий раз, когда я проваливала экзамен или беременела. На то была божья воля; я тут ни при чем, шеф». Политическое доминирование религиозных партий глубоко повлияло на законы и нормы поведения в Ирландии. Осознание этого факта заставило всех троих ощущать родство с мусульманскими женщинами, которые восстают против строгого дресс-кода в Иране и Саудовской Аравии. «Возможно и такое понимание, – сказала Китти. – Черт побери, у меня нет ответов на все вопросы. Сейчас я могу расхаживать в брюках, но, когда я росла, девушки носили юбки».

Дайан улыбнулась, соглашаясь: «Это потрясающе. Я вообще не знаю, есть ли у меня хоть одна юбка».

По всему Соединенному Королевству, кроме Ирландии, в 1967 году был принят Акт об абортах, оговаривающий исключения в законе, принятом столетием ранее. Закон о преступлениях против личности 1861 года считал уголовным преступлением применение и даже приобретение «любого яда или вредоносного инструмента» или «незаконное использование любого инструмента… для совершения выкидыша». Максимальным наказанием для женщины, совершившей аборт, было пожизненное заключение.

Таким образом, технически аборт является незаконным. Но в Англии, Шотландии и Уэльсе допускаются исключения. Разрешено делать аборт при сроках до 24 недель, а также позже в случаях, если существует угроза жизни матери или плод имеет тяжелые нарушения, при условии, что два врача вынесут одинаковое решение[131]. В Северной Ирландии, однако, единственное исключение – это опасность для жизни женщины. Изнасилование, инцест или фатальные аномалии плода не являются основанием для аборта. Девочки-подростки, изнасилованные отцами, или женщины, чей ребенок никогда не сможет сделать ни единого самостоятельного вдоха, должны выносить и родить.

Основная часть закона об абортах в Северной Ирландии остается неизменной с тех времен, когда еще не были изобретены телефон, телевизор или аэроплан. «Ситуация в Северной Ирландии представляет собой насилие в отношении женщин, которое может быть приравнено к пыткам или жестокому, бесчеловечному или унижающему достоинство обращению, – сказала Рут Хальперин-Каддари, которая возглавила расследование ООН в 2016 году. – Отрицание и криминализация абортов равносильны дискриминации в отношении женщин, потому что это отказ в услуге, которая нужна только женщинам. Это ставит женщин в ужасные ситуации».

Но в стране, где на политику так сильно влияет религия, изменить закон оказалось невозможно. Как только 10 апреля 1998 года было подписано соглашение Страстной Пятницы, положившее конец вооруженному конфликту между республиканцами и юнионистами, вопрос абортов стал внутренним делом Ирландии. Его будет решать новая ассамблея в Штормонте.

Политики в Вестминстере скорее всего вздохнули с облегчением, если вообще обратили внимание на этот вопрос. Теперь аборты – не их проблема.

* * *

Я выросла в католической семье и ходила в католическую школу. Секс-образование было ограниченным и носило смутно апокалиптический оттенок, в духе лекции тренера из фильма Тины Фей «Дрянные девчонки»: «Не занимайся сексом, потому что тогда ты забеременеешь, а потом умрешь». Нам говорили, что аборт – это зло. Так сложилось, что никто из моего класса не забеременел, по крайней мере насколько мне известно, и поэтому мне не довелось видеть, как мучительно сталкиваются абстрактная мораль и биологическая реальность. Мне также повезло быть частью поколения, в котором случаи беременности у девочек-подростков стали редкостью. Я никогда не осмеливалась обратиться к врачу, чтобы обсудить контрацепцию, так что в моих первых серьезных отношениях с парнем мы практиковали метод прерванного полового акта бо́льшую часть года. Как ни странно, это сработало. Я либо совершенно бесплодна, либо на редкость удачлива.

Все это означало, что мне не пришлось разбираться с моим личным отношением к аборту. В какой-то степени это до сих пор так. Если бы я забеременела сейчас, имея ипотеку и стабильные отношения, могла бы я принять это как что-то «предназначенное судьбой»? Или я бы обнаружила, что совершенно не склонна сильнее хотеть ребенка только оттого, что у меня наконец есть доказательство, что это возможно?

Как бы то ни было, я благодарна за то, что у меня есть выбор. Ограничение на аборт – это ограничение свободы женщин самостоятельно вершить свою судьбу. В предисловии к своей книге «PRO» американская феминистка Катя Поллитт рассказала, что у ее матери был аборт в 1960 году – до того, как это стало законным в США. «Это значит, что моя мать должна была нарушить закон, чтобы прервать беременность? – пишет она. – Это значит, что Америка сказала: на дворе ХХ век, так что мы позволим тебе голосовать и поступить в колледж, иметь семью и работу… но под всей этой маской нормальной, полной надежд жизни среднего класса в Нью-Йорке скрывается тайная теневая жизнь женщин, которую нужно вести вне закона. Если вы заболеете, умрете или вас схватит полиция, только вы будете виновны в этом, потому что настоящий смысл вашего пребывания на земле, – это производить детей, и вы уклоняетесь от своего призвания на собственный страх и риск».

Даже у тех, кто никогда не задумывался об аборте, само существование и законность этой процедуры меняют отношение к собственному телу. Поллитт пишет, что прецедентное решение в деле Ро против Уэйда, 1973 года, которое либерализовало американские законы об абортах, «дало женщинам своего рода экзистенциальную свободу, которая не всегда приятна, а иногда крайне болезненна, но стала частью женской сути». Опять мы видим трудную правду феминизма: он может сделать тебя свободной, но это приносит свои тревоги. Я думаю, что наблюдение Поллитт приложимо к идее деторождения в более общем смысле. Я часами мучилась вопросом, которым не задавались женщины предыдущих поколений. Быть ответственными за собственное счастье, как ни странно, довольно обременительно.

Недавние кампании начали ясно проговаривать, что означает запрет на аборт: это принудительная беременность. Это значит, что у женщины нет права голоса в биологическом процессе, который радикально меняет ее тело. Во время беременности у женщины может вырасти размер ноги благодаря гормонам, которые облегчают роды. Постоянно изменяются ткани грудных желез. Уровень pH во влагалище меняется, увеличивая вероятность появления молочницы. Кровь переносит больше тромбообразующих веществ, что увеличивает риск тромбоза глубоких вен. Если женщина не прыгает с парашютом с небоскреба или не обезвреживает наземные мины, то роды – самое опасное предприятие, на которое она идет добровольно. По данным Всемирной организации здравоохранения, ежедневно во всем мире во время родов умирают 830 женщин. Фактически риски беременности и родов служат единственным оправданием для легального аборта в Британии. Акт 1967 года разрешает двум врачам подписать направление на аборт, если они согласны с тем, что «продолжение беременности повлечет за собой риск для жизни беременной женщины, куда больший, чем риск прерывания беременности». В стране, где аборт легален, прервать беременность всегда менее рискованно, чем выносить ребенка.

До недавнего времени в Британии существовал негласный консенсус. Да, нынешние законы являются странными и устаревшими. Но не нужно с ними спорить, потому что возобновление дебатов может быть опасно. В 2015 году член консервативной партии парламента Фиона Брюс сделала попытку прояснить, что аборты по причине пола ребенка являются незаконными, сославшись на широко распространенные в таких странах, как Индия и Китай, аборты плодов женского пола на малых сроках. Депутаты-феминистки усмотрели в этом попытку запретить аборты в целом. Бывшая депутат парламента Сара Волластон, в то время депутат от тори, отметила, что нет никаких доказательств того, что аборты младенцев определенного пола в Великобритании являются «систематической практикой». Изменить закон значило бы возбудить подозрение, что женщины – представительницы этнических меньшинств нуждаются в абортах. Их выбор можно поставить под сомнение, тогда как выбор белой женщины – нет. Какая женщина, столкнувшись с принуждением, доверится врачу и расскажет, что на нее оказывают давление, чтобы она добилась прерывания беременности? Примириться с этим принципом трудно. Но женщины заслуживают возможности сделать аборт даже тогда, когда мы не согласны с доводами, которые они приводят.

* * *

Чтобы понять, почему право на аборт важно для всех женщин, обратимся к Америке, где в настоящее время ведется скоординированная атака на право на аборт. В нескольких штатах идет обсуждение «законов о сердцебиении», которые исключают прерывание беременности в случае, если у плода бьется сердце. Оно может прослушиваться уже на шестой неделе беременности – через две недели после задержки месячных, т. е. раньше, чем многие женщины узнают, что беременны. Клиники, где производятся аборты, столкнулись с бюрократическими препонами, которые призваны затруднить их работу. Протестующие окружают клиники, освистывают женщин, которые ими воспользовались, раздают листовки, описывающие то, как женщины жалеют о сделанном аборте, и возможные риски для здоровья, связанные с процедурой. В Великобритании члены парламента от разных партий пытаются создать «зоны отчуждения» вокруг клиник, чтобы предотвратить это. В Америке, одержимой свободой слова, это неосуществимо.

Религиозное право в США также продвигает так называемые «законы о правоспособности», которые отметают прецедент Ро против Уэйда. Эти законы направлены на закрепление идеи о том, что плод – спустя минуты после зачатия или после первого деления яйцеклетки – это отдельное юридическое лицо. Но чем более человечно люди относятся к зародышу, тем менее принимают в расчет личность его матери.

По законам о статусе личности женщины привлекаются к ответственности после приема выписанных врачом лекарств во время беременности – из-за возможной опасности для плода. В одном случае женщину обвинили в убийстве после того, как она совершила попытку суицида, будучи на восьмом месяце беременности. Наркозависимую женщину обвинили в убийстве плода, когда ребенок родился мертвым. В Нью-Джерси женщину, известную как ВМ, обвинили в жестоком обращении с ребенком и отняли его за то, что она отказалась от кесарева сечения[132]. В июле 2019 года Марша Джонс, двадцатисемилетняя женщина из Алабамы, была арестована после того, как ее подруга выстрелила ей в живот в ссоре. Она спровоцировала конфликт, по мнению полиции, а значит, была ответственна за смерть своего ребенка. Возможное развитие подобной аргументации довольно очевидно. А что насчет женщины, у которой случился выкидыш на американских горках? А виновна ли та, что попала в автомобильную аварию? А та, что ела сыр бри? Невозможно жить в мире, не подвергая риску плод.

Обвинения против Марши Джонс были сняты после того, как дело получило резонанс. Однако они стали тревожным признаком уязвимости женщин в этой культурной войне. «Ясно, что нам еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем законы, изначально направленные на наказание женщин, особенно цветных, станут позорным пережитком прошлого», – написала в Твиттере Сесиль Ричардс, ранее бывшая президентом организации «Планируемое родительство».

Консерваторам удобно описывать аборт как моральную проблему: они защищают ценную жизнь человека. Я бы считала этот аргумент более привлекательным, будь он выдвинут пацифистами, которые верили в щедрое государственное финансирование охраны материнства и в сильную систему социальной защиты. Из уст американских правых, которые не поддерживают запрет на продажу населению штурмовых винтовок и лишили бедняков здравоохранения, это звучит как лицемерие. Если жизнь начинается с зачатия, то почему заинтересованность в ее защите заканчивается в момент рождения?

Феминистские аргументы в пользу права на аборт основаны на том, что женщина физически автономна. Государство не может конфисковать вашу почку или потребовать, чтобы вы стали донором спермы, заставить вас жить в определенном районе или выйти замуж за определенного человека. Так почему же оно имеет право заставлять вас вынашивать ребенка против вашей воли? И это работает в обе стороны: государство не должно иметь прав на стерилизацию «нежелательных» групп. В 1974 году выяснилось, что 14-летняя Мэри Элис Релф и ее 12-летняя сестра Минни оказались среди тех 100 000–150 000 человек в год, которые подверглись стерилизации по программе, финансируемой правительством. Сестры из черной семьи с юга Америки имели ментальные особенности, и, когда мать взяла их с собой, чтобы получить противозачаточные средства, ей вместо этого дали лист, который нужно было подписать «крестиком». Его приняли в качестве согласия на хирургическую стерилизацию дочерей. Другие женщины шли на стерилизацию под угрозой потери пособия по социальному обеспечению. В результате судебного разбирательства правительство США согласилось прекратить финансирование таких стерилизаций и добиваться действительно информированного согласия. Случившееся с Мэри и Минни показывает, почему некоторые активисты говорят о «репродуктивной справедливости», а не о «репродуктивных правах». Право иметь детей может быть оспорено точно так же, как и право на аборт.

В странах, где аборты полностью запрещены, женщинам причиняют ужасные страдания. Аборты все равно делаются, конечно, но они гораздо более опасны. В Сальвадоре женщин привлекают к ответственности за естественный выкидыш. С тех пор как в 1998 году закон был ужесточен, около 600 женщин попали в тюрьму по подозрению в преднамеренном прерывании беременности. Одна из них, Мария Тереза Ривера, дала интервью газете The Independent в мае 2016 года после того, как пять лет провела в тюрьме. «В тюрьме было ужасно, ужасно. Одну из моих сокамерниц избили. Там было очень тесно, и нам давали мало воды, – рассказала она репортеру Эндрю Банкомбу. – В камере, рассчитанной на 100 человек, содержали 250 женщин». В 28 лет Ривера жила на окраине Сан-Сальвадора со своим сыном Оскаром. Однажды ночью у нее начались сильные спазмы, она вышла в туалет, который находился на улице, и у нее случился выкидыш. Она упала в обморок. Она даже не знала, что беременна.

В больнице Ривере сказали, что она родила, а полиция устроила обыск в ее доме, где они и нашли плод. Ей дали сорок лет тюрьмы, и приговор был отменен только тогда, когда суд постановил, что нет достаточных доказательств того, что она сама спровоцировала выкидыш. В интервью The Independent отмечается, что на момент написания этой статьи в Сальвадоре за то же преступление за решеткой находятся двадцать пять женщин, «почти все они одиноки, бедны и в основном необразованны – женщины, у которых не было возможности сесть на двухчасовой рейс до Майами и посетить частную клинику». Это мрачная реальность ограничительных законов об абортах. Они больше всего затрагивают тех, кто не может позволить себе уехать, чтобы от них спастись. Богатые женщины в Сальвадоре могут выехать за границу, если им необходимо прервать беременность, но бедняки лишены такой возможности.

Однако нам не стоит успокаиваться, глядя на Сальвадор из страны первого мира, либеральной Британии. В конце концов, не нужно далеко ходить, чтобы найти истории подобной же несправедливости. На самом деле достаточно взглянуть по ту сторону Ирландского моря.

* * *

Я прибыла в аэропорт Дерри-Лондондерри морозным субботним днем. В этом городе в 1972 году случилось Кровавое воскресенье, когда британские солдаты открыли огонь по безоружным демонстрантам. Сейчас там находится «вечный огонь мира» и мост Мира, с которого Джон Мейджор и Тони Блэр призвали избирателей оставаться в Евросоюзе. Большинство населения Северной Ирландии в 2016 году проголосовало за то, чтобы остаться в нем.

Если вы забеременели в Северной Ирландии, вы можете обойти законы об ограничении абортов, отправившись в Англию или Шотландию. Как и в Сальвадоре, действующий закон причиняет больше вреда бедным женщинам. До июня 2017 года североирландские женщины должны были платить за аборт; аборты были недоступны в рамках Национальной службы здравоохранения. Это приводит меня в ярость: женщинам, чьи налоги идут на медицинское обслуживание, отказано в доступе к нему. Этот закон был изменен после кампании депутата от лейбористской партии Стеллы Крейси и других.

Впрочем, даже и сейчас врачи общей практики в Северной Ирландии не могут давать направления на аборт. И женщинам приходится идти в британскую консультационную службу по вопросам беременности или в клинику Мэри Стоупс, чтобы им назначили процедуру. Также им необходимо получить отгул на работе. Возможно, им придется нанять няню – 55 % британских женщин, которые идут на аборт, уже имеют детей. Им, возможно, придется найти правдоподобное объяснение своим поездкам, которое они смогут преподнести консервативной семье и друзьям.

На практике вы можете купить таблетки для прерывания беременности онлайн. Это незаконно, но дешевле, чем поездка в другую страну, и (относительно) безопасно. Я говорю «относительно», потому что, если принять эти таблетки на сроке более 12 недель, резко возрастает вероятность обильного кровотечения. Организация «Женщины на волнах», которая предоставляет консультации по аборту и проводит прерывание беременности в нейтральных водах, считает, что если женщины принимают таблетки во втором триместре, то это стоит делать в больнице или неподалеку от нее. «Поймите, что вы потеряете не только много тканей и крови, но и плод (размер зависит от продолжительности беременности), который можно распознать как таковой, – советует сайт организации. – Видеть это может быть довольно неприятно. Крайне не рекомендуется делать аборт через пятнадцать недель в одиночку из-за высокого риска осложнений и потому, что это может быть очень травматично».

Существует также риск, что к вам нагрянет полиция. Именно это и подтолкнуло Китти Колетт и Дайан к действию. Они услышали историю о двадцатилетней женщине, чьи соседи донесли, что она покупала таблетки для прерывания беременности, и ее приговорили к условному заключению в апреле 2016 года. Суд установил, что эта женщина не могла себе позволить приехать на материк. «Мы впервые услышали о том, что кто-то оказывается в суде за то, что сделал со своим собственным телом», – рассказала Китти[133]. На самом деле этот случай не был единственным: женщину из Северной Ирландии обвинили в покупке таблеток для дочери-подростка. Семейная пара двадцати лет получила предостережение за то же преступление.

В разговоре проявились разные характеры женщин. Колетт была похожа на птичку, блондинка, говорунья, ее речь была расцвечена пунктиром затейливых ругательств. Она отыскала меня в интернете и с радостью обнаружила, что я писала о том, «как мы противостоим злодеям и нападениям на женщин». Дайан выглядела безупречно элегантной, практичной и зрелой леди. Стройная, с белыми волосами, в ярко-рыжих брюках, у нее единственной из всех троих были собственные дети, а также пасынки и приемная дочка. Местная активистка Горетти Хорган рассказала мне, что, когда Дайан сказали, что ей, возможно, придется провести два года в тюрьме, ее реакция была прагматичной: теперь-то она сможет наверстать упущенное в чтении. Колетт и Дайан вместе участвовали в протестах против оружейной компании Raytheon, снабжавшей Израиль оружием, которое использовалось для вторжения в Ливан и подавления несогласных в Газе. В 2006 году девять человек – «Девятка Raytheon» – ворвались в офис компании в Дерри. Три года спустя девять женщин повторили протест. Горетти Хорган и Дайан участвовали в нем. В итоге они застряли между двумя дверями здания и таким образом превратили ситуацию в импровизированную сидячую забастовку.

Они сказали судье, что, совершая уголовное преступление, они хотели предотвратить куда большее – создание того, что Дайан назвала «машинами смерти», оружия, которое может быть использовано против детей.

Китти, на вид явно более пылкая, горела активистским рвением: она познакомилась с двумя другими женщинами в ходе кампании по абортам. Были грандиозные планы по привлечению гораздо большего числа женщин, но они развеялись, когда забрезжила перспектива судебного преследования. Осуждение или привлечение по Закону 1861 года о преступлениях против личности приравнивается к обвинению в нападении. Эти факты необходимо указывать в анкетах при устройстве на работу с детьми или социально незащищенными взрослыми, а также при безвизовом посещении таких стран, как Америка. Может ли учитель или молодая женщина, которая хочет путешествовать по миру, позволить себе такой риск, рассудили эти три женщины. «У девушек помоложе своя жизнь, – сказала Китти. – Даже если вы не получите 14 лет тюрьмы, что определенно немало, вам вынесут обвинительный приговор, и придется с этим жить всю жизнь». К тому же, по ее словам, протест привлек столько внимания именно потому, что они уже вышли из детородного возраста[134]. «Женщины постарше теряют гораздо меньше», – добавила Дайан.

Оказалось, что офицеры полиции не очень удивились, когда пришли три женщины, потому что они записались заранее. «Нам пришлось ждать несколько недель, прежде чем нам позволили прийти, – сказала Дайан. – Мы были очень спокойны».

Женщины и их адвокат прибыли в полицейский участок Дерри 23 мая 2016 года и были препровождены в специальный кабинет для проверки подготовленных показаний. «Я хочу сообщить, что приобрела те же "таблетки для прерывания беременности на сроке девять недель", что и две женщины из Северной Ирландии, которым было предъявлено обвинение в "закупке", – написано в заявлении Колетт Девлин. – Я делаю это потому, что верю, как и две эти женщины, что не нарушаю никаких законов, приобретая таблетки с теми же свойствами и тем же способом применения, которые широко используются в системе здравоохранения Шотландии, Уэльса и Англии для проведения абортов… Я убеждена, что эти обвинения продиктованы мстительностью и являются проявлением общего отношения к женщинам в обеих частях Ирландии».

Заявление Китти (в котором указано ее полное имя – Кэтлин) звучит в унисон с убеждениями Колетт: «Право определять нашу собственную репродуктивную жизнь должно принадлежать нам». Колетт также осудила «фундаменталистский» характер прежнего и действующего правительств Северной Ирландии, которые препятствовали распространению Акта об абортах 1967 года на шесть графств. «Чтобы бросить вызов этой абсурдной ситуации, мы решили совершить явку с повинной, – заключила она, завершив это фразой, которая прозвучала как эхо идей суфражисток и движения за гражданские права в США: – Я верю, что у меня есть юридическая обязанность исполнять хорошие законы, но у меня есть моральная обязанность сопротивляться плохим».

Затем женщины позировали для фотографов, дали интервью для телевидения и, покинув участок, пропустили по стаканчику виски.

* * *

Когда я начинала писать эту книгу, женщины в Ирландской республике столкнулись с тем же выбором, что и их сестры к северу от границы. В 1983 году восьмая поправка к Конституции страны придала жизни матери и плода одинаковый юридический вес. Это удивительная формулировка, потому что звучит она привлекательно – потенциальный человек заслуживает своего шанса, – но ее практический эффект был ужасен. Беременным женщинам отказывали в лечении онкологических заболеваний, потому что это рискованно для плода. Хотя аборт был разрешен для сохранения жизни женщины, консультант-акушерка Луиза Кенни рассказала The Irish Times, что была свидетелем того, как женщине отказали в медицинской помощи из страха нарушить закон. «Это возмутительная ложь – утверждать, что Восьмая поправка не изменила медицинского обслуживания или не оказала негативного влияния на судьбу женщин, больных раком, – рассказала она газете в апреле 2018 года. – Восьмая поправка отразилась на медобслуживании каждой женщины репродуктивного возраста со сложным анамнезом в этом государстве».

В 2012 году с 31-летней стоматологом Савитой Халаппанавар произошел несчастный случай: у нее начался выкидыш на семнадцати неделях беременности. Она приехала в университетский госпиталь Голуэй с полурожденным плодом, вышедшим из матки во влагалище. Она попросила сделать ей аборт – и получила отказ. Доктора сказали, что ничего нельзя поделать, пока сердце плода не остановится. Одна из акушерок заметила ей и ее мужу, что «Ирландия – католическая страна».

По прошествии трех дней, когда состояние Савиты ухудшилось, медицинская бригада в конце концов диагностировала у нее сепсис – заражение крови – и согласилась дать ей мизопростол для прерывания беременности. Она родила до введения препарата. В 01:09 ночи, через четыре дня, она умерла от сердечного приступа, вызванного заражением крови. В заявлении в полицию Северной Ирландии Колетт Девлин охарактеризовала решение об отказе в лечении Халаппанавар как «равносильное убийству».

После смерти Савиты Халаппанавар высокопоставленные церковные чины заявили, что движение за свободу выбора «политизирует» трагедию. По их словам, не было никаких доказательств того, что причиной несчастья стали ирландские законы об абортах. Между тем мнения известных людей стали расходиться. Сотрудники больницы говорили о неопределенности, созданной законом. Один врач сослался на то, что над ним висел «дамоклов меч». Старшего акушера, профессора Сабаратнама Арулкумарана, попросили провести расследование. Он обнаружил, что Халаппанавар скончалась от «медицинского несчастного случая», а ее муж позднее пришел к мировому соглашению с больницей за шестизначную сумму. В 2013 году ирландский парламент, Дойл, принял закон, прямо разрешающий аборты в тех случаях, когда жизнь женщины находится в опасности, в том числе из-за риска самоубийства. Обычно для этого требуется подпись трех врачей, но в экстренных случаях может быть достаточно одного врача.

Однако дальнейшие реформы шли медленно. Через пять лет после смерти Савиты явно возмущенный сэр Сабаратнам Арулкумаран дал показания перед ирландским правительственным комитетом. Они были недвусмысленными: Восьмая поправка убила Савиту Халаппанавар. «Было совершенно ясно, что руки у врачей связаны юридическими путами. Кто угодно, любой ординатор сказал бы, что у нее сепсис и беременность нужно прерывать, – сказал он. – У нее был сепсис. Однако если бы ей сделали аборт, когда она этого требовала, то сепсис бы не возник. Мы бы никогда о ней не услышали, и она была бы жива сегодня». Дорого обходится право на жизнь. Ирландские законы об абортах подразумевали, что Савита Халаппанавар – 31-летняя женщина, имеющая партнера, работу, семью, жизнь, – должна умереть бессмысленной смертью. Она умерла, чтобы спасти плод, у которого не было шанса выжить.

Другие женщины тоже стали высказываться, в том числе и те, у кого был нежизнеспособный плод из-за таких болезней, как анэнцефалия, когда у зародыша не развивается бо́льшая часть мозга. Эти женщины должны были вынашивать плод 9 месяцев, выдержать боль и опасность родов, зная, что у них не будет ребенка. Автор ирландских комедийных рассказов Грэм Лайнехан, который сейчас проживает в Лондоне со своей женой Хелен, рассказал прессе, что у их будущего ребенка обнаружили акранию, при которой купол черепа не смыкается над мозгом. «В Ирландии Хелен стала бы преступницей, прервав беременность, – сказал Грэм газете The Guardiаn в 2015 году. – Ей пришлось бы выносить ребенка, зная, что он умрет в муках сразу после того, как она даст ему жизнь. Я всегда гордился тем, что я ирландец, но наши законы об абортах меня позорят. Этим невозможно гордиться. Это варварство».

Но были и более ординарные, менее драматичные случаи. Женщины, которые не могли позволить себе еще одного ребенка. Женщины, забеременевшие в нестабильных отношениях. Женщины, которые просто не хотели рожать. В ходе кампании «Отмена Восьмой поправки» Коймэ Энглин запустила проект под названием «Ежедневные истории», где личные признания иллюстрировались изображениями рассказчиц. «Фотографии могут быть несколько предвзятыми, – сказала она мне по скайпу в преддверии голосования. – Нам хотелось, чтобы любой отец, читая это, мог представить себе свою дочь».

Энглин узнала, что беременна, в октябре 2016 года. Ей было 27 лет, она жила в Дублине, работала в сфере IT, и у нее был парень, который работал в основном за рубежом. «Арендная плата в Ирландии становится все выше день ото дня, это абсолютное безумие, – сказала она. – Поэтому, когда я узнала, что беременна, я по понятным причинам была очень обеспокоена, потому что едва могла позволить себе такую аренду, не говоря уже о том, чтобы привести ребенка в этот мир». Она пошла на консультацию для тех, кто находится в сложной ситуации из-за беременности, и три-четыре дня обдумывала решение, прежде чем пришла к выводу, что не может позволить себе иметь ребенка. Ее парень поддержал ее, и они решили поехать в Манчестер, чтобы прервать беременность. Ночь перед поездкой она провела, объезжая автозаправки в Дублине, где снимала из банкоматов 440 евро для оплаты процедуры.

На следующий день была «ужасная поездка». Она была уставшей и нервной. Она беспокоилась о том, правильно ли поступает. «Я помню, как мы сидели в кафе аэропорта в Дублине, собираясь завтракать, – мой парень сказал, что мы должны взять сэндвичи, чай, а я просто сидела за столом. Он вернулся с заказом, и только тут до него дошло, что мне нельзя есть. Я ничего не сказала. Но я помню этот взгляд – выражение полной беспомощности в его глазах». Помимо аборта, пара должна была оплатить перелет и проживание в отеле. Клиника советует женщинам не пускаться сразу в обратный путь из-за возможности осложнений, да и авиакомпания может отказать им в посадке, потому что они выглядят нездоровыми.

С учетом длительности поездки Энглин понадобилось придумать историю, которую можно рассказать семье. Она решила сказать, что ее парень подарил ей путешествие как сюрприз, чтобы купить винтажную одежду. «Я была измотана. Из клиники мы пошли в отель, чтобы пообедать – нужно поесть вскоре после операции, потому что вам нельзя было есть на протяжении предыдущих 12 часов, – сказала она. – А потом – пока еще хватает обезболивающих и пока действует анестезия, нам нужно было пойти в эти винтажные магазины, чтобы сделать селфи и купить винтажный топ – принести домой на случай, если кто-нибудь спросит. Я вспоминаю это и недоумеваю: Господи Иисусе, о чем я думала?»

Вернувшись в Ирландию, Энглин почувствовала себя онемевшей, потому что не могла и не должна была ни с кем говорить о своем опыте. В течение трех месяцев она ни с кем этим не делилась, кроме лучшей подруги. «Вряд ли ты можешь позвонить кому-то и сказать: "Слушай, со мной случилось вот такое, не знаю, как это пережить. О, а еще у меня очень, очень сильное кровотечение уже три недели, и я не знаю, умираю ли я". Ты действительно чувствуешь этот страх».

Потом она случайно встретила знакомую, Мэри, которая вела кампанию «Отмена Восьмой поправки». На Мэри была футболка со слоганом: «Право на аборт: свободно, безопасно, легально». И Энглин выложила ей свою историю. «Как будто кто-то выдал мне талончик на то, чтобы излить душу незнакомому человеку. Я рассказала ей обо всем… я снова почувствовала себя нормальной, а не какой-то преступницей».

Ее опыт дал толчок проекту «Ежедневные истории». Она хотела показать весь ужас, стигматизацию и немоту, порожденные ирландскими законами об абортах. Также она хотела показать, как тяжело друзьям и партнерам женщин быть свидетелями их страданий. В историях мужчин часто говорилось о беспомощности: «Я не мог быть рядом со своей женой». «Я не мог исполнить традиционную мужскую роль – выскочить из-за угла и всех спасти. Я должен был сидеть в зале ожидания и ничего не делать». Она считала, что эти признания тяжело читать; они напоминали ей глаза ее парня, когда он пытался поддержать ее завтраком в аэропорту, и то, «как ему пришлось сидеть в зале ожидания на протяжении шести часов, не зная, что происходит за закрытыми дверями».

* * *

Коймэ Энглин закончила нашу беседу размышлением о том, что бы она сделала, если бы кампания за отмену Восьмой поправки не смогла завоевать достаточной поддержки ее сограждан. Она взяла бы отпуск на месяц, может, чуть больше, а затем возобновила бы борьбу. Она была измучена, но сдаваться не собиралась.

Ни одна из тех, с кем я разговаривала до референдума в мае 2018 года, не была удовлетворена его результатами. Брекзит и избрание Дональда Трампа убедили многих активисток в том, что социальный либерализм – это пустая трата сил.

Дайан Кинг, активистка из сельского консервативного Донегала, написала мне на электронную почту за несколько недель до голосования, чтобы сообщить, что она обеспокоена. Ее попытки агитировать соседей по округе не добавляли уверенности.

Я приехала в Дублин в четверг, за день до начала голосования. Это культурная столица, но куда более человечного масштаба, чем мой родной Лондон: полмиллиона жителей, в сравнении с 8 миллионами. Я постоянно сталкивалась с известными активистами, журналистами и общественными деятелями. Повсюду мелькали джемперы с надписью: «The Repeal» («Отмена») – угловатые белые буквы на черных толстовках. На референдуме ставился вопрос, хотят ли избиратели отменить Восьмую поправку к конституции, «чтобы в законе можно было предусмотреть прерывание беременности». В поезде метро от улицы Тара до Дан-Лэри я видела молодых женщин и мужчин со значками «Да» – или его ирландским эквивалентом «Тá». В 21:30 несколько десятков активистов собрались на дублинском мосту Джеймса Джойса. По их словам, они хотели увидеть последний заход солнца при Восьмой поправке. Машины, такси и даже грузовики сигналили при виде огромного вязаного баннера Repeal, который несли в начале процессии.

Везде были плакаты с изображением Савиты Халаппанавар, но фонарные столбы пестрели и плакатами с надписью: «Нет». Избирателей призывали «спасать жизни», «любить обоих». Повсюду висели фотографии эмбрионов с сообщениями о том, когда их сердце начинает биться. «Мне девять недель, я могу зевать и брыкаться. Не отменяйте меня», – гласил один из плакатов. В риторике, которая, по мнению кампании «Да», была занесена из Америки, на плакатах против абортов было написано не «нерожденные», а «еще не родившиеся».

Участие хорошо финансируемого американского движения пролайферов ни для кого не было секретом. И Google, и Facebook в преддверии дня голосования наложили ограничения на рекламу, связанную с референдумом. Сама кампания порой вызывала ожесточение. «На меня кричали, в меня плевали, называли детоубийцей, – рассказала Лиза Уилкинсон, директор компании Elbowroom и организатор митинга, двигаясь со мной к реке. – Но мы старались оставаться позитивными».

На следующий день я пришла к штабу кампании Repeal, где было очень тихо: все участвовали в голосовании. «За последние три месяца закрытая прежде тема абортов в Ирландии вырвалась на поверхность, – мягко объясняла Орла О'Коннор, содиректор Together For Yes. – Поэтому идея, что абортов в Ирландии нет, что мы не должны думать об этом… Это разговор, которого люди так долго пытались избежать».

В ходе кампании был достигнут тонкий баланс между широким охватом и ясностью сообщения, что позволило создать коалицию из более молодых, радикальных активистов и таких групп, как «Деды за отмену» (Grandfathers for Yes). Это напомнило мне о том, как Китти гордилась местной католической школой для девочек в Дерри, где прошли протесты против учителя, который во время занятий настаивал на необходимости Восьмой поправки. «Они возмутились, – сказала она. – И это замечательно!»

Лидеры основных партий поддержали реформу, которую можно было бы рассматривать как дело элит, но это бы означало проигнорировать долгую историю церкви в Ирландии, которая диктует моральные ценности. Премьер-министр Ирландии Лео Варадкар предложил законопроект на случай отмены поправки, одновременно и более, и менее либеральный, чем английский закон: аборт возможен по требованию женщины, но при сроке до двенадцати недель. Крайне важно, что, в отличие от Брекзита, здесь люди знали, что будет означать голосование за перемены.

Не менее важно и то, что язык кампании «Да» был предельно конкретен и сфокусирован на женщинах: «Твоя мать. Твоя дочь. Твоя сестра. Ее выбор»[135].

Группа агитаторов, которая любезно позволила мне выступить на празднике в день голосования в общественном клубе в Дан Лэри, была смешанной: мужчины и женщины пенсионного возраста, а также молодые родители и студенты. «Очень заметным отличием от предыдущих кампаний стало то, что женщины выступили вперед, рассказывая собственные истории, – сказала мне Орла О'Коннор. – Это было невероятно… Я думаю, что ирландцы впервые по-настоящему услышали, как влияла на жизнь Восьмая поправка».

Моя поездка в Дублин оказалась удивительно эмоциональной. Сейчас я понимаю, что мне нужно было окунуться в кампанию против Восьмой поправки. Последние несколько лет право на аборт по всему миру подвергалось атакам. Одним из первых шагов Дональда Трампа в должности президента стало восстановление правила «глобального молчания», которое запрещало благотворительным и неправительственным организациям в развивающихся странах получать финансирование из США, если они упоминают об абортах. У президента Трампа было четыре года, чтобы перестроить Верховный суд, предоставив твердое большинство консерваторам[136]. Законодательная норма, рожденная прецедентом Ро против Уэйда и дававшая женщинам «экзистенциальную свободу», оказалась под угрозой. В Британии местным фаворитом на роль следующего консервативного лидера стал Джейкоб Рис-Могг, католик и отец шестерых детей, который говорил, что он «безоговорочно против» абортов, даже в случае изнасилования.

В пятницу, когда голосование уже завершалось, я отправилась к мемориалу Савиты Халаппанавар в южном Дублине. Это немного напоминало паломничество. Ее лицо было нарисовано на стене ярко-розовым цветом, и люди клали цветы и значки Repeal на тротуар. Также они оставляли записки. Одну я запомню навсегда, потому что она показывает, как дискуссия об абортах создала связь между двумя женщинами, ни одной из которых я никогда не узнаю. Послание было адресовано Савите. «Мне так жаль, что мы тебя подвели, – говорила надпись. – Твоя гибель не будет напрасной».

* * *

Возможно, вы знаете, что случилось дальше. Я вернулась в номер отеля, когда The Late, Late Show изменил свою программу ради показа экзитпола. Нас предупредили, что результаты могут быть неточными, потому что не существовало исходных данных, с которыми организаторы опросов могли бы сопоставить изменения.

Последний референдум по Восьмой поправке проходил в 1983 году, когда за ее сохранение высказались все регионы страны (за исключением либерального южного Дублина). Оказалось, что данные экзитпола были чрезвычайно точными. Он зафиксировал сокрушительную победу голосовавших «за отмену»: примерно 7 из 10 ирландских избирателей хотели отмены Восьмой поправки. Твиттер обезумел. Мой Ватсап разрывался. Я получала даже СМС, как в каком-нибудь 2014 году. За всю мою политическую жизнь я не чувствовала такого всплеска облегчения, гордости и радости. Последнее было самым интересным, потому что участники кампании беспокоились о том, что (в отличие от референдума 2015 года, легализовавшего однополые браки) они не смогут рассылать оптимистичные сообщения, чтобы не быть обвиненными в том, что они приветствуют детоубийство. Но когда голосование было выиграно, последовало настоящее ликование. Таким женщинам, как Коймэ Энглин, больше не придется в спешке и страхе предпринимать тайные поездки за море. Такие, как Орла О'Коннор, избавлены от стыда за то, что открыто говорят об абортах. Такие, как Дайан Кинг, направились через границу, чтобы провести опрос в самом проблемном месте – в Донегале, единственном регионе, где большинство проголосовало против отмены поправки. Женщины больше не должны были носить плод, зная, что их ребенок родится мертвым. Мужчины сплотились, поддерживая кампанию, и теперь таким мужчинам, как партнер Коймэ Энглин, больше не придется бессильно наблюдать, как страдают их близкие. Это было трудное противостояние, но участники кампании выиграли его.

На следующий день я стояла во дворе Дублинского замка и смотрела, как толпа кричит, что церковь и управляющий ею класс мужчин больше не контролируют женские тела. Память об этой победе будет питать новое поколение активистов. И в толпе я увидела табличку с обещанием будущей битвы. Там было написано: «Теперь на Север».

* * *

На момент написания этой главы я не знала, чем закончится история Китти, Дайан и Колетт. После голосования ирландцев политики в Вестминстере начали готовить изменения в законодательстве теперь уже Северной Ирландии. Они надеялись отменить закон 1861 года и позволить каждой из автономных наций Соединенного Королевства разработать свои собственные рамки для легализации абортов. Затем они поменяли тактику, пытаясь обратить в свою пользу приостановленную ассамблею в Штормонте. В июле 2019 года Стелла Криси и другие предложили, если Штормонт так и не соберется к осени, аборты легализовать. Эта идея аккуратно обошла возражения социально-консервативной демократической юнионистской партии (DUP), голоса которой поддерживали правительство консерваторов в Вестминстере. Закон был принят.

Некоторые были обеспокоены тем, что решение принималось, минуя Штормонт. Я бы сказала им, что взгляды DUP не отражают взглядов большинства их избирателей. Исследование, использовавшее данные Northern Ireland Life and Times survey за 2016 год, показало, что 78 % опрошенных поддерживают легальные аборты в случае изнасилования и инцеста, а 81 % – в случае несовместимой с жизнью патологии плода. Примерно две трети (63 %) были согласны с тем, что «женщина имеет право выбирать, делать или не делать аборт».

В ожидании принятия закона три женщины праздновали более мелкие победы. В 2017 году в Международный женский день полиция ворвалась в офис известной активистки Хелен Крикард, но ушла с пустыми руками. Хелен не привлекли к ответственности. За несколько дней до этого был совершен рейд в дом одного активиста, и полиция связалась примерно с 15 женщинами, чтобы сообщить, что пакеты с таблетками перехвачены. Несмотря на это, не было возбуждено ни одного нового уголовного дела, даже когда активистки глотали таблетки для прерывания беременности непосредственно у здания суда в ходе митинга за свободу выбора в Белфасте.

Когда я познакомилась с Колетт, Дайан и Китти, они имели «неопределенный юридический статус», но, похоже, никто не жаждал ими заниматься. Они вернулись к нормальной жизни, сделав паузу только для того, чтобы посетить шикарный отель в Вашингтоне, где им вручили награду за их деятельность от одного американского журнала. «Мне позвонили и уведомили, что нас номинировали, и мы были просто в шоке, – сказала Китти. – Я говорю: "Нет, нам это не интересно", а он: "Это уже опубликовали в прессе". Вот и все». До этого Колетт, по ее воспоминаниям, оказывалась в отеле Four Seasons лишь во время акции протеста против бывшего главы Шинн Фейн: «Мы вели агитацию за права женщин, и тогда нас вышвырнули вон».

Полиция, как они догадывались, знала, что имеет дело уже не с одиночками или маргинализированными женщинами, которые готовы быстро признать вину или внять предупреждениям. «Надо относиться к этому как к движению против рабства, – сказала Китти. – Шаг за шагом. Не будет стремительной революции, как нам бы хотелось. Мы можем получить свое только постепенно».

* * *

Я пишу этот текст и сознаю, как велик соблазн сфокусироваться на «хороших» абортах, когда женщин не в чем винить. Женщину изнасиловали; плод не мог выжить; только это медицинское вмешательство могло спасти ей жизнь. А как быть с женщиной, которая выпила лишнего и не настояла на использовании презерватива? Что, если женщина получила пищевое отравление и ее противозачаточные не сработали? А если девочка-подросток, как я, делала ставку на прерванный половой акт, но просчиталась?

Как и в случае развода, при аборте права человека не могут быть обусловлены тем, насколько безупречно человек себя вел. «Хорошо» разводиться – если партнер вам изменил, избил или бросил. «Плохо» разводиться – если у людей не получилось быть вместе, или вы ему изменили, или вы осознали, что вам вообще не стоило выходить замуж.

Феминистки должны сопротивляться всем попыткам передоверить государству право решать, были ли они непослушными или милыми. Женщины заслуживают права голоса – независимо от того, как они его используют. Они заслуживают секса без опасений забеременеть, даже если общество не одобряет их партнеров. Они заслуживают возможности укрыться в кризисном центре, даже если они снова и снова возвращаются к партнеру. Они заслуживают декретного отпуска, даже если это усложняет жизнь их работодателю. Они заслуживают того, чтобы к ним относились как к равным, хотя их жизнь и тело не похожи на мужские.

В дискуссии об абортах есть два типа трудностей, которые должен осознавать феминизм. Даже Неудобные женщины заслуживают прав человека, и даже сложные аргументы должны быть приведены. Возможно, трудно защищать женщину, которая делает пятый аборт, но альтернатива – доверять контроль над собственным телом только добродетельным женщинам – много хуже. Не в последнюю очередь потому, что стандарты добродетели у всех разные, а мораль эпохи может резко измениться. (Когда впервые появились таблетки для прерывания беременности, они распространялись только среди замужних женщин.) Остается лишь один аргумент – тот, что приводила Китти О'Кейн, обходя дома с агитацией за отмену Восьмой поправки: «Доверяйте женщинам… Сколько, по-вашему, должна выстрадать женщина, чтобы вы могли принять решение в ее пользу?»

Разве это не революционно? Доверяйте женщинам. Даже когда они совершили ошибку, были пьяны, должны были быть внимательнее, не обратили на что-то внимания или у них есть еще одна из миллиона других «сложностей». Доверяйте женщинам.

ПОСТСКРИПТУМ

22 октября 2019 года повторного созыва Штормонта не потребовалось: в Северной Ирландии произошла декриминализация абортов (и легализация гей-браков). «Ваш рассказ не останется лежать в столе», – написала Дайан в ответ на мое электронное письмо. Ни ее, ни Колетт, ни Китти не преследовали по закону; более того, дело, которое спровоцировало их протест, возбужденное против матери, купившей таблетки для аборта своей дочери, было прекращено.

Не все остались довольны. Дайан слышала об одной медицинской организации, которая повесила на дверь табличку «МЫ ЭТИМ НЕ ЗАНИМАЕМСЯ». Она считает, что «какое-то время» полемика будет продолжаться. Тем не менее активистки в Дерри торжествовали. Они отпраздновали победу выступлениями на площади Гилдхолл, а позже направились на официальный прием «в здание Совета, что подчеркивало, что нас больше нельзя игнорировать или считать отступниками». Затем все они отправились в паб.

11. Право быть неудобными

Я считаю, что именно прошлое делает настоящее осмысленным и, более того, наше прошлое останется ужасным, пока мы отказываемся честно его оценивать.

Джеймс Болдуин

Феминизм всегда будет неудобным. Его цель – репрезентация половины человечества, трех с половиной миллиардов (это число уточняется) представителей разных рас, классов, происхождения и вероисповедания. Феминизм сущностно революционен, он бросает вызов фундаментальным основам общества. Он имеет глубоко личную окраску, освещает самые интимные переживания и перипетии личных отношений. Он отвергает разделение общественной и частной сфер. Он проникает всюду, от парламентских залов до супружеской спальни. Он не игнорирует ни один аспект нашей жизни. Феминизм – это и теория, и практика. И видит бог, как он сложен. Он отвергает простую категоризацию и лежащие на поверхности ответы. Феминизм всегда требует мысли, аргументации и согласия в его собственных рядах, прежде чем обратить свои силы на весь остальной мир. Нужно иметь четкие цели, поддержанные общим консенсусом, иначе все сведется к бесконечным и безобразным спорам о приоритетах. Нужны лидеры, которые не станут тиранами. Нужны последователи, которые тратят время на борьбу с угнетением, а не друг с другом. Все это чрезвычайно сложно.

Есть еще одна проблема, присущая только феминизму. Это движение, осуществляемое женщинами и во имя женщин. А чего мы ждем от женщин? Совершенства. Доброты. Самоотверженности. Мы волнуемся, как бы женщины не «заполонили все». Мы неодобрительно считаем женщин-первопроходцев «проблематичными», потому что они придерживаются взглядов, типичных для их эпохи. Мы придирчиво выискиваем слабости феминизма, точно хотим убедить себя: женщины не могут прыгнуть выше головы. Тех, кто бросает вызов авторитетам или стремится к власти, мы называем мужеподобными, многословными, наглыми, эгоцентричными. Мы обвиняем их в том, что они «продвигают себя» или «хотят казаться лучше, чем они есть». Феминисткам достается вдвойне: назовите любую пионерку этого движения, и тотчас найдутся те, кто ее ненавидит, в том числе среди феминисток. Критик Эмили Нуссбаум описала эту проблему так: «Тебя ставят на пьедестал, и весь мир пытается заглянуть тебе под юбку».

Время, которое я провела с моим собранием Неудобных женщин, было полезным. Я избавилась от привычки смешивать любовь с восхищением. Достижения Мэри Стоупс меня восхищают, но я признаю, что ее тексты ужасны. Я восхищаюсь суфражистками, но очень неоднозначно отношусь к насильственным методам. Меня восхищает Джаябен Десаи, хотя ее протест провалился, и Эрин Пицци, хотя она могла бы выбрать себе компанию получше. Все эти женщины вписаны в историю феминизма не вопреки своим недостаткам, а потому, что мы все несовершенны. Мы должны сопротивляться современному позыву выбирать между двумя крайностями: приукрасить или отвергнуть. История всегда интереснее, если она сложная. Стирая недостатки и неудобную правду, мы обедняем историю. Проблемы есть всегда. Все битвы сложны, и мы тоже должны быть сложными.

* * *

Чему могут научить феминистку Неудобные женщины прошлого? Первое: становясь на сторону прогресса, ты наживаешь врагов. Не бывает феминизма, который всем нравится. Как?! Разве женщины не должны быть милыми? Да, от них ждут этого – и это дурацкие ожидания. В 1854 году Ковентри Патмор написал стихотворение «Ангел в доме» (The Angel in the House), идеализирующее его жену. Если честно, оно написано плохо, просто отвратительно, в худших традициях викторианской сентиментальности, и рифмы примерно такие же изысканные, как удар ботинком по лицу. Приготовьтесь:

Her, the most excellent of all,

The best half of creation's best,

Its heart to feel, its eye to see,

Its aim and its epitome[137].

Это произвело эффект: два поколения женщин-поэтов находили его столь тошнотворным, что не могли оставить его без ответа. Дело в том, что ангелом быть нелегко, ангелы должны знать свое место: но, дорогая, ты просто более ловко меняешь подгузники! «Когда-то на этой планете существовала порода ангелов», – писала Шарлотта Перкинс Гилман в 1891 году:

Преимущества обладания подобным существом были неисчислимы… Человеческие создания жили своей жизнью, занимались ежедневным трудом и утешались, как считали нужным. Обычно они возвращались домой усталые и рассеянные, и уж это было неотложным делом ангелов подготовить для них улыбку – благостную, вечную небесную улыбку. По несчастливым свойствам человеческой природы, от ангелов помимо их небесных обязанностей – улыбаться и дарить утешение – требовалось еще готовить еду, убирать, шить, ухаживать за больными и детьми и прочие житейские заботы. Но эти дела не должны были нисколько умалять ангельских добродетелей.

Женщина, которой первый попавшийся чувак советует: «Повеселей, крошка», должна исполниться этим весельем. Недостаточно того, что мы занимаемся своим делом, живем своей жизнью. Мы должны еще позаботиться о том, чтобы и все вокруг нас были довольны.

Вы хотите услышать, как еще высмеивали Ковентри Патмора? Конечно, хотите. В 1931 году Вирджиния Вулф читала лекцию в Обществе женщин-профессионалок, где обозначила еще одну проблему «домашних ангелов»: они должны быть милыми, а писатели этого не могут.

Однажды проведя ручкой по бумаге, я поняла, что даже рецензию невозможно написать, если у вас нет своего мнения о природе человеческих отношений, о морали, о сексе. Согласно представлениям о «домашних ангелах», женщинам не пристало свободно и открыто решать такие вопросы; они должны очаровывать, умиротворять и – скажем прямо – лгать во спасение… Убить в себе «домашнего ангела» – это часть работы женщины-писателя.

Не нужно быть писательницей, чтобы почувствовать на себе власть таких ожиданий. Сегодня мы бы назвали это женской социализацией, которая начинается очень рано. Социолог Барбара Ротман обнаружила, что беременные женщины, которые не знали, какого пола у них будет ребенок, описывали свои ощущения от движений плода примерно одинаково. Но матери, которым пол будущих детей был известен, использовали язык стереотипов: мальчики толкались «сильно» или «энергично»; девочки были «не слишком активны». В детстве мальчики «хулиганили», а девочки «капризничали». Попробуйте поменять местами глаголы. Это звучит неестественно.

Опыт людей, переживших коррекцию пола, говорит о том, как сильно на нашу жизнь влияют чужие ожидания. В июле 2006 года нейроученый Бен Баррес – родившийся женщиной, в детстве его звали Барбара – в журнале Nature оспорил предположение президента Гарвардского университета Ларри Саммерса, что «именно различия во врожденных способностях куда более, чем дискриминация, повинны в том, что женщины не могут построить научную карьеру». Иными словами: успокойтесь, девушки просто слабы в математике. Баррес представил доказательства обратного, использовав свои годы жизни в качестве женщины как личную «экспериментальную контрольную группу». Совершив гендерный переход, он однажды услышал, как в аудитории сказали: «Бен Баррес сегодня провел отличный семинар, его работы гораздо лучше, чем у его сестры». У него не было сестры. Люди просто воспринимали Бена серьезнее, чем Барбару.

Баррес добавил, что прием тестостерона позволил ему улучшить пространственное восприятие, что ему стало сложнее заплакать, но самые ощутимые изменения в его жизнь внесло то, что теперь в нем видели мужчину. «Это было заметнее всего: люди, которые не знают, что я трансгендерный человек, относятся ко мне гораздо уважительнее, – писал он. – Я даже могу закончить фразу, и мужчина меня не перебьет». Писательница Яна (некогда Джеймс) Моррис в результате коррекции пола получила ровно противоположный опыт. «Чем больше со мной обходились как с женщиной, тем более явственно я ею становилась, – пишет она в мемуарах «Головоломка» (Conundrum) 1978 года. – Если люди считали, что я не в состоянии развернуть машину или открыть бутылку, я действительно оказывалась подозрительно беспомощной».

С самого рождения в нас закладывают эти смыслы: мужчины – это одно, женщины – другое. Неудивительно, что мы живем с ощущением очевидных, разительных и фундаментальных межполовых различий в темпераменте и интересах, и ни одно общественное движение не в силах это преодолеть. Но мне кажется, что если женщины в среднем менее напористы, агрессивны, менее неудобны, чем мужчины, то дело тут не только в хромосомах и гормонах. Это и влияние социализации. Удел бессильных – мольба. Если у вас есть власть, то просить вам не придется. Не нужно постоянно быть начеку в ожидании, что скажут другие. Мир сам выстраивается вокруг вас. Не нужно упрашивать или быть милой. Вы можете быть неудобными, и вас никто в этом не упрекнет.

* * *

Феминизм должен бороться с «тиранией милоты». Она всегда была одним из самых мощных сдерживающих факторов для женщин. Феминизм – это не движение «помоги себе сама», обучающее всех радоваться тому, что есть. Это радикальное требование изменить статус-кво. Оно может порой причинять неудобства. «Я не могу припомнить ни одного случая, когда вопиющую несправедливость исправляли мольбы и улыбки, – писала Джилл Твиди в 1971 году. – Если вы уверены в правоте своего дела, лучше пусть люди поначалу разозлятся, чем ничего не заметят». Миллисент Фосетт видела, что люди игнорируют ее мирное движение, но осуждают воинствующих суфражисток. Джаябен Десаи и ее коллеги-мигрантки должны были быть благодарны за то, что у них есть хоть какая-то работа. Мэри Стоупс снисходительно говорили, что секс – это отвратительно и женщинам лучше вообще ничего о нем не знать. Сегодняшним феминисткам до сих пор говорят: «Успокойся, милая».

Но нет идеального способа предъявлять власти свои требования. Нет такого пути в феминизме, на котором вы будете чувствовать себя в безопасности. Вы должны быть честны с собой: это я неразумна и требую невозможного? Или что-то неладно со всем остальным миром? Если это второе, будьте тверды, не давайте сбить себя с пути.

Когда я брала интервью у активистки Greenham Common, протестного движения 1980-х годов против ядерного оружия в Британии, она сказала: «The Guardian показывала нас как озабоченных матерей и бабушек, Daily Mail – как воинствующих лесбиянок, а через пару месяцев в одной газете написали, что все мы – феи Тинкербелл»[138]. Этот противоречивый набор критических замечаний – типичный способ игнорировать активисток. Вам просто еще раз напоминают: победить невозможно, так что не стоит и пытаться. Однажды я устраивала мероприятие с коллегой из New Statesman, Лори Пенни, ей тогда было около двадцати лет, и Мэри Бирд – специалисткой по классицизму и редкой в публичной среде женщиной, которая не закрашивала седину в длинных волосах. Лори сказала, что ее постоянно называют юной, наивной дурочкой. Мэри сказала, что ее называют никому не интересной, отжившей свое старой клячей. Возможно, предположила Лори, в жизни женщины есть только один прекрасный день, когда она не слишком молода и не слишком стара, – и в этот день все ее слушают[139].

Уже в 1912 году Констанс Литтон – тогда ей было 43 года – подметила ту же тенденцию в газетных публикациях о суфражистках. «Кон говорила, что очень забавно читать газетные репортажи об истеричных девушках-малолетках, – писала Этель Смит сестре Литтон, Бетти Балфур, – а потом посмотреть на [полицейский участок на] Боу-стрит: как много там благородных, тихих и здравомыслящих женщин моего возраста!»

Если мы попытаемся быть идеальными представительницами нашего движения, то никогда ничего не добьемся. Безупречных феминисток не бывает.

Профессор лингвистики Дебора Кэмерон обнаружила, что женщинам все время советуют изменить свой стиль устной и письменной речи. Дело женщины – быть вечно неправой, заключила она. Нам, например, говорят, что мы слишком часто извиняемся, и это подрывает наш авторитет. Никто не задался вопросом, что, возможно, мужчины извиняются недостаточно часто[140]. Что бы ни делали мужчины, они правы, потому что у них больше власти, денег и влияния. «За языком женщин – их голосом, интонацией, лексикой, построением фраз – культура следит точно так же придирчиво, как и за их внешним видом», – пишет Кэмерон. Феминисток всегда попрекают за их тон и тактику, но на самом деле раздражение вызвано самой их решимостью говорить.

Если дело женщин быть вечно неправыми, то дело Неудобных женщин – доказывать, что это вредная чушь.

* * *

Когда я начинала разыскания для этой книги, задача казалась непосильной и бесконечной. Слишком много личных столкновений, рядящихся в великие идеологические битвы. Но разве не такова политика? Разве не таковы люди? Меня обнадежило то, что одни и те же споры время от времени повторяются снова и снова. Могут ли мужчины быть феминистами? А быть сексуальной – это сила или унижение?

Мнения суфражисток по вопросу «войны полов» разделялись. Писательница Ребекка Уэст считала, что одержимость Кристабель Панкхерст целомудрием – пуританская и отталкивающая, другие беспокоились, что Женский социально-политический союз, поддерживая свой чисто женский состав, направлен «против мужчин». В 1970-х годах феминистки много спорили о возникновении мейнстримной порнографии и ее связи с сексуальным насилием. Лесбосепаратистки пытались убедить женщин отказаться от отношений с мужчинами. Те же дискуссии возникают заново в связи с проституцией – или секс-работой, как некоторые предпочитают ее называть. Критика секс-индустрии – это заведомо негативное отношение к сексу, пуританство, как сказала бы женщина из 1910-х? Когда в 2015 году была основана Партия женского равноправия, сразу же возникли споры о том, можно ли принимать в нее мужчин. Секс и мужчины. Мужчины и секс. И тому и другому можно радоваться. И то и другое может быть предметом непрерывных раздоров.

Люди бесконечно сложны, и политика – это искусство изменения их установок. Какой гнев чрезмерен и недопустим? Что лучше – военные действия или правовые реформы? Каковы наши самые неотложные приоритеты? Как далеко может заходить ваше несогласие с союзниками и при каких расхождениях вам придется с ними решительно порвать? Кто должен быть главным?

Мы не можем рассчитывать, что появится окончательное, бесповоротное решение, будет найдена идеальная тактика, потому что проблемы, стоящие перед нами, продолжают меняться. Линии противостояния смещаются, оно переходит в новые формы, испытывая наши доводы на прочность, а наше движение – на способность сохранять единство. Иногда радикализм должен уступить место убедительным умеренным взглядам и мы должны предпочесть частичную победу тотальному поражению. Подумайте о подлинно всеобщем избирательном праве после первых реформ 1918 года, или о контроле над рождаемостью, постепенно ведущем к праву на аборты, или о том, как гражданские браки приоткрыли окно возможностей для однополых браков. Иногда нам надо работать с людьми, с которыми мы заметно расходимся во взглядах. В иных случаях пропасть оказывается слишком велика. Ошибка «гендерно критичных» феминисток, отчасти несогласных с трансгендерной идеологией, – их альянс с правыми христианскими фундаменталистами в США, которые считают, что юридическое оформление коррекции пола недопустима. Аналогичную ошибку допустили феминистки, выступавшие против порнографии в 1980-х годах: их попытки указать на мизогиничность порноиндустрии и ее продуктов были использованы религиозными консерваторами и стали частью более широкой реакционной повестки[141]. Одна общая цель не отменяет фундаментальных различий во взглядах.

После того, что я узнала об этих Неудобных женщинах, я смирилась с тем, что негативная реакция неизбежна. Каждое действие феминисток рождает столь же сильное противодействие. Во время двух мировых войн в Британии труд женщин вне дома оказался необходим, и они вышли на фабрики, поставлявшие военную продукцию. Все возражения против работающих женщин куда-то исчезли. Однако когда солдаты вернулись, женщин уволили. Прогресс не линеен. Викторианские женщины, которые выполняли домашнюю работу в удушающих корсетах, удивились бы строгому гендерному разделению в современных магазинах товаров для детей[142].

От всего этого заранее опускаются руки, поскольку логика говорит, что феминистские битвы никогда не закончатся. На нашей глобально теплеющей планете хорошо видны новые способы угнетения женщин. Там, где не хватает воды, от женщин ждут, что они станут удовлетворять свои потребности в последнюю очередь, как в Судане и в Йемене. Там, где идет война и геноцид, их насилуют и заставляют вынашивать детей своих врагов, как в Руанде в 1990-е годы. Там, где царит племенное и религиозное насилие, они становятся трофеями и пешками в мужских играх власти, как девочки из племени чибоки в Нигерии и езиды в Ираке. Мужчины, наделенные властью, по всему миру уже пытаются атаковать феминизм, права геев и веротерпимость как символы «растленного» Запада. Эта тенденция, несомненно, усилится.

Ожидается, что снижение рождаемости в развитых странах снова спровоцирует натализм – политику, поощряющую женщин рожать больше детей. Этого можно добиться с помощью «пряника»: более эффективной политики декретных отпусков, увеличения материнских льгот, снижения карьерного ущерба для тех, кто ухаживает за ребенком. Однако более вероятным представляется, что неолиберальные правительства предпочтут «кнут»: женщин ограничат в правах и возможностях, чтобы подтолкнуть их к исполнению «естественной» для них материнской роли. И если все это кажется вам расплывчатыми описаниями бед, которые происходят где-то далеко, подумайте о стареющем населении Британии и о недостатке финансирования для ухода за престарелыми. Вы еще услышите, как государство прославляет «любящие семьи», чтобы, навязав женщинам чувство вины, заставить их выполнять больше неоплачиваемой работы.

Однако в конечном счете единственное лекарство от феминистских печалей – это феминистский активизм. За то время, что я писала эту книгу, движение одержало значительные победы. Мы увидели, как велик разрыв в оплате труда между мужчинами и женщинами (благодаря Хэрриет Харман). Мы наблюдали, как было пересмотрено решение об условно-досрочном освобождении «насильника из черного такси» Джона Уорбойса и стерто множество обвинительных заключений из личных дел женщин, вовлеченных в проституцию (благодаря Хэрриет Вистрич и ее смелым истицам). Женщины Северной Ирландии получили право ездить в Англию на аборт (благодаря Стелле Кризи и другим). Женщины Ирландской Республики могут делать аборт на родине безопасно, легально и бесплатно (благодаря движению #RepealTheEighth). Я видела, как противники женского обрезания ведут упорную борьбу, чтобы преступников привлекли к ответственности, – и эта практика прекратилась на протяжении жизни одного поколения (благодаря Нимко Али, Лейле Хуссейн и другим). Читая эти новости, я думаю, что защитникам сексистского статус-кво есть о чем волноваться.

* * *

Полтора века назад женщины не могли голосовать, владеть собственностью и контролировать собственную фертильность. С того момента мы прошли полпути к равенству, и это создает свои проблемы. В неоконченных революциях больше сумбура, чем в начале новой войны. Феминизм выигрывает одну битву за другой, но двигаться вперед становится сложнее, когда вопиющая, бросающаяся в глаза несправедливость превращается в вялое, но живучее неравенство.

Чтобы избежать судьбы Эрин Пицци, которая бросилась в битву против одной несправедливости, а затем ушла из движения, нам нужно помнить, что мы хотим перевернуть систему в целом. Надеюсь, мне удалось доказать вам, что многие аспекты феминизма переплетены между собой и один ведет к другому. Все, что мы делаем, связывает (или, по крайней мере, должна связывать) единая внутренняя логика.

Это напоминает мне частые споры с одним моим другом. Существует ли патриархат? Он говорит: не здесь, не сейчас. Я отвечаю: неправда. Для начала определимся с понятиями. Для меня патриархат – это система, в которой мужчины контролируют бо́льшую часть власти и денег и используют этот контроль в своих интересах. Это не значит, что каждый отдельный мужчина сознательно угнетает каждую отдельную женщину. На свете есть женщины-миллиардерши (хотя их относительно мало) и обездоленные мужчины. Есть мужчины, ставшие жертвами изнасилования, и женщины, которые руководят компаниями. Но если вы предложите антифеминистам кнопку, одно нажатие на которую позволит всем мгновенно сменить пол (так что женщины смогут составить 70 % парламента, а мужчины – выполнять больше неоплачиваемой работы по уходу за членами семьи, женщины будут заправлять 93 % компаний из FTSE 100[143], а 90 % жертв бытовых убийств составят мужчины), вряд ли они нажмут эту кнопку. Да, бывают ситуации, невыгодные для мужчин. Но давайте посмотрим на картину в целом. Мы все еще далеко не равны.

Да, есть страны, в которых патриархат еще более заметен. Менее чем за двести лет британские феминистки разрушили большинство правовых структур, которые закрепляли за женщиной статус человека второго сорта. По закону мы должны получать одинаковую зарплату, мы имеем равные избирательные права, доступ к школьному и университетскому образованию, можем развестись, не оставшись при этом без гроша. Государство должно обеспечить нас достаточными средствами, чтобы мы могли прожить без кормильца. Однако до октября 2019 года женщины Северной Ирландии должны были рожать детей, зачатых при изнасиловании. В парламенте все еще закреплены места за аристократами, чей титул передается по мужской линии. И реализация наших прав на деле – это совсем другая история. Уволить женщину за то, что она забеременела, незаконно – но у всякой ли беременной женщины достаточно ресурсов для обращения в суд? Система льгот должна гарантировать безопасность женщинам, сбежавшим от насильников. Но у приютов нестабильное финансирование, а нехватка жилья приводит к тому, что семьи на долгие годы обречены ютиться в замшелых номерах гостиниц. Женщины, торгующие собой, стигматизированы больше, чем их клиенты, и их легче преследовать в судебном порядке, чем сутенеров.

Я сказала другу: представь разрушенный дом. Для меня это и есть патриархат. Мы строили этот дом вместе – под давлением биологии и экономики. Мужчины больше заинтересованы в том, чтобы оставить его стены нетронутыми, но и некоторые женщины тоже отлично в нем устраиваются. Для нас (как для мужчин, так и для женщин) снести дом – страшно: это значит – столкнуться с неизвестным. Для некоторых любой дом лучше, чем неопределенность. Мы не знаем, что будет, если стронуть с места вот этот кирпич. Мы не знаем, убережет ли нас от дождя новая крыша. Мы не знаем, какие бури нас ждут впереди, и хочется подпереть новые стены все теми же старыми кирпичами.

И все же в последние два века феминистки постепенно демонтируют этот патриархатный дом и строят новый – из более качественных материалов. Мы сняли крышу и заменили ее той, что всех нас лучше укрывает от дождя. Мы камень за камнем разбираем стены. Но есть один момент, известный любому, кто жил в старом доме. Вы инстинктивно переступаете через скрипучие половицы по ночам. Вы рефлекторно пригибаетесь в дверных проемах, которые были построены, когда люди были гораздо ниже ростом. Вы передвигаетесь в этом пространстве, минуя торчащие гвозди и неровности пола и даже не осознавая этого.

Это тоже патриархат – бессознательные установки, которые влияют на наше бытие в мире. Сто лет назад бить жену считалось общепринятой нормой брака. Сегодня домашнее насилие больше не охраняется законом, но оно формируется в социуме, который сообщает нам, что мужчины более жестоки, что они должны контролировать жен, что для мужчин простительно срывать гнев на партнершах, если затем будут принесены извинения, что измена ущемляет их гордость, а потому провоцирует насильственную реакцию. Эти заготовки оправданий достаются им в наследство от патриархата. Это старые стены разрушающегося дома. «Она спровоцировала меня». «Это просто ее слово против его слова». «Он хороший парень – наверное, сорвался». Мы ходим по разрушенному дому, не замечая его границ.

* * *

Феминизм – это сложно. Как быть с женщиной-начальницей, которая повышает по службе только никчемных женщин, чтобы остаться среди них самой яркой? А если феминизм используют как орудие шантажа, упиваясь властью навешивать ярлык сексиста на тех, кто неугоден? А как быть с теми, кого остро волнует мизогиния, но лишь тогда, когда ее демонстрирует политический оппонент? В какой момент требования «инклюзивности» превращаются в нечестную игру, обязывающую феминизм решить в одночасье все мировые проблемы? А женщины действительно хотят, чтобы с ними обходились точно так же, как с мужчинами, хотя наша биология и образ жизни различаются? А если феминизм более популярен среди экспертов, а не среди чернорабочих, то как опровергнуть обвинение в его чрезмерной ориентированности на средний класс?[144] Может ли одна женщина заговорить от лица трех с половиной миллиардов женщин? Но если никто из нас на такое не способен, возможно ли само феминистское движение?

Впрочем, есть один бесспорный факт: феминизм все еще нужен людям. В Саудовской Аравии система опеки по-прежнему запрещает женщине выезжать за границу без согласия родственника мужского пола. В Индии женщина делает аборт, если узнает, что ждет девочку, потому что не может позволить себе растить дочь. В Японии от женщины все еще ожидают, что она откажется от работы, когда родит ребенка. В Сальвадоре женщину сажают в тюрьму, если у нее случается выкидыш. В сельских районах Непала женщины умирают в холодных «менструальных хижинах». В Великобритании женщина ни разу не занимала пост руководителя нашей главной оппозиционной партии. В целом по всему миру женщины владеют меньшим капиталом, меньше зарабатывают и выполняют больше неоплачиваемой работы по уходу за членами семьи.

Нетрудно заметить, что многие из этих ограничений связаны с женской телесностью. Эта концепция непопулярна среди феминисток нового поколения, которые избегают аргументов, основанных на биологии. Они опасаются кого-либо «исключать» – ведь не у всех женщин есть матка или влагалище – и не желают «сводить женщин к гениталиям». Но будем откровенны: феминистки боролись в том числе за то, чтобы наше тело перестало быть «запретной зоной». Мы долгое время стремились снять табу с разговора о менструации, менопаузе или негативных сторонах деторождения. Хотим ли мы снова молчать об этом? Мы можем приветствовать трансгендеров в феминистских рядах и при этом понимать, что биология имеет значение. Я не думаю, что у меня «женские мозги» (подходящие для вышивания, негодные для войны), – но тело у меня определенно женское. Женщин угнетают как класс, потому что они, по общему убеждению, могут рожать детей. Это по-прежнему так, хотя многие женщины бездетны, как и я. Принцип самоидентификации важен, но он не отменяет материальную реальность. Раку шейки матки нет дела до вашей идентичности.

* * *

Пока я писала эту книгу, я чувствовала, что и сама меняюсь. Несколько лет назад я жила в плену чужих ожиданий. Стараясь быть «милой», я по кусочкам теряла себя. Я говорила «да», когда следовало бы сказать «нет». Я боялась, что люди сочтут меня ленивой, эгоистичной или… неудобной.

Эта книга начинается с главы о разводе, потому что уход от первого мужа – мое первое самостоятельно принятое Неудобное решение. Именно тогда я обрела независимость: от семьи (которую я разочаровала), от друзей (которых я потеряла) и от ожиданий общества. Расторгнув брак, я больше не могла считаться «хорошей девочкой». Эта очевидная неудача лишила меня возможности быть безупречной – и сделала меня свободнее.

Что еще я узнала за то время, что провела в компании моих Неудобных женщин? Неудивительно, что реакционеры ненавидят феминизм: он добивается своего. Исследуя материал, я то и дело восклицала: «Да это же произошло при моей матери!» Мама родилась в мире, где женщины обещали подчиняться мужьям; за одинаковую работу им официально платили меньше, чем мужчинам; не было приютов для жертв домашнего насилия; были запрещены аборты; девушкам (и ей в том числе) советовали не особенно думать о образовании, потому что им предстоит выйти замуж. Я и мои сестры – первое поколение женщин в нашей семье, поступивших в университет. Мы родились, когда мужьям еще позволяли насиловать жен, а Морин Кэхун была единственной в мире открытой лесбиянкой-парламентарием. Для трех моих племянниц многие проблемы, описанные в этой книге, будут такой же архаикой, как для меня – битвы суфражисток. В истории не было лучшего времени для женщин, чем наши дни, но впереди еще долгая борьба.

В конце концов я стала понимать, почему 1910-е и 1970-е годы так важны для истории феминизма и почему есть соблазн выделять эти несколько волн. Эти периоды – время огромных правовых перемен. В 1918 году женщины получили право голоса, женщина впервые стала членом парламента; уже через год Закон о запрете половой дисквалификации позволил женщинам устраиваться на государственную службу, работать ветеринарами и бухгалтерами, а также становиться адвокатами, присяжными и мировыми судьями. В 1970-е годы была введена равная оплата труда, был принят закон о декретном отпуске, женщин перестали увольнять в связи с беременностью, вступил в силу Закон о половой дискриминации.

Но в эти два важнейших десятилетия другие факторы сталкивались с волнами феминистского активизма. Когда полтора миллиона женщин вышли на работу в ходе Первой мировой войны, это уничтожило «Британию аббатства Даунтон» с ее чопорностью и домашним рабством и дало женщинам почувствовать вкус финансовой независимости. Вторая волна совпала с появлением таблеток для прерывания беременности, которые стали доступны в рамках NHS (государственная система здравоохранения) для замужних женщин с 1961 года, а для одиноких – с 1974 года.

Независимость и контроль – вот основы феминизма. Ваши финансы и ваше тело принадлежат вам. Первые могут помочь осуществить мечту Вирджинии Вулф о собственной комнате. Второе позволяет вам перестать быть исключительно матерью или потенциальной матерью в глазах более интересных человеческих существ – мужчин.

* * *

Многие историки феминизма не согласны с моделью волн, утверждая, что она навязывает упрощенную фабулу более сложного хода событий. Не буду с ними спорить. Но это все равно полезная модель. Представьте себе прилив: каждая волна разбивается о берег, а затем возвращается обратно в океан. Мы все ближе подбираемся к равенству, а затем что-то оттягивает нас назад. Мизогиния мутирует. Сексизм и феминизм подобны бактериям и антибиотикам: последние заставляют первых эволюционировать. Как только один аргумент против прав женщин перестает действовать, ему на смену приходит другой.

В ходе первой волны феминизма один и тот же двухлетний период принес женщинам право голосовать – и закон, выталкивающий их с рынка труда. В 1990-е годы ответная реакция приняла форму ностальгии, подразумевающей, что свобода делает женщин несчастными. Они предпочли карьеру, а не семью и в результате прожили неполноценную, несчастную жизнь. «"Нехватка мужчин" и "эпидемия бесплодия" отнюдь не были платой за свободу, – писала в 1992 году Сюзан Фалуди. – На самом деле их попросту не существует. Но эти химеры – инструменты ответной реакции общества. Они являются частью неустанной игры на понижение – по большей части пропагандистской и направленной на то, чтобы активировать глубинные женские тревоги и сломить политическую волю женщин».

Фалуди была права. По сей день никакой «нехватки мужчин» или «эпидемии бесплодия» нет и в помине. Институт брака жив – он обновляется за счет распространения на гомосексуальные пары. Четыре женщины из пяти имеют детей. Чем дальше мы уходим от 1950-х годов, тем легче романтизировать то время: аромат домашней еды, мама в фартуке, отец, посвистывая, возвращается домой с работы. Разве мы не были счастливее, когда жизнь была проще и каждый знал свое место? Но женщин научили тосковать по золотому веку, которого никогда не было. Спросите об этом бедных женщин, которые оставляли своих детей дома, чтобы убирать этот чужой идеальный дом. Спросите скучающую домохозяйку, которая глотает антидепрессанты и изливает душу Сельме Джеймс или Бетти Фридан. Спросите об этом женщину, чей муж пришел домой пьяным и агрессивным, уже промотав всю зарплату.

В любом случае задача феминизма не в том, чтобы сделать нас счастливыми. Он никогда этого и не обещал. Цель феминизма – сделать нас равными. И каждая волна приближает нас к этой цели. Каждый шаг вперед вызывает ответную реакцию. Мы движемся дальше.

* * *

В 1992 году американская феминистка Ребекка Уокер написала для журнала Ms. статью под названием «Становление третьей волны». Она была посвящена делу Аниты Хилл (темнокожей женщины), обвинившей в домогательствах нового верховного судью Клэренса Томаса (темнокожего консерватора). Он назвал этот процесс «высокотехнологичным линчеванием осмелевших черных», предположив, что его инициировали белые либералы, встревоженные тем, что он может отменить право на аборт. Это дело стало важной вехой в американских дискуссиях о сексуальных домогательствах до 2017 года и всплеска движения #MeToo. Уокер закончила статью боевым призывом: «Пусть это обесценивание женского опыта вызовет у вас возмущение. Превратите свой гнев в политическую силу… Я не постфеминистка. Я – феминистка третьей волны».

Если Уокер была феминисткой третьей волны, то расцвет феминистского активизма, связанный с интернетом (и конкретно с социальными сетями), мы можем назвать четвертой волной феминизма. В период между Everyday Sexism и #MeToo она пробудила в новом поколении девушек мысль о том, что проблема сексизма не была решена их матерями и бабушками. И это вызвало у них возмущение. Они – не постфеминистки. Они – феминистки четвертой волны.

Однако за всей этой энергией можно увидеть раскол поколений. Некоторые молодые активистки воспринимали старшее поколение как консерваторов, приверженцев косных представлений о том, какими могут быть мужчины и женщины, в то время как они сами ощущали гендер куда более текучей, изменчивой и игровой категорией. Матери тоже были озадачены. Они в свое время пытались разрушить стандарты красоты и ограничивающие представления о нуклеарной семье. Им было нелегко понять, почему их дочери отчаянно хотят устроить большую свадьбу, носить высокие каблуки, выкладывать селфи, отретушированные в фотошопе. Феминизм может и должен вместить все эти противоречия. Но нам все равно нужно пытаться обратить негодование в политическую силу. Если впереди пятая волна, на чем нам стоит сосредоточиться?

Вот мой субъективный, неполный, путаный и сложный ответ: структура, структура и еще раз структура. Социальный прогресс идет быстро, он пленяет, увлекает. Захватывает дух от того, как меняется мир – со скоростью произнесенной речи. Но эти достижения не сохранятся, если мы не подкрепим их тяжелой работой по проведению экономических и правовых реформ. Мы не вправе их упустить. Посмотрите на мир, даже на Европу: консервативные правительства хотят ограничить право на аборт, и их останавливают суды и законы. Структуры. Основатели Соединенных Штатов потратили много времени на разработку Конституции, прописав форму правления, которая может противостоять естественной склонности правителей к тирании. В эпоху Дональда Трампа мы должны быть благодарны им за это. Точно так же феминисткам не стоит рассчитывать, что нас защитят культурные установки, – по крайней мере не больше, чем женам следовало бы полагаться на щедрость своих мужей. Нам не нужно рыцарство или его современный эквивалент – праведные, но ни к чему не обязывающие речи. Наши права не должны зависеть и от суда общественного мнения, определяющего правильный вид развода, правильный вид аборта, потребность в приюте для правильных жертв домашнего насилия. Мы должны настаивать на установлении рамок закона, подкрепленного государственным финансированием, который делал бы нас равными мужчинам и исключал любые бреши в этом общественном договоре. Домашний труд женщин должен поддерживаться государством, иначе на них ложится тяжелое бремя «второй смены», особенно в странах со стареющим населением и отсутствием планов по решению этой проблемы. Четвертая волна была яркой, шумной и привлекла много внимания, но теперь нам нужны конкретные победы, которые будут долговечнее, чем хештег-кампании. Публичный позор, обрушенный движением #MeToo на отдельных откровенных злодеев, мелких подонков и подчас невинных людей, не может заменить полного и свободного доступа к судам по трудовым спорам.

Возможно, вы заметили, что я не уделила достаточно внимания таким «вечным» вопросам феминистских дискуссий, как бритье ног, сжигание бюстгальтеров или эпиляция лобка. Это не означает, что мне нет до этого дела или я об этом не думаю. Лично я не ношу высокие каблуки (я не умею на них ходить, и мне не близка сама идея обуви, в которой ногам менее удобно). Я не взяла фамилию мужа. Я не смотрю порно. Я на 100 % за бюстгальтеры, так как для моего размера груди нужна серьезная поддержка. Я брею ноги, потому что отвращение к женским волосам на теле впечатано обществом в мое сознание так прочно, что я не могла бы сосредоточиться на чем-то еще, будь у меня мохнатые лодыжки.

Но все это исключительно вопросы персонального выбора, а не коллективного действия. И поскольку мы живем в глубоко индивидуалистическом обществе, дискуссии о выборе женщин в этих вопросах неизменно и в достатке получают эфирное время. (Примечательно, к слову, что статьи о бритье ног часто пишут молодые белые светловолосые женщины, которые и во всем остальном вполне соответствуют представлениям о своем гендере. Решение не удалять волоски воспринимается по-разному, если у вас темная кожа и повышенное оволосение, если вы лесбиянка-буч или если вы стареете[145].)

Самый ненавистный мне формат газетных заголовков – «Можно ли быть феминисткой и при этом…» – никогда не умрет. В таких условиях самое радикальное, что мы можем сделать, – это сопротивляться отношению ко всему как к личному выбору и превращению феминизма в бесконечный референдум о таком выборе. Давайте плыть против течения: поговорим о том, что мы можем сделать вместе.

Недавно я наткнулась на список требований, выдвинутых на конференциях по освобождению женщин в 1970-е годы. Эти требования обсуждались вдоль и поперек на протяжении нескольких лет, и изначальные четыре пункта превратились в семь. Вот они:

1. Равная оплата труда.

2. Равные образовательные и трудовые возможности.

3. Бесплатная контрацепция и аборты по требованию.

4. Бесплатные круглосуточные детские сады.

5. Правовая и финансовая независимость для всех женщин.

6. Право выбирать любого партнера, право на любую ориентацию. Прекращение дискриминации лесбиянок.

7. Свобода всех женщин от угроз, применения насилия или сексуального принуждения, независимо от их семейного положения, а также прекращение действия законов, установлений и институций, которые закрепляют доминирование мужчин и агрессию по отношению к женщинам.

Пятьдесят лет спустя эти требования – напоминание о достигнутом прогрессе и проигранных спорах. (Бесплатные круглосуточные ясли! Где они?) Эти пункты все еще актуальны. Мы можем сегодня взглянуть на них по-новому, с учетом того, что мы знаем об интерсекциональности и принципе пересечения угнетений. Возьмем пункт 2: равные образовательные и трудовые возможности. Не спихивать ли всю плохо оплачиваемую работу на иммигранток? Как себя чувствуют пожилые женщины на эйджистском рынке труда, где новые технологии развиваются быстрее, чем возможности по обучению работников? Не дискриминированы ли женщины в силу самой своей биологии на рабочих местах, предполагающих максимальную, нечеловеческую эффективность, – в качестве водителей доставки, упаковщиков на складе? Есть ли место, где они могут сцедить грудное молоко? Достаточно ли у них времени на походы в туалет? А как насчет женщин с ограниченными возможностями?

Эти семь простых требований влекут за собой цепочку сложных вопросов. И эти вопросы надо поднимать. Давайте вернем на повестку дня вопрос бесплатных и доступных для всех детских садов. Давайте контролировать равенство в оплате труда, продолжая работу Хэрриет Харман. Давайте сделаем так, чтобы ни одной женщине ради выживания не пришлось торговать собой. Давайте призывать к доступу к аборту по требованию и покончим с фиговым листочком в виде двух докторов, подписывающих разрешение на процедуру. Давайте требовать больше денег на социальную поддержку, чтобы бремя стареющего общества не лежало на плечах женщин. Давайте сажать в тюрьму меньшее количество женщин, которые редко совершают насильственные действия и часто сами становятся жертвами жестокого обращения. Давайте закроем центр содержания под стражей для иммигрантов в Ярлс-Вуд, так как вероятность, что травмированные женщины убегут оттуда, невелика. Давайте обеспечим гарантированную минимальную оплату в профессиях, где преобладают женщины. Давайте найдем способы судебного преследования за изнасилование, которые будут справедливыми по отношению ко всем причастным.

Похоже, у феминизма очень длинный список дел, которые необходимо выполнить. Но разве вы не привыкли к подобным спискам?

* * *

Наконец, есть множество факторов, искажающих письменную историю, но я хочу назвать только один. Некоторое время назад я пошутила в Твиттере, что историю пишут не победители, а люди с разборчивым почерком. К сожалению, это правда. Почерк у аристократки Констанс Литтон лучше, чем у Энни Кенни, которая оставила школу в 11 лет. В этой книге также представлены многие женщины: Морин Кэхун, София Джекс-Блейк, Эрин Пицци и Джеки Форстер, – которые писали мемуары, опубликованные и неопубликованные. Одним из многих талантов Джаябен Десаи было умение привлечь внимание общественности к забастовке в «Грюнвике»; она также давала обширные показания в ходе публичного расследования. Если мы хотим сохранить историю женщин, нам нужны как свидетельства из первых рук, так и оперативная журналистика. Нам необходимо совместными усилиями сохранить память о женщинах-первопроходцах. Все истории несовершенны, неточны, субъективны. Моя, разумеется, тоже. Ответ таков: нам нужно больше историй.

Эпилог.

Манифест неудобной женщины

Неудобная женщина – это не значит грубая, привередливая или злая. Она просто готова терпеть неловкость, если ситуация того требует, и предъявлять требования сама, когда это необходимо, и твердо стоять на своем, если кто-то пытается сбить ее с толку. Ей наплевать, что «так делают испокон веков». Ее не трогают заверения, что для женщины «естественно» поступать как велено и принимать свое униженное положение. Скорее всего, это неправда, но даже если это и естественно, то ровно в той же мере, что и умирать от излечимой болезни. Никто же не считает, что мы должны гибнуть от холеры, потому что так у нас водилось от века.

У Неудобной женщины твердые убеждения, основанные на фактах. Она добра, но не послушна. Она отказывается из чувства вины взваливать на себя брошенную другими ношу. Она отказывается ставить свои потребности на последнее место всегда, и особенно если окружающие ее мужчины в силах сделать чуть больше. Она настаивает, чтобы ей подняли зарплату. Она не приносит чай, если это не входит в ее обязанности. Она рассчитывает, что ее братья будут навещать их пожилых родителей так же часто, как и она. Ее не заденет, если вы назовете ее лесбиянкой с волосатыми ногами, потому что, возможно, она знает нескольких лесбиянок, которые не бреют ног и живут припеваючи. А может быть, она действительно лесбиянка с волосатыми ногами – и ее это не смущает. Она не верит ему, когда он говорит, что больше так не будет, честно-честно, и, как бы там ни было, это она сама его спровоцировала. Она знает, что за разговоры о феминизме ее упрекнут в недостатке чувства юмора, но за закрытыми дверями она с друзьями хохочет до упаду, возможно на его счет. Ей не страшно, если вы подумаете, что она выглядит слишком женственной – или недостаточно женственной. А когда мужчина в метро сидит, расставив ноги, будто его тестикулы – это опасные радиоактивные отходы, она не сжимает колени, чтобы дать ему побольше места.

Она не просит прощения за то, что «всегда зациклена на женских проблемах». Она носит обувь, в которой может ходить. Она носит одежду, в которой может пообедать. Она использует макияж, потому что это ярко и весело, а не как камуфляж и не во искупление того, что у нее есть поры и морщины. Она претендует на совместное владение подлокотником в кинотеатре. Она хохочет, не боясь обнажить зубы. Она может перекусить на людях, не принося извинений. Она старается не переживать о своей шее. У нее есть компания подруг, с которыми она может поделиться кровавыми подробностями менструаций, родов, менопаузы и всех остальных составляющих женского опыта, о которых говорить не принято. Ее подружки отпускают сальные шутки, которые способны взорвать мозг самым эпатажным комикам-мужчинам.

Она чувствует сродство с другими женщинами, ей близка сама фактура их жизни и переживаний. Она считает, что все разделяющее их менее важно, чем то, что их объединяет. Она прислушивается к женщинам, которые побывали там, куда она никогда не пойдет, – в том числе в странной стране под названием Материнство, – и знает, что их выбор не обесценивает ее выбора, каждый ценен по-своему.

Она не верит ему, когда он говорит, что она больше никого не найдет. Если она знает, что сейчас не время заводить ребенка, то остается верной своему решению. Она – та, кто смогла пережить страшное, а не жертва. Она не чувствует себя виноватой, если не может кормить грудью. Она не хочет менять свою афроприческу, если общество считает, что это «непрофессионально»: она действительно профессионал, и какую бы прическу она ни носила – все отлично, спасибо. Она не думает, что сказать «нет» значит быть «фригидной». Она не сомневается в собственной ценности, когда мужчина моложе нее стал ее начальником, потому что занимался исключительно работой и не брал тайм-аут. Ей не стыдно говорить о своем теле, потому что оно не грязное и не отвратительное. Она наслаждается смятением на лицах людей, когда они видят женщину-инвалида, которая говорит о сексе, и закатывает глаза, если мужчина хватает ее инвалидное кресло, выступая блистательным героем только потому, что «помог». Она знает, что заслуживает достойной пенсии. Если надо, она обратится в полицию. Она не похожа и не хочет быть похожей на фото женщин из журналов. Она не согласна после развода оказаться беднее мужа, потому что строить семью и растить детей – это тоже работа.

Она и ее девушка смеются, когда люди спрашивают: «Кто из вас мужчина?» – потому что совсем не обязательно кто-то должен быть мужчиной. Она не чувствует себя неудачницей из-за того, что не хочет детей. Ее никто не станет свысока поучать за то, что она держит на руках кричащего малыша. Она отказывается считать седые волосы поводом для обесценивания. Она не чувствует себя виноватой, когда приходит домой с работы и просто смотрит телевизор, или выбирает одежду на eBay, или читает книгу; она заслуживает немного времени для себя. Она может спросить у своих друзей-мужчин, сколько они зарабатывают. Она может первой оставить его.

И главное: она знает, что ни одна даже самая неудобная женщина не может выиграть все битвы в одиночку. Иногда она чувствует себя уставшей и обессиленной. Но одна вещь всегда спасет ее: Неудобная женщина должна находить других Неудобных женщин. Они помогут ей вспомнить, что она, как и сотни других женщин за сотни лет до нее, способна использовать свою неудобность для изменения ситуации к лучшему. А вместе Неудобные женщины могут изменить мир.

Благодарности

Я не знала множества вещей о книгах, пока не принялась их писать (это оказалась хорошая работа). Одним из открытий стало то, что это не работа в одиночку. Я уверена, что в эту книгу прокрались ошибки, и это полностью моя вина, но их было бы куда больше без той помощи, которую я получила.

Прежде всего я бы хотела поблагодарить моего агента Эндрю Гордона за то, что он уговорил меня подать заявку на публикацию; моего редактора в издательстве Jonathan Cape, Беа Хемминг, за прекрасные комментарии, которые помогали мне совершенствовать рукопись; Лиз Декстер за расшифровку (и поддержку) и Элис Робинсон за ее исследования. Я благодарна всем, кто давал мне интервью, а также Стивену Боурну и Киту Хоузу за их воспоминания о Джеки Форстер; Хэрриет Харман и Клэр Госби за доступ к (ужасающему) архиву газетных вырезок Хэрриет; а также персоналу Женской библиотеки LSE, библиотеки Wellcome, Женской библиотеки Глазго, Бодлеанской библиотеки, библиотеки Университета Уорика и библиотеки Университета Восточной Англии. Линдси Дженкинс указала мне на дружеские отношения между Энни Кенни и Констанс Литтон – героинями ее собственных биографических книг – и прочла главу «Право голоса» перед публикацией (попутное открытие: анонимное письмо, обвиняющее семью Петик Лоуренс, было написано Джесси Кенни).

Дебби Кэмерон, Сенья Песета и исследовательская группа «Женщины в гуманитарных науках» в Оксфорде предоставили мне почетную писательскую стипендию, тогда как Эбигейл Уильямс, Марк Дамейзер и сотрудники колледжа Святого Петра в Оксфорде сделали меня приглашенным профессором на один семестр. Это позволило мне общаться со студентами, часто посещать Бодлеанскую библиотеку и вспомнить собственную беспутную (не слишком) юность. И тут я хочу поблагодарить моих родителей за то, что мне никогда не приходилось слышать от вас угрозы, что вы не оплатите мою учебу в университете, «если сделаешь еще один пирсинг».

Благодарю Джейсона Коули и весь бывший и нынешний коллектив New Statesman, и особенно моего коллегу по подкастам Стивена Буша, королеву аудио Кэролайн Крэмптон и бога специальных выпусков Тома Гетти, за то, что с пониманием отнеслись к моему желанию уйти на частичную занятость, хотя это усложнило им жизнь. Несколько небольших разделов в этой книге были впервые опубликованы в New Statesman и вошли в книгу с разрешения издания.

Каждой Неудобной женщине нужны товарищи и вдохновители, и мне с моими очень повезло. Работу Чимаманды Нгози Адичи, Деборы Кэмерон и Кэйтлин Моран невозможно переоценить. Моя жизнь была бы не такой насыщенной без энергии Кэролайн Криадо Перес, делового подхода Сары Дитум, решительности Хэдли Фриман, оригинальности Трейси Кинг, креативности Джии Милинович, проницательности Ребекки Рейлли-Купер и смелости Джейнис Тернер.

Некоторые мужчины тоже молодцы: я благодарю Алекса Гарленда за поддержку; Мэтта Гульда за его свежий взгляд; Макса Больта за то, что говорил со мной об экономике досуга, пока малыш десяти недель от роду дремал в слинге на его груди; редактора Оли Фрэнклин-Уоллиса за то, что спас главу, которая расползалась на глазах, чуть не вдвое увеличившись в объеме. Аккуратные замечания Роберта Икке улучшили мой прозаический стиль, а его глубинные вопросы сделали эту книгу лучше в сотни раз. Также я благодарю его за название, эпиграмму и драматургию. (Извини, что не избавилась от всех скобок.)

Эмма Притчард самоотверженно вызвалась прочитать черновик книги с точки зрения молодежи; Кэролайн Кристабель Криадо Перес комментировала ее с позиции человека, которые и сам бьется над книгой, а потому с пониманием относится к моим стенаниям. Сара Дитум пожертвовала своим ценным временем, чтобы прочесть главу «Время». Доктор Фрэнсис Райан и Файона Разерфорд внесли отличные предложения в «Манифест». Моя свекровь Джилл Хейнс любезно согласилась прочесть главу «Право голоса» и, надеюсь, закроет глаза на все грязные фрагменты в опубликованной книге. Лора МакИнерни напомнила мне о том, почему мы дружим вот уже 15 лет, когда подбодрила меня уверенным утверждением, что я смогу «разрулить все это за 3 месяца, если как следует поднажму».

И последнее и самое главное: спасибо, Джонатан, за любовь, горячий чай и обратную связь (не обязательно в таком порядке).

Список рекомендованной литературы

Sundari Anitha and Ruth Pearson, Striking Women (Lawrence & Wishart, 2018).

Diane Atkinson, The Criminal Conversation of Mrs Norton (Arrow, 2013).

Diane Atkinson, Rise Up Women! (Bloomsbury, 2018).

Maureen Colquhoun, A Woman in the House (Scan Publishing, 1980).

Anna Coote and Tess Gill, Women's Rights: A Practical Guide (Penguin, 1974).

Anna Coote and Beatrix Campbell, Sweet Freedom (Picador, 1982).

Кут А., Кэмпбелл Б. Сладкая свобода: борьба за освобождение женщин. – Мн.: Пикадор, 1982.

Jack Dromey and Graham Taylor, Grunwick: The Workers' Story (Lawrence & Wishart, 2nd revised edition, 2016).

Millicent Fawcett, What I Remember (Putnam, 1924).

Ruth Hall, ed., Dear Dr Stopes: Sex in the 1920s (Penguin, new edition, 1981).

Elizabeth Homans, Wages for Housework in the Decade of Women's Liberation (Kindle edition).

Barbara Jacobs, The Dick, Kerr Ladies (Robinson, 2004).

Selma James, Sex, Race and Class (PM Press, 2012).

Lyndsey Jenkins, Lady Constance Lytton: Aristocrat, Suffragette, Martyr (Silvertail Books, 2018).

Lyndsey Jenkins, unpublished thesis on Annie Kenney (courtesy of the author, 2018).

Sophia Jex-Blake, Medical Women: A Thesis and a History (Hamilton, Adams & Co, 1886; accessed at https://archive.org/details/medicalwomenthes00jexb/page/n6).

Annie Kenney, Memories of a Militant (Edward Arnold & Co, 1924).

Anna Kessel, Eat Sweat Play: How Sports Can Change Our Lives (Macmillan, 2016).

Constance Lytton, Prisons and Prisoners (first published 1914; reprinted by Broadview Press, 2008).

Paulette Perhach, A Story of a Fuck-Off Fund, thebillfold.com, 20 January 2016.

Erin Pizzey, Prone to Violence (Hamlyn, 1982).

Erin Pizzey, This Way to the Revolution (Peter Owen, 2013).

Katha Pollitt, PRO: Reclaiming Abortion Rights (Picador, 2014).

Jane Robinson, Bluestockings: The Remarkable Story of the First Women to Fight for an Education (Penguin, 2010).

Joe Rogaly, Grunwick (Penguin, 1977).

Mary Roach, Bonk: The Curious Coupling of Science and Sex (Canongate, 2009).

June Rose, Marie Stopes and the Sexual Revolution (Faber & Faber, 1992).

Arlie Russell Hochschild, The Second Shift (First published 1989, revised edition, Penguin, 2012).

Brigid Schulte, Overwhelmed (Bloomsbury, 2015).

Шульте Б. Мне некогда. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015.

Tim Tate, Girls With Balls: The Secret History of Women's Football (John Blake, 2013).

Margaret Georgina Todd, The Life of Sophia Jex-Blake (Macmillan, 1918).

Michelene Wandor, Once A Feminist (Vintage, 1990).

Следующие книги и статьи были полезны для развития моего мышления:

Rebecca Abrams, The Playful Self (Fourth Estate, 1997).

Chimamanda Ngozi Adichie, We Should All Be Feminists (4th Estate, 2014).

Anita Anand, Sophia: Princess, Suffragette, Revolutionary (Bloomsbury, 2015).

Margaret Atwood, The Handmaid's Tale (first published 1985, this edition, Vintage 2010).

Этвуд М. Рассказ служанки. – М.: Эксмо, 2020.

Simone de Beauvoir, The Second Sex (first published 1949, this edition, Vintage Classics 1997).

Де Бовуар С. Второй пол. – М.: Азбука, 2020.

Beverley Bryan, Stella Dadzie and Suzanne Scafe, Heart of the Race: Black Women's Lives in Britain (Virago, 1985).

Deborah Cameron, On Language and Sexual Politics (Routledge, 2006) – и все остальное, что она написала:

Кэмерон Д. Разговорный дискурс: интерпретации и практики. – М.: Гуманитарный центр, 2015.

Кэмерон Д. Миф о Марсе и Венере. – СПб.: Питер, 2008.

Barbara Castle, Fighting All the Way (Macmillan, 1993).

Kira Cochrane, ed., Women of the Revolution: Forty Years of Feminism (Guardian Books, 2012).

Rose Collis, Portraits to the Wall: Historic Lesbian Lives Unveiled (first published 1994, this edition, Bloomsbury Academic, 2016).

Elizabeth Crawford, The Women's Suffrage Movement (Routledge, 2000).

Susan Faludi, Backlash: The Undeclared War Against Women (Vintage, 1993).

Susan Faludi, In the Darkroom (Metropolitan Books, 2016).

Cordelia Fine, Delusions of Gender (Icon Books, 2010).

Betty Friedan, The Feminine Mystique (first published 1963; this edition, Penguin, 2010).

Фридан Б. Загадка женственности. – М.: Прогресс, 1993.

Veronica Groocock, ed., Changing Our Lives: Lesbian Passions, Politics, Priorities (Cassell, 1995).

Lesley Hall, ed., Outspoken Women: An Anthology of Women's Writing on Sex, 1870–1969 (Routledge, 2005).

Lesley Hall, 'Situating Stopes', archived at lesleyahall.net/stopes.htm

Cicely Hamilton, Marriage as a Trade (Moffatt, Yard and Company, 1909).

Gillian Hanscombe and Jackie Forster, Rocking the Cradle: Lesbian Mothers (Sheba Feminist Publishers, 1982).

Sandra Holton and June Purvis, eds., Votes For Women (Routledge, 1999).

bell hooks, Feminist Theory: From Margin to Center (Routledge, 1984).

Sandra Horley, Power and Control (Vermilion, 2002).

Jill Johnston, Lesbian Nation (Simon & Schuster, 1973).

Ariel Levy, Female Chauvinist Pigs (Simon & Schuster, 2005).

Ariel Levy, The Rules Do Not Apply (Fleet, 2018).

Audre Lorde, Sister Outsider (first published 1984; this edition Ten Speed Press, 2007).

Caitlin Moran, How to Be a Woman (Ebury Press, 2011).

Моран К. Быть женщиной. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

Emily Nagoski, Come As You Are (Scribe, 2015).

Нагоски Э. Как хочет женщина. – М.: МИФ, 2019.

Suzanne Neild and Rosalind Pearson, Women Like Us (The Women's Press, 1992).

Anne Perkins, Red Queen: The Authorised Biography of Barbara Castle (Pan, 2004).

Jess Phillips, Everywoman (Windmill, 2018).

The Radicalesbians, The Woman-Identified Woman (available at library.duke.edu, 1970).

David Spiegelhalter, Sex By Numbers (Wellcome Collection, 2015).

Amrit Wilson, Finding A Voice: Asian Women in Britain (first published 1988; this edition Daraja Press, 2018).

Naomi Wolf, The Beauty Myth (Chatto & Windus, 1990).

Вульф Н. Миф о красоте. – М.: Альпина нон-фикшн, 2020.

Сноски

1

Фавилли Э., Кавальо Ф. Сказки на ночь для юных бунтарок. – М.: Бомбора, 2018. (Цифры продаж указаны для оригинала: Favilli E., Cavallo F. Goodnight Stories for Rebel Girls. – Прим. ред.)

2

16 сентября 2018 года профессор психологии Кристин Форд (Christine Blasey Ford) обвинила Кавано в сексуальных домогательствах и попытке изнасилования. По ее словам, это произошло в начале 1980-х годов, когда они были несовершеннолетними подростками (Кавано тогда было 17 лет, Форд – 15). В течение той же недели еще две женщины сообщили о домогательствах со стороны Кавано. – Прим. науч. ред.

3

В Британии нет спора о феминитивах, но есть дискуссии об использовании разных терминов, например, как верно говорить: «проституция» или «секс-работа». Тут речь о таких спорах. – Прим. науч. ред.

4

Отчасти история Каролины напоминает мне то, как Дженна Джеймисон описывала бойфрендов / менеджеров порноактрис, которые видят в своих партнершах источник пропитания и одновременно ревнуют к их славе.

5

Выражение spherical bastard придумал швейцарский астрофизик Фриц Цвикки для описания людей, которые ведут себя как ублюдки, с какой стороны ни взгляни.

6

Американский активист за права темнокожих. – Прим. науч. ред.

7

Но это неудачное решение, если девица Стоянова выходит замуж за мужчину по фамилии Каяк.

8

Американский феминистский журнал, которые предложил новую форму обращения к женщине «миз». В ней не фиксируется семейное положение той, к кому обращаются

9

В 2018 году Закон о регистрации брака был принят в первом чтении в палате общин. Цифровая регистрация брака давала бы возможность вписывать имя матери. Дальнейшее прохождение законопроекта было заблокировано в связи с роспуском парламента перед всеобщими выборами в 2019 году.

10

Он, видимо, не знал, какую огромную символическую роль играла в движении за гражданские права в США борьба с расовой сегрегацией в ресторанах.

11

Надеюсь, вас, как и меня, порадует, что Иэн Дункан Смит – пожизненный почетный член Pratt's. Предположительно, в обеденном клубе Incompetent Twat, который он выбрал изначально, его внесли в черный список.

12

Ситуацию изменило только прецедентное судебное дело 1991 года – в том же году был запущен космический телескоп «Хаббл» и первый веб-сайт. Безумие.

13

Гражданский или однополый брак нельзя расторгнуть на основании адюльтера. Согласно нашему законодательству, единственный вид секса, достаточный для разрыва брачного договора, – это старое доброе вагинальное проникновение. Как мы увидим позже, это часть устаревшего представления о том, что такое «нормальный» секс. Но в то же время это отличная новость для поклонников кунилингуса, которые остаются в браке.

14

В этой части я простительно ограничиваюсь обсуждением гетеросексуальных отношений. Поскольку однополые браки стали возможны в Великобритании только в 2013 году, в США и в Ирландии в 2015 году и в Австралии в 2017 году, исследований на тему расторжения однополых браков проводилось мало.

15

Единственный законный способ расторгнуть брак в большинстве католических стран – его аннулировать. Мусульмане могут получить религиозный, но не гражданский развод.

16

Закон о заключенных, предполагающий временное освобождение при плохом самочувствии, был принят при либеральном правительстве Аскита в 1913 году.

17

Дэвид Ллойд Джордж – в 1913 году министр финансов, будущий премьер-министр Великобритании. – Прим. ред.

18

Среди арестованных в «Черную пятницу» была Роза Мэй Биллингхерст – «суфражистка-инвалид», частично парализованная после перенесенного в детстве полиомиелита. Она атаковала ряды полиции на трехколесном инвалидном велосипеде. Полиция в отместку спустила шины ее велосипеда, лишив ее возможности передвигаться.

19

Цвета флага суфражисток. – Прим. ред.

20

Англиканская церковь в 1928 году отменила обязательную формулу согласия, но традиция была жива. Принцесса Елизавета во время бракосочетания в 1947 году обещала любить, беречь принца Филиппа и повиноваться ему. То, что ничего похожего не прозвучало во время свадебной церемонии принца Гарри и Меган Маркл, стало отдельной темой новостей в 2018 году.

21

Это один из самых известных протестов за право голоса: Эмили вышла на поле с флагом суфражисток и попала под лошадь, принадлежавшую королю. Сам король был на скачках в этот день и видел всю сцену собственными глазами. – Прим. науч. ред.

22

Ричардсон позже стала главой женской секции в Британском союзе фашистов (BUF), но покинула организацию, когда поняла, что ее цели очень далеки от реализации женских прав.

23

В свое время член парламента от лейбористской партии Тони Бенн проник туда и установил табличку, посвященную Эмили Дэвисон. Ее можно увидеть и сегодня, но для этого необходимо забраться в тот же шкаф.

24

Быть или не быть… дефису? Эммелин в своих письмах использовала написание без дефиса. Но, как ни смешно, пэры могли носить фамилии, состоящие только из одного слова. Поэтому, когда Фред получил дворянский титул, он стал именоваться бароном Петик-Лоуренсом. (По этой же причине Эндрю Ллойд Уэббер стал лордом Ллойд-Уэббером.)

25

В 2018 году дочери пятерых пэров обратились в Европейский суд по правам человека с иском к правительству Великобритании: они намеревались оспорить принцип «первородства», по которому первенство в наследовании отдается мужчине.

26

Строго говоря, женщины не могут голосовать в Ватикане. Но, будем справедливы, там не может голосовать никто, кроме кардиналов.

27

Кут А., Кэмпбелл Б. Сладкая свобода: борьба за освобождение женщин. – Мн.: Пикадор, 1982.

28

В этой главе речь идет о гетеросексуальных отношениях. Лесбиянки или бисексуальные женщины, если вы чувствуете, что про вас забыли: для вас – глава под названием «Любовь».

29

Сегодняшнее поколение женщин, получив доступ к приложениям, отслеживающим месячные циклы, возможно, стали первыми женщинами со времен Мэри Стоупс, которые ясно понимают, почему у них сегодня болит грудь и внезапно выступают слезы от видео, где лабрадорчик подружился с попугайчиком.

30

Точка G получила свое название в честь гинеколога Эрнста Грефенберга, хотя в обиход его ввела женщина, Беверли Уиппл. Удивительно, как много элементов женских гениталий названо в честь мужчин: фаллопиевы трубы – в честь Габриэле Фаллопио, бартолиновы железы – в честь Каспара Бартолина-младшего, а имя Джеймса Дугласа носит дуга между задним проходом и маткой.

31

В первую брачную ночь муж сказал ей: «Я ненавижу это, как и ты. Но мы должны это сделать, если хотим детей». Вот такая прелюдия.

32

Одной группе женщин иногда действительно нужна лабиальная хирургия – профессиональным велосипедисткам. Седла (разработанные для мужчин) могут вызывать трение, которое, в свою очередь, провоцирует отек, шелушение и жировую опухоль под названием «липома».

33

Пьеса о нем, написанная в 2003 году, называется «Ебаные осы» – и я от всего сердца восхищаюсь этим названием.

34

Вот мое личное мнение: нет ничего страшного в том, чтобы нанять клинера или няню, если их работа достойно оплачивается, что в истории далеко не всегда было так. И вообще, если оба гетеросексуальных партнера работают, почему считается, что именно женщина нанимает домработницу?

35

Лесли Холл имеет в виду персонажа трагедии Софокла «Царь Эдип» – жену и (как выясняется позже) мать Эдипа.

36

У темнокожих и испанских женщин существенно более высокий уровень абортов по сравнению с белыми женщинами в США, согласно исследованию Института Гуттмахера.

37

Еще одно судебное дело, связанное с противозачаточными средствами, похоже, подтолкнуло Стоупс к подаче судебного иска. Мэри была уверена, что ей как никому пристала роль открыто выступающей в суде мученицы.

38

Кажется, сегодня это выглядит такой же архаикой, как запись сцен секса на граммофонную пластинку.

39

А между тем ответ на эту аргументацию прост: я так люблю секс, что занимаюсь им бесплатно!

40

Исследование аудитории Pornhub за 2018 год показывает, что 29 % из 92 миллионов его ежедневных посетителей – женщины, что на 3 % больше, чем в 2017 году, хотя следует отметить, что половую принадлежность пользователей интернета сложно определить точно. Чаще всего женщины задают в поиске ключевое слово «лесбийский». Мужчины – слово «японки».

41

Отчасти по этическим причинам, отчасти потому, что в порно отвратительные кровати.

42

Ваша честь, если ее лоно способно вытолкнуть в мир трехкилограммового младенца, возможно, и удар мяча ему не так уж опасен? Кроме того, у вас, ребята, имеются тестикулы. Позаботьтесь о собственной защите.

43

Эмму Кларк поначалу ошибочно идентифицировали в списках команды с вратарем Кэрри Бустид, и эта путаница длилась много лет. В 2017 году поэт Сабрина Мафуз написала о ней пьесу, где было сказано: «Тот факт, что мы знаем [о ней] так мало, – неотъемлемая часть недокументированной истории, многолетнего безразличия ко всему, что не связано с опытом белых мужчин».

44

Чтобы никто не усомнился в моей преданности делу феминизма: я взвесила свое нижнее белье на кухонных весах. Слава современным тканям и отказу от нижних юбок и корсетов: мои трусы, носки и бюстгальтер на косточках вместе весят всего лишь 156 г!

45

Один из прожекторов вышел из строя во время матча. Потом оператор случайно направил оставшийся прожектор прямо на двух игроков, временно ослепив их.

46

Для сравнения: современный стадион «Уэмбли» вмещает 90 000 человек.

47

Например, банк Ллойда только с 1949 года стал позволять женщинам после замужества продолжать работать на своих рабочих местах.

48

В лучших традициях газетных обозревателей они явно не давали себе труда встретиться или поговорить с ней.

49

Разновидность бильярда. – Прим. ред.

50

Для радеющих за права мужчин тут тоже есть место побороться с несправедливостью: только женщин допускают к олимпийским соревнованиям по синхронному плаванию и ритмической гимнастике. В то же время лишь мужчинам доступна греко-римская борьба.

51

По решению суда Карнейро получила многомиллионную компенсацию и команда заключила с ней мировое соглашение. Клуб Chelsea принес «безоговорочные извинения ей и ее семье за причиненные страдания».

52

Эпизод сериала «Проклятие острова Оук», где речь идет о мужской дружбе и поиске сокровищ на одноименном острове.

53

Вневедомственная организация при Министерстве культуры, здравоохранения и спорта Великобритании.

54

Американские женщины, дошедшие до финала. Кто может позабыть этот день? Сестры Уильямс – вы слышали о таких, наверное.

55

Правительство, встревоженное тем, что до 200 000 азиатов, выдворенных из Африки, могут воспользоваться своим правом проживания в Великобритании, в спешном порядке изменило законодательство.

56

Разговор о туалетах лучше даже не начинать. Мало где еще можно пережить столь мощный всплеск безмолвного радикализма, как в бесконечной очереди в женский туалет, глядя, как мимо тебя легко проходит к свободным кабинкам вереница мужчин. Оказывается, когда у тебя переполнен мочевой пузырь, сексизм вызывает заметно бо́льшую досаду.

57

В книге Джо Рогали об этом трудовом споре, вышедшей в 1977 году, эта знаковая фраза не процитирована, но зато есть рассказ о том, как в следующий понедельник рабочие собрались у ворот предприятия под плакатом с надписью: «Грюнвики [sic] – это зверинец».

58

Штрейкбрехеры (от нем. «нарушитель стачки») – люди, которые выходили на работу вместо бастующих.

59

Apex (англ.) – Ассоциация профессиональных, исполнительных, офисных и компьютерных работников. – Прим. науч. ред.

60

Остановимся на минутку и подумаем, будут ли мужчины больше уважать женщину в мини-юбке. Хорошо, достаточно.

61

'Greedy Rude Ugly Nasty WICKed'.

62

Это еще раз показывает, как важен анализ на уровне структуры, а не персоналий. Почему иммигрантское прошлое владельца «Грюнвика» автоматически дает ему право эксплуатировать других иммигрантов?

63

Халлский университет часто относят к так называемым «университетам из красного кирпича». Это учебные заведения, которые были основаны в начале ХХ века в крупных промышленных центрах (изначально как прикладные колледжи) и в которых традиционно учились дети рабочего класса. Сегодня университеты из этого ряда считаются очень престижными, но их традиции и политическая ориентированность существенно отличаются от «аристократических» Оксфорда и Кембриджа. Например, в «университеты из красного кирпича» изначально принимали студентов без учета религии и происхождения, что делало эти места более либеральными по духу. – Прим. науч. ред.

64

Это была ее подруга Джанет Янг, которая стала лидером консерваторов в палате лордов. Она блокировала снижение возраста согласия для гомосексуалов и отмену раздела 28 (закон, запрещавший «пропаганду гомосексуализма». – Прим. ред.).

65

Люди все еще регулярно спрашивают меня, является ли Тэтчер «иконой феминизма». Мой ответ: она не моя феминистская икона.

66

Исследование также показало, что работники, занятые неполный рабочий день, просили о повышении заработной платы реже. Угадайте, люди какого пола чаще заняты неполный день? Женщины. Опять-таки равная оплата труда сложнее, чем кажется.

67

По юридическим причинам я хотела бы пояснить, что у меня нет никаких оснований утверждать, что Крис Грейлинг мастурбировал в комнатное растение.

68

Иногда это был их собственный выбор: я пыталась связаться с несколькими демонстрантками «Грюнвика» и не получила ответа.

69

Тем не менее, по данным благотворительной организации «Помощь женщинам», в 2016–2017 годах более 10 000 женщин, обратившихся за помощью, получили отказ.

70

Существуют также мужские группы, такие как CALM, которые повышают осведомленность о проблемах мужчин без тяжелого подтекста о том, что эти проблемы могли бы быть решены, если бы только не феминизм.

71

Вот трудный вопрос: если вы верите в гендерные квоты для советов директоров компаний, верите ли вы в них и для рыболовства? Согласно исследованиям ЕС, «женщины чувствуют себя нежеланными в подсекторе морского рыболовства, но в любом случае мало заинтересованы в участии. Неудивительно, что в этом секторе задействовано очень мало женщин (3 % рабочей силы)».

72

Нужно отметить, что воспоминания других участниц Движения за свободу женщин отличаются от этого. По описанию деликатной Тесс Джилл, Пицци – это «занятный персонаж».

73

В оригинале в рифму: Margaret Thatcher, Milk Snatcher. – Прим. пер.

74

Фридан Б. Загадка женственности. – М.: Прогресс, 1993.

75

Здесь пьеса А. Миллера Crucibl о деле «ведьм» из Сэлема использована как метафора любого фундаменталистского закрытого сообщества, внутри которого начинается ожесточенная борьба с инакомыслием. – Прим. ред.

76

В следующий раз, когда я проводила феминистское мероприятие, я предложила дарить билеты тем, кто не может их купить. Появилось несколько донаторов, но не было бесплатного прохода.

77

Для протокола: я не называю себя ни натуралкой, ни цисгендерной. Кажется, «уважение идентификации других» не подразумевает взаимности.

78

Подавляющий контроль относится к тяжким преступлениям (и, пожалуй, заслуженно). В Англии и Уэльсе в период с января 2016 по июль 2018 года было арестовано 7034 человека, по данным BBC, но лишь в 157 случаях было предъявлено обвинение. Данные о гендерной принадлежности преступников недоступны.

79

Жена Рашида Редуана, одного из участников теракта на Лондонском мосту, сбежала от него в шелтер. Жена Халида Масуда, совершившего наезд на пешеходов на Вестминстерском мосту в 2017 году, рассказала репортерам, что ушла от мужа, потому что он проявлял к ней жестокость.

80

В июне 2018 года двадцатидвухлетнюю Джордан Уорт приговорили к семи с половиной годам лишения свободы за то, что она облила кипятком своего парня Алекса Скила. Она принудительно контролировала его поведение. Когда к ним приехала полиция, оба утверждали, что Алекс сам нанес себе телесные повреждения. «Я был влюблен в Джордан, мне потребовалось время, чтобы набраться смелости и рассказать, как она издевалась надо мной», – позднее сказал он.

81

Тут я должна сказать: мужчины, которые избивают своих партнерш, – это безоговорочно плохие парни.

82

Эмма Хамфриз умерла от передозировки в 1998 году; Биндел и Вистрич нашли ее тело.

83

Эти женщины не стали бы называть себя «секс-работницами», поскольку это подразумевает, что секс за деньги – это работа, а они это отрицают.

84

Моран К. Быть женщиной. – М.: Альпина нон-фикшн, 2014.

85

Когда я писала эту главу, то связалась с приютом и задала несколько вопросов его руководительнице Сандре Хорли, но так и не получила от нее ответа.

86

Смит – первый депутат, который по собственному желанию совершил каминг-аут, будучи в должности, в 1984 году.

87

Придуманное феминистками обращение к женщине, которое в сравнении с принятыми «мисс» и «миссис» не делает акцента на ее семейном положении. – Прим. науч. ред.

88

Тем, кто волнуется о попранных мужских правах, возможно, будет интересно узнать, что если первое положение касалось «дискриминации женщин по половому признаку», то уже второе – «дискриминации мужчин по половому признаку».

89

Гарантировать соблюдение этих правил, однако, всегда было непросто, так как компании часто используют неявные формулировки. В 2016 году агентство по трудоустройству под названием Matching Models дало объявление о найме личного помощника «с классической внешностью, длинными каштановыми волосами и размером груди B – C». Полагаю, на обвинение в сексизме они могли бы возразить, что некоторые мужчины подходят под это описание.

90

Тут есть два любопытных момента. Различение между оплачиваемым и неоплачиваемым трудом: никто не останавливал женщин, когда они ночами вставали с постели, чтобы покормить ребенка грудью. Кроме того, подумайте только, как «рыцарское» регулирование, направленное на защиту женщин, можно использовать, чтобы исключить их из определенных сфер деятельности.

91

Архив содержит доказательства длительного спора с издателем, который поместил на обложку книги ее фотографию, искусственно окрашенную в зловещие цвета. Она считала, что это выглядит глупо.

92

Эту историю рассказывали Анджела Стюарт-Парк и Джулс Кэссиди в книге «Мы здесь: беседы с лесбиянками» (Angela Stewart-Park, Jules Cassidy. We're Here: Conversations with Lesbian Women).

93

Отрывок из стихотворения «Твой приезд». Перевод на русский Я. Голосовкера. – Прим. науч. ред.

94

Так (по индексу) обозначают область в Лондоне, куда входят Паддингтон, Гайд-парк, Маленькая Венеция и другие районы. – Прим. науч. ред.

95

На конференции бездетные лесбиянки, такие как Джеки, водили детей других женщин в зоопарк, чтобы развлечь их, пока идет собрание.

96

Забавно то, что сегодня сумасшествием выглядит как раз указание пола в абонементах на железнодорожный транспорт.

97

В действительности таких данных не существует.

98

Мухоли, совершившая лесбийский каминг-аут в детстве, сейчас, говоря о себе, использует местоимение «они».

99

«Лавандовой угрозой» называла себя группа феминисток-лесбиянок, объединенных протестом против исключения лесбиянок и их проблем из повестки феминистского движения. – Прим. ред.

100

Бетти Фридан – определенно неудобная женщина.

101

Рич считала, что это связано с принудительной гетеросексуальностью, и утверждала, что необходимо исследовать гетеросексуальность как политическую установку, а не как врожденные сексуальные предпочтения.

102

Милф – амплуа зрелой, сочной «мамаши» в порнофильмах. – Прим. ред.

103

Это была Рут Дэвидсон, которая в 2018 году завела ребенка со своей партнершей путем экстракорпорального оплодотворения.

104

До Черной пятницы суфражисток оставалось еще 40 лет.

105

Элизабет Сиддал (1829–1862) – художница, поэт и натурщица, послужившая моделью для множества работ художников-прерафаэлитов. Если искусство требует жертв, то она оказалась образцовым жертвенным агнцем. Когда она умерла в возрасте 32 лет, ее муж Данте Габриэль Россетти в порыве горя и раскаяния положил ей в гроб тетрадь своих стихов, не сохранив копий. Спустя 8 лет могилу Элизабет вскрыли ради извлечения рукописи, и в 1870 году юношеские стихи Россетти были опубликованы.

106

Поскольку Мэйли принадлежала факультету, в будущем ее, скорее всего, ожидал операционный, а не обеденный стол.

107

Позднее партнершей Джекс-Блейк стала ее коллега-врач Маргарет Тодд; написанная ею биография Софии была опубликована в 1918 году.

108

Подозреваю, что половина – это скорее работница на полставки, а не чей-то гипсовый бюст.

109

Вы не знаете, что такое безоар? Мой вам совет: не гуглите. Будете лучше спать.

110

Перес К. К. Невидимые женщины. – М.: Альпина Паблишер, 2020.

111

Я верный пользователь и апологет этих приложений. Если вы ипохондрик, вам полезно будет знать, что в этот период у вас болит грудь, тяжесть в желчном пузыре или мигрень. Еще вас знакомят с вашей биохимией так, что это странным образом служит смирению. Ну почему я сегодня такая ворчливая? Ах, да.

112

Дэвис затем стала соосновательницей Гиртон-колледжа в Кембридже.

113

Я подозреваю, что это написал человек, который никогда не слышал уток.

114

Организация признана террористической и запрещена в России.

115

Однако выпускают университеты больше женщин, чем мужчин.

116

В альтернативной реальности, выбрав математику, я была бы, наверное, намного богаче. Но зато не было бы этой книги. Так что нельзя сказать, что это был бы беспроигрышный вариант.

117

Сельма Джеймс рассказывает эту историю в сборнике ее сочинений «Пол, раса и класс» (Sex, Race and Class).

118

Добравшись до этого места в книге, вы уже не должны удивляться, узнав, что позже Джеймс и Далла Коста разошлись. Джеймс называет причиной расхождения «расовые вопросы».

119

Да, для некоторых женщин секс – еще один пункт в огромном, нескончаемом списке дел. Но так быть не должно, и решение проблемы – честность с партнером, а не минет в обмен на разбор посудомоечной машины.

120

Из любопытства я написала электронное письмо Эрин Пицци и спросила, знакома ли она с Сельмой Джеймс. Оказалось, нет. А жаль. Я бы дорого заплатила, чтобы послушать, как они обсуждают, насколько «великолепен» был (или не был) Ленин.

121

Перес К. К. Невидимые женщины. – М.: Альпина Паблишер, 2021.

122

Шульте Б. Мне некогда. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015.

123

По-моему, посещение спа так же расслабляет, как и другие ситуации, в которых приходится вести светскую беседу в нижнем белье.

124

Как отмечает сама Хохшильд, этому идеалу никогда не следовало большое количество бедных семейств и этнических меньшинств, которые нуждались в двух зарплатах, чтобы выжить.

125

Как только я выросла и пошла в ясли, мама устроилась подрабатывать учительницей.

126

Национальное общество по предотвращению жестокого обращения с детьми.

127

NSPCC предлагает не оставлять в одиночестве детей в возрасте до 20 лет на длительный срок, а до 16 лет – на ночь.

128

И Тейлор, и Херрелл – темнокожие. Интересно, не сталкиваются ли женщины-рабочие, цветные женщины и матери-одиночки с особым неодобрением из-за стереотипов, связанных с этими группами, с представлением, что они ленивые, безответственные и т. д.

129

Mincome – аббревиатура от minimal income, минимальный доход. – Прим. науч. ред.

130

На русском языке книга вышла через 10 лет: Студенский П. Доход наций (теория, измерение и анализ: прошлое и настоящее). – М.: Статистика, 1968. – 710 с.

131

Сторонники этой системы говорят, что участие двух врачей действует как гарантия. Я более склонна рассматривать это как карательное бюрократическое препятствие, призванное усложнить доступ к легальному аборту. Тем более что политики, выступающие против абортов в США, используют аналогичную тактику, например требуют проведения ультразвука или обязательной консультации врача, чтобы уклониться от предоставления услуг.

132

Поведение ВМ, у которой было диагностировано посттравматическое стрессовое расстройство, в больничных записях описано как «агрессивное», «необщительное», «неустойчивое», «непредсказуемое», «иррациональное» и «неподобающее». Впрочем, ее признали способной на осознанное согласие. Она родила ребенка через родовые пути, он был здоров, и в августе 2010 года Верховный суд вынес решение в ее пользу и вернул ребенка, которому на тот момент было четыре года.

133

Самоубийство и попытка самоубийства раньше были уголовным преступлением, но этот закон был отменен в 1961 году.

134

Колетт родилась в июне 1949 года, Китти – в сентябре 1947 года, Дайан – в марте 1945 года.

135

После этого звучали и голоса недовольных тем, что трансгендерные мужчины и люди с небинарным статусом не упомянуты впрямую. Могу сказать на это, что попытки объяснить пожилым избирателям в сельских районах, почему в кампании по абортам говорится о мужчинах, стали бы пустой тратой ценного времени перед голосованием.

136

Это произошло в июле 2018 года в результате отставки голосовавшего по-разному Энтони Кеннеди, на место которого пришел Бретт Кавано.

137

Она само совершенство,

Лучшая половина человечества,

Его любящее сердце, его зрячее око,

Его цель и воплощение.

(Перевод А. Мороз)

138

У феи Тинкербелл, героини сказочных повестей Дж. М. Барри о Питере Пэне, был дар членораздельной речи, но для взрослого мира ее слова звучали просто как звон колокольчика. – Прим. ред.

139

Если это подтвердится, я дам вам знать.

140

Исследования показывают, что женщины извиняются не чаще, чем мужчины.

141

«В 1984 году законопроект против порнографии, разработанный Андреа Дворкин и Кэтрин МакКиннон и определявший порнографию как нарушение гражданских прав женщин, был представлен на городском совете Индианаполиса активисткой, выступавшей против ERA (поправка о равных правах), прошел при поддержке правых и был принят мэром-республиканцем Уильямом Гуднутом», – сообщает газета Atlantic за 1992 год.

142

Розовый стал «цветом для девочек» только в 1920-е годы. До этого синий ассоциировался с Девой Марией и поэтому считался более женственным; розовый был оттенком более сильного, мужского красного.

143

FTSE 100, или «футси-100» – британский биржевой индекс и список из 100 компаний с самой высокой рыночной капитализацией. – Прим. ред.

144

«Почти каждый третий человек из высшего социального класса ABC1 – работа в области управления, менеджмент и специалисты – назвал себя феминистом по результатам опроса 2018 года [YouGov]. В классах C2DE, куда входят те, кто занимается физическим трудом, пенсионеры, временные работники и безработные, – каждый пятый», – сообщает BBC в феврале 2019 года.

145

Готова писать статьи о том, почему отказ выщипывать волоски на подбородке – прелестное феминистское высказывание. Обращайтесь.

Content

Хелен Льюис
Неудобные женщины. История феминизма в 11 конфликтах

Введение. Несовершенная история

1. Развод

2. Право голоса

3. Секс

4. Игра

5. Работа

6. Безопасность

7. Любовь

8. Образование

9. Время

10. Аборт

11. Право быть неудобными

Эпилог. Манифест неудобной женщины

Благодарности

Список рекомендованной литературы

Сноски