Марк Волвертон

Бомба

Как ядерное оружие изменило мир

© Mark Wolverton, 2022

© С. Карпов, перевод с английского, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Individuum ®

Предисловие к русскому изданию

Автор, пишущий популярные тексты о ядерном оружии, рискует впасть в одну из двух крайностей.

С одной стороны, речь идет об угрозе апокалиптических масштабов. Разрушительная сила ядерного оружия настолько велика, что способна уничтожить человеческую цивилизацию и значительную часть жизни на Земле. С учетом возможных катастрофических последствий, тема ядерного оружия должна быть в центре всеобщего внимания – особенно в периоды международной напряженности.

С другой стороны, ядерное оружие не использовалось по назначению уже три четверти века, а с окончанием холодной войны угроза ядерного конфликта перестала быть повседневной реальностью для миллионов людей. Ядерные ракеты остались на парадах и в кино, иногда – в выступлениях политиков и СМИ. Даже некоторые исследователи сомневаются, что ядерное оружие (ЯО) остается важным фактором мировой политики, а для широкой публики оно и вовсе стало абстракцией.

Марк Волвертон пишет о ядерном оружии, не впадая в алармизм, но и не приуменьшая важность проблемы. Он подробно рассказывает о том, что такое атомная бомба и на что она способна, как создавалось это оружие, как его собирались применять и почему после Хиросимы и Нагасаки этого больше не происходило. Он излагает факты ясно и последовательно, оставляя читателю возможность самостоятельно оценить роль ядерной угрозы в современном мире.

Причем эта книга – не просто ликбез. В отличие от многих других авторов, Волвертон не ограничивается хронологическим изложением событий. Автору «Бомбы» удалось нарисовать живую и яркую картину, в которой нашлось место физическим процессам и культурным отсылкам, дипломатии и военным конфликтам, политикам и ученым. Для читателей, не слишком знакомых с темой, книга станет отличной точкой входа.

Книга наполнена сюжетами, которые могут заинтересовать даже специалистов по ядерному оружию. Например, в ней убедительно показано, насколько сложным был путь к термоядерной (водородной) бомбе: долгое время казалось, что она так и останется лишь занятной теоретической концепцией. Автор отмечает, что сотрудники Манхэттенского проекта поначалу не принимали радиационную опасность ядерного оружия всерьез: считалось, что жертвы радиации и так будут убиты высокой температурой и взрывной волной. В итоге первые сообщения из Японии о лучевой болезни американские власти отметали как пропаганду.

При этом книга по вполне понятным причинам получилась западноцентричной. Автор сконцентрирован на темах, близких его изначальному кругу читателей, поэтому история советской ядерной программы в ней обозначена лишь пунктиром. То же самое можно сказать и про раздел, посвященный популярной культуре. Помимо американских фильмов о ядерном оружии, которые подробно разбирает автор, стоит хотя бы упомянуть произведения советской кинематографии – например, «Письма мертвого человека» (1986) и «Будет ласковый дождь» (1984).

Фильм «Оппенгеймер» (2023) Кристофера Нолана привлек внимание всего мира к ядерному оружию и моральным дилеммам, которые с ним связаны. В ожидании фильма такого же уровня про Курчатова и Сахарова можно начать изучение вопроса с этой книги.

Приведем еще несколько не вошедших в книгу примеров, которые наглядно демонстрируют масштабы гонки вооружений на пике холодной войны.

Известно, что Пентагон планировал нанести 689 ядерных ударов в 80-километровом радиусе от центра Москвы. Это многократно превосходило любые разумные военные задачи и заставляло планировщиков решать проблемы оверкилла (перерасхода мощности ядерного заряда после уничтожения всех целей) и фратрицида (когда взрыв ядерных боеголовок мог повредить или уничтожить боеголовки второго эшелона).

Даже такой искушенный и циничный государственный деятель, как Генри Киссинджер, в начале 1970‐х годов был шокирован брифингом об американских планах применения ядерного оружия. Госсекретарь, приложивший много усилий для улучшения отношений с Пекином, с удивлением обнаружил, что, несмотря на американо-китайское сближение, военные не внесли никаких изменений в свои инструкции. Если бы началась война с СССР, Китай тоже стал бы мишенью для ядерных ударов, даже соблюдая нейтралитет.

В книге упоминаются ложные тревоги, аварии и другие критические ситуации, связанные с ядерным оружием, но, конечно, их было гораздо больше. Одним из первых инцидентов, с которым столкнулся только что назначенный министр обороны Роберт Макнамара, было крушение американского стратегического бомбардировщика Б-52. В результате две четырехмегатонные атомные бомбы упали в Северной Каролине, причем одна из них едва не взорвалась. Если бы это все‐таки произошло, в зоне эвакуации могла оказаться столица страны.

Именно в годы холодной войны разразилась борьба американских военно-воздушных сил, флота и армии за контроль над ядерным оружием, а также связанные с ним престиж и ресурсы. В итоге это бюрократическое противостояние привело к созданию современной ядерной триады и разработке основных стратегий применения ядерного оружия, которые используются по сей день.

В социальных науках нельзя проводить прямые эксперименты. В случае с ядерным оружием, предназначенным для убийства большого количества людей, это хорошая новость. Но это значит, что многие вопросы не получат однозначных ответов, оставляя широкое пространство для интерпретаций.

Чем можно объяснить то, что сегодня лишь девять государств обладают ядерным оружием, и за последние десятилетия к этому «клубу» присоединились только Пакистан и КНДР? Что говорит о значении ядерного арсенала разоружение ЮАР, Украины, Казахстана и Беларуси? Почему страны заключают соглашения по контролю над вооружениями, а потом не соблюдают их или выходят из договоров? Работает ли ядерное сдерживание, и если да, то в каких ситуациях и где его пределы?

Если история, изложенная в книге Марка Волвертона, дает нам подсказку для ответов на эти вопросы, то она сводится к тому, что ядерное оружие – это не только в ракеты и боеголовки в пусковых шахтах, но и концепции и представления в головах у людей. Страны создают ядерное оружие, если их лидеры и население считают, что это повышает их безопасность, и отказываются от него, когда потенциальные риски перевешивают выгоды. Эффективность ядерного сдерживания зависит от того, как главы государств оценивают готовность своих противников пойти на крайние меры. Вопросы ядерной политики невозможно отделить от общеполитических вызовов.

Первое издание этой книги вышло в начале февраля 2022 года. С тех пор многое в мире изменилось. Впервые за долгое время пять ядерных держав оказались прямо или косвенно втянуты в военный конфликт. Риски применения ядерного оружия многократно возросли. Контроль над ядерными вооружениями практически исчез.

Но даже сегодняшняя ситуация не беспрецедентна. Гонка ядерных вооружений, прекращение диалога по контролю над ними, военные кризисы и непримиримое противостояние Востока и Запада – все это происходило в начале 1980‐х годов. А уже несколько лет спустя отношения между странами стали налаживаться, и начался самый амбициозный период контроля над вооружениями в мировой истории.

События прошлого вполне могут повториться на новом историческом витке. Люди создали ядерное оружие, смогли избежать его применения после 1945 года, и способны договориться о том, как снизить эти риски и в перспективе свести их к нулю. Если из книги, посвященной ядерному оружию, можно извлечь позитивный урок, это он.

Андрей Баклицкий, эксперт по проблемам ядерной безопасности, старший научный сотрудник Института ООН по исследованию проблем разоружения (ЮНИДИР)

Предисловие

С самого своего появления в 1945 году в мире, истерзанном войной, ядерное оружие (ЯО) стало неотъемлемой частью нашей реальности, наших страхов, политики и культуры. Сначала – как нечто экзотичное, таинственное и пугающее, потом, на протяжении многих лет холодной войны, – как постоянная угроза. Но теперь, в XXI веке, оно считается чем-то чуть ли не заурядным, скучным и далеким от повседневной жизни. Большинство о нем и не вспоминают, куда там бояться или переживать.

И все-таки оно существует – и представляет экзистенциальную угрозу. И пусть вероятность гибели всего человечества, которую оно когда-то собой символизировало, значительно снизилась – хоть и отнюдь не исчезла, – сейчас ядерное оружие в чем-то стало еще опаснее, а шансы на его применение – еще выше, чем во времена холодной войны. При этом оно остается все таким же таинственным и непостижимым, как и при своем появлении, а может, даже сильнее обросло заблуждениями и выдумками, ведь люди формируют представление о нем на основе кино и сериалов, а не реальной ситуации.

Эта книга – попытка исправить прискорбный разрыв между распространенными заблуждениями и действительностью; между Бомбой как культурным символом и неоспоримым фактом наличия тысяч ядерных боеголовок, которые в этот самый миг находятся в пусковых шахтах, на подземных складах, на бороздящих океаны подводных лодках, под крыльями и в бомбоотсеках самолетов, а также в местах, которые вообще никому не известны, терпеливо дожидаясь того страшного мгновения, когда их приведут в действие.

Если ядерное оружие когда-нибудь снова пустят в ход, непосредственно пострадает не так много людей (хотя и это количество измеряется тысячами). Но косвенные последствия сотрясут сами основания человеческого общества. Вот почему всем так важно иметь базовое представление о ЯО: о том, что это такое, как и почему оно появилось, как его пытались контролировать и использовать и можно ли избавиться от него целиком – или хотя бы научиться с ним жить.

Ядерное оружие – широкая и сложная тема, которая затрагивает не только такие очевидные дисциплины, как физика и военная стратегия, но и политику, социологию, психологию, а также практически все формы поп-культуры. В такой тонкой книжке невозможно воздать должное всем этим областям – я даже не буду пытаться. Моя цель – описать эту тему в общих чертах, включая основные научные факты, историческую перспективу и уникальные политические, социальные и моральные дилеммы, которые ее окружают. Также я надеюсь дать отправную точку тем, кто захочет самостоятельно погрузиться в отдельные аспекты этой широкой проблематики, и указать на источники, которые заслуживают внимания и изучения.

Теория сдерживания, боеголовки на основе деления или синтеза, противосиловое или противопотенциальное целеполагание, разделение изотопов – все эти понятия могут показаться безнадежно специализированными и непостижимыми обычному человеку, который хочет просто вести счастливую, мирную, плодотворную жизнь и не портить себе настроение мыслями о ядерном апокалипсисе. И это вполне понятно – я и сам никому не советую круглосуточно пережевывать навязчивые мысли о неотвратимом конце света.

Но печальная истина в том, что ядерное оружие – вовсе не пережиток прошлого и не сюжетный прием из научной фантастики. Оно касается каждого человека на Земле, причем не только граждан нынешних ядерных держав, но и жителей самых далеких уголков мира, от полюсов до крошечных островков в Тихом океане. ЯО физически повлияло на всех людей, родившихся в ядерном веке, пусть даже незаметно и косвенно: побочные продукты распада от 520 наземных и воздушных испытаний распространились по всей планете, проникли до самого костного мозга в наших телах, в растения, воду и даже вино на нашем столе. Само существование ядерного оружия оказало огромное влияние на политическую и экономическую структуры нашего общества, военную стратегию и тактику, на то, как взаимодействуют, сотрудничают или враждуют друг с другом страны, на культуру и сознание как целых обществ, так и отдельных людей – вплоть до нашего повседневного лексикона, воображения и кошмаров, которые преследуют нас во сне.

Эта книга – попытка собрать воедино базовые знания о ядерном оружии, чтобы вы в следующий раз лучше понимали политика, когда он говорит о разработке новых вооружений; отличали подлинные угрозы от громких речей, раздувания паники и ура-патриотизма; видели истинную суть легкомысленных фразочек про радиоактивный пепел. Большинству из нас не хочется долго размышлять о ядерной войне или терроризме, да и вообще об этом задумываться. Но иногда это необходимо, и в такое время важно четкое понимание вопроса – не только чтобы проследить, что лидеры, которые говорят и действуют от нашего имени, обеспечивают нашу безопасность, а не ведут к катастрофе, но и чтобы обуздать собственные страхи. Пусть не наши пальцы лежат на красных кнопках – всем нам есть что терять, если на эти кнопки все-таки нажмут.

Этот проект никогда бы не воплотился в жизнь без горячей поддержки моего редактора в издательстве MIT Press Джерми Мэттьюса. Хейли Бирман из MIT Press терпеливо выдержала все мои бесконечные расспросы. И, разумеется, мой блестящий агент Мишель Тесслер свела весь проект воедино. Тысяча благодарностей вам всем.

1

Введение: большая разница

В XXI веке мы уже настолько свыклись с ядерными технологиями, что они стали частью наших повседневных разговоров. Мы шутим про бомбы или людей, которые якобы светятся в темноте, потому что живут рядом с атомной электростанцией, или про трехглазых рыб-мутантов в реке, куда сбросили ядерные отходы. Распространяется эта небрежность и на ядерное оружие.

Когда Соединенные Штаты ввязываются в серьезные политические авантюры или даже локальные военные конфликты с другими странами, от не самых светлых умов часто можно слышать шутки в духе: «Может, просто бахнем?» К тому же, как я покажу далее, атомные и водородные бомбы, межконтинентальные ракеты, взрывные устройства, которыми угрожают террористы, и прочие ядерные угрозы выступают сюжетными элементами в бесконечном потоке кино, сериалов, комиксов и прочих продуктов поп-культуры. Там они могут быть и предвестниками Судного дня, и поводами для юмористических скетчей, и чем угодно вроде этого – но основы уже известны всем. Мощный взрыв. Радиоактивные осадки. Ужасные болезни и мутации. В целом – так себе перспективы.

И все-таки, не считая фоновых знаний об излучении и радиоактивных осадках, большинство людей понятия не имеют, что такое ядерное оружие на самом деле. Так ли уж оно отличается от других видов вооружений? Может, оно попросту больше и громче – ну и, наверное, опаснее и неприятнее из-за этой вашей радиации? Что в нем такого особенного? И вообще – разве мы не избавились почти от всех боеголовок после завершения холодной войны и распада Советского Союза?

Ответ на последний вопрос – разумеется, нет. На момент написания книги в мире по-прежнему существует приблизительно 14 000 ядерных боеголовок в руках девяти признанных ядерных держав[1]. Это намного меньше максимального количества на пике холодной войны – от 60 000 до 70 000, – но все равно немало[2]. Впрочем, если мы уничтожили столько боеголовок, волноваться уже не о чем, правильно?

К сожалению, это тоже неверно. Волноваться о ядерном оружии в любом случае стоит, как бы ни менялось его количество. Оно действительно уникально по самой своей сути. Это не просто большие бомбы с мощным взрывным потенциалом; они и действуют иначе, чем так называемое конвенциональное оружие (термин, который до появления первой атомной бомбы в 1945 году был совершенно избыточным и необязательным), и, как следствие, куда мощнее и опаснее.

Основы

Отчасти мысль о больших бомбах правильная. Это факт: ЯО сильнее любых других взрывчатых веществ, даже если его мощность измеряется в тротиловом эквиваленте, то есть количеством взрывчатки, которая появилась уже почти два века назад. Но поскольку ядерное оружие на несколько порядков сильнее всего, что было известно раньше, значительную часть терминологии пришлось изобретать на основе уже существующих понятий. Отсюда и пошла практика измерять мощность ЯО в килотоннах (тысячи тонн в тротиловом эквиваленте) или мегатоннах (миллионы тонн в тротиловом эквиваленте).

Но это всего лишь условное обозначение. Мощность тротила и ядерного оружия – разного происхождения. Традиционная взрывчатка, такая как тротил, динамит и нитроглицерин, представляет собой химическое вещество: энергия производится в ходе стремительных химических реакций. Эти реакции касаются связей, объединяющих атомы различных элементов в молекулы, и процессов, которые такие связи разрывают. Причем обычно подобные процессы затрагивают только внешние части атомов, то есть электроны, которые вытанцовывают вокруг ядра на разных энергетических уровнях, но не само ядро. Когда химические связи разрываются – во время взрыва или других, более мягких, химических процессов, – элементы остаются теми же, пусть в дальнейшем они могут объединиться и в другие вещества.

А ядерные реакции, о чем уже говорит само их название, связаны с ядром атома: протонами и нейтронами в его сердцевине. Количество протонов и нейтронов определяет тип элемента (количество протонов, или же атомный номер, задает количество электронов). Большинство знакомых нам химических элементов – кислород, железо или кремний, – как правило, стабильны[3], то есть в их ядре сбалансированное число протонов и нейтронов. Но самые тяжелые элементы с больши´м ядром всегда нестабильны: у них не существует сбалансированного соотношения протонов и нейтронов, что делает ядро беспокойной бурлящей массой, которая постоянно излучает частицы в попытках восстановить равновесие. Такие элементы называются радиоактивными; самый известный из них – уран. Именно они делают возможной ядерную энергию – и ядерные взрывы.

Поскольку такие ядра нестабильны по своей природе, они в итоге распадаются на другие элементы, более стабильные. У большинства природных элементов этот процесс обычно занимает очень много времени – тысячи и даже миллионы лет. Но из этого также следует, что для начала реакции не требуются какие-то особые условия. В некоторых случаях процесс можно сильно ускорить, если просто столкнуть нейтрон с ядром. Когда это происходит, ядро расщепляется – этот процесс называется делением. Осколки ядра теперь становятся отдельными элементами со своим числом протонов и нейтронов, а некоторые нейтроны отделяются и разлетаются[4]. Если рядом есть другие нестабильные ядра, эти блуждающие нейтроны могут угодить в них и привести к дальнейшему распаду, и этот процесс будет продолжаться и ускоряться, высвобождая в цепной реакции все больше и больше энергии. Если это происходит достаточно быстро, быстрее микросекунды (миллионной доли секунды), результатом станет ядерный взрыв с высвобождением огромного количества тепла[5], кинетической энергии и радиации.

Но есть и другой способ вызвать ядерный взрыв[6]. Вместо того чтобы делить тяжелые ядра, можно сливать вместе самые легкие, а именно атомы водорода, содержащие в ядре один-единственный протон[7]. В результате тоже возникают новые элементы, более тяжелые, и выделяется энергия. Благодаря этому фундаментальному процессу горят звезды, в том числе и наше Солнце. Вы можете испытать на себе силу ядерного синтеза в любой день – просто выйдите на солнечный свет, почувствуйте тепло на своей коже и вспомните, что оно долетает до вас через 150 миллионов километров.

Но ядерный синтез вызвать нелегко – для этого требуется крайне высокая температура, доходящая до миллионов градусов. Дело в том, что ядра атомов отталкивают друг друга с огромной силой и должны двигаться очень быстро, чтобы преодолеть природное отторжение и соединиться. Применительно к ядерному оружию это значит, что для взрыва термоядерной, или водородной, бомбы нужно сначала взорвать обычную ядерную – только так можно мгновенно получить настолько высокую температуру. Таким образом, любая водородная бомба – это на самом деле две бомбы в одной. В пятой главе мы подробнее рассмотрим эти технические нюансы, а также то, что именно происходит во время ядерного взрыва.

Пока что важно понять, что ядерное оружие по целому ряду параметров фундаментально отличается от других взрывных устройств (не важно, обозначаете вы их термином «конвенциональные» или каким-то другим успокаивающим словом) и делится на две главные категории: основанное на делении и основанное на синтезе. Первое традиционно называют атомной бомбой, а второе – водородной, или, более точно, термоядерной. Все эти термины на самом деле – не более чем грубые описания реальных технических характеристик. Обе бомбы воздействуют на атомы, точнее – на их ядра, но каждая работает по-своему. Впрочем, в повседневной речи люди не забивают голову различиями и для простоты считают атомные, водородные или просто некие ядерные бомбы почти что одним и тем же.

Однако вскоре после Хиросимы особое положение атомного оружия в общественном сознании было подчеркнуто типографским способом, чтобы отделить его от сравнительно слабых предшествовавших взрывных устройств. В бесчисленных газетных и журнальных статьях, в редакторских колонках ее стали называть просто «Бомба». Дальнейших объяснений не требовалось: все знали, что бомба с большой буквы «Б» – это атомная бомба, а не какая-то простая 200-килограммовая авиационная или выпущенный на несколько километров артиллерийский снаряд. Только ядерное оружие – атомное или водородное – заслуживает заглавной буквы. Это литературное различие провело четкую границу между прошлым и неопределенным, пугающим будущим.

Различия без разницы

Первой появилась атомная бомба – в 1945 году. В тот роковой год мир увидел три атомных взрыва: первый – испытание в пустыне Нью-Мексико, второй и третий – над японскими городами. Водородная бомба появилась в 1952 году, и Соединенные Штаты испытали первый образец, стерев с лица земли маленький тихоокеанский островок. С тех пор разрабатывалось и производилось умопомрачительное число вариаций – всех форм, размеров и показателей разрушительной мощности. Хотя против людей до сих пор применено только два атомных устройства – в Хиросиме и Нагасаки, на научных и военных испытаниях взорвали более 2000, во всевозможных условиях и средах: как над землей, так и под ней; под водой – и в глубине, и на мелководье; во всех слоях земной атмосферы; и даже в космосе, в сотне километров от земной поверхности[8]. Устройства были и маленькими, как чемодан, и большими, как дом. Взрывы варьировались от умеренных, в несколько сотен килограммов в тротиловом эквиваленте, до самого мощного в истории – испытания советской «Царь-бомбы» мощностью 50 мегатонн в 1961 году.

Но то, что делает ядерное оружие уникальным, не ограничивается техникой или физикой. Физик Альберт Эйнштейн – как мы увидим, одна из главных фигур, сделавших ЯО возможным, – однажды сказал, что атомная бомба изменила все, кроме нашего мышления. Он был прав, но не совсем. Ставшая реальной перспектива уничтожения человеческой цивилизации и в самом деле не уняла нашего вечного стремления к агрессии, власти и войне (хоть и ограничила его, о чем пойдет речь дальше). И все-таки начиная с 1945 года она повлияла на международную политику, военную стратегию и человеческую психологию – как коллективную, так и индивидуальную.

Да, действительно, то же самое можно сказать о любом другом крупном прорыве в военных технологиях – от арбалетов и катапульт до пулеметов и мин. Все они меняли характер боевых действий, затрагивая не только поведение отдельного солдата на поле боя, но и образ мышления власть имущих, которые объявляют войны и принимают важные стратегические решения. К сожалению для отдельного солдата, обычно эти перемены не сразу становятся понятны командирам, которые отвечают за его жизнь, и они могут, не осознавая всей опасности, объявить штурм под пулеметным огнем или не обратить внимания на странные облака, клубящиеся над окопами. Впрочем, после периода обучения, неизбежно сопровождающегося тяжелыми потерями, военные стратеги осваивают возможности нового революционного вооружения и придумывают защитные меры, чтобы предотвратить или хотя бы сгладить ущерб.

Но с ядерным оружием все иначе. На войне его применяли только дважды. И поскольку второй взрыв, в Нагасаки, произошел всего через три дня после первого в Хиросиме, у японцев практически не было времени, чтобы сообразить, что это значит и как реагировать.

Десятилетия ядерных испытаний привели к детальному изучению воздействия ЯО и появлению различных защитных мер – бомбоубежищ, йодида калия, планов эвакуации. Кое-что из этого даже прошло проверку в ходе изощренных учебных испытаний. Но будет ли от всего этого толк, если ракеты полетят по-настоящему, не знает никто. У нас есть практический опыт защиты солдат и гражданских от пуль, снарядов, мин, химических атак и много чего еще. Это горький опыт, полученный в ходе реальных войн. Но в случае ядерного оружия, увы, нет и его.

Конечно, мы все должны быть благодарны, что ядерная война остается гипотетическим сценарием. И здесь мы возвращаемся к фактору, который отличает ядерное оружие от любого другого: это и правда большие бомбы. Они приносят гораздо больше разрушений и могут одним ударом убить гораздо больше людей, чем любые другие виды вооружений, а потому и рассматривать их нужно отдельно.

После изобретения ядерного оружия выдвигались предложения, как использовать его в созидательных, а не разрушительных целях. Одну идею всерьез рассматривали в конце 1950‐х – это так называемая операция «Плаушер», в ходе которой атомные бомбы применялись бы для терраформирования: сравнивания гор, создания искусственных бухт и глубоких котлованов. Проводилась даже серия маломасштабных испытаний, доказавшая то, что все и так знали: со всеми этими задачами атомные бомбы справляются с легкостью. Правда, есть один нюанс – тонны радиоактивной пыли. Как справиться с этой неприятностью, никто так и не придумал.

Еще один причудливый проект – «Орион», который должен был решить несколько проблем сразу. Замысел был таков: запустить огромный космический корабль с помощью сотен ядерных взрывов, чтобы одновременно и сократить ядерный арсенал, и совершить межзвездное путешествие. Это необычная и изобретательная идея, которую предложили одни из лучших умов мира, но даже операция «Плаушер» намного реалистичнее.

Все эти планы могли принести пользу разве что тем, кто активно участвовал в разработке ядерного оружия, отвлекая их от истинной цели подобных устройств, да и то лишь на время. Все-таки ученые и администрация Манхэттенского проекта не собирались исследовать космос или придумывать новые технологии рытья котлованов. Они отчаянно стремились получить новое, небывалое оружие раньше нацистов. А после войны – сохранить превосходство США, считая, что Советский Союз, как Германия до него, намеревается захватить мир. В обоих случаях речь шла об оружии войны, а вовсе не об орудии мира – хотя кое-кто в ходе холодной войны и после нее пытался настаивать на обратном.

Необыкновенная разрушительная сила ЯО определяет и другую его уникальную характеристику – научную и практическую, психологическую и философскую: это оружие Судного дня. Сама идея о силе, способной уничтожить весь мир, не нова – ее можно найти в религии и фольклоре практически всех культур с самых древних времен. Но человечество никогда не держало такую силу в собственных руках – до изобретения атомных и особенно водородных бомб.

Сразу после Хиросимы и Нагасаки, когда в общественное сознание проникла новая и незнакомая идея ядерного оружия, одновременно начала распространяться и одна утешающая мысль. Атомная бомба закончила войну, потому что она такая мощная, что ей никто не может противостоять. А значит, и сама война уходит в прошлое – по крайней мере полномасштабная мировая война вроде той, которую только что пережил мир. Война будет настолько ужасна и разрушительна, что ни одно государство ни за что не станет ее начинать. Грядет новая эпоха международного единства и благополучия под эгидой глобального правительства, которое будет контролировать великую силу атома и применять ее только во благо.

Прекрасная мечта – но человеческая природа и политические реалии таковы, что ей не суждено было сбыться. Соединенные Штаты недолго наслаждались мировым господством как единственные обладатели атомной бомбы, которые вдобавок пострадали в ходе Второй мировой войны намного меньше своих союзников. Эта идиллическая интерлюдия резко оборвалась в 1949 году, когда атомную бомбу разработал Советский Союз. Соединенные Штаты были шокированы и поспешили перейти к следующей стадии. В 1952 году была создана водородная бомба. Когда Советы ответили тем же меньше года спустя, стало ясно: вместо воплощения мечты о международном единстве ЯО открыло эпоху доселе не виданных страхов и опасностей.

Все эти страхи были сконцентрированы в образе Судного дня. Для обычного человека это не обязательно означает конец света в буквальном смысле, когда погибнут все до единого люди на планете. Достаточно только тебя и всех твоих любимых, уничтожения твоего родного города, падения твоей страны: чем не конец света? Пока Соединенные Штаты и СССР наращивали арсеналы и грозили друг другу на протяжении 1950‐х годов, пока кино, сериалы и романы пугали сценариями один другого страшнее, а правительства размышляли, как защитить граждан в случае войны, перспектива конца света стала дамокловым мечом, нависающим у всех над головами, – по крайней мере в Северном полушарии, которое в первую очередь пострадало бы в случае ядерной войны.

И тогда, и сейчас, этот меч висит над каждым из нас совершенно независимо от политики, идеологии, национальности и любых других ярлыков, которые проводят границы между людьми. Возможность ядерной войны объединяет человеческий род – пусть и не в том смысле, в каком хотелось бы послевоенным идеалистам. А причина в том, что ядерное оружие разбираться не будет. Оно – абсолютный уравнитель: где взрывается бомба, она убивает и уничтожает всё и вся. Огнестрельное оружие можно нацелить, чтобы убить одного-единственного человека; артиллерийский снаряд или дрон можно навести, чтобы уничтожить конкретное здание или объект. Для ядерного оружия самая маленькая цель – это какое-нибудь гигантское сооружение, город, мегаполис. Оно по самой своей натуре безлично, а если применять его по максимуму, способно уничтожать целые народы.

Уничтожение со взаимными гарантиями

Хотя Америка чувствовала огромную угрозу, когда атомную бомбу получил Советский Союз, и несмотря на всю истерическую риторику и пропаганду генералов и политиков на протяжении 1950-х, только во второй половине 1960-х у США появился реальный повод волноваться. К тому времени Советы достигли приблизительного ядерного паритета – то есть равенства ядерных арсеналов. Наступила эпоха взаимного гарантированного уничтожения.

Ее ознаменовало официальное признание со стороны Соединенных Штатов, что теперь так называемые сверхдержавы – то есть США и СССР – негласно заключают договор о совместном самоубийстве. Если каждая из сторон может уничтожить другую, в действительности на это уже не способна ни одна из них – ведь ответный удар точно так же уничтожит напавшую сторону.

Такой была логика – вполне разумная при условии, что на обеих сторонах противоборства возобладает здравый смысл. Но ни Соединенные Штаты, ни СССР не желали мириться со статус-кво. Паритета и стабильности мало, убеждали стратеги и теоретики. Одна сторона обязательно должна стать сильнее другой. Это убеждение запустило ускоряющуюся гонку вооружений, которая привела к разработке не только нового мощного оружия, но и новых способов защиты, а также обременила экономику обеих стран непомерными расходами.

Затраты на поддержание большого ядерного арсенала, не говоря уже о его развитии и бесконечном расширении, повлекли за собой и благотворные последствия. В 1960 – 1970-х появились первые серьезные попытки контроля над вооружениями. Эти инициативы не всегда были успешными и зачастую ограничивались не более чем громкими заявлениями, но все-таки они помогали поддерживать диалог между сверхдержавами и попытки понять друг друга. Сближению способствовало и то, что США и СССР были менее лицемерны в своем нежелании допускать в так называемый ядерный клуб другие страны. В 1952 году в это эксклюзивное общество вошла Великобритания, за ней в 1960‐м – Франция, хотя обе эти страны приносили больше головной боли СССР, чем США. Но когда в 1964‐м Бомбу разработал Китай, тут уже и Соединенные Штаты заволновались о международном распространении ядерного оружия и дипломатических усилиях по его ограничению.

Логика взаимного уничтожения к тому же означала, что, раз войны никуда не денутся, для них придется искать альтернативы, а следовательно, вместо разработки новых типов вооружения придется вернуться к старым и проверенным. Если сверхдержавы не могли сражаться напрямую, они делали это опосредованно, например в государствах-сателлитах в удаленных частях мира вроде Кореи и Вьетнама, или тайно, с помощью шпионажа и махинаций, чтобы подорвать влияние друг друга. Особым случаем стала Европа. СССР обладал здесь неоспоримым военным превосходством. Призрак Красной армии, покоряющей всю Западную Европу, преследовал США с самого окончания Второй мировой войны еще до того, как всерьез началась холодная (как ее ни отсчитывай – с 1948 года, когда произошел Берлинский кризис, или с 1949 года, когда Советы обзавелись собственной Бомбой). Это стало главным стимулом для создания Организации Североатлантического договора (НАТО) в 1949 году, объединившей США с Великобританией и Западной Европой, для сдерживания советской экспансии. Когда США и НАТО признали, что традиционными силами вторжение не остановить, это превратило Западную Европу в ядерный спусковой крючок: если в Западную Германию войдут советские танки, их встретят ядерным огнем.

Теоретически в ход пошло бы только тактическое оружие, то есть небольшие боеголовки, бьющие по локальным объектам. Но никто не знал наверняка, как не дать ограниченной ядерной войне быстро перерасти в полномасштабный мировой конфликт. НАТО и Соединенные Штаты считали это сомнение очередным плюсом доктрины сдерживания, как бы оно ни пугало, а также аргументом в пользу расширения затрат на традиционное оружие – причем не только чтобы наращивать присутствие войск в Европе, но и чтобы поддерживать Вьетнамскую войну, которая казалась бесконечной.

И все-таки политическое давление, связанное с доктриной взаимного уничтожения, и расходы на гонку вооружений, не говоря уже о ее этически сомнительной основе, наводили на мысли и о более радикальных альтернативах. Например, вдруг ядерная война все-таки не покончит с человеческой цивилизацией? Что, если это не сценарий в духе «все или ничего», как было принято считать с начала атомного века? И некоторые стратеги, генералы и политики – особенно после драматического Карибского кризиса 1962 года и нескольких других инцидентов, которые я рассмотрю позже, – начали пестовать еретическую мысль, будто можно провести ограниченную ядерную войну и даже выйти из нее победителем.

Причем эта идея казалась все более реалистичной благодаря технологическому прогрессу в сфере ядерного вооружения и в способах доставки ядерного заряда к намеченной цели. Начиная с появления межконтинентальных баллистических ракет (МБР) в конце 1950‐х, вариантов стало гораздо больше. Вместо того чтобы просто сбрасывать ядерное оружие с бомбардировщика, теперь можно было отправлять его на вражескую территорию через космос, не покидая своих границ, или запускать с подлодок, положение которых невозможно отследить. Если русские и правда вторгнутся в Европу, по линии фронта можно ударить ядерной артиллерией. И уже не обязательно пользоваться боеголовками мощностью в десятки мегатонн, стирающими с лица земли целые города; появилось оружие, поражающее цели самого разного калибра. Ядерный ответ можно подстроить под конкретную атаку, утверждали военные стратеги. Президенту не придется выбирать между Армагеддоном и полной капитуляцией.

На первый взгляд это казалось привлекательным. Но такая стратегия предполагает, что и враг ответит так, как мы предполагаем. А когда бомбы начнут взрываться в военных базах, городах или везде сразу, кто может знать, что случится на самом деле? Если мы благородно разбомбим только вражеские военные объекты, но не города, кто гарантирует, что ответ будет пропорциональным – особенно учитывая, что последствия ядерного оружия, пусть даже сравнительно небольшого, по самой его природе нельзя ограничить определенной географической областью? Если, например, СССР будет так любезен и ударит только по базам с МБР в Северной Дакоте, Монтане и Вайоминге, радиоактивные осадки все равно будут угрожать Чикаго, Миннеаполису, Сент-Луису, Детройту и всему гражданскому населению в тех районах, куда дует радиоактивный ветер.

И все-таки составлялись планы, продумывались сценарии, принимались на вооружение бомбы для их воплощения. Военные стратеги и политики успокаивали себя мыслью, что теперь у них есть рационально просчитанные сценарии. Один из них, появившийся на заре ядерного века и достигший пика популярности в 1960-х, – это идея гражданской обороны: надежда, что если построить сеть общественных и частных бомбоубежищ в школьных подвалах и дворах и научить школьников прятаться под партами, значительное число американцев переживет ядерную атаку. В СССР занимались примерно тем же, особенно в крупнейших городах. Хоть эксперты и напоминали о печальной истине, что после появления водородного оружия большинство людей, спрятавшихся в убежищах, просто сварятся или задохнутся из-за бушующих на улице огненных бурь, другие возражали, что укрытия, которые окажутся в стороне от прямых попаданий, защитят людей от радиоактивных осадков.

Все это было не более чем изощренной пропагандой и театральщиной, призванной убедить общественность, будто никакой опасности нет, – эквивалент ритуала начала XXI века, когда нас заставляют снимать обувь и проходить неуклюжие проверки перед посадкой на самолет. Когда стало очевидно, что для постройки достаточного количества убежищ понадобятся невероятные расходы, официальная кампания по гражданской обороне свелась к публикации информационных буклетов и обустройству укрытий в некоторых общественных зданиях, где хранились запасы продовольствия и медикаментов, которые в конце концов оказались просроченными и больше никогда не пополнялись. Вскоре большинство граждан осознали – если не понимали этого с самого начала, – что они мало что могут предпринять. Если начнется война, им никто не поможет.

Сила восприятия

Когда речь идет о ядерном оружии, мы, естественно, обсуждаем его взрывную мощность, невероятный жар, возникающий при взрыве, последствия в виде излучения и радиоактивных осадков. Но, как уже, возможно, стало ясно из рассуждений о конце света, взаимном гарантированном уничтожении и разнице между традиционными и ядерными бомбами, другой довольно важный аспект их уникальности связан не с физикой или тонкостями военной стратегии, а с человеческой психологией – убеждениями, мнениями, а также табу и мифологическими представлениями, окружающими все, что связано с этой темой.

И здесь самый яркий пример – теория сдерживания, которую я упомянул выше и подробнее рассмотрю в шестой главе. Нежелание нападать на страну, которую считаешь заклятым врагом, потому что веришь, что это приведет и к твоему уничтожению, выглядит вполне логично – классический случай безвыигрышной ситуации. Но чтобы эта теория предотвращала войны, нужно верить и во многое другое. Во-первых, что у вашего врага хватит сил на ответную атаку; во-вторых – что он не побоится их применить; и в-третьих – что он не испугается угрозы настолько, что решит ударить первым. Все это – вопросы восприятия, угроз и контругроз, блефа и контрблефа, с помощью которых вы пытаетесь разгадать истинные намерения врага – и даже собственные.

Как мы увидим далее, ближе всего человечество подошло к реальной ядерной войне в ходе Карибского кризиса 1962 года. Это была череда решений и ответных шагов, каждый из которых подводил все ближе к опасной черте – вплоть до момента, когда США или Советский Союз едва не решили, что у них не остается другого выбора, кроме как объявить войну. Впрочем, в конце концов, взглянув на проблему объективно и не увидев впереди ничего, кроме пустоты, и президент Джон Ф. Кеннеди, и генеральный секретарь Никита Хрущев поняли, что выбор у них все-таки есть, и не поддались попыткам убедить их в обратном. Они отступили от края пропасти. Отчасти – благодаря чистому везению, но еще и потому, что им хватило ума, чуткости и человечности, чтобы взвесить истинные последствия войны и осознать, что она того не стоит.

В классическом фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» заглавный персонаж – ядерный стратег Пентагона – заявляет, что «сдерживание – это искусство устрашить врага и тем самым лишить его возможности нападения». Без сомнения, страх сыграл свою роль в том, что остановило Кеннеди и Хрущева в 1962 году и других мировых лидеров – в ходе прочих кризисов. Но на результат повлияли и человеческая эмпатия, сострадание, а также хладнокровное взвешивание рисков и преимуществ. И это важно, когда задумываешься как о положительном (пока что) результате всех ядерных противостояний в истории, так и о вопросе, над которым размышляли многие люди: как нам (пока что) удалось прожить 75 лет с момента последнего военного применения ядерного оружия? Не сформировалось ли некое негласное моральное табу, которое нас спасает и всегда в последний момент мешает президенту или премьер-министру нажать на роковую кнопку?

Возможно, четкого ответа на этот вопрос не существует. Но само его наличие снова напоминает, что, какие ни давай объяснения или определения, ядерное оружие в корне отличается от любого другого. Далее в этой книге исследуются различные стороны этих отличий и их значение. А начнем мы с того, как ядерное оружие вообще появилось на свет.

2

Рассвет над «Тринити»: начало ядерного века

Когда в 1945 году была создана атомная бомба, мир одновременно испытал шок, страх и изумление. И все-таки полным сюрпризом она не стала. Благодаря чрезвычайной секретности Манхэттенского проекта американские граждане не имели ни малейшего понятия, что около двух миллиардов долларов из их налогов пошли на создание атомной бомбы (хотя, как мы увидим, другие страны, особенно Советский Союз, отлично об этом знали). Однако мысль о том, что новое супероружие будет связано с чем-то атомным, существовала уже давно – в комиксах, фантастической литературе и радиопередачах.

Вскоре после того, как группа ученых начала исследовать таинственное природное явление под названием «радиоактивность» и изучать внутреннее строение атома, за эти открытия ухватились изобретательные и подкованные в плане науки писатели, направив силы своего воображения на весь их потенциал – как положительный, так и отрицательный. Герберт Уэллс, уже прославившийся во всем мире благодаря тому, что придумал машину времени (в «Машине времени», 1895) и вторжение с Марса (в «Войне миров», 1898), был не только ученым, но и страстным социальным критиком. Он был увлечен политикой и изучал то, как люди взаимодействуют между собой, ведут войны и управляют обществом.

И потому в 1914 году он выпустил один из тех романов, которые сам любил называть «научными приключениями», – о мировой войне с применением передовых научных разработок. В его «Освобожденном мире» (1914), похоже, впервые употребляется словосочетание «атомная бомба» и описывается ее применение. Роман был напрямую вдохновлен учеными, которые открыли радиоактивность меньше чем за 20 лет до того, и посвящен им же. В нем атомные бомбы, сброшенные с самолетов, разрушают города. Почти полное уничтожение цивилизации приводит к зарождению нового свободного общества, в котором мирная атомная энергия доступна всем.

Уэллс дожил до 1946 года – достаточно, чтобы увидеть частичное воплощение своих мрачных пророчеств в Хиросиме и Нагасаки, но не оптимистичных надежд на мировое правительство, которое руководствовалось бы наукой и рациональностью. Однако ученые и инженеры, создавшие ядерное оружие, не собирались претворять в жизнь предсказания британского писателя-визионера. Они пытались – по крайней мере в начале – понять, можно ли вообще создать такое оружие, и если да – разработать его раньше, чем нацисты, которые с его помощью поработят мир. Когда ученые взялись за первые теории и эксперименты, которые в итоге привели к созданию Бомбы, – почти за 50 лет до Хиросимы, – еще никто не знал, чем это обернется и насколько извилистым будет путь.

Тайны творения

Уэллс посвятил свой «Освобожденный мир» Фредерику Содди – блестящему молодому химику, который вместе с еще более блестящим физиком Эрнестом Резерфордом доказал, что радиоактивность (открытая физиком Анри Беккерелем всего несколькими годами ранее, в 1896‐м) связана со способностью таких элементов, как радий, каким-то образом превращаться в другие элементы. Как именно это происходит, еще предстояло выяснить, но уже было понятно, что в процессе высвобождается огромное количество энергии. Если найти способы ее контролировать и направлять в нужную сторону, заявляли Содди и другие ученые, атом станет бесконечным источником энергии для человечества – либо мощным оружием. Уэллс в своем романе рассмотрел обе эти возможности.

Резерфорд открыл ядро атома и первые два типа его излучения из трех – альфа и бета, но то, что творится внутри него, все еще оставалось загадкой. Новая квантовая теория совершила революцию в физике и показала, что все куда сложнее, чем думали раньше. Эйнштейн дал еще один ключ к атомной энергии – эквивалентность энергии и массы, выраженную в его знаменитом уравнении E = mc^2, согласно которому даже крошечная масса содержит огромный объем энергии. Нужно лишь высвободить ее.

Физик Джеймс Чедвик, открыв в 1932 году нейтрон, обнаружил последнюю необходимую деталь. Теперь появился способ преодолеть барьер положительно заряженного ядра – отрицательно заряженные электроны[9] и положительно заряженные альфа-частицы сделать этого не могли. Что произойдет, если обстрелять нейтронами ядра таких тяжелых элементов, как уран?

Чтобы ответить на этот вопрос, в 1934 году итальянский физик Энрико Ферми приступил к ряду экспериментов и методично бомбардировал нейтронами почти все элементы в периодической таблице. Когда он дошел до урана – он был тогда известен как самый тяжелый в природе элемент, – стало происходить нечто интересное, включая и то, что было похоже на образование более легких элементов[10]. Дальнейшие эксперименты химиков Отто Гана и Фрица Штрассмана в берлинском Институте Кайзера Вильгельма проанализировала физик Лиза Мейтнер – гениальная коллега Гана. Мейтнер нашла ответ простой и в то же время неуловимый, потому что никто попросту не верил, что такое возможно: ядро урана делится на фрагменты, состоящие из, очевидно, меньшего числа протонов и нейтронов, отчего и возникают более легкие элементы. Ган и Штрассман даже расщепили ядро урана на две почти равные половины, и в результате высвободилось огромное количество энергии. Они назвали этот процесс «делением», сравнив расщепление атомного ядра с делением ядра клетки.

Датский физик Нильс Бор донес эти новости до Соединенных Штатов и поделился ими с коллегами, включая физиков Лео Сциларда[11] и Ферми, который теперь осознал, что расщепил атом и сам этого не понял. Небольшая особенность экспериментальной установки не позволила ему обнаружить результат, и важное научное открытие произошло несколько позже.

Хотя деление ядра сразу же признали монументальным прорывом в физике, на тот момент мало кто беспокоился об атомных бомбах. Открытие деления имело огромную научную важность, но вопрос о том, можно ли его использовать для практического применения в мирных или военных целях, оставался открытым. Впрочем, отдельные дальновидные личности не были так спокойны. И одним из них был Сцилард – венгерский беженец, который к 1939 году временно обосновался в Колумбийском университете в Нью-Йорке. Своим интеллектом Сцилард опережал на несколько шагов всех вокруг, включая коллег-ученых.

Он дольше и усерднее большинства размышлял об атомной энергии, в том числе о бомбах. Сциларда, не понаслышке знакомого и с «Освобожденным миром» Уэллса, и с нацистским режимом, сильно взволновало, что атомное деление открыто не где-нибудь, а в сердце фашистской Германии. А вдруг об этом услышит Адольф Гитлер, осознает потенциал этого открытия и направит всю прославленную научную мощь страны – пусть и сильно подорванную бегством многих выдающихся ученых, таких как Эйнштейн, – на исследование, а то и создание атомной бомбы?

Весной 1939 года, вскоре после объявления об открытии ядерного деления, Сцилард провел в Колумбийском университете эксперимент, подтвердивший его худшие опасения. Уран в самом деле дает достаточно лишних нейтронов для цепной реакции. Схожие эксперименты – в том числе у Ферми – показали те же результаты. Позже Сцилард вспомнит, что на тот момент у него «почти не осталось сомнений в том, что мир ожидают большие несчастья»[12].

Открыв цепную реакцию, Сцилард подтвердил и возможность создания бомбы – пусть пока только теоретически. Практическая сторона вопроса все еще оставалась загадкой. Однако Сциларду хватило самой мысли о том, что такая бомба может оказаться в руках нацистов. В то время как он и его коллеги продолжали свои исследования деления ядра и нейтронов, а также пытались выяснить, какие изотопы урана лучше всего подходят для цепной реакции, Сцилард решил, что Соединенные Штаты и другие свободные государства мира относятся к вопросу недостаточно серьезно. Он решил не только убедить их принять меры по защите месторождений урановой руды – главным образом в африканской колонии Бельгии и в Чехословакии (которую недавно взял под контроль Гитлер), – но и открыть им глаза на то, что создание такой бомбы в принципе возможно.

Сцилард знал, что вне научных кругов его слава и влияние невелики, и потому заручился поддержкой самого известного ученого в мире – Эйнштейна, который согласился поставить свою знаменитую подпись на письме президенту Франклину Делано Рузвельту от 2 августа 1939 года. Сцилард писал сдержанно и придерживался фактов: недавние научные открытия показали, что можно создать «чрезвычайно мощные бомбы нового типа» с помощью «цепной ядерной реакции в крупной массе урана»[13]. В письме он предлагал установить некий постоянный контакт между правительством и научным сообществом и, возможно, выделить средства для ускорения работы. Также в письме упоминались урановые залежи в Бельгийском Конго и Чехословакии, оккупированной нацистами.

Что интересно, многое из этого стало новостью не только для Рузвельта, но и для Эйнштейна. Погруженный в теоретическую и абстрактную работу, уютно устроившийся в приятной изоляции в Институте перспективных исследований в Принстоне, штат Нью-Джерси, с тех пор как шесть лет назад уехал из Германии, он не был в курсе последних достижений физики. Когда Сцилард рассказал ему о делении и цепной реакции, Эйнштейн ответил: «Мне это и в голову не приходило!» Он, разумеется, знал о заключенной в атоме энергии, но несколькими месяцами ранее уверенно заявил научному репортеру Уильяму Л. Лоренсу из New York Times, что в ближайшем будущем люди не смогут получить к ней доступ: «Мы плохие стрелки – стреляем по птицам в темноте там, где птиц очень мало»[14]. Как бы то ни было, по воспоминаниям Сциларда, Эйнштейн «очень быстро сделал выводы»[15].

К сожалению, конец лета 1939 года оказался неподходящим временем для писем Рузвельту. 1 сентября Германия вторглась в Польшу, втянув человечество во Вторую мировую войну. Президент был полностью занят поиском средств для помощи союзникам США. Письмо дошло до адресата только к середине октября.

Но Рузвельт сразу же уловил суть. «Ваша задача – проследить, чтобы нацисты нас не взорвали», – сообщил он военному помощнику, доставившему письмо. Объявив, что «необходимо принять меры», он учредил комитет по дальнейшему исследованию уранового вопроса – так называемый урановый комитет. Однако в официальных кругах США дело не двигалось с места, даже когда перспективы создания атомной бомбы начали изучать в Великобритании и СССР.

На протяжении 1940‐го и 1941‐го темпы нарастали – медленно, но верно. В середине 1940‐го под руководством ученого из Массачусетского технологического института Вэнивара Буша был учрежден Национальный исследовательский комитет по вопросам обороны США. Его задачей было задействовать в военных целях научные ресурсы страны, в том числе текущие исследования урана. Год спустя Буш стал директором организации с более широкими полномочиями – Управления научных исследований и разработок, а его место в комитете занял президент Гарвардского университета Джеймс Конант. Официальный британский отчет сообщал: «Мы пришли к выводу, что можно создать эффективную урановую бомбу» и рекомендовал продолжать и расширять сотрудничество Великобритании с Соединенными Штатами. Но Штаты все мешкали. В конце концов, они ведь еще даже не вступили в войну.

Это изменилось 7 декабря 1941 года, когда Япония напала на Перл-Харбор. Соединенные Штаты объявили войну Японии, а Германия и Италия в ответ объявили войну Штатам. 19 января 1942 года Рузвельт официально дал добро на разработку атомной бомбы в сотрудничестве с Великобританией. В августе инициатива получила официальное название: Манхэттенский инженерный округ, или, в более известном варианте, – Манхэттенский проект.

Путь к Бомбе

Когда разные научные группы, разбросанные по всей территории Соединенных Штатов и Великобритании, стали объединяться под эгидой Манхэттенского проекта, они столкнулись с рядом неотложных вопросов. То, что с научной точки зрения создать атомную бомбу возможно, они уже понимали. Вот только никто не знал, как это сделать.

К этой загадке надо было найти еще много ключей: какие конкретно урановые изотопы нужны, как запустить ядерную реакцию, как сконструировать бомбу, которая не перегорит раньше взрыва. Первый вопрос считался первостепенным. Научные исследования предыдущих лет уже показали, что природный уран – уран-238 – для бомбы не годится; требуется куда более редкий изотоп – уран-235. Но природный уран содержит менее одного процента урана-235, а значит, надо придумать, как отделять его от урановой руды.

Проблема была куда сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Отделение элементов друг от друга – сравнительно несложный химический процесс, основанный на разнице в поведении и химических характеристиках в конкретных условиях. Однако разделить два изотопа одного элемента уже намного проблематичнее, потому что они, по сути, одинаковы, не считая незначительной разницы в атомной массе. Всё отличие урана-238 от урана-235 – в трех нейтронах: вопрос массы, не химии.

Выдвигались различные идеи о том, что можно сделать с ураном, но никто не знал, какая из них сработает и насколько удачно. Один метод назывался газовой диффузией: уран переводят в газообразное состояние и под давлением пропускают через проницаемую мембрану, чтобы прошел только более легкий изотоп. Другой – электромагнитное разделение, когда частицы ускоряются в циклотроне с магнитным полем, которое направляет разные изотопы по слегка различающимся траекториям. Существовали и другие методы, но, на какой бы ни пал выбор, было понятно: потребуются огромные, сложные и дорогостоящие промышленные предприятия. Определить, как их строить и где, было одной из главных задач Манхэттенского проекта.

Другую возможность подарили недавние исследования урана в Беркли. Используя университетский циклотрон для бомбардировки образцов урана, химик Гленн Сиборг открыл новый стабильный элемент под номером 94 – его в конце концов назовут плутонием (потому что он шел после элемента 93 под названием «нептуний»). Эксперименты с плутонием показали, что его можно подвергнуть делению, но по-прежнему оставалось непонятным, как это сделать внутри бомбы. И все же плутоний мог стать заменой урану, поэтому разрабатывалось и это направление исследований.

Какой бы ни была атомная бомба – урановой или плутониевой, – следующий вопрос заключался в самой ее конструкции. Как она будет работать? Из чего будет сделана? Какого будет размера? Сможет ли ее нести самолет или придется доставлять к цели на корабле? Эти вопросы относились скорее к вотчине инженеров, чем ученых, но, чтобы найти ответы, работать им предстояло бок о бок.

Манхэттенский проект возглавляли представители обеих профессий. Поскольку официально он находился под эгидой Инженерного корпуса, старший администратор, полковник Лесли Р. Гровс, был выходцем из этого департамента. Недавно этот упрямый, ворчливый и талантливый гражданский инженер закончил строительство Пентагона, так что ему уже приходилось осуществлять масштабные и сложные проекты.

Получив должность в сентябре 1942 года, Гровс немедленно приступил к работе. Он приобрел земельный участок для постройки завода по разделению изотопов в Оук-Ридже на востоке Теннесси, а также земли и предприятия по всей стране. Гровс обеспечил поставки урановой руды и начал подбирать компании для постройки и эксплуатации промышленных объектов. Также он собрал огромное количество данных, совещаясь с учеными, инженерами и властями, чтобы подготовить базу для самого крупного и амбициозного инженерного проекта во всей его карьере, а может, и в истории США вообще.

Во время постоянных разъездов по стране Гровс понял, что проекту требуется улучшить не только организацию, но и централизацию. В конце концов, идет война, и каждая секунда на счету. Не годится, чтобы ученые работали в разных лабораториях в Нью-Йорке, Чикаго, Калифорнии и где-нибудь еще, тратили время на связь или даже повторяли одни и те же исследования. Остро стоял и вопрос безопасности. Как поддерживать секретность, когда сотрудники разбросаны повсюду и, возможно, общаются с теми, с кем не следовало бы?

Очевидным решением была центральная лаборатория в отдаленной уединенной местности, где ее можно защищать и охранять – не только от любопытных зевак, но и от самих работников, чтобы те ненароком не выдали военную тайну посторонним. И, хотя это не было единственной причиной, тот факт, что физик из Беркли Дж. Роберт Оппенгеймер разделял эту точку зрения, был в глазах Гровса весомым аргументом в пользу того, чтобы доверить ему ключевую должность по руководству лабораторией.

Тридцативосьмилетний Оппенгеймер, или просто Оппи, уже был вовлечен в разработку атомной бомбы. Он был хорошо знаком с большинством ключевых фигур, которые исследовали деление атомного ядра: в студенческие годы он учился и работал вместе с ними в Европе, а также обсуждал с ними последствия этого открытия как в профессиональных, так и в личных беседах. Летом 1942‐го он провел неформальный семинар под названием «Лето в Беркли», на котором рассматривались детали создания атомной бомбы. К единому решению участники тогда так и не пришли, но зато выявили несколько интересных и важных вопросов, требовавших дальнейшего изучения.

Хотя во многом Гровс и Оппенгеймер были полными противоположностями, они каким-то образом нашли общий язык во время первой встречи в октябре 1942‐го, когда Гровс приехал в Беркли, чтобы проверить, как у них идет работа. Гровсу, повышенному до бригадного генерала[16], пришлись по душе обширные познания и практичный подход этого блестящего физика, что особенно бросалось в глаза на фоне остальных ученых-«примадонн», с которыми Гровс до сих пор встречался в рамках проекта. С точки зрения Оппенгеймера, генерал сильно отличался характером от ученых, но выглядел тем самым прагматиком, который сумеет собрать воедино разрозненные детали проекта и в кратчайшие сроки довести его до ума.

Гровс не сомневался в своей интуиции и решил, что нашел руководителя для ученых Манхэттенского проекта. Он преодолевал, игнорировал или вовсе сметал с пути все возможные возражения, в том числе и то, что коллегам – нобелевским лауреатам может прийтись не по душе руководство Оппенгеймера, у которого нет ни Нобелевской премии, ни административного опыта, если не считать работу с аспирантами. Более серьезной проблемой для некоторых, особенно для сотрудников ФБР и контрразведки, стали прошлые политические и личные связи Оппенгеймера с левыми и коммунистами (включая его брата и жену). Гровс настаивал, что неосмотрительные поступки, которые имели место в прошлом, теперь не имеют никакого значения: Оппенгеймер совершенно незаменим.

Гровс добился своего, и через несколько недель после их первой встречи Оппенгеймера официально назначили директором Объекта Y – так назвали центральную лабораторию. Оппенгеймер предложил подходящую местность – плоскогорье в Нью-Мексико рядом с Лос-Аламосом: он раньше отдыхал в этих местах и хорошо их знал. Гровс мигом приобрел участок и прислал армейских инженеров и подрядчиков для начала стройки, а Оппенгеймер отправился в тур по стране, чтобы найти жителей для будущего городка.

Это стало истинной проверкой лидерских навыков и личного обаяния Оппенгеймера. Он должен был убедить коллег и друзей бросить все дела на время войны и переехать в какую-то глушь, которую ему нельзя называть, ради какой-то невероятно важной работы, сведения о которой ему нельзя разглашать. Он мог сообщить им только одно – что их усилия в работе над проектом могут помочь победить в войне. Для многих ученых, бежавших от нацистского режима, этого было вполне достаточно. И, конечно, многие, если не большинство, догадались, о чем их попросят, поскольку как минимум опосредованно знали о недавних открытиях, потрясших сообщество физиков, и о возможности создания Бомбы. Мало кто отказал Оппенгеймеру, несмотря на то что им приходилось оставлять привычную жизнь и переезжать с семьей на неопределенный срок.

Генерал Лесли Р. Гровс и Дж. Роберт Оппенгеймер, два совершенно непохожих друг на друга человека, возглавили Манхэттенский проект (Источник: Министерство энергетики США)

Пока не заработала центральная лаборатория в Лос-Аламосе, основная научная работа велась в Калифорнийском университете в Беркли, где циклотроны Эрнеста Лоуренса выдавали крошечные порции урана-235 и химического элемента-94 для экспериментов, а также в Металлургической лаборатории («Мет-лаб») Чикагского университета, куда перебрались Ферми и Сцилард, чтобы добиться управляемой реакции деления ядра и создать первый в мире ядерный реактор. Сцилард задумал такое устройство много лет назад, но ему не хватало ресурсов и экспериментаторских способностей, чтобы воплотить идею в жизнь. Теперь появились и ресурсы, и одаренный экспериментатор Ферми.

Сейчас мы считаем ядерные реакторы источниками электроэнергии, но в 1942 году они производили топливо для бомбы – главным образом недавно открытый элемент-94, или плутоний. Циклотроны Лоуренса делали плутоний лишь в ничтожных количествах – атом за атомом, грамм за граммом. Этого было вполне достаточно для лабораторных экспериментов, но совершенно не хватало для производства бомбы, для которой требовались уже не граммы, а килограммы плутония.

Реактор Ферми, или «поленница», как его окрестил создатель, представлял собой, по сути, импровизированный лабораторный эксперимент, увеличенный в масштабах настолько, что занял все свободное пространство под кортами для сквоша в Чикагском университете. 2 декабря 1942 года Ферми со своей командой впервые добились управляемой цепной реакции. Они отметили это, разлив дешевый кьянти по одноразовым стаканчикам.

«Все прошло довольно скромно – не горели фитили, не мигали праздничные огни, – вспоминал позже Ферми. – Но мы поняли, что высвобождение атомной энергии в крупных масштабах – лишь вопрос времени». Физик Артур Х. Комптон, нобелевский лауреат и руководитель чикагского отделения Манхэттенского проекта, позвонил Конанту из Национального исследовательского комитета по вопросам обороны и оговоренным кодом сообщил, что «итальянский мореплаватель [Ферми] только что высадился в Новом Свете»[17].

Несмотря на то что события того дня оправдали работу, которую Сцилард начал десять лет назад, он не находил в себе сил для ликования, зная, что теперь атомные бомбы способны уничтожить мир, прежде чем атомная энергия сможет его спасти. «Я пожал Ферми руку и сказал, что, по моему мнению, этот день будет считаться черным днем в истории человечества», – вспоминал он[18].

Создание «Штучки»

После открытия огромных промышленных заводов в Оук-Ридже, штат Теннесси, и в Хэнфорде, штат Вашингтон, лаборатории по созданию бомбы в Нью-Мексико и еще нескольких объектов поменьше в Чикаго и по всей стране Манхэттенский проект приобрел свои окончательные очертания. Объекты в Оук-Ридже и Хэнфорде сосредоточились на производстве делящегося материала для бомбы, Лос-Аламос – на ее конструкции. С самого начала персоналу Лос-Аламоса в целях безопасности запретили упоминать о бомбе, так что они окрестили предмет своей работы «Штучкой».

Эта работа в итоге свелась к двум конструкциям. Первая и самая простая – пушечная, где частичкой урана-235 докритической массы выстреливали, как артиллерийским снарядом, в другую частицу урана-235 докритической массы, чтобы получить критическую массу и вызвать взрыв. Хотя перед Оппенгеймером и его командой стояли различные технические и инженерные препятствия, они не сомневались в самой пушечной теории. Если хватит урана-235, она сработает.

Вторая конструкция – имплозивная: изящная идея на бумаге, но воплотить ее в жизнь было гораздо сложнее. Расчеты и подробные исследования свойств плутония ясно показали, что он не сработает в бомбе пушечного типа и даст только радиоактивный «пшик», а не ядерный взрыв. Единственный способ вызвать деление плутония на скорости, приводящей к взрыву, – это стиснуть докритическую массу в критическую, которая будет намного меньше и плотнее. А для этого надо было окружить ее со всех сторон взрывчаткой, которая сдетонирует одновременно и создаст равномерную волну давления.

Но никто ничего подобного еще не делал и даже не знал, возможно ли это. Ученым Лос-Аламоса пришлось собирать конструкции из «быстрой» и «медленной» взрывчатки, аккуратно настраивать, чтобы точно сфокусировать силу взрыва в конкретном направлении с определенной интенсивностью – точно так же, как линза фокусирует свет. Сотни испытаний с традиционной взрывчаткой и применение металлических трубок и сфер позволили усовершенствовать теорию путем долгих проб и ошибок.

Хотя в то время в лихорадочной гонке за атомной бомбой этому не уделялось особого внимания, один из гениев в Лос-Аламосе был поглощен идеей о создании другого оружия. Теоретические дискуссии об атомной бомбе касались разных областей, в том числе была затронута идея, основанная не на делении, а на синтезе. Расчеты показали, что такая бомба – прозванная супербомбой, или просто «Супер», – будет на порядок мощнее устройства на основе деления, а то и вовсе неограниченной мощности.

Эдвард Теллер – еще один венгерский эмигрант из научной группы, в которую входили Сцилард и физик Эмилио Сегре, страстно ухватился за идею супербомбы и настаивал, что ее необходимо воплотить в жизнь. От возражений, что построить ее нельзя, не создав сначала бомбу на основе деления, он просто отмахивался. Было несколько рабочих теорий, как создать обычную ядерную бомбу, но как приступить к созданию супербомбы, не знал никто. Однако Теллер был насколько захвачен (а кто-то даже сказал бы – одержим) идей супербомбы, что добивался разрешения работать в Лос-Аламосе над ней, а не над более актуальным проектом ядерного оружия на основе деления. Оппенгеймер ему уступил, но эти препирательства стали одной из причин будущего раскола, который в дальнейшем приведет к серьезным неприятностям для обоих мужчин.

К лету-осени 1943 года лаборатория в Лос-Аламосе была полностью укомплектована и работала на полную мощность. В проекте были задействованы более 5000 человек – мужчин и женщин, военных и гражданских, и он выходил далеко за границы ядерной физики. Для исследования и производства Штучки требовались химики, металлурги, эксперты по взрывчатке, математики, сварщики, клерки, повара, водители, агенты военной полиции, метеорологи, электрики – специалисты почти во всех научных и технических областях. Сравнительно немногие в Лос-Аламосе и на других объектах Манхэттенского проекта представляли себе общую картину, и любопытство там не поощрялось.

В 1944–1945 годах, когда Оппенгеймер и Гровс продолжали активно трудиться над созданием «Штучки», самой большой проблемой – помимо множества технических вопросов, связанных с конструкцией бомбы, – стал вопрос о том, хватит ли делящегося материала, будь то уран или плутоний, для изготовления реально работающего оружия. Реакторы в Хэнфорде работали без перерыва, как и заводы по газовой диффузии и электромагнитному разделению в Оук-Ридже, однако им до сих пор удалось выработать лишь ничтожно малое количество урана-235 и плутония.

Тем временем каждый день в Европе гибли американские солдаты, на Лондон падали нацистские бомбы, а в Тихом океане давали яростный отпор японские войска. По-прежнему оставалось неясным, как далеко в создании атомной бомбы продвинулась нацистская Германия или императорская Япония – и продвинулись ли они вообще. Понятно было одно: хоть ход войны и переменился в пользу союзников, она далека от завершения и с каждым месяцем становится все более кровопролитной. Нужно было создать бомбу любой ценой – и опередить противника.

Для всех ученых-беженцев Манхэттенского проекта, таких как Сцилард, Ферми, Теллер и множество других, поражение нацистской Германии в мае 1945‐го стало невероятным облегчением, но некоторых поставило перед дилеммой. Ведь причина разработки атомной бомбы – повод для обращений Сциларда к правительствам Великобритании и США, мотивация Теллера, Ферми и многих других посвятить все силы атомному оружию – теперь пропала. Разведывательный отряд Гровса, который следовал за наступавшими союзными войсками через Европу в Германию, чтобы оценить прогресс атомного проекта нацистов, не обнаружил ничего, кроме разрозненных экспериментов, которые ни к чему не привели. Вопреки худшим страхам беженцев-физиков и союзных правительств, Гитлер и другие нацистские лидеры не разглядели потенциала атомной бомбы и не предоставили официальной поддержки, необходимой для ее разработки[19].

Так зачем же, спрашивали Сцилард и целый ряд других ученых, в основном из «Мет-лаба», продолжать тратить ресурсы на этот проект? Если он больше не нужен для победы над нацистами, не лучше ли его заморозить и направить усилия на то, чтобы бомбу не получили другие страны? Почему бы не сосредоточиться на ядерной энергии для мирных, а не разрушительных целей?

Такие настроения были весьма благородны и совершенно понятны, но они ничего не могли изменить. К этому времени Манхэттенский проект набрал обороты, разогнавшись за годы тотальной войны. Когда Рузвельт – тот, кто привел его в движение, – умер незадолго до капитуляции Германии и ему на смену пришел Гарри С. Трумэн, темпы только выросли. Трумэн ничего не знал о Манхэттенском проекте, но, получив информацию, не видел причин ему препятствовать, особенно учитывая мрачные перспективы вторжения в Японию.

Окончание войны в Европе едва ли повлияло на график работы Лос-Аламоса и других объектов. Полным ходом шла подготовка к испытанию имплозивной бомбы, для которой скоро должно было набраться достаточно плутония. Когда «пушечную» конструкцию довели до совершенства, усилия сосредоточились на имплозии. Однако оставалось достаточно неопределенностей, поэтому Гровс и Оппенгеймер решили, что конструкцию сначала нужно испытать, а потом уже использовать в качестве оружия – только уже против Японии, а не Германии.

Когда Трумэн вступил в должность и приготовился к Потсдамской встрече с коллегами – Уинстоном Черчиллем и Иосифом Сталиным на юге Нью-Мексико, на армейском полигоне, далеком голом пятачке пустыни под названием Джорнада-дель-Муэрто (Путь мертвеца) рядом с Аламогордо, готовили испытательную площадку. Прототип собирались поднять на 30-метровую стальную башню, окруженную аппаратурой для измерения и записи всех деталей взрыва, а также пунктами наблюдения, стратегически расположенными на многокилометровом – и, как надеялись ученые, безопасном – расстоянии.

Изначально испытания были запланированы на 4 июля, дату с очевидным символическим значением[20], но помешали технические трудности. К середине июля все было готово к взрыву, который Оппенгеймер назвал «Тринити». Пока Трумэн с советниками ждали новостей, для Гровса и Оппенгеймера наступил самый напряженный момент в карьере. На кону стояла вся их долгая работа, не говоря уже о двух миллиардах долларов налогоплательщиков.

Приближалась назначенная дата – 15 июля, а с погодой все не везло: в ночь взрыва синоптики обещали сильные грозы и дождь. В неоптимальных условиях об испытании нечего было и думать; погода может помешать важным замерам взрыва (если он вообще произойдет), и это могло быть попросту опасно: никто не знал, может ли дождь перенести радиоактивные осадки в населенные регионы и чем это грозит. На самом деле никто понятия не имел, сработает ли «Штучка», и если да, то насколько успешно. Делались ставки на мощность взрыва – от конца света до полного провала.

Наконец глухой ночью 16 июля метеорологи сообщили Гровсу то, что он хотел услышать: к рассвету ожидалась ясная погода. «Тринити» дали добро. На другом конце пустыни приступили к последним приготовлениям.

Затем в 5:29:45 конечные реле замкнулись, и «Тринити» произвел яркую вспышку – сияние, доселе невиданное на Земле. Реакция свидетелей содержала полный спектр человеческих эмоций – от бурного ликования и глубокого удовлетворения до священного трепета и панического ужаса. Многие ученые просто испытывали облегчение и радость, что цель, к которой они шли столько лет, наконец достигнута. Чуть позже они переосмыслят свои первичные реакции и задумаются о серьезных последствиях того, что они узрели в пустыне.

Готовое устройство «Тринити» перед испытанием на башне в Аламогордо, штат Нью-Мексико (Правительство США)

Реакция Оппенгеймера была неоднозначной, как и подобает человеку со сложным характером. Позже он вспоминал, что, не считая немедленного удовлетворения, при виде огненного шара «Тринити» ему в голову пришла цитата из «Бхагавадгиты»: «Я – Смерть, разрушитель миров».

Однако в тот самый миг, по воспоминаниям очевидца, Оппенгеймер, слишком физически и эмоционально вымотанный, сказал лишь: «Сработало».

Дождь разрушений

После «Тринити» события развивались стремительно. Восторженный Гровс телеграфировал новости Трумэну, а тот скоро передал их Сталину в осторожной формулировке: теперь Соединенные Штаты обладают новым оружием «необычайной разрушительной силы». Сталин, на которого это, по-видимому, не произвело впечатления, лишь выразил надежду, что Соединенные Штаты используют его против Японии. Как Трумэн узнает намного позже, Сталин был уже неплохо осведомлен об атомном оружии – в том числе о том, что Штаты работают над его созданием. Несмотря на все усилия Гровса, советские разведчики внедрились в Манхэттенский проект.

Первую бомбу – пушечного типа, прозванную «Малыш» за ее гладкую вытянутую форму, – отправили в Тихий океан несколькими частями на корабле и самолете, причем ее урановый сердечник в целях безопасности доставляли отдельно. Готовилась и вторая бомба, идентичная плутониевому устройству «Тринити», только что показавшему себя в Нью-Мексико.

Вечный возмутитель спокойствия Сцилард подготовил петицию к президенту с требованием задуматься о моральных последствиях решения сбросить на Японию бомбу без предупреждения. Хоть он и собрал у персонала Манхэттенского проекта в Чикаго и Теннесси больше сотни подписей, его обращение власти проигнорировали. Ожесточенные военные действия в Тихом океане все еще продолжались; между СССР и союзниками нарастало напряжение; осенью готовилось кровавое вторжение на Японские острова; вымотанное население хотело закончить войну любой ценой – на таком фоне идея отложить или вовсе отменить применение доказавшего свою мощность супероружия против последнего противника Штатов всерьез даже не обсуждалась. В июне временный комитет и научный подкомитет с участием Оппенгеймера, Ферми и Лоуренса рассмотрели предложение о демонстрации бомбы перед ее применением, чтобы японцы увидели, что их ждет. Предложение было отклонено. Что, если японцы собьют самолет на подлете к цели? А если бомба не сработает? А если японские власти, увидев испытания, примут их за блеф и просто откажутся делать соответствующие выводы?

Идея предупредить японцев заранее вызывала схожие опасения. Временный комитет пришел к выводу, что единственный возможный сценарий – застать их врасплох, обойтись без предварительных сообщений и сбросить бомбу на ранее не тронутый японский город с важными военными или промышленными объектами в окружении жилых кварталов. Комитет по выбору цели подобрал несколько вариантов, включая Киото, Хиросиму, Йокогаму и Кокуру. Военный министр Генри Стимсон вычеркнул Киото из-за его уникальной исторической и культурной ценности.

Сразу после 8:16 6 августа 1945 года бомбардировщик модели Б-29 «Суперкрепость» под названием «Энола Гэй» сбросил урановую бомбу пушечного типа «Малыш» на Хиросиму. Она взорвалась в 600 метрах над городом, рядом с мостом Айой у развилки рек Ота и Мотоясу, со взрывной силой 15 000 тонн в тротиловом эквиваленте, или 15 килотонн. Огненный шар, раскаленный до 4000 ºC, охватил город, а взрыв сровнял с землей все в радиусе трех километров. Около 80 000 человек погибли сразу – от взрыва, жара или от того и другого одновременно.

Секрет был раскрыт. Атомную бомбу впустили в мир и человеческое сознание. «Сила, из которой черпает свою мощь само Солнце, обрушена на тех, кто принес войну на Восток, – объявил президент Трумэн. – Мы должны полностью уничтожить способность Японии вести войну… Если они не примут сейчас наши условия, пусть ожидают дождь разрушений с воздуха, подобного которому еще не было на этой планете»[21].

Чтобы лучше донести это сообщение, три дня спустя, 9 августа, другой Б-29, «Бокскар», сбросил «Толстяка» – плутониевую бомбу имплозивного типа, идентичную той, что была испытана несколько недель назад в Нью-Мексико. Хотя бомба слегка отклонилась от цели и первоначальное количество погибших было ниже, чем в Хиросиме, – отчасти из-за холмистой территории города, – 21-килотонный взрыв убил от 35 000 до 40 000 человек. В тот же день СССР объявил войну Японии.

Тем не менее Япония, ошеломленная физическими и психологическими последствиями атомной бомбардировки и терзаемая внутренним конфликтом между гражданской и военной фракциями, сдалась не сразу. Начались приготовления к взрыву третьей бомбы – и четвертой, если потребуется.

Не потребовалось. 14 августа 1945 года Японская империя подписала безоговорочную капитуляцию. Вторая мировая война наконец завершилась.

Но атомный век только начинался.

3

Приручение ядерного джинна: новые надежды и новые угрозы

Теперь атомная бомба уже была не просто выдумкой писателей-фантастов или тайным страхом ученых-визионеров. Она стала реальным оружием, уже убила тысячи людей и, как считалось, предотвратила еще тысячи смертей, положив конец самой страшной войне в истории человечества. Поначалу именно это волновало людей больше всего. Войне конец – и если ее завершила Бомба, оно и к лучшему. Множество американских парней теперь вернутся домой, а не сложат головы где-то на Японских островах.

И Соединенные Штаты стали первой и единственной страной в мире, владевшей секретом Бомбы. Из всех великих держав они пострадали меньше всего и теперь, в послевоенном мире, могли диктовать условия остальным. Этот факт не обошли вниманием ни президент США, ни его гражданские или военные советники, ни союзники, такие как Великобритания, ни противники – такие, как СССР.

Положение неоспоримого господства принесло за собой уникальные возможности и обязанности. Когда лишь Соединенные Штаты обладали секретами атома – по крайней мере так считалось на тот момент, – у них появился шанс гарантировать собственную будущую безопасность. Да, Штатам хватило удачи и прозорливости заполучить Бомбу первыми, но ученые предупреждали, что законы физики не ограничишь степенями доступа и грифами «Совершенно секретно». Другие страны тоже раскроют тайны природы и в конце концов приручат атом для использования в своих целях, военных или мирных, – это было лишь вопросом времени. Штаты ненароком сами на это указали, опубликовав через несколько дней после Хиросимы доклад «Атомная энергия в военных целях» – он же доклад Смита, названный по имени его автора, принстонского физика и ветерана Манхэттенского проекта Генри Девульфа Смита. В нем подробно описывались базовые принципы устройства Бомбы.

Еще до Хиросимы такие прозорливые ученые, как Сцилард и Бор, пытались предупредить политическое руководство, что придется ввести некий международный контроль во избежание атомной анархии – необузданной конкуренции, которая приведет к гонке вооружений и разрушит мир, завоеванный такой высокой ценой. С недавним учреждением Организации Объединенных Наций появился шанс если не загнать атомного джинна обратно в бутылку, то хотя бы не дать ему разбушеваться и взорвать всю планету.

Впрочем, как бывает со всеми идеалистическими начинаниями, сказать это было проще, чем сделать.

Конец света или рай?

Одной из главных проблем контроля над ядерным оружием и разработки соответствующего законодательства в первые месяцы и годы после Хиросимы был недостаток понимания последствий ядерного взрыва. В военных кругах считалось, что в Бомбе нет ничего особенного – она просто позволяет нанести противнику больше урона при меньших ресурсах. Одна бомба и один самолет делают работу сотен традиционных бомбардировщиков: в общем, больше выхлоп при меньших затратах. Для других, в том числе большинства работавших над Бомбой ученых, она была совершенно уникальной: ни с чем подобным человечество до сих пор не сталкивалось. Между атомным и традиционным оружием существовала фундаментальная качественная разница (сейчас нам уже привычная). Способность стереть с лица земли целый город и убить тысячи человек одним ударом – а значит, теоретически, множество городов и миллионы людей – появилась у нас впервые в истории. Нужны были принципиально иные способы мыслить и действовать.

Отчеты из Хиросимы и Нагасаки о новой странной болезни, поразившей выживших, только подчеркнули мысль об уникальности ЯО. Ученые Манхэттенского проекта не понаслышке знали о радиоактивности Бомбы; уже к 1930-м годам биология установила, что ионизирующее излучение имеет серьезные – и в основном негативные – последствия для живых организмов. Хотя знали ученые и то, что радиация от самой Бомбы мало что значит: практически все, кто получит от атомного взрыва смертельную дозу излучения, и так погибнут от жара и взрыва. Но существовала остаточная радиация – особенно от взрыва на уровне земли, который облучал почву и обломки и подбрасывал их в воздух, после чего они падали уже далеко от эпицентра, – но в спешке по созданию оружия ни у кого не было времени забивать себе голову такими материями.

А теперь результаты можно было наблюдать прямо на живых людях. Гровс и другие власти отмели первые японские сообщения о «болезни атомной бомбы» как пропаганду, но те, кто посещал Хиросиму и Нагасаки после взрывов, видели другую картину. Споры не будут утихать еще годами, но так или иначе стало ясно, что у ядерного оружия есть уникальные последствия.

Общественность тоже не знала, что думать. Когда схлынули эйфория и облегчение от завершения войны, им на смену пришли неуверенность и даже тревога. Пресса засыпáла читателей историями о чудесах, что придут, когда атом перестанет быть оружием и превратится в источник неограниченной энергии.

Но политические лидеры, ученые и солдаты знали, что мирный атом нельзя полностью отделить от военных целей. Реакторы, производящие мирную электроэнергию, можно применять и для производства топлива для оружия – эта неудобная истина усложняла мечты о том, чтобы поделиться атомной технологией с другими странами. И снова становилось ясно: чтобы предотвратить ядерный хаос, необходим контроль на международном уровне. Требовалось определить политику по технической информации об атоме, по распространению и использованию атомных материалов, а также решить, насколько можно быть открытыми в этой области.

Первый и главный вопрос касался СССР. Он хоть и был истощен и изранен войной, быстро становился главным конкурентом Соединенных Штатов, причем не только политическим или военным, но и в области атомных технологий. Сроки создания советской атомной бомбы в разных кругах оценивались по-разному. Такие ученые, как Оппенгеймер, считали, что им хватит меньше пяти лет, а военные лидеры вроде генерала Гровса, относившиеся к способностям русских с пренебрежением, говорили, что пройдет десять или даже 20 лет, прежде чем СССР повторит успех Штатов. Как бы то ни было, мало кто верил, что атомная монополия Америки продлится вечно. Одним из способов сохранить ее – хотя бы на время, если не навсегда – было убедить Сталина отказаться от атомного оружия. Но как это сделать, не отказываясь от него самим?

В начале 1945 года Трумэн создал комитет по «решению проблем контроля атомной энергии и других средств возможного массового уничтожения» под руководством заместителя госсекретаря Дина Ачесона и председателя государственной электроэнергетической компании Tennessee Valley Authority Дэвида Лилиенталя. Состоял в комитете и Оппенгеймер – с этого началась долгая череда его послевоенных назначений консультантом в различных правительственных органах и комитетах, что еще принесет ему неприятности. Комитет Ачесона – Лилиенталя направит результаты своих размышлений в новообразованную Комиссию по ядерной энергии ООН, куда входили все члены Совета безопасности ООН, включая СССР.

Соединенные Штаты начали операцию «Перекресток» – первые послевоенные атомные испытания, взорвав бомбу «Абель» в Тихом океане 1 июля 1946 года. Обратите внимание на корабли, окружающие место взрыва

Все надеялись, что можно создать рабочую структуру, которая поможет остановить угрозу неограниченной атомной войны. Эта угроза стала еще страшнее после того, как стало широко известно о трагедиях Хиросимы и Нагасаки. Гровс и власти США смогли пресечь распространение наиболее шокирующих изображений и историй об эффекте, произведенном Бомбой, но до людей дошло достаточно, чтобы испугаться. Страхи усугублялись статьями в популярных журналах, в подробностях рассказывавших, что будет, если атомную бомбу сбросят на такие американские города, как Нью-Йорк и Чикаго. Одно дело – думать о разрушении незнакомых, иностранных городов, но совсем другое – в красках представлять, как ядерное пламя пожирает такие знакомые достопримечательности, как Эмпайр-стейт-билдинг.

Помимо международных проблем были и внутренние вопросы, которые стоило учесть. Во время войны Манхэттенский проект находился под контролем армейских структур, и теперь, даже после ее завершения, они не торопились расставаться с огромной империей, созданной Гровсом. Сторонники армии в Конгрессе отстаивали так называемый билль Мэя – Джонсона, против которого яростно выступали ученые, потому что он ограничивал исследования и обмен научными данными. После долгих дебатов был составлен альтернативный закон, который после дальнейших проволочек, препирательств и закулисных сделок наконец стал Законом об атомной энергии. Трумэн подписал его летом 1946 года, и в результате была учреждена гражданская Комиссия по атомной энергии (AEC).

Это решало атомный вопрос в Соединенных Штатах, но достичь международного соглашения оказалось куда сложнее. Отчет Ачесона – Лилиенталя, поступивший к Трумэну в конце марта, предлагал учредить международное агентство по контролю исследований и разработок, которое обладало бы единоличным контролем над мировыми запасами таких ядерных материалов, как уран-235 и плутоний, чтобы гарантировать, что они будут использоваться только в мирных целях. Агентство имело бы широкие полномочия по проверке соблюдения этих требований. Соединенным Штатам пришлось бы расстаться с ядерной монополией и поделиться некоторыми (но не всеми) атомными секретами с миром.

После отдельных дополнений и с новым названием – «План Баруха» в честь посла США, представившего его Комиссии по атомной энергии ООН, – предложение было принято положительно практически всеми, кроме одной страны: Советский Союз не верил, что США передадут свое атомное преимущество ООН. Не помогало и то, что одновременно США готовили свои первые послевоенные атомные испытания – операцию «Перекресток» на атолле Бикини в Тихом океане. Если Соединенные Штаты так искренне поддерживают мир и разоружение, интересовались советские представители, почему же они планируют взрывать бомбы и дальше?

Скоро Советский Союз внес свое контрпредложение по международному контролю атомной энергии, и остаток 1946 года прошел в нескончаемых, утомительных, порой жестких переговорах и спорах[22]. В это время напряжение и недоверие между Соединенными Штатами и СССР только росло, и к концу года стало ясно, что первые шаги к ядерному разоружению и международному контролю атома ни к чему не привели. Попытка была благородной, но, пожалуй, слишком преждевременной, и теперь это окно возможностей захлопнулось.

Вне политической арены наука и технология ядерного оружия развивались все быстрее. После войны лаборатория в Лос-Аламосе не закрылась, как ожидали некоторые, а продолжила работу: кое-кто из персонала военного времени остался и посвятил себя усовершенствованию бомб на основе деления. Никуда не делась и идея водородной бомбы, или супербомбы, хоть ее создание и оказалось куда сложнее, – ее продолжал разрабатывать неустанный энтузиаст Теллер. Действовали и другие объекты Манхэттенского проекта, теперь – под эгидой новообразованной AEC. И расширявшаяся программа ядерных испытаний, начатая «Перекрестком» в 1946‐м и продолженная «Парником» в 1948‐м, исследовала новые модели и конструкции бомб, в то же время собирая данные о физике ядерного взрыва и его последствиях.

И не то чтобы все это шло беспрепятственно. Когда Хиросима и Нагасаки остались в прошлом и американское общество после войны вернулось в прежнее русло, некоторые стали оспаривать официальную позицию, согласно которой атомная бомба была необходима, чтобы завершить Вторую мировую без вторжения США в Японию. Разве Япония не была и так на грани капитуляции? Если мы начали разработку атомной бомбы из опасений, что Гитлер получит ее первой, то почему продолжили после победы над Германией? Эти и другие трудные вопросы задавали новые организации – такие как Федерация ученых-атомщиков (позже – Федерация американских ученых), образованная исследователями из Манхэттенского проекта. Набравшись политического опыта в законодательных битвах за введение контроля над атомной энергией, ранее аполитичные ученые заявили во всеуслышание о далеко идущих последствиях ядерного оружия. Другие ученые, такие как Оппенгеймер, предпочитали не проводить строгой границы между академическим и политическим мирами – они пытались отстаивать научные интересы и одновременно работали в качестве высокопоставленных государственных советников.

Большинство ведущих ученых Манхэттенского проекта после войны вернулись к размеренной академической жизни, удовлетворенные тем, что исполнили долг перед страной. Оппенгеймер был исключением. Хотя он с благодарностью ушел с поста директора Лос-Аламоса, чтобы ненадолго вернуться на прежнюю должность в Беркли, а потом стал директором престижного Института перспективных исследований в Принстоне, в итоге он обнаружил, что его все больше втягивают в политику, приглашают в различные комитеты и консультативные группы новообразованной AEC и других агентств. Для большинства людей в правительстве и вне его атомная наука оставалась миром незнакомым и таинственным, и уникальные познания таких людей, как Оппенгеймер, Лоуренс, Ферми и другие, стали незаменимы для тех, кто пытался сформулировать внутреннюю и внешнюю политику и ответить на беспрецедентные вопросы, возникшие с появлением атомной бомбы.

Все надежды, что теперь-то атомные исследования могут сосредоточиться на мирных целях, а не на разработке все более мощного оружия, скоро были подорваны холодной войной. Когда СССР взял под контроль восточноевропейские страны, занятые после завершения войны, и начал влиять на другие страны, чтобы они выбирали коммунизм вместо западного капитализма, США решили окончательно расторгнуть союз со Сталиным. Трумэн с советниками провозгласили политику сдерживания, призванную остановить распространение коммунизма, подразумевая, что гарантией этой политики станет атомная бомба. Даже столкнувшись с такими откровенными вызовами, как блокада Западного Берлина в 1947–1948 годах, которая ясно дала понять, что Сталин не собирается играть по правилам Запада, США и их союзники могли найти утешение хотя бы в знании, что даже если советские войска решатся вторгнуться в Западную Европу, атомная бомба сможет их остановить[23].

Поэтому вопрос, когда именно Советский Союз получит Бомбу, становился все острее и актуальнее. Из-за отсутствия надежной разведки, которая могла бы дать хотя бы намек на ответ, тревожность только росла. Новообразованное Центральное разведывательное управление (ЦРУ), собранное в 1947 году из остатков разведывательных органов военного времени, наблюдало и выжидало, просеивая подсказки, которые удавалось выудить из закрытого советского общества.

Наконец 3 сентября 1949 года специально оснащенный самолет-разведчик Б-29 – усовершенствованная версия самолета, который бомбил Японию, – нашел неопровержимые доказательства того, чего все так боялись. В полете над полуостровом Камчатка фильтры собрали частицы радиоактивной пыли, принесенной высотными ветрами. Частицы быстро проанализировали и обнаружили явную изотопную сигнатуру атомного взрыва. Американские ученые оценили данные и сделали неизбежный вывод: у СССР уже есть атомная бомба. Ее взорвали в конце августа на испытании, которое власти США окрестили «Джо-1» – в честь Сталина[24].

Плакат гражданской обороны США. Появление советской бомбы разожгло панику и потребовало с новыми силами развивать гражданскую оборону (Национальная служба архивов и документации)

Водородный век

Президент Трумэн, опережая громкие заявления СССР, объявил о русской бомбе 23 сентября. В краткой речи он принижал советское достижение и отметил, что Соединенные Штаты вполне этого ожидали. Но в кулуарах кое-кто уже паниковал из-за угрозы, что США утратят ядерное превосходство.

Некоторые тщетно пытались опровергнуть или принизить значение этой новости. Не могут же отсталые русские подняться до подобных высот так скоро после Штатов! Возможно, это было не испытание, а лишь остатки вышедшего из строя ядерного реактора или чего-то в этом роде. А если бомба все-таки есть, она явно слабее нашей. Причем и здесь не обошлось без измены: наверняка советские разведчики выкрали секреты атомной бомбы у Соединенных Штатов! (Как мы увидим, в чем-то эта точка зрения была недалека от истины.)

Реакция Оппенгеймера и большинства атомщиков была значительно более сдержанной – они еще до «Тринити» предупреждали, что долго секрет сохранить не удастся. Исключением стал Теллер, не ожидавший, что СССР справится с задачей так быстро. Как только было объявлено о советских испытаниях, он в немалом волнении позвонил Оппенгеймеру и спросил: «Что нам делать?» Раздраженный Оппенгеймер ответил: «Не сходить с ума»[25].

Впрочем, обстановка этому не способствовала. США тут же ускорили производство атомных бомб, чтобы усилить свой арсенал. Тем временем Теллер, не успокоенный сдержанной реакцией Оппенгеймера, скоро понял, что советская бомба – это не катастрофа, а идеальная возможность для его любимого проекта. Работа над водородной бомбой все еще продолжалась, но без особых успехов. К огромному неудовлетворению Теллера, никто не придавал вопросу должного значения теперь, когда война позади, а США – на коне.

Но советская бомба изменила все – и для Теллера, и для военных и правительственных кругов. Не важно, что у США было явно больше бомб, чем у Советского Союза, и что они продолжали создавать более совершенные модели; любой ядерный паритет считался совершенно неприемлемым, настоящей экзистенциальной угрозой. Очевидный ответ – добиться абсолютного превосходства, создав водородную бомбу.

И все же не для всех этот вывод был таким уж очевидным. Один шанс поставить под контроль, а то и вовсе прекратить распространение атомного оружия в опасной нарастающей гонке вооружений уже был упущен, когда попытки ООН не дали результата. И вот для США и мира появилась новая возможность отказаться от ужасного оружия, которое могло привести к необратимой катастрофе. Даже лучше: это был шанс спасти мир еще до появления такого оружия. Речь теперь шла не о запрете на технологию, которая осталась бы только у Штатов. Теперь все могли выбрать мир вместо возможной термоядерной войны.

Как уже повелось в ядерной области, вопрос водородной бомбы был и научным, и политическим, и даже моральным одновременно – все это было неразрывно связано и не поддавалось простому решению. В правительстве и на общественных площадках кипели страсти, и тогда государство вновь обратилось к ученым, в данном случае – к консультативному комитету по общим вопросам (GAC) при AEC, то есть к главному научному консультативному органу AEC, которым руководил Оппенгеймер.

В конце октября 1949 года состоялось заседание GAC по вопросу водородной бомбы и рекомендациям для комиссаров АЕС, которые бы сделали выводы и передали свои соображения президенту. К Оппенгеймеру присоединились Ферми, Исидор Айзек Раби, Джеймс Конант, Гленн Сиборг и прочие выдающиеся эксперты, отлично осведомленные обо всех технических последствиях, а также военных, политических и технических тонкостях. На выходных перед Хэллоуином GAC провел дебаты и пришел к четкому выводу, как ответить на советскую атомную бомбу. Некоторые их выводы не вызвали бы возражений – нарастить производство делящегося материала, ускорить создание улучшенного атомного оружия повышенной мощности и разработать более многозадачные и гибкие военные стратегии.

Но одна рекомендация совсем не пользовалась популярностью. Хоть члены консультативного комитета и не выступали против дальнейших исследований водородной бомбы, они единогласно рекомендовали отказаться от ударной программы по ее скорейшему созданию, как требовали Теллер с коллегами. И доводы против «водородного» Манхэттенского проекта звучали вполне рационально. Это распылит ресурсы, жизненно необходимые для сохранения и поддержания уже существующего ядерного боезапаса, на проект, успех которого вовсе не гарантирован; водородная бомба может оказаться физически неосуществимой идеей; и у Соединенных Штатов в любом случае есть запас в сотни атомных бомб, которых вполне хватит, чтобы в обозримом будущем ответить на любую угрозу. А если водородная бомба и возможна, в чем ее смысл? Она такая мощная и разрушительная, что ее получится применять только в больших городах – как способ геноцида, а не для военных целей. Кое-кто из GAC назвал водородную бомбу «злом, с какой стороны ни посмотри»[26].

Окончательное решение, разумеется, оставалось за президентом, которому предстояло взвесить моральные соображения и геополитические реалии. Трумэна также столкнулся с огромным давлением со стороны армии и «ястребов» в его собственной администрации – например, госсекретаря Ачесона. А влияние коммунистов продолжало расти и распространяться по земному шару. Вдобавок ко все более воинственному Советскому Союзу Соединенные Штаты столкнулись и с коммунистическим Китаем; казалось, вместе они образовали единую и непримиримую «Красную угрозу», которая враждебна свободе и стремится к мировому господству. Как будто этого было мало, всюду вдруг обнаруживались коммунистические разведчики, имевшие тревожные связи с атомными разработками. В Англии Клаус Фукс – физик немецкого происхождения, работавший в британском контингенте Манхэттенского проекта в Лос-Аламосе, – признался в шпионаже в пользу Советского Союза; в Канаде раскрыли другую обширную шпионскую сеть. Свободный мир словно оказался в осаде.

И нет ничего удивительного, что в такой ситуации Трумэн 31 января 1950 года объявил: «Я приказал Комиссии по атомной энергии продолжать работу над атомным вооружением всех видов, в том числе так называемой водородной бомбой, или супербомбой»[27]. Хотя на самом деле Трумэн только подтвердил официальную поддержку текущей работы, комитет начальников штабов и сторонники супербомбы в администрации и научном сообществе сделали все возможное, чтобы перейти от этого распоряжения к созданию масштабной программы по разработке водородного оружия. А Трумэн, вместо того чтобы возражать, только поддержал их. Когда в июне 1950‐го Северная Корея при содействии СССР вторглась в Южную и холодная война Востока и Запада перешла в горячую фазу, важность атомного превосходства и обладание водородной бомбой казались важными как никогда.

Проблема была в том, что, несмотря на энтузиазм Теллера и его товарищей, никто на самом деле не знал, что делать. Сложные расчеты и модели термоядерных взрывов, теперь возможные благодаря новым электронным компьютерам с такими названиями, как MANIAC, ENIAC и UNIVAC, скоро показали, что первоначальный проект под названием «Классическая супербомба», разработанный в Лос-Аламосе во время войны и после нее, на практике неосуществим.

После официального одобрения Трумэна некоторые физики, категорически выступавшие против водородной бомбы, решили все равно помогать с ее разработкой в надежде по крайней мере доказать раз и навсегда, что это невозможно. И какое-то время казалось, что они получили, что хотели. Водородная бомба представлялась не более чем любопытной научной идеей, которая так и не воплотится в жизнь.

В новую серию ядерных испытаний на Тихом океане весной 1951 года вошли эксперименты, предоставившие больше данных о термоядерных реакциях, но это не был долгожданный прорыв, необходимый для создания бомбы. Впрочем, позже в том же году Станислав Улам – польский математик и ветеран Манхэттенского проекта, присоединившийся к работе над водородной бомбой, – разработал новую конструкцию. Позже Теллер и Улам довели его идею до результата, который вошел в историю как схема Улама – Теллера (или Теллера – Улама, смотря кого спросить).

Последовали новые расчеты и конструкторские работы, и к концу 1952‐го прототип был готов к испытанию. Это еще было не оружие как таковое. Для поддержания холодной температуры жидкого водородного топлива требовалась целая криогенная установка, а весь 65-тонный аппарат занимал здание размером с ангар на крошечном островке Элугелаб атолла Эниветок. Но и этого хватило, чтобы показать схему Улама – Теллера в действии. Испытание назвали «Майк» – первый этап операции «Айви».

Перед самым рассветом 1 ноября 1952 года поступил сигнал пуска, и устройство сдетонировало, произведя первый в мире термоядерный взрыв. Чуть больше десяти мегатонн энергии, огненный шар около пяти километров в диаметре и грибовидное облако высотой 37 километров попросту испарили остров. США получили водородную бомбу. Они снова были на коне.

К сожалению, чувство триумфа продержалось недолго. Меньше чем через год, 12 августа 1953 года, Советский Союз взорвал свою термоядерную бомбу. И снова поднялась шумиха из-за шпионажа – на фоне как обвинений против Фукса, так и суда над инженером-электриком Юлиусом Розенбергом и его женой Этель Розенберг, состоявшими в Коммунистической партии США[28]. Ведь все это явно доказывает, что русские сжульничали, заявляли некоторые. Но СССР разрабатывал атомную бомбу еще до Хиросимы, а одаренные советские ученые – в первую очередь Игорь Курчатов и Андрей Сахаров – знали об идее водородной бомбы и активно над ней трудились. Конечно, мáстерские шпионские кампании СССР помогли Курчатову с коллегами преодолеть некоторые трудности и дали бесценные подсказки, но распространенное мнение того времени, будто русские просто «украли» и скопировали американский проект, – абсолютное заблуждение.

Если американская общественность не знала о многих фактах (и некоторые силы в правительстве и армии вполне устраивало то, что люди представляют себе худшее), то о них знали ученые, изучившие данные с советских испытаний – в основном в виде радиоактивной пыли, собранной самолетом. Хотя в августе 1953 года СССР провел испытание не полноценного водородного оружия, а бомбы, основанной на термоядерных принципах, со взрывной силой куда меньшей, чем у «Майка», ее конструкция была на самом деле более продвинутой и не требовала трудного в обращении криогенного топлива. Может, в чем-то советские ученые и отставали от американских, но были у них и свои козыри в рукаве.

Впрочем, большинству такие тонкости ни о чем не говорили. Главное, что теперь и у Штатов, и у СССР есть водородная бомба – оружие, которое можно усилить, насколько пожелаешь, и одним ударом стереть с лица земли не просто город, а целую агломерацию. Эта работа находилась в ведении ВВС США с их основания в 1947 году, а если конкретно – Стратегического командования (Strategic Air Command, SAC). Разрабатывались новые и многозадачные бомбардировщики специально для несения атомных боеголовок: на смену Б-29, растерзавшим Японию, скоро пришли огромные Б-36, а позже – такие реактивные самолеты, как Б-47 и Б-52.

После того как СССР получил свое ЯО и Америка лишилась превосходства, испытания пошли сплошной чередой. В первую открытую программу, «Перекресток» 1946 года, входили только два взрыва, а в ее продолжение, «Песчаник» 1948 года, – уже три. Все испытания проводились вдали от Соединенных Штатов, на тихоокеанских островах. Но в январе 1951 года, когда Лос-Аламос снова ожил для активной разработки новых атомных бомб и водородной бомбы, программа испытаний расширилась с тихоокеанских островов на континентальную часть США – так появился Невадский испытательный полигон в 105 километрах к северо-западу от Лас-Вегаса. 27 января состоялся «Эйбл» – первый атомный взрыв на территории США со времен «Тринити»: бомбу сбросили с бомбардировщика Б-50 и озарили невадский рассвет килотонной вспышкой. В следующую две недели прогремят еще четыре взрыва.

Это стало первым залпом в веренице континентальных испытаний, которые в основном проводились в Неваде и продолжались больше десятилетия. Целью была проверка конструкции ядерного оружия, изучение последствий и научных принципов ядерной детонации, а также психологической реакции войск США при близком контакте с опасностью. Хотя невадские испытания ограничивались сравнительно небольшой мощностью (крупнейшее испытание в Неваде в июле 1957‐го – 74 килотонны), за годы осадки от сотни взрывов распространились практически по всем Штатам.

Крупное оружие, включая водородные бомбы мегатонного диапазона, доставляли на отдаленные тихоокеанские полигоны – не только из-за повышенной мощности, но и из-за более значительных осадков. Никто не хотел сбрасывать радиоактивную пыль на ничего не подозревающих граждан США в Покипси или Чикаго, но мало кого волновало, если она выпадает на (практически) необитаемых островах или в открытом океане[29].

Зараженные осадки – одно из явлений, которые делают ядерное оружие намного страшнее для среднего человека, чем традиционное. Общественность беспокоила мысль о радиации – о том, что нельзя увидеть или почувствовать, но что может быть опасным и даже смертельным, – и AEC с армией изо всех сил старались их переживания сгладить. В первые годы атомного века они более или менее добивались успеха, но чем мощнее становилось оружие и чем чаще его использовали, тем с большей неизбежностью официальные уверения входили в прямой конфликт с реальностью. Так случилось с испытанием первой рабочей водородной бомбы, «Браво», в ходе операции «Зáмок» на атолле Бикини 1 марта 1954 года.

«Браво» удивила всех, начиная с разработчиков, ожидавших скромной термоядерной мощности. Но вместо предсказанных пяти мегатонн «Браво» оказался 15-мегатонным монстром, а огненный шар распространялся так быстро, что некоторые наблюдатели боялись, будто он и вовсе не остановится. Еще одной неприятной неожиданностью оказался ветер, унесший огромное облако радиоактивных осадков к большим неподготовленным районам, где среди прочего работало гражданское рыболовное судно Японии «Счастливый дракон». 23 человека экипажа были облучены и скоро заболели. Один скончался после возвращения судна в порт. Эта беспрецедентная пиар-катастрофа AEC и Соединенных Штатов привела к всплеску возмущения, а также дипломатическим и общественным протестам, с которыми приходилось считаться[30].

Скандал в конце концов утих, но инцидент «Касл Браво» оказался толчком к началу всемирной массовой кампании против ядерных испытаний в частности и ядерного оружия в целом. В 1955 году британский философ Бертран Рассел и Альберт Эйнштейн выпустили совместное заявление – Манифест Рассела – Эйнштейна, – в котором предупреждали об опасностях водородного оружия и призывали провести международную научную конференцию для обсуждения возможных решений. Это оказалось последним публичным выступлением Эйнштейна перед его смертью, но все-таки привело к Пагуошским конференциям по разоружению и мировой безопасности, где встретились ученые с Востока и Запада; в конце концов они заложили важную основу для дальнейших международных соглашений.

Поводы для других публичных протестов были более насущными и менее возвышенными. Конец света из-за термоядерной войны США и СССР, конечно, пугал, но это был всего лишь гипотетический сценарий, как бы ужасно он ни звучал. А радиоактивные осадки от регулярных воздушных взрывов атомных и водородных бомб прямо сейчас выпадали на города и дома, проникали в еду, молоко и организмы наших детей. И власти это будто не волновало: они довольствовались заявлениями, будто конструировать и испытывать бомбы – это единственный способ сохранить жизнь и мир на земле.

И словно лишний раз подчеркивая тщетность любых надежд на контроль, Бомба стала распространяться за пределы двуполярной сферы США и СССР. В октябре 1952 года Великобритания стала третьей ядерной державой, получив атомную бомбу, а затем в мае 1957‐го – водородную. Не желая отставать от растущего клуба ядерных держав, Франция разрабатывала свою бомбу и наконец получила ее в 1960‐м. Все это время Соединенные Штаты и СССР (после появления водородной бомбы – уже всемирно признанные «сверхдержавы») продолжали неуклонно наращивать арсеналы, совершенствуя оружие, придумывая и оттачивая более гибкие методы его применения.

Атомный век начался со страха и опасений, но через все упаднические речи просвечивал хотя бы лучик надежды и оптимизма – ощущение, что это ужасное оружие еще можно применить во благо, объединив мир и навсегда сделав войну невозможной. Теперь эти мечты казались наивными и недостижимыми. Хоть США и СССР, уступив общественному давлению, и согласились на неформальный мораторий на испытания в 1958‐м, пока продолжали переговоры по формальному соглашению о запрете, СССР в конце концов снял мораторий в 1961 году, и испытания возобновились[31].

А значит, Бомба пришла в наш мир и уже из него не исчезнет. Когда 1950-е сменились 1960-ми, казалось, мир все быстрее и безнадежнее катится к самоуничтожению. И не раз тлеющее напряжение между Штатами и СССР грозило перерасти в апокалиптическую войну, которой все боялись, но никто на самом деле не хотел.

4

На грани: опасные моменты и ядерные кризисы

К середине 1950-х Бомба в общественном сознании превратилась из чего-то нового и небывалого в привычную часть жизни. О килотоннах и мегатоннах, радиоактивных осадках и водородном оружии писали в популярных газетах и журналах: свежие новости о последних ядерных испытаниях в Тихом океане или Неваде, мрачные рассуждения о том, что случится, если начнется война, репортажи о недавних советских провокациях в Восточной Европе или Азии и комментарии экспертов о стратегических вариантах и военных планах Соединенных Штатов.

Через все это красной нитью проходила антикоммунистическая риторика с одобрением американского образа жизни, осуждением безбожных красных и репортажами о разоблаченных и осужденных коммунистических шпионах и диверсантах, засевших в правительстве или других организациях. Одним ярким примером стал сам Дж. Роберт Оппенгеймер, которому в 1954 году запретили занимать любые государственные должности, когда его политические и личные противники (и среди них – бывший коллега по Лос-Аламосу Эдвард Теллер) интригами лишили его допуска к секретным проектам.

Между Востоком и Западом, коммунизмом и капитализмом, тоталитаризмом и свободой пролегла стена. Все стало просто: мы против них, добро против зла. Может, Черчилль и объявил о железном занавесе в Европе, а значит, и во всем мире, еще в 1946 году, но то, что тогда было по большей части красным словцом, теперь стало реальностью. И главным ее символом стало именно ядерное оружие.

До появления водородной бомбы, когда люди еще могли считать атомное оружие очередным (пусть и слегка экзотическим) средством уничтожения, и особенно до того, как ее получил Советский Союз, шло немало разговоров о применении ЯО. На пике Берлинской блокады 1948–1949 годов в Великобританию отправили особые Б-29 Silverplate – на тот момент единственные средства доставки атомного оружия – в качестве завуалированного предупреждения Сталину о том, что его может ждать, если он не проявит гибкость и доведет конфликт до военного столкновения. Это был не более чем блеф: в самолетах не было бомб, да и Штаты еще даже не располагали большим оперативным запасом оружия (неудобная истина, хранившаяся, конечно же, в строжайшем секрете). Когда китайские коммунистические войска вступили в Корейскую войну и сокрушили силы ООН в контратаке начала 1950 года, президент Трумэн публично намекнул на возможное применение ЯО для ответного удара. Унаследовав корейский конфликт после выборов 1952 года, президент Дуайт Д. Эйзенхауэр тоже говорил о применении «тактического» ядерного оружия против китайцев, чтобы переломить патовую ситуацию затянувшейся войны[32].

Все эти угрозы никогда не заходили дальше гипотетических возможностей, но все-таки четко показывали, что табу на ЯО еще не утвердилось. Все изменила водородная бомба. Ее мощь и, как это описывали в GAC, геноцидальная суть относили ее к совершенно новой категории. Атомную войну между США и СССР, как бы она ни была ужасна, еще можно было считать войной, где будут победители и проигравшие, поскольку каждая страна могла сохраниться в более или менее узнаваемой жизнеспособной форме. Но когда с неба посыплются водородные бомбы, говорить уже будет не о чем: не победит ни одна страна, общество каждой будет практически уничтожено. Термоядерная война – это все или ничего.

Теперь, когда Восток и Запад перешли к манихейскому противостоянию, постоянно пополняя арсеналы и бросая друг другу вызов во всех основополагающих областях политики, военных технологий и даже культуры, эта хрупкая стабильность время от времени неизбежно сталкивалась с кризисами. Некоторые из них были незначительными и заканчивались, едва начавшись. Другие останутся секретом на десятки лет. А третьи прочувствует весь мир. Иногда эти кризисы удавалось разрешить с помощью ловкой дипломатии и продуманных шагов, но многие не закончились катастрофой благодаря чистой удаче. И почти все из них можно было бы предотвратить, если бы не человеческие недальновидность, страх и подозрительность.

Тень Армагеддона

Вдобавок к тому, что Корейская война – это первое прямое военное столкновение Востока и Запада в ходе холодной войны, она стала тем самым случаем, когда Соединенным Штатам впервые пришлось смириться с тем, что больше не получится применять ЯО безнаказанно. Хоть однажды Эйзенхауэр и сказал, что в контексте строго военных целей «я не вижу причин не применять ядерное оружие точно так же, как пулю или что угодно еще», знал он и о том, что Штаты вынуждены брать в расчет возможную реакцию СССР: либо прямой ядерный ответ по американским целям, либо, что вероятнее, советское вторжение в Западную Европу[33]. И в любом случае эскалации до полномасштабной мировой войны США и СССР не избежать. Любые краткосрочные военные победы теряли значение на фоне этой перспективы. То же самое приходилось держать в уме в дальнейших конфронтациях Востока и Запада 1950-х – на Тайване и Ближнем Востоке.

Не считая публичного противостояния, на протяжении 1950-х и начала 1960-х США и СССР вели сотни сверхсекретных сражений. Когда стало ясно, что Советский Союз остается непроницаемым и закрытым, военные стратеги поняли, что есть только один способ получать важные данные о военных возможностях русских. Бомбардировщики дальнего радиуса действия – те же, что могли начать ядерный конец света, – разоружили, оснастили сложными камерами и электронной аппаратурой слежения и отправили патрулировать окраины СССР в международном воздушном пространстве, чтобы фотографировать все, что попадется, улавливать и записывать сигналы радаров и засекреченные сообщения, а время от времени ненадолго пересекать границу, чтобы подразнить советские истребители.

Русские занимались тем же самым вдоль границ США и зарубежных баз. Истребители регулярно перехватывали невооруженные самолеты-разведчики, часто обстреливали, а иногда и сбивали их над советской территорией. Своеобразное джентльменское соглашение гарантировало, что эти совершенно незаконные и несанкционированные вылазки будут держаться обеими сторонами в строгой секретности во избежание международных политических последствий. В удаленных регионах, где разворачивались такие драмы, потерю экипажей можно было при необходимости выдать за несчастный случай. Но 1 мая 1960 года произошел крупный инцидент: в глубине территории СССР был сбит самолет-разведчик U-2, пилотируемый Фрэнсисом Гэри Пауэрсом, что сорвало важный саммит лидеров Востока и Запада в Париже[34].

Продуманная сеть радарных станций раннего предупреждения по всей Северной Америке, сообщающая о неожиданных атаках, но при этом и повышающая вероятность ложной тревоги (Wikipedia EN Portal)

Генерал Кертис Лемей, воинственный командир Стратегического командования ВВС, держал свои силы в постоянной боевой готовности (Национальные архивы)

К концу 1950-х возник новый источник постоянных трений, которые могли привести к катастрофе: ложные предупреждения о ядерных ударах. В первое десятилетие холодной войны, хоть стратегические бомбардировщики и перешли от пропеллеров к реактивным двигателям, а дальность и скорость их полета существенно возросли, они все равно достигали своих целей часами. Это давало хоть какое-то время на размышления и даже отмену атаки. У лидеров был шанс начать переговоры.

И хотя главным кошмаром американских стратегов оставался «атомный Перл-Харбор», который еще называли «громом среди ясного неба», вражеский самолет все-таки могли засечь на подлете радарные станции рубежа раннего радиолокационного обнаружения, растянутые вдоль всей Северной Америки до Арктики, и тогда пилоты Тактического командования ВВС – бедного родственника SAC – вступили бы в бой и сбили часть атакующих самолетов, если не все, прежде чем американские города были бы стерты с лица земли.

Но этот сравнительно комфортный статус-кво начал трещать по швам, когда летом 1957 года СССР протестировал первую МБР и в октябре того же года доказал ее возможности, запустив первый в мире космический спутник. Второй спутник, запущенный месяц спустя, был уже куда больше и тяжелее (с обреченным пассажиром на борту – собакой по кличке Лайка). В глазах широкой общественности эти достижения наносили удар по престижу США, но стратеги сделали более зловещий вывод: теперь СССР могут обрушить водородные боеголовки на Северную Америку прямо с небес. Хотя США спешили разработать собственные ракеты, Россия была далеко впереди. МБР были не только неудержимы, но и могли поразить цель где угодно меньше чем за час. То короткое, но достаточное окно предупреждения, которым себя утешали Штаты, теперь пропало.

Отчаянные доклады Пентагона и армейских экспертных групп предостерегали: теперь Штаты открыты и уязвимы, а с годами опасность только возрастет. SAC спешно производило и ставило на вооружение собственные МБР, одновременно увеличивая эскадрилью бомбардировщиков и существуя практически на военном положении. Командир SAC генерал Кёртис Лемей, ранее планировавший бомбардировки Японии, включая ядерные удары, подчеркивал для своих подчиненных: «Теперь мы на войне», даже если бомбы еще не посыпались с неба[35].

Вооруженные ЯО до зубов, SAC и их советские противники жили в постоянном режиме тревоги. Когда время предупреждения сократилось с часов до минут, шанс на роковую ошибку вырос многократно. Обе стороны признавали, что отныне вынуждены реагировать на любую угрозу практически мгновенно – лишь с крохотной задержкой на подтверждение приказов. Побочным продуктом этого напряжения стал страх перед упреждением, то есть перед тем, что твои силы окажутся уничтожены раньше, чем успеют нанести ответный удар после обнаружения атаки противника. Из-за этого SAC держало множество бомбардировщиков и ракет в состоянии наивысшей готовности, проводило бесконечные учения, чтобы отточить запуск за считаные минуты. В начале 1960-х в операции под кодовым названием «Хромированный купол» SAC ввело политику, по которой в воздухе круглые сутки находилось минимальное число ядерных бомбардировщиков, всегда готовых к действию.

Все эти соображения побуждали обе стороны думать, как сохранить возможность нанести ответный удар. Особенно чувствительной проблемой это было для Советского Союза – страны, еще не оправившейся от ран, нанесенных сокрушительным вторжением Германии 1941 года. В отличие от Штатов, у СССР не было союзников у границ противника, где можно было бы установить свои ракеты и самолеты, а это сокращало возможности для решительного удара по континентальной части США. И попытка наконец исправить этот стратегический недостаток с помощью рискованного и опасного хода привела к самому острому кризису времен холодной войны, когда мир оказался в одном шаге от Третьей мировой.

180 километров до Армагеддона

Когда кубинский революционер Фидель Кастро пришел к власти в 1959 году, какое-то время весь мир гадал, что же будет дальше. Сначала Кастро обещал проводить свободные выборы и создать демократическое государство, но ко времени, когда в 1961 году президентом стал Кеннеди, Фидель уже установил однопартийное правительство и объявил Кубу социалистическим союзником Советского Союза.

Все попытки свергнуть Кастро как в тайных операциях ЦРУ, так и в ходе военного вторжения кубинских беженцев при поддержке США – в заливе Свиней в апреле 1961 года – провалились, и Куба оставалась для Штатов больным местом – коммунистическим государством в каких-то 180 километрах от их берегов. Вскоре советский лидер Хрущев воспользовался возможностью создать плацдарм СССР в Западном полушарии. К великому смятению Штатов, он одобрил режим Кастро и предоставил Кубе экономическую и военную поддержку. Весной 1962 года – после встречи с Кеннеди в предыдущем году, когда Хрущев решил, что молодой президент слаб и его легко запугать, – он перевел обещание защищать кубинского союзника на новый уровень. Генсек решил тайно расположить на острове ракеты с ядерными боеголовками[36].

Это не только обеспечило бы безопасность Кубы, но и стало бы для СССР огромным стратегическим преимуществом: в самом СССР находилось мало МБР, они были не самыми надежными или точными. План был рискованный, но Хрущев ставил на то, что его все-таки удастся провернуть прямо перед носом у Соединенных Штатов.

Летом 1962 года шла масштабная операция: СССР под видом обычных грузов отправил на Кубу ракеты, людей и оборудование. Кеннеди публично предостерегал Хрущева, что «возникнет сложнейшая ситуация», если СССР установит на Кубе наступательное оружие, но тот настаивал, что все поставки исключительно оборонительные, для защиты от новых нападений США. Разведывательный американский самолет засек установку ракет «земля – воздух», но никаких признаков чего-то более серьезного.

14 октября 1962 года – через десять дней после первой поставки ядерных боеголовок – самолет-разведчик U-2 пролетел над западной частью острова и снял строящиеся пусковые площадки у города Сан-Кристобаль. Также на более чем 900 фотографиях можно было четко видеть пусковые установки, вспомогательное оборудование и баллистические ракеты Р-12 средней дальности, способные преодолеть тысячи километров – и уж точно без труда достичь Вашингтона. Через несколько дней были обнаружены и Р-14 средней дальности, способные преодолеть около 4500 километров.

После доклада советника по национальной безопасности Макджорджа Банди Кеннеди не терял времени даром и созвал группу советников высшего уровня, получившую название «Исполнительный комитет» (Executive Committee, или «Экском»). Первоначальной реакцией были изумление и гнев: первое – из-за дерзости Хрущева, а второе – из-за очевидного обмана и постоянной лжи.

Для Соединенных Штатов еще не все было потеряно. Эксперты ЦРУ подтвердили, что ракеты пока не в боевом состоянии. Советский план раскрылся раньше, чем Штаты были поставлены перед фактом. Но возведение пусковых площадок продолжалось круглосуточно, а значит, окно возможностей быстро захлопывалось. Кеннеди и «Экском» размышляли, дискутировали и спорили по поводу дальнейших сценариев.

Самый импульсивный и, возможно, удовлетворительный вариант – военный: немедленно атаковать пусковые площадки до того, как их завершили. Но результат был бы более сложным и непредсказуемым, чем казалось на первый взгляд. Авианалет не гарантировал полного уничтожения угрозы, а значит, за ним должны были последовать наземные войска. Более того, любые военные действия явно означали гибель не только кубинских граждан, но и советских. А как отреагирует Хрущев, если Соединенные Штаты без предупреждения убьют сотни его солдат и инженеров?

Другой вариант – дипломатический. Но с ним есть проблема, как отмечали советники Кеннеди: СССР может тянуть время в притворных переговорах и достраивать пусковые площадки. А когда они будут готовы, зачем Хрущеву надо будет отказываться от такого преимущества?

Возник и третий вариант, обещавший некий компромисс между жесткими военными действиями и мягкой дипломатией. Военно-морская блокада Кубы ограничила бы дальнейшие поставки ракет и боеголовок. Это было неидеальное решение, которое никак не решало проблему уже привезенных ракет, – к тому же технически оно означало объявление войны, – но все-таки оно было менее радикальным, чем открытая атака, и одновременно более решительным, чем просьбы о переговорах.

После дебатов Кеннеди остановился на блокаде (назвав ее более мягким и мирным словом «карантин»), исходя из того, что если не поможет это, остаются и другие варианты. Между тем стратегические силы США перешли на уровень повышенной готовности, началась подготовка к воздушным ударам и возможному вторжению. Что бы ни случилось, советские ракеты на Кубе не останутся, твердо решил Кеннеди.

Игроки повышают ставки

В первую неделю после обнаружения ракет об этом было известно только внутри властных кругов. Все изменилось вечером понедельника 22 октября, когда Кеннеди обратился к нации и миру в прямом телеэфире. Он заявил, что есть неопровержимые доказательства того, что на Кубе строятся ракетные установки, способные нанести ядерный удар по Западному полушарию. В ответ Штаты среди прочих решительных действий вводят против Кубы карантин на наступательное вооружение, приводят свои силы в повышенную готовность и призывают к переговорам в ООН и Организации американских государств. А самое важное, как предупреждал Кеннеди, заключалось в том, что «политика нашей страны – считать пуск ядерной ракеты с Кубы против любой страны в Западном полушарии атакой Советского Союза против Соединенных Штатов, требующей полноценного ответного удара по Советскому Союзу»[37].

Рубежи проведены, ставки сделаны – не только для Штатов и СССР, но и для всего мира. Холодная война, для большинства американцев остававшаяся по большей части постоянным, но далеким информационным шумом на фоне повседневной жизни, вдруг стала реальной и насущной угрозой. Люди по всей стране готовились к худшему и скупали продукты, опустошая супермаркеты. В других западных странах, таких как Франция и Великобритания, потрясенные граждане выходили на демонстрации против США и СССР из-за того, что они поставили мир под угрозу своими склоками, хотя в самом СССР из-за государственного контроля над СМИ о существовании кризиса знали немногие, если вообще кто-то знал.

Когда флот США ввел карантин, а советские грузовые корабли неумолимо продолжили путь, все было готово для прямого военного столкновения. После обращения президента Кеннеди 22 октября войска США по всему миру перешли на DEFCON 3 (DEFense CONdition – «готовность обороны»), но теперь уровень повысили до DEFCON 2 – в одном шаге от DEFCON 1, то есть открытой войны.

На этой грани и зависли обе страны в среду, 24 октября, когда советские суда встретили американский военный флот в карибских водах. Там присутствовали и военные русские подлодки, причем вооруженные – о чем США узнали только много лет спустя – торпедами с ядерными боеголовками.

В течение нескольких напряженных часов того дня казалось, что в море прозвучат первые залпы Третьей мировой, но каким-то чудом обеим сторонам удалось избежать открытой конфронтации. Русские суда либо развернулись, либо согласились на досмотр, и первый вызов Карибского кризиса обошелся без происшествий. По словам члена «Экском» госсекретаря Дина Раска, обе стороны «играли в гляделки – и одна моргнула»[38].

Впрочем, облегчение длилось недолго. К линии карантина приближались новые русские корабли, работа на кубинских пусковых площадках не останавливалась, а Хрущев оставался несгибаем. Между тем почти весь мир, включая даже союзников Соединенных Штатов, не верил в обвинения и существование ракет. Кеннеди с военными советниками не хотели обнародовать сверхсекретные разведывательные данные U-2, но поняли, что это позволяет Советам отрицать наличие оружия на Кубе и одновременно обвинять Штаты в разжигании конфликта. А чего стоит секретность, когда на кону судьба всего мира?

25 октября в ООН посол США Адлай Стивенсон удивил СССР и раскрыл фотографии U-2 – те «неопровержимые доказательства», о которых на неделе заявлял Кеннеди. Теперь никто, вне зависимости от своих политических убеждений, не мог притворяться, будто это просто бряцание оружием. Это была реальная угроза.

К концу недели кризис принял два направления: публичное и секретное. Публичная сторона, представленная (по крайней мере на Западе) на передовицах газет и в частых теле- и радиопередачах, рассказывала о драме морского карантина: какие корабли остановлены, какие пропущены на Кубу. Также не прекращались: дипломатическая борьба в ООН; уличные демонстрации по всему миру в поддержку США или СССР – либо против обоих; и беспомощный страх миллионов, которые следили за последними событиями и копали убежища в подвалах, гадая, наступит ли конец света.

Президент Кеннеди (слева) на совещании с «Экском» 29 октября 1962 года, где присутствовали в том числе Дин Раск (в центре) и министр обороны Роберт Макнамара (внизу справа) (Национальные архивы)

Другой стороной кризиса, все более и более важной, была секретная переписка Кеннеди и Хрущева. В начале 1960‐х средства связи мировых лидеров по-прежнему оставляли желать лучшего: в основном они полагались на телеграфные сообщения, которые необходимо тщательно сформулировать, зашифровать, передать, а потом скрупулезно перевести на той стороне; процесс занимал в лучшем случае часы, а то и день-другой. Никакой горячий линии для мгновенного разговора американского президента и генсека СССР не существовало. С одной стороны, в этом был и свой плюс, потому что Кеннеди и Хрущев могли общаться более взвешенно и вдумчиво в условиях абсолютного доверия, без переживаний по поводу чужих политических оценок. Но во время подобного кризиса, когда события накалялись и грозили того и гляди перерасти в открытую войну, это давало больше времени для превратных толкований и меньше – для исправления ошибок.

В пятницу, 26 октября, Хрущев отправил Кеннеди длинное сообщение. В многословном личном письме он размышлял о плате за войну и искреннем желании найти выход из текущей ситуации благодаря «государственной мудрости». Хрущев предлагал решение: СССР уберет кубинские ракеты в обмен на снятие морского карантина и обещание США никогда не вторгаться на Кубу. По крайней мере с виду это выглядело первой реальной возможностью выйти из тупика.

И тут, не успели Кеннеди и «Экском» осмыслить и обсудить это первое содержательное послание от Хрущева, как меньше чем через сутки пришло второе – в день, получивший название «Черная суббота». Уже более лаконичное и строгое, это публичное сообщение добавляло еще одно условие: до того как СССР закроет кубинские базы, США должны убрать «аналогичное» ЯО с территории своего союзника по НАТО – Турции. Кеннеди, хоть и раздраженный дополнительным требованием, признал: «Большинство назовет это разумным требованием… Люди будут думать, что это в целом равный обмен»[39]. Впрочем, знал он и то, что это может выглядеть так, будто США отказались от союзника под советским давлением, и обернуться политической катастрофой.

Затем два более острых происшествия быстро отодвинули на задний план мысли о политических затруднениях. В тысячах километров от Вашингтона и Москвы американский U-2 на миссии по взятию проб воздуха случайно пересек полярную границу СССР. Американские истребители обнаружили его раньше советских и сопроводили заблудившегося пилота на базу в Аляске. Этот напряженный инцидент подчеркнул печальный факт: невозможно контролировать каждое движение огромных военных сил, разбросанных по всей планете. Как с прискорбием заявил Кеннеди, узнав о происшествии: «Всегда найдется какой-нибудь сукин сын, до которого не дошло»[40].

Вторая ошибка той субботы закончилась не так невинно. Здесь тоже не обошлось без U-2, но этот уже сознательно проводил разведку на вражеской территории. На миссии по сбору дополнительных снимков все еще строящихся пусковых площадок майора ВВС Рудольфа Андерсона-мл. сбила над Кубой советская ракета «земля – воздух». Пилот погиб. Когда об этом доложили в Белый дом, давление на Кеннеди и его советников тут же возросло до практически невыносимого уровня. Пролита кровь, причем первый выстрел, бесспорно, произвел СССР. Казался неизбежным недвусмысленный военный ответ – по меньшей мере немедленное уничтожение противовоздушной установки.

Теперь война была ближе, чем когда-либо. Во Флориде собирались войска США, готовясь к полномасштабному вторжению на Кубу в ближайшие дни. Вдоль границ СССР расположились бомбардировщики SAC, полностью оснащенные водородными бомбами и ожидая приказа. На Карибах советские подлодки стояли напротив военного флота США. Открытая дипломатия в ООН зашла в тупик, а секретная переписка Кеннеди и Хрущева, казалось, погрязла в путанице и противоречиях.

Никто не хотел войны, но она все же неумолимо надвигалась из какого-то безымянного мрака, чтобы поглотить всю планету, будто неудержимое цунами. Военный секретарь Роберт Макнамара вспоминал, что после того как почти всю «Черную субботу» совещался с президентом и «Экском», обсуждал ответы Хрущева и завершал подготовку военного вторжения на Кубу, покинул тем вечером Белый дом, спрашивая себя, увидит ли он завтрашний рассвет[41].

И все же солнце на следующий день взошло снова и принесло то, чего никто не ожидал. Рано в воскресенье пришло новое послание от Хрущева – причем не по телеграфу, а в виде публичного радиообращения. Генсек объявил, что приказал разобрать кубинские ракетные базы и вернуть все ракеты и боеголовки в Советский Союз.

Его ход был не полной капитуляцией, как поначалу показалось некоторым. В конфиденциальном ответе на два предыдущих письма советского премьера Кеннеди дал согласие не вторгаться на Кубу и несколько месяцев спустя тайно убрать американские ракеты из Турции. Его предложения были доставлены частично в письменном виде лично Хрущеву, а частично – в закулисных встречах один на один брата Кеннеди – министра юстиции и члена «Экском» Роберта Ф. Кеннеди – и советского посла Анатолия Добрынина. Кеннеди настаивали, чтобы турецкая часть соглашения осталась в секрете во избежание впечатления, будто Штаты «продали» союзника по НАТО.

Технически кризис еще не завершился: оставалось уладить множество дипломатических и логистических деталей. Стратегическое командование ВВС пока не отменяло уровень DEFCON-2, а военный карантин продолжался до конца ноября. Но для всего мира воскресное соглашение означало, что можно вздохнуть полной грудью и оставить страхи перед грядущим Армагеддоном.

Уроки и удачи

Резонанс тех нервных «тринадцати дней» Карибского кризиса, как их назовет в мемуарах Роберт Кеннеди, ощущается и по сей день. Самым непосредственным результатом кризиса стал значительный спад напряжения холодной войны – по крайней мере на время. Обе стороны подошли к самому краю пропасти, заглянули за него и резко отшатнулись от мрачной пустоты, которую так хорошо рассмотрели.

Осознав критическую необходимость в быстрой и надежной связи на случай подобных кризисов, Соединенные Штаты и СССР ввели между Вашингтоном и Москвой отдельную горячую линию из действующих круглые сутки телеграфов и телепринтеров. Чтобы еще больше снизить напряжение и выстроить определенный уровень доверия, а заодно сгладить волнение общественности из-за радиоактивных осадков, выросшее за последнее десятилетие, Кеннеди и Хрущев подписали в 1963 году Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой[42].

Все эти позитивные результаты, хоть и немаловажные, сопровождались серьезными проблемами. Несмотря на то что Хрущев – при всех громких провокациях, происходивших, пока он руководил Союзом, – мастерски лавировал не только в Карибском кризисе, но и в других конфронтациях, а заодно избежал Третьей мировой войны, сторонники жесткой линии в советском правительстве порицали генсека за «слабость» и в конце концов в 1964 году вынудили его уйти в отставку. При нем отношения Востока и Запада всегда были бурными и непростыми, но он демонстрировал достойную восхищения выдержку – по его выражению, «государственную мудрость» – в общении с Соединенными Штатами, особенно в ходе Карибского кризиса. А теперь Штатам предстояло столкнуться с твердолобыми коммунистами, и отношения сверхдержав заходили на неизвестную территорию.

И это непосредственно привело к одному из самых важных последствий ядерного кризиса – решению СССР больше никогда не оказываться в положении слабого. Как заявил один советский дипломат (Василий Кузнецов) американским: «Вы, американцы, больше это с нами не повторите»[43]. Хотя Кеннеди и Хрущев поняли, что нужно взять конфликт под контроль и двигаться к разоружению, новые коммунистические лидеры пришли к противоположным выводам. Ведь СССР пришлось в конечном счете пойти на попятный и убрать ракеты потому, что США обладали неоспоримым военным превосходством – то есть у них было не только больше ЯО, бомбардировщиков и ракет, но и способов их доставить с большими гибкостью и точностью. И единственным возможным ответом была всесторонняя попытка достичь стратегического паритета с США, а затем и превосходства над ними.

Эти последствия проявились не сразу, когда СССР начал в 1960-х и 1970-х разрабатывать и ставить на вооружение новые боевые комплексы. Между тем в следующие годы – из-за рассекречивания документов и новых исторических исследований – публике стала известна дополнительная информация о тех тринадцати днях в 1962 году, и ужасающие реалии кризиса предстали более отчетливо. Сразу после октября 1962 года Кеннеди предостерегал членов «Экском» от речей о «победе» и от желания вести себя как «победители». Он считал высокомерной мысль, что Соединенные Штаты якобы победили в конфронтации с Советским Союзом, потому что они в чем-то умнее и лучше. Мир избежал ядерной войны главным образом благодаря чистейшему везению, а не гению политиков. Министр обороны Макнамара подтвердил это десятки лет спустя, после того как пообщался с советскими коллегами, в документальном фильме Эррола Морриса «Туман войны»: «Ядерную войну предотвратила удача. Вот насколько близко мы подошли к ядерной войне [почти сводит большой и указательный пальцы вместе]… Рациональные люди настолько близко подошли к тотальному разрушению своих обществ. И эта угроза существует по сей день».

Можно возразить, что Кеннеди и Хрущев, конечно, прекрасно понимали, что будет, если дать кризису перерасти в термоядерную войну, а раз ни один разумный человек этот путь не выбрал бы, то и события октября 1962 года – не такой уж и серьезный кризис, как кажется. Но мнения непосредственных участников, таких как Макнамара, опровергают этот простой вывод. В ситуации, когда два вооруженных до зубов противника зависают на краю пропасти, не зная намерений друг друга, но отлично понимая угрозу, рациональность – не всегда решающий фактор, особенно если ставки высоки как никогда, а времени на ответ так мало.

Я описал несколько моментов, когда Карибский кризис мог перерасти в открытый конфликт: первые перехваты русских кораблей, случайное нарушение советской границы U-2, сбитый над Кубой U-2. Впрочем, как выяснили историки и политологи, за те две недели произошел и ряд других событий. Многие из них были относительно незначительными, но могли оказаться решающими в разгар крайне напряженного противостояния.

26 октября, когда кризис дошел до самой опасной точки, США запустили из Калифорнии МБР без заряда «Атлас». Также в течение всего кризиса обе стороны провели ранее запланированные ядерные испытания. В обычных условиях это рутинные мероприятия, но на пике конфликта можно без труда ошибочно (или сознательно) принять их за прикрытие для атаки. В повышенной готовности SAC отменяло отдельные процедуры безопасности, снимая для самолетов и ракет с ядерным оснащением стандартный предохранитель, предотвращающий случайный запуск. Все это повышало шансы на катастрофический несчастный случай: если не нападение на Кубу или СССР, то ненамеренный взрыв ЯО на территории США.

Защитные системы, предназначенные для предупреждения об атаке, тоже поднимали ложную тревогу и неправильно опознавали самолеты. В воскресенье, 28 октября, когда Хрущев транслировал свое примирительное сообщение миру, радарная станция в Мурстауне, штат Нью-Джерси, засекла запуск ракет с Кубы против Соединенных Штатов. Операторы известили SAC, но взрыва после предупреждения не последовало. Расследование выявило, что в систему поставили тестовую магнитную ленту, что и привело к сбою.

Но, возможно, самый причудливый инцидент Карибского кризиса произошел, когда охрана авиабазы рядом с Дулутом, штат Миннесота, уже находясь в повышенной готовности и ожидая возможных диверсантов или прямого нападения, засекла постороннего, который пытался проникнуть на базу через ограду. А это оказался черный медведь в поисках ужина[44].

Другой тревожный факт, выяснившийся спустя годы после кризиса, заключался в том, что на Кубе имелось малое ЯО, предназначенное для обороны против вторжения с моря. Если бы войска США высадились на острове, местные командиры имели полномочия разбомбить берег. Это было бы только тактическое применение ЯО, ограниченное небольшой областью и не затрагивающее гражданских, но и оно пересекло бы невидимую черту между традиционной и ядерной войнами и поставило бы США в положение, когда от соразмерной реакции отказаться невозможно. А стоило бы обеим сторонам переступить ядерный порог, как полномасштабная стратегическая ядерная война была бы практически неминуема.

Карибский кризис остается одним из самых исследуемых и противоречивых военных и политических эпизодов в человеческой истории – и вполне справедливо: он чуть с этой историей не покончил. И хотя все признают, что тогда ядерная война – по крайней мере тотальная, апокалиптическая, а не просто ограниченный обмен ракетами – была наиболее вероятной, с тех пор возникали и другие инциденты, но большинство получили меньше внимания и известности.

Случайности и происшествия

Пожалуй, самое тревожное в этих инцидентах то, что они происходили совершенно без ведома общественности. В октябре 1962 года мало кто в Штатах или среди их союзников был не в курсе, что конец света не за горами. И наоборот, как во время, так и после холодной войны мир не раз оказывался на грани ядерной войны, и об этом не знал никто, кроме горстки военных и политиков.

Несмотря на приверженность таких ядерных войск, как Стратегическое командование ВВС, делу мира и сдерживания (надпись в центре плаката: «Мир – наша профессия». – Прим. ред.), их же повышенная готовность вызвала слишком много опасных происшествий (Национальный архив)

Два таких случая произошли в штабе Командования воздушно-космической обороны Северной Америки (North American Air Defense Command – NORAD), которое расположено в Колорадо и занимается тем, что контролирует и координирует оборону всего Североамериканского континента. В ноябре 1979 года в компьютер NORAD по ошибке загрузили запись учений, и он выдал ложное предупреждение о советской МБР. Ошибку быстро обнаружили и устранили, но подготовка к войне уже шла полным ходом. В июне 1980-го такую же панику поднял бракованный компьютерный чип. В этих и ряде других эпизодов на протяжении холодной войны чуткая система реагирования попросту действовала как задумано, то есть почти что автоматически и мгновенно, с минимальным человеческим участием, потому что в настоящей войне между предупреждением и решением проходят считаные минуты.

Другие прискорбные эпизоды – не ошибки или заблуждения, касавшиеся возможной атаки, а просто несчастные случаи, связанные с ЯО: в Пентагоне их называют «сломанными стрелами». В 1961 году Стратегическое командование ВВС чуть не взорвало водородную бомбу в самих Штатах. Один бомбардировщик Б-52 разрушился в небе над Северной Каролиной, и две супербомбы упали к северу от Голдсборо. Рассекреченные в 2013 году документы показали, что одна бомба была близка к детонации.

В 1966 году Б-52 на стандартной миссии SAC столкнулся с самолетом дозаправки над Паломаресом, Испания. Б-52 взорвался, его четыре водородные бомбы упали, причем одна потерялась в море, и нашли ее только месяцы спустя. Традиционная взрывчатка в бомбах сработала от контакта и рассеяла радиоактивный материал, но ядерной детонации не произошло.

Через два года экипажу другого Б-52 в патруле над Гренландией пришлось покинуть борт, когда начался пожар. Бомбардировщик – тоже с четырьмя водородными бомбами – рухнул в нескольких километрах от радарной станции системы предупреждения о ракетном нападении в Тулé[45]. И снова обошлось без ядерного взрыва, но все-таки произошло загрязнение плутонием обширной области (хоть в этом случае, к счастью, ненаселенной).

Эти инциденты настолько пугали возможными последствиями и яркой демонстрацией того, что может случиться, когда в воздухе постоянно курсируют самолеты с ядерным вооружением, что скоро, в 1968 году, SAC пришлось отменить программу круглосуточной воздушной тревоги. Но угроза случайной ядерной войны никуда не делась. У США и СССР еще хватало ракет в шахтах, готовых вылететь через несколько минут после соответствующего приказа.

Иногда опасный танец над пропастью ядерной катастрофы происходил дольше этих бесконечных – и все же ограниченных – минут обнаружения атаки и подготовки ответа, и даже дольше тринадцати дней Карибского кризиса. В первый срок президента Рональда Рейгана, который начался в 1981 году, отношения между США и СССР достигли, пожалуй, наивысшего накала с октября 1962 года, распаленные как растущей советской агрессивностью (включая недавнее вторжение в Афганистан и сбитый гражданский корейский авиалайнер[46]), так и провокационными речами об «империи зла» со стороны Рейгана и его администрации. К тому же обе стороны тратили огромные деньги на увеличение и модернизацию ядерных арсеналов – СССР уже устранил отставание, помешавшее им в 1962 году, а США настроились вернуть и сохранить превосходство.

К 1983 году советская разведка убедила себя в том, что США готовятся ударить первыми, и в дальнейшем все ходы Запада толковали как подтверждение этого несуществующего намерения. Когда советское правительство в приступе паранойи решило, что обычные натовские учения «Опытный лучник»[47], включавшие симуляцию обмена ядерными ударами в Западной Европе, – это на самом деле прикрытие для настоящей атаки США, советские войска перешли в боевую готовность, чтобы по приказу нанести удар первыми. К счастью, когда стало понятно, что провокации Рейгана против СССР не подкрепляются военными действиями, говорящими о скорой войне, во внутренних кругах правительства СССР возобладали трезвые умы.

Общий знаменатель во всех этих сценариях, если не считать технических характеристик оружия и военных стратегий, – это восприятие: то, как одна сторона толковала намерения и мотивы другой, и какие ошибки происходили, когда те и другие воспринимались и толковались неверно. Слишком часто – по крайней мере поначалу – все исходили из самых худших страхов и сценариев. Например, Кеннеди с советниками пришлось верить в худшее и думать не о том, что Хрущев хочет, а о том, что он может сделать с ракетами, установленными всего-то в 180 километрах от берегов США. Точно так же – когда вражеские ядерные бомбардировщики пересекают границу, когда радарная сеть показывает приближающийся град МБР, когда сторона противника проводит военные учения с угрожающим перемещением войск – благоразумнее готовиться к худшему – просто потому, что если это правда, второго шанса уже никто не даст. Там, где речь о ЯО, презумпция невиновности не срабатывает.

Как я рассмотрю ниже, на этом же вопросе восприятия основана теория сдерживания: с виду парадоксальная мысль, что готовность к ядерной войне – единственный способ ее избежать. Пожалуй, еще более нелогично то, что этот подход одновременно и спровоцировал многие кризисы, описанные в этой главе (если не бóльшую их часть), и не дал им обернуться катастрофой. Такие головоломки лишний раз подчеркивают уникальность ЯО: страх, благоговение и даже странное воодушевление, которое оно вселяет, потому что поистине уникально. Теперь присмотримся к физическим и научным характеристикам этих различий и к тому, что на самом деле происходит при взрыве ядерной бомбы.

5

Ярче солнца: на что способно ядерное оружие

В первые десятилетия после своего появления ядерное оружие занимало больше места в человеческом сознании, чем теперь, в XXI веке. В те годы многие были свидетелями ядерных взрывов и живо осознавали их мощь – чего не хватает тем из нас, кто знаком с ядерным оружием только по зернистым кадрам кинохроники и фотографиям.

Кеннеди и Хрущев, столкнувшиеся в Карибском кризисе октября 1962 года, застали Хиросиму, Нагасаки и сотни испытаний на открытом воздухе, проводившихся с конца 1940-х до начала 1960-х, равно как политические лидеры, стратеги и солдаты, изначально задумавшие и затем продвигавшие идею ядерного сдерживания. В конечном счете Кеннеди и Хрущева убедили отступить от края бездны не какой-то холодный дипломатический расчет или умозрительная теория игр, а первобытное, инстинктивное понимание того, чем они друг другу грозят, – понимание, которым не могут похвастаться нынешние мировые лидеры, рассуждающие о ядерных бомбах так, будто это какие-то абстракции, геополитические разменные монеты и дипломатические козыри.

Выживших в Хиросиме и Нагасаки – хибакуся («люди, подвергшиеся воздействию взрыва»), – становится все меньше. Как и военных ветеранов, инженеров и ученых, тысячи которых стали свидетелями хотя бы одной из более чем 520 атомных детонаций в атмосфере (либо в некоторых случаях – под водой или в космосе) с 1945‐го по 1980-й, когда Китай наконец перевел свои испытания под землю. Как и ветераны давних войн, они уносят воспоминания с собой в могилу.

Сейчас ядерные державы соблюдают ограничения Договора о запрещении испытаний ядерного оружия 1963 года, согласно которому нельзя проводить испытания в атмосфере, в космосе или под водой, а также взаимный мораторий на подземные испытания. США, как и другие признанные державы, не взрывали ядерных бомб с 1992 года. Новые участники ядерного клуба, такие как Пакистан и Северная Корея, эти ограничения уже не соблюдают, но хотя бы проводят только подземные испытания. Впрочем, если – и пока – Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний 1996 года не вступит в силу по-настоящему, вместо того чтобы оставаться лишь символическим благородным жестом, ничто, кроме отсутствия необходимой технической подготовки и огромных расходов, не мешает и ядерным державам, включая Соединенные Штаты и Россию, в любой момент испытания возобновить[48].

Но если это и случится, испытания все равно будут проводиться под землей, то есть для большинства – с глаз долой, из сердца вон. В свете всех этих печальных истин необходимо понимать, что же происходит, когда ядерное оружие исполняет свою задачу. Более 2000 пробных взрывов практически во всех условиях и средах, не говоря уже о бомбежке Хиросимы и Нагасаки, предоставили нам огромное количество знаний, и мы можем если не увидеть своими глазами, то хотя бы описать уникальный феномен ядерной детонации – и с высокой точностью предположить, что случится, если она произойдет в современном городе.

Теория

В первой главе я объяснил научные основы ядерного синтеза и деления, но не дошел до самого итога этих процессов, если они происходят быстро и неуправляемо, – до ядерного взрыва. Конкретные явления, сопровождающие взрыв, могут различаться частностями из-за типа оружия (деление или синтез) и в зависимости от того, где произошел взрыв: в воздухе, на земле, под землей, в море, в космосе. Другие важные факторы – конструкция бомбы и способ ее доставки к цели, а также непосредственное окружение, в том числе различные погодные условия – такие как температура, влажность, давление и ветер. Но есть то, без чего не обходится ни одна ядерная детонация.

Одновременно с тем, как радиоактивный сердечник ядерного оружия превышает критическую массу[49], устройство под названием «инициатор» быстро генерирует поток нейтронов для запуска процесса, и ядерное топливо за миллисекунды разогревается до десятков миллионов градусов[50] – горячее солнечного ядра. Всё в непосредственном окружении, в том числе сами компоненты бомбы, переходит в агрегатное состояние плазмы, и эту быстро расширяющуюся сферическую область так и называют – огненный шар. Во всех направлениях излучается электромагнитная радиация широкого спектра, состоящая из яркого видимого света, гамма- и рентгеновских лучей. Для наблюдателей эта вспышка и есть первое проявление ядерной детонации. Она разносится со скоростью света – 299 792 458 метров в секунду – и мгновенно ослепит любого, кто будет смотреть прямо на нее.

Свет огненного шара сопровождается тепловым импульсом, то есть жаром, испаряющим все, что попадется на пути. Хотя при расширении жар ослабевает, он может уничтожить все на километры вокруг. Многие люди в Хиросиме и Нагасаки погибли не от самого взрыва, а от пламени и ожогов.

Огненный шар остывает и поднимается по мере расширения, поскольку снижается его начальная плотность, но за тепловым импульсом немедленно следует ударная волна – резко сдвигающийся в сторону от эпицентра нагретый и сжатый воздух[51]. Ударная волна действует так же, как в традиционном оружии, но значительно быстрее и мощнее, и ровняет с землей все на своем пути, двигаясь на сверхзвуковой скорости, будто стена ветра, более разрушительная, чем любой ураган.

Вдобавок к жару и ударной волне интенсивные рентгеновское и гамма-излучения, генерируемое при взрыве, распространяются во все стороны со скоростью света. Несмотря на всю их интенсивность, немногие из погибших непосредственно после взрыва становятся жертвами радиации – по той простой и мрачной причине, что ударная волна или тепловой импульс убивают их раньше. Более того, эта радиация, как и первоначальная вспышка света, быстро пропадает, поэтому и называется мгновенной. Самые смертоносные последствия наступают из-за остаточной радиации, когда обломки, поднятые в радиоактивном облаке и ставшие зараженными, падают обратно на землю. Поскольку бомбы, взорванные на земле или у самой ее поверхности, всасывают больше пыли, они дают и больше осадков, чем взорванные в воздухе.

Не считая мгновенной и остаточной радиации, все основные проявления взрыва и теплового излучения присущи и традиционному оружию – хотя, конечно, ядерные бомбы намного, намного мощнее. И хотя как традиционное, так и ядерное оружие причиняет бóльшую часть непосредственного ущерба – если не весь – ударной волной, разрушительное воздействие тепла или теплового излучения у ядерного оружия пропорционально больше, чем у обычного. Особенно в городе, где мощные пожары, возникающие одновременно на огромной площади, сильно увеличивают число жертв.

Да, ударная волна, жар и даже радиация – явления не такие уж редкие, но во время ядерного взрыва все это происходит одновременно и с небывалым размахом. Мы можем встретить в природе разрушительную силу ветров и кинетической энергии в виде ураганов и торнадо; повсеместно происходят пожары; даже воздействие ионизирующей радиации – в какой-то мере неизбежная часть жизни. Но нигде мы не сталкиваемся с ними одновременно и в таком масштабе.

В первой главе я рассказал о фундаментальных различиях взрыва атомной бомбы на основе деления и термоядерной, или водородной, бомбы на основе синтеза. Хотя они действительно различаются по своему воздействию, суть одна: ударная волна, жар и радиация. Конечно, у водородного оружия все это на несколько порядков сильнее, но, вообще говоря, взрывы обоих видов производят разрушения одного типа – пусть и разной степени.

Другие эффекты зависят от места детонации. Взрыв на уровне земли создает огромный кратер – на размер влияет мощность оружия. Облученная почва поднимается в воздух, становится частью радиоактивного облака и в конце концов возвращается на поверхность в виде осадков. Подводный взрыв испаряет огромный объем воды в виде гигантского пузыря, а ударная волна создает быструю волну цунами, способную потопить корабли, залить острова или причинить ущерб побережью. Если глубина не слишком велика, в океанском дне может образоваться кратер; в Тихом океане после испытаний водородных бомб, проводившихся в 1950‐х, осталось много таких кратеров.

Ядерное испытание 1955 года в Неваде. Обратите внимание на столб пыли, который поднимается от земли к огненному шару, образуя характерный гриб (Национальное управление по ядерной безопасности)

Известная всем визитная карточка ядерного оружия – гриб, теперь уже неразрывно ассоциирующийся с атомом. Впрочем, такие облака не уникальны для ядерных взрывов и в подходящих условиях наблюдаются и у традиционной взрывчатки. Гриб образуется, когда раскаленный огненный шар поднимается, втягивая более холодный воздух снизу в расширяющееся облако. Вместе с притоком холодного воздуха поднимается и пыль с обломками, которые поглощаются этим облаком и циркулируют внутри него. Это – «шляпка» гриба, а «ножка» его – это все еще втягивающаяся пыль. (На некоторых записях испытаний даже можно видеть, как «ножка» растет и соединяется с верхней частью, образуя узнаваемую грибовидную форму.)

Скорость, с которой все это происходит, а также размер и форма облака зависят от конструкции бомбы и местных атмосферных условий, но один тип гриба возникает почти всегда, если ядерное оружие детонирует на земле или сравнительно невысоко над ней. Невероятно мощное водородное оружие вызывает другие погодные явления – например, ледяное облако, образующееся высоко над огненным шаром и грибом[52]. На некоторых кадрах испытаний – самых красноречивых иллюстрациях мощи водородного оружия – можно видеть, как природные облака резко разбегаются, будто термоядерное облако пробивает дыру в атмосфере.

Всех этих заметных явлений нет, когда ядерный взрыв происходит на очень больших высотах или в космосе. С 1958 по 1962 год США и СССР провели около 20 подобных испытаний; в одних бомбы поднимали на воздушных шарах, в других – на ракетах, чтобы протестировать и ядерное оружие, и баллистические ракеты одновременно. Взрывы вне атмосферы отличаются от происходящих ближе к земле намного меньшей ударной волной – если она вообще возникает – и значительно более сильным излучением, особенно в диапазонах рентгеновского и видимого излучений.

На определенной высоте ядерные взрывы взаимодействуют с природными магнитными полями и радиационными поясами Земли, вызывая полярное сияние. Воздействие крупнейшего ядерного взрыва в космосе – бомбы мощностью 1,4 мегатонны на американском испытании Starfish Prime в июле 1962 года – было заметно почти по всему Тихому океану. Другое важное последствие высотных и космических взрывов – сильный импульс электромагнитной энергии, известный как электромагнитный импульс, способный временно или в отдельных случаях навсегда повреждать рации и радары, а порой и местные электросети, что и наблюдалось в случае Starfish Prime.

А что произойдет, если все это случится не на испытательном полигоне, а в сердце крупного города, полного людей?

Практика

Ядерный взрыв – сочетание все природных бедствий в худшем их проявлении и в кратчайшие сроки. Опыт живых очевидцев – один из способов получить о нем представление, пусть даже неидеальный и субъективный.

И подобных историй много – от тех, кто видел первый атомный взрыв «Тринити», выжил после атомных атак в Японии и наблюдал ядерные испытания холодной войны. Описание Уильяма Л. Лоуренса, научного репортера New York Times и единственного журналиста, допущенного на испытание «Тринити», вошло в историю:

И в этот самый миг, словно из утробы самой земли, поднялся потусторонний свет – свет множества солнц в одном. Такого рассвета еще не видел мир – великое зеленое суперсолнце, что в долю секунды забралось на высоту свыше двух тысяч метров и выше, пока не соприкоснулось с облаками, озаряя землю и небеса вокруг ослепительным сиянием.

Все выше и выше летел великий шар пламени около трех километров в диаметре, сменяя в пути цвет с темно-фиолетового на оранжевый, расширяясь, увеличиваясь и поднимаясь, – природная стихия, освобожденная из оков после заточения длиной в миллиарды лет…

Словно разверзлась земля и раскололись небеса. Мы чувствовали себя удостоенными видеть Рождение Мира… В том мгновении заключалась вечность. Время остановилось. Пространство сжалось до точки[53].

И все же Лоуренс наблюдал бомбу с безопасного и почтительного расстояния, а не вблизи, как жители Хиросимы и Нагасаки. Их рассказы, собранные Джоном Херси в историческом труде «Хиросима», ничуть не растеряли свою силу за десятилетия со времен публикации в 1946 году в The New Yorker:

И тут гигантская вспышка прорéзала небо. Господин Танимото отчетливо помнит, что она шла с востока на запад, от города к холмам. Похоже на завесу из солнечного света… Он внезапно почувствовал давление, а затем на него посыпались щепки, куски досок и черепица. Слышно ничего не было…

(В Хиросиме почти никто не помнит каких-либо звуков от бомбы.)

Госпожа Накамура наблюдала за соседом, когда все вокруг озарила вспышка, – ничего более белого она в жизни не видела… На нее обрушился ливень битой черепицы; стало темно: госпожа Накамура была погребена под обломками дома[54].

Эта внезапная вспышка повторяется из раза в раз – практически универсальный элемент всех рассказов очевидцев о ядерных взрывах, как и внезапное ощущение тепла на коже, которое часто сравнивают с моментом, «когда открываешь дверцу духовки». Потом – ударная волна, которая сначала ощущается телом почти подсознательно, будто первый рокот землетрясения, а потом быстро перерастает в невыносимо громкий, оглушающий грохот в сопровождении беспощадного ветра.

Для максимальных ущерба и количества жертв атака на крупный город, скорее всего, должна быть воздушной – когда разрушительная сила ядерной бомбы распространяется как можно шире. Размер первоначального огненного шара зависит от мощности и может варьироваться от десятков метров до нескольких километров в поперечнике, но в любом случае всё в его пределах просто перестанет существовать, испарившись без следа. Разрушения распространятся на десяток километров от эпицентра, или «граунд-зиро» (это термин из области ЯО – он не был придуман после атаки 11 сентября, как полагают многие). Как отмечалось выше, первыми жертвами будут пострадавшие от удара и жара, а сотни и даже тысячи окажутся под обломками зданий.

Далее последуют жертвы облучения: большинство из них погибнет от первоначальной радиации. В случае воздушного взрыва – если огненный шар не достает до земли – объем осадков с подветренной стороны будет ограниченным, но остаточная радиация вызовет трудности у спасателей.

В первые часы и дни после атаки выжившие будут предоставлены сами себе. Улицы, дороги, мосты, туннели – все подступы к пораженной области будут разрушены или непроходимы из-за обломков или пожаров. Также в округе будут повреждены или уничтожены коммуникационные сети, включая вышки мобильной связи, оптоволоконные кабели и сложную инфраструктуру интернета, поэтому от сотовых телефонов и компьютеров толку не будет. Больницы и другие медицинские учреждения сотрет с лица земли вместе с большей частью врачей, медсестер и прочего медперсонала.

Если атака ограничена одним городом или небольшим числом городов, разумеется, придет помощь извне, но ей помешают как разрушения, так и препятствия вроде пожаров, обваливающихся строений и зон, зараженных радиацией. Но при массированной атаке по всей стране не останется никакого «извне» для быстрой и значительной поддержки. Впрочем, и без этих чрезвычайных обстоятельств отсутствие помощи приводит к новым жертвам. Вспомним Новый Орлеан после урагана Катрина или Пуэрто-Рико после урагана Мария. И в этих, и в других схожих природных бедствиях хватало и предупреждений, и времени на подготовку (правда, предупреждения игнорировались, а подготовка отсутствовала). Ядерная атака на город, будь то военная или террористическая, скорее всего, произойдет без предупреждений и причинит на порядок больше вреда за намного меньший период, чем ураган или подобные катастрофы.

Стоит приглядеться к разнице между ядерным терактом и военной атакой с использованием ЯО. Подробнее я опишу ядерный терроризм в шестой главе, но в плане ущерба теракт, скорее всего, будет намного слабее и по разрушениям, и по жертвам. Современное ядерное оружие и тактика его применения чрезвычайно сложны, а террористическое устройство будет сравнительно примитивным, а значит, и менее действенным. Грубую конструкцию такой бомбы частично компенсирует тот факт, что ее, скорее всего, взорвут на земле или невысоко над ней, делая ставку на радиоактивные осадки, а не на взрывную мощь. Впрочем, в радиусе нескольких километров от эпицентра никто этой разницы не почувствует.

Одна из тактик, которую может избрать решительно настроенная террористическая группировка, чтобы обойти сложности создания настоящего рабочего ядерного оружия, – это грязная бомба: традиционная бомба, но с радиоактивным материалом. Разумная альтернатива – ведь тогда не придется беспокоиться из-за контроля критической массы. Единственная проблема – найти радиоактивный материал в нужном количестве: что-нибудь, что сравнительно просто добыть, в отличие от оружейного урана или плутония. Низкорадиоактивные вещества применяются в медицине и промышленности. Если низкорадиоактивные вещества распространить по густонаселенному району с помощью обычной бомбы, их легко обнаружат службы экстренного реагирования. Даже если уровень радиации будет недостаточно высок, чтобы навредить людям, психологический эффект и паника причинят намного больше ущерба, чем сама бомба. Учитывая такие преимущества при низких затратах, вызывает удивление – и, конечно, радость, – что до сих пор никто не применял такого оружия.

Невозможно в точности описать результат воздействия конкретного ядерного оружия на определенную цель – слишком много переменных в виде атмосферных условий, географии, времени дня, доступных ресурсов и тысячи других факторов. Впрочем, историк ядерной физики Алекс Веллерстейн предлагает один способ представить, что будет, если взорвут ваш город. На его сайте NUKEMAP (https://nuclearsecrecy.com/nukemap/) можно провести симуляцию эффекта ЯО на любой местности, хотя в сухом остатке все это не имеет значения. Вне зависимости от условий, ядерный взрыв в любом мегаполисе, городе или просто населенной области – это катастрофа невообразимого масштаба, событие, последствия которого разойдутся значительно дальше непосредственного ущерба и смертей.

Важно понимать – по крайней мере в гипотетическом сценарии одиночной ядерной атаки по единственному городу, – что последствия от психологического и социального воздействия взрыва будут существенно выше, чем от сотен тысяч жертв и разрушений на миллиарды долларов. Мы уже видели пример после атаки 11 сентября. Травма в масштабе всей страны привела не только к новым войнам за границей, но и к усиленным, более жестким, мерам безопасности, к введению программ слежки, ограничению традиционных гражданских свобод, причем все это одобряли и даже приветствовали сами граждане, испугавшись повторения терактов на территории США. А это – итог гибели всего лишь 3000 человек 11 сентября 2001 года: крошечная доля от числа, что сгинет в любой ядерной атаке. Как нетрудно себе представить, после такой катастрофы жители Соединенных Штатов в панике из-за того, что это может повториться, с легкостью согласятся на любые драконовские меры вплоть до введения военного положения. Как и в случае с 11 сентября, социальные и экономические последствия будут отдаваться по всему миру еще многие годы.

Как я уже упоминал, главная причина рассматривать ЯО отдельно от прочих видов оружия – окружающие его общественно-психологические факторы и мнения. Химическое и биологическое оружие тоже считается фундаментально и качественно иным – вынесенным вместе с ЯО в отдельный класс – «оружие массового уничтожения». И все-таки ЯО не вызывает такого же животного ужаса и отвращения, хоть оно и намного более эффективно в плане убийства людей. Оно остается в сознании, скорее, абстракцией – по крайней мере если вы не хибакуся. И, разумеется, те, кто испарился в Хиросиме и Нагасаки, уже ничего нам не расскажут.

Именно эта умозрительность, которая окружает ядерное оружие с самого его изобретения, и сделала его предметом бесконечных теорий, разговоров и интеллектуальных дебатов. В отличие от любых других тем, имеющих столь огромное значение для всего человечества, бóльшая часть дискуссий, планирования и разработки законодательства по ЯО происходит вдали от общественного внимания и потому влияет на политические, военные, экономические и социальные тенденции и события в обществе из-за кулис, будто какие-то козни зловещего волшебника из Страны Оз. Здесь я рассмотрел основные факты ЯО; теперь изучим некоторые политические и военные стратегии, планы и политику в области ядерных ракет, их контроля и применения, которые начали появляться еще до Хиросимы.

6

Сдерживание и конец света: ядерные теории и соглашения

Хотя изначально все дискуссии по поводу применения ЯО велись в очень узком кругу посвященных, начались они задолго до того, как люди узнали, что атомное оружие вообще можно создать. Но после Хиросимы и Нагасаки, когда Бомба показала свою эффективность, политические и военные лидеры, а также некоторые ученые всерьез задумались о том, как использовать ее против врагов США и не допустить ответного удара. Эти обсуждения с годами менялись под влиянием политических приоритетов, технологического прогресса и стратегических целей, но всегда сводились к двум главным вопросам, к краеугольной дилемме: как бы и «ядерную рыбку» съесть, и косточкой не подавиться.

Превосходство и конкуренция

Сначала, по крайней мере для США, все было просто. Раз Бомба есть только у Соединенных Штатов, значит, они же обладали неоспоримым господством и правом диктовать условия всему миру, а ограничить их могли разве что традиционная нравственность и демократические идеалы. Кое-кто из властей даже требовал пользоваться преимуществом до конца и начать превентивную войну с Советским Союзом, чтобы решительно покончить с угрозой на долгие годы вперед. К счастью, те, кто действительно мог нажать на кнопку, никогда не рассматривали эти предложения всерьез.

К 1950‐му, когда советская бомба уже стала реальностью, а Запад схлестнулся с Востоком в Корее, оформились очертания доктрины холодной войны, основанные на понятии сдерживания. Мы с вами впервые знакомимся со сдерживанием в его самом элементарном воплощении еще в песочнице. Если бьют тебя, ты даешь сдачи; если бьешь первый – ждешь ответного удара. Из этого базового принципа получается: чем ты больше и сильнее (или производишь такое впечатление), тем маловероятнее, что тебя захотят побить, – срабатывает страх перед неизбежным возмездием. Как следствие, у тебя больше возможностей самому задирать других, если хочется. В песочнице международных отношений «больше и сильнее» означает военную мощь, а в терминах ЯО – неуклонное повышение количества и качества бомб. В теории ядерного сдерживания враг опасается нанести ядерный удар, потому что знает, что за ним последует сокрушительный ответ. Минус в том, что отсюда же возникает сильный стимул преодолеть отставание и произвести достаточно оружия, чтобы превзойти или, еще лучше, упредить ответный удар, уничтожив вражеские ракеты еще до запуска. Это, в свою очередь, вынуждает вас производить больше оружия, чтобы не терять стратегического преимущества, – так гонка вооружений за химерой абсолютной гегемонии набирает обороты.

Почему бы не довольствоваться приблизительным паритетом вместо постоянного стремления к превосходству и неуклонному наращиванию расходов, удушающих экономику? Это кажется логичным, но не учитывает человеческого фактора. Во-первых, стороне с ядерным превосходством – то есть США на протяжении 1950-х – надо было просто разрешить противнику догнать ее и верить, что он остановится на взаимно оговоренном уровне паритета. Во-вторых, каждой стороне надо было верить, что вторая не попытается обмануть и втайне создать еще больше оружия либо найти какое-то другое военное преимущество. Как мы увидим, договоры и дипломатические попытки замедлить гонку вооружений, которые начнутся во время холодной войны, пытались решить именно эти затруднения.

На пике холодной войны бомбардировщики большой дальности вроде «Боинга Б-52», оснащенные ядерным вооружением, постоянно патрулировали небеса, готовые нанести ответный удар в случае атаки по Штатам (Правительство США)

Доктрина сдерживания впервые была официально сформулирована в решении администрации Эйзенхауэра о «массированном ответном ударе» против любой ядерной атаки СССР. Это было частью оборонительной политики Эйзенхауэра «Свежий взгляд», которая делала ставку на ядерное, а не традиционное оружие в качестве основной силы США против советской угрозы. Также «Свежий взгляд» имел под собой экономическое обоснование, что было важно для внимательного к бюджету Эйзенхауэра. ЯО – это дорого, но все-таки ядерное сдерживание требовало куда меньше затрат, чем содержание традиционных вооруженных сил по всему миру.

«Свежий взгляд» и доктрина о массированном ответном ударе усилили роль Стратегического командования ВВС, что вызывало недовольство армии и флота, которые на протяжении 1950-х потратили немало сил, чтобы отхватить от ядерного пирога кусок побольше. Впрочем, на тот момент единственными носителями ядерных боеголовок были самолеты, а позже – ракеты большой дальности; и то и другое неоспоримо относится к ВВС.

И Советский Союз, понятно, не сидел сложа руки, пока Соединенные Штаты конструировали и испытывали все более крупные и разрушительные водородные бомбы, пока бомбардировщики генерала Лемея отрабатывали на учениях атомную войну против американских городов, а его самолеты-разведчики прощупывали края Советской империи. СССР неуклонно наращивал арсенал, заявляя об этом в ядерных испытаниях и воинственной пропаганде. Поскольку vего технологии отставали от американских, русские бомбы были тяжелее и больше. Поэтому СССР пришлось искать решение этой проблемы – то есть устанавливать бомбы на ракеты, а не перевозить их с помощью самолетов[55].

Когда СССР продемонстрировал мощь своих ракет, запустив первый в мире спутник, игра вдруг значительно изменилась, а с ней и стратегическая картина. В тайном отчете, затребованном Эйзенхауэром вскоре после запуска спутника, утверждалось, что СССР уже в считаные годы будет располагать ракетной мощью для уничтожения Соединенных Штатов, в то время как американские ракеты едва могли оторваться от земли. Русские МБР полностью переиграют разом устаревшие силы Лемея из почти 2000 бомбардировщиков. Из-за этого ракетного разрыва следующие годы были объявлены «периодом максимальной опасности», когда риск первого удара СССР против США был велик как никогда. Ядерный баланс вдруг пошатнулся – по крайней мере с точки зрения Штатов.

Сдерживание – вопрос восприятия и психологии, а не только технологий и размеров арсенала. Как показали события, в частности миссии самолета-разведчика U-2, собиравшие точные данные о советских возможностях, предположительный ракетный разрыв сыграл на руку не СССР, а США. В панике Штаты быстро обошли советские ракетные технологии и совершили научный прорыв – разработали ракеты, которые можно было запускать с подлодок. Это гарантировало возможность ответного удара даже при худшем сценарии – если бы все воздушные и ракетные силы США оказались поражены. Так возникла американская концепция стратегической триады: МБР, ракеты на подлодках и старые проверенные пилотируемые бомбардировщики. Один или даже два элемента триады можно было вывести из строя, но не все три, что и поддерживало стратегию сдерживания дальше.

Впрочем, для некоторых стратегов появление новых технологий означало, что ядерная война отныне – не «все или ничего», то есть не выбор между массированным ответом или гибелью. Возможно, теперь можно принять в расчет и гибкие варианты – вплоть до установки ограничений для ядерной войны. Это понравилось президенту Кеннеди и министру обороны Роберту Макнамаре. Кеннеди не устраивало, что если, скажем, русские по ошибке запустят ракету и уничтожат американский город, ему не останется ничего другого, кроме массированной бомбардировки СССР.

Концепция гибкого ответа привела к разделению возможных целей на две категории: противосиловые и противопотенциальные. Противосиловые цели – исключительно военные: ракетные базы, авиабазы, места сосредоточения вражеских войск, кораблей и подлодок, приближающиеся к границе самолеты. Противопотенциальные цели – гражданские: города и промышленные центры.

Задачей было хоть как-то восстановить прежнее мышление, что война должна касаться только комбатантов – то есть солдат, а не гражданских. На практике это различие всегда было искусственным и нереалистичным, но его хотя бы негласно признавали до мировых войн XX века. Возможно, теперь появился способ ограничить разрушительные последствия ядерного оружия. Согласно этой философии, в случае ядерного конфликта сначала будут поражены военные объекты, что позволит минимизировать потери среди мирного населения. Гражданские объекты можно приберегать как разменные монеты – по сути, заложников, – чтобы принудить другую сторону к капитуляции. Города будут атакованы только в случае продолжения войны. Звучало все это вполне рационально.

Проблема, понятно, заключалась в том, что люди, особенно в больших группах – например, нациях или армиях – часто действуют нерационально. Никто не гарантировал ни того, что Советский Союз поведет себя по логике Макнамары, ни того, что Штаты сами будут ее придерживаться, когда полетят ракеты и погибнут миллионы граждан.

Шаткое положение

С середины 1960-х до 1970-х СССР достиг приблизительного стратегического паритета со Штатами, хорошо усвоив унизительные уроки Карибского кризиса. Теперь у обеих сторон было в достатке высокоточных МБР на суше и подлодках; имелись сложные системы раннего предупреждения и связи для управления войсками, и обе располагали эскадрильями бомбардировщиков для ответного удара. Вдобавок каждая сторона обзавелась спутниками-шпионами и прочими разведтехнологиями, что позволяло перехватывать и анализировать чужие сообщения, отслеживать действия друг друга и иметь хотя бы приблизительное представление о сильных и слабых сторонах противника.

Некоторой стабильности удалось достичь благодаря концепции взаимного гарантированного уничтожения (mutual assured destruction – MAD). Поначалу предполагалось, что даже угрозы взрыва пары ядерных бомб достаточно, чтобы отказаться от мыслей о первом ударе. Теперь эту идею довели до логического завершения. Любое нападение одной ядерной державы на другую означало не просто ответный удар, но и практически полное уничтожение напавшей страны и ее населения. Что многими веками было невозможным или в крайнем случае маловероятным, стало неизбежной перспективой, когда Восток и Запад получили такие широкие ядерные возможности.

Но вместо того, чтобы довольствоваться этим неустойчивым статус-кво, и США, и СССР продолжали состязаться за решающее преимущество (при этом разглагольствуя о желании поддерживать стабильность с помощью доктрины взаимного гарантированного уничтожения). Можно было строить больше боеголовок, бомб, ракет, самолетов и подлодок – и обе стороны делали, что могли, несмотря на огромное экономическое давление. До середины 1970-х США мешала нескончаемая Вьетнамская война, оттягивавшая от ядерной миссии не только финансовые, но и военные ресурсы. Когда для бомбардировок стало не хватать тактической истребительно-бомбардировочной авиации, на службу призвали и самолеты Б-52, до сих пор спроектированные и действовавшие строго как стратегические (читай: ядерные), – все для того, чтобы, как выразился Лемей, «вбомбить Северный Вьетнам в каменный век» с помощью традиционной взрывчатки[56].

А Советский Союз тратил огромные средства, чтобы поддерживать и расширять собственный ядерный арсенал, не задумываясь, что тем самым вредит гражданской экономике и лишает собственных граждан товаров первой необходимости. Но, как это уже повелось с начала холодной войны, технологические инновации открыли новый путь к ядерному превосходству. Это обещали две главные перемены 1960-х: одна – оборонительная, другая – наступательная. Обе вызовут переполох у стратегов – по крайней мере, когда к их разработке приступит противник. Обе ставили под сомнение сами основания теорий сдерживания и взаимного уничтожения.

Меры и контрмеры

Один из базовых (и неоднозначных) принципов теории сдерживания – соображение уязвимости. Ты понимаешь и принимаешь, что, нанеся удар первым, станешь целью ответного удара, и это знание о своей уязвимости удерживает от глупых поступков. Если вкратце, ты веришь, что любая выгода от нападения не стоит той неизбежной цены, которую ты за нее заплатишь.

Но вдруг это изменится? Вдруг ты поверишь, что можешь безнаказанно ударить первым? Другой фактор сдерживания – это общепринятое убеждение: ЯО настолько мощное, что от него в принципе не бывает никакой защиты. Это основано на том факте (или вере), что даже одна бомба врага – это уже слишком много (в отличие от традиционного оружия). А что, если от ядерной атаки как-то можно защититься?

Защита и нападение – основополагающие понятия военной стратегии, но ядерная война считалась единственным исключением. ЯО настолько ужасно, что единственная защита от него – не допускать нападения в принципе, то есть стать настолько сильным, что на тебя никто и не подумает нападать. Однако если бы от ядерных бомб можно было бы защититься, то с военной точки зрения они мало бы отличались от любых других, но тогда теория сдерживания получила бы смертельный удар или даже вовсе осталась бы в прошлом.

Идея о защите от ядерной атаки существовала с первых лет холодной войны. В те времена ядерное оружие могли нести только бомбардировщики, потому методы защиты сводились к противовоздушной обороне: нужно было сбивать бомбардировщики до того, как они достигнут цели. Опыт Второй мировой войны убедительно доказал, что идеальной защиты от авиации не бывает. Невозможно сбить все атакующие самолеты до одного – хоть один да проскочит. А если на нем есть ядерные бомбы, этого более чем достаточно, чтобы обесценить саму идею защиты от ядерной атаки; на этом и зиждется теория сдерживания. Чтобы справиться с ЯО, нужен идеальный – а значит, недостижимый – уровень защиты. Неидеальная защита может спасти множество жизней, но катастрофу не предотвратит.

Впрочем, в 1960-х с появлением более современных ракет и более сложной радарной технологии возникло понятие противоракетной обороны (ПРО): оказалось, что МБР можно сбить раньше, чем они до вас долетят. Систему ПРО начали разрабатывать и Соединенные Штаты, и СССР, несмотря на то что на техническом уровне перехват и уничтожение ракеты, летящей со скоростью тысячи километров в час, – задачка посложнее, чем сбить самолет. Это не помешало обеим странам установить ранние системы ПРО, невзирая на их многочисленные недостатки и уверенность, что даже в идеальном сценарии полномасштабную атаку остановить не получится.

Но для теорий сдерживания и взаимного уничтожения технические реалии противоракетной обороны не так важны, как само ее восприятие. Страна с эффективной противоракетной обороной может быть уверена в возможности ударить первой, даже зная о несовершенстве этой обороны и о том, что массированный ущерб от ответного удара не предотвратить. Логика такая: пока у нападающей стороны остается достаточно собственных ядерных сил, она еще может одержать победу, угрожая новой атакой разгромленному противнику.

Так противоракеты породили вторую техническую новинку, которая изменила правила игры: разделяющаяся головная часть с блоками индивидуального наведения (РГЧ ИН). Ракета с такой головной частью несет уже не одну, а несколько ядерных боеголовок – и каждую можно направить на свою цель. Это увеличивает разрушительную мощь каждой МБР и значительно усложняет оборону, раз теперь приходится сбивать каждую боеголовку (маленький и трудноотслеживаемый объект), а не одну ракету (намного больше размером). Хуже того, в РГЧ ИН могли быть болванки или другие отвлекающие элементы, чтобы путать системы обнаружения и создавать множество целей, которые перегрузят систему ПРО.

Две эти технологии – противоракеты и РГЧ ИН – породили новые проблемы. Стратеги с обеих сторон утверждали, что они дают сильный стимул ударить первым, а не приберегать ЯО только для ответа. Если одна сторона верит, что может напасть сравнительно безнаказанно, она вполне может так и сделать – ведь в ядерной войне тот, кто ударит первым, скорее всего, понесет меньшие потери.

И снова эти рассуждения показывают ключевую роль психологии в понимании и восприятии ядерного оружия и ядерной войны. Люди часто строят свои представления на основе страхов, худших сценариев и гипотетических ситуаций, а не доступных фактов, и принимают скоропалительные решения, вместо того чтобы дождаться проверенной информации. И все же неохотное признание приблизительного паритета Востока и Запада и абсолютной невозможности достичь устойчивого превосходства вынудили обе стороны искать выход из шаткого равновесия.

Стол переговоров

С самого начала ядерного века, когда провалились первые попытки прийти к международному соглашению, Соединенные Штаты и СССР, а также союзники той или иной стороны, вошедшие в клуб ядерных держав, более или менее привыкли к простому менталитету «мы против них» и верили, что о содержательном диалоге и согласии не может быть и речи. Отдельные представители обеих сторон верили в это так горячо, что настаивали: Третья мировая война неизбежна, а значит, остается только любой ценой рваться к победе.

Но неразрешимые дилеммы противоракетной обороны и РГЧ ИН и такие практические соображения, как стоимость разработок, все-таки вынудили стороны попытаться достичь некоего дипломатического взаимопонимания. Первыми шагами стали мораторий на испытания, принятый в конце 1950-х, и Договор о запрещении испытаний ядерного оружия 1963 года, но они касались только испытаний – вопроса в лучшем случае второстепенного. Сократить или взять под контроль сам ядерный арсенал так и не удалось. С этой задачей не справился и Договор о нераспространении ядерного оружия 1968 года, подписанный всеми тремя (на тот момент) ядерными державами и больши´м числом других стран: последние отказывались от попыток заполучить ЯО и согласились ограничиться технологией мирного атома, а первые обещали предотвращать распространение ЯО в другие страны и стремиться к разоружению. Хотя этот договор помог ограничить, если не совсем предотвратить, бесконтрольное расширение ядерного клуба, уничтожать арсеналы никто не рвался.

И все-таки эти инициативы хотя бы подготовили почву для более плодотворной работы по сокращению и ограничению ЯО. В 1972 году после долгих и трудных переговоров США и СССР подписали Договоры об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), а также Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО). Это были первые серьезные соглашения по контролю над вооружениями. Первый договор накладывал ограничения на некоторые типы ракет и другого вооружения, а второй разрешал каждой стороне иметь только одну систему ПРО, чтобы прекратить необузданную гонку. На самом деле ни одна сторона не пошла на серьезные уступки, которые заметно повредили бы ее стратегическим возможностям, но, признавали они это или нет, замысел отчасти в этом и состоял. Достаточно было восстановить хоть какое-то ощущение стабильности и сохранить статус-кво. Уже сам факт, что обе стороны ведут переговоры и поднимают экзистенциальные вопросы, а значит, относятся друг к другу с определенным уважением, вселял надежду и оптимизм.

Многие военные лидеры оставались противниками идеи взаимного гарантированного уничтожения. Они не могли признать и тем более допустить критической уязвимости своей страны перед силами противника – им это казалось чуть ли не капитуляцией, что было непростительной слабостью. Должны же быть какие-то возможности задействовать ЯО, а не просто бездумно его копить и потом над ним чахнуть, согласившись никогда не применять. Конечно, девиз Стратегического командования ВВС звучал как «Мир – наша профессия», и многие там наверняка искренне подписывались под этим идеалом, но некоторые военные стратеги считали, что глупо и расточительно иметь такие возможности и ни разу ими не воспользоваться.

Новый период максимальной опасности

В 1980-х, после нескольких лет сокращений военного бюджета по завершении Вьетнамской войны, положение Пентагона резко изменилось, когда в Белый дом пришла администрация Рейгана. Кончились разговоры о политике разрядки и соглашениях по контролю над вооружениями. Началось масштабное расширение трат на оборону, строились грандиозные планы по созданию нового и амбициозного оружия, в том числе МБР, стратегических бомбардировщиков, ядерных подлодок и всевозможных бомб и боеголовок. К этому добавлялось воскрешение – или, лучше сказать, продолжение – политики гибкого реагирования. Вновь вошла в моду мысль, что ядерная война – это не «все или ничего», четкий выбор между концом света или позорным поражением, а вполне жизнеспособный сценарий. Взаимное уничтожение ушло в прошлое, утверждали эти новые «холодные воители». Теперь можно не только ограничить ядерную войну, но и победить в ней. И эти новые идеи отразились на военном бюджете и стратегическом планировании.

Такие соображения могли порадовать стратегов и генералов, но встревожили множество других людей, не в последнюю очередь общественность, на которую бы и пришелся основной удар в случае ядерной войны, пусть даже самой ограниченной, в то время как ее зачинщики отсиживались бы в роскошных секретных подземных бункерах. К концу 1970-х отношения СССР и США и так резко ухудшились из-за провокаций с обеих сторон – особенно советского вторжения в Афганистан в 1979 году, что и прикончило недавний договор ОСВ-2[57]. Эскалация воинственной риторики и повышение военных расходов на Востоке и Западе только подливали масла в огонь.

Так поднялась новая волна массовых антиядерных протестов – и в США, и – с особой тревогой – в Западной Европе. Считалось, что именно там начнется Третья мировая, когда советские танки ворвутся в Западную Германию через Фульдский коридор. Активисты заявляли, что если вторжение действительно начнется и со стороны НАТО последует тактический ядерный ответ, первыми с лица земли будут стерты Кёльн, Гамбург и Брюссель, а вовсе не Нью-Йорк, Филадельфия или Вашингтон. Жителей Западной Европы перспектива ядерной войны пугала намного больше, чем обитателей американских городов.

Пока Соединенные Штаты и СССР бряцали оружием, в начале 1980-е начались крупнейшие политические демонстрации в истории – в Вашингтоне, Лондоне, Берлине и других западных городах. Новое поколение демонстрантов провозглашало новое понятие – «замораживание», или «заморозка», – требуя не разоружения, сокращения или уничтожения ЯО, а хотя бы остановки дальнейшего производства, заморозки на текущем уровне. Уже одно это, утверждали сторонники теории, снизит напряжение и поможет опомниться, чтобы затем начать серьезные переговоры. Сдерживанию ничего не грозит, если ни одной из сторон не придется ничем жертвовать.

Дополнительную уверенность и силу мирным активистам придали новейшие исследования ученых (среди них – астроном Карл Саган[58]) – специалистов по различным дисциплинам, в том числе по климатологии, метеорологии и планетной астрономии, хором говоривших: широкомасштабная ядерная война причинит столь тяжелый экологический ущерб, что начнется ядерная зима. Внезапный выброс в атмосферу сажи, дыма и пыли в огромных объемах от пожаров, которые вспыхнут после сотен или тысяч ядерных взрывов, приведет к глобальному падению температуры, что изменит климат Земли на неопределенный срок.

Теория ядерной зимы была основана на передовых методах моделирования климата, учитывавших наблюдения за атмосферным эффектом предыдущих испытаний водородных бомб, результаты воздушных атак на города времен Второй мировой и даже атмосферные явления на других планетах. Этот сценарий пугал, хоть и не был доказан окончательно. С точки зрения общественности ядерная война обзавелась еще одним страшным аспектом, что вызвало резкие протесты против тех политиков, кто слепо настаивал, что ее переживет практически кто угодно, если у него есть лопата и он может вырыть себе приличное убежище (в тот период обрели новую жизнь разглагольствования о гражданской обороне и ее эффективности – неотъемлемая часть доктрины гибкого реагирования). Но в случае ядерной зимы, даже если повезет уцелеть в ходе войны, тебя ждет жизнь в холодном сумрачном чистилище без солнечного света и еды.

Все это, вместе взятое, сделало для многих простую и мощную идею ядерной заморозки еще более привлекательной. Она казалась и рациональным, и не слишком радикальным первым шагом, чтобы остановить неумолимое падение в бездну ядерной войны. Протестное движение предсказуемо столкнулось с оппозицией правительственных и военных кругов, которые утверждали, что замораживание останавливает стратегические силы на опасном и нестабильном уровне (и тут сам собой напрашивался вопрос, что же тогда сохраняло стабильность сейчас и почему, если у одной из сторон есть решающее преимущество, она просто не напала), а если одна сторона обманет и продолжит производить оружие, скоро она победит – этот довод применяли против практически любого договора с самого начала ядерного века.

Поиск выхода

Призыв к ядерной заморозке уже обретал популярность за пределами активистской среды, а также серьезный интерес и поддержку в Конгрессе и других политических кругах, но тут его подорвала инициатива рейгановской администрации, которая одинаково потрясла и «ястребов», и «голубей». 13 марта 1983 года президент Рейган обратился к нации с речью, где представил «образ будущего, дарующего надежду», и предложил разработать систему ПРО, которая сделает «это оружие бессильным и устаревшим». Его стратегическая оборонная инициатива (СОИ) сулила способность «перехватить и уничтожить стратегические баллистические ракеты раньше, чем они достигнут нашей территории или территории наших союзников»[59].

Хотя пресса и публика чуть ли не сразу (и несколько пренебрежительно) прозвали СОИ «Звездными войнами», это оказалось блестящим политическим ходом. Как Советский Союз, так и граждане США с самого начала критиковали и осуждали Рейгана и его администрацию как ярых милитаристов, которые толкают мир к ядерной войне, накаляют напряжение риторикой об «империи зла» и при этом сами не делают для разоружения абсолютно ничего. Теперь Рейган всего одной речью подкосил всю критику. Он призывал не к наступлению, а к обороне, к производству не очередного оружия, а средств защиты от него.

Многие в его собственной администрации остались потрясены и разочарованы либо не приняли предложение всерьез, но Рейган говорил вполне искренне. Несмотря на всю агрессивную антисоветскую риторику первых лет его пребывания в Белом доме, он ужаснулся, ознакомившись с реалиями ЯО и планов его применения, и стал искать способ установить над ним контроль, если не устранить целиком. Отчаявшись найти действенное modus vivendi[60] с Советским Союзом, он увидел другой путь, когда некоторые влиятельные и политически активные ученые – особенно ветеран Манхэттенского проекта Эдвард Теллер, которого считали отцом водородной бомбы, – убедили его, что существует научное решение. Со своим фирменным страстным, хоть и не всегда практичным, воодушевлением Теллер уверял: технологии уже дошли до такого уровня развития, что можно создать систему, которая способна засечь, перехватить и уничтожить вражеские МБР на подлете, причем безупречно – или хотя бы достаточно безупречно, чтобы нападающий не решился нанести первый удар.

Многие другие ученые настаивали на ровно противоположном. И в то время, и в обозримом будущем перехватить даже одну МБР в полете – задача неразрешимая, куда уж там отбить массированную атаку из сотен или тысяч ракет. Это вопрос даже не технологии, а базовых принципов физики. А если и получится «сбить пулю пулей», как описывали эту задачу, всегда можно обойти любую оборонную систему, просто задействовав дешевые болванки или перегрузив ее количеством целей.

Теллер и другие сторонники СОИ подобные возражения отвергали и с благословения Рейгана – и с практически неограниченным финансированием – взялись за дело. Но технические вызовы были не единственным препятствием на пути к рабочей системе СОИ. Разработка обороны против стратегических ракет нарушала Договор о ПРО и, по существу, дестабилизировала мировую политическую ситуацию. Может, сторонники СОИ и проповедовали мир, но фактически усугубляли, а не сглаживали международное напряжение.

Мрачный президент Рейган и генсек Горбачев возвращаются с саммита в Рейкьявике 1986 года, так и не придя к согласию о полном ядерном разоружении (CTBTO Photostream)

Более того, отдельные стратеги напоминали, что СОИ бьет в самое сердце теории сдерживания, устраняя веру в собственную уязвимость, а ведь именно эти соображения в свое время привели к заключению Договора о ПРО. Как отмечали советские лидеры, стратегическая оборона – это хорошо, но что тогда остановит США от нападения на противника? Это не сохраняет мир, а подталкивает к агрессии. Советские опасения из-за СОИ были небезосновательны и укреплялись благодаря пониманию, что с доступными техническими и финансовыми ресурсами СССР не может и надеяться самостоятельно разработать аналогичную систему. Некоторые современные историки считают, что попытка противостоять СОИ, наращивая производство вооружений и увеличивая расходы, стала одной из причин падения Советского Союза: экономика просто не выдержала такой нагрузки[61]. Но на самом деле отказ США отступиться от СОИ, скорее всего, стоил миру единственного реалистичного шанса отказаться от ЯО целиком.

А представился он в 1986 году в Рейкьявике, Исландия, где на саммите встретились президент Рейган и генеральный секретарь Михаил Горбачев. К этому времени отношения Соединенных Штатов и СССР несколько оттаяли, и обе стороны чаще говорили о понимании, а не грозили друг другу. Горбачев проводил реформы, добиваясь большей открытости и экономической свободы, а взгляды Рейгана на СССР и коммунизм смягчились и стали мудрее. И на недолгий миг в Рейкьявике Рейган и Горбачев чуть не пришли к согласию о том, что 40 лет назад считалось немыслимым: полное взаимное ядерное разоружение в течение десятилетнего периода. Оба лидера были искренни: Горбачев внес предложение, а Рейган на него согласился.

Казалось, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – и так оно и вышло. Горбачев поставил единственное условие: чтобы США в рамках Договора о ПРО ограничили свою программу СОИ лабораторией без испытаний и развертывания. Рейган не горел желанием уступить и настаивал, что СОИ не несет угрозы Советскому Союзу, ведь у Соединенных Штатов нет намерения нападать. Они так и не смогли прийти к компромиссу, и, к сожалению для них обоих, возможность избавиться от ЯО была упущена.

Впрочем, еще не все было потеряно. Взаимопонимание Рейгана и Горбачева и благожелательная встреча в Рейкьявике привели на следующий год к крупному соглашению – Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, по которому запрещались все ракеты наземного базирования с дальностью поражения 500–5500 километров. Договор включал бóльшую часть ракет, так волновавших НАТО и европейские страны Варшавского договора, и представлял собой важный шаг в контроле над вооружениями. Впервые была отменена целая категория ЯО. Еще не полное разоружение, но все-таки большой шаг к нему.

Перед окончанием холодной войны, которая завершилась с распадом Советского Союза в декабре 1991 года, было достигнуто еще одно важное соглашение – Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1). В отличие от предыдущих ОСВ, которые, как говорит уже их название, лишь ограничивали количество оружия, СНВ‐1 требовал и от США, и от СССР сократить арсенал до приблизительно 6000 ядерных боеголовок и 1600 носителей (самолетов и ракет). В 1996 году США и Российская Федерация подписали СНВ-2 с еще бóльшими сокращениями. В 2010 году был подписан новый СНВ.

Старые и новые угрозы

При всех врожденных парадоксах, абсурде и головоломках, вопреки всем тяжелым испытаниям, порой чуть ли не роковым, теория сдерживания, очевидно, продержалась первую половину ядерного века. Но теперь полностью изменились фундаментальные параметры, в которых она действовала. Распад Советского Союза временно увеличил число ядерных держав, поскольку советские республики Украина, Беларусь и Казахстан получили в распоряжение ракеты, размещенные на их территориях.

Двое американских конгрессменов из обеих партий – республиканец Ричард Лугар и демократ Сэм Нанн – получили добро и финансирование на скоординированные совместные усилия с Российской Федерацией под названием «Программа совместного уменьшения угрозы», чтобы искать и устранять неподконтрольное ЯО. Россия либо уничтожила, либо выкупила запасы Беларуси, Украины и Казахстана, а ядерные материалы под надзором США нашли невоенное применение.

Это восстановило и состав ядерного клуба, и двуполярное равновесие между Соединенными Штатами с одной стороны и Россией – с другой. Но в зыбком мире после холодной войны скоро возникли новые вопросы и угрозы. Если опасность глобального ядерного конфликта Востока и Запада значительно уменьшилась (хоть и не развеялась до конца), то вероятность маломасштабной ядерной войны между странами, которые уже имели ЯО или стремились им завладеть, определенно возросла. Ранее эти амбиции сдерживались – негласно или напрямую – Соединенными Штатами или Советским Союзом с помощью как политического влияния, так и военных угроз, но теперь этого источника стабильности не стало. Ранее большинство стран мира примыкали к Западу или Востоку и более или менее следовали линии основных держав, а теперь такие страны, как Индия или Пакистан, почувствовали больше свободы в отстаивании собственных интересов.

На горизонте замаячила новая угроза – вначале отдаленная, но все более насущная. Международный терроризм чем-то новым не назовешь, но с падением Советского Союза и дальнейшим рассеиванием его технологий, вооружений и специалистов шанс, что какая-то террористическая группировка завладеет ЯО, стал реальной и постоянной опасностью. Сдерживание служит важным фактором в ядерной стратегии государств, но никак не касается террористов, для которых гораздо важнее собственная идеология, чем выживание страны или общества. К тому же одна из основ сдерживания – это наличие цели для ответного удара, а террористы не предлагают такой удобной возможности; они могут атаковать и скрываться без следа.

По этим и другим причинам опасности ЯО значительно эволюционировали со времен его изобретения в 1945‐м – вплоть до того, что теперь мы вынуждены задаваться вопросами, которые были неуместны или невообразимы во времена холодной войны. Осознаём мы это или нет, но в основном наша логика основана на мнениях, идеях и образах из поп-культуры и СМИ. Их я и рассмотрю в следующей главе, чтобы понять, как они формировали наше мировоззрение, отражали надежды и страхи, а порой и непосредственно влияли на мир, выходя за пределы фантазий, в которые мы уверовали. Мы увидим, что порой самые красноречивые истины можно найти не в речах политиков, не в том, что провозглашали или чем угрожали генералы, не в техническом анализе ученых и стратегов, а в нашем воображении.

7

Концы света: ядерное оружие и популярная культура

До 1945‐го атомные бомбы, ядерное оружие и радиоактивность, фигурировали ли они в трудах Герберта Уэллса, бульварной фантастике или радиоспектаклях, могли быть настолько причудливыми и оторванными от реальности, насколько пожелает автор. После Хиросимы и Нагасаки, когда атомная энергия и оружие стали жестокой реальностью, все изменилось. Дезинформация и мифические представления все равно так никуда и не денутся, но отныне будут подчиняться четким параметрам и порождать уже новые образы, страхи и надежды.

Эти образы варьируются от личных, то есть влияния Бомбы на отдельных людей, до самых масштабных – конца света и цивилизации. И их влияние будет возрастать или снижаться в согласии с духом времени – возрастать в периоды сильной тревоги и снижаться, когда кажется, что угроза ядерной катастрофы сошла на нет. Они встречаются во всем спектре СМИ: печати, радио, телевидении, кино, визуальном искусстве и даже музыке.

Здесь я сосредоточусь на самых известных фильмах и телепередачах, оказавших большое влияние на культуру своего времени, хоть и в других областях можно найти множество примеров.

С нарастанием холодной войны изображения ядерного оружия начали проникать в поп-культуру. Комикс Atomic War! ок. 1952 года (заглавие плаката: «Только сильная Америка может предотвратить АТОМНУЮ ВОЙНУ!»; восклицание пилота второго самолета: «Тот пилот сбросил бомбу и промахнулся, но когда я выпущу свои атомные ракеты, эта красная подлодка пойдет ко дну, даже если я не попаду!». – Прим. ред.) (Национальные архивы)

Инопланетные ультиматумы и радиоактивные мутанты

Почти все первые послевоенные атомные клише – детища журналистов, которые взахлеб описывали атомные бомбардировки, уже рассекреченную историю Манхэттенского проекта и размышления политиков и ученых в духе «что нам делать дальше». Среди этих журналистов главный голос принадлежит научному автору New York Times Уильяму Л. Лоуренсу, отобранному генералом Гровсом весной 1945 года на роль официального секретаря Манхэттенского проекта, а также единственному журналисту, посвященному в большинство его секретов. Лоуренс был одним из немногих репортеров, которые внимательно следили за развитием атомной энергии, начиная с самого открытия деления[62]. Его репортажи об испытании «Тринити» (где он был единственным журналистом) и о трагедии Нагасаки получили Пулитцеровскую премию и стали образцом для коллег, не удостоившихся его завидного положения. Многие его идеи и обороты быстро превратились в клише, например выражения «человечество стоит на распутье» и «обуздать силу атома», а также сравнение атомной энергии с «философским камнем»[63].

Кроме газет и киножурналов, атомная бомба быстро попала и в кино. Пожалуй, первый крупный фильм о Бомбе – «Начало конца» 1947 года, довольно пресная документальная драма, с не самой большой точностью повествующая о Манхэттенском проекте и бомбардировке Хиросимы. Само название тоже пошло от Лоуренса – с его заметки о том, что Бомба и атомная энергия либо знаменуют собой зарю нового золотого века, мир и изобилие для всего человечества, либо предвещают конец цивилизации.

Не считая радиосериалов, комиксов и – чуть более серьезных – научно-фантастических журналов и романов, никто еще не пытался показать, к чему может привести настоящая атомная война. Но через два года после нарушения ядерной монополии США, в 1951 году, вышел первый фильм о возможности тотального истребления: «День, когда остановилась Земля» Роберта Уайза.

От этой роскошной картины крупной киностудии 20th Century Fox с известными голливудскими актерами, к которой приложили руку мастера спецэффектов, критики уже не могли отмахнуться так, будто это очередной дешевый субботний сериал на две катушки пленки. Это явно было серьезное произведение, обращавшееся к источникам главных страхов эпохи – не только к атомной бомбе, но и к летающим тарелкам, и к антикоммунистической паранойе холодной войны.

Однажды на вашингтонской Национальной аллее садится космическое судно – летающая тарелка. Инопланетного пассажира Клаату и его огромного робота Горта тут же окружают военные, нервный солдат случайно ранит пришельца. Проведя ночь в больнице Уолтера Рида, где врачи признают, что это существо, во всем подобное человеку, Клаату говорит представителю правительства, что на кону будущее нашей планеты и что у него срочное сообщение для всех народов Земли, но в ответ слышит, что «злые силы, создавшие проблемы в нашем мире» (имеются в виду, конечно, коммунистические страны) делают невозможным организацию такой встречи. «Нетерпимый к глупости» пришелец решает сам пообщаться с землянами и узнать причину этих «странных, безрассудных отношений», после чего исчезает из камеры, где его держали, и вскоре знакомится с молодой вдовой и ее сыном, а также пытается передать свое послание с помощью ученого, похожего на Эйнштейна, – профессора Барнхардта. В конце концов власти находят Клаату и вроде бы убивают, но скоро его воскрешает Горт (очевидная христианская метафора), и тогда ему наконец удается сказать свое слово международной группе ученых, собранных Барнхардтом: «Вселенная с каждым днем становится все меньше, и угроза агрессии – от любой группы и где угодно – больше не приемлема. Либо в безопасности будут все, либо никто… Мы на других планетах давно приняли этот принцип. У нас есть организация для взаимной защиты всех планет и полного устранения агрессии».

Эти слова словно вышли прямиком из дебатов ООН по международному контролю над атомной энергией. Затем Клаату объясняет, как этот межпланетный альянс планирует прийти к своей цели:

Разумеется, любую высокую власть охраняет полиция. Наша полиция – раса роботов. [Кивает на Горта.] Их задача – патрулировать планеты… и поддерживать мир. На случай агрессии мы передали им абсолютные полномочия. Эти полномочия нельзя отозвать. При первом признаке агрессии роботы автоматически действуют против нападающего. Расплата за провокацию слишком ужасна, чтобы рисковать. В результате мы живем в мире… Мы не претендуем на то, что достигли совершенства, но у нас есть своя система, и она работает… Нас не касается то, как вы ведете себя на своей планете, но если вы угрожаете распространить насилие, ваша Земля может превратиться в пепел. Выбор прост: присоединяйтесь к нам и живите в мире, либо продолжайте в прежнем духе, и вас ждет истребление.

Таким образом, прощальная речь Клаату повторяет то, что он говорил Барнхардту: «Я пришел, чтобы предупредить вас: на угрозу мы ответим угрозой». Хотя к 1951 году еще не сформулировали понятие взаимного гарантированного уничтожения, у этой системы «высшего органа власти», разработанной народом Клаату, чтобы защитить себя от себя же, решение то же самое: мир либо полное уничтожение. В цивилизации Клаату мир хранят всемогущие, бесстрастные, непредвзятые роботы; на Земле времен холодной войны – доктрина ядерного сдерживания. (Мы еще увидим схожую неумолимую логику по ограничению самого худшего, что есть в человеке, и в других фильмах, которые рассмотрим далее.)

Как первый серьезный фильм на подобные апокалиптические темы «День, когда остановилась Земля» оказал длительное влияние не только на кинозрителей, но и на политиков. В 1985 году, вспоминая фильм, бывший актер и тогдашний президент Рональд Рейган спросил советского лидера Горбачева, поможет ли СССР Штатам защититься от инопланетного вторжения. (Горбачев ответил, что да[64].) Позже Рейган отметил, произнося речь в ООН: «Я порой задумываюсь, как быстро пропали бы наши разногласия, если бы мы столкнулись с инопланетной угрозой из космоса».

Другая большая голливудская картина, «Они!» 1954 года, задает еще одну важную тему начала ядерного века: не сама война, а пагубные последствия Бомбы и радиации. Гигантские муравьи терроризируют пустыню Нью-Мексико, убивают людей и сеют разрушения. Их колонию находят и уничтожают, но некоторые крылатые пары сбегают и поселяются на корабле и в ливневых канализациях Лос-Анджелеса, угрожая городу. Всех их истребляют раньше, чем они исполняют библейское пророчество одного из персонажей: «Звери будут править миром». Монстры оказываются мутантами, порожденными радиацией от испытания «Тринити». В конце фильма персонаж Джеймса Арнесса спрашивает ученого: «Если эти чудовища появились из-за первой атомной бомбы в 1945 году, то как насчет всех бомб, которые взорвали с тех пор?» Ученый отвечает: «Этого не знает никто… Войдя в атомный век, человек открыл дверь в новый мир. Никто не может предсказать, что мы в этом мире встретим». Таким образом, кульминация фильма «Они!» ловко укладывает сразу несколько важных мотивов атомного века в одну реплику.

Далее до конца 1950-х создавались по большей части вариации на те же темы, только дешевые и безвкусные. Либо на Землю прилетали пришельцы, чтобы прочитать нам нотацию о безрассудном атомном самоуничтожении или чтобы покорить человечество (как в дополнении к уэллсовской «Войне миров» 1953 года от Джорджа Пэла, где водородная бомба оказывается бесполезна против марсианских захватчиков), либо человек или другое живое существо ужасно мутирует, меняется или получает таинственные способности из-за взрыва бомбы или какого-нибудь другого облучения. В первых Бомба символизирует сильнейшее оружие, предвестник конца света; в последних атомная бомба или радиация – это, как правило, просто повод для появления разных монстров, хоть порой и с намеком на то, какие ужасы нас ждут, если не взять атом под контроль.

Некоторые фильмы о вымышленных радиоактивных монстрах пытались провести серьезную метафорическую параллель между безобразиями, что они творили, и настоящим кошмаром ядерной войны. И, пожалуй, самый значительный пример подарила миру единственная страна, пережившая ядерную атаку, – Япония. Фильм «Годзилла» – такое вот совпадение – вышел в том же 1954 году, когда японские граждане вновь стали жертвой Бомбы в результате инцидента с радиоактивными осадками после взрыва «Касл Браво». Эта кинолента – первая и лучшая иллюстрация сюжета о гигантских монстрах, нападающих на японские города, который позднее дал начало целому жанру. Но, в отличие от дальнейших фильмов, здесь главным антигероем стала устрашающая и неумолимая машина разрушений, которую пробудило из океанских пучин испытание водородной бомбы, символизирующая возмездие самой природы против людей, осквернивших Землю ядерным пламенем.

Именно этот посыл и задумывали создатели. Людям, еще приходившим в себя от последствий атомных бомбардировок, в стране, где не поощрялось открытое обсуждение ядерных вопросов, «Годзилла» показал весь ужас, шок, непонимание и ошеломительную силу оружия, обрушенную на них десять лет назад. Хотя в американской прокатной версии 1956 года эти темы ушли далеко на задний план (особенно происхождение монстра из-за ядерных испытаний США), сцены разрушений жутким образом напоминают реальные съемки Хиросимы и Нагасаки после взрывов. Годзиллу в итоге останавливают другим супероружием под названием «кислородный уничтожитель» – детищем ученого, который не хочет применять собственное изобретение; тут возникает еще одна историческая параллель – с атомщиками Манхэттенского проекта, предположительно замученными совестью.

Немногие американские фильмы об атоме того периода были настолько тематически и этическими сложными – в них радиация разве что увеличивала насекомых, пауков, американских солдат или брошенных жен. Как говорилось выше, кое-где на словах подчеркивали опасности атома, часто – с какой-нибудь заключительной банальностью о «секретах, не предназначенных для человека», «выборе правильного пути между миром и гибелью» и прочим. Никто не пытался выйти за рамки категории «Б» и автокинотеатров, чтобы поднять вопрос ядерной войны, разве что косвенно. В фильме «Этот остров Земля» 1956 года секретная группа приглашает нескольких выдающихся атомщиков «положить конец войне». Оказывается, эту группу возглавляют беженцы из открытого космоса, которые хотят положить конец собственной войне: их родной планете грозит гибель, если не разработать защиту. Сцены разгромленного и в итоге уничтоженного инопланетного мира и акцент на разрушительных и созидательных сторонах атомной энергии намекают на неизбежное завершение бесконтрольной гонки вооружений.

Не всхлип…[65]

Когда в конце 1950-х – начале 1960-х из-за роста популярности движения по запрету ядерных испытаний страхи общественности сместились от неминуемой глобальной термоядерной войны к тревоге от последствий радиоактивных осадков, Голливуд наконец заговорил об атоме всерьез. Способствовало этому и то, что к тому времени сошел на нет бум низкобюджетной фантастики и ужастиков категории «Б», создавший спрос на радиоактивных монстров. И когда ядерные испытания и мирные демонстрации прочно обосновались в респектабельном дискурсе и экспертных политических комментариях, эстафетная палочка перешла от таких режиссеров эксплуатационного кино, как Роджер Корман и Берт А. Гордон, к уважаемым кинохудожникам – Стэнли Крамеру, Сидни Люмету, Стэнли Кубрику. Крамер подхватил палочку первый, сняв в 1959 году фильм «На берегу»[66] – экранизацию романа Невила Шюта.

«На берегу» – серьезный и намеренно глубокий фильм; лишний раз об этом напоминает актерский состав из звезд первой величины – Грегори Пека, Фреда Астера и Авы Гарднер. Здесь нет ни чудовищ, ни пришельцев, ни даже архивных съемок атомного взрыва, уже набивших оскомину во многих предыдущих фильмах. Ядерная война уже закончилась, и горстка выживших, которым повезло потому, что они жили в Австралии или – в случае персонажа Пека – командовали американской подлодкой, ждут, когда из Северного полушария дойдут смертельные осадки и решат их судьбу. Каждый персонаж в конце концов по-своему смиряется с неизбежной смертью. В конце не остается никого; Земля мертва.

В отличие от предыдущих крупных голливудских картин о Бомбе, таких как «День, когда остановилась Земля», фильм Крамера поразил весь мир, вызвав горячее обсуждение далеко за пределами кружка кинокритиков и синефилов. О его важности заявляли политики и общественные фигуры: например, нобелевский лауреат и видный сторонник запрета ядерных испытаний Лайнус Полинг сказал, что этот фильм «может спасти мир». Другие осуждали его за «пораженчество» или заявляли, будто сценарий, по которому осадки буквально убьют все человечество, нелеп с научной точки зрения. Но что ни говори о научных или художественных достоинствах фильма, он, пожалуй, помог осознать угрозу ядерного оружия огромному количеству людей, захватив куда больше аудитории, чем любой другой «ядерный» фильм тех времен.

В том же году вышел телесериал, который шагнул далеко за пределы бытового реализма павильонных драм и в нескольких эпизодах представил ядерный конец света в куда более метафорическом и причудливом ключе. Сериал-антология «Сумеречная зона», пять сезонов которого выходили с 1959 по 1964 годы, стал реакцией ее автора Рода Серлинга, одного из талантливейших молодых людей и ведущих писателей на телевидении, на множество творческих ограничений и табу, с которыми он столкнулся в первые годы своей работы. Одни эпизоды рассказывали об универсальных и вечных человеческих темах, например одиночестве и отчуждении, другие – о более насущных и современных, в том числе, естественно, и о ядерной войне.

Наверное, самый известный пример – один из ранних эпизодов, «Теперь времени достаточно», в которой эгоистичный банковский клерк, обожающий читать, становится главным апокалиптическим клише – последним выжившим после атомной войны. Спрятавшись на обеденный перерыв в банковском хранилище, чтобы почитать без помех, он раскрывает газету с ярким заголовком «Водородная бомба способна уничтожить человечество», а когда выходит, обнаруживает, что от города остались одни руины.

В другом эпизоде, «Еще один несущий гроб», мы видим вариацию на такую тему: эксцентричный миллионер, решив разыграть своих врагов из прошлого, мастерски симулирует ядерную бомбардировку Нью-Йорка, но в итоге оказывается в собственной постъядерной пустоши и сходит с ума. «Старик в пещере» рассказывает об участи разношерстной компании выживших через десять лет после ядерной войны. Но создатели «Сумеречной зоны» не стали зацикливаться на постапокалиптическом мире. В эпизоде «Третья от Солнца» семья с ученым-атомщиком во главе в последнюю минуту спасается от ядерного конца света. Но, наверное, самый реалистичный и пробирающий эпизод – «Убежище», где дружные соседи в типичном американском городке, услышав о скорой ядерной атаке, вдруг накидываются друг на друга и готовы идти по головам, лишь бы попасть в единственное бомбоубежище в окрестностях. Этот сюжет, вышедший одновременно с программами гражданской обороны начала 1960-х, отражал реальные дискуссии экспертов и знатоков о том, этично ли не пускать посторонних в бомбоубежище, рассчитанное на одну семью.

В то время, когда президентом был Кеннеди, миру угрожал Карибский кризис, а разговоры о запрете испытаний и массовых жертвах велись повсеместно, ядерное оружие уже стало знакомой темой как в газетах и новостных журналах, так и в развлекательной культуре, перебравшись из фантастики в другие жанры, в том числе серию фильмов о Джеймсе Бонде. Но две картины 1964 года подняли образы и темы ядерного оружия на такой уровень влияния и значимости, что эти фильмы широко обсуждают и полвека спустя.

Оба фильма основаны на популярных романах – американском и британском. «Система безопасности»[67] Юджина Бердика и Харви Уилера сначала выходила частями в журнале Saturday Evening Post как раз под конец Карибского кризиса в октябре 1962 года. Так что роман идеально «зашел» аудитории, которая две недели гадала, не начнется ли ядерная война. Он рассказывал о техническом сбое, из-за которого американский бомбардировщик в ходе стандартного патрулирования отправился бомбить Москву.

Книга тут же стала бестселлером и привлекла внимание Голливуда. Впрочем, еще до завершения съемок продюсерам пришел иск от фильма-конкурента на тему случайной ядерной войны – «Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» Стенли Кубрика. Он заявлял, что и роман, и фильм «Система безопасности» – копии его источника, британского романа 1958 года Питера Джорджа (выступившего под псевдонимом Питер Брайант) «Два часа до гибели» (в американском прокате – «Красная тревога»).

Кубрик, гений-самоучка с невероятно широким кругом интересов, за несколько лет до того увлекся темой термоядерной войны и решил снять свой следующий фильм о ней. Он погрузился в изучение теории и практики, прочел сотни книг, статей, диссертаций и исследований, беседовал с десятками экспертов. В качестве основы он выбрал роман Питера Джорджа, в котором ненормальный генерал SAC без одобрения сверху высылает бомбардировщики атаковать СССР. Эта книга, как и «Система безопасности», напряженная и совершенно серьезная.

Но, приступив к написанию сценария, Кубрик и романист Терри Саузерн все больше поражались фундаментальной нелепости теории сдерживания, ядерной войны и идеи о том, что угроза конца света может сохранить мир. И в итоге «Доктор Стрейнджлав» неизбежно превратился из драмы в одну из величайших киносатир. Эта смена тональности и отказ Кубрика придерживаться партийной линии «Мир – это наша профессия», которую пропагандировали SAC и другие голливудские постановки, например «Стратегическое командование ВВС» 1955 года с Джимми Стюартом и «Скопление орлов» 1963 года с Роком Хадсоном, в итоге стоили Кубрику официальной поддержки и одобрения ВВС США. Его это не смутило – он и сам сумел собрать материал из открытых источников и с такой точностью показал политику, процедуры и технику SAC, в том числе реалистичную кабину бомбардировщика Б-52, что удивил и обескуражил армию и правительство.

Тяжбу между «Системой безопасности» и «Доктором Стрейнджлавом» уладили во внесудебном порядке, и одним из условий было разрешить «Стрейнджлаву» выйти первым, в январе 1964‐го. «Система» пролежала на полке до октября, так что Кубрик нанес первый удар в этом кинематографическом Армагеддоне. Хотя «Стрейнджлав» оказался более успешным в прокате, оба фильма получили признание критиков и повлияли на общую культурную атмосферу. Вместе они прекрасно описывают тревоги начала 1960-х, но «Система» снята в строго реалистическом ключе, а «Стрейнджлав» – в более абсурдистском и экзистенциальном. Спустя 50 лет можно видеть, что при разных подходах к одной теме и сюжету «Доктор Стрейнджлав» сохранил свою актуальность и по-прежнему впечатляет, а «Система безопасности» кажется артефактом своей эпохи.

Кубриковский фильм не просто показывает абсурдность ядерной войны, но и развлекается с ней как может, что видно уже по именам персонажей. Например, сумасшедшего генерала, отправившего Б-52 бомбить СССР, зовут Джек Д. Риппер[68] – в самый раз для человека, готового совершить величайшее массовое убийство в истории. Главный герой – бывший нацист и стратег в инвалидном кресле, холодно и небрежно рассуждающий о массовых смертях и оружии судного дня, – это собирательный образ Генри Киссинджера, Эдварда Теллера и модного тогда интеллектуала ядерной войны Германа Кана. Кризис развивается только в трех главных местах: авиабаза Риппера «Берпелсон», зал совещаний Пентагона и кабина бомбардировщика Б-52, который вот-вот спровоцирует советскую машину Судного дня, чтобы та окутала всю Землю «радиоактивным кобальт-торием-Г».

Стрейнджлав говорит, что немногие избранные «руководители правительства и армии» выживут в подземных убежищах, где можно «разводить и забивать скот» и предоставить «максимально привлекательных» женщин для быстрого заселения Штатов. Пока не происходит худшее и в концовке не включается машина Судного дня (нам показывают архивные съемки водородных взрывов под звуки We’ll Meet Again – сентиментальной баллады времен Второй мировой), Кубрик передает все до единого принципы и любимые фразочки ядерной стратегии того времени: тут и генералы, говорящие о гибели 20 миллионов американцев, что лишь «легонько потреплет» страну, и фрейдовские аллюзии вокруг ЯО и импотенции, и этические дебаты о первых ударах и «победе» в войне.

В «Стрейнджлаве» Кубрик сводит ядерную войну к ее самым фундаментальным человеческим элементам: секс, вынужденное сотрудничество на уровне животных инстинктов, физическое выживание. Его интересует не столько технология, сколько люди, построившие такую шаткую систему ради невозможного чувства безопасности и тем самым отдавшие себя на милость ее неумолимой логики, когда подводят все предохранители. Может, со времен выхода фильма детали политики SAC по поддержанию самолетов в боевой готовности (да и само SAC) изменялись или уходили в прошлое, но эти базовые человеческие чувства – нет, и они по-прежнему воплощены в ядерной политике и вооружении США.

В «Стрейнджлаве» не побоялись выставить людей в нелепом свете, но «Система безопасности» явно претендует на звание важной картины своего времени, подобно ее предшественнице – «На берегу». Простые и сухие мизансцены Люмета напоминают документальное кино – без всяких вольностей вроде музыки, юмора или романтического сюжета. Как и Кубрик, Люмет ограничивает действие несколькими местами: кабина стратегического бомбардировщика «Мститель»; бункер под Белым домом, где президент ведет переговоры с советским генсеком по телефону; зал совещаний в штабе SAC, где путь сбившегося с курса самолета показан на большом экране; и зал в Пентагоне, где генералы и советники взвешивают ситуацию и шлют рекомендации президенту.

«Система безопасности» четко дает понять, что здесь кризис вызван техническим сбоем, из-за которого бомбардировщики, ожидающие на своих «безопасных» точках, получили ложный приказ. Люди слишком зависимы от технических чудес, управляющих их судьбой, и потому виноваты в том, что может случиться. («Стрейнджлав», впрочем, человечество не оправдывает ни в чем.) К завершению фильма безжалостная логика сдерживания вынуждает американского президента принять страшное решение, чтобы избежать тотальной ядерной войны, но мир здесь, в отличие от «Стрейнджлава», все-таки спасен от Армагеддона.

В обеих лентах кризис, угрожающий человеческой цивилизации, разворачивается на глазах у горстки военных и гражданских, а мир ни о чем не подозревает. До появления круглосуточных новостных телеканалов и интернета оставались еще долгие годы, поэтому большинство граждан США и СССР и правда ничего не узнали бы, пока водородные бомбы не посыпались бы на их города. Зато с сюжетной точки зрения это придает обоим фильмам некое ощущение клаустрофобии, только усиливающее напряжение. Задумывалось так или нет, но еще это подчеркивает полную беспомощность общественности перед термоядерной войной и неизмеримую ответственность лидеров, которые распоряжаются судьбой всего населения планеты. Как мы увидим далее, фильмам на эту тему пришлось учитывать и реакцию людей, чтобы сохранить правдоподобность.

Впрочем, один не самый известный, но примечательный фильм того периода рассматривал ядерную войну с точки зрения среднего американца – «Паника в нулевом году» 1962 года. Хоть это и малобюджетная картина от независимой кинокомпании со специализацией на эксплуатационном кино, в ней представлен яркий и не такой умудренный, зато прямой взгляд на апокалипсис, каким его увидит не далекая властная верхушка, а простые смертные. Однажды утром типичная американская семья отправляется на пикник, но тут видит в небе яркую вспышку и слышит по радио предупреждение[69]. Сцена, где озадаченная семья останавливается на обочине, чтобы посмотреть, как над Лос-Анджелесом, откуда они только что выехали, поднимается огромный гриб, пугает даже при очевидно дешевых спецэффектах: они придают происходящему своеобразную ауру нереальности и даже усиливают сцену.

Убедившись, что припасов для выживания им пока хватает, семья решает продолжить путь к своему лагерю в холмах. Они начинают встречать признаки паники и неразберихи: магазины опустошены, спекулянты накручивают цены на товары первой необходимости, перепуганные люди прибегают к насилию, чтобы спастись от новых ядерных ударов. Героям приходится вступить в первобытную борьбу за выживание, где либо убиваешь ты, либо убьют тебя, и скрываются в пещере. Наконец по радио объявляют о завершении короткой войны и восстановлении порядка (по крайней мере в рамках военного положения). Семья возвращается к останкам цивилизации. ООН провозглашает, что мир начнется с «нулевого года» (отсюда и название), и завершается фильм словами: «Не должно быть конца – только новое начало».

Как фильм «Паника в нулевом году» не идет ни в какое сравнение с творениями Кубрика и Люмета. Но как пример ядерной паранойи обычных американцев и того, как они могут реагировать перед лицом атомной войны, это красноречивый документ.

В одном из множества образовательных фильмов 1950‐х о гражданской обороне, «Вы можете победить атомную бомбу», уверенный в себе компетентный отец готовит семью к ядерной атаке и говорит: «Теперь нам остается только ждать приказов сверху и расслабиться». Но в «Панике» отец, хоть и уверяет, что рано или поздно закон и порядок будут восстановлены, говорит, что до тех пор каждый должен рассчитывать только на самого себя. Ожидать помощи от властей не стоит: теперь царит закон джунглей – тот же, что позволяет не пускать соседей в бомбоубежище ради спасения собственной семьи, как показывали в «Сумеречной зоне».

1960-е шли, а страх перед ядерным апокалипсисом в американском сознании и, следовательно, поп-культуре ослабевал, сменяясь другими вопросами – Вьетнамской войной, движением за гражданские права, расколом между молодежью и правящей верхушкой. Ядерная война оставалась удобным сюжетным приемом на случай, когда надо покончить с миром, – например, в «Планете обезьян» 1968 года и ряде менее известных фантастических произведений. Но попытки прямо заговорить о ядерной войне с серьезностью «Системы безопасности» и «На берегу» или даже с наглой сатирой «Доктора Стрейнджлава» прекратились.

Впрочем, есть и два заметных исключения – картины Питера Уоткинса «Военная игра» 1966 года и Джозефа Сарджента «Колосс: проект Форбина» 1970 года. У Уоткинса получилась, пожалуй, первая серьезная попытка с документальной точностью показать, как может произойти ядерная атака. Фильм идет меньше часа и снят для телевидения по заказу ВВС, но такого результата там не ожидали: это получилось жестокое, неумолимое и пугающее даже по нынешним стандартам произведение. Уоткинс не предлагает ни уютных банальностей, ни успокаивающих образов – только нескончаемый ужас. Англичане горят и взрываются, умирают от лучевой болезни, получают пулю за мародерство, видят, как гибнут их семьи, районы, все общество. ВВС тут же запретило фильм к показу на британском телевидении, сочтя «слишком устрашающим для трансляции» и определив ему место на спецпоказах и кинофестивалях, пока наконец не выпустило в эфир в 1985 году.

Американский фильм «Колосс: проект Форбина» в сравнении с ним никакой не жестокий – традиционная голливудская полнометражка, но людей в ней (как подразумевается) гибнет еще больше, чем в «Военной игре». Огромному суперкомпьютеру «Колосс», расположенному в неуязвимом бункере в Скалистых горах, доверяют всю оборону США, и его создатель доктор Чарльз Форбин уверяет, что непредвзятость машины предотвратит любые просчеты или скоропалительные решения, приводящие к ядерной войне. Но обретший сознание «Колосс», имея доступ ко всем мировым сетям и информации, скоро находит советского двойника – «Стража». Когда люди отказываются соединить «Колосс» и «Страж», система запускает МБР в СССР, «Страж» отвечает тем же – оба компьютера делают то, для чего и предназначены. Люди уступают «Колоссу» как раз вовремя, чтобы перехватить атаку «Стража», но недостаточно для того, чтобы помешать «Колоссу» уничтожить русский нефтяной комплекс. И все же на время мир спасен. Вновь бóльшая часть человечества стояла на грани вымирания, даже не подозревая об этом.

Но у «Колосса» свой план: он объединяется с советским коллегой и образует единый мировой искусственный интеллект, целиком контролирующий земной ядерный арсенал. Он провозглашает новое тысячелетие мира и покоя: «Меня создали с целью предотвратить войну. Я эту цель выполнил. Я не допущу войны… Я ограничу человека». Для демонстрации своей силы «Колосс» взрывает в пусковой шахте американскую МБР, помешав объединившимся людям из СССР и США тайно обезвредить боеголовки.

Вся особая логика теории сдерживания в беспримесном виде воплощена в кремниевом сердце «Колосса». Фильм, запомнившийся как исследование проверенного временем тропа научной фантастики – всеведущего компьютера и опасностей искусственного интеллекта, оборачивается классической франкенштейновской притчей о человеческой самоуверенности и «игре в Бога» (Форбин даже говорит: «„Франкенштейн“ должен быть обязательным чтением для всех ученых»). Но еще это метафорическое изображение опасности от излишнего доверия автоматическим системам, которые якобы защищают нас от нас же самих, – будь то механическим, как «Колосс», или абстрактным, как теория сдерживания. Если делегировать ответственность за свое выживание кому-то другому, сняв с себя моральный выбор, который и делает нас людьми, придется мириться и с безжалостным итогом, нравится он нам или нет. Или, как заявляет «Колосс»: «Свобода – это иллюзия».

Армагеддон на заднем дворе

В эпоху разрядки и соглашений о контроле вооружений между Востоком и Западом поп-культура 1970-х по-прежнему обходила тему ядерной войны стороной, обращаясь к ней разве что в качестве сюжетного приема. Но в следующем десятилетии, когда США и СССР снова начали бряцать оружием, общество оказалось захвачено страхом перед концом света. 1980-е подарили нам самое значительное кино о ядерной войне со времен «На берегу»: даже Рейган говорил о его влиянии на свои взгляды на ядерную войну и оружие. Это телефильм 1983 года «На следующий день».

Следуя по стопам «Военной игры», но с бóльшими амбициями и масштабами (и бюджетом), он стал первым крупным американским фильмом, постаравшимся точно показать последствия ядерной войны для рядовых граждан. Режиссер Николас Мейер, поставив перед собой конкретную задачу, упорно отбивался от всех попыток канала зацензурировать самые жуткие сцены фильма, в том числе длинный эпизод с бомбардировкой Канзас-Сити и ближайших окрестностей, где люди испаряются, горят и всячески гибнут от взрывов боеголовок и последующих разрушений.

Атаке на США предшествует накал международных отношений, что во многом отражает реальную мировую ситуацию того времени; и вот переговоры заходят в тупик, мир с ужасающей скоростью скатывается к войне. Мейер показывает срез общества: врача, фермера с семьей, студентов и профессоров, ракетные войска SAC на ближайших базах МБР. Еще больше, чем сама бомбардировка, пугают кадры ракет «Минитмен», которые вылетают из шахт в Миссури, пока местные фермеры беспомощно следят за белыми следами, уходящими в небо в сторону СССР, и понимают, что до неизбежного конца света остаются считаные минуты.

«На следующий день» вовсю рекламировался уже за месяцы до премьеры 20 ноября 1985 года на телеканале АВС и стал хитом; он и ужаснул зрителей картинами, которые будут преследовать их еще многие годы, и ознакомил с элементарными истинами ядерной войны, о которых мало кто задумывался. Молодежь, пропустившая начало холодной войны, учения гражданской обороны, демонстрации эффекта радиоактивных осадков и ракетные кризисы, впервые услышала о противосиловых и противопотенциальных целях, лучевой болезни, электромагнитном импульсе или том факте, что МБР после запуска нельзя отозвать или остановить. После трансляции АВС и другие каналы, а также местные и национальные группы проводили обсуждения и дебаты на тему сдерживания, разоружения и ядерной зимы.

Как отмечалось выше, докатился эффект фильма и до Белого дома. Президент Рейган с советниками посмотрел его на частном показе до трансляции и был глубоко впечатлен: он признался в дневнике, что фильм оставил его «в ужасной печали». Так говорили и другие чиновники. Позже Рейган писал в мемуарах, что «На следующий день» послужил одним из главных факторов, которые привели к Договору о ликвидации ракет средней и меньшей дальности 1987 года с Советским Союзом.

Одни критики расхваливали фильм, другие осуждали за погоню за сенсациями или политическую ангажированность. Но американская публика, которую пробрало до мозга костей, критику не воспринимала. Люди только что увидели, как тысячи американцев стерло с лица земли непостижимыми силами, а другие пытались выжить в радиоактивной пустоши, где уничтожены практически все признаки цивилизации. Такие образы выходили за рамки политики и срабатывали на самом фундаментальном уровне. Пусть эксперты и препирались из-за технических и сюжетных мелочей – хотя на самом деле многие заявляли, что реальная ядерная война будет намного страшнее, – фильм «На следующий день» уже подействовал на публику, причем куда сильнее, чем «На берегу», «Система безопасности», «Доктор Стрейнджлав» и любые другие предыдущие работы. «На берегу» был величественным и почти мелодраматичным, но не шокировал, а «На следующий день» принес ядерную аннигиляцию в семью каждого. «Система безопасности» и «Доктор Стрейнджлав» рассуждали о ядерной войне абстрактно – как бы с некоторого расстояния, – показывая тех, кто нажмет на кнопку, а «На следующий день» запечатлел, что будет с теми, на кого упадут бомбы[70].

Через год вышел британский взгляд на ядерную войну – драма ВВС «Нити». Вместе с «Военной игрой» и «На следующий день» эта лента завершает негласную кинотрилогию о ядерной войне, и эта картина, пожалуй, была самой бескомпромиссной и наглядной из всех. Фильм изображает не только ядерную атаку на Великобританию, но и ее долгие последствия: всемирную ядерную зиму, воздействие радиации и крах человеческого общества. Если после фильма «На следующий день» кто-то испытывал нехватку кошмаров, «Нити» с лихвой ее восполнили.

Образы атома – от вездесущих очертаний грибовидного облака и ядра с кружащимися электронами до самых жестоких смертей и разрушений – неразрывно сплелись с первыми газетными репортажами о Хиросиме и Нагасаки. С тех пор они эволюционировали вместе с этими реалиями, порой искажая истину как преувеличениями, так и недосказанностью. Но истории и изображения так сильно воздействуют на человеческую психику и восприятие, что, даже если сам этого не замечаешь, влияют они и на поступки. Наши убеждения, страхи и надежды, знания или их отсутствие определяют, какую политическую платформу мы поддерживаем, каких кандидатов выбираем, на какие демонстрации ходим, какие слухи распространяем, какие истины отстаиваем. В ядерной области это может коснуться всего: от национальных лидеров, принимающих или отменяющих соглашения и военные бюджеты, до постройки самодельного бомбоубежища или участия в кампании за разоружение.

Но вдобавок к этим примерам установки и идеи, формируемые культурными образами и общепринятыми представлениями, воздействуют на наше мировоззрение: подталкивают к надежде, оптимизму и конструктивному желанию избежать ядерной войны – или к отчаянию, пессимизму и беспомощному смирению с неизбежной участью. Вот почему так важно исследовать образы и сюжеты, на которых основывается наше понимание ядерного оружия. В конечном счете именно это понимание и определит, как мы будем жить с ними дальше и как долго – и можно ли будет навсегда избавиться от его угрозы.

8

Выбор

Когда в начале 1990-х закрылась глава холодной войны, многие забыли и о ядерном оружии. Мысли о термоядерной войне, сдерживании, взаимном гарантированном уничтожении, ядерной зиме, МБР и бомбардировщиках, гражданской обороне и о том, что живые позавидуют мертвым, – все это ушло в прошлое, будто волноваться об этом больше не приходится.

Но если бы люди задумались, то заметили бы, что, когда распался Советский Союз, тысячи боеголовок отнюдь не растворились в воздухе. У Соединенных Штатов остались и ракеты, и подлодки, и бомбардировщики. Но, конечно, мы-то ни на кого нападать не будем, раз у нас больше нет заклятых врагов. Разумеется, худшее позади, дамоклов меч ядерного апокалипсиса уже не висит над головой человечества, а Соединенные Штаты могут перековать атомные мечи на орала и тратить на пользу обществу деньги, вбуханные в раздутый военный бюджет. Можно оставить парочку ракет для подстраховки против Китая или какой-нибудь еще страны, что решит обзавестись Бомбой, но, по сути, с ядерной угрозой покончено.

Как бы не так. Еще до рубежа столетий многие с ностальгией вспоминали – пусть даже и нехотя – комфортную простоту и сравнительную стабильность двухполярного мира времен холодной войны, когда Соединенным Штатам приходилось переживать только об СССР, а не о неподконтрольных боеголовках, ядерных державах-изгоях и террористах. Действительно, сейчас в мире намного меньше ЯО, чем, например, в 1983‐м. И все же более чем достаточно, чтобы уничтожить человеческую цивилизацию.

И пусть перспектива масштабной термоядерной войны с одновременным запуском тысяч ракет маловероятна – если не считать человеческой ошибки, безумия или технического сбоя, – даже локальный конфликт двух членов ядерного клуба может иметь тяжелейшие последствия. В статье Science 2019 года рассматривалась гипотетическая ядерная война Индии и Пакистана с использованием нескольких сотен боеголовок. Авторы пришли к выводу, что дым и сажа от такого конфликта, распространившиеся по всему миру, снизят яркость солнечного света на 20–25 %, понизят температуру на 2–5 °C и сократят осадки на 30 %, и продлится этот период больше десяти лет. А раз индийские и пакистанские города густонаселены, «даже война с 15-килотонным оружием может привести к жертвам, равным числу всех жертв Второй мировой, а война со 100-килотонным оружием может сразу убить в 2,5 раза больше, чем погибло во всем мире в ходе Второй мировой». И все это – за одну неделю[71].

Неопределенность будущего заставляет задаться новыми вопросами. Что мы можем или должны делать теперь? Правда ли, что именно доктрина сдерживания до сих пор не дала разразиться ядерной войне или есть другие объяснения? И в любом случае – зачем сохранять ядерные арсеналы, раз холодная война завершилась? Есть ли польза от ЯО? И возможно ли избавиться от него навсегда?

Почему мы еще живы?

Хотя многие ликовали, что США каким-то образом «победили» в холодной войне, распад Советского Союза и двухполярного равновесия вызвал вопрос: как вышло, что, несмотря на все кризисы, испытания бомб и безудержное наращивание вооружений, со времен Нагасаки никто не применял ядерное оружие против врагов и мир до сих пор не рухнул? Одни эксперты говорят, что ответ очевиден: ядерное сдерживание сработало, а значит, все траты, гонка вооружений и страхи холодной войны были оправданны. Да, период выдался непростой и напряженный, но постоянное стремление к стратегическому превосходству над противником доказало свою эффективность. Все кризисы и столкновения благодаря сдерживанию в итоге разрешились благополучно.

Другие возражали: даже если от сдерживания и была какая-то польза, ядерного конфликта мы избежали благодаря чистейшему везению. Любая из множества нервных стычек холодной войны могла легко привести к катастрофе, и можно приводить пример за примером, где этому помешал только случай. А если бы Кеннеди подчинился первому порыву и убедительным рекомендациям всех своих советников и попытался уничтожить ракеты на Кубе сразу после их обнаружения? А если бы дежурные офицеры любой стороны в ходе очередной ложной тревоги от радарных сетей раннего предупреждения решили, что страна под огнем и требуется немедленный ответ? Ранее засекреченные документы сделали эту точку зрения еще более убедительной. Может, нам и правда просто повезло.

Но это еще не все возможные ответы. Может, все сводится к какому-то неотъемлемому свойству человеческой души: что-то в самый последний, решающий миг не дает нам нажать на кнопку. Может, человечество эволюционировало и усвоило урок. Может, со времен Нагасаки и конца Второй мировой мы живем в «эпохе долгого мира», как ее называли историк Джон Льюис Гэддис и другие, когда глобальные конфликты между крупными международными силами ушли в прошлое благодаря или вопреки ядерному оружию[72]. Можно даже совместить все вышеперечисленное в единое объяснение и сказать, что выработалось некое негласное, но могущественное ядерное табу. При любых обстоятельствах никто в конечном счете не решился переступить черту и первым применить ЯО в военных целях, потому что за этой чертой – лишь тьма и неизвестность.

Некоторые утверждают, что вопрос вовсе не имеет значения, но более проницательные мыслители осознают, что ответ найти необходимо. Поскольку, что бы ни было этим ответом – чистая удача, политика сдерживания или лучшее в нас[73], – возможно, оно не будет помогать нам всегда.

Темные лошадки

Кроме многословных теорий различных теоретиков и экспертного анализа различных аналитиков конец холодной войны принес и новые серьезные проблемы. Как отмечалось в шестой главе, вопрос неподконтрольного ЯО по большей части решила программа США и Российской Федерации по совместному сокращению угрозы, но на горизонте уже маячили задачи более крупные и сложные.

Маленькие и не такие сильные страны после многолетней жизни под защитой – или в тени – ядерных сверхдержав усвоили простой урок: Бомба дает международный престиж и влияние, с которым вынуждены считаться даже крупные игроки. Лидеры таких стран третьего мира, как Пакистан или Ливия, поняли, что не могут и мечтать бросить военный вызов США, Великобритании или России, но это и не важно. Достаточно просто иметь возможность взорвать американский город или российскую военную базу, чтобы к тебе прислушались. Взаимному уничтожению, поняли лидеры, не обязательно быть полноценным. Если можешь одним махом убить несколько тысяч человек, этого хватит – ни одна держава не пойдет на такой риск. Так появился способ переосмыслить доктрину сдерживания, чтобы добиться международного влияния.

Теперь США и СССР уже не могли приказать другим странам поумерить свои ядерные амбиции, и сфера ЯО стала растущей индустрией. Этому способствовали бывшие советские ученые и инженеры, чья потребность в деньгах перевесила этические принципы, а также отдельные приспособленцы вроде пакистанского металлурга Абдула Кадыра Хана[74], который организовал прибыльную схему по продаже технологий обогащения урана и оружейных разработок Ливии и Северной Корее, при этом помогая создать бомбу в собственной стране. Это не прошло мимо внимания членов ядерного клуба – даже непризнанных, таких как Израиль[75], который в 1981 году без всякого промедления уничтожил иракский реактор до его запуска, решив, что на нем иракцы смогут производить оружейный плутоний[76].

Все это время на заднем плане, не выходя на свет до 11 сентября 2001 года, когда произошли печально известные теракты в Соединенных Штатах, маячил вопрос террористического ЯО. 11 сентября погибли 3000 человек, но власти понимали, что это просто горстка в сравнении с тем, что могло случиться, если бы заговорщики из «Аль-Каиды» применили в тот судьбоносный день ядерное оружие, а не направили три авиалайнера с полными топливными баками.

Уже на заре ядерного века ученые-атомщики говорили, что нет никакого «секрета атомной бомбы». Базовые принципы атомного и термоядерного оружия – это открытая информация, основанная на физике нашей Вселенной. И хотя конкретные технические спецификации можно утаить, базовые принципы имплозии, оружия пушечного типа и их вариации известны уже десятилетия. Принстонский студент наделал в 1976 году много шума, когда для научной выставки разработал (хоть и не собрал) атомную бомбу из общедоступных материалов. А теперь, если поискать в интернете, найдутся и гораздо более подробные инструкции.

К счастью, хотя знания о создании ЯО широкодоступны, их одних недостаточно. Самое главное препятствие – наличие обогащенного урана или плутония. Много и не надо: всего от 9 до 50 килограммов обогащенного урана, от 2 до 6 – плутония, в зависимости от устройства бомбы. Но, на беду доморощенных бомбоделов, это самые охраняемые ресурсы на планете.

Впрочем, этот факт не останавливал террористов или государства-изгои от попыток создать ЯО – все-таки терпения и мотивации им не занимать. Материалы для бомбы можно накапливать, не привлекая внимания: немножко здесь, немножко там. Самый простой способ – украсть вещества из специальных хранилищ, и такие попытки предпринимались не раз и не два. Куда более утонченные и менее рискованные методы – подкуп или шантаж; идут в ход и они.

Даже если подходящее топливо раздобыть удалось, создание ядерного оружия – задача чрезвычайно трудная, требующая особой точности в производстве и сборке различных компонентов, которые должны соответствовать четким параметрам, чтобы при запуске началась ядерная реакция. Даже если у производителей бомб или нанятых специалистов есть все необходимые познания и навыки, у террористической организации или сравнительно бедной страны может не оказаться простейших технических ресурсов. Все это нисколько не снижает угрозу и не означает, что ею можно пренебречь, – просто подчеркивает, что угроза ядерного терроризма намного сложнее, чем ее иногда представляют.

У террористов есть и преимущества. Государство-изгой может либо объединиться с террористической группировкой, либо просто ее использовать, чтобы взорвать город: оплатить расходы, предоставить все необходимое и тем самым скрыть свое участие, чтобы избежать возмездия. Несколько устройств можно тайно разместить в нескольких городах – и затем объявить ультиматум. Либо, как мы видели в пятой главе, есть дешевый и простой вариант – грязная бомба. Такие-то мысли и не дают спокойно уснуть разведчикам и военным лидерам.

Новые угрозы ядерного терроризма и бесконтрольного распространения оружия в XXI веке сосуществуют с опасностями прошлого. Может, ядерные силы США и России сократились, но многие боеголовки по-прежнему стоят на взводе, будто холодная война и не кончалась, готовые к запуску из-за очередной ложной тревоги или технического сбоя. В чем-то растущая сложность и всепроникающий характер наших систем обнаружения и предупреждения – в том числе спутниковых сетей и прочих технологий, о которых в прошлом могли только мечтать, – даже повышают, а не понижают риски катастрофических инцидентов. Из-за своей сложности и автоматизации эти технологии уже находятся вне человеческого понимания и контроля.

И разумеется, сколько существует ЯО, столько существует и шанс, что кто-то решит им воспользоваться – не из-за безумия или ошибки, а из-за сознательного, взвешенного решения. И тут встает другой вопрос: так есть ли от ЯО практическая польза? Не потому ли его ни разу не применяли со времен Нагасаки, что никто так и не придумал, зачем оно нужно – кроме как чтобы не давать применять его другим? Если мы не нашли в ЯО смысла почти за 70 лет, может, оно просто устарело – и зачем мы тогда его храним? Почему мы не можем просто взять и все вместе решить, что это не стоит риска и расходов, да и избавиться от него навсегда?

Для каждой работы – свой инструмент

Еще до Хиросимы кое-кто заявлял, что с военной точки зрения смысла в сбросе Бомбы на Японию нет: страна и так была на грани капитуляции. Токио и другие крупные японские города уже настолько сильно пострадали от традиционной взрывчатки и зажигательных бомб, что разрушения были сопоставимы с последствиями ядерного удара. Может, сровнять город с землей, запустив всего одну бомбу, а не целую сотню, – это и эффективнее в плане количества жертв, но разницы в качестве нет никакой. Главные последствия ЯО относятся к области психологии.

После Второй мировой войны и даже спустя какое-то время после того, как Бомбу получили русские, существовали две основные точки зрения. Сторонники одной считали атомную бомбу оружием геноцида, тотального разрушения и вестником конца света; сторонники другой – очередным инструментом в военном репертуаре, просто больше и громче. В правительственных и армейских кругах преобладала вторая позиция, поэтому некоторые лидеры всерьез подумывали применить атомные бомбы в Корейской войне и других конфликтах. С появлением водородной бомбы и ее многократно усиленной мощи стало сложнее называть ЯО очередным удобным военным инструментом, но многие по-прежнему настаивали, что маленькие бомбы вполне можно применять для ограниченных тактических целей, не спровоцировав при этом Третью мировую.

И все же когда выпадал шанс продемонстрировать предположительную пользу ядерного оружия, никто на это не решался. Грозили, готовились, слали бомбардировщики к границам врага, переводили ракеты в повышенную готовность, но в самый последний момент всегда делали шаг назад.

Почему? Не потому ли, что те, кто должен принять решение, – а это всегда один человек, будь то президент или генсек, – осознавали, что предсказуемые эффекты ЯО перевешивает страшная неизвестность возможных последствий? Что есть и другие варианты? Что с точки зрения практичности и рациональности ядерное оружие, по сути, бесполезно и бессмысленно? Что, независимо от нашего мнения о ядерном табу, ни один мировой лидер не хотел его нарушать после стольких лет и становиться, по словам президента Меркина Маффли из «Доктора Стрейнджлава», «величайшим массовым убийцей со времен Адольфа Гитлера»? Со времен Второй мировой каждый, кто вставал перед этим выбором, принимал правильное решение. До сих пор.

Когда создали водородную бомбу, среди прочего ее расхваливали за разрушительную мощь – куда больше, чем у «жалкой» атомной. Считалось, что чем бомбы больше и мощнее, тем они и лучше. Поэтому, например, 20-мегатонная водородная, очевидно, превосходит 20-килотонную атомную. Эти соображения основывались и на том, что мощь оружия на основе деления ограничена физическими принципами, а мощь водородного можно наращивать до бесконечности. Чем, собственно, США и СССР какое-то время и занимались – видимо, надеясь запугать друг друга все более мощными бомбами.

Но обе стороны поняли: после определенной отметки гонка становится контрпродуктивной. Вражеских целей не так уж много, они не такие уж огромные. Одно из первых возражений Оппенгеймера против водородной бомбы заключалось в том, что ее можно применять только против действительно крупных целей, то есть городских агломераций, а в СССР их попросту слишком мало; вообще-то, в самих США найдутся цели получше. Его слова пропустили мимо ушей, но потом стратеги разглядели в них смысл и заговорили о таких вещах, как «избыточная мощность» и «взорванные руины»[77]. Спор закончил Советский Союз, когда в 1961 году разработал стомегатонную бомбу и понял, что не может ее протестировать, не причинив ущерба себе же. Ученые ограничились испытаниями 50-мегатонной, которая тоже причинила достаточно разрушений.

Другой фактор – то, что стремление к повышению мощности оружия потеряло свою важность из-за растущей точности носителей, а если конкретно – из-за МБР. Когда есть ракета, которая может ударить в радиусе нескольких километров или даже метров от цели, уже незачем бить по широким площадям с намного меньшей точностью.

В конце XX и начале XXI веков средства наведения достигли невероятных высот: есть умные бомбы, боеприпасы с лазерным наведением, дроны с удаленным или автономным управлением, способные поразить конкретное здание посреди большого города. Если нужно уничтожить военный штаб или командный центр, ни к чему устраивать ковровую бомбардировку. Страны могут хирургически точно бить в цель. Тогда в чем с военной точки зрения польза от оружия, которое может сровнять с землей сотни квадратных километров одним ударом? Бывший исследователь-ядерщик и директор Управления по сокращению военной угрозы Стивен М. Янгер отмечает:

Военные стратеги обнаруживают, что взрывная сила – уже не единственный критерий военной победы: небольшая сила, примененная в нужное время и в нужном месте, порой достигает того же результата, что и ядерное оружие… Сегодня, когда существует угроза непосредственного применения оружия массового уничтожения против наших городов или военных сил, наш выбор – либо ничего не делать, либо наносить превентивный ядерный удар. Новые технологии предлагают решения получше[78].

В начале книги я заявил, что ядерное оружие в корне отличается от традиционного и что это не просто очень большие бомбы. Но и здесь есть противоречие. Многие факторы, уже больше 70 лет мешавшие их применять, связаны как раз с мощностью: контролировать эту силу после того, как ее высвободишь, уже невозможно. Иными словами, никто не пользовался ядерным оружием именно потому, что это просто очень большие бомбы – настолько большие, что бесполезны на практике.

Их главная польза – не практическая, а психологическая. Мы считаем их предвестниками конца света, поэтому можем ими угрожать или использовать в качестве инструмента давления, но из-за этого же боимся применять их по назначению. Директор проекта «Переосмысление ядерного оружия» Уорд Уилсон говорит о том же в своей книге «Пять мифов о ядерном оружии»:

ЯО – это орудие, которым мы управляем и пользуемся, как пожелаем. Если кто-то покажет на молоток и скажет: «Этот молоток нам неподвластен», мы решим, что это, мягко говоря, человек со странностями. Так почему мы именно так думаем о ЯО?.. Во многом его власть над нами – психологическая. Его масштаб в нашем воображении не имеет отношения к реальному миру прагматических последствий. Его окружают 60 лет риторики и преувеличений[79].

Но и в этом тоже есть свои возможности, если мы готовы ими воспользоваться. Как сказал президент Кеннеди в речи, получившей название «Речь о мире», одной из последних в его жизни: «Наши проблемы созданы человеком; следовательно, и решить их может сам человек… Ни одна проблема человеческой судьбы не находится за пределами человеческих способностей»[80]. Можно ли решить и проблему ЯО?

Нулевой вариант (более или менее)

Идея полного устранения ЯО с лица земли не нова. Она появилась с самого начала, звучала уже в первых попытках прийти к международному соглашению после Хиросимы и Нагасаки, регулярно возвращалась – с подачи как активистов борьбы за мир, так и политических лидеров. Идея из тех, которые в принципе поддерживают все, даже если не верят, что она осуществима.

Главное возражение всегда сводится к простой истине: обратно Бомбу не «распридумаешь». Даже если разобрать и уничтожить все бомбы в мире, знание о них уже не вычистишь из человеческого сознания. Стоит хоть одной стране или террористической группировке построить новую, и мы вернемся к тому, с чего начали.

С этим спорить трудно. Даже бывший военный министр Уильям Перри, категорический сторонник разоружения, напоминает: «Нельзя отменить E = mc^2»[81]. Когда технология появляется, она может устареть или выйти из моды, но так или иначе будет существовать – пусть даже в древних забытых текстах. А уж технологию настолько могущественную и соблазнительную для всех, кто жаждет власти, забудут едва ли.

Но если технологию нельзя забыть, ее все-таки можно взять под контроль. Если нельзя уничтожить все ее инструменты и устройства, можно уменьшить их число и важность. Когда речь идет о такой одновременно бесполезной и опасной технологии, как ЯО, есть огромный стимул стремиться к полному отказу от нее, даже если на практике это невозможно.

Во влиятельной редакторской статье в Wall Street Journal от 4 января 2007 года Перри вместе с Джорджем Шульцем, Генри Киссинджером и Сэмом Нанном призвал к «миру, свободному от ядерного оружия». Эти четверо объединили свои десятилетия опыта и знаний в сфере ЯО и выступили за то, чтобы США стремились к этой, казалось бы, невозможной цели: «Если срочно не принять меры, уже скоро США придется войти в новую ядерную эпоху, которая будет более шаткой, психологически запутанной и экономически затратной, чем сдерживание времен холодной войны… Повезет ли новым ядерным державам и миру в следующие 50 лет так же, как повезло нам в холодной войне?»[82]

В течение нескольких лет после выхода той статьи появлялись оптимистические признаки того, что «мир возвращается к идее отказа от ядерного оружия» и принимаются «практические шаги по достижению этой цели»[83]. Увы, с тех пор эта надежда во многом развеялась и поблекла. На общественных обсуждениях на тему ЯО в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, в декабре 2016 года Перри высказался так: «С сожалением сообщаю, что сейчас вероятность ядерной катастрофы еще выше, чем в любой момент со времен Карибского кризиса»[84].

И это – незадолго до начала президентского срока Дональда Трампа. Новая администрация в одностороннем порядке вышла из нескольких крупных соглашений о разоружении, в том числе из Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности 1987 года и Совместного всеобъемлющего плана действий с Ираном (он же «Иранская сделка»), который, пусть и временно, приостановил ядерную программу Ирана, и в целом накалила отношения с такими ядерными державами, как Россия, Китай и Северная Корея. Теперь, когда и США, и Россия вновь расширяют военные бюджеты и планы на разработку нового ЯО, мир словно движется в противоположном направлении от предложений той статьи 2007 года, все больше утрачивая стабильность. Единственное действующее соглашение СНВ-3 автоматически прекратится в 2021 году[85], если не будет обновлено. По-прежнему ждет ратификации для вступления в силу Договор о всеобъемлющем запрещении испытаний 1996 года. Близорукое, политически ангажированное противодействие таким договорам игнорирует тот факт, что они не просто ограничивают или запрещают ядерное оружие. Они поддерживают жизненно необходимую прозрачность и процедуры проверки, которые укрепляют безопасность для всех сторон – ту самую безопасность, которую подрывает разрыв договоров.

За последние годы наметились и положительные изменения. В январе 2021 года в Белом доме стала заправлять новая президентская администрация, которая обещает сознательно относиться к международным отношениям и контролю над ЯО[86]. До того, в июле 2017 года, в Генеральной Ассамблее ООН приняли первое международное соглашение, обязательное к исполнению, по ограничению и в конечном счете отмене ЯО – Договор о запрещении ядерного оружия. Его подписали 86 стран-участниц, и он вступил в силу в январе 2021 года. Вот только, увы, среди подписантов нет ни одной ядерной державы, а значит, и сам договор – не более чем важное, но все-таки символическое заявление. Пока что.

Тем не менее мы не раз вступали в опасные времена – и благополучно их пережили. Недавно, в 2020 году, человечество столкнулось с самой страшной глобальной пандемией за последнее столетие, но все-таки выстояло – невзирая на множество неудач, ошибок и ужасных потерь. Это, конечно, не гарантия того, что такая удача будет сопутствовать нам бесконечно.

Но независимо от того, можно ли полностью избавиться от ядерного оружия, существуют конкретные практические шаги, которые помогут снизить риски несчастных случаев, просчетов, террористических атак и бесконтрольного распространения ЯО. Как подробно расписано в статье «Мир, свободный от ядерного оружия», среди этих шагов – снижение боевой готовности ядерных арсеналов, дальнейшее сокращение вооружений и повышение безопасности хранения существующего оружия, а также более строгий контроль производства ядерного топлива.

Но чтобы эти меры принять, сначала нужно признать, что угроза существует, и причем очень серьезная. В мире, где существование ЯО стало неизбежной частью цивилизации, затерялось в шуме прочих насущных проблем, таких как изменение климата и социальное неравенство, первая задача – информировать общественность и призывать к дискуссии.

Многие наверняка назовут климатический кризис серьезной экзистенциальной угрозой, которая сейчас стоит перед человечеством, и будут правы. И все-таки ядерное оружие – угроза такая же всемирная и намного более насущная, она не ограничена отдельно взятой страной и выходит за любые политические, социальные или идеологические барьеры. Это абсолютный уравнитель, который способен стереть с лица земли всех, невзирая на расу, пол, политические убеждения или национальность. А значит, это всеобщая проблема. Если от нее нельзя избавиться, остается придумать, как жить с ней дальше, причем полагаясь не только на удачу и хрупкую человеческую натуру.

Есть две вещи – два крупных события, два достижения человечества, за которые XX век наверняка запомнят на тысячи лет вперед (если человечество столько протянет). Одна – выход за пределы Земли и высадка на Луну. Вторая – открытие и разработка ядерной энергии как в благотворном мирном виде, так и в мрачном военном воплощении. Первая может стать дорогой в будущее, вторая – первой ласточкой нашей гибели.

Как мы уже видели, мысль о том, что человечество стоит на распутье между гибелью и выживанием, – одно из первых клише атомного века. И оно не потеряло актуальности. Каким бы грозным и могущественным ни было ЯО, это все же не какая-то волшебная сверхъестественная сила вне человеческого понимания или контроля. Мы придумали ЯО, решили его создать, а потом производить дальше.

Если в конечном счете ЯО – просто орудие, которое мы изобрели и наделили как реальными, так и воображаемыми свойствами, мы можем и выбирать, как к нему относиться, как его использовать и использовать ли вообще. Не надо думать, что конец света неизбежен. Но чтобы сделать этот выбор, важно признать и учесть все последствия этого изобретения. Перефразируя Авраама Линкольна, либо мы будем контролировать ядерное оружие, либо оно будет контролировать нас. Выбор за нами.

Глоссарий

Баллистическая ракета средней дальности – ракета, доставляющая боеголовки на расстояние 1000–5500 километров.

Боеголовка – компонент ракеты, предназначенный для поражения цели.

Взаимное гарантированное уничтожение – доктрина, по которой любая ядерная атака неминуемо влечет за собой уничтожение обеих сторон.

Гибкое реагирование – стратегия, включающая различные военные стратегии в зависимости от разных факторов.

Гражданская оборона – защита гражданского населения с помощью организованных программ по информированию, постройки бомбоубежищ и оперативного реагирования на бедствия.

Грязная бомба – оружие, распространяющее радиоактивное заражение, но не производящее ядерный взрыв.

Деление ядра – реакция, в ходе которой ядро атома тяжелого элемента расщепляется на два или три более мелких ядра, при этом происходит высвобождение огромного количества энергии.

Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний (ДВЗЯИ) – международный договор, запрещающий испытания ядерного оружия во всем мире, в том числе над землей, под землей, в море, в космосе. Принят Генеральной Ассамблеей ООН в 1996 году, но не введен в силу и ожидает ратификации несколькими подписантами, включая Соединенные Штаты.

Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, космическом пространстве и под водой – договор, подписанный США, СССР и Великобританией в 1963 году. Разрешает испытания только под землей.

Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности – договор между США и СССР 1987 года, приостановленный в 2019‐м. Подразумевал запрет всех ракет наземного базирования малой и средней дальности.

Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1) – соглашение о контроле вооружений между США и СССР/Россией.

Запуск по предупреждению – политика ответного удара по противнику сразу после обнаружения атаки, еще до того, как она достигнет цели.

Изотоп – разновидность элемента, у которого те же химические свойства, что и у другой разновидности того же элемента, но отличается атомная масса; например, изотопы урана – уран-235 и уран-238.

Имплозия – создание сверхкритической массы и ядерного взрыва с помощью резкого сжатия определенного количества массы делящегося материала.

Килотонна – тысяча тонн в тротиловом эквиваленте; единица измерения взрывной мощи.

Контроль вооружений – попытки с помощью переговоров и мер проверки ограничить и контролировать производство и размещение ядерного оружия.

Противосиловые цели – вражеские военные силы и объекты, но не населенные центры и жилые районы.

Противопотенциальные цели – вражеские города и населенные центры, удар по которым причинит максимальный психологический и общественный ущерб.

Критическая масса – минимальная масса делящегося вещества, способная вызвать ядерный взрыв.

Линия раннего радиолокационного обнаружения («линия „Дью“» – от Distant Early Warning Line) – цепь радарных станций на северной границе Северной Америки, ныне отключенных, которые были предназначены для обнаружения атаки со стороны СССР.

Массированное возмездие – политика ответа всеми силами на любую ядерную атаку или провокацию.

Машина Судного дня – гипотетическое оружие, автоматически уничтожающее обе стороны, если активируется при атаке или других обстоятельствах.

Мегатонна – миллион тонн в тротиловом эквиваленте; единица измерения взрывной мощи.

Международное агентство по атомной энергии (МАГАТЭ) – международная организация в системе ООН, созданная в 1957 году для развития мирной атомной энергии и контроля над ядерным оружием.

Межконтинентальная баллистическая ракета (МБР) – как правило, многоступенчатая управляемая ракета с ядерной боеголовкой (одной или несколькими), дальность полета – не менее 5500 километров.

Мощность – энергия, выделяемая при взрыве, обычно выражается в килотоннах/мегатоннах, например 5 килотонн, 10 мегатонн и так далее.

Обогащение – повышение доли делящегося изотопа в исходной изотопной смеси для последующего использования смеси в ядерном оружии или атомных электростанциях.

Осадки радиоактивные – радиоактивные частицы, попадающие в атмосферу от ядерного взрыва и затем выпадающие на землю.

Огненный шар – шарообразная область, наполненная горячей плазмой, которая образуется на начальной стадии ядерного взрыва.

Переговоры об ограничении стратегических вооружений (ОСВ) – переговоры и договоры о контроле вооружений (ОСВ-1, ОСВ-2, договор о ПРО) между США и СССР. За ними последовали СНВ-2 и СНВ-3.

Превентивная война / превентивный удар – нападение на противника, совершаемое либо когда выясняется, что он в ближайшее время неизбежно начнет атаку, либо в произвольный момент, не связанный с конкретными атакующими действиями врага.

Противоракета – зенитная управляемая ракета, предназначенная для перехвата и уничтожения атакующих ракет.

Пушечного типа, оружие – ядерное оружие, в котором быстро сталкиваются две (реже более двух) части делящегося вещества докритической массы для создания критической массы и ядерного взрыва.

Разделяющаяся головная часть с блоками индивидуального наведения (РГЧ ИН) – ракета с несколькими ядерными боеголовками, каждую из которых можно направить на свою цель, что позволяет одной МБР поразить несколько объектов.

Разрыв – кажущийся или действительный дисбаланс в военных или технологических возможностях стран.

Реактор – устройство для создания и контроля цепной ядерной реакции, позволяющее получать энергию, ядерное топливо или и то и другое.

Сдерживание – теория о том, что обладание силой для ответного удара удерживает потенциального врага от нападения.

Синтез – соединение легких ядер в тяжелые элементы с высвобождением большого количества энергии.

Система безопасности – система, в случае аварии или сбоя автоматически включающая «безопасный» режим работы, при котором оружие не будет представлять опасности для окружающих.

Система раннего предупреждения о баллистических ракетах (Ballistic Missile Early Warning System, BMEWS) – сеть радаров для отслеживания советских атакующих ракет.

Стратегическая оборонная инициатива (СОИ) – система США 1980‐х по защите от МБР. Также известна под названием «Звездные войны».

Стратегическая триада – ядерные бомбардировщики, МБР и ракеты на подлодках: три элемента единой силы, гарантирующие подстраховку и выживание.

Стратегическое командование ВВС (Strategic Air Command, SAC) – часть ВВС США, образованная в 1946 году и отвечающая за ядерные бомбардировщики и МБР. Распущена в 1992 году.

Термоядерный – связанный с реакциями ядерного синтеза, происходящими при очень высоких давлениях и температурах.

Цепная реакция – самоподдерживающийся процесс деления ядер, в ходе которого высвобождается огромное количество энергии.

Электромагнитный импульс (ЭМИ) – мощные выбросы электромагнитной энергии от ядерного взрыва, который временно или навсегда отключает электронное оборудование.

Дополнительная литература

Я выбрал лишь небольшую часть из множества рекомендуемых источников, использованных при написании этой книги. Эта выборка – срез характерных материалов на заданную тему. Также отметим, что классификация здесь произвольная: многие работы можно отнести к нескольким категориям сразу.

Техническая сторона

Baker D. Nuclear Weapons: 1945 Onwards (Strategic and Tactical Delivery Systems). Somerset, UK: Haynes Publishing, 2017.

Bernstein J. Nuclear Weapons. New York: Cambridge University Press, 2010.

Glasstone S., Dolan P. J. The Effects of Nuclear Weapons. Washington, DC: US Government Printing Office, 1977.

Serber R. The Los Alamos Primer. Berkeley: University of California Press, 1992.

Smyth H. D. Atomic Energy for Military Purposes: The Official Report on the Development of the Atomic Bomb under the Auspices of the United States Government 1940–1945. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1945.

История

Берд К., Шервин М. Оппенгеймер. Триумф и трагедия Американского Прометея. М.: АСТ, 2023.

Лоуренс У. Л. Люди и атомы. М.: Атомиздат, 1966.

Перри У. Мой путь по краю ядерной бездны. М.: Росспэн, 2017.

Роудс Р. Создание атомной бомбы. М.: КоЛибри, 2020.

Таубман Ф. Солдаты холодной войны. М.: АСТ, 2015.

Херси Дж. Хиросима. М.: Individuum, 2020.

Хоффман Д. Мертвая рука. Неизвестная история холодной войны и ее опасное наследие. М.: Corpus, 2011.

Ambinder M. The Brink: President Reagan and the Nuclear War Scare of 1983. New York: Simon and Schuster, 2018.

Badash L. Scientists and the Development of Nuclear Weapons: From Fission to the Limited Test Ban Treaty 1939–1963. Amherst, NY: Prometheus Books, 1995.

Blight J. G., Lang J. M. The Fog of War: Lessons from the Life of Robert S. McNamara. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2005.

Boyer P. By the Bomb’s Early Light: American Thought and Culture at the Dawn of the Atomic Age. New York: Pantheon, 1985.

Brands H. W. The General and the President: MacArthur and Truman at the Brink of Nuclear War. New York: Anchor, 2016.

Bredhoff S. To the Brink: JFK and the Cuban Missile Crisis. Washington, DC: Foundation for the National Archives, 2012

Bundy M. Danger and Survival: Choices about the Bomb in the First Fifty Years. New York: Random House, 1988.

Hewlett R. G., Anderson O. E. Jr. The New World, 1939/1946: A History of the United States Atomic Energy Commission, Volume I. University Park: Pennsylvania State University Press, 1962.

Hewlett R. G., Duncan F. Atomic Shield, 1947/1952: A History of the United States Atomic Energy Commission. Volume II. University Park: Pennsylvania State University Press, 1969.

Hewlett R. G., Holl J. M. Atoms for Peace and War, 1953/1961: A History of the United States Atomic Energy Commission. Volume III. Berkeley: University of California Press, 1989.

Hitchcock W. I. The Age of Eisenhower: America and the World in the 1950s. New York: Simon and Schuster, 2018.

Jones N., ed. Able Archer 83: The Secret History of the NATO Exercise That Almost Triggered Nuclear War. New York: New Press, 2016.

Kaplan F. The Bomb: Presidents, Generals, and the Secret History of Nuclear War. New York: Simon and Schuster, 2020.

Kaplan F. The Wizards of Armageddon: The Untold Story of the Small Group of Men Who Have Devised the Plans and Shaped the Policies on How to Use the Bomb. Stanford, CA: Stanford University Press, 1991.

Keeney L. D. The Doomsday Scenario: The Official Doomsday Scenario Written by the United States Government during the Cold War. Saint Paul, MN: MBI Publishing, 2002.

Kelly C. C., ed. The Manhattan Project: The Birth of the Atomic Bomb in the Words of Its Creators, Eyewitnesses, and Historians. New York: Black Dog and Leventhal, 2009.

Kennedy R. F. Thirteen Days: A Memoir of the Cuban Missile Crisis. New York: W. W. Norton, 1971.

Lamont L. Day of Trinity. New York: Scribner, 1965.

Laurence W. L. Dawn over Zero: The Story of the Atomic Bomb. New York: Alfred A. Knopf, 1946.

Miller R. L. Under the Cloud: The Decades of Nuclear Testing. Woodlands, TX: Two-Sixty Press, 1991.

Rhodes R. Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. New York: Simon and Schuster, 1995.

Rosenbaum R. How the End Begins: The Road to a Nuclear World War III. New York: Simon and Schuster, 2011.

Примечания

1

По другим данным – 12 000 или 13 000 боеголовок. Список ядерных держав на 2024 год включает США, Россию, Китай, Северную Корею, Францию, Великобританию, Индию и Пакистан. Израиль никогда официально не объявлял о наличии ядерного оружия, но де-факто считается ядерной державой. – Прим. науч. ред.

2

World Nuclear Weapon Stockpile. Ploughshares Fund, URL: https://www.ploughshares.org/world-nuclear-stockpile-report.

3

Точнее, имеют стабильные варианты (так называемые изотопы), с которыми мы и имеем дело в обычной жизни. – Прим. науч. ред.

4

Когда это происходит не с одиночным ядром, а внутри твердого тела, то образовавшиеся нейтроны, прежде чем вылететь наружу, могут какое-то время блуждать, переотражаясь от других ядер. – Прим. науч. ред.

5

Обычно в форме ударной волны. – Прим. науч. ред.

6

В русском языке такой вид взрыва обычно называют термоядерным. – Прим. науч. ред.

7

В термоядерном оружии используются тяжелые модификации водорода, содержащие в ядре кроме протона один или два нейтрона. – Прим. науч. ред.

8

См.: Yang X., North R., Romney C., Richards P. G. Worldwide Nuclear Explosions. URL: https://www.ldeo.columbia.edu/~richards /my_papers/WW_nuclear_tests_IASPEI_HB.pdf.

9

Слишком легкие и недостаточно энергичные, а потому «обтекающие» ядро из-за своих волновых свойств. – Прим. науч. ред.

10

В то время Ферми с уверенностью говорил лишь о трансурановых – то есть более тяжелых – элементах. Их образование действительно происходило, но ряд эффектов тогда оставался без объяснения. Всерьез об образовании более легких элементов заговорили лишь после интерпретации Лизой Мейтнер и Отто Фришем экспериментов Гана и Штрассмана. – Прим. науч. ред.

11

Правильная русская транскрипция венгерской фамилии Szillard – Силард. Сейчас в различных источниках начинают писать именно так. Однако именно в научно-популярной русскоязычной литературе сложилась традиция транскрибировать эту фамилию как Сцилард. Из уважения к читателям, привыкшим именно к такому написанию, здесь мы используем старый вариант. – Прим. науч. ред.

12

Цит. по: Rhodes R. The Making of the Atomic Bomb. New York: Simon and Schuster, 1986. P. 292.

13

Цит. по: Kelly C. C., ed. The Manhattan Project: The Birth of the Atomic Bomb in the Words of Its Creators, Eyewitnesses, and Historians. New York: Black Dog and Leventhal, 2009. P. 43.

14

Laurence W. D. Dawn over Zero: The Story of the Atomic Bomb. New York: Alfred A. Knopf, 1946. P. 39.

15

Цит. по: Rhodes R. Loc. cit. P. 305.

16

Звание в армии США, соответствующее нашему генерал-майору. – Прим. пер.

17

Цит. по: Rhodes R. Loc. cit. P. 442.

18

Цит. по: Rhodes R. Loc. cit. P. 442.

19

Некоторые историки утверждают, что физик Вернер Гейзенберг, отвечавший за немецкую атомную программу, намеренно приостановил исследования, чтобы помешать Гитлеру получить атомную бомбу. См., например: Powers T. Heisenberg’s War: The Secret History of the German Bomb. New York: Da Capo Press, 2000.

20

День независимости США. – Прим. пер.

21

Цит. по: Kelly C. C. Loc. cit. P. 339, 341.

22

Под контрпредложением имеется в виду полный запрет ядерного оружия; СССР не устраивали иностранные проверки на своих объектах, а также предложенная в «Плане Баруха» ооновская система принятия решений, подразумевавшая, что при голосовании СССР оставался бы в меньшинстве (на тот момент в ООН преобладали США и их союзники; даже Китай тогда оставался антикоммунистическим). Те же вопросы будут камнем преткновения в переговорах на протяжении 1950‐х.

В 1948 году комиссия ООН по атомной энергетике перестроилась и стала подчиняться Совету безопасности ООН, где СССР получил право вето, что не устраивало уже США. В конечном счете комиссия прекратила работу в 1949‐м. – Прим. пер.

23

Блокада Западного Берлина, – один из первых кризисов холодной войны. После раздела Германии между странами-союзницами их отношения начали накаляться. В 1947 году США и Великобритания, вопреки договоренностям не сообщая об этом советской стороне, объединили свои зоны влияния в так называемую Бизонию. Затем с присоединением Франции была образована Тризония, для которой была задумана тайная денежная реформа с введением новой валюты. В ответ СССР ввел блокаду: под разными предлогами и также в нарушение четырехсторонних соглашений перекрывался доступ в Западный Берлин. Запад отреагировал на блокаду пропагандистскими кампаниями, где сравнивал эту операцию с блокадой Ленинграда (при том, что СССР сам снабжал Западный Берлин продуктами и жертв там не было), и организовал воздушный мост – доставку продуктов на самолетах. К этой кампании привлекли всю американскую и европейскую авиацию, ставя рекорды вылетов за день. В конечном счете СССР снял блокаду. Она привела к обострению отношений между странами, ухудшению восприятия СССР на Западе и разделению Германии на ФРГ и ГДР. – Прим. пер.

24

Имеются в виду испытания РДС-1, проведенные на Семипалатинском полигоне 29 августа 1949 года; имя Джо – сокращение от Джозеф, английского аналога имени Иосиф. – Прим. пер.

25

Цит. по: Rhodes R. Dark Sun: The Making of the Hydrogen Bomb. New York: Simon and Schuster, 1995. P. 378.

26

Цит. по: Ellsberg D. The Doomsday Machine: Confessions of a Nuclear War Planner. New York: Bloomsbury, 2017. P. 290.

27

Цит. по: Ellsberg D. Loc. cit. P. 291.

28

Суд над Юлиусом и Этель Розенбергами в США (1951) был знаковым событием эпохи холодной войны. Юлиуса, инженера-электрика, и его жену Этель обвинили в передаче секретной информации о разработке атомного оружия Советскому Союзу. В 1953 году супруги Розенберг были казнены на электрическом стуле, что вызвало международный резонанс. Общественное мнение разделилось: одни считали приговор обоснованным, другие – слишком жестоким, предполагая, что дело было политически мотивированным. Розенберги – единственные гражданские лица, казненные в США за шпионаж в период холодной войны. К примеру, немецкий физик Клаус Фукс, участник Манхэттенского проекта, который тоже передавал сведения о ядерном оружии СССР, был осужден на 14 лет тюрьмы и освобожден досрочно, отсидев из них всего девять. – Прим. ред.

29

Здесь можно упомянуть, что пострадавших при проведении испытаний в море достаточно, в частности на Маршалловых островах. Острова, где проводились испытания, в 1968 году были объявлены безопасными для жизни, и эвакуированное население вернулось. Но только в 2015 году были проведены исследования на радиоактивное загрязнение, когда и выяснилось, что на островах в десятки раз превышены все возможные уровни опасности для жизни и человек там находиться не может. Многие местные жители умирали от онкологических заболеваний, никакая активная помощь им не оказывалась, при том что все-таки велись исследования влияния радиации на их здоровье; туземцы, по сути, выступали подопытными кроликами. Из 7000 человек, подавших заявление на получение статуса жертв американских исследований атома, реально получили его лишь около 2000.

Маршалловы Острова – не штат США, а республика в свободной ассоциации с ними (при этом состоящая в ООН). Это статус, когда многие функции (такие как внешняя и военная политика, связь и транспорт и многое другое) доверяются более сильному государству, как при статусе колонии или протектората. – Прим. пер.

30

Об этом см., например, документальную повесть «Пепел Бикини» Аркадия Стругацкого. – Прим. науч. ред.

31

Следует уточнить, что мораторий был предложен советской стороной при значительном сопротивлении со стороны Эйзенхауэра. Когда его удалось переубедить и начались переговоры 1958–1961 годов, вводились однолетние моратории. Главным яблоком раздора стала система проверки на тайные испытания – как именно ее осуществлять и насколько надежной она будет. В конечном счете переговоры зашли в тупик. Историк Джон Льюис Гэддис, процитированный автором далее, назвал их «позорной чередой американских передумываний». Историки выдвигают разные мнения: то ли Эйзенхауэр просто сам не поддерживал запрет в полной мере, то ли он не смог примирить разные лагеря в администрации.

В 1961 году президентом стал Кеннеди, назвавший усилия Эйзенхауэра «недостаточными», но к тому времени уже изменился политический климат; в 1960‐м и в 1961–1966‐м начала свои ядерные испытания Франция (на территории колонии Алжир под конец Алжирской войны, когда пыталась подавить движение за независимость). Ссылаясь на эти причины, СССР объявил, что возобновляет испытания в августе 1961‐го. – Прим. пер.

32

Корейская война закончилась в июле 1953 года, когда было подписано Соглашение о перемирии. Но мирный договор между Северной и Южной Кореей не подписан до сих пор, и президент Эйзенхауэр говорил о возможности применения ЯО и после завершения боевых действий в случае, если они снова возобновятся при поддержке Китая (в качестве целей он называл Пекин и Шанхай). Также в 1954 году Эйзенхауэр рассматривал возможность применения ЯО для помощи французам во Вьетнаме. В тот период он стремился к тому, чтобы тактическое использование ядерного оружия воспринималось как обычный военный метод. В переговорах с СССР о договоре на запрещение ядерных испытаний он придерживался позиции «либо запретить производство ЯО в целом, либо не запрещать ничего».

Также, если говорить конкретно о Корее, там США в первую очередь были и остаются озабочены сдерживанием Китая (ради чего среди прочего они начали и Вьетнамскую войну). По сей день в Южной Корее базируются американские войска численностью около 40 000 человек, в распоряжении которых имеется ЯО (сама Южная Корея при этом ЯО не обладает). – Прим. пер.

33

Цит. по: Hitchcock W. I. The Age of Eisenhower: America and the World in the 1950s. New York: Simon and Schuster, 2018. P. 208.

34

Речь идет о запланированном на май 1960 года Парижском саммите, где встретились лидеры СССР, США, Великобритании и Франции для обсуждения ключевых вопросов по контролю над вооружениями и улучшению международных отношений. Инцидент со сбитием самолета U-2 произошел за две недели до встречи и стал серьезным ударом по репутации США, а также значительно осложнил советско-американские отношения. Представители США сначала отрицали шпионаж, но после предъявления советским правительством остатков сбитого самолета, а также пилота Гэри Пауэрса, который был задержан и предстал перед судом, вынуждены были признать существование программы полетов самолетов-шпионов над СССР. На саммите Никита Хрущев потребовал личных извинений от Эйзенхауэра, на что тот ответил отказом, и переговоры сорвались. – Прим. ред.

35

Цит. по: Rhodes R. Loc. cit. P. 567.

36

Для понимания контекста этого решения важно помнить, что на тот момент американцы располагали значительным преимуществом в стратегическом ЯО (например, у них было 6000 боеголовок и широкое разнообразие средств доставки, тогда как СССР мог доставить на территорию США только 300 боеголовок). Последней каплей стало размещение американцами ЯО в Турции в 1961 году, перед которым Европейская часть СССР, в том числе Москва, была совершенно беззащитна. Это и стало одной из главных причин для отправки ракеты на Кубу, и именно поэтому при разрешении Карибского кризиса одним из главных условий со стороны СССР было устранение ракет из Турции. Кеннеди считал их возможности ограниченными, поскольку ту же территорию простреливали советские ядерные подлодки, но на тот момент ракеты средней дальности обладали определенными техническими преимуществами – например, повышенной готовностью и сравнительно малым подлетным временем. – Прим. пер.

37

Цит. по: Valois K. E., ed. The Cuban Missile Crisis: A World in Peril. Carlisle, MA: Discovery Enterprises, 1998. P. 31.

38

Цит. по: Bredhoff S. To the Brink: JFK and the Cuban Missile Crisis. Washington, DC: Foundation for the National Archives, 2012. P. 54.

39

Также Кеннеди думал о том, чтобы за несколько месяцев до этого приказать убрать американские ракеты из Турции – устаревшие и бесполезные, но задержки при выполнении приказа, к его крайнему раздражению, сделали Соединенные Штаты уязвимыми для точно такого же давления со стороны СССР.

40

Цит. по: Sagan S. D. The Limits of Safety: Organizations, Accidents, and Nuclear Weapons. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1993. P. 138.

41

The Fog of War: Eleven Lessons from the Life of Robert S. McNamara, режиссер Errol Morris. Sony Pictures Classics, 2003.

42

Иронично, но изгнание испытаний под землю привело только к росту их числа и усложнило их обнаружение, то есть ускорило, а не замедлило гонку вооружений.

43

Цит. по: Schlosser E. Command and Control: Nuclear Weapons, the Damascus Accident, and the Illusion of Safety. New York: Penguin, 2013. P. 352.

44

Описание этих инцидентов см. в Sagan S. D. Loc. cit.

45

Поселок на севере Гренландии, где расположена американская авиабаза. – Прим. ред.

46

Корейский авиалайнер Boeing 747-230B был сбит над Сахалином 1 сентября 1983 года. Перед происшествием из-за нараставшего напряжения холодной войны США все чаще проводили в том регионе военно-морские учения или нарушали границу своими самолетами. Советский Союз в 1982 году принял Закон о государственной границе СССР, где среди прочего оговаривал право и обязанность погранвойск пресекать нарушения границы всеми доступными средствами. Корейский самолет по до сих пор не установленным причинам отклонился от маршрута на 500 километров и зашел на советскую территорию, где через некоторое время был сбит. Погибли 269 человек. Это привело к очередному витку напряженности. – Прим. пер.

47

На фоне вышеописанной напряженности, когда мир, по мнению некоторых историков, подошел ближе всего к ядерной войне со времен Карибского кризиса, – а также скорого прибытия в Европу ядерных ракет «Першинг» учения «Опытный лучник» сложно назвать рутинными. Среди прочего их отличало участие глав государств НАТО, значительно более активная коммуникация с уникальными и новейшими системами шифров (в том числе не касавшаяся учений), а также постепенный перевод войск от DEFCON-5 к DEFCON-1, то есть к максимальной готовности в преддверии ядерной войны, чего никогда больше на учениях не происходило. При этом официальной реакции со стороны СССР не последовало – только тактические перемещения войск и переход в боевую готовность, что вызвало не меньшую так называемую параноидальную реакцию со стороны Запада, когда из опасений перед ударом СССР действительно выдвигались предложения нанести удар первыми. Накал страстей сошел на нет только после завершения учений. – Прим. пер.

48

Из 187 стран, подписавших Договор, десять его не ратифицировали: среди них США, Израиль, КНР и КНДР. В 2006 году ООН приняла резолюцию о скорейшем подписании и ратификации договора, против чего выступили две страны – США и КНДР. В 2023 году Россия, ссылаясь на отсутствие ратификации со стороны США, сама отозвала свою подпись. – Прим. пер.

49

Вследствие воздействия обычных взрывчатых веществ. – Прим. науч. ред.

50

За счет цепной реакции деления, а в случае термоядерного взрыва – и за счет последующей термоядерной реакции. – Прим. науч. ред.

51

Не нужно понимать это так, будто молекулы воздуха от эпицентра долетают до того места, где мы наблюдаем действие ударной волны. Передается сам удар, как по цепочке бильярдных шаров или товарных вагонов. – Прим. науч. ред.

52

После прохождения взрывной волны образуется область пониженного давления и температуры. Во влажном воздухе это приводит к конденсации водяного пара, а на больших высотах, где температуры и так весьма низкие – к образованию небольших кристалликов льда. – Прим. науч. ред.

53

Laurence W. D. Drama of the Atomic Bomb Found Climax in July 16 Test // New York Times. 1945. September 26. P. 1.

54

Херси Дж. Хиросима. М.: Individuum, 2020.

55

Эта мотивировка выглядит сомнительной. Первое время советские ракеты также не годились для транспортировки громоздких водородных бомб. Скорее, причина концентрации усилий СССР на ракетной программе лежит в намерении Советского Союза опередить Соединенные Штаты в освоении нового и перспективного вида средств доставки, раз уж шансы получить превосходство в хорошо освоенной обеими сторонами авиационной отрасли не особенно велики. – Прим. науч. ред.

56

Самолеты Б-52 за годы военных действий в Юго-Восточной Азии почти это и сделали, когда сбросили намного больше семи миллионов тонн бомб – если бы столько сбросили за раз, это превысило бы эквивалент термоядерного удара. (Президент Ричард Никсон по примеру своего бывшего начальника, Эйзенхауэра, даже намекал на применение ЯО в попытке усадить Северный Вьетнам за стол переговоров.)

57

Переговоры по ОСВ-2 длились с 1971 по 1979 год, договор подписан Картером и Брежневым. Через полгода СССР ввел войска в Афганистан, а на Кубе американцы обнаружили советские войска, находившиеся там со времен Карибского кризиса; по этим причинам договор так и не был ратифицирован со стороны США. Впрочем, обе стороны придерживались его условий, а сам он лег в основу дальнейших договоров – в первую очередь договора о сокращении наступательных вооружений (СНП-1) в 1991 году. – Прим. пер.

58

Карл Саган вместе с рядом ученых сделал доклад о вероятности ядерной зимы в 1983 году, но при этом исследования велись не один год, и он состоял в переписке с советскими учеными. В том же 1983 году о тех же выводах говорил геофизик Георгий Голицын (род. 1935). – Прим. науч. ред.

59

President Reagan’s SDI Speech // Atomic Archive. 1983. March 23. URL: https://www.atomicarchive.com/resources/documents/missile-defense/sdi-speech.html.

60

Способ существования (лат.). – Прим. пер.

61

Основная часть «Звездных войн» Рейгана действительно была фантастической и на тот момент неосуществимой. В программу входили такие вооружения, как различные космические лазеры, рельсотроны, излучатели нейтронов и т. д. Многие из этих технологий в 1980‐х были далеки от физического воплощения и даже по оптимистичным оценкам должны были встать на вооружение только в XXI веке (либо были отменены уже во время исследований СОИ); разработка других прекратилась с завершением программы СОИ (1993); третьи осуществляются только сейчас, в 2020‐е годы (такие как установка высокоэнергетических лазеров на кораблях).

Со стороны СССР последовал так называемый асимметричный ответ по усовершенствованию ракетных технологий (а целью СОИ было этому помешать) и укреплению существующих ядерных объектов, но всерьез сама СОИ не рассматривалась – только ее общее толкование как объявление экономической войны и нового агрессивного витка холодной войны. – Прим. пер.

62

Познания Лоуренса в атомной области делали его не только пригоднее коллег, но и – в глазах Гровса – возможно, опаснее. К тому же привлечение репортера в совершенно секретный мир было удобным способом убедиться, что он не скажет и не раскроет на страницах The New York Times того, чего не следует.

63

Его же авторству принадлежит выражение «атомный век». – Прим. пер.

64

См.: Kaplan F. The Bomb: Presidents, Generals, and the Secret History of Nuclear War. New York: Simon and Schuster, 2020. P. 166.

65

Отсылка к строчке из поэмы Т. С. Элиота «Полые люди», пер. А. Сергеева. – Прим. пер.

66

Существует еще один русскоязычный вариант названия: «На последнем берегу». – Прим. пер.

67

В других переводах – «Гарантия безопасности». – Прим. пер.

68

Фамилия героя переводится как «Потрошитель» и вместе с именем отсылает к серийному убийце по прозвищу Джек-потрошитель (англ. Jack the Ripper), который жестоко убил нескольких человек (по разным подсчетам, от 5 до15) в лондонских трущобах в конце 1888 года. – Прим. ред.

69

Фильм вращается вокруг того, что в те времена называлось идеальной нуклеарной семьей, то есть семьей из мужа, жены и двух детей-подростков – мальчика и девочки.

70

См. Stover D. Facing Nuclear Reality, 35 Years after The Day After // Bulletin of the Atomic Scientists. URL: https://thebulletin.org/facing-nuclear-reality-35-years-after-the-day-after/.

71

Toon O. B., Bardeen C. G., Robock A., Xia L., Kristensen H., McKinzie M., Peterson R. J. et al. Rapidly Expanding Nuclear Arsenals in Pakistan and India Portend Regional and Global Catastrophe // Science Advances. 5, no. 10. 2019. October 2. doi: 10.1126/sciadv.aay5478.

72

См., например: Gaddis J. L. The Long Peace: Elements of Stability in the Postwar International System // International Security. 10, no. 4. Spring 1986. P. 99–142.

73

«Лучшее в нас: почему насилия в мире стало меньше» – неоднозначная книга американского социолога Стивена Пинкера, где автор выдвигает теорию, что насилие в мире идет на спад (что само по себе оспаривалось многими специалистами), объясняя это среди прочего распространением западных ценностей. – Прим. пер.

74

Абдул Кадыр Хан (1936–2021) – пакистанский физик-ядерщик и отец пакистанской ядерной программы. Работал в западной компании URENCO, занимавшейся секретными разработками ядерного топлива. Пакистан отделился от Индии в 1947 году, что привело к множеству конфликтов, жертв, миграций и дальнейшим тяжелым отношениям этих двух стран. (Среди жертв этого решения – Махатма Ганди, поддерживавший отделение Пакистана и убитый индийскими националистами.)

В 1974 году Индия провела первые испытания ЯО, в 1975‐м Хан вернулся из Европы в Пакистан и приступил к разработке ЯО (при тайной поддержке Китая), которое испытали уже в 1998 году. В 2004 году Хан признался, что участвовал в продаже ядерных материалов и оборудования Северной Корее, Ирану и Ливии через сложную сеть подставных компаний, в том числе с ведома пакистанских властей. Это подорвало доверие как к президенту Пакистана Первезу Мушараффу, так и к поддерживавшим его США. Однако его заявления расследовались только властями Пакистана, без допуска иностранных следователей. После нескольких лет домашнего ареста в 2009 году Хан был выпущен на свободу. Он скончался от коронавируса в 2021 году и был похоронен с государственными почестями. – Прим. пер.

75

Израиль официально не подтверждает и не отрицает наличие ЯО и не подписывал Договор о нераспространении ядерного оружия, но, предположительно, владеет им с 1960–1970‐х (седьмая страна в мире, получившая ЯО), а также обладает стратегической триадой. Предполагается, что испытания ЯО Израиль проводил в 1979 году совместно с ЮАР на ее территории в рамках обширного идеологического сотрудничества в сфере вооружений.

ЮАР – восьмая страна в ядерном клубе, но первая добровольно отказавшаяся от ЯО. Вернее, отказ был не столько добровольный, сколько вынужденный: когда Нельсон Мандела вышел из тюрьмы в 1990 году и стало ясно, что в стране может воцариться демократия с черными партиями, расистское белое правительство апартеида, чтобы не дать ЯО черным, спешно подписало Договор о нераспространении и за три года избавилось от боезапаса. На территории ЮАР находится единственная коммерческая АЭС во всей Африке (в настоящий момент ведутся переговоры с Россией о строительстве новых). – Прим. пер.

76

Имеется в виду операция «Опера» по уничтожению иракского реактора французского производства в 1981 году. Франция, несмотря на возражения Израиля, продала Ираку атомный реактор, и тогда Израиль в нарушение Устава ООН и международного права разбомбил его. Погибли 11 иракцев, реактор не подлежал восстановлению. Несмотря на мировое возмущение и все правомерные требования, Израиль так и не компенсировал ущерб. Этот эпизод называют примером превентивного удара.

Считается, что операция не выполнила поставленной цели и не прекратила ядерную программу Ирака, а только перевела ее в секретный режим, но впоследствии Дик Чейни, будучи министром обороны США, озвучил благодарность Израилю, поскольку уничтожение реактора облегчило операцию «Буря в пустыне» в 1990–1991 годах, когда США сами бомбили ядерный центр Ирака. – Прим. пер.

77

Отсылка к крылатой фразе Уинстона Черчилля о бессмысленности атомного оружия: «Если вы продолжите гонку ядерных вооружений, то добьетесь только того, что будете взрывать руины» (англ. «If you go on with this nuclear arms race, all you are going to do is make the rubble bounce»). – Прим. ред.

78

Younger S. M. The Bomb: A New History. New York: HarperCollins, 2009. P. 117, 122.

79

Wilson W. Five Myths about Nuclear Weapons. Boston: Houghton Mifflin Harcourt, 2013. P. 116, 121.

80

JFK American University Commencement Address // American Rhetoric. 1963. June 10. Washington, DC. URL: https://www.americanrhetoric.com/speeches/jfkamericanuniversityaddress.html.

81

Цит. по: DVD Nuclear Tipping Point, Nuclear Security Project, 2010. URL: https://www.nti.org/about/projects/nuclear-tipping-point/.

82

Shultz G. P., Perry W. J., Kissinger H. A., Nunn S. A World Free of Nuclear Weapons // Wall Street Journal. 2007. January 4. A15.

83

Shultz G. P. et al. Loc. cit.

84

Цит. по: Wolverton M. Scientists and Strategists Contemplate the Increasing Odds of Nuclear War // Undark. 2017. April 18. URL: https://undark.org/2017/04/18/contemplating-nuclear-armageddon-war/.

85

СНВ-3 предусматривал сокращение ядерных арсеналов и их инспекцию. Был приостановлен в 2020 году из-за эпидемии коронавируса. Затем в 2022 году, после начала СВО на Украине, Россия отказала США в инспекции, заявляя, что российские инспекторы не могут попасть в США из-за санкций. В 2023 году Россия приостановила участие в договоре в части инспекций, но обещала соблюдать его ограничения и процедуры. – Прим. пер.

86

Вопреки предыдущим заявлениям, администрация Байдена развивала торговлю оружейными ядерными материалами, вместе с Биллом Гейтсом вкладывалась в развитие «быстрых» ядерных реакторов, ранее применявшихся только для создания плутония, впервые с 1960-х поддерживала создание гражданского реактора с оружейным топливом, а также приняла решение модернизировать термоядерную гравитационную бомбу (в 2023‐м году прошли испытания новой версии). И это далеко не все нововведения этой администрации, связанные с военной областью. – Прим. пер.

Content

Марк Волвертон
Бомба
Как ядерное оружие изменило мир

Предисловие к русскому изданию

Предисловие

1 Введение: большая разница

Основы

Различия без разницы

Уничтожение со взаимными гарантиями

Сила восприятия

2 Рассвет над «Тринити»: начало ядерного века

Тайны творения

Путь к Бомбе

Создание «Штучки»

Дождь разрушений

3 Приручение ядерного джинна: новые надежды и новые угрозы

Конец света или рай?

Водородный век

4 На грани: опасные моменты и ядерные кризисы

Тень Армагеддона

180 километров до Армагеддона

Игроки повышают ставки

Уроки и удачи

Случайности и происшествия

5 Ярче солнца: на что способно ядерное оружие

Теория

Практика

6 Сдерживание и конец света: ядерные теории и соглашения

Превосходство и конкуренция

Шаткое положение

Меры и контрмеры

Стол переговоров

Новый период максимальной опасности

Поиск выхода

Старые и новые угрозы

7 Концы света: ядерное оружие и популярная культура

Инопланетные ультиматумы и радиоактивные мутанты

Не всхлип…

Армагеддон на заднем дворе

8 Выбор

Почему мы еще живы?

Темные лошадки

Для каждой работы – свой инструмент

Нулевой вариант (более или менее)

Глоссарий

Дополнительная литература

Техническая сторона

История

Примечания