Геннадий Левицкий

Византийский путь России

Предисловие

Национальная идея, идеология ― эти призрачные нематериальные вещи значили для государств больше, чем эффективное оружие и укрепленные города, высокоразвитое производство и природные богатства. Эфемерную мечту невозможно измерить ни в каких единицах. Но она сплачивала народ в единое целое, заставляла каждого гражданина гордиться своей родиной, ее историей и верить, что избранный путь правильный.

Создать эффективную идеологию, как сказал бы один исторический деятель, задача архиважная; недостаточно иметь страну с огромной территорией и приличным населением, ― все это надо куда‑то вести. Топтание на месте приводит к развалу. Народ, воодушевленный, вооруженный глобальной мечтой, легко вести куда угодно, ― даже на верную гибель.

Оказывается, у России когда‑то был великолепный идеологический базис: «Москва ― Третий Рим». Лозунг, появившийся на свет после гибели Византийской империи, периодически вызывал скептическое отношение, насмешки, ненависть и зависть. И все же… Истребить путеводную звезду не удалось ни революциям, ни войнам, хотя порой идея работала на уровне подсознания. За многие столетия русское государство настолько пропиталось восточной наследницей Рима, что уже не могло быть похожим на европейский Запад; точно так же, как отличаются от Франции Китай, от Германии Япония. Эти особые цивилизации вызывают раздражение Запада и поныне, их можно не принимать, ругать и ненавидеть, но в целом они не были плохими.

Избранный Россией путь развития также не был тупиковым. Уже по тому можно судить, что ее наставница ― Византия ― демонстрировала чудеса выживаемости на протяжении целого тысячелетия.

Заставить жить мир по определенным правилам пытались некоторые страны или группы стран с тех пор, как на земле появилась государственность. Раса господ и варвары существовали всегда; однако главным критерием лидерства являлось не умственное развитие народа, но обычная сила. Довольно абсурдно и смешно слышать, когда персов называли варварами македоняне ― вчерашние пастухи; объединенные в непобедимую фалангу, они все сметали на своем пути под руководством безумца‑героя Александра, уничтожали города, сжигали царские дворцы, рубили во время дележа произведения искусства, губили все, что невозможно унести. Вопрос не в том, чтобы спустя тысячелетия определить какой народ был отсталым, а какой нес более высокую культуру, ― и с высоты своего времени благословить уничтожение Цезарем отсталых галлов. На практике оказывается, что вполне образованному человеку и сейчас трудно понять элементарную вещь: каждый народ имеет право и должен развиваться по своим законам, диктуемым обычаями, природной средой, менталитетом, что нет универсальных правил существования. Как свидетельствует исторический опыт: залог успешного развития человечества заключается не в стандартизации, но в многообразии культур. Главное, чтобы народ имел великую цель, видел пути ее достижения…

Пример Александра Македонского ― это наглядное свидетельство того, как маленький, не самый развитый народ, но охваченный единой мечтой, громил в разы превосходящие силы персов. Малочисленные македоняне, словно нож масло, разрезали самые густонаселенные области планеты. Современные исследователи подозревают манипуляцию с цифрами, потому, что историю пишут победители ― бесполезный труд: сила не в количестве, а в качестве.

В русской истории достаточно эпизодов, когда страна неловко себя чувствовала из‑за того, что она отличается от соседнего Запада. Что ж, перенимать все лучшее у соседей ― это нормально, но другое дело ― слепо копировать идеологию, образ жизни, мысли и привычки. Ничего хорошего не получалось когда Россия пыталась свернуть с эксклюзивного византийского пути. Экспорт чужой жизни приводил к дезорганизация жизни собственной.

Россия неторопливо и размеренно шла своей дорогой, ― запрягать в этой стране любили медленно, и попытка ускорить процесс порождала хаос. Впрочем, ехала Россия довольно быстро: в начале 20‑го века по большинству экономических показателей она сравнялась с хваленым Западом и нашла свое уважаемое место в мировой системе. Что касается культуры, то русская литературная классика XIX – начала XX ст. переведена на все мало‑мальски значимые языки планеты, и по сей день считается верхом совершенства.

Исключительно разрушительное действие в России произвел марксизм, который был привнесен сюда в совершенно извращенных формах; собственно, им прикрывались силы, имевшие мало общего с учением Маркса. После слома старой государственной машины и грандиозных социальных потрясений, Россия трусцой побежала за странами капитала ― в надежде догнать и перегнать их. Новая машина, спустя несколько поколений граждан, испивших до дна чашу страданий, стала тормозить, а потом и вовсе сломалась. Сегодня создается новый локомотив, но и современный механизм интенсивно пытается вобрать в себя западные ценности, упорно стремится влезть в чужую оболочку. Точно так же пытался скопировать все Петр I, и порой дело доходило до смешного… если бы России до сих пор не приходилось пожинать горькие плоды его экспериментов.

Сегодня, средства связи и коммуникаций позволяют перенимать новшества гораздо скорее, чем триста лет назад. Прогресс движется невиданными темпами, ― в этом не было бы ничего плохого, если б экономический рост подкреплялся духовным развитием. Но нет никаких намеков на аналог мощнейшего средневекового Возрождения: тиражи книг падают, экран телевизора предпочитает развлекать граждан, а вовсе не призывает задуматься о смысле их существования, о судьбе страны и планеты. Все заняты улучшением только своей отдельно взятой жизни, все одержимы лозунгом, когда‑то погубившим Рим: «Хлеба и зрелищ!» Еще хуже, когда единственной заботой крупных предпринимателей и власть держащих является спокойствие народа. Но ведь народ должен волноваться и болеть, по крайней мере, за свою страну, если не получается за весь мир. Все вместе мы куда‑то движемся, как бы ни хотелось воскликнуть довольному буржуа: «Остановись мгновенье! Ты прекрасно!».

Впору задуматься: так ли необходима бешеная гонка технологий ― именно они сегодня определяют лидера? Не настало ли время всему миру поучиться у царской России размеренной неторопливости? Прогресс приносит не только процветание и облегчение жизни ― он и губит жизнь. Человечество создало множество способов убить себя, и вскоре будет достаточно одного сумасшедшего гения, чтобы уничтожить планету. Все чаще происходят катастрофы и трагедии по вине человеческого фактора. Эпидемии новых загадочных болезней берутся из ниоткуда, человек своей деятельностью нарушил экологический баланс земли: природа свирепствует, ежегодно принося сюрпризы в виде цунами, землетрясений, парникового эффекта. Земля устала от человека. Спешить уже некуда. Еще немного и под водой окажутся и голландцы, терпеливо отвоевывавшие землю у моря, и англичане, и большинство стран преуспевающей Европы. Человечеству самое время накладывать вето на изобретательский процесс, чтобы окончательно не превратиться в заложника своих изобретений, раба создаваемых механизмов. Пожалуй, луддиты первыми увидели обратную сторону медали явления по имени прогресс. Однако это чужая история, а мы вернемся к своей: в ней не меньше поучительного, чем в английской.

«Москва ― Третий Рим» ―этот слоган не был пустым звуком, не был он и простым отражением имперской, то есть, захватнической политики. Россия действительно взяла у Византии все лучшее, что составляет государственность, что делает страну сильной и культурной. Прежде всего, это христианство и царская власть со всеми атрибутами и символами. Это первые книги и школы, мозаика и фрески, иконы и тончайшие произведения искусства, храмы и целые города, создаваемые с помощью византийских мастеров… Не случайно большевики ненавидели этот осколок великой римской империи до такой степени, что репрессировали почти всех ученых‑византиноведов, более счастливые бежали на чужбину. Новая власть нуждалась только в Иванах, забывших историю страны и не помнящих собственного родства, чтобы строить на пепелище великого государства принципиально новое общество, подвластное красным божкам.

Революция 1917 года сломала старый мир и повела к светлому будущему. Путь оказался в никуда.

Что мы сегодня знаем о Византии из той дозированной информации, которую позволялось нам получать? Знаний от учеников средней школы много не требовалось по истории государства, которое лучше всего забыть и не вспоминать, ― ровно столько, чтобы заполнить пустоту на карте средневековой истории. Итак, мы знаем, что такое государство было, и оно было очень слабым: то князь Олег прибьет щит на ворота Царьграда, то крестоносцы его мимоходом захватят, а турки и вовсе изничтожили. И еще, особо любознательные из книг и фильмов могут узнать, что византийцы были хитрые и подлые, и что у них были евнухи.

Может быть, не извлекать из забвения старую теорию? Но, без новой все равно не обойтись, идеологический велосипед придется тогда изобретать ― его требует человеческая природа. Человек ― существо коллективное, лишь единиц удовлетворяет монашество и отшельничество. И даже сейчас, во времена индивидуалистического общества потребления, когда легко ломаются границы, меняется гражданство и рвутся семейные связи: «Где хорошо – там и родина», ― человек желает быть нужным другим людям, он беспокоится, когда долго молчит его телефон, он желает быть частью чего‑то, если не великого, то большого и сильного. Погоня за благополучием утомляет, она не дает пищи для души, и не всем удается найти свое место в мире машин и компьютерных технологий. Опустошенные прогрессом души становятся легким уловом для различных сект, профашистских и расистских организаций.

Жизнь без великой идеи ― это балансирование над пропастью. Именно в такой ситуации была Европа, перед тем как чеканным шагом по ее городам и странам прошел фашизм. Испанский социолог Ортега‑и‑Гассет еще в 1930 г. чувствовал, что грядет что‑то ужасное:

«Проблема в том, что Европа осталась без морали. Человек массы отбросил устаревшие заповеди не с тем, чтобы заменить их новыми, лучшими; нет; суть его жизненных правил в том, чтобы жить, не подчиняясь заповедям. Не верьте молодежи, когда она говорит о какой‑то «новой морали»… Те, кто говорят о «новой морали», просто хотят сделать что‑нибудь безнравственное и примериваются, как бы поудобней протащить контрабанду».

В погоне за прогрессом, человек топчет свою культуру, историю. Показательно, как за несколько десятилетий упали тиражи книг и журналов исторической тематики, а также книг, заставляющих задуматься над смыслом жизни. Издатели смирились с ситуацией и выбрасывают на рынок новые и новые горы развлекательной литературы, не требующей приложения мыслительных усилий. Но удовлетворения нет, и народ, спустив в мусоропровод очередной томик легкого жанра, краем уха слушает: не появился ли новый Фэн‑шуй, новая секта, обещающая чудесное спасение…

А ведь была идея, грандиозная, которая почти тысячелетие объединяла россов, вселяла в них уверенность в правильности избранного пути, была путеводной звездой!

В конце концов, Россия обязана Византии очень‑очень многим, и вспомнить о ней не будет лишним. Но главное, прежде чем идти вперед, необходимо познать себя, оценить свой исторический путь. Между заявленной темой попытаемся выяснить: нужна ли России демократия западного образца,… либо ее сможет вести к процветанию сильный правитель,… либо ей предпочтительнее другое государственное устройство…

Испанский социолог утверждает, что в истории невозможно найти ответы на вопросы, поставленные современностью. Однако… не о нынешнем ли времени он писал в 1930 г.? Его далекие тревоги, ставшие для нас историей, актуальны как никогда:

«Развитая цивилизация всегда полна тяжелых проблем. Чем выше ступень прогресса, тем больше опасность крушения. Жизнь все улучшается, но и усложняется. Конечно, по мере усложнения проблем средства к разрешению их совершенствуются. Но каждое новое поколение должно научиться владеть этими средствами. Среди них ― чтобы быть конкретным ― есть одно, особенно полезное именно для сложившейся, зрелой цивилизации: хорошее знание прошлого, накопление опыта, одним словом ― ИСТОРИЯ. Историческая наука совершенно необходима для сохранения и продления зрелой цивилизации не потому, чтобы она давала готовые решения для новых конфликтов, ― жизнь никогда не повторяется и требует всегда новых решений, ― но потому, что она предохраняет нас от повторения ошибок прошлого. Если же человек или страна, проделав долгий путь и очутившись в трудном положении, вдобавок теряет память и не может использовать опыта прошлого, тогда дело плохо».

Византия и Русь. Второй Рим

Вечный Рим: жизнь после смерти

Принято считать, что Римская империя разделилась на Западную и Восточную в 395 г. То был год смерти императора Феодосия, блестящего дипломата, талантливого военачальника. Именно при нем окончательно было сломлено язычество и ликвидированы последние его символы: разрушено большинство языческих храмов, запрещены Олимпийские игры, потушен священный огонь богини Весты. За эти деяния Феодосий удостоился от церкви титула «Великий». При всем своем величии император понимал, что единство государства сохранить не удастся и фактически его разделил. Он завещал старшему сыну, Аркадию ― Восток, а младшему, Гонорию ― Запад.

Реакцию населения гигантской мировой державы не понять нынешним политикам, растащившим Советский Союз по кускам. Еще долгие столетие римляне отказывались верить свершившемуся; и Запад, и Восток чувствовали себя частью единого, могучего, целого. Децентрализаторские тенденции разделили мир на две части, но многочисленные народы, населявшие Византию, продолжали считать себя римлянами, ромеями вплоть до ее падения в 1453 году.

Латинский язык еще долгое время оставался языком византийской знати, делопроизводства и права. Свод законов, большей частью доставшийся в наследство от Рима, был просеян с учетом времени и издан на латинском языке. Однако императорские указы продолжали выходить и после завершения работ по кодификации, ― такие указы именовались новеллами. В 1‑й половине VI в. императору Юстиниану (527–565 гг.) пришлось сообразовываться с тем, что большинство населения страны разговаривает на греческом языке. В одной новелле император объясняет: «Мы этот закон написали не на отечественном языке, но на разговорном греческом, чтобы закон всем был известен из‑за легкости понимания».

Византией Восточную империю стали именовать только в 14 в. европейские источники; ее самоназвание было по‑прежнему ― Романия. Современную же транскрипцию государству дал греческий город Византий, основанный около 660 г. до н. э. Римский император Константин заново его отстроил и 11мая 330 г. объявил своей столицей. С тех пор древний греческий город мы знаем как Константинополь.

Античные историки часто именовали Рим Вечным городом. Как мы видим, это не было простым отражением римской гордыни: даже взятый и разграбленный варварами, Рим продолжал жить в умах и сердцах, продолжал оказывать влияние на бытие планеты.

Местоположение «Нового Рима» (так Константинополь часто именовался даже в официальных документах) было чрезвычайно выгодным. Город стоял на перекрестке торговых дорог: из Европы в Азию, из Африки в Европу; он контролировал самый оживленный морской путь из Средиземного моря в Черное. С другой стороны, в отличие от Рима, Константинополь находился на приличном удалении от варварских орд, которые вдруг снялись с традиционных мест обитания и обрушились на античный мир.

Великолепно украшенный город принял из Рима большинство учреждений ― был отстроен даже форум и некое подобие Марсова поля; и наконец, для особенно капризных сенаторов Константин велел построить дворцы, являвшиеся точной копией их римских жилищ.

Таким образом, не вызывает никаких возражений желание Константинополя называться «Вторым Римом».

После того, как в 476 г. был низложен последний император Западной империи, владыка Восточной части считался единым правителем Римской империи. Претензии ему было чем подкрепить. Византия (будем пользоваться привычным современным термином, хотя и далеким от исторической действительности) включала в себя Грецию, Балканский полуостров до Дуная, Малую Азию, Сирию, Палестину, Египет, восточную Армению и южный берег Крыма. Давно обжитые, густонаселенные земли Европы, Азии и Африки имели огромный экономический потенциал. Империя не только сумела отразить волны варварских орд, которые уничтожили западную сестру, но и сама часто переходила в наступление.

Крупнейшая попытка воссоединить Запад и Восток связана с именем выдающегося государственного деятеля ― императора Юстиниана I. Сын простого иллирийского крестьянина, ― он сделал головокружительную карьеру. Биография императора служит ярким подтверждением тому, что гений всегда достигнет желаемого, если при этом будет трудиться днем и ночью. Юстиниан был прирожденным политиком, и он не мог им не стать, как это видно из характеристики, данной Прокопием Кесарийским. Коварный и двуличный, он был превосходным актером и умел проливать слезы не от радости или горя, но искусственно вызывая их в нужное время по мере необходимости. Неверный друг, неумолимый враг, легко податливый на зло, он не брезговал доносами и был скор на наказания. Вместе с тем, Юстиниан позиционировал себя доступным и милостивым ко всем, кто к нему обращался. Он никогда не гневался на тех, кто стоял перед ним или говорил не так, как подобает. И также он никогда не выказывал смущения перед тем, кого собирался погубить, врагов Юстиниан уничтожал с холодной расчетливостью. Он никогда наружно не проявлял ни гнева, ни раздражения по отношению к тем, кто ему досадил. Во внешности его ни тогда, ни позже ничего не было от царского достоинства, да он и не считал нужным блюсти его, но и языком и внешним видом, и образом мыслей он был подобен варвару. Он почти не испытывал потребности во сне и никогда не ел и не пил досыта, но ему было достаточно едва прикоснуться к еде кончиками пальцев, чтобы прекратить трапезу. Казалось, для него это дело второстепенное, навязанное ему природой, ибо он зачастую по двое суток оставался без пищи.

В поисках невесты Юстиниан еще меньше руководствовался светскими условностями; избранница оказалась танцовщицей и актрисой. Но даже, не профессия женщины делала ее не слишком приемлемой партией для императора. Дело в том, что Феодора подрабатывала проституцией и проявляла неуемную энергию в предании пороку. Пожалуй, в мировой истории была только одна любительница наслаждений, с которой она могла сравниться; это ― Мессалина. «В самом деле, ― повествует Прокопий Кесарийский, ― никто не был так подвластен всякого рода наслаждениям, как она. Ибо она часто приходила на обед, вскладчину сооруженный десятью, а то и более молодцами, отличающимися громадной телесной силой и опытными в распутстве, и в течение ночи отдавалась всем сотрапезникам; затем, когда все они, изнеможенные, оказывались не в состоянии продолжать это занятие, она отправлялась к их слугам, а их бывало порой до тридцати, спаривалась с каждым из них, но и тогда не испытывала пресыщения от этой похоти». Впрочем, неизвестно, насколько справедлив к императрице этот древний любитель сенсаций ― Прокопий.

При этом Феодора была необычайно умна, красива, и безумно обольстительна ― она виртуозно околдовала императора, и тот, позабыв о людской молве и приличиях, увенчал блудницу царской диадемой.

Феодора активно вмешивалась в государственные дела и была наилучшей помощницей Юстиниану, более того, по свидетельству древнего автора «они в своей совместной жизни ничего не совершали друг без друга». Правили Юстиниан и Феодора любопытным образом: во всех спорах подданных, разногласиях религиозных организаций или стран, император и его жена выступали за противоположные стороны и еще больше разжигали конфликт. В результате, кто бы ни побеждал, в выигрыше оказывалась правящая чета. «Строя подобные козни, ― по словам Прокопия, ― они всегда пребывали в согласии между собой и, создавая видимость раздора, разъединяли своих подданных, прочно укрепляя таким образом свою тиранию».

Странный тандем крестьянина и проститутки ― безумно талантливых ― сделал невозможное: римская империя восстала почти что в границах 200‑летней давности. Полководцы Юстиниана уничтожили королевства вандалов (534 г.) и остготов (554 г.), а также отобрали ряд территорий у вестготов (554 г.). Власть Византии распространилась на Северную Африку (до территории современного Марокко), Италию, южную часть Испании, Истрию и Далмацию; власть Константинополя утвердилась и на островах: Сицилии, Корсике, Сардинии, Балеарских… На некоторое время чудо свершилось ― Средиземное море вновь стало внутреннем морем ромеев.

Увы! Отвоеванные земли перестали быть римскими. В Италию устремились лангобарды и вскоре они, а не римляне, будут составлять большую часть населения Апенинского полуострова, Далмацию заселяли сербы и хорваты, различные варварские племена обосновались в Испании, Северной Африке, Галлии… Они не стремились в единое государство, и у реконкисты Юстиниана отсутствовало будущее.

Однако еще многие века византийский император считался властителем вселенной; все многочисленные короли, князья ― вполне независимые и могущественные ― правили с его высочайшего позволения. Титул византийских императоров тщательно оберегался. Показательна история Карла Великого, который на руинах древнего Рима создал огромнейшую империю, включавшую территории современных Франции, Западной и Южной Германии, Северной и Средней Италии, Бельгии, Голландии, Австрии и Северо‑Восточной Испании. Завоеватель долго не решался принять титул императора и пытался представить дело так, как будто корону он получил помимо собственной воли. По свидетельству биографа Карла, Эйнгарда, осенью 800 г. великий франк прибыл в Рим для улаживания спора между папой Львом Ш и местной знатью. «Неожиданно» во время рождественской мессы 25 декабря в соборе святого Петра папа приблизился к Карлу и возложил на его голову императорскую корону. Находившиеся в храме франки и римляне громкими возгласами одобрили жест папы: «Да здравствует и побеждает Карл Август, Богом венчанный великий и миротворящий римский император». Согласно Эйнгарду, Карл подобного акта «совершенно не желал и утверждал, что если бы знал заранее о замысле папы, то в тот день не пошел бы в церковь, несмотря на то, что это был один из главных праздников». Могущественный франк «с великим терпением переносил зависть римских (Византийских) императоров, негодовавших на то, что он принял это звание. Их упорство Карл победил своим великодушием, которым он, несомненно, их превосходил, посылая к ним частые посольства и в письмах называя их братьями».

Согласно сведениям хроники, Карл Великий предложил руку и сердце вдовствующей императрице Ирине. Хотя в 800 г. правительнице Византии было 50 лет, она благосклонно приняла сватовство. Мечта о соединении Запада и Востока в единую империю снова замаячила на горизонте, но… в 802 г. «невеста» Карла Великого была свергнута и отправлена в ссылку.

Лишь в 812 г. после ряда неудач в войне с болгарами, властитель Византии заключил договор с Карлом Великим и пожаловал ему титул василевса. Эта милость обошлась последнему не дешево: император франков уступил Михаилу I ряд территорий (в числе прочих, Венецию).

Еще с большей ненавистью Константинополь встретил следующего конкурента: в 962 г. германский король Отон был объявлен императором так называемой «Священной Римской империи». Византийский двор неизменно относился к новоявленным императорам как к узурпаторам, и долгие века им мстил. Не меньшую ярость в XII столетии у Мануила Комнина вызывал Фридрих Барбаросса, посмевший надеть императорскую корону. Против германца византийский двор строил столь изощренные козни в Италии, что тому пришлось совершить пять походов в эту страну. Потерпев неудачу в последней кампании и едва не лишившись жизни, Фридрих оставил Италию в покое.

В 1189 г. Фридрих Барбаросса принял участие в Третьем крестовом походе. Его путь лежал через Византию, ― естественно, далеко не дружественную. Император Исаак Ангел приказал бросить в тюрьму послов Фридриха, а от него самого потребовал заложников и обязательств в том, что большая часть завоеванных земель отойдет к Византии. Такую наглость Барбаросса не мог оставить без ответа, и за свою опрометчивость византийцы дорого заплатили. Вместо Палестины германский император принялся опустошать византийские земли не хуже турок: он взял Адрианополь и направился к столице. Пришлось Исааку вступить в переговоры с разволновавшимся германским императором, и как можно скорее переправить его поближе к Святой земле. Вероятно, византийцы страшно обрадовались, когда Фридрих во время переправы через речку Селиф упал с коня и так глупо утонул.

Византийцы люто ненавидели только тех, кто осмеливался надеть на голову императорскую корону. В остальном, хотя они и вели войны, но никого не считали непримиримыми врагами, и всегда, при малейшей возможности, решали конфликты мирным путем. Иногда случались и парадоксы: пока сражались армии, во враждебной стране византийские купцы торговали, трудились греческие зодчие и прочие мастера.

В VII в. на землях Азии и Африки появился молодой сильный хищник ― арабы. Они методично отнимали у Византии одну территорию за другой: с 625 по 637 гг. власть арабов распространилась на Месопотамию, Сирию, Палестину, в 650 г. Византия потеряла Египет, а затем и прочие владения на Африканском континенте.

Во времена Константина IV арабы несколько лет подряд осаждали Константинополь. Отчасти столица была спасена изобретением так называемого «греческого огня». Взрывоопасная смесь в специальных сосудах выбрасывалась на палубы вражеских кораблей и при падении воспламенялась. Страшная сила сжигала арабские корабли, и потушить их было невозможно, так как «греческий огонь» горел даже на воде. Состав новейшего оружия византийцы хранили в строжайшей тайне.

Лишившись ряда территорий, ― впрочем, многие из них в силу сепаратистских тенденций, были тяжким балластом для Константинополя, ― Византия сплотила силы и отстояла Малую Азию; одновременно было нанесено поражение арабскому флоту, который хозяйничал в Средиземном море и угрожал столице ромеев. Ценой неимоверных усилий Византия закрыла собой Европу от арабского нашествия; завоевателям пришлось двигаться кружным путем: через Северную Африку и Гибралтарский пролив арабы добрались до Испании, но силы были уже не те…

Византия всегда была чужой остальному миру; своеобразным государством‑изгоем она стала в силу многих обстоятельств, которые можно привести к одному знаменателю ― зависти. Восток вскоре стал мусульманским и превратился в антагонизм христианской Европы и, естественно ― Византии; Западная Римская империя, заселенная теперь варварскими племенами и разделенная на большие и малые государства, смотрела на бывшую сестру с ее древней культурой и традициями как на нечто, не менее непонятное, чем мусульманский Восток; с вожделением взирали на богатства Византии северные народы: болгары, русские, сербы, печенеги. И вопреки всему Византия стояла, действуя силой, золотом, хитростью и коварством; периодически она теряла свои территории, но иногда переходила в наступление, раздвигая свои границы во все стороны света. Множество раз государство ромеев оказывалось на краю гибели, но всегда в критический момент случалось чудо, и сожженная птица Феникс вновь расправляла крылья.

Точно также наследница Византии ― Россия ― спустя сотни лет займет львиную долю Европы и Азии, точно также ее будет бояться и не понимать Европа, не станет она своею и для Азии. И Россию будут пытаться покорить многие; она победит всех, сохранит необъятные земли, но начнет их терять, когда свернет с определенного судьбою тысячелетнего пути, когда займется ненужными поисками и экспериментами… Об этом позже, а пока рассмотрим взаимоотношения Византии со славянским миром.

Русские под Константинополем

Император Юстиниан воевал со всей планетой ― в Европе, Азии и Африке; в пылу грандиозных сражений и походов, имевших целью восстановить Римскую империю, он проглядел одну мелочь. На Балканах заявила о себе еще одна сила; «с того времени, как Юстиниан принял власть над Римской империей, гунны, славяне и анты, делая почти ежедневно набеги, творили над жителями этих областей нестерпимые вещи. Я думаю, ― утверждает Прокопий Кесарийский, ― что при каждом набеге было убито и взято в плен римлян по 200000 человек, так что эта страна повсюду стала подобной скифской пустыне».

Войска Юстиниана периодически выбрасывали славян и болгар за Дунай, но нашествия повторялись все чаще и чаще. Так возник славянский вопрос, а в следующем столетии он станет для Византии первостепенным.

Славяне облюбовали уголок Европы и не собирались его оставлять. Даже отпор Византии не мог ничего изменить: территория старых римских провинций обезлюдела и была обречена на заселение новым этническим элементом. Первое знакомство было не слишком дружелюбным, но Византия добивалась нужного результата различными способами.

В империи широко практиковалась политика переселения народов, ― отчасти ее копировал Советский Союз, она не потеряла актуальности и для сегодняшней многонациональной России. Но если сталинская перетасовка народов осуществлялась насильственными методами, то византийцы старались заманить требуемую национальность в нужное им место лучшими условиями проживания. Император Юстиниан II переселил 30 тысяч славян из Македонии в Малую Азии, впоследствии они использовались для борьбы с арабами. Византия, как никакая другая страна, умела извлекать максимальную пользу из международной ситуации. И потому о византийцах ― блестящих политиках ― и по сей день бытует расхожее мнение, как о людях необычайно коварных.

Иногда политика переселений и дроблений народов, имевшая целью сохранить межнациональный мир, приносила неожиданные плоды. Таким сюрпризом стало восстание Фомы Славянина, вспыхнувшее около 820 г. и потрясшее империю до самого основания. Кроме славян, переселенных в Азию, в нем участвовали грузины, армяне, персы; в союз с Фомой вступил Арабский халифат, на его сторону перешел флот Эгейского моря. Вскоре в руках Фомы Славянина оказалась почти вся Малая Азия; около года восставшие осаждали Константинополь. И тут, каким‑то непостижимым образом, в числе союзников гибнущей Византии оказались болгары… Фома Славянин вскоре попал в плен, был выдан императору и казнен.

Далее Византийскую империю ожидали лучшие времена; ее последний подъем и расцвет связан со знаменитой Македонской династией (867 – 1057 гг.), основанной выходцем из македонских крестьян Василием I. Болгары еще получат страшную «благодарность» от византийцев.

И все же надо признать очевидную истину: война не являлась излюбленным рычагом византийской политики. Это обстоятельство кажется странным, так как с самого рождения Византия заявила претензии на мировое господство и не отказывалась от них даже в трудные для страны времена…

Великий город манил своими богатствами, казалось, все народы планеты. Как только какое‑то племя собирало приличную дружину, то считало своим долгом навестить столицу мира. Росы (русы) не стали исключением; первый их поход на Константинополь связывается с именами князей Аскольда и Дира. В 860 г. они приблизились к византийской столице на двухстах судах. Согласно сведениям летописей, вместимость русских судов X в. составляла от 40 до 100 человек, и значит, в походе участвовало не менее 8000 тысяч воинов.

Нашествие росов принесло немало бед византийцам, и современник событий ― патриарх Фотий ― оценивает вторжение северного народа как наказание Византии за грехи:

«Что это? Что за гнетущий и тяжкий удар и гнев? Откуда обрушилась на нас эта страшная гроза гиперборейская?… Откуда низвергся этот нахлынувший сплошной варварский град…»

В своей гомилии (проповеди) Фотий уподобляет вылазку росов национальному бедствию:

«Горе мне, что вижу народ жестокий и дикий безнаказанно обступившим город и грабящим пригороды, все губящим, все уничтожающим ― поля, жилища, стада, скот, жен, детей, стариков, юношей ― все предающим мечу, не слушая никаких воплей, никого не щадя. Погибель всеобщая! Как саранча на ниву и как ржа на виноградник, точнее ― как вихрь, или буря, или ураган, или не знаю что еще, обрушившись на нашу землю, он погубил целые поколения жителей. Блаженны те, кто пал жертвой кровавой руки варвара, ибо, погибнув, они тем скорее избежали переживания охвативших нас отчаянных бедствий…»

Набег стал полной неожиданностью для Константинополя, византийцы были поражены наглостью народа, который до тех пор считался незначительным и далеким. Северные воины разграбили окрестности столицы, разорили предместья, свирепо перебили оказавших сопротивление ромеев и безнаказанно окружили город. После этого византийцы и вовсе упали духом.

Видимо это была первая попытка росов заявить о себе на международной арене. «Народ незаметный, народ, не бравшийся в расчет, народ, причисляемый к рабам, безвестный ― но получивший имя от похода на нас…», ― пишет патриарх о неожиданной грозе Константинополя.

Фотий говорит, что росы добровольно прекратили осаду и расценивает это как чудо. Напрашиваются более реальные причины: таким количеством воинов взять Константинополь не представлялось возможным, а добычи росы немало взяли в предместьях столицы. Другие авторы утверждают, поход росов был не столь удачным. Они потеряли много кораблей: по одной версии ― были застигнуты бурей, по другой ― от действий византийского флота.

В 907 г., согласно сведениям «Повести временных лет», росы совершили более масштабный поход на Константинополь. Князь Олег, «оставив Игоря в Киеве, взял же с собою множество варягов, и славян, и чуди, и кривичей, и мерю, и древлян, и радимичей, и полян, и северян, и вятичей, и хорватов, и дулебов, и тиверцев, известных как толмачи: этих всех называли греки «Великая Скифь». И с этими всеми пошел Олег на конях и в кораблях; и было кораблей числом 2000».

И снова росы обнаруживают варварскую бесчеловечность; на этот раз их поведение описывает русский летописец, а не византийские авторы.

Волю защитников Константинополя парализовала не только жестокость врагов, но и тактика Олега. Князь велел своим воинам поставить на колеса корабли, «и когда подул попутный ветер, подняли они в поле паруса и пошли к городу». Зрелище фантастическое, но такое вполне могло иметь место. Нужда заставляла варягов приспосабливаться к судоходству без воды, так как на пути «из варяг в греки» приходилось по суше преодолевать некоторые участки пути, опять же существовали трудности с днепровскими порогами. Корабли строились с таким расчетом, чтобы их можно было спокойно извлекать из воды и передвигать по суше.

Византийцы испугались и отправили послов к Олегу со слезными просьбами:

– Не губи города, дадим тебе дань, какую захочешь.

При этом греки еще раз решили попытать счастья, но не в открытой битве: Олегу послали лучшее вино и яства, но обильно сдобренные ядом. Русский князь раскусил хитрость византийцев, и тем ничего не осталось, как принять самые жесткие условия мира: «Что хочешь, дадим тебе».

Олег даже не просил, он «приказал… дать воинам своим на 2000 кораблей по 12 гривен на уключину, а затем дать дань для русских городов: прежде всего для Киева, затем для Чернигова, для Переяславля, для Полоцка, для Ростова, для Любеча и для других городов: ибо по этим городам сидят великие князья, подвластные Олегу».

Невиданные привилегии получили русские послы и купцы:

«Когда приходят русские, пусть берут содержание для послов, сколько хотят, а если придут купцы, пусть берут месячное на 6 месяцев: хлеб, вино, рыбу и плоды. И пусть устраивают им баню ― сколько захотят. Когда же русские отправятся домой, пусть берут у царя на дорогу еду, якоря, канаты, паруса и что им нужно».

В знак победы повесил Олег свой щит на ворота Константинополя.

«Первыми словами нашего договора помириться с вами, греки, и станем любить друг друга от всей души и по всей доброй воле…», ― гласит «Повесть временных лет». Но в этом, грабительском мире были заложены основы для новых военных столкновений, ибо русские уже познали богатства Византии и не перестали их желать, а Византия не прочь была отомстить за невиданный позор.

Между тем, русские, сами того не сознавая, попали в византийский плен, из которого никогда не выберутся. Византийская организация жизни, культура, церкви и прочие достижения ромейской цивилизации скоро переселятся на Русь и останутся там навечно.

В 941 г. мир русских и византийцев закончился походом князя Игоря на Константинополь. «Повесть временных лет» и Лев Диакон говорят о появлении под Царьградом 10 тысяч русских кораблей, но большее доверие вызывают сведения епископа Лиутпранда Кремонского (ок. 922–972 гг.), оценивающего флот князя Игоря в «более тысячи судов».

Как всегда русские воюют со звериной жестокостью; о чем единодушно сообщают и византийские и русские источники. По словам Продолжателя Феофана:

«Много злодеяний совершили росы до подхода ромейского войска: предали огню побережье Стена, а из пленных одних распинали на кресте, других вколачивали в землю, третьих ставили мишенями и расстреливали из луков. Пленным же из священнического сословия они связали за спиной руки и вгоняли им в голову железные гвозди. Немало они сожгли и святых храмов».

На этот раз удача покинула русских. Подошедшее византийское войско нанесло им поражение. Побитые дружины Игоря укрылись на ладьях, но не спешили покидать прибрежные воды Константинополя. На свою беду русские решили взять реванш в морском бою, ― и у них была надежда совершить это безнаказанно. Страшнейшее и позорнейшее поражение русских подробно описывает Лиутпранд Кремонский:

«Император Роман, услышав об этом, весьма встревожился, ибо отправил свой флот против сарацин и для защиты островов. Проведя в размышлениях немало бессонных ночей, ― Игорь в это время опустошал морское побережье, ― Роман узнал, что в его распоряжении есть еще 15 полуразрушенных хеландий, которые народ оставил (в Константинопольском порту) из‑за их ветхости. Услышав об этом, он велел прийти к нему… кораблестроителям и сказал им:

– Сейчас же отправляйтесь и немедленно оснастите те хеландии, что остались. Но разместите устройство для метания огня не только на носу, но также на корме и по обоим бортам.

Итак, когда хеландии были оснащены согласно его приказу, он посадил в них опытнейших мужей и велел им идти навстречу королю Игорю. Они отчалили; увидев их в море, король Игорь приказал своему войску взять их живьем и не убивать. Но добрый и милосердный Господь, желая не только защитить тех, кто почитает Его, поклоняется Ему, молится Ему, но и почтить их победой, укротил ветры, успокоив тем самым море; ведь иначе грекам сложно было бы метать огонь. Итак, заняв позицию в середине русского (флота), они (начали) бросать огонь во все стороны. Руссы, увидев это, сразу стали бросаться с судов в море, предпочитая лучше утонуть в волнах, нежели сгореть в огне. Одни, отягощенные кольчугами и шлемами, сразу пошли на дно морское, и их более не видели, а другие, поплыв, даже в воде продолжали гореть; никто не спасся в тот день, если не сумел бежать к берегу. Ведь корабли руссов из‑за своего малого размера плавают и на мелководье, чего не могут греческие хеландии из‑за своей глубокой осадки. Чуть позже Игорь с большим позором вернулся на родину. Греки же, одержав победу и уведя с собой множество пленных, радостные вернулись в Константинополь».

Император Роман приказал казнить всех пленных.

Ужас поражения русских помогает оценить и Лев Диакон. Согласно его известиям, император Иоанн Цимисхий обращается к Святославу: «Полагаю, что ты не забыл о поражении отца твоего Ингоря, который презрев клятвенный договор, приплыл к столице нашей с огромным войском на 10 тысячах судов, а к Киммерийскому Боспору приплыл едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды».

Согласно Повести временных лет, выжившие русские оправдывались:

«Будто молнию небесную, ― говорили они, ― имеют у себя греки и, пуская ее, пожгли нас; оттого и не одолели их».

Несмотря на страшное поражение, князь Игорь не оставлял надежду взять Царьград. Повесть временных лет новый поход относит к 944 г. На этот раз князь готовился основательнее:

«Игорь же собрал воинов многих: варягов, русь, и полян, и словен, и кривичей, и тиверцев, ― и нанял печенегов, и заложников у них взял, ― и пошел на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя».

Император предпочел окончить дело миром и направил к Игорю лучших послов с просьбою: «Не ходи, но возьми дань, какую брал Олег, прибавлю и еще к той дани». Одновременно к печенегам было отправлено «паволоки (дорогой ткани) и много золота». У реки Дунай состоялся совет русских дружинников. Еще свежа была память о том, как большую часть флота сжег таинственный негасимый огонь, и потому воины советовали Игорю:

– Если так говорит царь, то чего нам еще нужно, ― не бившись, взять золото, и серебро, и паволоки? Разве знает кто ― кому одолеть: нам ли, им ли?

Пришлось князю довольствоваться данью.

Игорь погиб вскоре после заключения мирного договора с Византией. После него остался трехлетний сын Святослав, фактически власть перешла к жене Игоря ― Ольге. Умнейшая женщина сумела не только отомстить за смерть мужа, но и мудро осуществляла регентство во время малолетства сына, ― она, по примеру матери Александра Македонского, Олимпиады, воспитала настоящего воина и государственного деятеля, завоевателя многих земель и народов. Как и Александр Великий, Святослав прожил недолгую жизнь, но успел совершить много великих дел. Боевой путь Святослав начал в четырехлетнем возрасте. Он участвовал в походе на древлян, от рук которых погиб его отец. По свидетельству русского летописца: «когда сошлись оба войска для схватки, Святослав бросил копьем в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще ребенок». Воеводы произнесли:

– Князь уже начал; последуем, дружина, за князем!

«Когда Святослав вырос и возмужал, ― рассказывает Повесть временных лет, ― стал он собирать много воинов храбрых, и быстрым был, словно барс, и много воевал. В походах же не возил за собой ни возов, ни котлов, не варил мясо, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину или зажарив на углях, так ел; не имел он шатра, но спал, постилая потник с седлом под голову, ― такими же были и все остальные его воины». Войну объявлял Святослав посылая вестников к разным народам со словами:

– Хочу на вас идти!

В княжение Святослава (945–972 гг.) интересы Византии и Руси сошлись на Дунае.

В 967 г. император Никифор Фока отказался платить дань болгарам. По византийской привычке, Никифор хотел решить болгарский вопрос чужими руками. К русскому князю Святославу император отправил патриция Калокира с тем, чтобы за 15 кентинариев золота заполучить наемника для этого дела.

«Росы повиновались, ― сообщает византийский источник, ― на пятом году царствования Никифора… они напали на Болгарию, разорили многие города и села болгар, захватили обильную добычу и возвратились к себе. И на шестом году его царствования они опять напали на Болгарию, совершив то же, что и в первый раз, и даже еще худшее».

Далее все пошло не по планам Никифора, потому что на исторический простор вышли амбициозные личности. Император желал привести в повиновение болгар; его посол, Колокир, хотел сам завладеть императорским троном при помощи русских и обещал Святославу щедрые дары, но у русского князя были свои планы на Болгарию, а возможно и на Византию.

Согласно Повести временных лет, в 967 г. «пошел Святослав на болгар. И бились обе стороны, и одолел Святослав болгар, и взял городов их 80 по Дунаю, и сел княжить там в Переяславце, беря дань с греков».

В то время на Киев напали печенеги; с трудом, под руководством княгини Ольги удалось отстоять город. Киевляне упрекали Святослава:

– Ты, князь, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою покинул, а нас чуть было не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут‑таки нас.

Святослав прибыл в Киев со своей дружиной, прогнал печенегов в степь, но не собирался долго здесь задерживаться. Он создал империю, которая по своим размерам могла сравниться с Византией, ― достаточно сказать, что владения Святослава протянулись от Дуная до Волги, от Новгородской земли до Северного Кавказа и Крыма. Великий завоеватель знал: где слабое место его государства, какая территория наиболее нуждается в княжеской заботе. Матери и своим боярам Святослав ответил:

– Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае ― ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли ― золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы.

Святослав явно лукавил: Переяславец был краем его земли, а не центром, но по всему видно, воинственный князь собирался раздвинуть границы своих владений на запад и юг. После похорон матери Ольги в 969 г., он распределил земли между сыновьями и вернулся в Болгарию. За время его отсутствия ситуация усложнилась: болгары были не в восторге оттого, что византийское владычество сменилось на русское, и предпочитали вернуться под защиту прежнего хозяина; на императорском троне Никифора сменил талантливый военачальник Иоанн Цимисхий.

Святослав некоторое время терзал и грабил Балканский полуостров, и, согласно Лаврентьевской летописи, за малым не дошел до Царьграда, пока, наконец, его войско не было разбито при Аркадиополе. В 971 г. Иоанн Цимисхий организовал грандиозный поход против русских в Болгарии. Византийский флот вошел в устье Дуная, а сухопутная армия отняла у Святослава древнюю болгарскую столицу ― Преславу и его самого осадила в Доростоле.

После трехмесячной осады и ряда поражений израненный Святослав попросил мира у Иоанна Цимисхия; главным условием было беспрепятственное возвращения русских на родину.

Характерно, что Цимисхий, несмотря на военное превосходство и собственное славолюбие, поступил в духе ромеев. По крайней мере, так утверждает Лев Диакон: «Император почитал мир гораздо больше войны, потому что знал, что мир сохраняет народы, а война, напротив, губит их. Поэтому он с радостью принял эти условия (росов), заключил с ними союз и соглашение и дал им хлеба ― по два медимна на каждого. Говорят, что из шестидесятитысячного войска росов хлеб получили только двадцать две тысячи человек, избежавшие смерти, а остальные тридцать восемь погибли от оружия ромеев».

Восточная Болгария, бывшая ареной противоборства русских и византийцев, осталась под властью Константинополя. Остальной Болгарии, пока еще независимой, предстояло познакомиться с императором Василием, который за свою жестокость получит прозвище Болгаробойца.

Дальнейшие события более подробно описывает Повесть временных лет:

Заключив мир с греками, Святослав отправился домой водным путем. Израненное русское войско благополучно вошло в устье родной реки и направилось к днепровским порогам… «И сказал ему (Святославу) воевода отца его Свенельд:

– Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги.

И не послушал его, и пошел в ладьях. А переяславцы послали к печенегам сказать:

– Вот идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа.

Услышав об этом, печенеги заступили пороги. И пришел Святослав к порогам, и нельзя было их пройти. И остановился зимовать в Белобережье, и не стало у них еды, и был у них великий голод, так что по полугривне платили за конскую голову, и тут перезимовал Святослав.

В год 6480 (972). Когда наступила весна, отправился Святослав к порогам. И напал на него Куря, князь печенежский, и убили Святослава, и взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него».

Казалось бы, с виновниками смерти Святослава все ясно: «переяславцы», то есть, болгары послали к печенегам гонца. Почему болгары предали Святослава, тоже ясно: о жестокости пришельцев с Востока достаточно рассказано и в русских, и в византийских источниках. Так, например, Лев Диакон описывает действия войска Святослава после битвы под Доростолом: «И вот, когда наступила ночь, и засиял полный круг луны, скифы вышли на равнину и начали подбирать своих мертвецов. Они нагромоздили их перед стеной, разложили много костров и сожгли, заколов при этом по обычаю предков множество пленных, мужчин и женщин. Совершив эту кровавую жертву, они задушили несколько грудных младенцев и петухов, топя их в водах Истра». После взятия византийцами Преславы, Святослав умертвил около трехсот болгарских бояр, заподозрив их в измене.

Еще в предательстве подозревали Свенельда ― воеводу Святослава, который единственный спасся после бойни у днепровских порогов. Однако Свенельда, скорее всего, послал сам князь за подкреплением, и по этой причине он не участвовал в битве.

В смерти Святослава были заинтересованы даже его собственные сыновья и Русь; ведь он поделил страну перед отъездом на Дунай, и не собирался возвращаться на родину. Теперь Святослав был лишним в собственном доме (и потому он не дождался помощи у порогов); он надоел русским сумасбродными завоевательными планами точно так же, как надоел Александр Македонский грекам и македонянам.

А по большому счету, печенегов не было необходимости предупреждать о передвижениях князя. Они прекрасно знали слабое место в маршруте русских, и если верить Константину Багрянородному, постоянно дежурили у порогов.

Итак, смерти Святослава желало достаточное количество людей и народов, и многие исследователи напрасно обвиняют византийцев в том, что именно они предупредили печенегов о маршруте Святослава и даже профинансировали уничтожение его войска. Глупости! Печенеги настолько ненавидели Святослава за нанесенное им накануне поражение, что с удовольствием уничтожили бы его бесплатно. А вот у Иоанна Цимисхия не было никакого основания желать смерти Святославу и русскому войску.

Во времена князя Игоря Русь и печенеги выступали как союзники, ― они вместе участвуют в походе на Константинополь; в княжение Святослава мы видим обе силы уже непримиримыми врагами. Император был заинтересован в том, чтобы у границ Византии существовали враждебные друг другу силы, а также, чтобы одна не усилилась за счет другой. Согласно сведениям Иоанна Скилицы, император даже отправил посольство к печенегам, «предлагая им стать его друзьями и союзниками, не переходить через Истр и не опустошать Болгарию, а также беспрепятственно пропустить росов пройти через их землю и возвратиться домой. Назначен был исполнить это посольство Феофил, архиерей Евхаитский. (Печенеги) приняли посольство и заключили договор на прежних условиях, отказавшись только пропустить росов».

Впоследствии у Византии не было крупных конфликтов с русскими, за исключением одного частного случая. Мир, заключенный Святославом и Ионном Цимисхием соблюдался и после смерти обоих, а вот печенеги доставят множество хлопот Византии. Император Константин Мономах (1042–1054 гг.) будет вынужден отвести печенегам болгарские земли для поселений, вместе с придунайскими крепостями. Гостям показалось этого мало, они упорно стремились к византийской столице. Предпринятая императором попытка отбросить печенегов на север закончилась страшным поражением ромеев. Отныне им приходилось откупаться от кочевников громадными уступками и денежными пожертвованиями.

Иногда византийцы и сами предпринимали походы на русские земли. О такой экспедиции рассказывается в «Записке греческого топарха». Наместник одной из причерноморских колоний ― топарх ― во главе отряда воинов перешел по льду Днепр и довольно далеко проник на неподвластные Византии земли. Поход был невероятно тяжелым. «… мы продвигались с величайшим трудом словно в открытом море, борясь против снега, ― рассказывает топарх. ― В самом деле, казалось, земли не было, а снег не был обычным: тогда как лошадей не видно было до самой шеи, волы, хотя последними следовали за нами, гибли и многие (из них) были здесь оставлены. Говорили ведь, что снег был в четыре локтя и был трудно проходим». Проводники покинули греков и, казалось, не будет конца мучениям. Живые считали счастливыми умерших, «так как они удалились ото всех забот и страданий».

Неизвестно, чем закончился поход, так как повествование обрывается, а следующие отрывки рассказывают о нападении варваров на земли топарха.

Впрочем, росы скоро поняли, что деньги можно добывать в Византии и другим способом: их сила и мужество щедро вознаграждались Константинополем. Особенно ценились моряки. Так, в экспедиции, предпринятой императором Львом VI против арабов, участвовало 700 росов, ― их жалование более чем в четыре раза превышала плату византийским матросам.

В следующей морской экспедиции против арабов, обосновавшихся на Крите, также участвовало 629 русских моряков.

«Империя охотно вербовала солдат среди народов, поставлявших ей или целые дружины во главе со своими племенными вождями или большое количество варваров различного происхождения, являвшихся на службу в византийскую армию, ― анализирует источники военной мощи Византии Шарль Диль. ― Император был правителем, который хорошо платил. Командиры имперской армии получали чрезвычайно высокое жалование, и это было соблазном для армянской и кавказской знати и разжигало аппетиты скандинавских или русских искателей приключений. Довольно высокое жалованье получали часто и рядовые воины. Вместе с тем императоры имели к этим иноземным воинам, не заинтересованным во внутренних делах империи, больше доверия, чем к своим собственным подданным. Императоры охотно предоставляли крупные командные посты, высокие военные звания иноземцам, предпочитая их в интересах личной безопасности. Один из гвардейских полков, гетерия, состоял почти исключительно из иноземцев: русских, скандинавов и хазар. Знаменитая варяжская дружина, чьи подвиги на всем протяжении византийской истории гремели на весь мир, набиралась сначала из русских, а впоследствии из исландских и норвежских норманнов и из англосаксов. Во все времена наемники составляли значительную часть византийской армии».

Русскими воинами пользовался знаменитый Василий II Болгаробойца (958 – 1025 гг.). Фактически они и спасли императора во время мятежа Варды Фоки (987–989 гг.). Византийский автор Михаил Пселл называет росов тавроскифами и рассказывает об одном эпизоде с их участием:

«Царь Василий порицал неблагодарных ромеев, и поскольку незадолго перед тем явился к нему отряд отборных тавроскифских воинов, задержал их у себя, добавил к ним других чужеземцев и послал против вражеского войска. Те застали неприятелей врасплох, готовившихся не противника побить, а вина попить, многих убили, а остальных рассеяли, и поднялся среди мятежников бунт против самого Фоки».

Упомянутые Пселлом тавроскифы являлись шеститысячным отрядом, который послал по просьбе Василия II киевский князь Владимир. Щедрость киевского князя объясняется тем, что он был в то время женат на сестре императора Василия ― Анне.

Таким образом Византия разрушила тысячелетние стереотипы: наемники ненадежны, они могут переметнуться на сторону противника за большее вознаграждение, они не уважают битвы, связанные со смертельным риском, не переносят трудности похода, в общем, дисциплинированностью не отличаются. Сегодняшняя Россия пытается создать эффективную армию; долго продолжаются споры: будет это армия по контракту или призыву. На все вопросы давным‑давно ответила Византия: хороший солдат тот, что получает хорошие деньги.

Вселенская империя

Никогда не вернется государство ромеев во времена могущественного Юстиниана, слишком много появилось молодых сильных соперников. Тем не менее, до последних своих дней Византия считала, что она единственная имеет право управлять вселенной. Могут показаться смешными претензии государства, вступившего во 2‑е тысячелетие весьма ослабленным, но Византия по прежнему вела активную внешнюю политику и успешно втягивала в орбиту своего влияния сопредельные и очень далекие государства. Эта страна имела грандиозную программу покорения мира, и ее главное отличие от планов прочих завоевателей в том, что не меч был основным механизмом сложнейшего процесса.

Византия, словно щупальцами, опутала весь известный мир торговыми путями. По словам византийского географа, жившего в VI в., «все народы вели торговлю при посредстве византийской золотой монеты (номисмы или солида), которая принимается повсюду от одного края земли до другого». Уже во времена Юстиниана византийцы наладили прочные связи с кажущимися для Западной Европы запредельными странами ― Индией и Китаем. Водным и сухопутным путем через владения персов доставлялись в Константинополь, а потом распространялись по Европе экзотические товары Востока: благовония, пряности, жемчуг и драгоценные камни. Особенно ценился китайский шелк ― в виду трудности его доставки и от того, что китайцы строго хранили секреты его производства. Цена на него, всегда баснословная, особенно вырастала, когда Византия находилась в состоянии войны с Персией. Именно в руках персов находилась и сухопутная и морская посредническая торговля с Китаем. Византийцы решили проблему с шелком: они выкрали у китайцев несколько коконов шелковичного червя и освоили процесс его разведения. Фабрики по производству шелковых тканей появились в Константинополе, Бейруте, Тире, Антиохии, Фивах и Александрии. Шелковое производство принадлежало государству и являлось одним из существенных источников пополнения казны.

В момент выхода на политическую арену русских княжеств Византия торговала со всем миром. Прежде всего, византийские купцы славились как поставщики самой изысканной роскоши, но не брезговали и обычными товарами.

В пору своего могущества Византия строго регламентировала заморскую торговлю. Со всеми странами, где ступала нога византийского купца, заключались торговые соглашения. Подобные договоры заключались и с Русью в X в. Для торговых партнеров византийцев они были тяжелы и довольно унизительны; существовала целая система правил ввоза и вывоза товаров, покровительствовавшая собственным купцам. Константинополь, претендовавший на звание столицы мира, не желал становиться проходным двором. Русские торговые люди и наемники, часто его посещавшие, не имели права останавливаться в столице, ― им разрешалось жить только в одном из предместий Константинополя. В город им дозволялось входить лишь в светлое время суток и без оружия.

Гордый презрительный взгляд Византии на своих гостей, кажется, мы улавливаем спустя многие столетия. Однако чтобы выжить во враждебном окружении, было необходимо налаживать отношения со всеми народами. И дипломатия великой империи всегда находилась на высочайшем уровне. Целая сеть агентов по всему миру собирала информацию для специального «ведомства по управлению варварами». Купцы, послы и монахи проповедовали не только христианство, но и византийский образ жизни и мысли, где Константинополю отводилось центральное место в мироздании. Как бы ни ругали и не презирали хитрых коварных византийцев, но перед ними широко раскрывались двери и хижин, и дворцов. Духовные и светские миссионеры знали множество способов обращения на свою сторону и правителей, и нужных людей, и целых народов; им было знакомо столько возможностей добыть информацию, что ромеям могли бы позавидовать современные шпионы и пронырливые папарацци. Наиболее простой способ добиться результата ― подкуп. Византийцы считали, что любого человека можно купить ― вопрос только в цене.

Интересы Византии не имели границ, их не пугали расстояния; и связи далекого государства с Русью были не случайностью, а планомерной политикой.

Подтверждением активной внешней политики Византии служат обнаруживаемые по всему миру монетные клады. В 1983 г. археологическая экспедиция исследовала древнее погребальное сооружение в Монголии. Среди находок особенно много загадок доставил золотой диск с изображением человеческой фигуры. После многочисленных споров ученые пришли к выводу, что изображение является компиляцией византийских монет эпохи императора Ираклия (610–641 гг.). Именно в его правление отношения Византии с Востоком были наиболее интенсивными.

Серебряные византийские милиарисии во множестве находили в местностях, которые никак не отличались высокой степенью своего развития и не имели государственности. Так, например, много кладов монетного серебра IX–X вв. обнаружено на землях пруссов (ныне Калининградская область). Оказывается, прусские земли выполняли всего лишь функцию транзитного центра, а далее торговые пути шли в Западную Европу и Скандинавию.

Торговыми путями оказалась изрезанная и Восточная Европа. Проследить их во многом помогают монетные клады. Особенно много их вдоль водных артерий. Самые старые клады (VII–IX вв.) находят в низовьях Днепра, Дона, в предгорьях Кавказа. В X в. ситуация меняется: византийскими монетами теперь усыпан знаменитый путь «из варяг в греки»; по‑прежнему используется Дон для торговли с хазарами, и наконец, крупнейшей торговой артерией стала Волга ― вплоть до самых верховий.

Клады византийских монет обнаружены и в непосредственной близости от Москвы. Причем они закладывались, когда «Третьего Рима» и в помине не было.

Пожалуй, наибольшие нумизматические урожаи собираются на юге России. Самый ценный клад был найден в 1989 г. недалеко от города Славянска‑на‑Кубани. Агрегат трактора наткнулся на керамический сосуд, и в результате поле на приличном расстоянии оказалось засеянным вместо зерна золотыми солидами. Всего в руки историков попало 207 монет; из них 2 отчеканены в столице Арабского халифата ― Багдаде, а остальные 205 произвел монетный двор Константинополя.

На арабских монетах, согласно законам Корана, отсутствуют портретные изображения (вместо них помещаются изречения из Корана, имена правителей). На византийских же солидах имеются портреты первых трех императоров Исаврийской династии, которые в общей сложности правили с 717 по 780 гг. В это время между Византией и Хазарией существовали прочные связи, и кроме этого клада находили золотые солиды (конечно, не в таких объемах) на Северном Кавказе, на Дону и в Крыму.

Следует заметить, в кладах, которые были заложены на территории Восточной Европы до середины X в., преобладают куфические (арабские) монеты. Однако во второй половине X–XI вв. в составе кладов регулярно встречаются византийские милиарисии, ― что свидетельствует об укреплении торговых связей между Константинополем и Киевской Русью. Русь включилась и в процесс международной стандартизации: в основу киевской денежно‑весовой системы ложится единица, производная от византийской литры ― киевская литра.

Неизвестные крестоносцы

В 1096 г. произошло событие, взбудоражившее всю Европу: тысячи и тысячи людей разных национальностей, возрастов, социального положения и даже полов, с оружием и без него устремились на Восток с единственной целью: отвоевать Гроб Господень. Так началась интереснейшая эпоха средневековья, ― отмеченная величием и подлостью, святостью и алчностью, высотой помыслов и низменностью совершенного, героизмом и безрассудностью. Нам хорошо известны более‑менее крупные крестовые походы, которые не всегда заканчивались в Палестине, и не всегда их главной целью была забота о Гробе Господнем. Однако более чем справедливыми будут неожиданные выводы, что не Запад придумал крестовые походы; оказывается, Византия многие столетия (задолго до знаменательного 1096 г.) боролась за обладание священной для христиан реликвией.

Святому месту поклонялись с 1‑го века нашей эры, с момента смерти Иисуса Христа. Император Адриан, чтобы остудить пыл первых христиан, приказал в 135 г. построить на месте пещеры Гроба языческий храм Венеры. Неумолимо христианство побеждало язычество, и вскоре на святом месте возникла церковь Гроба Господня; в состав храмового комплекса вошли также предполагаемое место Голгофы и место обретения Животворящего креста. Наконец, 13 сентября 335 г. законченный комплекс храма Воскресения был освящен в присутствии императора Константина.

Еще три столетия храмовый комплекс Иерусалима был центром паломничества и поклонения всех христиан планеты. В 614 г. персидская армия царя Хосроя (Хосрова) взяла Иерусалим. По свидетельству епископа Себеоса вражеское войско, «употребив в дело меч, в продолжение 3‑х дней истребило всех жителей города». В числе пленных был митрополит Захарий и священнослужители. Их жестоко пытали до тех пор, пока не узнали место, где спрятан животворящий крест ― одна из важнейших святынь христианства.

В течение десяти лет византийский император Ираклий вел борьбу за Палестину. Ему не только удалось отвоевать святые места, но и вернуть главную христианскую святыню. Животворящий крест император нес по улицам Иерусалима на собственных плечах и босым, «поклоняясь святому, чудесному и небесному обретению». Зрелище это, по словам Себеоса, никого не оставило равнодушным:

«В день их вшествия в Иерусалим немало происходило там ликования… Лились слезы умиленного сердца у царя, князей, всех войск и жителей города. И никто не мог петь Господних песен от плачевного умиления царя и всей толпы. Царь водрузил крест на своем месте, всю утварь церковную расположил по местам и роздал всем церквам, а жителям города ― благословение и деньги на ладан».

Шествие стало всемирным праздником, который и поныне отмечается христианами. Первый (реальный) крестовый поход закончился удачно, но, оказалось, что несчастья обетованной земли только‑только начались. В 610 г. пророк Мухаммед выступил с первой проповедью новой религии, и скоро ислам покорит суровый Аравийский полуостров. Затем обе мировых религии встретятся на земных границах, станут друг другу враждебными, и вражда не прекратится до сих пор.

Неодолимая сила вышла из пустыни под знаменем пророка ― как раз в то время, когда христианский мир праздновал возвращение животворящего креста. Через несколько лет тот же император Ираклий потеряет отвоеванные у персов провинции.

В 637 г. Иерусалим пал под ударами войск халифа Омара, ― в его правление арабы завоевали Палестину, Сирию, Ирак, Западную Персию и часть Египта. Иерусалим стал, наравне с Меккой и Мединой, священным городом халифата.

Первоначально арабы проявляли терпимость к чуждой вере. О первой распре на религиозной почве рассказывает мифическую историю Феофан Византиец:

Вскоре после захвата Палестины «Омар начал строить в Иерусалиме храм, но здание его не стояло, а падало. Когда он спрашивал о причине, то иудеи сказали ему: «Если вы не снимете креста с горы Елеонской, то ваше здание никогда не устоит». По сему совету снят крест с горы Елеонской, и здание их устояло. По этой же причине ненавистники Христа низвергли многие кресты».

Вполне возможно, арабы были плохими строителями, и на кресты списали отсутствие определенной квалификации; тем не менее, положение христиан на захваченных территориях постепенно ухудшалось. Надо отдать должное, Византия не бросала своих единоверцев за границей; используя дипломатическую и военную силу, она любым способом пыталась облегчить участь христиан на землях халифата.

Некоторое послабление наступило во времена знаменитого халифа Харун‑ар‑Рашида (786–809 гг.). У халифата были неплохие отношения с империей Карла Великого. Западные паломники стали постоянными гостями в Иерусалиме, специально для них на Святой земле построили странноприимный комплекс. Он имел двенадцать зданий гостиничного типа, за комплексом числились обрабатываемые поля, виноградники и даже библиотеки. Ежегодно в Иерусалиме проходила ярмарка, которую посещали купцы со всей Европы. Так оба мира ― христианский и мусульманский ― не только мирно сосуществовали, но и охотно сближались.

Вскоре халифат оказался во власти междоусобиц, Египет провозгласил себя независимым государством. Византии показалось, что она с легкостью может вернуть потерянные владения. Множество византийских императоров и полководцев пытались отвоевать Святую землю; наибольших успехов достиг, пожалуй, император Иоанн Цимисхий (969–976 гг.). Из покоренной Сирии он вступил в Палестину, там началась паника: библейские города Назарет и Кесария добровольно сдались Цимисхию, а Иерусалим прислал просьбу о пощаде. И тут на помощь мусульманским братьям пришел сильный Египет. «Если бы жившие там поганые африканцы, ― пишет Иоанн своему союзнику армянскому царю Ашоту, ― испугавшись нас, не укрылись бы в приморских замках, то мы, с Божьей помощью, побывали бы в святом граде Иерусалиме и помолились бы Богу в святых местах».

Византийский автор восхищается победами Иоанна: «Народы испытывали великий страх перед нападением Цимисхия; он расширил землю ромеев; сарацины и армяне бежали, персы боялись, и отовсюду приносили ему дары и умоляли заключить с ними мир; он прошел до Эдессы и реки Евфрата, и наполнилась земля войсками ромеев; Сирия и Финикия были растоптаны ромейскими конями, и он одержал великие победы; меч христиан носился подобно серпу».

Однако если оставить в стороне восторги древних авторов по случаю побед Цимисхия, то ненависть мусульман к христианам ― это единственное, чего добился император. Особенно свирепствовал халиф Хаким: в 1009 г. он приказал разрушить церковь Гроба Господня и Голгофу в Иерусалиме. Арабский летописец сообщает, что подручный Хакима «стремился разрушить непосредственно Гроб Господень и сравнять его с землей. Он разбил на куски большую его часть и уничтожил его». Ужас и мрак окутал Палестину: праздничные церемонии и обряды были полностью запрещены, церкви превращались в мечети и конюшни, монахи выбрасывались из обителей, паломники спешили покинуть Святые места, а христиане‑палестинцы единственное спасение для себя видели в принятии мусульманства. Весь христианский мир ждал конца света. Еще немного, и ожидание стало бы действительностью: Запад и Восток едва не сошлись в смертельной схватке. Но крестовые походы, готовые возникнуть стихийно, были отложены на несколько десятков лет. Виной тому стала смерть Хакима, а новый халиф оказался более дипломатичным и веротерпимым.

В 1023 году Иерусалимский патриарх Никифор прибыл в Константинополь и объявил, что все церкви на Святой земле возвращены христианам, и они вновь не испытывают притеснений. Даже война, которая велась между Византией и арабами не нарушила религиозного мира; все так же Иерусалим посещало множество паломников. Мирный договор заключал император Роман III Аргир (1028–1034 гг.). Интересно, что огромное внимание в договоре уделялось не территориальным спорам сторон, и, Эдесса, накануне захваченная византийцами, не была главной темой переговоров.

Иерусалим с его святынями стал главным предметом забот Византии. Согласно первому условию договора, христианам предоставлялась возможность восстановить все разрушенные церкви, а церковь Святого Гроба должна была быть восстановлена на средства имперской казны. Во‑вторых, за императором оставалось право утверждения патриарха Иерусалимского.

После 1036 года император приступил к восстановлению церкви Святого Гроба. И уже в 1046 году персидский путешественник, который посетил возрожденную церковь, описывал ее как просторное здание, рассчитанное на 8000 человек. Здание, писал он, было сделано с максимальным искусством, с применением разноцветного мрамора, с орнаментами и скульптурой. Внутри церковь была повсеместно украшена живописными изображениями и византийской золотой парчой. Легенда, сообщаемая этим персидским путешественником, гласит, что император инкогнито прибыл во враждебный Иерусалим и полюбовался своим детищем.

Обе стороны убедились, что выгоднее хранить религиозный мир, чем воевать. Византия приобрела именно то, что желала. Чтобы оценить ее заботу о Иерусалимских святынях, нужно понимать, что такое византийский народ, ― по сути дела, такой общности в природе не существовало. Византийцы называли себя римлянами, но латинским языком со временем перестала пользоваться даже знать. Большинство населения составляли греки, рядом с ними в разные времена проживали армяне и славяне, евреи и каппадокийцы, египтяне и народы латинского корня. Этот, казалось бы, несовместимый коктейль довольно хорошо себя чувствовал, и в его среде трудно найти примеры национальной розни. Объединительной силой в государстве выступило христианство: именно вера заменила национальность и обеспечила мир в огромном государстве.

Пример поучителен для огромной многонациональной России, и она с успехом пользовалась византийским опытом. Православная церковь помогла сохраниться народу, раздробленному на удельные княжеству; народу, который перенес тяжелейшее монгольское завоевание и на столетие окажется под ярмом чужеземного ига. Православная церковь будет оставаться цементирующим звеном России вплоть до 1917 г., затем огромная страна его лишится и будет держаться в своих границах на страхе; когда закончится и он, великий и могучий Советский Союз рассыплется, как карточный домик от случайного сквозняка.

Истинная национальность византийцев отражена и в договоре с князем Олегом (911 г.): «Об этом: если кто убьет, ― русский христианина или христианин русского, ― да умрет на месте убийства».

Христианство было особой и важнейшей статьей византийского экспорта. «Дело Рима ― дело бога и не нуждается в мирском оружии!» ― писал один древний поэт. Задолго до официальных крестовых походов Византия оценила великую силу креста и пользовалась ей весьма успешно.

Страшное действие византийской пропаганды персы осознали еще в VI веке. В 562 г. они заключили мирный договор со знаменитым Юстинианом: соглашение было невыгодным для Византии, император обязался ежегодно выплачивать персам огромную сумму денег; персидский царь, в свою очередь пообещал с религиозной терпимостью относиться к христианам, проживавшим на его землях, ― при этом, непременным условием был отказ Византии от дальнейшей миссионерской деятельности.

Византия нашла источник собственной силы и углубляла его различными способами. Константинополь славился множеством знаменитых церквей, из которых наиболее известна св. София или «великий храм», как ее часто называли. Она была так прекрасна, что, по словам одного византийского писателя, «когда говорили о ней, не могли говорить более ни о чем другом». Не меньшей известностью и славой пользовались монастыри, из которых многие были центрами культуры и искусства. Константинополь владел огромным количеством христианских реликвий, более многочисленных, говорит один современник XIII в., чем те, которыми владел весь латинский мир. Посещение Константинополя считалось почти столь же благочестивым делом, как паломничество к святым местам.

Сохранился, так называемый, «Частичный перечень богатств храма Святой Софии, составленный по приказу патриарха Константинополя Матвея I в октябре 1397 г.». Огромное количество изделий из золота, серебра, украшенных драгоценными камнями были не главными из того, что могло привлечь паломников. Среди шедевров ювелирного искусства мы находим удивительные вещи:

«Челюсть святого Павла в ковчеге из слоновой кости.

Голова святого Евстратия, окруженная позолоченным серебром.

Мощи святого Пантелеймона в свинцовом ларце.

Мощи святого Сильвестра.

Нога святого.

Борода святого Прокопия.

Мощи святого Косьмы.

Мощи святого Федора Статилита.

Мощи святого Григория Чудотворца.

Мощи святого Климента.

Мощи различных святых».

Иногда терпела неудачу главная идея и забота ромеев: втянуть чужой народ в вассальную зависимость от Константинополя, но, по крайней мере, воевали новообращенные христиане с братьями‑византийцами уже не так активно, без прежней звериной жестокости. Религиозная пропаганда и обращение в христианство стали главными рычагами византийской дипломатии.

Сегодня с тем же усердием проповедуется американский образ жизни или ценности западной демократии. Парадоксально, что стране, считавшей себя наследницей Византии, почему‑то нечего предложить миру, кроме богатств, случайно оставленных природой.

Однако вернемся к технологии приобретения друзей, вассалов и новых подданных. Она проста и гениальна, причем, не потеряла актуальность и по сей день. Французский историк раскрывает механизм появления новых христианских народов:

«Миссионеры окружают варварского короля и его приближенных и вслед за ним самим обращают в христианство весь народ. Они становятся после этого доверенными лицами, советниками короля. Учреждаются епископства, зависящие от Константинополя. Христианство приносит с собой не только новый культ, таинственную и привлекательную литургию, но вводит целый круг идей, чувств, обычаев. В страну проникает новая, отмеченная печатью Византии культура, которая преображает чужеземцев. В правление Юстиниана византийские миссионеры побывали во многих странах ― от берегов Крыма до верховьев Нильской долины, от Кавказских гор до оазисов Сахары; они несли христианство готам Крыма, арабам Сирийской пустыни, арабскому государству химьяритов и эфиопскому государству Аксума, новадам и влемиям Нильской долины, берберам Северной Африки. Успех этой религиозной пропаганды так сильно поражал современников, что они считали христианскую империю, несмотря на отдельные поражения, непобедимой, так как, говоря словами Косьмы, «задача ее ― не допускать сокращения христианского мира, но бесконечно его расширять».

Однако, несмотря на все успехи, эта ловкая дипломатия таила в себе и опасности».

В духовной битве за Болгарию сошлись интересы Константинополя и Рима, православия и католичества; здесь соперничество двух родственных христианских течений приобрело остроту, граничившую с ненавистью, и от этого не приходилось ждать ничего хорошего христианскому миру. Тогда еще византийский патриарх формально находился в подчинении у папы римского, и церковь считалась единой, но внешнее единство упорно разрушалось обоими центрами христианства. Коронацию в рождественскую ночь 800 г. Карла Великого папой византийцы расценили как государственную измену, нарушившую политическое единство христиан. Братские церкви превращались в конкурентов, и Болгария стала их полем битвы.

Эту страну давно облюбовали латинские миссионеры, но византийские священники оказались более изворотливыми и в 864 году крестили царя Бориса по православному обряду. Болгарский царь был человеком предприимчивым и решил извлечь пользу для себя и страны из соперничества двух христианских течений. Борис потребовал от константинопольского патриарха автономии для болгарской церкви. Естественно, патриарху не понравилось, что новообращенная страна, еще не успев толком окреститься, стремится к независимости. Просьбы болгар не получили удовлетворения. Тогда обиженный Борис осенью 866 г. отправил посольство в Рим. Послы вернулись с двумя католическими епископами и благословением от папы. Фактически, крещение константинопольскими священниками ставилось под сомнение, и битва за Болгарию разгорелась с новой силой.

Вильгельм де Фрис, долгое время изучавший проблему отношений католичества и православия, рисует картину их жесткого соперничества в христианизируемой стране:

«В Болгарии, где латинские и греческие миссионеры конкурировали между собой, именно эта борьба привела к тому, что вследствие различия в литургических обычаях обе стороны предавали анафемам друг друга. Греческие миссионеры упрекали латинских в том, что те согласно иудейскому обычаю приносили в жертву на Пасху наряду с евхаристией и ягненка, которого возлагали на престол. Они упрекали латинских священников за то, что те бреют бороду и стригутся и утверждали, что латиняне смешивают миро с водой, и что будто бы у латинян дьяконы сразу же посвящаются в епископы. Это было отчасти непониманием, отчасти клеветой. Фотий жаловался в своем окружном послании восточным патриархам на латинян за практикуемое у них безбрачие духовных лиц, за субботние посты и за употребление молока и яиц во время постов… Главный же упрек Фотия заключался в том, что латинские епископы в Болгарии совершали конфирмацию детей, уже миропомазанных византийскими священниками. Это было действительно фактом. Латиняне ничего не понимали в привычках греков, отличавшихся от их обычаев… Таким образом, с обеих сторон собственные традиции выдавались за абсолют, считался действительным только свой обычай, но не обычай другой стороны. Это должно было привести к недоразумениям.

Однако еще хуже было то, что обе стороны бросали друг другу взаимные упреки в ереси».

Византия тем более не желала идти на компромиссы, что в это время испытывала новый подъем, ее ожидала полоса блистательных политических и военных успехов. То было великое время правления Македонской династии (867–1057 гг.). Ее основателем стал простой македонский крестьянин Василий, оказавшийся при императорском дворе благодаря своей необыкновенной силе, высокому росту и способности укрощать диких лошадей. До сих пор не выяснена национальная принадлежность основателя самой могущественной династии: многие считают Василия армянином, иные славянином, прочие ославянившимся армянином ― большинство, по крайней мере, сходится на том, что родился будущий император в Македонии. Свежая кровь на троне, пусть и простая, обычно шла на пользу Византии.

Василий вел долгую и упорную войну с арабами; соответственно, с болгарами он старался договориться. Это до поры до времени удавалось: православные священники одержали верх над католическими миссионерами, ― болгарская и греческая церковь благополучно соединились. Сын болгарского царя Бориса, Симеон, получил образование в Константинополе. Казалось, Византия приобрела надежную союзницу и с северной угрозой покончила навсегда.

Увы! Даже умному человеку трудно остановиться, когда приходит огромная удача. Дальнейшие отношения Болгарии и Византии на долгие годы оказались окрашенными кровью. Одна страна упорно пыталась поглотить другую. Последний акт трагедии произошел при воинственном энергичном Василии II. Вот как описывает привычки императора Михаил Пселл:

«Походы против варваров он совершал совсем не так, как это в обычае у большинства императоров, которые выступают в середине весны, а в конце лета уже возвращаются: время возвращения определялось для него достижением цели, ради которой он отправился. Он выносил зимнюю стужу и летний зной, томясь жаждой, не сразу бросался к источнику и был тверд, как кремень, и стоек ко всем телесным лишениям».

При императоре Василии II (976–1025 гг.). Византия была сильна как никогда. В начале XI века Болгария терпела одно поражение за другим. Война православных государств была необычайно жестокой; однажды Василий II приказал ослепить 14 000 пленных болгар и отправить их на родину. Царь Самуил, когда появились целые вереницы воинов с пустыми глазницами, умер от ужаса, а император Василий II за свою жестокость получил прозвище «Болгаробойца». В 1018 г. обескровленное Болгарское царство прекратило свое существование и было обращено в провинцию Византии.

Византия извлекла уроки из своих болгарских ошибок и сумела избежать их в отношениях с Русью. В недалеком будущем эти две страны станут примером взаимовыгодного сотрудничества, каких мало в мировой истории.

Искусные ловцы душ

Византия не упускала ни единой возможности, чтобы познакомить окружающие народы с христианской религией. После подписания договора с князем Олегом, император Лев VI приставил к русским послам «своих мужей показать им церковную красоту, золотые палаты и хранящиеся в них богатства: множество золота, поволоки, драгоценные камни и страсти Господни ― венец, гвозди, багряницу и мощи святых, уча их вере своей и показывая им истинную веру».

Ни один человек не мог остаться равнодушным, созерцая величественные храмы и монастыри. X век стал временем небывалого расцвета церковного искусства после мрачной иконоборческой эпохи. Церкви наполнялись изящной мозаикой, стены покрывали иконы лучших художников, церковная утварь создавалась талантливыми ювелирами.

По мере того, как укреплялись связи Руси и Византии, религия все глубже и дальше продвигалось по языческим землям. Русские купцы были постоянными гостями в Константинополе, и многие из них принимали христианство. Еще одним носителем христианства явились викинги. Они целыми дружинами нанимались на службу к византийскому императору; среди варяжского окружения правил киевский князь, а также князья прочих русских земель. Надо заметить, что с установлением арабского господства над Средиземным морем, путь «из варяг в греки» стал основной и почти единственной возможностью добраться от Константинополя до Скандинавии; и шел он через русские земли.

Владения русских князей находились в близком соседстве с византийскими городами в Северном Причерноморье. Еще одним фактором стала близость Болгарии, уже принявшей православие.

Христианство проникало на сопредельные земли стихийно, но еще в большей степени ― планомерно. Византийский император считался главой православной церкви, а потому каждый народ, принявший христианство, становился как бы его вассалом. Обращение в христианство язычников было одной из великих миссий императора.

Крещение Руси явилось частью грандиозной византийской программы покорения мира. Византийские миссионеры предпочитали вести душеспасительные беседы с женщинами, которые входили в ближайшее окружение языческого правителя. Их податливые сердца первыми впитывали семена христианских таинств, которыми они щедро делились со своими мужьями, братьями, детьми. С Русью византийцам несказанно повезло в этом отношении.

В 945 г. князь Игорь отправился за данью в землю древлян и был там убит. Во время малолетства его сына Святослава Русью правила, ставшая вдовой, княгиня Ольга. Следует отметить, что женское начало не помешало ей стать сильным правителем, и традиционная русская жестокость была в правилах Ольги. Достаточно вспомнить, как она отплатила древлянам за убийство мужа:

Древляне прислали к Ольге 20 лучших мужей с предложением выйти замуж за их князя Малка. В ответ княгиня приказала прямо подле своего терема выкопать огромную яму бросить в нее всех сватов вместе с ладьей, в которой они приплыли, и закопать живьем.

Спустя некоторое время Ольга сделала вид, что готова примириться с древлянами; и снова в Киев пожаловало высокое посольство. Перед приемом княгиня приказала затопить баню для дорогих гостей. «И натопили баню, ― рассказывает летописец, ― и вошли в нее древляне, и стали мыться; и заперли за ними баню, и повелела Ольга зажечь ее от дверей, и тут сгорели все».

Затем Ольга отправилась с дружиною в землю древлян, чтобы по обычаю справить тризну на могиле мужа. Древляне принялись пить хмельные меды, а княгиня приказала отрокам им прислуживать. «И когда опьянели древляне, велела отрокам своим пить в их честь, а сама отошла недалеко и приказала дружине рубить древлян, и иссекли их 5000».

Так, хитростью, мстительная княгиня уничтожила всех лучших людей у древлян. На следующий год она собрала войско и отправилась на открытый бой с ненавистными данниками. Древляне были разбиты, но их главный город, Искоростень, оказался для киевлян крепким орешком. Его сожгли с помощью голубей и воробьев, к которым привязывали тлеющий трут.

Жестокость Ольги нисколько не испугала византийских миссионеров, ― они блестяще исполнили свой долг. В 955 г. Ольга отправляется в Константинополь. «И был тогда царь Константин, сын Льва, ― описывает дальнейшие события Повесть временных лет, ― и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей:

– Достойна ты царствовать с нами в столице нашей.

Она же, поразмыслив, ответила царю:

– Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам ― иначе не крещусь».

Княгиня Ольга удостоилась самой высокой чести: ее крестил патриарх, а крестным отцом стал император Константин Багрянородный. Ольга получила христианское имя Елена ― в честь матери императора Константина Великого.

Русская княгиня умела смирить гордыню, добившись желаемого. Она, склонив голову, внимала патриарху, дававшему ей «заповеди о церковном уставе, и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении чистоты телесной». После окончания учения княгиня поклонилась патриарху со словами:

– Молитвами твоими, владыка, пусть буду сохранена от сетей дьявольских.

Патриарх благословил ее и отпустил, а император снова завел разговор о замужестве. Ему казалось, что все препятствия исчезли, но не тут то было.

Альковная дипломатия

В византийской политике брачные связи имели огромное значение. Отношение к ним у императорского двора было двояким. В пору своего могущества ромеи с высокомерным презрением глядели на остальные государства и народы; императоры не допускали даже мысли, что их дочери могут оказаться при дворах низкородных правителей. Константин Багрянородный в своих наставлениях сыну решительным образом высказался по этому вопросу:

«Как всякое животное соединяется лишь с однородными себе, так и всякая нация должна принять за правило вступать в брачные союзы никак не с людьми другой расы и другого языка, но с лицами одного языка и происхождения. Ибо одно это породит между заинтересованными доброе согласие и сердечные отношения».

Отчасти, правило на то и существует, чтобы его нарушать. Византийские принцессы оказывались в чужих краях и до времен Константина Багрянородного, а после него исключение начало становиться правилом.

Император Лев III (717–741 гг.) женил сына Константина на дочери хазарского кагана, Ирине. Значение этой сделки было грандиозное, если учесть, что арабы в момент восшествия на престол Льва стояли под стенами Константинополя. Новый могущественный родственник императора создал арабам угрозу с севера, и стоявшая на краю гибели Византия получила долгожданную передышку.

Со временем принцессы станут одним из важнейших предметов экспорта Константинополя. С их помощью Византия пыталась втянуть прочие государства в свою орбиту, и в какой‑то степени это удавалось. Дочери императора были штучным товаром, и давались не всякому желающему; родство с владыкой вселенной нужно заслужить. Менее заслуженные правители удостаивались рук и сердец дочерей византийских вельмож. Судьба принцесс на чужбине была незавидной; суровое средневековье не понимало и не принимало изысканной византийской роскоши, утонченных манер, и, несмотря на высокое положение при дворах, они вплоть до своей смерти оставались бесконечно одинокими белыми воронами. Однако вместе с собой византийки несли в чужие страны более высокую культуру, они многое сделали для развития цивилизации в новой отчизне, но главное, в далеких краях они продолжали заботиться о своей родине. Значение этих прагматичных браков невозможно переоценить не только для Византии, но и для мировой истории.

Со временем отношение к подобным бракам менялось и у византийского двора. Он продолжал заявлять, что «неслыханная вещь, чтобы порфирородная, дочь порфирородных, могла выйти за варвара», но это делалось лишь с тем расчетом, чтобы поднять цену поставляемому на рынок невест товару.

Вместе с 12‑летней принцессой Феофано, выданной замуж за сына германского императора Оттона II, отправилась в путь огромная свита византийцев. Немаловажный факт, что Феофано фактически правила германской империей в виду малолетства наследника престола ― своего сына Оттона III. Она растила юного германского императора в традициях византийской порфирородной семьи.

С помощью Феофано ловкие греки играли большую роль в политике Западной Европы. Весьма примечательна судьба одного авантюриста ― Иоанна Филагатоса. По словам автора Кведлинбургских анналов, «этот Иоанн, грек по национальности, раб по общественному положению, невероятно хитрый, придя к блаженной памяти императору‑августу Оттону II в бедном одеянии, благодаря посредничеству его возлюбленной супруги, императрицы‑августы Феофано, сперва кормился за счет королевской милостыни, а затем, по прошествии времени, с присущей ему лисьей изворотливостью обманул названного августа настолько, что, пользуясь его довольно милостивым сообразно месту и времени расположением, вплоть до его кончины считался суть ли не самым славным среди вельмож».

Высокое положение при дворе германского императора было не пределом карьеры Иоанна, а только началом. В 997 г. Кресценций, граф Террачины, захватил Рим вместе с папским дворцом. Престол блаженного апостола Петра занимает ни кто иной, как наш знакомый грек Иоанн Филагатос. Он вошел в историю как антипапа Иоанн XVI ― правил с февраля 997 г. по май 998 г. Его конец стал обычным финалом авантюриста мирового масштаба: когда в римские дела вмешался император, Иоанна схватили недовольные римляне, отрезали ему язык, ноздри, вырвали глаза и в таком виде выдали императору.

Женитьбой правителя Сербии Стефана Милутина на дочери Андроника II Палеолога император пытался сохранить влияние на эту славянскую страну. Это не могло остановить желание сербов быть независимыми, но жизнь их государства и культурное развитие были налажены по византийскому образцу.

Русский правящий дом также получит свою долю благородной византийской крови, но это будет позже…

Дата рождения княгини Ольги неизвестна, но с высокой долей вероятности можно предположить, что на момент крещения, она не была юной, и даже не молодой. Императора Константина не пугал возраст невесты и прочие недостатки, ведь приданное с лихвой их затмевало. Константин надеялся вместе с рукой Ольги получить всю Русь.

Княгиня, конечно, поняла замысел жениха и не собиралась бросать Русь в объятья Византии. Предложение императора вызвало у нее некоторое замешательство: Ольге хотелось как можно вежливее отказаться от непредсказуемого замужества (портить дружеские отношения с императором тоже не хотелось). И княгиня нашла блестящий выход. По словам летописца, она ответила императору:

– Как ты хочешь взять меня, когда сам крестил меня и назвал дочерью? А у христиан не разрешается это, ― ты сам знаешь.

Изумленный Константин только воскликнул:

– Перехитрила ты меня, Ольга.

«И дал ей многочисленные дары ― золото, и серебро, и паволоки, и сосуды различные; и отпустил ее, назвав своею дочерью».

С этого времени между Киевом и Византией установились самые дружеские отношения, Константинополь забыл времена, когда под его стенами стоял муж Ольги ― Игорь. Немного доставит неприятностей сын Ольги ― Святослав, когда вырастет, о чем рассказывалось ранее.

Спустя два года после крещения Ольга вновь посетила Константинополь. Свита княгини поражает своей многочисленностью. Константин Багрянородный оставил описание приема русского посольства в своем труде «О церемониях». Мы видим, что с ней приехали люди, у которых были свои интересы в Византии, и особенно много купцов.

Визит посольства Ольги недешево обошелся императорской казне; особенно, если учесть, что он был продолжительным. Константин описывает два торжественных обеда данных для Ольги: первый ― 9 сентября 957 г. (по случаю ее прибытия), и второй ― 18 октября.

Русь

―

Россия

Термином «Россия» мы также обязаны Византии.

Слово «росс» встречается в византийских источниках очень рано и довольно часто. Первоначально оно обозначало не какую‑то определенную территорию, а дружины бродячих викингов, с которыми греки вступали в контакты.

Впоследствии название народа перешло на землю. Но что любопытно ― «Россия» ― это чисто византийское название и оно долго не приживалось на самой Русской земле. В немецких хрониках часто встречается латинизированный вариант ― «Русия», но в самой России до XIV века употреблялись только самоназвания: «Русь» и «Русская земля». Лишь в Московии XV столетия получило широкое распространение имя собственное «Россия».

На Западе русских отождествляли с норманнами, которые проникали в Византию через земли Киевской Руси. Лиутпранд Кремонский ― итальянский дипломат, историк и епископ Кремоны ― при описании событий 941 г., сообщает следующее:

«В северных краях есть некий народ, который греки по его внешнему виду называют русиос, мы же по их месту жительства зовем «норманнами». Ведь на тевтонском языке «норд» означает «север», а «манн» ― человек, отсюда ― «норманны», то есть «северные люди». Королем этого народа был (тогда) Ингер; собрав более тысячи судов, он пришел к Константинополю». (Имеется в виду киевский князь Игорь Рюрикович).

Не менее интересные сведения сообщает арабский автор Ибн‑Хаукаль; оказывается, примерно в то же время, когда Святослав воевал в Болгарии, росы сражались в Андалузии (Испании) с арабами. Видимо, не все племя поселилось на Руси, часть его продолжало оставаться в Скандинавии и совершать походы с размахом истинных викингов. И еще! Корабли росов пиратствовали в Каспийском море.

Сохранилось описание росов другого арабского автора ― Ибн‑Фадлана. Здесь речь идет о типичных скандинавах:

«Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились у реки Атыл. Я не видел (людей) с более совершенными телами, чем они. Они подобны пальмам, белокуры, красны лицом, белы телом… При каждом из них имеется топор, меч и нож, (причем) со всем этим он (никогда) не расстается. Мечи их плоские, бороздчатые, франкские».

Характерно, что умерших росов хоронили в корабле ― вещи самой необходимой для викинга в его земной жизни. Размер погребального ложа соответствовал социальному положению покойника: если умирает «бедный человек из их числа, то делают маленький корабль, кладут его в него и сжигают его (корабль)», ― рассказывает Ибн‑Фадлан.

Многие авторы описывают походы росов (русов), сведений о которых нет в традиционных русских источниках. Понятно, что речь идет о совершенно не тех росах, что жили в Приднепровье. Еще один арабский автор ― Ибн‑Мискавейх ― описывает их поход в Закавказье в 943–944 гг. Заметим, что именно в это время князь Игорь собирается воевать с Византией, и было бы глупо распылять силы. Другое дело, что те росы не находятся в подчинении у Киевского князя и воюют по норманнской привычке на свой страх и риск.

Данный историк восхищается отвагой и воинственностью росов:

«Народ этот могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие».

Еще один эпизод позволим себе процитировать из рассказа арабского автора. Он не относится к теме, но ярко характеризует русов и позволяет понять причину их небывалых побед:

«Слышал я от людей, которые были свидетелями (набегов) этих Русов, удивительные рассказы о храбрости их и о пренебрежительном их отношении к собранным против них мусульманам. Один из этих рассказов был распространен в этой местности и слышал я от многих, что пять людей Русов собрались в одном из садов Бердаа; среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин‑пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число Дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми.

Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убивали в несколько раз большее число мусульман.

Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых. Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым».

Вышеперечисленные сведения позволяют предположить, что «русские» Киевского княжества ― это часть норманнского племени, которое ославянилось на новом месте жительства ― примерно такую же ситуацию мы наблюдаем с болгарами, которые появились на Балканах. Другие росы продолжали бродить по миру и к Киевскому княжеству никакого отношения не имели, разве что, иногда участвовали в совместных походах. Судя по тому, что росы (русы) одновременно ведут крупные войны в разных частях мира, то вполне приемлема классификация, предложенная еще одним арабским автором ― Ал‑Истархи:

«Русы. Их три группы. Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, именуемом Куйаба, и он (город) больше Булгара. И самая отдаленная из них группа, называемая ас‑Славийя, и (третья) группа их, называемая ал‑Арсания, и царь их сидит в Арсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто‑нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и олово».

Учитывая информацию арабских и византийских авторов, реальными кажутся и сведения Повести временных лет, относящиеся к 862 г., ― речь идет о так называемом призвании варягов.

«Договор Игоря с греками заключили в 945 г. послы от киевского правительства и гости, купцы, которые вели торговые дела с Византией, ― отмечает историк В.О. Ключевский. ― Те и другие говорят о себе в договоре: «… мы от рода русского ели и гостье». Все это были варяги. В перечне 25 послов нет ни одного славянского имени; из 25 или 26 купцов только одного или двоих можно признать славянами».

В советское время сторонников «норманнской теории» нещадно громили историки, вооруженные марксистско‑ленинской методологией. Яростной атаке подверглись не только дореволюционные историки, но «Повесть временных лет», в которой и рассказывалось о появлении варягов в наших землях. Однако ж, норманнские имена не вычеркнешь из многочисленных византийских источников, из договоров Константинополя с росами.

Сведения о призвании варяжских князей назывались смешными: мол, надоело быть независимыми, и решили пригласить господ. Действительно, звучит смешно. Однако норманнов не приглашали в Сицилию и Южную Италию, Нормандию и Англию, Исландию и даже в Америку, ― они появлялись там исходя из собственных интересов и желаний. И с этим приходилось считаться. Русский летописец видимо решил не рассказывать, что «гости» у восточных славян появились далеко не с мирными намерениями, и предложил свою (более дипломатичную) версию.

Идеальным вариантом было бы доказать, что никаких норманнов не было на Руси, но археологи переусердствовали в поиске доказательств их несуществования и в результате раскопали множество норманнских курганов ― особенно много обнаружено их в окрестностях Смоленска (в Гнездове) и в районе Старой Ладоги.

В те времена переселение народов, их смешивание и полная ассимиляция одного другим были обычным явлением. Точно также на соседних Балканах пришлые тюрки смешались с местными славянами, и в результате возникла Болгария, ставшая соперницей Византии в этом регионе. Непонятно, почему некоторые историки стремятся откреститься от варягов, как небезызвестный отрицательный персонаж от ладана. Не стоит беспокоится о том, что в процесс становления русской государственности внесли посильный вклад и воинственные скандинавские племена, тем более, они довольно скоро растворились в славянской среде. От них остались, разве что, курганы со злосчастными молоточками Тора.

Как мы видим, от контакта с норманнами молодое государство вовсе не утратило свою жизнеспособность: быстрый территориальный рост и периодические походы на Константинополь свидетельствовали о грандиозном потенциале нового государства. Успехам Руси, как впрочем, и Болгарии, можно не удивляться, так как смешение далеко не родственных кровей всегда давало положительный эффект: среди личностей лучший тому пример ― Александр Сергеевич Пушкин. Отнюдь не мешала шотландская кровь и Михаилу Юрьевичу Лермонтову создавать гениальные произведения.

Князь Владимир

Ольга стала первой русской святой, но ей не удалось вырастить сына христианином. «Жила же Ольга вместе с сыном своим Святославом и учила его принять крещение, но он и не думал прислушаться к этому; но если кто собирался креститься, то не запрещал, а только насмехался над тем, ― рассказывает летописец. По его словам мать долго пыталась оторвать Святослава от языческих богов. ― Так Ольга часто говорила:

– Я познала Бога, сын мой, и радуюсь; если и ты познаешь ― тоже станешь радоваться.

Он же не внимал тому, говоря:

– Как мне одному принять иную веру? А дружина моя станет насмехаться.

Она же сказала ему:

– Если ты крестишься, то все сделают то же.

Он же не послушался матери, продолжая жить по языческим обычаям…»

Не взирая на упорство Святослава, христианство постепенно проникало на Русь. Этому способствовал даже сам великий язычник. Однажды в плен к Святославу попала греческая монахиня. Она очень понравилась его сыну, и «Святослав и выдал ее за Ярополка, красоты ради лица ее». По словам летописи, Ярополк был кроток и милостив, любил христиан и если сам не крестился, то никому не препятствовал делать это. Ярополк мог взять на себя миссию крестителя Руси, но вспыхнувшая между сыновьями Святослава вражда прервала естественный ход событий.

Погиб сначала Олег, затем Владимир уничтожил Ярополка. И лишь красивая гречанка выжила в междоусобной бойне и даже осталась в княжеском доме. «Владимир же стал жить с женою своего брата ― гречанкой, и была она беременна, и родился от нее Святополк, ― рассказывает летописец. ― От греховного же корня зол плод бывает: во‑первых, была его мать монахиней, а во‑вторых, Владимир жил с ней не в браке, а как прелюбодей. Потому‑то и не любил Святополка отец его, что был он от двух отцов: от Ярополка и от Владимира».

Несмотря на свое не блестящее положение, греческая монашка все же общалась с князем и видимо оказывала на него определенное влияние. Правда, летописец утверждает, что у Владимира был 4 жены и 800 наложниц, но этому вряд ли можно верить: представить язычника в самом худшем свете, чтобы затем показать чудодейственную силу крещения, ― было обычным приемом.

Летописец рассказывает, что в гости к Владимиру прибывали посольства от иудеев, мусульман, католиков и православных, ― и все стремились склонить к своей вере повелителя многих земель. В этом нет ничего удивительного; миссионеры появлялись практически в каждой языческой земле. В свою очередь, русские пытались выяснить преимущества той или иной религии. Еще в правление княгини Ольги в Киев пожаловал католический епископ Адальберт с вполне определенной целью. Более того, Кведлинбургские анналы, рассказывая о событиях 960 г., утверждают, что отнюдь не Рим и католическая церковь были инициаторами подобных контактов:

«К королю Оттону прибыли послы от русского народа, умоляя его отправить к ним кого‑нибудь из епископов, который показал бы им путь истины; они признались, что хотят отойти от язычества и принять христианское имя и религию. Тот согласился с их просьбой и отправил Адальберта, епископа католической веры». Однако русским его проповеди пришлись не по душе, и епископа прогнали. «Названный епископ едва избежал смертельной опасности от их коварства».

Владимир не случайно склонился к православию; ведь оно, в отличие от остальных религий, делало князя верховным владыкой не только над телами подданных, но и над их душами. В Византии власть императора стояла над церковью, тогда как папа римский стремился подчинить своему влиянию светскую власть. Впрочем, у Константинополя имелось много убедительных средств и огромный опыт в деле христианизации языческих народов.

Византийцы видели, что привлечь в православие русских моральными аспектами невозможно – в силу того, что им они были просто непонятны. Константинополь сделал беспроигрышную ставку на умозрительное постижение христианства. Послы князя Владимира рассказывают о своих впечатлениях от посещения Софийского собора в Константинополе:

«Они привели нас туда, где служат Богу своему, и мы не знали, на небе ли были или на земле: ибо нет на земле красоты такой, и не знаем, как ее описать, только знаем, что там Бог с людьми пребывает».

В общем, от русских требовалось только одно ― смотреть, а красота и истинность веры постигались на уровне подсознания ― интуитивно.

Владимир был готов принять христианскую веру, но, как и болгарский царь, желал иметь кое‑какую выгоду. Русский князь потребовал от Константинополя самое дорогое; то, что византийцы отправляли в чужие земли лишь в случае крайней нужды. Владимир захотел себе в жены единственную сестру византийского императора Василия II ― Анну.

Невеста была обещана Владимиру, но исполнять обязательство братья Анны не спешили. Слишком многие сильные мира сего добивались руки принцессы; Титмар Мерзебургский утверждает, что она «была просватана на Оттона III (германского императора), но коварным образом отнята у него». Есть сведения, что в 988 г. французский король Гуго Капет обращался к византийскому императору с просьбой о невесте для своего сына Роберта. Армянский историк сообщает, что болгарский царь также просил в жены Анну. Так что Владимир был одним из многих претендентов.

Однако русский князь был не из тех, кто умел ждать и терпеливо надеяться на лучшее, ― это лучшее он привык добывать своими руками и немедленно. В 988 г. войско Владимира осаждает Корсунь (Херсонес) ― крупнейший византийский город на Крымском полуострове. Город был сильно укреплен, корсунцы мужественно сражались, но Владимир отличался редкостным упорством. Князь заявил, что если горожане не сдадутся, то он будет стоять под стенами Корсуни три года.

Такого срока не понадобилось, в городе нашелся предатель. Некий Анастас пустил в русский лагерь стрелу с запиской: «Перекопай и перейми воду, идет она по трубам из колодцев, которые за тобой с востока». Владимир, ознакомившись с посланием и, подняв очи к небу, произнес:

– Если это сбудется, я крещусь!

Владимир ― не первый языческий князь, который обещал креститься, если новое божество дарует ему победу.

Томимым жаждой корсунцам пришлось сдаться. Теперь Владимир имел больше шансов быть услышанным в Константинополе. Тотчас после вступления в город он отправил послов к византийским императорам Василию и Константину ― они правили совместно. Князь уже не просил у них сестру, но требовал, обещая в случае отказа захватить и Константинополь.

«И услышав это, опечалились цари, ― рассказывает Повесть временных лет, ―и послали ему весть такую:

«Не пристало христианам выдавать жен за язычников. Если крестишься, то и ее получишь, и царство небесное воспримешь, и с нами единоверен будешь. Если же не сделаешь этого, то не сможем выдать сестру за тебя».

Услышав это, сказал Владимир посланным к нему от царей:

«Скажите царям вашим так: я крещусь, ибо еще прежде испытал закон ваш и люба мне вера ваша и богослужение, о котором рассказали мне посланные нами мужи».

И рады были цари, услышав это, и упросили сестру свою, именем Анну, и отправили (послов) к Владимиру, говоря:

«Крестись, и тогда пошлем сестру свою к тебе».

Ответил же Владимир:

«Пусть пришедшие с сестрою вашею и крестят меня».

И послушались цари, и послали сестру свою, сановников и пресвитеров. Она же не хотела идти, говоря:

«Иду, как в полон, лучше бы мне здесь умереть».

И сказали ей братья:

«Может быть, обратит тобою Бог Русскую землю к покаянию, а Греческую землю избавишь от ужасной войны. Видишь ли, сколько зла наделала грекам Русь? Теперь же, если не пойдешь, то сделают и нам то же».

И едва принудили ее. Она же села в корабль, попрощалась с ближними своими с плачем и отправилась через море. И пришла в Корсунь, и вышли корсунцы навстречу ей с поклоном, и ввели ее в город, и посадили ее в палате».

Источники сохранили точную дату рождения Анны ― 13 марта 963 г., следовательно, в момент знакомства с Владимиром ей было 25 лет.

К приезду Анны Владимир так разболелся глазами, что не смог оценить ее красоту, он «не видел ничего, и скорбел сильно, и не знал, что делать».

Принцесса дала рецепт избавления от недуга:

– Если хочешь исцелиться от болезни, то крестись поскорей.

Владимиру ничего не оставалось, как согласиться:

– Если вправду исполнится это, то поистине велик Бог христианский.

Крестил Владимира корсунский епископ вместе со священниками, прибывшими из Константинополя. «И когда возложил руку на него, тот тотчас же прозрел».

Многие из его дружинников, увидев это, немедленно крестились. Затем был заключен долгожданный брак, а Византия получила обратно Корсунь.

Вернувшись в Киев, Владимир «повелел опрокинуть идолы ― одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить… и приставил 12 мужей колотить его палками. Делалось это не потому, что дерево что‑нибудь чувствует, но для поругания беса, который обманывал людей в этом образе, ― чтобы принял он возмездие от людей».

Киев крестился без особых трудностей; киевляне давно было знакомы с христианством, и немалое их число исповедовало православие. Наиболее сомневающиеся, согласно византийской хронике, «хотели бы, однако, какое‑нибудь чудо. Когда император послал туда епископа, они сказали, чтобы он бросил евангелие в огонь. Как велики твои, Христос, чудеса! Огонь был зажжен. Епископ поднял ладони к небу, устремил взгляд туда и молвил: «Яви, Христос, Боже ты, имени своему славу». Он положил святое евангелие в огонь, оно же, хоть и пролежало некоторое время в огне, осталось невредимым».

Было бы наивно надеяться, что смена религии произойдет мирно на огромном пространстве. Второй крупнейший город Руси ― Новгород ― упорно не желал отказываться от язычества:

«Когда в Новгороде узнали, что Добрыня идет крестить, то собрали вече и поклялись все не пускать его в город, не давать идолов на ниспровержение; и точно, когда Добрыня пришел, то новгородцы разметали большой мост и вышли против него с оружием». Война началась нешуточная: новгородцы разграбили и сожгли имение Добрыни, убили его жену и некоторых родственников. Тогда в город вошел тысяцкий князя Владимира ― Путята, и началась злая сеча. С другой стороны Добрыня поджег город; новгородцы бросились тушить свои дома, и в результате поле битвы осталось за Путятой. «Тогда самые знатные люди пришли к Добрыне просить мира. Добрыня собрал войско, запретил грабеж; но тотчас велел сокрушить идолов, деревянных сжечь, а каменных, изломав, побросать в реку». Новгородцам было приказано креститься, а кто не хотел, тех воины силой тащили к реке: мужчин крестили по одну сторону моста, женщин ― по другую. С тех пор в памяти народа осталась поговорка: «Путята крестил мечом, а Добрыня ― огнем».

Византийское содружество

После принятия христианства Владимиром Русь и Византия семимильными шагами пошли навстречу друг другу. Как мы помним, империя ромеев желала объединить под своим крылом весь мир, и Русь приняла древнюю римскую идею объединения мира. Складывающийся союз Византии и Руси был принципиально новым; то было не завоевание и присоединение, между двумя государствами шел процесс, который лишь в конце XX в. начнется в Европе и получит наименование Евросоюза. Подобные отношения между странами один русский историк назвал Византийским содружеством.

Впрочем, каждая из сторон рассматривала союзнические отношения со своих позиций. Поскольку византийский император считался главой церкви, то и русские, приняв крещение, становились его подданными. Символически Киевская Русь пошла навстречу этим притязаниям, имя императора упоминалось во время богослужения в русских храмах. Однако в силу территориальной удаленности Византия не могла предъявить никаких реальных прав на Русь. В этом отношении, Киев находился в более выгодном положении, чем подвергавшаяся постоянной агрессии Болгария.

Немаловажным последствием крещения Руси стало то, что северная соседка перестала быть опасным врагом для Византии. Наоборот, в случае необходимости Киев оказывал военную помощь Константинополю, а русские наемники во все времена с удовольствием принимались на службу Византией. Обе страны стали союзниками в борьбе с кочевыми народами: половцами, печенегами.

Особенно сильны позиции Византии были в русской православной церкви. По подсчетам русского историка, из двадцати трех киевских митрополитов, возглавлявших церковь в домонгольскую эпоху, семнадцать были греками и только два ― русскими (национальность четверых неизвестна).

На первом этапе именно благодаря византийцам на русской земле появились все атрибуты христианства. На следующий год после крещения Владимир задумал создать церковь пресвятой Богородицы; ее строительством руководили греческие мастера, они же украшали ее иконами. Весь церковный инвентарь был доставлен из Корсуни, службу в церкви вели корсунские священники.

После принятия христианства Русь совершила гигантский скачок в своем развитии. Чисто религиозный акт коснулся всех сторон ее жизни. Вслед за священниками из Византии на Русь потянулись мастеровые люди, купцы, иконописцы. Развернулось гигантское градостроительство, причем отдавалось предпочтение постройкам из камня.

Огромное значение имело то, что православие на Русь пришло на родном языке. Византия видела, что основная трудность Римской церкви была в том, что богослужение велось на непонятной многим народам латыни. Образованнейшие монахи ― Кирилл и Мефодий ― создали для славян азбуку, и с тех пор начала распространяться письменность. Вслед за письменностью на Руси появились книги и свое летописание.

Силу книжного слова Владимир оценил сразу после крещения. Согласно Повести временных лет, «посылал он собирать у лучших людей детей и отдавать их в обучение книжное. Матери же детей этих плакали о них, ибо не утвердились еще они в вере и плакали о них как о мертвых».

Довольно скоро на Руси появились свои непревзойденные мастера мозаики, фрески, книжной миниатюры, ювелирного искусства. В главном православном храме мира ― Софийском соборе в Константинополе ― среди важнейших христианских реликвий мы находим творения, созданные русскими мастерами. Согласно переписи 1397 г.:

«Омфор из золотых нитей, присланный из Руси.

Русская епитрахиль, покрытая жемчугом, украшенная агнцами из позолоченного серебра и эмалей».

Последнее военное столкновение Руси и Византии произошло в 1043 г. Причиной печального события стали, видимо, экономические интересы. Контакты Киева и Константинополя усилились после памятного 988 г.: Византия стала одним из основных торговых партнеров молодого христианского государства, с другой стороны ― ромеи протекционистскими мерами продолжали защищать интересы своих купцов. По версии источника, между русскими купцами и греками возникла потасовка, во время которой погиб один знатный русский. Князь Ярослав Мудрый посчитал себя достаточно сильным, чтобы не оставлять обиду без внимания. Наказать византийцев отправилось огромное войско под командованием его старшего сына ― Владимира.

«Неисчислимое, если можно так выразиться, количество русских кораблей прорвалось силой или ускользнуло от отражавших их на дальних подступах к столице судов и вошло в Пропонтиду, ― рассказывает Михаил Пселл ― очевидец тех событий. ― Туча, неожиданно поднявшаяся с моря, затянула мглой царственный город».

Противоборствующие стороны пытались уладить дело миром, но русские назначили слишком высокую цену за свои хлопоты. «Они придумали такое, то ли полагая, что у нас текут какие‑то золотоносные источники, ― возмущается Михаил Пселл, ― то ли потому, что в любом случае намеревались сражаться и специально выставляли неосуществимые условия, ища благовидный предлог для войны».

Жадность сгубила русских, а греков спас все тот же таинственный, негасимый даже в воде, греческий огонь. Вдобавок на море разразился шторм, и его жертвами стали, прежде всего, легкие корабли флота Владимира. «И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море», ― подводит итог греческий хронист.

Владимиру с частью флота удалось бежать и благополучно добраться до Киева. Однако другого русского военачальника, Вышату, ― как сообщает Повесть временных лет, ― «схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских. Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу».

Брат на брата

Конец правления Владимира омрачился неприятным известием: его сын, Ярослав, правивший Новгородом, отказался посылать в Киев положенную дань. Ситуация накалилась до такой степени, что Владимир собирался в поход против собственного сына, а Ярослав послал вербовщиков в Скандинавию с целью пополнить войско. Но, как высказался летописец, «Бог не дал дьяволу радости». Владимир сильно заболел и умер 15 июля 1015 г.

Конфликт между многочисленными сыновьями Владимира вызревал, видимо, давно, и потому приближенные князя пытались некоторое время скрывать факт его смерти. Полулегально тело князя доставили в церковь св. Богородицы. «Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем ― бояре как по заступнике страны, бедные же как о своем заступнике и кормителе. И положили его в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем».

Не зря плакала Русь по Владимиру…

Отцовское место занял Святополк и начал раздавать подарки киевлянам, желая их задобрить. Собственно, престол Святополк занял вполне законно ― по праву старшинства, но киевлянам он почему‑то не нравился. В это время большинство воинов ушло воевать с печенегами под начальством другого сына Владимира ― Бориса. Именно ему ― не старшему, но любимому сыну и хотел передать Владимир верховную власть. Бориса поддержала дружина:

– Вот у тебя отцовская дружина и войско. Пойди, сядь в Киеве на отцовском столе.

Из благородных побуждений Борис отказался от власти, которая сама шла ему в руки:

– Не подниму руки на брата своего старшего: если и отец у меня умер, то пусть этот будет мне вместо отца.

Положение Святополка было шатким, и он решил его укрепить радикальным способом. Киевский князь послал приближенных убить брата. Посланные пронзили Бориса копьями, завернули тело в шатер и на телеге привезли к Святополку. Но тут оказалось, что убиенный еще дышит, и Святополк направил двух варягов прикончить его.

На всякий случай Святополк решил избавиться от другого брата ― Глеба. События развивались стремительно, и Глеб еще не получил известий о смерти отца. К нему был отправлен гонец со словами: «Приезжай сюда поскорее, отец тебя зовет: сильно он болен».

Под Смоленском Глеб узнал истинное положение вещей: отец умер, а брат убит Святополком. Но было уже поздно, он попал в руки врагов. По их приказанию собственный повар Глеба зарезал его, «как безвинного ягненка». Тело князя выбросили «на берегу между двумя колодами, затем же, взяв его, увезли и положили его рядом с братом его Борисом в церкви святого Василия».

Мученический конец братьев потряс Русь, впоследствии церковь объявила их святыми.

Третий брат, Святослав, не стал дожидаться своей участи и решил бежать к венграм. Однако был настигнут убийцами в Карпатских горах.

Святополк вошел во вкус; он решил: «Перебью всех своих братьев и стану один владеть Русскою землею».

Следующая выбранная жертва оказалась достойным противником. Между Ярославом и Святополком началась долгая упорная война с участием иноземных войск. Последняя битва произошла спустя четыре года после смерти Владимира, ― так долго братья делили Киевский стол. «И была сеча жестокая, ― ужасается летописец, ― какой не бывало на Руси, и, за руки хватаясь, рубились, и сходились трижды, так что текла кровь по низинам». Наконец братоубийца был побежден; израненный, он бежал до тех пор, пока смерть не остановила его на границе с Польшей.

Ярославу недаром дали прозвище Мудрый. Он понимал, откуда на Руси может случиться очередной раздор, и потому оставшиеся в живых братья не получили никаких городов. Дележ наследства произошел не по русской традиции, но вполне по‑византийски. Ярослав предложил братьям искать волостей самим, ― на землях, неподвластных киевскому князю. Один из его братьев ― Мстислав ― оказался достойным наследником своего деда ― Святослава. После изрядных приключений он появился с внушительным войском на берегу Днепра, и пришлось Ярославу поделиться отцовским наследством. А потом они «начали жить мирно и в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране».

Ярослав много сделал для усиления Руси. В военном отношении: на юге он разбил опаснейших врагов ― печенегов, после похода Ярослава этот народ больше не осмеливался совершать грабительские набеги на русские земли; на западе велись успешные войны с поляками, на севере он победил чудь и заложил в Прибалтике (на территории современной Эстонии) город Юрьев.

В Киеве Ярослав построил знаменитый Софийский собор, который расписывали византийские художники. Вслед за ним Софийские соборы начали появляться и в прочих русских городах. При Ярославе Киев окружили мощные стены; были сооружены, так называемые, Золотые ворота с церковью Благовещения; заложены монастыри св. Георгия и Ирины. В 1051 г. началось строительство Киево‑Печерского монастыря. Многие сооружения копировали аналогичные постройки в Константинополе и Иерусалиме ― мировых центрах христианства.

При Ярославе появился первый свод законов ― «Русская правда».

Велика и просветительская деятельность князя. По словам летописца, книги он любил, «читая их часто и ночью и днем. И собрал писцов многих, и переводили они с греческого на славянский язык. И написали они книг множество, ими же поучаются верующие люди и наслаждаются учением божественным».

Отношения с Византией при Ярославе не всегда были безоблачными. Возмужавшая Русь уже не подчиняется безропотно старшей сестре, порой она тяготиться излишней заботой Константинополя. Противостояние однажды вылилось в жестокую войну (об этом конфликте мы рассказывали выше). В церковных делах Ярослав также стремился к независимости: в 1051 г. киевским митрополитом впервые стал не назначенный из Константинополя, а русский ― избранный князем и утвержденный на собрании епископов. Причина конфликтов была, скорее всего, в личности Ярослава, не терпевшего диктата, и даже советов. Став обладателем огромной, вполне цивилизованной страны, он посчитал, что пора избавляться от византийской опеки, но, видимо, поспешил. У Византии еще многому можно было учиться…

Внешние сношения Руси не ограничивались Византией и походами против соседей. После принятия христианства Русь на равных вливается в семью европейских государств. Мы уже не видим отношения к русским, как к варварам‑язычникам, а растущая мощь Киевской Руси внушает уважение и вызывает желание иметь ее союзником. Уважительное отношение Европы к Руси подтверждается и западными источниками: Титмар Мерзебургский считает Киев 1‑ой половины XI ст. чрезвычайно большим и крепким городом, имевшим около 400 церквей и 8 рынков, другой писатель этого же времени, Адам Бременский называет Киев соперником Константинополя.

Ярослав Мудрый перенял византийскую привычку заводить друзей посредством династических браков. Киевский князь превзошел своих учителей, ибо масштабы его брачной политики поражают и ныне:

Ярослав женился на Ингегерде ― дочери шведского короля Олафа.

Их сын, Изяслав, взял в жены сестру польского короля Казимира I ― Гертруду.

Другой сын, Святослав, вступил в брак с Одой ― дочерью австрийского графа.

Третий сын, Всеволод, женился на византийской принцессе ― дочери Константина IX Мономаха. От этого брака родился знаменитый Владимир Мономах.

Четвертый сын, Игорь, женился на германской принцессе ― Кунигунде.

Не менее громкими были браки дочерей Ярослава и Ингегерды (Ирины):

Елизавета вышла замуж за норвежского короля Харальда Смелого.

Анастасия была выдана за венгерского короля Андрея.

И наконец, Анна стала королевой Франции, выйдя замуж за Генриха I.

Прочные связи с Европой привели к тому, что множество европейских традиций, привычек перебралось на русскую землю. Не всегда, если говорить современным языком, глобализация носила положительный характер. Ко времени правления Ярослава Европа разваливалась на куски; на месте империи Карла Великого появилось множество маленьких, но независимых и гордых герцогств, графств, баронств, вольных городов.

Ярослав (скорее всего, не сознавая) принял западную модель политического развития Руси. Перед смертью он разделил Русь между своими сыновьями. Летопись так передает политическое завещание Ярослава:

«Вот я покидаю мир этот, сыновья мои; имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери. И если будете жить в любви между собой, Бог будет в вас и покорит вам врагов… Вот я поручаю стол мой в Киеве старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть будет он вам вместо меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир, а Вячеславу Смоленск».

Киевский князь надеялся, что родственные узы будут препятствовать розни; ведь все дети Ярослава были полными братьями, в отличие от детей многоженца Владимира, взявшего беременной жену своего брата. «Любите друг друга и не ссорьтесь, говорит Ярослав сыновьям, потому что вы дети одного отца и одной матери; но когда князья не будут больше детьми одного отца и одной матери, когда они будут двоюродные, троюродные, четвероюродные и т. д. братья, то по каким побуждениям будут они любить друг друга и не ссорится? ― задает риторический вопрос историк С.М. Соловьев. ― Когда связь кровная, родственная ослабеет, исчезнет, то чем заменится она?»

При дележе наследства поступил Ярослав совсем не по‑византийски. После смерти Владимира, как мы отмечали, разразилась братоубийственная война, но она велась не за то, чтобы разорвать Русь на куски, а за Киевский стол. И в Византии периодически возникали подобные ситуации, и там брат шел на брата, плелись дворцовые интриги, яд лился в питье и еду императоров. Однако никогда у властителей не возникало желание разделить империю между сыновьями. Наоборот, власть имущие зорко следили за тем, чтобы не возникало на огромных просторах сил, способных сравниться экономической и политической мощью с императором. В единстве и силе центральной власти был залог долголетия государства, существовавшего во враждебном окружении.

(Старо предание, но в современной России мы наблюдали ту же ситуацию: едва ослабла центральная власть, и окраины обрели независимость. Развал прекратился с приходом сильного авторитетного лидера).

А ведь империи ромеев сложнее было сохранить единство, чем Руси; Константинополь лавировал среди многочисленных подвластных народов, словно корабль среди айсбергов. Он умело гасил децентрализаторские тенденции еще до их возникновении; императоры зорко следили за тем, чтобы не возвысилась какая‑то отдельная местность, но вместе с тем любой человек, независимо от национальности и даже социального происхождения мог подняться по должностной лестнице до самой высокой ступеньки. Византия была единственной, в своем роде, страной широчайших возможностей, ― тому подтверждением служат императоры из крестьян; иноземцы, положившие начало целым династиям.

«Если бы императоры не умели возвысить и привязать к себе одаренных армян, славян и других чужестранцев, ― приходит к выводу В.И. Ламанский, ― Византийская империя, следующая чисто националистической греческой политике, потерпела бы крах намного раньше, чем в середине XV столетия, и не под ударами турок, а своих собственных подданных, особенно славян и армян».

Византия и Русь в 1054 году

В 1054 г. умер князь Ярослав Мудрый, и вместе с ним закончилось единство русских земель. На первых порах потомство помнило его наставления и пыталось ввести какой‑то порядок в наследовании престола. За основу был взят принцип старшинства. Согласно ему Ярослав и разделил земли: чем старше князь, тем значительнее и богаче ему достался удел. Глава рода был обязан заботиться о всех его членах. В свою очередь, младшие князья были обязаны по первому зову выступать в поход, даже не задумываясь о его целесообразности. В идеале каждый член княжеского рода мог достигнуть старшинства и на законных основаниях овладеть киевским столом. Однако никто не желал ждать, когда освободиться очередная ступенька на лестнице, ведущей к большим благам, на вершине которой находился великокняжеский престол.

Взаимные обиды и упреки начались сразу после погребения Ярослава. Особую проблему создали, так называемые, князья‑изгои. Как они появлялись? Дело в том, что русская карьерная лестница строилась по принципу передачи власти от деда к отцу, от отца к сыну. «Но порядок рождений не соответствует порядку смертей; ― объясняет причину появления изгоев В.О. Ключевский, ― поэтому, когда у князя отец умирал раньше деда, у внука не оставалось в передовой цепи отцовского места, ибо в ней не стоял его отец. Он становился князем‑сиротой, изгоем, бездольным вечным внуком, генеалогическим недорослем. Не имея генеалогической отчины, он лишался права и на территориальную, т. е. терял участие в очередном владельческом порядке как не попавший в очередь. Таких князей, преждевременно сиротевших, которые лишались отцов еще при жизни дедов, старшие родичи выделяли из своей среды, давали им известные волости в постоянное владение и лишали их участия в общем родовом распорядке, выкидывали из очереди. Эти князья‑сироты становились отрезанными ломтями в княжеском роде».

Учитывая суровость и безжалостность времени, когда брат убивал брата, количество князей‑изгоев постоянно возрастала, возникали целые родовые линии изначально отверженных. Они отнюдь не мирились со своим второсортным положением, тем более, в среде изгоев периодически появлялись исключительно одаренные энергичные личности. Вот лишь два из них:

Отец Ростислава ― Владимир ― был старшим сыном князя Ярослава. Ростислав мог надеяться на блестящее будущее, но, увы, его отец умер раньше деда, и теперь молодого князя ожидал маленький удел без права на лучшую перспективу. Ростислава не удовлетворила эта малость, он привык быть хозяином судьбы. Князь‑изгой собрал дружину таких же искателей приключений и отправился на юг. Там, в предгорьях Кавказа он пополнил войско разноплеменными народами и отобрал у своего двоюродного брата, Глеба, Тмутараканское княжество. Затем обложил соседние народы данью и начал подбираться к византийским владениям в Крыму.

Греков не на шутку встревожило опасное соседство. Из Корсуни для переговоров к Ростиславу отправился местный начальник ― котопан. Дальнейшие события описывает Повесть временных лет, датируя их 1066 г.:

«Когда же он (котопан) пришел к Ростиславу, ― он вошел к нему в доверие, и чтил его Ростислав. Однажды, когда Ростислав пировал с дружиною своею, котопан сказал: «Князь, хочу выпить за тебя». Тот ответил: «Пей». Он же отпил половину, а половину дал выпить князю, опустив палец в чашу; а под ногтем был у него яд смертельный, и дал князю, обрекая его на смерть не позднее седьмого дня. Тот выпил, котопан же, вернувшись в Корсунь, поведал там, что именно в этот день умрет Ростислав, как и случилось. Котопана этого побили камнями корсунские люди. Был Ростислав муж доблестный, воинственный, прекрасен сложением и красив лицом и милостив к убогим».

Пока русские князья и греки боролись с Ростиславом, на северо‑западе поднялся еще один изгой ― полоцкий князь Всеслав Брячиславич (1044–1101 гг.). Жизнеописания Всеслава хватило бы на множество приключенческих романов, но это не придуманная, а реальная жизнь. Удивительнее всего, что он оставался властителем Полоцка в самое неспокойное время 57 лет, а вместе с отцом Брячиславом (1001–1044 гг.) два князя правили целое столетие. Достижение редчайшее в мировой истории!

Долгое время он пытался спокойно жить в своем княжестве; он стремился сохранять хорошие отношения с соседями и даже помогал им: в 1060 г. Всеслав участвует в походе русских князей против половцев. Однако его неуемная энергия не оставила ни одного шанса на спокойную жизнь. В 1065 г. полоцкий князь внезапно нападает на Псков, ― город ему взять не удалось. На следующий год Всеслав появляется под стенами Новгорода, и здесь удача ему улыбнулась. С захваченным русским городом он обошелся жестоко: половина Новгорода погибла в огне, захваченных жителей увел в плен. Всеслав снял с новгородского Софийского собора колокола и вместе с церковной утварью увез в Полоцк.

Наказать воинственного изгоя пришли трое сыновей Ярослава: Изяслав, Святослав и Всеволод. Война между русскими князьями была, пожалуй, более жестокой, чем с иноземными завоевателями. В начале 1067 г. объединенные силы «подошли к Минску, и минчане затворились в городе, ― рассказывает летописец. ― Братья же эти взяли Минск и перебили всех мужей, а жен и детей захватили в плен и пошли к Немиге, и Всеслав пошел против них. И встретились противники на Немиге месяца марта в 3‑й день; и был снег велик, и пошли друг на друга. И была сеча жестокая, и многие пали в ней, и одолели Изяслав, Святослав и Всеволод, Всеслав же бежал».

Мятежного князя долго пытались поймать, но оказался неуловимым. Недаром Всеслав носил прозвище «Чародей», «Волхв»; ходили легенды, что он был оборотнем и при необходимости превращался в волка. Летопись сообщает, что мать родила Всеслава от волхования; на голове у него имелось какое‑то загадочное пятно, и потому князь всегда носил повязку.

Как бы то ни было, но полоцкий князь стал жертвой кощунственного обмана. Ярославичи устали за ним бегать и, «поцеловав крест честной» отправили к Всеславу послов: «Приди к нам, не сотворим тебе зла». Поверив страшной клятве, полоцкий князь явился в стан соперников. Тотчас его схватили, привезли в Киев и посадили в темницу вместе с двумя сыновьями.

В следующем году южнорусские земли подверглись новой агрессии: разбитых Ярославом печенегов сменили половцы. Против кочевников выступили все те же трое Ярославичей, но были разбиты и с позором разбрелись по своим княжествам.

Киев охватила паника. Горожане обратились к Изяславу с просьбой дать оружие и коней, но киевский князь побоялся вооружить бунтующую чернь. Тогда киевляне вспомнили, что у них в темнице томится полоцкий князь; заключенного освободили и тут же посадили на место Изяслава. Так, в мгновенье ока, заключенный изгой стал киевским князем. Его незадачливый предшественник бежал к полякам.

Всеслав правил Киевом семь месяцев. Весной 1069 г. вернулся Изяслав, да не один, а с войском польского короля Болеслава Смелого. Всеслав выступил навстречу с киевлянами, но оценив соотношение сил, отказался от сражения и бежал в родной Полоцк.

Изяслав жестоко расправился с теми киевлянами, что выпустили Всеслава из темницы, и с теми, кто случайно попался под руку. Полоцкому князю он тоже собирался отомстить за свои обиды, но Всеславу опять удалось бежать.

В этом же, 1069 г., Всеслав вновь объявляется под Новгородом с войском, собранном в финском племени. Новгородцы разбили его армию. После этого поражения неутомимый князь опять собирает войско и с ним отвоевывает Полоцк.

Изяслав на этот раз признал де‑факто Полоцк за Всеславом, так как у него начались разногласия с родными братьями, которые, в конечном итоге, привели к изгнанию Изяслава из Киева. «Изяслав же ушел в Польшу со многим богатством, говоря, что «этим найду воинов», ― рассказывает летописец. ― Все это поляки отняли у него и выгнали его».

В отчаянии киевский князь мечется по всей Европе. Он просит помощи у германского императора Генриха IV, и ради нее соглашается на унизительную вассальную зависимость от императора. Тот, приняв дары Изяслава, послал занявшему Киев Святославу грозное письмо. Император требовал вернуть княжество старшему брату, в противном случае угрожал войной. Угрозами дело и ограничилось. Затем Изяслав обращается с просьбой к папе римскому Григорию VII. Его сын дает обещание подчинить русскую церковь Риму. Однако Запад перестал считаться с Русью, ― разорванной на клочки, находящейся в состоянии беспрерывной междоусобной войны. Обещания князя без княжества значили немного.

Наконец смилостивился король Болеслав Смелый, прежде отнявший у Изяслава всю казну. Польское войско появилось на территории Руси, и братьям довелось вернуть Изяславу Киев. За любезно оказанную помощь пришлось отдать Польше приграничные города. Вскоре Изяслав погибнет под Черниговом, ― в битве с собственными племянниками.

В 1054 г. совершилось еще одно печальное событие (кроме смерти Ярослава Мудрого); событие, которое имело отрицательное значение для всего христианства; и по сей день православные и католики находятся между собой в отношениях, определенных далеким 1054 годом…

Первое тысячелетие своей истории христианская церковь была единой, и в то же время разной ― в Европе, Азии, Африке ей приходилось подстраиваться под местные условия. Римская империя в первые века нашей эры казалась единым замкнутым пространством. «Однако под внешним блеском греко‑римской культуры с самого начала таились глубокие различия уже в народном характере римлян и греков, сирийцев и египтян, принадлежавших к одной централизованной Империи, ― рассуждает Вильгельм де Фрис. ― Для римлянина были характерны трезвость и ясность мышления; его ум был направлен в первую очередь на практические дела, на конкретную жизнь и на ее организацию, на право и государство. Грек, напротив, концентрировался больше на «теорию», на созерцание божественного, он любил умозрительные рассуждения и богословские споры».

Различия в литургии начали складываться на заре христианства, ― этому способствовала и определенная свобода богослужения. То была единая церковь с разными лицами, и все они имели право на жизнь. Де Фрис приводит следующие факты терпимости:

«Святой Иероним в своих поездках по Востоку приноравливался к местным обычаям. В монастыре святой Мелании в Иерусалиме практиковался римский обряд, и ни у кого это не вызывало противодействия. Святой Августин высказывался по вопросу об обрядах весьма снисходительно: обязательно только то, что установил Сам Господь и что стало повсеместным. Каждый должен приспосабливаться к обычаям церкви, в которую он входит».

Постепенно церковные обряды унифицировались, но к общему знаменателю они так и не пришли. На Востоке возникло несколько религиозных центров: Иерусалим, Антиохия, Александрия, а позже, Константинополь. На Западе устанавливать единые каноны начал Рим.

Различия по‑прежнему существовали, развивались, и никто не видел в том ужасного, что на Западе причащались пресным хлебом, а на Востоке ― квасным. Два течения церкви взаимно признавали право друг друга на жизнь, несмотря на периодические разногласия и споры. Католическая и православная церкви никогда не были непримиримыми врагами, и долгое время константинопольский патриарх находился в подчинении у римского папы, считая такое положение естественным. Увы…, церкви служат Богу, но управляются людьми ― великими, и в то же время подверженными действию обычных человеческих слабостей: властолюбия и честолюбия, зависти и гордыни. Разногласия не заставили себя ждать.

Противоборствующие стороны долгое время будут обвинять друг друга в неправильном понимании святого писания или предания, в поощрении традиций, противоречащих Библии… Обвинений будет бесконечно много, но главную роль в расколе сыграла вовсе не религия, а политика. Дело в том, что со временем оформилось разное понимание роли церкви в обществе. На Востоке православная церковь была имперской, то есть, главой ее считался византийский император; на Западе католическая церковь, напротив, претендовала на высшую светскую власть. Претензии были серьезны, но до определенного времени обе церкви шли друг другу на компромисс, ― он тем легче достигался, что православная и католическая церковь попеременно переживали то силу, то слабость. При этом слабая сторона охотно шла на уступки.

Беда случилась, когда к середине XI в. оба христианских течения почувствовали силу и попытались навязать друг другу свои правила существования. Компромисс был невозможен в принципе, потому что сильное папство, игравшее первую роль в Европе, противостояло энергичному ревниво соблюдавшему православные традиции и их индивидуальность патриарху Михаилу Керулларию. За взаимными обвинениями и оскорблениями начались действия: весной 1053 г. константинопольский патриарх закрыл в столице Византии все латинские монастыри и церкви на том основании, что у них для причастия использовался пресный хлеб. Казалось бы, причина явно недостаточная для таких последствий, но подчас войны возникали и по меньшим поводам.

Папа римский пытался уладить конфликт, но вот беда: во главе посольства латинян в Константинополь отправился воинствующий враг всяких компромиссов с православными ― кардинал Гумберт.

Византийский император дружелюбно встретил Гумберта, а патриарх Михаил ― подчеркнуто нелюбезно. Фактически патриарх игнорировал послов Рима. Надменный римский кардинал потерял терпение довольно скоро; 16 июля 1054 г. во время богослужения в Софийском соборе он положил на алтарь буллу в которой предавался анафеме константинопольский патриарх и его приверженцы.

Миролюбивый Константин Мономах сначала подумал, что его изобретательный патриарх сфальсифицировал буллу, но когда свиток оказался в императорских руках ― сомнения отпали. Император еще надеялся договориться с Римом, но Михаил Керулларий срочно созвал собор и предал анафеме римских легатов.

В этом же 1054 г. властолюбивый патриарх Михаил Керулларий объявил православную церковь независимой от Рима. Этот сумасбродный поступок патриарх совершил только благодаря слабости императора Константина Мономаха, правившего «без надлежащей твердости и осмотрительности». Михаил в своем властолюбии перешел все мыслимые границы. Ему принадлежит следующая фраза: «Между патриархом и императором нет никакой или почти никакой разницы, а что касается почестей, которые должны им воздаваться, то права патриарха даже выше императорских».

Император Исаак Комнин был решительнее Константина, и скоро разобрался с непомерно властолюбивым патриархом. Он приказал схватить Керуллария и заключить в монастырь. И даже категоричный Комнин не мог расправиться с мятежным патриархом по своему усмотрению. Над последним должен был состояться суд, а обвинительную речь поручили написать мудрейшему Михаилу Пселлу. Неизвестно, чем бы закончился опасный и для императора и для патриарха процесс, если бы все не устроилось самым лучшим образом: Михаил Керулларий умирает в монастыре.

Императорам разрыв с Римом был не выгоден, но патриархи не желали жертвовать даже частью власти. Они получат то, о чем мечтали, но скоро те же грабли подложат под ноги патриарху многочисленные митрополиты, в том числе, и московский. Всем князьям церкви захочется самостоятельности, ― теперь уже от Константинопольского патриарха. Прецедент создан и продолжал работать.

Владимир Мономах

Можно согласиться с большинством исследователей, что феодальная раздробленность ― это закономерный процесс; его не избежала Европа, не миновала и Русь. И когда маховик завертелся, на Руси появился князь, опровергший утверждения советских историков‑материалистов о том, что какая‑то неведомая сила заставляет человечество двигаться по пути, определенному какими‑то законами. (Кстати, довольно странная позиция для людей, верящих исключительно в человеческий разум, но это парадоксы ушедшей эпохи…) Этот человек доказал, что вовсе не обязательно русским князьям уничтожать друг друга, что разногласия решаются с помощью слова, а не меча.

Речь идет о Владимире Мономахе (родился в 1053 г. – 1125 г.). По отцу, Всеволоду, он приходился внуком Ярославу Мудрому. По матери (греческой принцессе Марии, по другим сведениям ― Анне) Владимир являлся внуком византийского императора Константина IX Мономаха.

Полугреческий князь был удивительно похож характером на своего византийского предка. Все та же спокойная неторопливость, то же желание решить вопрос мирным путем, если существовала малейшая возможность, и огромная забота о своей земле, своем отечестве.

Его отец стал киевским князем в 1078 г., тогда же Владимир Мономах получил во владение соседний Чернигов. В стольном граде он был частым гостем; по признанию самого Владимира, «из Чернигова в Киев около ста раз ездил к отцу». В 1093 г. Всеволод по состоянию здоровья отошел от дел. «Когда же он совсем разболелся, послал он за сыном своим Владимиром в Чернигов, ― читаем в Повести временных лет. ― Владимир, приехав к нему и увидев его совсем больного, заплакал. В присутствии Владимира и Ростислава, сына своего меньшего, когда пришел час, Всеволод преставился тихо и кротко и присоединился к предкам своим, княжив в Киеве 15 лет».

Владимир Мономах имел возможность занять киевский стол, и киевляне желали его видеть в своем городе. Лишь одна вещь стояла на пути к высшей власти ― закон старшинства; впрочем, на эту мелочь в последнее время князья обращали мало внимания, о нем вспоминали лишь, когда требовалось объявить изгоем какого‑то князя и отнять у него владения.

Владимир был словно не от мира сего. «Мономах не возвышался над понятиями своего века, не шел наперекор им, не хотел изменить существующий порядок вещей, но личными доблестями, строгим исполнением обязанностей прикрывал недостатки существующего порядка, делал его не только сносным для народа, но даже способным удовлетворять его общественным потребностям», ― анализирует поступки князя русский историк С.М. Соловьев.

Святополк неудачно начал княжить в Киеве. Половцы, услышав о смерти Всеволода, отправили послов заключать мир с новым князем. Святополк, ни с кем не посоветовавшись, посадил послов в тюрьму. В ответ кочевники развернули широкомасштабное наступление на Русь. В страхе Святополк отпустил дипломатов, но запоздалая доброта князя не могла остановить половцев. Хуже было то, что киевский князь не имел войска: всего лишь 700 отроков он смог противопоставить бесчисленному войску кочевников. Советники видели выход в том, чтобы послать за помощью к Владимиру Мономаху. По словам летописца, «Святополк же, послушав их, послал к Владимиру, чтобы тот помог ему. Владимир же собрал воинов своих и послал по Ростислава, брата своего, в Переяславль, веля ему помогать Святополку».

Владимир Мономах предлагал заключить мир с половцами, но Святополк желал воинской славы, ― и так как он был старшим, битва состоялась. Вначале не выдержала половецкого натиска дружина Святополка, затем, после отчаянной сечи были опрокинуты и Владимир с Ростиславом. При переправе через ближайшую реку на глазах Владимира Мономаха стал тонуть брат ― Ростислав. Владимир пытался спасти его, но сам едва не утонул.

Святополк заключил мир с кочевниками в 1094 г., женившись на дочери половецкого хана, а Владимира Мономаха по‑прежнему преследовали несчастья. В тот же год к Чернигову подошел Олег Святославович вместе с половцами; до сих пор он правил в Тмутаракани, но теперь вспомнил, что Черниговом когда‑то владел его отец. «Владимир же затворился в городе, ― рассказывает летописец. ― Олег же, подступив к городу, пожег вокруг города и монастыри пожег. Владимир же сотворил мир с Олегом и пошел из города на стол отцовский в Переяславль, а Олег вошел в город отца своего».

Жизнь в Переяславле текла безрадостно: население страдало от двух бед: половецких набегов и голода, так как половцы все съедобное либо уносили с собой, либо вытаптывали на полях. В 1095 г. в Переяславле появились два половецких хана: Итларь и Китан желали заключить с Владимиром мир, но за него требовалось хорошо заплатить. Первый хан с лучшей дружиной разместился в Переяславле, а второй ― между городскими валами.

В это время к Владимиру по какому‑то делу пришел боярин Славята из Киева. Он и подбил переяславскую дружину уничтожить половецкие рати. Владимир сначала сопротивлялся, отвечая воинам: «Как я могу такое сделать, ведь я давал врагам клятву?». Но дружина продолжала уговаривать Владимира: «Княже! Нет тебе в том греха: они ведь всегда, дав тебе клятву, губят землю Русскую и кровь христианскую проливают непрестанно». Ночью боярин Славята с небольшой дружиной перебил расположившееся у городских стен войско Китана, а вторая дружина во главе с Ратибором уничтожила в городе людей Итларя.

Удача будто ветром раздула искры антиполовецких настроений по всей Руси. Владимир Мономах и киевский князь Святополк теперь уже вместе воюют с врагами. Они предлагают присоединиться и Олегу черниговскому. Согласно летописи, в 1096 г. «Святополк и Владимир послали к Олегу, говоря так: «Приди в Киев, да заключим договор о Русской земле перед епископами, и перед игуменами, и перед мужами отцов наших, и перед людьми городскими, чтобы оборонили мы Русскую землю от поганых». Олег же, исполнившись дерзких намерений и высокомерных слов, сказал так: «Не пристойно судить меня епископу, или игуменам, или смердам». И не захотел идти к братьям своим, послушав злых советников».

В ответ Святополк и Владимир выступили против заносчивого черниговского князя и попытались силой принудить его к единству. В битве с Олегом погиб сын Владимира Мономаха ― Изяслав. Владимир согласился забыть даже об этой трагедии; ради прекращения усобиц, он пишет Олегу грамоту с призывом о встрече. Наконец, и Олег понял, что больше воевать с соседями Мономах не даст. В 1097 г. состоялся съезд русских князей; и не случайно он проводился на территории подвластной Олегу черниговскому, ― то была уступка самому недоверчивому и агрессивному из князей.

«Пришли Святополк, и Владимир, и Давыд Игоревич, и Василько Ростиславович, и брат его Олег, ― с воодушевлением рассказывает об этом событии летописец, ― и собрались на совет в Любече для установления мира, и говорили друг другу: «Зачем губим Русскую землю, сами между собой устраивая распри? А половцы землю нашу несут розно и рады, что между нами идут войны. Да отныне объединимся единым сердцем и будем блюсти Русскую землю, и пусть каждый владеет отчиной своей: Святополк ― Киевом, Изяславовой отчиной, Владимир ― Всеволодовой, Давыд и Олег и Ярослав ― Святославовой, и те, кому Всеволод роздал города: Давыду ― Владимир, Ростиславичам же: Володарю ― Перемышль, Васильку ― Требовль». И на том целовали крест. «Если отныне кто на кого пойдет, против того будем мы все и крест честной».

То есть, князья получили во владение земли, которыми владели их отцы, и отпала сама причина усобиц. Получили уделы и князья‑изгои, но они привыкли жить с приключениями, и правил своих решили не менять. «Младший из Ростиславичей, Василько, князь теребовльский отличался необыкновенно предприимчивым духом, ― восхищается изгоем С.М. Соловьев, ― он уже был известен своими войнами с Польшею, на опустошение которой водил половцев; теперь он затевал новые походы: на его зов шли к нему толпы берендеев, печенегов, торков; он хотел идти с ними на Польшу, завоевать ее и отомстить ей за русскую землю, за походы обоих Болеславов; потом хотел идти на болгар дунайских и заставить их переселиться на Русь; наконец, хотел идти на половцев, и либо найти себе славу, либо голову свою сложить за Русскую землю. Понятно, что соседство такого князя не могло нравиться Давыду, особенно если последний не знал настоящих намерений Василька, слышал только о его военных приготовлениях…»

Нашлись и «доброжелатели», нашептавшие князю Давыду, что Василько собирается отнять у него княжество. Несчастный герой из Требовля обманом был схвачен и ослеплен. Истинно византийское наказание впервые было применено по отношению к русскому князю. Сохранилось описание этого жуткого действа, но мы не будем его приводить из любви к читателю. Заметим только, что византийская новинка была исполнена непрофессионально: прежде чем Василько удалили глаза, ему изрезали все лицо.

Владимир Мономах, по словам летописца, услышав об этом преступлении, ужаснулся, заплакал и сказал: «Не бывало еще в Русской земле ни при дедах наших, ни при отцах наших такого зла».

Владимир стал инициатором нового съезда русских князей. Нарушитель спокойствия ― Давыд ― тоже получил приглашение и не посмел ослушаться. Впрочем, за лишение глаз соседнего князя его наказали довольно мягко: у Давыда отобрали Владимир, а вместо него даль Бужск и несколько мелких городов рядом с ним. Обмен был, конечно, неравноценный, но зрение и свободу Давыд сохранил. Здесь важнее сам факт общекняжеского суда; знаменательно то, что конфликты решаются сообща, а не в братоубийственной войне с привлечением тех же половцев. У князей освободились силы, которые они тратили друг на друга; теперь устранение внешних угроз стало главной их заботой. В 1101 г. в поход на половцев направились соединенные силы князей Святополка, Мономаха и троих Святославичей. Едва огромное войско собралось на берегу Днепра, как явились половецкие послы с просьбой о мире. Русь снова начали уважать и бояться.

Когда знакомишься с историей жизни Владимира Мономаха, вначале создается впечатление, что речь идет о неспособном на решительные поступки и даже трусливом человеке. Ведь он с легкостью отдал Киев Святополку, затем Чернигов Олегу и удовлетворился небольшим Переяславлем. Это не так, и поступки Владимира в первую очередь определяет забота о Руси, а во вторую ― о себе и своем потомстве. Что касается храбрости, то Мономах признается в собственной отчаянной смелости, граничащей с безрассудством:

«А вот что я в Чернигове делал: коней диких своими руками… ловил… Два тура метали меня рогами вместе с конем, олень меня один бодал, а из двух лосей один ногами топтал, другой рогами бодал; вепрь у меня на бедре меч оторвал, медведь мне у колена потник укусил, лютый зверь вскочил ко мне на бедра и коня со мною опрокинул. И Бог сохранил меня невредимым. И с коня много падал, голову себе дважды разбивал, и руки и ноги свои повреждал ― в юности своей повреждал, не дорожа жизнью своею, не щадя головы своей.

Что надлежало делать отроку моему, то сам делал ― на войне и на охотах, ночью и днем, в жару и стужу, не давая себе покоя».

Бескорыстная забота Владимира о родине была замечена соплеменниками. У Мономаха растет и авторитет, и власть, и земельные владения. В 1102 г. князья потребовали у Новгорода, чтобы он принял сына Святополка киевского вместо бывшего там Мстислава ― сына Владимира Мономаха. Новгородцы наотрез отказались расставаться с Мстиславом, а сына Святополка сказали присылать только в том случае, если у него «две головы».

В 1113 г. после смерти князя Святополка киевляне пожелали видеть своим князем Владимира Мономаха. Надо заметить, что прежний князь изрядно надоел и горожанам и церкви. Святополк поселил в Киеве ростовщиков‑евреев, которые вскоре опутали киевлян огромными процентами. Доходами евреи делились с князем, и это гарантировало им безнаказанность. Однажды поднялась цена на соль, и монахи Печерского монастыря, желая помочь народу, раздавали ее бесплатно. Тогда Святополк отобрал соль у монахов и продал ее по высокой цене. Сын Святополка ― Мстислав ― повадками был схож с отцом. Однажды разлетелся слух, что двое монахов нашли клад; и вот этот Мстислав приказал схватить монахов и мучил их без пощады, выпытывая у них, где клад.

Как ни велика была честь, и столь же велик был соблазн, но Владимир Мономах отказался от киевского стола, иначе он нарушил бы порядок наследования, о котором сам же и пекся более всех. Тогда «киевляне разграбили двор Путяты тысяцкого, напали на евреев, разграбили их имущество». Владимира же предупредили, что если не придет, разграбят всех бояр, а затем примутся за монастыри.

Так, невольно, Владимиру Мономаху пришлось стать киевским князем. Мятеж сразу же прекратился.

В начале повествования мы видим Владимира Мономаха теряющим свои позиции одну за другой. Но терпение и труд сделали чудо: без войн и насилия все крупнейшие города и большая часть русских земель оказались в руках Мономаха и его сыновей. Главное, Русь поверила в искренность намерений Владимира, отдала себя в его распоряжение, и не ошиблась. Кровь перестала литься на ее полях, усобицы прекратились. Войны вышли за пределы Руси, изменился их характер: теперь народ не боролся за свое выживание, а лишь ловил слухи: как где‑то на севере новгородцы с князем Мстиславом ходили походом на чудь, полоцкие и волынские князья боролись с ятвягами и литвой, а на востоке муромский князь пытается подчинить себе мордву. Как ни удивительно, но маховик феодальной раздробленности, набравший обороты при сыновьях Ярослава Мудрого, был остановлен, и Владимир Мономах заставил его вращаться в обратную сторону.

После смерти Владимира Мономаха киевский стол занял старший сын ― Мстислав. Отец позаботился, чтобы у него не имелось достойных соперников, а общественное мнение было целиком на стороне Мономаха и его сыновей.

Другой его сын, Юрий Долгорукий ― князь суздальский, впоследствии великий князь киевский – начал строить Москву; под 1147 г. годом она впервые упоминается в источнике.

Русь еще некоторое время наслаждалась внутренним миром и покоем. А потом опять пришла пора, о которой с возмущением отзывается автор «Слова о полку Игореве»:

«В крамолах княжеских век человеческий сокращался,

Тогда по русской земле редко оратаи распевали,

Но часто враны кричали,

Трупы деля меж собою;

А галки речь свою говорили,

Сбираясь лететь на обед»

Любопытны отношения Владимира Мономаха с Византией. Дальновидный русский князь пытался использовать константинопольскую смуту с тем, чтобы посадить на троне своего ставленника. История необычная, детективная, но довольно распространенная в мировой практике, когда дело связано с рано умершим сыном императора, царя…

Итак, у императора Романа IV (1068–1071 гг.) было два сына: «Никифор и Лев, которые родились в Порфире, уже после того как их отец вступил на престол, и потому были прозваны «порфирородными», ― рассказывает Анна Комнина. Слово довольно часто встречается в византийской литературе, поэтому послушаем дальнейшие пояснения принцессы. ― Порфира ― это здание императорского дворца, четырехугольное с пирамидальной крышей; выходит оно к морю у пристани, в том месте, где находятся каменные быки и львы; пол его выложен мрамором, стены облицованы драгоценным камнем ― не обычным и широко распространенным, а таким, какой прежние императоры привозили из Рима. Камень этот почти весь пурпурного цвета и по всей поверхности, как песчинками, усеян белыми крапинками. Благодаря ему, думается мне, и назвали наши предки это здание Порфирой».

Сын императора Лев (нас интересует именно он) был юношей отчаянной храбрости и не всегда подчинялся разумному чувству опасности. В первой же битве с печенегами Лев получил смертельную рану. Однако печальной и ранней смертью история Льва, сына Романа Диогена, не окончилась; его имя было слишком громким, чтобы вслед за телом кануть в небытие.

Спустя несколько лет безвестный человек, происходивший из низов объявил себя Львом, сыном Романа Диогена. «Многие пытались заткнуть рот самозванцу, но он не умолкал, ― рассказывает Анна Комнина. ― Он явился с Востока в овчине, нищий, подлый и изворотливый; он обходил город дом за домом, улицу за улицей, рассказывая о себе небылицы: он де сын прежнего императора Диогена, тот самый Лев, который, как уже было сказано, был убит стрелой под Антиохией. И вот, «воскресив мертвого», этот наглец присвоил его имя и стал открыто домогаться императорской власти, вовлекая в обман легковерных».

Император Алексей I Комнин был добрейшим человеком и не придавал большого значения россказням бродяги. Однако слухи дошли до вдовы погибшего Льва: эта женщина приняла монашества и вела аскетическую жизнь. Феодора убедилась, что человек не имеет никакого отношения к ее благородному мужу и предприняла несколько попыток его образумить. Так как Лже‑Диоген продолжал упорствовать в обмане, его отослали в далекий Херсонес и держали там под стражей.

Охрана была не слишком строгой, самозванец по ночам поднимался на городскую стену и с нее заводил беседы с половцами, которые обычно приходили к городу для торговли. Вскоре у них появились общие интересы, и однажды ночью мнимый Лев по веревке спустился со стены.

Половцы увезли его в свою страну. «Он прожил там довольно долго и достиг того, что куманы (половцы) уже стали называть его императором, ― описывает историю самозванца Анна Комнина. ― В жажде хлебнуть человечьей крови, вкусить человечьего мяса и унести из нашей страны богатую добычу, они решили «под предлогом этого Патрокла» вторгнуться всем войском в Ромейскую землю, чтобы посадить его на трон, якобы принадлежавший его отцу». Императору Алексею пришлось серьезно готовиться к войне с тем, к кому в свое время отнесся с пренебрежением.

Несколько городов перешли на сторону Лже‑Диогена, и наконец, его войско обложило Адрианополь. 48 дней один из крупнейших городов Византии пробыл в осаде. Лишь с помощью хитрости удалось пленить самозванца и отразить нашествие половцев. Мнимый Лев был ослеплен и доставлен в Константинополь.

И даже лишенному зрения претенденту на императорский трон удалось бежать, на этот раз он появляется на Руси, при дворе Владимира Мономаха. Видимо Владимир поверил, что он действительно имеет дело с сыном императора, потому что князь выдает за него свою дочь Марию. В общем‑то, Лже‑Диоген был великолепным актером, если до Мономаха ему поверили половцы и население сдавшихся византийских городов. Дальнейшую его историю С.М. Соловьев распутывает, опираясь на русские летописи:

«Леон (Лев), без сомнения, не без совета и помощи тестя своего, русского князя, вздумал в 1116 году вооружиться на Алексея Комнина и добыть себе какую‑нибудь область; несколько дунайских городов уже сдались ему; но Алексей подослал к нему двух арабов, которые коварным образом умертвили его в Доростоле. Владимир хотел, по крайней мере, удержать для внука своего Василия приобретения Леоновы и послал воеводу Ивана Войтишича, который посажал посадников по городам дунайским; но Доростол захвачен был уже греками: для его взятия ходил сын Мономаха Вячеслав с воеводою Фомою Ратиборовичем на Дунай, но принужден был возвратиться без всякого успеха.

По другим известиям, русское войско имело успех во Фракии, опустошило ее, и Алексей Комнин, чтобы избавиться от этой войны, прислал с мирными предложениями к Мономаху Неофита, митрополита эфесского и других знатных людей, которые поднесли киевскому князю богатые дары ― крест из животворящего древа, венец царский, чашу сердоликовую, принадлежавшую императору Августу, золотые цепи и проч., причем Неофит возложил этот венец на Владимира и назвал его царем».

Русь была необычайно сильной в правление Мономаха, и весьма правдоподобно, что Константинополь стремился купить у нее мир, потому что Византию в это время (как, впрочем, и всегда) окружали не совсем дружественные половцы, печенеги, турки, крестоносцы, норманны… Скорее всего, именно в это время Владимир получил знаменитую шапку Мономаха, которой впоследствии короновались русские цари.

«Сказание о князьях владимирских» предлагает несколько иную версию появления на Руси самого древнего символа самодержавия:

«В то время правил в Царьграде благочестивый царь Константин Мономах и воевал он тогда с персами и латинянами».

Пожалуй, перебьем древнего автора и внесем некоторую ясность. С латинянами больше неприятностей было у Алексея Комнина, поскольку именно на годы его правления приходится первый крестовый поход. Толпы крестьян и отряды рыцарей ― вся эта гремучая смесь, часто не имевшая ни оружия, ни средств, ни хлеба, устремилась к святыням через территорию Византии. А Константин в основном боролся с внутренней оппозицией и с собственными полководцами.

«И принял он мудрое царское решение ― отправил послов к великому князю Владимиру Всеволодовичу», ― продолжает повествовать «Сказание…».

Однако Константина Мономаха не стало в 1055 г., когда его русскому внуку, Владимиру, было только 2 года. Так что Владимир Всеволодович не только не был великим князем, но и послов не мог принимать в силу своего юного возраста.

Во главе послов числится все тот же Неофит, митрополит эфесский, которого спустя 60 лет посылал Алексей Комнин к Владимиру. Естественно, митрополита мог отправить на Русь только один из императоров, ибо носить высокий сан в течение 60 лет ― это выше человеческих возможностей.

Подарки, согласно «Сказанию…» император собрал следующие:

«С шеи своей снял он животворящий крест, сделанный из животворящего древа, на котором был распят сам владыка Христос. С головы же своей снял он венец царский и положил его на блюдо золотое. Повелел он принести сердоликовую чашу, из которой Август, царь римский, пил вино, и ожерелье, которое он на плечах своих носил, и цепь, скованную из аравийского золота, и много других даров царских».

А это событие явно относится ко времени Алексея Комнина, когда князь Владимир получил киевский стол:

«И с тех пор великий князь Владимир Всеволодович стал именоваться Мономахом, царем великой Руси. И пребывал после того во все время с царем Константином в мире и любви. С тех пор и доныне тем венцом царским, который прислал греческий царь Константин Мономах, венчаются великие князья владимирские, когда ставятся на великое княжение русское».

Весьма сомнительно, что византийский император будет одаривать уникальными вещами грудное дитя, имеющее смутные перспективы на Киевский стол. Едва ли византийцы будут разбрасываться предметами, достойными императорской фамилии, ― при их меркантильности и при отсутствии достаточного повода для необыкновенного подарка. К слову сказать, Константин Мономах не баловал своих русских родственников драгоценностями даже когда имелся повод. Приданное его дочери, выданной за черниговского князя Всеволода, составила икона «Одигитрия». Она имела огромную духовную ценность, но не материальную. По преданию икона была написана евангелистом Лукой, и вывезена из Иерусалима в Константинополь в 1046 г. Владимир Мономах в XII в. перенес «Одигитрию» в Смоленск, и с этого времени она называлась Смоленскою. Считается, что именно благодаря иконе от стен Смоленска прогнали Батыя; во время нашествия Наполеона икона Смоленской Божьей Матери также находилась среди войска.

Подарки от императора ― вещь сомнительная, а вот мир с Владимиром Мономахом ценой редкостных вещей мог покупаться; византийцы не торговались, когда имелась возможность заменить золотом и прочими ценностями ― кровь и неопределенность военных сражений. Такой случай мог представиться во времена Алексея Комнина, но не Константина Мономаха.

Русский след византийского авантюриста

Во второй половине XII в. в источниках отмечается меньше контактов Византии с Русью. Между ними не было военных конфликтов, ― с одной стороны, это радует, с другой, свидетельствует об ослаблении Руси. Раздробленная на уделы страна уже не помышляет об активной внешней политике; и скоро она станет добычей завоевателей.

Перестают упоминаться и русские наемники на византийской службе, их сменили англосаксы, в огромном количестве появившиеся в Константинополе после завоевания Англии норманнами в 1066 г.; они продолжали бежать в Византию и в следующем столетии.

И, тем не менее, связи не разорвались окончательно; некоторые их формы стали настолько обыденными, что даже не упоминаются хронистами (например, назначение Константинополем очередного патриарха в Киев).

«Есть в тавроскифской стране город Киама (Киев), ― рассказывает императорский секретарь Иоанн Киннам, ― который превосходит все другие города, воздвигнутые там, и является митрополией этого народа, так как сюда прибывает и архиерей из Византия (Константинополя). У города есть и другие привилегии старшинства».

Да. В Киеве по‑прежнему находился митрополит. Он все также являлся крупнейшим городом Руси, но власть великого князя существенно уменьшилась в сравнении со временами Владимира Мономаха. Рядом с Киевом возникло относительно могущественное, независимое и алчное Галицкое княжество, ― его влияние распространилось вплоть до северных границ Византии. Политика русских княжеств становится сложнее, изощреннее, ― знакомство с Византией не прошло даром. Вместо бесхитростного и простого «враг», появляется принцип: «Враг моего врага ― мой друг».

Галицкий князь Ярослав Осмомысл (1153–1187 гг.) на словах признавал подчиненность Киеву, на деле же, был полностью независимым правителем. Изяслав киевский (1157–1159 гг.), в свою очередь, пытался сокрушить могущество Галича чужими руками; он обзавелся для этой цели ручным князем ― Иваном Берладником. Этот изгой безжалостно грабил купцов Галича и даже пытался захватить несколько городов, подвластных Ярославу. Галицкий князь побил Берладника, но тут в защиту разбойника выступил формальный гарант справедливости ― Изяслав киевский.

Разозлившийся Ярослав в союзе с волынским князем захватил Киев, и вместо Изяслава на великокняжеском столе посадил Ростислава смоленского. Иван Берладник, лишившись покровителя, сбежал в Константинополь. Что ж, Ярослав галицкий отомстит и Византии за прием, оказанный его врагу. В Галиче найдет приют самый гениальный византийский авантюрист и впоследствии император ― Андроник Комнин. Его приключения необычны даже для времени, когда толпы крестоносцев бродили по Европе и Азии; когда странствующий король‑рыцарь, покинув Англию, разгуливал по миру в поисках острых ощущений. Не рассказать, хотя бы кратко, о похождениях Андроника невозможно. Воспользуемся для рассказа тем поводом, что двоюродный брат императора в самые трудные для себя времена находил приют на русских землях. И поскольку династические смуты сопровождали Византию довольно часто, то хотя бы об одной просто необходимо поведать читателю. Конечно, мы немного покривим душой, ибо все прочее братское соперничество было менее ярким и заметным, менее грандиозным, чем это.

Андроник Комнин родился в семье, слишком близкой к византийскому трону, чтобы прожить спокойную жизнь. Он приходился двоюродным братом императору Мануилу (1143–1180 гг.), более того, в детстве братья были лучшими друзьями, вместе воспитывались и взрослели. Пожалуй, детской привязанностью и объясняется долготерпение Мануила, хладнокровно переносившего попытки Андроника захватить императорский трон.

Мануил был достойным правителем. «В возрасте нежного юноши он уже превосходил благоразумием людей, состарившихся в делах, был воинствен и смел, в опасностях неустрашим и мужествен, в битвах решителен и храбр, ― описывает императора Никита Хониат. ― Ростом он был высок, хотя несколько и сутуловат». Иоанн Киннам добавляет следующие подробности из жизни Мануила: «Обладая великой силой тела, он ходил на медведей, нападал на кабанов и шел на них большей частью пеший с одним дротиком».

Мануил нисколько не боялся Андроника: для него борьба с братом являлась продолжением детской игры. Императору был необходим человек, стремившийся его свергнуть: он волновал царственную кровь, и заставлял совершать мужественные поступки, изобретать новые способы противодействия конкуренту. То была смертельно опасная игра длиною в жизнь, с которой не сравнится даже русская рулетка.

Все же Мануил старался держать двоюродного брата подальше от Константинополя. Император отправлял его в неспокойные провинции: Андроник прекрасно себя чувствовал среди опасностей, но практической пользы от него было мало.

В качестве полководца Андроник прибыл в Киликию: ему было поручено наказать мятежного армянина Терозия. «Может быть, он и совершил бы что‑нибудь хорошее и весьма легко взял бы в плен изменника, ― описывает миссию Иоанн Киннам, ― если бы не предался лености и сценическим играм и этим не испортил дела римлян; ибо Терозий, узнав об изнеженности Андроника и о том, что им владеет ни к чему не годная страсть, выбрал одну безлунную ночь, когда притом шел проливной дождь,… вывел с собой все войско и, неожиданно напав на римлян, разбил их наголову. Узнав об этом слишком поздно, Андроник (отличавшийся, как я сказал, чрезвычайной беспечностью) сел на коня и, рыща с копьем, совершал рукой дивные дела, ибо, как многократно было говорено, никому не уступал в мужестве; однако все же не смог ничего сделать и, едва избежав плена, пришел в Антиохию».

Андроник был срочно отозван из Киликии, так как императору донесли, что его брат, кроме того, что потерпел поражение, завел дружбу с конийским султаном и королем Иерусалима. Возмутитель спокойствия был направлен на другой конец византийских владений ― на границу с Венгрией.

В короткий срок Андроник успел подружиться с венгерским королем и пообещал ему византийские города Браничев и Наис, если венгры помогут свергнуть Мануила и завладеть константинопольским троном. Однако переписка союзников попала в руки императора, и заговор был раскрыт. Мягкость Мануила удивляет даже его биографа ― Иоанна Киннама: «Но царь, ― не знаю, по жалости ли к этому человеку или по какому иному побуждению, ― все еще терпел тогда злодея». Андроник был переведен в Македонию, где находилась ставка самого императора; здесь охотник за византийским троном пытался убить Мануила, но последнего опять спасли хладнокровие и сообразительность.

Периодически Андроник оказывался в тюрьме, притом, что за его преступления полагалась смертная казнь или ослепление, ― надо же императору иногда отдохнуть от бесконечных интриг.

Любопытно, что даже не многократные попытки переворота явились главной причиной изоляции мятежника. Послушаем мнение Никиты Хониата:

«Причиной заключения Андроника было частью то, что мы выше сказали, не менее того и его всегдашняя вольность в речах, его сила, которой он превосходил многих, его прекрасная наружность, достойная царского сана, и его неукротимый характер ― все такие качества, на которые государи, из опасения лишиться царства, обыкновенно смотрят подозрительно, которые тревожат их и колют в самое сердце».

Женщины стали вторым, после власти, яблоком раздора. Андроник был блистательным любовником и до глубокой старости пользовался успехом у женщин, но император тоже считался изрядным баловником по женской части. На этом поприще Андроник ни на шаг не желал отставать от Мануила.

Притчей во языцех стала связь Андроника с собственной двоюродной сестрой, Евдокией, причем встречались любовники не тайно, а явно, ― издеваясь над общественным мнением, и не только над ним. Оказывается, родная сестра Евдокии была любовницей Мануила Комнина. Когда Андроника упрекали за эту преступную связь, он, ссылаясь на пример Мануила, шутя произносил, «что подданные любят подражать государю и что люди одной и той же крови как‑то бывают похожи». И тут же оправдывал себя тем, что император «подвержен подобной же или еще худшей страсти, потому что тот жил с дочерью своего родного брата, а Андроник ― с дочерью двоюродного, ― свидетельствует византийский автор. ― Подобные шутки Мануилу не нравились, а ближайших родственников Евдокии просто бесили и воспламеняли страшным гневом против Андроника, в особенности же ее родного брата Иоанна… Естественно, поэтому против Андроника затевали и строили много козней и тайно и явно; но он уничтожал их, как нити паутины, и рассеивал, как детские забавы на песке, благодаря своему мужеству и уму, которым настолько превосходил своих противников, насколько бессловесные животные ниже существ разумных. Не раз случалось, что они нападали на его силой, но он обращал их в бегство, находя для себя награду в любви Евдокии».

Однажды когда Андроник наслаждался объятиями любимой женщины, вход в палатку окружило множество вооруженных людей. Это заметила Евдокия, «хотя мысль ее и была занята другим». Она предложила любовнику надеть женское платье, и, воспользовавшись сумерками, обмануть убийц. Совет не понравился Андронику: он предположил, что его все равно опознают и убьют, а смерть в женской одежде показалась герою‑любовнику позорной. Благодаря желанию сохранить собственную жизнь и длине ног Андроник, несомненно, поставил мировой рекорд по прыжкам и в высоту, и в длину. «Обнажив меч и взяв его в правую руку, ― описывает подробности Хониат, ― он косым ударом рассекает палатку, выскакивает вон и одним огромным прыжком перескакивает и плетень, случайно примыкавший к палатке, и все пространство, которое занимали колья и веревки. Сторожившие его разинули рты от удивления и считали чудом и чем‑то необыкновенным этот побег пойманной добычи».

Андроник еще не раз будет демонстрировать миру чудеса ловкости и воплощать в жизнь самые фантастические планы.

Родственники Евдокии, убедившись, что меч бессилен против Андроника, решили сменить оружие. «Поистине нет в людях зла, которое было бы хуже, чем язык клеветника…, ― восклицает Никита Хониат. ― Таким‑то образом и Мануил, как сетями, уловлен был частыми наговорами родственников Андроника и волей‑неволей сажает его в темницу и заключает в самые крепкие и несокрушимые железные оковы. Андроник довольно долгое время бедствовал в темнице. Но так как он был человек смелый, чрезвычайно изворотливый и в трудных обстоятельствах весьма находчивый, то, открыв в своей темнице старинный подземный ход, он руками, как веником и заступом, прочищает в нем отверстие для входа и выхода так, чтобы это было незаметно, застилает его кое‑какими домашними вещами и затем прячется в нем. Когда настал час обеда, стражи отворили двери темницы и принесли обычное кушанье, но гостя к столу нигде не видели. Стали осматривать, не разломана ли или не раскопана ли где темница, и не ушел ли хитрый Андроник. Но нигде не было никакого повреждения: ни дверные петли, ни дверные косяки, ни порог у дверей, ни потолок, ни задняя часть дома, ни железные решетки в окнах ― словом, ничто не было испорчено. Тогда стражи подняли громкий вопль и стали терзать себе лицо ногтями, так как у них не стало того, кого они стерегли, и они не знали, как и где он ушел. Доводят об этом до сведения царицы, главных сановников и придворных вельмож. И вот одни были отправлены стеречь приморские ворота, а другим приказано наблюдать за воротами земляными, одни осматривали пристани, а другие отыскивали в какой‑либо другой открытой части города скрывшегося Андроника. Ни улицы, ни перекрестки не были оставлены без осмотра и наблюдения. В то же время и по всем провинциям непрестанно рассылались царские грамоты, в которых объявлялось о бегстве Андроника и постоянно предписывалось искать его и, как только будет пойман, представить в Константинополь».

На всякий случай схватили жену Андроника и посадили в опустевшую невероятным образом камеру. «Выбравшись из подземелья через подземный проход и встретившись с женой, Андроник сначала был принят ей за демона из преисподней или за тень из царства мертвых и неожиданностью своего появления привел ее в страх. Потом он обнял ее и заплакал, хотя и не так громко, как требовали несчастья и тогдашние бедственные обстоятельства, остерегаясь, чтобы плач его не дошел до слуха темничных сторожей». Так они прожили некоторое время; Андроник даже сделал жену беременной, и в память об этом приключении родился сын Иоанн. Потом женщину выпустили на свободу, а дверь темницы запирать не стали, так как полагали, что в ней никого нет. В одну из ночей Андроник покинул тюрьму.

Недолго пробыл на свободе этот любитель приключений (с таким ростом и телосложением, с такой известностью трудно остаться незамеченным). Его опознали, схватили, опять посадили в темницу «в двойных железных кандалах, при строжайшем против прежнего надзоре».

Андроник не унывал, а времени на очередные выдумки у него хватало. На этот раз узник притворился смертельно больным человеком, который не может сам себя обслуживать. Ему выделили слугу из иностранцев, который очень плохо говорил по‑гречески. Андроник нашел с ним общий язык и даже подружился. По просьбе заключенного мальчик сделал восковые слепки ключей и передал старшему сыну Андроника ― Мануилу. Последний изготовил копии ключей и передал отцу в амфоре с вином; таким же способом были переправлены клубки ниток, льняные веревки.

Когда все было готово, с помощью слуги замки отпираются и беглец оказывается на территории крепости. Здесь, на заднем дворе росла густая и высокая трава; в ней беглец и прячется «как заяц, сжав в комок все свое тело». Андроник скрывается в траве остаток ночи, ― и второй и третий день он проводит в зарослях сорняков. За это время родственники получили известие о побеге и подготовили все для дальнейшего передвижения беглеца, а его поиски давно вышли за пределы крепости и Константинополя. Андроника ищут где угодно, но только не в нескольких десятках шагов от места заточения.

Затем Андроник сооружает лестницу и спускается между двух башен к морю. Там, у скалистого берега, его ждала лодка. Здесь судьба на короткое время приняла его с суровым видом, но потом опять улыбнулась и стала к нему благосклонно, точно она решила подшутить над человеком, который в общей сложности просидел в заточении девять лет. Его лениво окликнула стража, состоявшая из крестьян ближайшей деревни. Эта обязанность лежала на местных жителях с тех пор, как двести лет назад Иоанн Цимисхий был поднят наверх в корзине из этого места и убил императора. Если бы стражники несли службу исправно, Андроника ожидала смерть, либо ослепление. Он надеялся лишь на доставленное лодочником (на всякий случай) золото:

– Если ты позволишь мне уйти, то получишь вот какую благодарность, ― с этими словами Андроник достал кошелек и протянул стражнику. Естественно, вельможа не сказал, кем является на самом деле, но прикинулся осужденным за долги (по другой версии ― беглым рабом).

«Сторож‑то был деревенский житель, постоянно боровшийся с нуждой, ― повествует Иоанн Киннам, ― ослепленный золотом, взял он деньги и отпустил Андроника. В ту же минуту для принятия его приблизился плывший по морю челнок, на который посадили его и привезли домой. Дома сбросил он цепи, которыми были закованы его ноги, и тотчас, взойдя опять на корабль, поплыл на нем за городские стены. Там нашел он приготовленных для себя лошадей, на которых сел и уехал».

Путь Андроника лежал на север.

Византийцы стремились вступить в контакт со всеми народами, с которыми они сталкивались, либо что‑то о них слышали. Андроник был истинным ромеем, и потому в свою бытность на венгерском пограничье не только познакомился с галицким князем Ярославом Осмомыслом, но и подружился. Теперь он спешил в Галицию, надеясь, не без оснований, найти там надежное убежище. Дело в том, что император поддерживал киевского князя ― злейшего врага Ярослава.

Без приключений достичь русского княжества не получилось, да и было бы скучно без них Андронику. На территории Валахии его узнали, схватили и повезли обратно в Константинополь. Положение тем более безвыходное, что после многочисленных обманов и побегов Андронику не верил даже собственный конь. И все же он обманул тюремщиков. В пути изобретательный вельможа притворился, что страдает расстройством желудка: он много раз просил делать остановки и удалялся на некоторое расстояние от охраны. «Много раз он делал так и днем и ночью и наконец обманул своих спутников, ― рассказывает Никита Хониат. ― Однажды, поднявшись в темноте, он воткнул в землю палку, на которую опирался в дороге, как человек больной, надел на нее хламиду, наложил сверху шляпу и, таким образом сделав нечто похожее на человека, присевшего для отправления естественной нужды, предложил стражам наблюдать вместо себя за этим чучелом, а сам, тайно пробравшись в росший там лес, полетел, как серна, освободившаяся от тенет, или птица, вырвавшаяся из западни. Когда стражи увидели наконец его проделку, они бросились бежать вперед, полагая, что Андроник следует тому же направлению, по которому шел прежде». Но он прошел еще некоторое время в сторону Византии, затем, сделав крюк, направился в Галич совершенно другим путем.

Андроник, по словам византийского автора, был принят Ярославом Осмомыслом «с распростертыми объятиями, пробыл у него довольно долго и до того привязал его к себе, что вместе с ним и охотился, и заседал в совете, и жил в одном с ним доме, и вместе обедал». Вместе они нашли сильного союзника ― короля Венгрии, и шансы на успех в борьбе с Византией очень выросли.

Не следует полагать, что император забыл о блудном брате. Византийцы способны ткать такую политическую паутину, что мало какие государственные деятели могут сравняться с ними и в нынешнее время. Раздробленные русские княжества подверглись массированной дипломатической атаке. По сведениям Иоанна Киннама, император отправил посла «и к Примиславу, чтобы взять оттуда вспомогательное римлянам войско; был от него посол также и к Ростиславу, который управлял Тавроскифией, чтобы вести с ним переговоры о союзной войне, ― и достиг своей цели. Чрезвычайно довольные тем, что царь отправил к ним столь знаменитого посла, они обещались сделать все, что будет угодно царю. Не упущен был из внимания даже и Ярослав…» Галицкий князь собирался выдать дочь за венгерского короля, и Мануил сделал все, чтобы расстроить опасный брачный союз. В послании к Ярославу Осмомыслу он писал:

«Мы не будем подражать тебе в недоброжелательстве, которое ты без всякой нужды обнаружил в отношении к нам, вменив ни во что условия и договоры, недавно подтвержденные твоей клятвой. Тебе угрожает крайняя обида, и я представляю ее перед твоими глазами. Знай, что выдавая свою дочь замуж за короля пэонян (венгров), ты соединяешь ее с человеком злонравным и в своих мыслях весьма нетвердым, который никогда не уважал правды, или истины, с человеком, отказавшимся от природы и законов и, кажется, совершенно расположенным все сделать легкомысленно».

Поскольку в исторических источниках не сообщается о браке русской княжны с королем Венгрии, то можно предположить, что императору удалось расстроить этот союз и развалить наметившуюся антивизантийскую коалицию. Из вышеизложенных фактов напрашивается вывод, что русские княжества находились под неусыпным вниманием Константинополя.

Главной головной болью императора был, конечно же, Андроник. Мануилу удалось вернуть его на родину. Благородный император‑рыцарь предложил двоюродному брату полную реабилитацию и свои родственные объятия. Братание должно произойти, естественно, на византийской земле; чтобы у Андроника не возникло никаких колебаний, Мануил предупредил, что в случае отказа придется казнить его жену и сыновей.

И вот, Мануил и его блудный брат вместе сражаются с венграми, являя всему войску чудеса храбрости. При штурме одного города, «император, чтобы возбудить в подчиненных ревность к подражанию, первый направил коня своего к городским воротам и вонзил в середину их копье». Андроник отличился на этой войне как прекрасный механик: по словам Никиты Хониата, особенно успешно действовала камнеметательная машина, «устроенная Андроником, который сам прикрепил к ней ремень, и рукоятку, и винт…» Талантливый человек талантлив во всем!

После победы Мануил позаботился удалить двоюродного брата подальше от трона ― чтобы уменьшить соблазн. Андроник получил назначение в Киликийскую Армению. Одной лишь войной ему заниматься было скучно, и тут, к радости Андроника, подвернулся случай сравняться с императором по женской части.

У Мануила к этому времени умерла жена, новую августу искали долго, и нашли при дворе правителя Антиохии ― Раймунда. У последнего имелись на выданье две дочери редкой красоты; императору приглянулась Мария. Древние источники спорят по многим вопросам, но здесь звучит полное единодушие:

«Это была женщина красивая, и очень красивая, и даже чрезвычайно красивая, ― словом, необыкновенная красавица, ― задыхается от восторга богобоязненный Никита Хониат, вдруг вспомнивший языческих богинь. ― В сравнении с ней решительно ничего не значили и всегда улыбающаяся и золотая Венера, и белокурая и волоокая Юнона, и знаменитая своей высокой шеей и прекрасными ногами Елена, которых древние за красоту обоготворили, да и вообще все женщины, которых книги и повести выдают за красавиц».

Иоанн Киннам утверждает, что «такой красоты византийцы от века не видывали».

Сестра избранницы Мануила ― Филиппа ― тоже была хороша собой, и потому старый ловелас Андроник вдруг забросил войну и поспешил к оставшейся красавице. Самое интересное, что Андроник до тех пор в глаза не видел предмета своей страсти.

«Влюбившись по слуху, Андроник кидает щит, отвергает шлем, сбрасывает с себя все воинские принадлежности и уходит к возлюбленной, жившей в городе Антиохии, ― Никита Хониат рассказывает об очередном сумасшествии любителя приключений. ― Прибыв сюда и переменив доспехи Марса на украшения Эротов, он только что не ткал и не прял, служа Филиппе, как некогда Геркулес служил Омфале. Итак, прибыв в Антиохию, Андроник с увлечением предался роскоши, доходил до безумия в нарядах, с торжеством ходил по улицам со свитой телохранителей, вооруженных серебряными луками, отличавшихся высоким ростом, едва покрытых первым пухом на бороде и блиставших светло‑русыми волосами. Этим он старался пленить ту, которая его пленила, и, точно, успел очаровать ее и завлечь в любовную связь, возбудив в ней страсть еще сильнее той, какой сам страдал. К тому же он и сам был дивно хорош собой, высок. И строен, как пальма, страстно любил иноземные одежды, и в особенности те из них, которые, опускаясь до чресл, раздваиваются и так плотно обнимают тело, что как будто пристают к нему, и которые он первый ввел в употребление». Оказывается, Андроник был, к своим прочим достоинствам, неплохим модельером и законодателем моды. Поистине, его таланты безграничны!

Антиохийская княжна не выдержала такого напора; в постели с ловеласом позабыты и честь, и дом, и родина. За византийским героем девушка готова следовать на край света.

Когда история любви Андроника достигла Мануила, император, «словно пораженный громом, едва не онемел, и им овладели два чувства: и ненависть к Андронику за его беззаконную и преступную любовь, и желание схватить и наказать его за то, что он обманул его надежды на Армению». Андроник был лишен власти в Киликии, а на его место император послал Константина Каламана. Последний получил в довесок щекотливую миссию: ему следовало «попытаться вступить в брак с Филиппой». Самое важное поручение Константин позорно провалил. Филиппа вдоволь поиздевалась над женихом: она смеялась над его небольшим ростом и удивлялась, что Мануил «мог считать ее настолько простой и глупой, что она оставит славного и знаменитого родом героя Андроника и отдастся человеку, который происходит из незнатного рода и если стал известен, то разве вчера или третьего дня». Константин с горя вступил в войну с армянами, но здесь ему повезло еще меньше: военачальник попал в плен, и Мануилу пришлось выкупать неудачника.

Неожиданно Андроник сам расстался с Филиппой: обольститель добился благосклонности первой красавицы мира, и она стала ему неинтересна. Вельможный бродяга поспешил навстречу новым приключениям, без которых не представлял жизнь. Он забрал всю казну и отправился в Иерусалим, «вспомнив, как кошка о мясе, о прежних своих победах и занявшись прежними проделками». Здесь он соблазнил молоденькую вдову.

Впрочем, напрасно Никита Хониат говорит, что Андроник «до безумия любя женщин, без разбора, как конь, удовлетворял свои похоти». Феодора стала вдовой в двадцать лет, а перед этим находилась в браке с иерусалимским королем Балдуином. Так что Мануилу, не успевшему получить радость от расставания Андроника с Филиппой, пришлось держать новый, более жестокий удар.

Охота на Андроника продолжалась по всем правилам искусства. Мануил послал грамоты к правителям ближайших к Палестине земель, поручая им задержать Андроника и, по византийской традиции, лишить зрения. «Но, видно, Бог хранил его на день гнева и берег для будущих зол, которые он и несправедливо причинил своим подданным, когда тиранствовал над римлянами, и которыми сам впоследствии безжалостно подвергся». Грамота с наставлениями Мануила попала к Феодоре, и она предупредила любовника. Андроник опять ударился в бега, но на этот раз, чтобы в пути было веселее, прихватил вдовствующую королеву. «Переходя из страны в страну, он в своем продолжительном странствии перебывал у разных правителей и властителей и везде, где останавливался, принимаем был с почетом и уважением, находил самое роскошное угощение и получал богатые подарки». Еще бы! Ведь его сопровождала иерусалимская королева.

Андроник долгое время скрывался на землях арабского халифата, некоторое время жил в Грузии. Феодора покорно следовала за ним и даже родила двоих детей ― Алексея и Ирину. К этой необычной семье присоединился и старший сын Андроника, Иоанн ― ему удалось бежать из Византии.

Нахождение на мусульманских землях не могло служить надежной защитой беглецу; война между двоюродными братьями велась по всему миру, она не закончится даже со смертью одного из них. «Много раз и часто Мануил покушался поймать Андроника и старался погубить его, но все его попытки оставались безуспешными, ― рассказывает византийский хронист. ― Долго странствовавший и много перенесший Андроник без труда отклонял от себя все удары и, легко избегая сетей, которые часто ему расставлялись и перед ним раскидывались, оставался неуловимым».

Беглец наносил ответные удары императору, и довольно чувствительные. После долгих странствий он нашел пристанище у злейших врагов Византии ― турок. Правитель пограничной области отдал в распоряжение Андроника крепость, которую последний сверх того укрепил по своему усмотрению. Из этого орлиного гнезда он совершал частые набеги на земли ромеев; множество пленных и захваченная добыча передавались туркам. Константинопольский патриарх предал Андроника анафеме, но тому от бессильных проклятий было ни жарко, ни холодно.

И все же достал двоюродного брата Мануил. Стараниями правителя Трапезунда в плену оказалась любимая женщина Андроника; бывшую королеву Иерусалима вместе с детьми увезли в Константинополь. Андронику вновь предложили соединиться с семьей, и он не посмел отказаться, ― беспринципный во всем человек отличался пламенной привязанностью к детям.

Возвращение бродяги было финальным актом продуманной до мелочей пьесы. Андроник настолько сильно сыграл сцену своего раскаяния, что поверил даже император, ― далеко не глупый и, тем не менее, часто им обманываемый.

«…Андроник, отправив к царю послов, просит прощения во всех своих дурных поступках и гарантий того, что по своем прибытии не потерпит никакой неприятности, ― описывает процесс его возвращения Никита Хониат. ― Царь согласился на то и другое без всякой коварной мысли, и через некоторое время Андроник является. Как человек ловкий и способный на все плутовские проделки, он надел на шею тяжелую железную цепь, которая опускалась до самых пят, и скрыл ее под одеждой, чтобы до времени не заметили ее ни царь, ни окружавшие престол его. Получив дозволение войти и представиться самодержцу, он, как только показался ему на глаза, тотчас же растянулся на полу во всю длину своего огромного роста, выставив напоказ цепь и, со слезами на глазах, пламенно и трогательно просил прощения во всем, чем оскорбил царя. Царь, изумленный этим зрелищем, прослезился сам и приказал поднять Андроника, но он уверял, что не встанет с пола, пока кто‑нибудь из стоящих по приказанию царя не протащит его за цепь по ступеням престола и не повергнет перед царским седалищем. Как просил Андроник, так и было сделано. А исполнил это дело Исаак Ангел, который впоследствии и лишил Андроника власти, ― событие, которому нельзя не удивляться и которое едва ли можно объяснить бессмысленным стечением обстоятельств или простым случаем. Вследствие этого Андроник был принят блистательнейшим образом и удостоился великолепного угощения, какое прилично такому человеку, возвратившемуся после долговременного отсутствия. Потом его препроводили в Эней с тем, чтобы он, поселившись там на жительство, успокоился от долговременного странствования и отдохнул после многолетней бродячей жизни».

Андроник спокойно жил и… ждал. Величайший авантюрист прекрасно понимал: удача приходит к тому, кто умеет ждать. В 1180 г. умирает шестидесятидвухлетний император Мануил. Согласно сведениям хрониста Андроник был ровесником императора, но он полон сил, энергии, планов. Некоторое время он наблюдает за происходящим вокруг византийского трона.

Перед смертью Мануил позаботился о блестящем брачном союзе для своего сына Алексея. Невестой одиннадцатилетнему наследнику престола была избрана дочь короля Франции Людовика VII. Восьмилетняя Агнесса прибыла в Константинополь, приняла православное имя Анна и ожидала своего совершеннолетия при дворе императора. Однако в брачную постель юная императорская чета так и не попала.

А коварный властолюбец поджидал, когда государство поглубже увязнет в склоках. Как опытный рыбак, он понимал, что лучше ловить рыбу в мутной воде.

Новому императору ― Алексею ― только что исполнилось двенадцать лет. Как и следовало ожидать, от юного правителя государству было больше вреда, чем пользы. Вследствие возраста, он не умел отличать горе от радости и беззаботно забавлялся со сверстниками травлями, конскими скачками и детскими играми. Его знатные воспитатели занимались тем, к чему имели склонность: «одни, подобно пчелам, часто летают в провинции и, как мед, собирают деньги; другие, подобно козлам, охотникам до молодых ветвей, скрытно желают царского скипетра и непрерывно его домогаются, а иные, подобно свиньям, тучнеют от самых грязных доходов, о славе и пользе общего отечества не хотят и подумать, но валяются в грязи нечистых дел и, как свиньи, склоняются ко всякой гадости».

Вдовствующая императрица, вместо того, чтобы помочь сыну, вносила дополнительные раздоры. Мария Антиохийская по‑прежнему красотой сводила с ума многих сильных мира сего. Влюбленные вельможи «очень явно ухаживали за ней; добиваясь взаимной любви от нее, они с искусством Венеры завивали себе волосы, ребячески намащались благовониями, подобно женщинам, украшались ожерельями из дорогих камней и смотрели на нее во все глаза».

Наконец, Мария приблизила к себе племянника Мануила ― красавца Алексея. Фаворит сразу же вызвал зависть и ненависть всего Константинополя; упорно ходили слухи, что он желает отстранить малолетнего императора и занять трон. Мало‑помалу народ поглядывал в сторону смиренно ждущего своего часа Андроника, ― беспорядок надоел всей Византии.

Возвращение Андроника в столицу было подобно триумфу римского императора. Едва гигант покинул свою берлогу, к нему стали сбегаться представители самых различный партий; «являясь толпами к Андронику, они удивлялись его росту, величественной красоте и почтенной старости, упивались медоточивостью его речей, принимали все, что он обещал им, как полевая трава принимает дождь…». Правительственные войска выстраивались за самозванцем на его пути к столице. После непродолжительной борьбы весной 1182 г. Константинополь оказался в руках Андроника.

На первых порах волк прикрывался овечьей шкурой. Когда к Андронику пожаловал патриарх, «тот встретил его, повергшись на землю и ласкаясь около него, как собака». Затем последовал визит к императору Алексею: прибыв во дворец, «Андроник отдает царю глубокий поклон, упав перед ним на колени, обнимает его ноги, зарыдав по своему обычаю и залившись слезами».

Да! Слезами Андроник умел пользоваться не хуже любой актрисы.

Он пожелал навестить и гробницу своего традиционного соперника ― Мануила. Став у места погребения императора, Андроник, по привычке, «горько заплакал и жалобно зарыдал», так что у всех присутствовавших вызвал умиление и восхищение:

«Вот чудо! Как он любил царственного родственника, хотя тот был жарким его гонителем и не обращался с ним человеколюбиво!»

Спутники Андроника, решив, что он довольно поплакал, хотели увести его от могилы, но хитрый лицемер попросил оставить его на некоторое время наедине с прахом обожаемого двоюродного брата. Один из любопытных византийцев все же подслушал его зловещий шепот над могилой почившего:

«Теперь в моей ты власти, мой гонитель и виновник моего долгого скитальчества, из‑за которого я сделался почти всемирным посмешищем и в нищете обошел все страны, какие обтекает солнце на своей колеснице. Ты, заключенный, как в безвыходной тюрьме, в этом камне с семью вершинами, будешь спать непробудным сном до Страшного суда; а я, как лев, напавший на богатую добычу, буду мстить твоему роду и заплачу ему жестоким возмездием за все зло, какое перенес от тебя».

Андроник часто нарушал клятвы, данные Мануилу, но это обещание он исполнил в самом жутком виде.

Еще один талант Андроника отмечает византийский хронист: он оказался большим мастером в приготовлении ядов. Сотворенное им зелье действовало не мгновенно, но сводило в могилу постепенно, создавая иллюзию естественной смерти. В скором времени отошла в мир иной дочь Мануила ― кесарисса Мария, которая больше всех добивалась возвращения Андроника; следом ушел ее муж ― граф Ренье.

Вдовствующая императрица ― красавица Мария Антиохийская ― удостоилась самого мучительного конца, который только можно придумать. Ее Андроник обвинил в государственной измене и заключил в монастыре св. Диомида, в самой тесной комнате. «Здесь она терпела наглые оскорбления от сторожей, осыпавших ее насмешками, томилась голодом и жаждой и непрестанно воображала себе жестокого убийцу, стоящего с ножом подле нее». Андроник страстно желал императрице смерти, но вместе с тем, решил придать действу видимость законности. Послушные судьи единодушно вынесли Марии требуемый приговор. Для большего издевательства Андроник пожелал, чтобы приговор матери подписал и ее сын ― Алексей. За подписью к малолетнему императору он пытался послать собственного сына и брата своей жены, но те отказались от жуткого поручения. Долго Андроник от злости рвал собственную бороду и метал глазами молнии; наконец он отправил людей задушить Марию. «Так погибла эта красавица, радость очей и утешение для глаз человеческих, и была засыпана песком на тамошнем морском берегу», ― скорбит Никита Хониат.

Спустя несколько месяцев послушный константинопольский совет предложил Андронику императорскую корону, якобы для того, чтобы стать опорой несмышленому Алексею. Андроник жеманился как девица и отказывался от подобной чести. Тогда придворные подхалимы подняли его на руки и силой усадили на императорский трон; здесь же его облекли в царские одежды и возложили на голову диадему.

Те же самые подхалимы посчитали, что два императора на троне ― это слишком много. В угоду Андронику несчастного мальчика задушили тетивой лука. По словам хрониста, «когда тело покойного принесли к Андронику, он толкнул его ногой в бок и обругал его родителей, назвав отца клятвопреступником и обидчиком, а мать бесстыдной и всем известной кокеткой; потом иглой прокололи ему ухо, продели нитку, прилепили к ней воск и приложили печать, которая была на перстне Андроника. Затем приказано было отрубить голову и тотчас принести к Андронику, а остальное тело бросить в воду. Когда приказание было исполнено, голову тайно бросили в так называемый катават, а тело, закупоренное в свинцовом ящике, опустили на дно моря». Таким был конец императора Алексея, прожившего всего неполных пятнадцать лет.

Осталась маленькая вдова Алексея ― французская принцесса Анна; с ней Андроник, которому исполнилось 65 лет, вступает в брак. «Старик, отживший свой век, ― возмущается Никита Хониат, ― не постыдился нечестиво разделять ложе с женой своего племянника, цветущей, нежной, еще не достигшей одиннадцати лет; человек износившийся, престарелый, сгорбившийся от лет и хилый не посовестился обнимать девицу, еще не совсем развившуюся, крепкогрудую, с розовыми пальцами, каплющую росу любви».

Византийцы скоро поняли, какой зверь обосновался на троне. Все два года своего правления Андроник боролся с собственными подданными. Он убивал поодиночке и целыми толпами, изобретая все новые и новые виды казни ― с тем, чтобы доставить как можно больше мучений врагам. В кровавой круговерти он потерял человеческий облик; вид смерти, изуродованные тела и трупы приносили Андронику наслаждение. После подавления восстания в одном вифинском городе «он не позволил похоронить никого из повешенных, но оставил тела их, как особенного рода гроздья, висеть на виноградных лозах, которые поднимались и вились около деревьев. Трупы высохли на солнце и поворачивались от ветра, подобно пугалам, которые выставляются сторожами в смоковничных садах».

Смерть стала основным видом наказания для византийцев. Один из приближенный Андроника, некий Аарон, советовал не ограничиваться ослеплением, членовредительством и тюрьмой для провинившихся. Этот зловредный человек ссылался на собственный пример: при Мануиле он был ослеплен, но при этом остался хорошим советником, «и что не только руками, но и одним языком, точно так же, как и острым мечом, может отсечь голову врагу». Следующий император, Исаак Ангел исправит ошибку Мануила и прикажет отрезать Аарону язык.

В юности Андроник без раздумий бросался в самые опасные авантюры; на склоне лет, его обуял страх и маниакальная подозрительность. Периодически он убивал собственных подхалимов, своих вернейших слуг и самых усердных исполнителей его желаний, тех, кто его поддерживал, кто помог обрести власть. Из опасений мести уничтожались все родственники казненных. Так, борясь с заговорами, безумец выбивал почву из‑под собственных ног.

Внешние враги не преминули воспользоваться византийскими смутами. На востоке бесчинствовал конийский султан. С запада пришел еще более опасный враг ― сицилийские норманны; они взяли Фессалоники и упорно рвались к столице. На Кипре захватил власть бежавший Иссак Комнин; в Болгарии подняли восстание братья Петр и Асень, и страна больше не вернется под власть Византии; объявила независимость и Сербия. Мстя Мануилу, Андроник за два года погубил могущество Византии, и она никогда не возвратится к прежним границам.

Андроник понимал свою обреченность, и напоследок старик предался невиданному разврату. «Часто оставлял он город и с толпой блудниц и наложниц проводил время в уединенных местах, где благотворнее воздух; любил забираться, подобно зверям, в расселины гор и прохладные рощи и водил за собой любовниц, как петух водит куриц или козел ― коз на пастбище». Для полного наслаждения этот юморист увешал портики центральной площади Константинополя оленьими рогами, намекая гражданам на распутство их жен.

Казалось, откуда браться силам у старика на седьмом десятке лет? Однако этот византийский Леонардо да Винчи был неутомим в деле изобретательства ― его бы гениальный ум направить на пользу государства! По словам Никиты Хониата, «он прибегал к пособию различных мазей и изысканных снадобий, чтобы укрепить свои детородные члены. Он ел даже нильское животное, очень похожее на крокодила и называемое скингосом, которое обыкновенно в пищу не употребляется, но имеет свойство раздражать и возбуждать похоть».

Византийцам Андроник перестал доверять совершенно; его охраняли исключительно варвары, по большей части не понимающие греческого языка. Но самым надежным другом императора стала огромная злая собака, «которая могла бороться со львами и опрокинуть на землю вооруженного всадника». Ночью собака привязывалась к дверям и при малейшем шуме жутко лаяла.

Между делом Андроник искоренил в стране страшнейший бич человечества ― коррупцию. Посылая в области правителей, он назначал им богатое жалование и в то же время предупреждал, что их ждет наказание, если нарушат закон в малейшей степени. А за наказанием у императора дело никогда не ставало. Чиновники времен Андроника ― мечта любого государства:

«Каждый, согласно со словами Пророка, спокойно лежал теперь под сенью своих деревьев и, собрав виноград и плоды земли, весело праздновал и приятно спал, не боясь угроз сборщика податей, не думая о хищном или побочном взыскателе повинностей, не опасаясь, что ограбят его виноград и оберут его жатву, ― восхищается Никита Хониат. ― Кто отдал кесарю кесарево, с того никто больше не спрашивал, у того не отнимали, как бывало прежде, и последней рубашки и насилием не доводили до смерти. От одного имени Андроника, как от волшебного заклинания, разбегались алчные сборщики податей; оно было страшным пугалом для всех, кто требовал сверх должного, от него цепенели и опускались руки, которые прежде привыкли только брать. Многие чуждались теперь и добровольных приношений, избегая их, как моли или какой‑нибудь заразы, гибельной для всего, что к ней прикасается… Он не продавал общественных должностей и не отдавал их каждому желающему за какое‑нибудь приношение, но предоставлял их даром и лицам избранным».

Остается только пожалеть, что столь талантливого человека безнадежно испортили жажда власти и чувство мести по отношению к двоюродному брату.

Чаша терпения византийцев наполнилась до краев, и в сентябре 1185 г. она выплеснулась на константинопольские улицы. Поводом явилась неудачная попытка убийства Исаака Ангела. Это была обычная чистка византийской знати: мнительный Андроник убивал всех, кто имел какое‑то влияние и являлся его потенциальным конкурентом. Однако вельможа оказался проворнее предыдущих жертв; он раскроил надвое исполнителя приговора, кому‑то из слуг отрубил ухо и укрылся в Софийском соборе. Поступок вызвал восхищение народа. Церковь окружили толпы вооруженной чем попало черни, затем были разломаны ворота государственных тюрем и на свободу вырвались тысячи людей, которым терять было нечего.

Недавно гонимого Исаака Ангела объявили императором; это было настолько неожиданно, что тот попытался отказаться от предложенной чести. Но один из священнослужителей снял хранившийся в церкви венец Константина Великого и возложил его на голову вельможи.

Когда Андроник возвратился из загородного дворца в столицу, он понял, что ничего уже нельзя исправить. Присутствие духа не покинуло старика и теперь; Андроник не переставал верить в свою счастливую судьбу, ведь он десятки раз попадал в подобную ситуацию и всякий раз спасался. Низложенный император снял пурпуровые сапоги, сбросил с шеи тяжелый крест, надел варварскую шапку и устремился к морю. С собой он взял двух женщин: девочку‑императрицу Анну и свою любовницу‑флейтистку. Бежать Андроник решил к давнему другу ― галицкому князю Ярославу Осмомыслу, так как «все римские области, равно как и владения других народов считал для себя не безопасными».

В сопровождении лишь немногих слуг он появился в маленьком порту. Жители знали ситуацию в столице, но, тем не менее, не попытались задержать тирана. Даже беззащитным, Андроник внушал такой ужас, что все дрожали при одном только его виде. Ему спешно подготовили корабль. «Но, кажется, и море негодовало на Андроника за то, что он много раз осквернял лоно его трупами невинных: ― предположил Никита Хониат, ― оно поднималось высокими волнами, расступалось безднами, силясь поглотить его, и несколько раз выбрасывало корабль на берег. Это помешало бедному Андронику переправиться до прибытия погони. Его схватили, связали и вместе с женщинами бросили в лодку».

Даже в таком положении низложенный император не предался отчаянью и боролся за свою жизнь до конца. «И теперь Андроник был тот же умный и находчивый Андроник, ― описывает печальные часы авантюриста Никита Хониат. ― Видя, что ноги не помогут, что руки ни к чему не служат и что нет у него меча, с которым можно было бы сделать что‑нибудь славное и разогнать схвативших его, он искусно изменяет голос и разыгрывает трагедию. Употребив в дело старинные сильные убеждения и искусно, как вождь муз, пробегая по струнам сладкозвучного органа, он начинает печальную и трогательную песню и, разливаясь соловьем, рассказывает, какого он высокого рода, насколько знаменитее многих по своему происхождению, как счастлива его бывшая судьба, как отнюдь не бедственна его прежняя жизнь, хотя он был в бегстве и ссылке, и как жалко несчастье, которому он подвергся теперь. На его пение отвечали еще более трогательным пением бывшие с ним умные женщины…». Удивительно, но женщины любили Андроника до глубокой старости; и даже маленькая Анна, мужа которой он убил, а саму сделал наложницей, отчаянно боролась за его жизнь.

На этот раз были тщетны затеи изворотливого Андроника; бесчисленные преступления последних двух лет, словно воск, заткнули уши слушателей. Византийская земля устала питаться человечьей кровью, небу надоело спасать обезумевшего честолюбца.

Андроника привели к тюрьме и там на его гордую шею надели ошейник с двумя цепями, на которых ранее держали львов, потом заковали в кандалы ноги. В таком виде его повели к императору Исааку Ангелу. В пути над знатным пленником издевались все кто смог дотянуться до его тела: Андроника били по щекам, толкали пинками, клочьями рвали его знаменитую бороду и волосы на голове, выбивали зубы; кому повезло меньше, ― осыпали его ругательствами.

Это было лишь начало издевательств. По словам крестоносца Робера де Клари, византийцы долго не могли выбрать вид мучений для своего императора: «одни говорили, что его надо сжечь, другие ― что его надо бросить в кипящий котел, чтобы он подольше жил в мучениях, третьи говорили, что его надо протащить по улицам города; так они не могли достигнуть согласия между собой, какой смертью покарать его и какие мучения причинить ему». Андроник удовлетворит всех, ибо окажется поразительно выносливым, и даже Никита Хониат, осуждавший деяния тирана, его пожалеет:

«Затем его отдают на всеобщее поругание, причем над ним издеваются и бьют кулаками даже женщины, и особенно те, чьих мужей он умертвил или ослепил. Наконец ему отрубили секирой правую руку и снова бросили в тюрьму, где он оставался без пищи, без питья и малейшего попечения. А спустя несколько дней ему выкалывают левый глаз, сажают на паршивого верблюда и с торжеством ведут по площади. Нагая, как у старого дерева, и гладкая, как яйцо, голова его была не покрыта, а тело прикрыто коротким рубищем.

Жалкое то было зрелище, исторгавшее ручьи слез из кротких глаз. Но глупые и наглые жители Константинополя, и особенно колбасники и кожевники и все те, которые проводят целый день в мастерских, кое‑как живут починкой сапог и с трудом добывают себе хлеб иголкой, сбежавшись на это зрелище, как слетаются весной мухи к подойнику и к сальным сосудам, нисколько не подумали о том, что этот человек недавно был царем и украшался царской диадемой, что все его прославляли как спасителя, приветствовали благими пожеланиями и поклонами и что они дали страшную клятву на верность и преданность ему. С бессмысленным гневом и в безотчетном увлечении они злодейски напали на Андроника, и не было зла, которого бы ему не сделали. Одни били его по голове палками, другие пачкали ему ноздри пометом, третьи, намочив губку скотскими и человеческими извержениями, выжимали их ему на лицо. Некоторые поносили срамными словами его мать и отца, иные кололи его рожнами в бока, а люди еще более наглые бросали в него камни и называли его бешеной собакой. Одна распутная женщина, схватив из кухни горшок с горячей водой, вылила ему на лицо…».

В таком издевательском триумфе Андроника везли до ипподрома; там его стащили с полудохлого верблюда и повесили за ноги между двух столбов. 67‑летний старик оказался на удивление живучим, он до конца хранил мужество и в полном сознании переносил все мучения. Андроник никого ни о чем не просил, лишь периодически задавал вопрос терзавшим его глупцам: «Для чего вы еще ломаете уже сломанный тростник?»

«Между тем бессмысленнейшая чернь и после того, как его повесили за ноги, не оставила страдальца в покое и не пощадила его тела, но, разорвав рубашку, терзала его детородные члены. Один злодей вонзил ему длинный меч в горло до самых внутренностей. А некоторые из латинян со всего размаха всадили ему в задние части ятаган и, став около него, наносили ему удары мечами, пробуя, чей меч острее, и хвастая искусством удара. Наконец после такого множества мучений и страданий, он с трудом испустил дух, причем болезненно протянул правую руку и провел ею по устам, так что многие подумали, что он сосет каплющую из нее горячую кровь, так как рука недавно была отрублена».

История Андроника и Мануила кажется необыкновенной, но она типична для Византии: императоров убивали родственники довольно часто. На сей раз они слишком увлеклись борьбой за трон, и этим обстоятельством воспользовались внешние враги. Кому‑то некоторые моменты жизнеописания Андроника покажутся неестественно жестокими, однако такие же зверства творились и на Руси; здесь в борьбе за власть брат убивал даже не двоюродного, но родного брата. Кто не знает Святополка Окаянного, предательски уничтожившего Бориса и Глеба? А, казалось бы, честный дележ! наследства Ярослава Мудрого развалил в конечном итоге страну и превратил русскую княжескую семью в чудовище, поедающее самого себя! Только русские летописцы в отличие от византийских хронистов описывали братские войны не красочно и подробно, но скромно и лаконично.

Сходство процессов на Руси и Византии подчеркивает Никита Хониат. Собственно, все страны, так или иначе соприкасавшиеся с Византией, вместе с хорошими традициями копировали и дурные:

«Так пример братоубийства, показанный в царе‑граде, сделался как бы образцом, моделью или даже общим правилом для всех концов земли; так что не только персидские, тавроскифские (русские), далматские… государи, но и влиятельные лица разных народов, обнажив мечи против единокровных родственников, наполнили свои отечества убийствами и мятежами».

Время катастроф

XIII век принес неисчислимые бедствия как Руси, так и Византии; казалось эти страны, как сиамские близнецы, были прочно соединены и одновременно обречены на радость и страдание. Процветание Византии было связано с Македонской династией, на Руси в это время возникло сильное централизованное государство, принявшее христианство, а князья породнились с византийской императорской семьей.

За взлетом на вершину начинается спуск, ― иногда он настолько стремителен, что превращается в падение. Первой упала Византия… Погубили Ромею не давние враги ― иноверцы‑мусульмане, и не алчные кочевники, а христиане, отправившиеся в поход с самыми святыми намерениями.

Четвертый крестовый поход (1198–1204 гг.) ― его основными участниками были французские рыцари, ― не задался с самого начала. Если предыдущую кампанию возглавляли три западных короля, то инициатором этой явился папа римский Иннокентий III (1198–1216 гг.). Не успели крестоносцы покинуть Францию, как в мае 1201 г. умирает их предводитель граф Тибо Шампанский, следом за ним ушел главный казначей, священник Фульк ― с его смертью у крестоносцев начались финансовые проблемы. Возглавить грандиозное мероприятие предлагали герцогу Одо Бургундскому, потом графу Тибо Бар‑ле‑Дюк, но оба отказались от почетной должности. Видимо они не верили в успех похода. Наконец удалось уговорить маркиза Бонифация Монферратского.

Целью кампании крестоносцы определили Египет, а не Иерусалим ― где находился Гроб Господень; бароны посчитали, что на Ближнем Востоке они «не смогут добиться никакого толка». Далее следовало определиться со способом доставки войска на противоположный берег Средиземного моря. С просьбой крестоносцы почему‑то обратились к самому хитрому и коварному правителю Европы ― венецианскому дожу Энрико Дандоло.

Венецианцы любезно согласились обеспечивать крестоносцев продовольствием в течение одного года и предоставить корабли для перевозки 4500 рыцарей, 9000 оруженосцев и 20000 пеших ратников. За услуги французы обязались уплатить 85000 марок. Послы крестоносцев приняли условия Венеции, даже не подумав о том, что назначенная цена равнялась годовому доходу английского и французского королевств. Таким образом, погасить долг не представлялось реальным.

Численность крестоносцев, пришедших в Венецию, оказалось гораздо меньшей, чем предполагалось (всего ― 10–13 тысяч воинов). Дело в том, что большинство фламандских рыцарей отплыло в Сирию на собственных кораблях из Фландрии; часть французских рыцарей отправилось по собственной инициативе на Святую землю из Марселя. Построенных венецианцами кораблей оказалось в три раза больше, чем требовалось для собравшегося войска; однако коль заказ сделан, то должен быть оплачен полностью.

Финансовый вопрос у рыцарей всегда был больным, ― во время уплаты аванса они залезли в долги к венецианским купцам и ростовщикам. Затем принялись собирать деньги с рыцарей; после этой процедуры, по словам Робера де Клари, дела их стали плохи, и «войско сильно обеднело», но венецианцам остались должны почти половину требуемой суммы.

С этой поры благородные крестоносцы, помимо своей воли, превратились в обычных наемников Энрико Дандола. Впрочем, от наемников их отличало то, что за кровавую работу рыцари не получали денег, а отрабатывали долг за корабли и снаряжение, которые никогда им не понадобятся для путешествия на Святую землю.

Чтобы французы ощутили безвыходность ситуации, и чтобы гости не создали угрозу для Венеции, дож поселил их на острове св. Николая. Более того, венецианцам было запрещено перевозить их в город. Крестоносцы начали испытывать большую нужду в продуктах из‑за их дороговизны; многие убегали с острова, разочаровавшись в предприятии. Начались болезни, согласно сведениям «Константинопольского опустошения», «смертность была столь велика, что живые едва успевали хоронить умерших».

Теперь Энрико Дандоло попросил завоевать для Венеции город Задар на побережье Адриатического моря, ― в счет долга. Из‑за этого крупного торгового центра Венеция упорно соперничала с Венгрией, проиграла битву, но не оставила надежды взять реванш. Обнищавшим крестоносцам дож, как добросовестный гид, рассказал, что Задар «весьма хорош и весьма богат всяким добром».

Так, невероятным образом, войско крестоносцев изменило направление похода и в ноябре 1202 г. взяло штурмом христианский город, принадлежавший королю Венгрии, который сам принял крест и готовился к походу в Палестину. Подобное поведение возмутило некоторое количество крестоносцев: отказался участвовать в позорном мероприятии граф Симон де Монфор, часть крестоносцев ушло в Венгрию.

Папа Иннокентий III был в ужасе от деяний своих подопечных. Он отлучил от церкви крестовое воинство, но затем отменил наказание в надежде, что рыцари наконец‑то обратят свои помыслы к Святой земле. Однако крестоносцы попали в цепкие руки Энрико Дандоло, который продолжал решать с их помощью венецианские проблемы.

После взятия Задара долг крестоносцев Венеции не уменьшился, а продолжал увеличиваться, так как ежедневно приходилось, по крайней мере, кормить войско.

На этот раз престарелый вождь купцов решил, ни много ни мало, сокрушить давнего торгового соперника Венеции ― Византию. К этому желанию примешивались и личные мотивы: согласно венецианской хронике, Энрико Дандоло в бытность свою послом в Константинополе был ослеплен по приказу императора Мануила.

Повод совершить черное дело руками крестоносцев был немедленно найден; на горизонте сомневавшихся французов появляется самый настоящий наследник константинопольского трона ― Алексей ― и простит восстановить справедливость. Он оказался сыном императора Исаака II, которого в 1195 г. сверг и ослепил собственный брат ― Алексей III. Беглец предложил крестоносцам за услуги такую цену, от которой невозможно было отказаться. Прежде всего, он обязался подчинить византийскую церковь Риму. Далее, вместе с крестоносцами на Святую землю изгнанник обещал отправить 10 тысяч ратников сроком на год, обещал также содержать за свой счет в Палестине 500 рыцарей. Но главное, он предлагал закрыть самый ненавистный вопрос крестоносцев: после восшествия на трон Алексей выплачивал 200 тысяч марок серебра и обеспечивал провизией все войско французов. Денег бы хватило рассчитаться с хитрым дожем и осталось на дорогу до Египта.

Итак, крестоносцы отправились к стенам христианского Константинополя с самыми благими намерениями: восстановить справедливость. Поредевшие ряды французов усилило венецианское войско; его возглавил слепой 92‑летний дож, ― как всегда неутомимый, полный отваги и грандиозных планов. Во многом благодаря мужеству и мудрости Энрико Дандоло Константинополь пал. И хотя от этого человека происходили все беды крестоносцев, им восхищается в мемуарах маршал Жоффруа де Виллардуэн:

«А теперь вы можете услышать об удивительной доблести: дож Венеции, который был старым человеком и ни капельки не видел, стоял весь в кольчуге на носу своей галеры и держал перед собой знамя св. Марка. И вот он закричал своим людям, чтобы его вывели на сушу, а если не сделают этого, то он их покарает». Первым из всего войска Энрико Дандоло ступил на землю у самых константинопольских стен.

Крестоносцы восстановили законного императора на троне и расположились за чертой города в ожидании награды. Алексей выплатил им 100 тысяч марок, а оставшуюся сумму попросил подождать по причине оскудения казны. Из этих 100 тысяч половина полагалась венецианцам; им же крестоносцы отдали и остальные 50 тысяч в счет уплаты общего долга и частных заимствований. Злополучные пилигримы вновь оказались на мели.

Тем временем в Константинополе вновь произошел дворцовый переворот: должника крестоносцев свергли и убили. Новый император укрепил стены города и предложил крестоносцам и венецианцам убираться подобру‑поздорову из его земель. Оскорбленные крестоносцы опять приступили к осаде Константинополя.

Достойно удивления, что горстка людей дважды брала крупнейший город мира, окруженный мощнейшими стенами. Осаждавших было так мало, что крестоносцы могли сосредоточиться на штурме лишь одних ворот, да еще с моря атаковали венецианцы. Разница в численности воюющих сторон была колоссальной: на одного крестоносца приходилось двести греков.

Ворвавшись в город, крестоносцы остановились в нерешительности, ― было бы самоубийством продолжать наступление по бесчисленным бесконечным улицам (Константинополь тянулся на 12 км в длину). На совете баронов, согласно сведениям Робера де Клари, было решено «узнать, с какой стороны дует ветер, и подкинуть огонь с наветренной стороны, и поджечь греков; тогда‑то они одолеют их силою». Вот разгадка необыкновенного успеха крестоносцев! Штурмующие нашли себе верного союзника ― огонь; они беспощадно жгли город, которому не было равных по красоте. «Сгорело домов больше, чем имеется в трех самых больших городах королевства Франции», ― оценивает последствия тактики крестоносцев маршал Жоффруа де Виллардуэн. В Константинополе началась паника, император бежал, и 13 апреля 1204 г. крестоносцы овладели городом.

После того, как город во второй раз стал их собственностью, крестоносцы не собирались никому его отдавать. План похода на святую землю был забыт навсегда. 9 мая 1204 г. состоялся совет французских баронов и венецианцев; предстояло избрать нового императора Византии, которая стала Латинской империей. Было бы логично предположить, что трон займет маркиз Бонифаций Монферратский. Но кандидатура главного крестоносца ― могущественного и решительного ― не устраивала Энрико Дандола, и корону императора водрузили на голову графа Балдуина (Бодуэна) Фландрского. Вместо православного патриарха поставили католика ― венецианца Томмазо Моросини.

На захваченных землях сложилась классическая феодальная иерархия, чуждая византийским традициям и активно искореняемая в самой Франции. То была лебединая песня рыцарства, прославленного трубадурами прежних столетий вместе с его понятиями о рыцарской чести, верности, со знаменитой феодальной лестницей и, конечно, с постоянными междоусобицами из‑за клочка земли. Огромный кусок византийских земель отхватил престарелый дож, Бонифаций Монферратский стал королем Фессалоникским, появились Афино‑Фиванское герцогство, княжество Ахайское, множество графств и баронств, владельцы которых спешили принести ленную присягу императору, с той же поспешностью ее нарушали.

Завоеватели с презрением относились к грекам, византийская знать теряла свои владения и полностью отстранялась от управления страной. Лишь один греческий вельможа удостоился почестей от завоевателей и получил в ленное управление земли во Фракии. То бы Федор Врана ― муж Анны ― той самой девочки, которая стала вдовой двух императоров (в том числе, Андроника) прежде, чем стала взрослой. Бароны отправились приветствовать сестру французского короля, но оказалось, что она совершенно забыла французский язык, и пришлось срочно искать переводчика.

Крестоносцы, в силу своей малочисленности, не смогли до конца сокрушить Византию. На окраинах искалеченного государства образовалось три независимых византийских империи: на западе энергичный Михаил Дука обосновался в Эпире; на востоке возникли Никейская империя и Трапезунд. Эти осколки Византии постоянно вели борьбу с латинянами, и, в конце концов, греки из Никейской империи отвоевали Константинополь. Латинский император ― Балдуин II вместе с католическим патриархом бежали во Францию. 25 июля 1261 г. Михаил VIII (1259–1282 гг.) ― правитель Никеи ― торжественно короновался в соборе Святой Софии в качестве императора Византии, он и основал последнюю византийскую династию ― Палеологов.

Как ни печальна судьба Византии, оказавшейся на пути крестоносцев, но Русь в XIII столетии постигла более страшная катастрофа.

Русские познакомились с монголами (татарами) в 1223 г. на реке Калке. Этой встречи могло и не быть, соответственно, история Восточной Европы развивалась бы по иному сценарию. Хотя… история не терпит сослагательного наклонения.

В 1219–1220 гг. Чингисхан захватывает Хорезм. В апреле 1220 г. начался беспримерный по своей наглости поход двух монгольских военачальников ― Субудая и Джебе. Им, да еще своему зятю, Тучагару, Чингисхан поручил разыскать Хорезмшаха. Тучагар скоро выбыл из тройки. Вельможа решил, что ему, как родственнику Чингисхана, позволено больше других; по пути он взял город и жестоко расправился с его населением, прежде изъявившим покорность Субудаю и Джебе. Чинзисхан приказал убить зятя за своевольство, но затем из жалости к дочери казнь заменил разжалованием в простые воины. Путь продолжили два тумена ― двадцать тысяч воинов ― под командованием блестящих монгольских полководцев.

Хорезмшаху некоторое время удавалось ускользать от Субудая и Джебе, теряя при этом последних воинов. Наконец владыка недавно процветающей среднеазиатской державы остался в полном одиночестве; он укрылся на небольшом островке Каспийского моря, где проживала колония прокаженных. В этой компании повелитель Хорезма и умер.

Субудай и Джебе не знали о кончине врага и несколько месяцев упорно искали его на огромном пространстве. Попутно они нанесли поражение 30‑тысячной персидской армии под Тегераном, еще одно войско разбили под Казвином. Тем временем пришло известие о смерти Хорезмшаха, и можно возвращаться в ставку Чингисхана. Но гениальные люди не любят повторяться; Субудай и Джебе решили вернуться, пройдя вдоль западного побережья Каспийского моря, обогнув его с севера.

Экспедиционный корпус вышел из Персии и с боями пробился к Кавказу. Ему пытался преградить путь грузинский царь Георгий, но неудачно: и царь и войско погибли. Перевалив кавказский хребет, моголы вышли на территорию, населенную аланами. Этому народу выпала участь обеспечить всем необходимым утомленное монгольское войско. Далее Субудай и Джебе принялись громить половцев. (Поводом для этой акции стало якобы то, что половцы приютили в своих кочевьях беглых меркитов.) После первого же крупного поражения половцы бросились с криками о помощи к русским князьям:

«Если вы нам не поможете, то сегодня перебьют нас, а вы завтра будете».

Несмотря на то, что Русь находилась в состоянии полной раздробленности, на призыв половцев князья откликнулись довольно дружно. В поход выступили самые влиятельные «старшие» князья ― киевский, галицкий, волынский и множество более мелких. Война с неизвестным противником была воспринята как занимательное приключение.

Монголы не имели намерений сражаться с русскими и отправили в их лагерь послов с увещеваниями:

«Слышали мы, что вы идете против нас, послушавшись половцев, а мы вашей земли не занимали, ни городов ваших, ни сел, на вас не приходили; пришли мы проучить холопов своих и конюхов, поганых половцев, а с вами нам нет войны; если половцы бегут к вам, то вы их бейте, и добро их себе берите; слышали мы, что они и вам много зла делают, потому мы их и бьем».

Русские сделали самое глупое, что только можно сделать, ― перебили монгольских послов. Это считалось страшнейшим преступлением согласно Ясе ― своду монгольских законов; за подобное Чингисхан в обязательном порядке наказывал целые народы.

Русско‑половецкой армии в 80 тысяч человек противостояли два тумена Субудая и Джебе ― всего 20 тысяч человек. Победа обещала быть легкой; тем более, после первой же серьезной стычки монголы обратились в бегство. Восемь дней русские и половцы преследовали два тумена. В пути князья не переставали ссориться друг с другом; не было среди них единства и на берегах Калки, где враждебные армии сошлись в битве.

Русское войско было разбито вдребезги, еще три дня воины Субудая уничтожали разбежавшиеся по степи княжеские отряды. Киевский князь Мстислав занял укрепленное место и довольно успешно отражал натиск врагов. И тут подошли бродники во главе со своим воеводою Плоскиней, которые переметнулись на сторону воинственных пришельцев. Они поцеловали крест, что если русские сложат оружие, то монголы не прольют ни капли крови.

Враги сдержали свое обещание и кровь не пролилась: все знатные русские были положены под доски, на которых монголы сели пировать и праздновать победу. Спастись бегством удалось только десятой части рати.

Затем кочевники ушли на восток, и о монголах, ― на Руси их чаще именуют татарами, ― не было слышно пятнадцать лет. Гости с востока не забыли о расправе над посольством; просто они вели тяжелые войны в Китае.

В 1236 г. монголы захватили Волжскую Болгарию и на следующий год появились в русских землях.

Первой подверглась нашествию Рязань. Внук Чингисхана потребовал от города десятиной дани; на это рязанцы ответили: «Когда никого из нас не останется, тогда все будет ваше». Они обратились за помощью к владимирскому князю, но тот не внял мольбе соседей и решил сражаться на своей земле. На пятый день осады монголы взяли город, «убили князя Юрия Ингваревича и его княгиню, а людей умертвили, ― одних огнем, других мечом, мужчин, и женщин, и детей, и монахов, и монахинь, и священников; и было бесчестие монахиням, и попадьям, и добрым женам, и девицам перед матерями и сестрами», ― сообщает летописец.

Та же участь была уготована и Владимиру. Город монголы взяли штурмом после пяти дней осады и подвергли жестокому разгрому. Не стала спасением для владимирцев и святость мест. «А епископ, и княгиня со снохами, и с дочерью, княжной Феодорой, и с внучатами, другие княгини, и боярыни, и многие люди вбежали в церковь святой Богородицы и заперлись на хорах», ― летописец рисует картину, аналогичную рязанской. Татары обложили церковь дровами и подожгли; большинство людей, нашедших в ней пристанище, задохнулось в дыму.

Все города Владимирского княжества были захвачены и разорены, ― в том числе и Москва. На пути к Новгороду стоял небольшой город Торжок. Две недели враги осаждали город, и вновь горожане не получили помощи от соседнего Новгорода. «И так поганые взяли город, убив всех ― и мужчин и женщин, всех священников и монахов». Всего сто верст не дошли монголы до Новгорода. Не тронули и соседнее Полоцкое княжество, ― словно какая‑то сила спешно погнала кочевников на юг, но эта сила не была русской ратью.

Следующая остановка монголов была под Козельском, которым правил юный князь Василий. Семь недель монголы штурмовали этот небольшой русский городок. Защитники отчаянно защищались даже после того, как осадные орудия обрушили стены; и в последнем бою они уничтожили четыре тысячи воинов Бату. Рассвирепевший хан приказал перебить все население Козельска, включая младенцев. «И повелел Батый с тех пор называть город не Козельском, но злым городом; ведь здесь погибло три сына темников, и не нашли их среди множества мертвых».

Примеры героизма русских можно найти в битвах за каждый город; князья сражались до тех пор, пока руки могли держать меч. Однако все жертвы были напрасны, ибо сражался каждый в отдельности против всей армии монголов. Иногда князья просили друг у друга помощи, но соседи делали почему‑то фатальный выбор: победе вместе они предпочли смерть поодиночке. Ситуация еще более удивительна тем, что на Руси все князья состояли между собой в родственных отношениях, у всех был один предок ― Рюрик.

После Козельска монголы некоторое время громили в степи половцев, а в 1239 г. они вторглись в южнорусские княжества. Завоеватели взяли Переяславль, «а епископа Симеона убили».

Мы не случайно обращаем внимание на то, что монголами безжалостно уничтожалось русское духовенство. Слишком много слов историки посвятили теме религиозной терпимости монголов и привилегированному положению православной церкви в золотоордынской системе. Как мы видим, на Русь все это пришло не сразу. Понадобится влияние неких факторов для того, чтобы у завоевателей выработалось лояльное отношение к православной церкви.

Первый пример религиозного плюрализма завоевателей летописец отмечает под Черниговом: город монголы взяли и сожгли, «но епископа довели до Глухова и отпустили».

Затем пришел черед Киева. Бату послал своего племянника хана Менгу осмотреть город. Тот был поражен красотой и величиной Киева, и пожелал, чтобы он попал в руки монголов нетронутым. Однако киевляне перебили послов и решили защищаться до последней возможности.

Характерно, что даже приближение смертельного врага не умерило княжеских амбиций. Князь Михаил, предчувствуя дальнейшую судьбу города, бежал в Венгрию. Желающих стать «халифом на час» не убавлялось. На место Михаила явился из Смоленска Ростислав Мстиславич; но старший по родовой лестнице четвероюродный брат его Даниил галицкий тут же узрел нарушение субординации: он схватил Ростислава, а в Киеве сел сам. И тут у Даниила чувство опасности перевесило желание властвовать. Победитель в междоусобной борьбе покинул самый прекрасный из русских городов, поручив его оборонять тысяцкому Дмитрию.

Киев постигла участь остальных русских городов. Его жители пытались найти убежище в церкви Святой Богородицы, в страхе они лезли как можно выше, под самые церковные своды. В результате церковь, не выдержав нагрузки, рухнула и похоронила собой множество народа.

Тысяцкий Дмитрий был тяжело ранен, но хан сохранил ему жизнь в награду за мужество. Тысяцкий остался при Батые в качестве советника и еще послужил Руси. После разграбления богатейшего Галицко‑Волынского княжества Дмитрий уговорил Бату совершить поход в Венгрию. Остались незатронутыми монгольским нашествием западнорусские княжества и, конечно, Новгород.

Весной 1241 г. монголы перешли Карпаты и разбили войско венгерского короля. Та же участь постигло и объединенное польско‑германское войско под Лигницей. Однако силы завоевателей были уже не те, их подорвало упорное сопротивление русских княжеств. Чешский воевода Ярослав нанес поражение кочевникам под Ольмюцем и отбросил их в Венгрию. Отсюда монголы попытались вторгнуться в Австрию, но путь преградило сильное ополчение герцогов австрийского и каринтийского. Не решившись испытывать судьбу, монголы развернулись и окончательно ушли на восток.

Все же ситуация на Руси была менее ужасающей, чем могла быть при покорении одного народа другим; ведь в истории достаточно примеров, когда могучие высокоразвитые этносы исчезали полностью. Монголы не остались на Руси, не заселили ее города и просторы. Причина кроется в образе жизни завоевателей, который они не готовы были переменить, по крайней мере, на момент завоевания. Кочевники рождались с конем, на нем и умирали, богатство монгола измерялось количеством принадлежащих ему животных, а им, естественно, нужна кормовая база. Великая степь была идеальной средой обитания для пришельцев с востока. В степи кочевья рано очищаются от снега и покрываются обильной растительностью, а зимой снежный покров достаточно тонкий, чтобы животные добывали из‑под него сухую траву. Совсем иное дело на русских землях, где вместо открытых бескрайних просторов девственные леса и болота, а искать корм под полуметровой толщей снега ― бессмысленное занятие. По этой прозаической причине богатейший Новгород стал недосягаемым для победоносного войска кочевников. Завоеватели ограничились сбором дани с территории, явно не подходившей для их жизнедеятельности. На Руси продолжала существовать все та же политическая система, только князьям приходилось ездить в Орду за ярлыком.

После беспощадной резни священнослужителей во времена Бату, монголы вдруг стали покровительствовать православной церкви. Ее освободили от налогов, а православные храмы открывались даже в столице Золотой Орды. Благодаря византийской дипломатической игре, православную церковь монголы стали воспринимать как свою союзницу.

Во времена хозяйничанья крестоносцев византийская церковь продолжала оставаться мощнейшим сплачивающим элементом, который и привел к возрождению государства. После распада Византии образовалось несколько карликовых империй, но церковь продолжала хранить единство. В 1208 г. патриарх был избран в Никее, и это стало решающим фактором возвышения Никейской империи. Несмотря на трудное положение, ее правители оставались верными византийской традиции: они придавали первостепенное значение дипломатии, и благодаря их неутомимой активности государство не только выжило, но отвоевало у крестоносцев Константинополь.

Не прерывались связи Никейской империи с Русью. Русские, правда, воспользовались международной обстановкой, и назначили своего митрополита, тогда как раньше принимали его из Константинополя. И все же, митрополит Кирилл в 1248–1249 гг. отправился в Никею за благословением патриарха.

Император Никейской империи, а затем Византии ― Михаил Палеолог ― не преминул использовать в своих интересах усиление монголов. Особенно тесные контакты у него были с ханом Хулагу ― правителем Персии и Ирака. За сына Хулагу была выдана побочная дочь Михаила ― Мария. Новый союзник создал угрозу туркам, и это на некоторое время избавило ослабевшую Византию от их вторжений.

С Золотой Ордой Михаил постарался установить не менее тесные контакты. За татарского хана Ногая была выдана вторая побочная дочь императора ― Евфросинья. Впоследствии зять предоставлял в распоряжение Михаила татарские отряды. Естественно, император заботился о русской православной церкви, которую считал неотъемлемой частью империи, и благодаря византийской дипломатии русская церковь попала в привилегированное положение.

Византийская политика, направленная на создание вселенской империи, сделала многое для возрождения Руси. Ситуация у обеих стран складывалась по общему сценарию. Русь, раздробленная на княжества и находящаяся под татарским ярмом, сохранила объединяющее православное начало. Именно православная церковь, которая обеспечивала жизнедеятельность Византии на протяжении многих столетий, внесет огромный вклад в дело объединения Руси и избавления народа от унизительной и обременительной зависимости от Орды.

Яса Чингисхана

Двести сорок лет находилась Русь под монгольским игом. Срок достаточный, чтобы утверждать: под влиянием завоевателей в России установилась монархия восточного типа. Так ли это? Решающим ли было влияние завоевателей на развитие российской государственности?

Государственное устройство монголов определяла Яса Чингисхана. К сожалению, полный текст выдающегося юридического памятника не сохранился, но вполне четкое представление о нем можно получить из произведений древних авторов.

Закон монголов был чрезвычайно суров. Смертная казнь полагалась за многие преступления, и даже проступки: за обращение к третьим лицам, минуя своего хана; за неоказание помощи в бою; за оставление своего поста без разрешение начальника; за небрежность воинов при исполнении служебных обязанностей; за милосердное отношение к пленным без ведома того, кем они были взяты; за невыдачу беглых рабов и пленных владельцу; за убийство, кражу, лжесвидетельство, измену, прелюбодеяние, заведомую ложь, тайное подслушивание, поддержку третьим лицом одного из двух спорящих или борющихся.

Вот некоторые из наставлений Чингисхана:

«Если кто‑нибудь в битве, нападая или отступая, обронит свой вьюк, лук или что‑нибудь из багажа, находящийся сзади его должен сойти с коня и возвратить владельцу упавшее; если он не сойдет с коня и не возвратит упавшее, то предается смерти».

«Он предписал наказывать за небрежность охотников, упустивших зверей в облаве, подвергать наказанию палками, иногда и смертной казнью».

Купцов‑неудачников также не любил монгольский закон: «Кто возьмет товар и обанкротится, потом опять возьмет товар и обанкротится, потом опять возьмет товар и опять обанкротится, того предать смерти после третьего раза».

В Ясе встречаются и вовсе необычные преступления, видимо отражавшие монгольские верования: «Тот, кто мочится в воду или на пепел, также предается смерти».

Варварство и дикость! ― воскликнет цивилизованный читатель. Однако эти законы были, пожалуй, самыми эффективными в мире и приносили только положительный результат.

Карфагеняне распинали на крестах своих военачальников, проигравших сражение. Казалось, подобное должно быть и у монголов. Но, нет! Полководец Шиги‑Кутуку потерпел поражение от войска Джелал ад‑Дина на территории Афганистана. Чингисхан спокойно принял горькое известие и даже не выразил никакого неудовольствия в адрес неудачливого военачальника. Он лишь произнес:

«Шиги‑Кутуку знал только победы, поэтому ему полезно испытать горечь поражения, чтобы тем горячее стремиться в будущем к победе».

У кочевого народа, где скот являлся самой большой ценностью, совершенно отсутствовало конокрадство. Закон строго карал за подобное преступление:

«Тот, у кого найдется украденная лошадь, обязан возвратить ее хозяину с прибавкой десяти таких же лошадей; если он не в состоянии уплатить этого штрафа, то вместо лошадей брать у него детей, а когда не было детей, то самого зарезать, как барана».

Современные юристы с восхищением отзываются о законах древних иудеев. «Око за око, зуб за зуб», ― т. е., если преступник выбил зуб, то его следует лишить зуба, но не выворачивать всю челюсть; если украл барана, то нужно забрать одного барана, а не все стадо. На деле подобная практика лишь поощряла воровство, и неудачные попытки регулярно повторялись. Лжесвидетельство ― отдельная тема; в Библии описывается множество попыток оклеветать невинного человека, а самая большая жертва судебной ошибки ― Иисус Христос.

В 1246 г. итальянский монах‑францисканец Плано Карпини посетил Сарай на Волге, где встречался с ханом Бату, а затем побывал в сердце империи монголов ― Каракоруме. Вот его впечатления:

«Между ними (монголами) не было ссор, драк и убийств; друг к другу они относились дружески, и потому тяжбы между ними заводились редко; жены их были целомудренны; грабежи и воровство среди них неизвестны».

А как быть с судебными ошибками? ― не унимается нынешний борец за права человека. Да, но кто пожелает лжесвидетельствовать, если за такое полагалась смерть. Человек тысячу раз подумает, прежде чем совершить преступление, и потому казненных не могло быть много.

Еще один интересный момент. Главным судьей Чингисхан назначил своего приемного брата Шиги‑Кутуку ― человека чрезвычайно одаренного и образованного. Этот судья при вынесении решения не предавал значения показаниям, вынужденным страхом. Вспоминаются при этом русские дыбы, помогавшие добиться «сущей правды»; да и, собственно, в цивилизованной Европе принято было перед допросом подготовить «испанский сапог», клещи для выдергивания ногтей, раскаленные угли…

Суровые законы держались не на страхе, а на привычке их соблюдать, которая превратится в традицию. Чингисхану не нужны трусы, наоборот, он взрастил народ, лишенный чувства страха и призванный повелевать миром. «Трудно представить себе, ― пишет арабский историк Ибн ал‑Асир, ― тот панический ужас, который овладел тогда всеми сердцами. Рассказывают, что однажды один монгол ворвался в большое селение и стал избивать жителей его, не встречая ни в ком попытки к сопротивлению; в другой раз безоружный монгол приказал своему пленнику лечь на землю, пока он не принесет свое оружие и тот повиновался этому приказанию, хотя он знал, что оружие понадобилось монголу лишь для того, чтобы отсечь ему голову».

Когда историки говорят о монархии восточного типа, то имеют в виду деспотию, основанную на произволе властителя. Именно монарх определял путь страны, изменял законы по своему усмотрению, и само развитие страны зависело от характера и личных качеств правителя. Такую ситуацию мы действительно наблюдаем в России, но характерна ли она для Монголии?

В государстве монголов верховным правителем являлся закон, и даже Чингисхан безоговорочно ему подчинялся. Родоначальник империи монголов придавал исключительное значение соблюдению Ясы. Сохранилось изречение Чингисхана по этому поводу:

«Если государи, которые явятся после этого (правления Чингисхана), вельможи, богатуры и нойоны… не будут крепко соблюдать Ясы, то дело государства потрясется и прервется. Опять будут охотно искать Чингисхана и не найдут…»

Деспот окружает себя раболепствующими посредственностями, он не терпит гениев рядом со своей персоной. Чингисхана мы видим окруженным исключительно одаренными личностями, блестящими полководцами, которые не боятся говорить правду в глаза правителю, и на свой страх и риск проводят крупномасштабные военные мероприятия. Чингисхан не терпел лжи, фальши ― за них Яса обещала заслуженную смерть. Как это не похоже на Россию с ее «потемкинскими деревнями», с ее неодержанными победами по вине бездарных фаворитов!

Русский царь более сродни римскому императору с его ничем не ограниченным произволом. В Византии царь также считался вторым человеком после Бога, его наместником на земле, и весь религиозный аппарат во главе с патриархом находился у него в подчинении. Не русские переняли у монголов принципы государственного устройства, а монголы, пожалуй, научились у покоренных князей бороться друг с другом за власть, травить и убивать братьев, разрывать на части свое государство.

Разумеется, кое‑что осталось от монголов на Руси. Русский генофонд был щедро разбавлен монгольской кровью, видимо вместе с ней передались и некоторые черты характера.

Слово «казак» в переводе с тюркского значит «всадник», от монголов перешли многие принципы организации казачества. Монгольские слова «казна», «деньга», «алтын», «таможня» появились в русском языке вместе со своим смысловым значением. «Ямщик» также происходит от монгольского «ям», от монголов же досталась России эффективная служба связи с многочисленными ямщицкими станциями (правда, полноту эффекта испортили русские дороги, ругаемые во все времена). Всего, согласно словарю Даля, более 200 слов монгольского корня прижились на Руси.

Историки преувеличивают роль монголов в создании русского централизованного государства. Конечно, раздробленные княжества были объединены общей бедой, невольно на огромной территории установились общие законы. Однако удельная система осталась, ибо она была выгодна завоевателям, которые руководствовались принципом «Разделяй и властвуй». И князья продолжают враждовать друг с другом, яростно бороться из‑за ярлыка на великое княжение. Много говорится о единстве князей на Куликовом поле, но ведь битва состоялась через 140 лет после монгольского завоевания; и остается фактом, что многие князья не откликнулись на призыв Дмитрия Донского, а иные сражались на противоположной стороне.

Католичество и православие

В XIII в. положение Византии было чем‑то сродни человеку, висящему над пропастью: он думает только о спасении и протягивает руку любому прохожему. После отвоевания Константинополя у крестоносцев в 1261 г. за непродолжительной эйфорией наступило осознание реальности. Она всегда была суровой для Византии, постоянно существовавшей в окружении врагов; однако теперь потерявшая обширные территории и утратившая прежний экономический и военный потенциал, страна производила впечатление легкой добычи.

Первым повторить подвиг крестоносцев намеревался Карл Анжуйский ― король Обеих Сицилий. Норманны, обосновавшиеся на острове и в Южной Италии, давно представляли угрозу для Константинополя, но теперь сменившие их франки как никогда, были близки к своей цели. Чтобы придать законности своим действиям, Карл заключил договор с изгнанным императором Латинской империи ― Балдуином II. Согласно ему Балдуин передавал сицилийскому королю право на земли Латинской империи, выговорив себе только Константинополь и несколько островов. В качестве плацдарма Карл занял остров Корфу.

Действия Карла привели византийского императора Михаила Палеолога в состоянии паники. Он срочно выдвигает проект объединения двух церквей и обращается за помощью к французскому королю Людовику IX Святому. Последний приходился братом Карлу Анжуйскому и имел репутацию самого благочестивого и справедливого короля Европы. Людовик искренне желал помочь Византии, и даже приостановил своими просьбами наступление Карла, но смерть миротворца в 1270 г. помешала осуществить добрые намерения.

Теперь некому было давить на совесть Карла Сицилийского. Однако судьба в последний момент пожалела многострадальную Византию: страшнейшая буря уничтожила большую часть сицилийского флота.

Некоторое время Карл Анжуйский восстанавливал силы, и в начале 70‑х г. XIII в. смог отправить войско в Грецию. Успехи сицилийцев в Греции и на Балканах заставили Михаила Палеолога торопиться с поиском союзников.

Византийский император обратился к папе с предложением объединить обе церкви: православную и католическую, ― в случае удачи этого проекта у Карла Анжуйского исчезал повод для захвата Константинополя. Время было не лучшим для союза, жизненно необходимого христианскому миру; в это время католическая церковь находилась на вершине своего могущества и мечтала не о равноправной унии, а только о заурядном поглощении восточной соседки.

Что ж, Михаил был готов на любые жертвы ради сохранения государства. Император принял римскую веру, сменил несговорчивого патриарха и беспрекословно принимал все требования Рима. В Византии начала расти оппозиция Михаилу, но он безжалостно бросал в тюрьмы противников унии. Все же Михаил добился, что папа личной просьбой убедил Карла отложить поход на Константинополь. Страна вновь получила передышку.

Михаил Палеолог, по мнению церковного историка, «стал вдохновителем и первой жертвой блестящей, но часто противоречивой и самоубийственной дипломатической игры с востоком и западом, направленной на выживание освобожденной столицы». Византия окончательно потеряла Болгарию и Сербию ― не только в качестве подвластных территорий, но и как стратегических союзников. Эти славянские страны склонились к альянсу с Карлом Анжуйским и вели свою дипломатическую игру с Римом. К Сицилийскому королевству присоединилась и Венеция ― давняя соперница Византии.

Византия продолжала балансировать на краю пропасти. В 1274 г. между обеими церквями была заключена Лионская уния. Но Карл Анжуйский оказался не менее изощренным дипломатом, чем Михаил. Он сумел передать папский трон своему лучшему другу, французу Мартину IV, который аннулировал унию с Михаилом и открыл путь на Константинополь для Карла. Против Византии создалась громадная коалиция: изгнанные и затаившиеся латиняне, венецианский флот, папа, сербы и болгары, и, наконец, Карла поддержала Италия и родная ему Франция. Сицилийский король мечтал о всемирной монархии «Юлия Цезаря и Августа»…

Византийский император опять переиграл могущественного врага, мастерский удар был нанесен в самом логове зверя. 30 марта 1282 г. в Палермо началось восстание против французов, получившее название ― Сицилийской вечерни (сигналом к восстанию послужил колокольный звон, призывающий к вечерне). В короткое время сицилийцы вырезали всю знать, составлявшую опору Карла Анжуйского. На помощь восставшим пришел еще один любитель приключений ― Педро III Арагонский. Испанец отразил попытки Карла вернуть остров и объявил себя королем Сицилии. В руках Карла осталась только Южная Италия, и бедняге пришлось забыть о планах покорения Византии.

Михаил приобрел мощного союзника на Сицилии и больше не имел нужды в союзе с Римом. Но торжествовать победу не пришлось и ему. В том же 1282 г. император погиб в битве с греческим деспотом Иоанном Дукой; погиб, отлученный обеими церквями, а православная церковь даже отказала ему в погребении. Такова была плата за спасение Византии.

Объединения обоих церквей не произошло; и как ни прискорбно, попытка Михаила принесла великому делу больше вреда, чем пользы. Император пытался силой навязать православному духовенству унию с Римом, но в результате в православной церкви произошел раскол, прохладным стало отношение к патриарху со стороны родственных церквей ― болгарской, русской, сербской. Более острыми стали противоречия между католичеством и православием.

Захват Константинополя крестоносцами осуждался папой Иннокентием III, но последний не преминул воспользоваться бедственным положением православной церкви. Православным правителям Болгарии и Сербии папа предложил королевские короны, которые были приняты. Давлению Рима подверглось Галицко‑волынское княжество ― крупнейшее из русских земель, обладавшее огромным экономическим, политическим и военным потенциалом.

«Римский первосвященник обратил удвоенное внимание и на Россию, ― пишет митрополит Макарий, ― и в том же (1204) году прислал легата своего к знаменитейшему из князей русских ― Роману галицкому. Посол Иннокентия III сначала старался убедить Романа в превосходстве римского исповедания пред восточным, но, встретив сильное обличение со стороны князя, думал подействовать на его честолюбие и сказал, что если он примет веру латинскую, то папа сделает его королем и покорит ему многие земли мечом Петровым. Тогда Роман, обнажив свой меч, спросил посла:

– Таков ли меч Петров у папы? Если такой, то он может брать им города и дарить другим. Но это противно Слову Божию, ибо иметь такой меч и сражаться им Господь запретил Петру. А я имею меч, от Бога мне данный, и пока он при бедре моем, дотоле не имею нужды покупать себе города иначе, как кровию, по примеру отцов и дедов моих, распространивших землю Русскую.

Посольство папы к Роману галицкому не только не склонило его к Римской церкви, напротив, еще более вооружило против нее, особенно при том всеобщем раздражении против латинян, которое чувствовали тогда все православные греки и русские за злодейское опустошение Константинополя».

Попытки Рима перетянуть на свою сторону Галицко‑волынское княжество предпринимались регулярно. В 1245 г. папа направил к монголам своего посла ― Плано Карпини. В Польше монах встретил волынского князя Василько. Как мы видим, у русского князя были неплохие отношения с соседями; и с Римом (особенно после монгольского разорения) Василько не прочь был установить связи. На это указывает теплый прием папских послов.

«Отсюда он повез нас в свою землю, ― рассказывает Плано Карпини. ― И так как он задержал нас на несколько дней на своем иждивении, чтобы мы несколько отдохнули, и, по нашей просьбе, приказал явиться к нам своим епископам, то мы прочли им грамоту Господина Папы, в которой тот увещевал их, что они должны вернуться к единству святой матери церкви; мы также увещевали их и даже склоняли к тому же самому, насколько могли, как князя, так епископов и всех других, которые собрались. Но, так как в то время, когда вышеупомянутый князь поехал в Польшу, его брат, князь Даниил, поехал к Бату, и его не было налицо, то они не могли дать решительный ответ, и нам для окончательного ответа надлежало ждать возвращения Даниила».

Как мы видим, русские князья не спешили принимать предложение папы, но тот не терял надежды получить под свое крыло Русь. Обмены посольствами продолжались, и папа пытался соблазнить Даниила галицкого традиционным способом: русскому князю предложили королевскую корону. Однако Даниил отверг высокую честь, ссылаясь на то, что папа не в состоянии оказать ему существенную помощь против татар, а последним вряд ли бы понравилось появление нового короля. В то же время митрополит Кирилл отправляется в опасное путешествие в Никейскую империю за благословением патриарха. Русь осталась последним и самым преданным членом «византийского союза», она не отвернулась от своей духовной матери в тяжелейшие времена. Даже, когда Михаил Палеолог заключил с Римом унию и сам принял католичество, Русь продолжала принимать у себя присылаемых Константинополем митрополитов.

В 1253 г. Даниил все же принял королевскую корону из рук папских послов, но этот шаг не имел никаких последствий. Риму не удалось подчинить своему влиянию православную церковь, не удалось создать и союз двух христианских церквей. В 1257 г. папа Александр IV (1254–1261 гг.) призвал к крестовому походу, как против литовских язычников, так и против русских «схизматиков».

Рим сделал ставку на силу и проиграл. В результате агрессивных действий папства между православием и католичеством возникла пропасть; мосты не наведены и по сей день.

Денежный мешок

Европа и Рим напрасно списали Русь с политических счетов после монгольского нашествия. У раздробленной опустошенной страны был прекрасный учитель, освоивший в совершенстве науку выживания в экстремальной ситуации, ― речь идет о Византии. Точно так же ее младшая сестра ― Русь ― неоднократно будет стоять на краю гибели, производя впечатление легкой добычи.

Первыми от обмана зрения пострадали шведы. Летом 1240 г. в устье Невы вошли их корабли; северные соседи высадились на берег и собирались направиться к Ладоге. Однако далеко от кораблей отойти не успели, так как у прибрежных жителей хорошо работала система оповещения. Старшина Ижорской земли немедленно сообщил о «гостях» в Новгород, а оттуда столь же скоро, как на пожар, примчался князь Александр. Он не стал тратить время на созыв ополчения, а привел с собой лишь небольшую дружину. Новгородцы нанесли шведам такое поражение, что у последних надолго отпала охота искать военного счастья на Руси… Но не навсегда ― история имеет свойство стираться в человеческой памяти.

Почти одновременно со шведами в наступление на Северную Русь пошли крестоносцы. Тевтонские рыцари в 1240 г. захватили Изборск, а затем и Псков. Немцев пришло поболее чем шведов, и устраивались они на чужой земле основательно. В Копорье крестоносцы построили крепость и, шаг за шагом, приближались к Новгороду.

Терпение новгородцев иссякло, когда немцы в тридцати верстах от города стали бить их купцов. Срочно послали за Александром Невским, ― такое прозвище князь получил за победу над шведами. И на снова молодой князь оправдал надежды новгородцев: в 1241 г. у немцев отняли Копорье, зимой 1242 г. они лишились Пскова, и, наконец, 5 апреля 1242 г. крестоносцев разбили на льду Чудского озера.

Монголы не дошли до Новгорода, он не был разрушен и сохранил свой экономический потенциал, но не Новгороду суждено стать объединителем русских земель. Неожиданно, в начале XIV столетия громко заявляет о себе Москва ― маленький неприметный городок, как и прочие, пострадавший от монгольского нашествия. Расположенный в середине русских земель, он начал быстро расти за счет населения, бежавшего с опасных окраин. В Москву прибывали поодиночке и целыми толпами, а однажды явился киевский боярин Родион Несторович с сыном и со всем своим двором, состоявшим из 1700 человек. И вот, Москва вступает в борьбу за великое княжение владимирское, ― то был титул, который Орда давала одному из князей; счастливец становился старшим на Руси.

Соперником Юрия Даниловича московского был тверской князь Михаил; властолюбие обоих дорого обошлось Руси. Спор решался в Орде, куда в обязательном порядке прибывали князья для получения ярлыка. Приближенные хана сразу же обнадежили Юрия московского: «Если ты дашь выходу (дани) больше князя Михаила тверского, то мы дадим тебе великое княжение». Юрий обещал дать больше Михаила, но тот надбавил еще, и Юрию пришлось покинуть аукцион. Ярлык достался тверскому князю, но борьба между ними только началась.

Между Москвой и Тверью шли настоящие боевые действия. Ни одна из сторон не добилась решающего успеха, но более изощренной была дипломатическая война. Князья периодически жаловались друг на друга в Орду. Здесь московский князь более преуспел: он подолгу жил в Сарае, сблизился с ханским семейством и женился на сестре хана. На свою беду Михаил взял в плен жену Юрия Даниловича и держал ее в Твери. Михаил позже осознал, что сделал глупость, и собирался отпустить родственницу хана, и тут женщина неожиданно умирает. Немедленно распространился слух о том, что ее отравили. Несчастного Михаила вызвали в Орду, сначала заковали в колодки, а затем убили. В 1319 г. впервые ярлык на великое княжение получает московский князь.

Недолго и Юрий Данилович тешился властью. Новый тверской князь, Дмитрий, послал в Орду весть, что Юрий утаил собранные для хана 2000 рублей серебром, и ярлык вновь перешел к Твери. Московский князь в отчаянья бросился в ханскую ставку для оправданий, но по дороге был ограблен. С пустыми руками Орда князей не принимала, и Юрию пришлось вернуться назад.

В 1324 г. пришла пора обновлять ярлык: в Сарай устремились оба неразлучных врага ― московский Юрий и тверской Дмитрий. Последний решил любой ценой не допустить Юрия к хану, и когда не получилось перехватить его по пути, то просто взял и зарубил московского князя в Орде. Хан долго думал, как поступить, и наконец, велел убить Дмитрия, а княжение передал его брату Александру.

Юрию московскому наследовал брат ― Иван Данилович по прозвищу Калита. Он отличался благочестием и всегда носил мешок (калиту) с деньгами, которые раздавал нищим. Иван не спешил продолжать застарелую вражду с Тверью и собирать компромат на ее князя. Он произвел шаг более значимый, который впоследствии и сделает Москву главным городом Руси. Иван Калита подружился с митрополитом Петром. Значение этого сближения оценивает историк С.М. Соловьев:

«Еще в 1299 году митрополит Максим оставил опустошенный Киев, где не мог найти безопасности, и переехал на жительство во Владимир. Последний город был столицею великих, или сильнейших, князей только по имени, ибо каждый из них жил в своем наследственном городе: однако пребывание митрополита во Владимире при тогдашнем значении и деятельности духовенства сообщало этому городу вид столицы более, чем предание и обычай. После этого ясно, как важно было для какого‑нибудь города, стремившегося к первенству, чтоб митрополит утвердил в нем свое пребывание; это давало ему вид столицы всея Руси, ибо единство последней поддерживалось в это время единым митрополитом, мало того, способствовало его возрастанию и обогащению, ибо в него со всех сторон стекались лица, имевшие нужду до митрополита, как в средоточие церковного управления; наконец, митрополит должен был действовать постоянно в пользу того князя, в городе которого имел пребывание. Калита умел приобресть расположение митрополита Петра, так что этот святитель живал в Москве больше, чем в других местах, умер и погребен в ней. Гроб святого мужа был для Москвы так же драгоценен, как и пребывание живого святителя: выбор Петра казался внушением божиим, и новый митрополит Феогност уже не хотел оставить гроба и дома чудотворцева».

Подобную картину мы наблюдали в недавней византийской истории: Никейская империя сумела заполучить к себе на жительство патриарха и автоматически стала центром объединения земель, разделенных четвертым крестовым походом.

В то время как Иван Калита медленно, но уверенно вел Москву к могуществу, Тверь совершила роковую ошибку. В 1327 г. здесь появился ханский посол Шевкал (иногда встречается Чол‑хан или Щелкан). Он приходился двоюродным братом хану Узбеку и по обыкновению вел себя заносчиво и гордо, позволяя разные насилия. До поры до времени тверичи все терпели, но вдруг разнесся слух, что Шевкал хочет сам княжить в Твери и обратить население в татарскую веру. Стихийно возник бунт, который поддержал и князь Александр.

Татарский посол пытался укрыться в старом княжеском доме, но Александр без сожаления приказал поджечь родовое гнездо. Татары во главе с послом погибли в огне, далее принялись истреблять бывших в городе ордынских купцов: одних били тем, что попалось под руку, других топили, третьих жгли на кострах.

Такой случай не мог не использовать рассудительный Калита. Позабыв о своем благочестии, он отправился в Орду, получил от хана 50000 войска и повел его на Тверь. Конкурент подвергся полному разорению, пострадала и остальная Русь, за исключением Новгорода и Москвы. Позже с тверской церкви Св. Спаса сняли колокол и перевезли в Москву ― в те времена подобный акт значил очень много.

После этих событий начался головокружительный взлет Москвы, раздвигались границы княжества, росло его влияние. Ростов Великий превратился в вотчину Калиты: в богатейший город были посланы воеводами московские бояре Василий Кочева и Миняй. Новгород также принял наместников московского князя. Однако, не желая потерять независимость, новгородцы балансировали между Москвой и литовцами, не отдавая предпочтения никому.

После тверского восстания ордынцы перестали посылать баскаков в русские города. Сбор дани хан поручил своему любимцу Ивану Калите. Естественно, часть собранных денег прилипала к московским рукам, и князь тратил их не только на пожертвования нищим. У разорившихся князей Иван Калита покупал города и села, в частности, таким образом в составе Московского княжества оказался Углич.

Иван Калита получил еще одно прозвище ― Добрый, хотя его доброта проявлялась избирательно ― когда это было ему выгодно. С врагами и конкурентами Иван Добрый расправлялся жестоко и без всякой пощады. Так, Александр тверской все же получил прощение от хана и даже вернул княжество. Иван, узнав, что соперник отправляется в Орду, тоже немедленно бросился в ханскую ставку. Неизвестно, о чем говорил московский князь с ханом Узбеком, но вслед за этим последовал смертный приговор Александру тверскому. Его вместе с сыном Федором порубили на куски. Зная мстительность Ивана Калиты и его добрые отношения с ханом, никто не осмеливался оспаривать ярлык на великое княжение.

Не только княжество, но и Москва строилась, расширялась во времена Калиты, при нем в городе появились первые каменные здания и новые стены. О масштабах Москвы говорит тот факт, что во время пожара 1337 г. сгорела 41 церковь.

Усилившиеся литовцы становились опасным соперником. С ними Иван Калита предпочел договариваться старым византийским способом: он женил сына, Симеона, на дочери великого князя литовского Гедимина ― Августе (в православном крещении была наречена Анастасией).

Князья с тревогой наблюдали за усилением Москвы, но процесс уже миновал возвратную точку, и старая система родовых отношений пришла в негодность. Точно так же, и ордынцы увлеклись дружбой с Иваном Калитой ― податливым, всегда готовым услужить и баловавшим все ханское семейство подарками ― и не заметили, как перестал действовать золотой принцип всех завоевателей: «Разделяй и властвуй». Отныне разделить не получится, даже с помощью склонных к сепаратизму князей; слишком мощный фундамент заложил Иван Калита.

Тучи сгущаются над Византией

Впрочем, тучи окутали Византию, когда Четвертый крестовый поход вдруг сменил направление, а в XIV столетии над землей ромеев непрерывно шел ливень с градом и вовсю сверкали молнии. Остальной мир почувствовал византийскую слабость и спешил оторвать от нее свой кусок. Добить слабого ― всегда считалось нормой жизни в этом грешном мире.

И ни одна страна цивилизованной Европы не подумала, что без Византии придется худо всем; нанося удары по последнему осколку великого Рима и получая от этого наслаждение, никто не мог предположить, что бьет сам себя. Если бы хоть кто‑то удосужился просчитать, к чему приведет гибель Византии, то, несомненно, вся Европа оказала бы ей мыслимую и немыслимую помощь. А ведь время было ― и подумать и помочь. Почти 200 лет Византия балансировала на гране жизни и смерти, своим существованием, словно барьером, разделяя христианскую Европу и мусульманскую Азию. Но как есть предел человеческих возможностей, человеческой жизни, ― так он есть и для государств; эпоха последней династии Палеологов (1261–1453 гг.) ― это история скатывания гиганта в пропасть. Медленно, но неотвратимо.

Болгария, хотя и сама в XIII в. погрузилась в полосу междоусобиц, не оставляла попыток расширить территорию за счет византийских земель или попросту их ограбить. Между делом, болгары оказывали помощь, то византийским императорам, то часто появлявшимся узурпаторам ― в зависимости от того, кто больше платил. Да! Такое мы видим часто: в государствах, стоящих на краю гибели, обостряется борьба за власть. Все спешат воспользоваться последней возможностью прикоснуться к вечному, не сознавая, что их желание ведет к общей гибели. «Важно то обстоятельство, ― анализирует французский историк, ― что в продолжение этой борьбы противники без всяких угрызений совести призывали к себе на помощь всех врагов империи ― болгар, сербов, турок, щедро платя за их поддержку деньгами и даже землями и открывая таким образом двери тем, кто мечтал о разрушении монархии. Всякое патриотическое чувство, даже всякое представление о политических задачах и интересах исчезли в столкновении этих исступленных честолюбцев».

Огромную опасность для Константинополя представляла Сербия. В противоположность Болгарии она была единым государством; с каждым новым правителем Сербия расширяла свою территорию за счет византийских и болгарских земель. Особенно возросла активность Сербии во времена Стефана Душана. Он мечтал венчаться в Константинополе императорской короной, и ему почти удался этот фантастический замысел.

В 1346 г. в Ускубском соборе Душан торжественно короновался «императором и автократором сербов и ромеев», ― оценивает деяния воинственного серба французский историк. ― Отныне Сербская империя простиралась от Дуная до Эгейского моря и Адриатики; Душан организовал ее по образцу Византии, даровал ей законодательство (1349) и установил независимый от Константинополя патриархат в Ипеке; победитель греков, анжуйцев, королей Боснии и Венгрии, он оказался самым могущественным государем на Балканах, и папа провозгласил его «вождем борьбы против турок». Душану оставалось только захватить Константинополь. Он попытался сделать это (1355), завоевал Адрианополь и Фракию и, к несчастью для христианского мира, внезапно умер у стен города, который он мечтал превратить в свою столицу. После смерти Душана его империя быстро распалась. Но Византия вышла из этой двадцатипятилетней борьбы еще более ослабленной».

Вот ведь…, даже преданный поклонник Византии, Шарль Диль, посетовал, что сербам не удалось захватить Константинополь. Несмотря на все пожелания и пророчества, Византия продолжала стоять еще 100 лет. Ослабленная и обреченная всем миром на погибель, она умирала очень долго, ― больше, чем живут иные великие государства, например, империя Александра Македонского.

Главным соперником на востоке стали турки. На закате византийской цивилизации из Хорасана в Малую Азию вторглись турецкие племена, ― их возглавил в конце XIII в. Осман, положивший начало династии Османов, или Оттоманов, которая правила Турцией до 1923 года.

Турки‑османы столь бурно начали наступление на Византию, что вскоре захватили все ее малоазийские владения, за исключением Бруссы, Никеи и Никомедии. Посланная против завоевателей армия потерпела поражение; последняя надежда оставалась на помощь извне.

Наемниками Византия пользовалась всегда. Более того, Византия доказала, вопреки общепринятому мнению, что наемники с успехом могут заменять гражданское ополчение. Для этого требовалось единственное условие ― хорошая плата. Наемникам Византия платила в несколько раз больше, чем собственным солдатам, но в XIV веке возможности ромеев оказались исчерпанными. Плохо оплачиваемые наемники не могли принести государству пользу.

С другой стороны, вариантов у Византии было немного. Разоренные бесконечными войнами немногие территории не могли доставить в казну достаточно средств. Международная торговля, приносившая в течение веков грандиозные прибыли, оказалась в руках генуэзцев и венецианцев ― они дрались между собой и делили доходы от восточного транзита. «Правительство оказалось вынужденным подделывать монету, ― описывает плачевную ситуацию Диль, ― император делал займы и закладывал драгоценности короны; денег не хватало, казна была пуста. Не менее серьезным был упадок военного могущества: малочисленная, дезорганизованная и непокорная армия становилась все менее способной защитить империю».

В XIV в. к себе на службу Византия призвала, так называемые, «каталонские дружины». В их состав, помимо каталонцев, входили жители Арагона, Наварры, острова Майорки и прочих территорий. Во главе разношерстного воинства стоял человек, как это обычно и бывало, с незаурядной биографией. (Описание его жизни легло в основу рыцарского романа «Тирант Белый»). Описывает подвиги Рожера де Флора такой же любитель приключений и участник византийского похода ― Рамон Мунтанер: о себе хронист рассказывает, что «когда я оставил деревню Пералада, мне еще не было одиннадцати лет, и что, когда я начал эту книгу милосердием Бога, мой возраст составлял шестьдесят лет». Автору книги довелось участвовать в тридцати двух сражениях, а также пострадать «от многих тюрем и мучений, причиненных в войнах».

Рожер де Флор родился в Италии в немецкой семье. С 8 лет он плавал на корабле тамплиеров, впоследствии он вступил в Орден и получил в командование корабль. Во время осады Акры он был замечен в вымогательстве имущества у осажденных, исключен из Ордена и отлучен от церкви. Рожера это столь же мало волновало, как африканского туземца неурожай бобов в Исландии; в Генуе он купил корабль и занялся пиратством. Когда между Сицилией и Неаполем был заключен мир, положение пиратов стало весьма шатким. И тут в 1303 г. его приглашает на службу теснимый со всех сторон византийский император Андроник II (1282–1328 гг.).

Рожер де Флор оценил реальное положение Византии, и потребовал для себя (ни много, ни мало) должность мегадуки (адмирала флота), племянницу императора в жены и крупную сумму денег. Все пожелания авантюриста были исполнены: Византия пребывала в настолько тяжелом положении, что даже царственных невест выдавала по первому требованию.

Испанцы воевать умели; чуть позже конкистадоры проявят в полной мере свои способности на американских просторах. Не уронил чести благородных идальго и немец Рожер де Флор. «Экспедиция каталонцев на Восток является удивительным примером успеха, ― отмечает английский историк, ― который иногда сопровождает карьеру грабительства и преступления, наперекор всем обычным правилам человеческого здравого смысла».

В 1303 г. Рожер де Флор прибыл в Константинополь с отрядом численностью (по разным данным) от шести с половиной до десяти тысяч наемников, которых сопровождали толпы жен, любовниц, детей. Немедленно отпраздновали пышную свадьбу предводителя каталонцев с племянницей императора. Между попойками наемники принялись избивать своих давних врагов ― генуэзцев, и потому император постарался как можно скорее препроводить нового родственника со всей бандой в Малую Азию.

Испанцы молниеносно разбили турецкую армию, осаждавшую Филадельфию; затем последовали и другие победы. Константинополь с восторгом принимал известия о том, как лихо Рожер де Флор громил опаснейших врагов империи. Однако вскоре восторги пришлось умерить. Нет, каталонская армия по‑прежнему не знала неудач, но освободители принялись грабить местное население и проявляли в отношении его жестокость не хуже турок. Таковой была тактика испанцев: они не таскали с собой тяжелого багажа, а добывали все необходимое в той местности, через которую шли; их кормила и одевала война. Кроме того, на отвоеванной территории Рожер де Флор намеревался основать свое княжество, а это никак не входило в планы Константинополя.

Император отозвал каталонцев из Азии и перебросил в Европу. Здесь солдаты удачи заняли весь Галлипольский полуостров, и аппетиты их вождя продолжали расти. Императору пришлось наградить Рожера де Флора титулом кесаря (первоначально это звание имели право носить только члены императорской семьи, во всяком случае, никто из иностранцев до Флора не носил звания кесаря). Каталонцы также требовали от императора расчета за службу, а византийская казна как назло оказалась пустой. И Андроник начал строить планы, как избавиться от хлопотных наемников, не заплатив им при этом. Он решил снова перевести их в Малую Азию. По этому случаю старший сын императора дал пир в Адрианополе, ― на него пригласили Рожера де Флора с приближенными. Во время пира испанские гости были перебиты наемниками‑аланами. Избиение каталонцев началось и в других городах империи.

«После этого, ― рассказывает А.А. Васильев, ― раздраженные и пылающие жаждой мести каталонцы, сосредоточенные у Галлиполи, порвали союзные отношения с империей и двинулись на запад, предавая мечу и огню проходимые ими области. Фракия и Македония подверглись страшному разорению. Не избежали горькой участи и Афонские монастыри… В это время каталонцами был сожжен и русский афонский монастырь св. Пантелеймона. Нападение каталонцев на Солунь (Фессалонику) не удалось. В качестве ответной меры за каталонские опустошения Андроник приказал захватить товары, находившиеся на каталонских кораблях в византийских водах. Арестованы были и сами торговцы.

Прожив некоторое время в Фессалии, каталонцы двинулись на юг через знаменитое Фермопильское ущелье в Среднюю Грецию, в пределы Афино‑Фиванского герцогства, основанного, как известно, после четвертого Крестового похода и находившегося под управлением французов». Некогда великая Греция превратилась в проходной двор европейских любителей приключений.

Вначале испанцы пытались наняться на службу к Афинскому герцогу, но затем передумали. Герцога наемники убили, а французских рыцарей разгромили в 1311 г. в Беотии. На развалинах Афино‑Фиванской державы они основали свое каталонское герцогство, которое просуществовало около восьмидесяти лет.

Успехи каталонцев в борьбе с турками оказались последними для Византии. Вскоре османы захватили три последних крупных города в Малой Азии и вышли к берегу Мраморного моря. К 1341 г. они угрожали самому Константинополю и готовились перенести военные действия в Европу. Византия не могла ничего серьезного противопоставить теснившим ее завоевателям.

Русь дольше всех хранила верность Византии потому, что их отношения были взаимовыгодным партнерством. Удаленность территорий являлась, как ни странно, гарантией бескорыстной и долгой дружбы. Формально император Византии продолжал считать себя властителем вселенной, притом, что его реальная власть распространялась только на Константинополь с пригородами. Но…

Любопытно послание византийского патриарха Антония IV великому князю московскому и всея Руси Василию Ивановичу, датированное 1393 годом. В нем глава православной церкви излагает московскому князю византийский взгляд на устройство мира:

«Итак, нет ничего хорошего, сын мой, если ты говоришь: «мы имеем Церковь, а не царя». Невозможно христианам иметь Церковь, но не иметь царя. Ибо царство и Церковь находятся в тесном союзе и общении между собою, и невозможно отделить их друг от друга. Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против Церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения. А высочайший и святой мой самодержец, благодатию Божиею, есть (государь) православнейший и вернейший, поборник, защитник и отмститель Церкви; апостола Петра, говорящего в первом соборном послании: «Бога бойтеся, царя чтите», не сказал «царей», чтобы кто не стал подразумевать имеющихся царями у разных народов, но ― «царя», указывая на то, что один только царь во вселенной».

И в сочинении Максима Планудиса (XIV в.) великому князю московскому отводилось место стольника византийского императора. Но московских государей эта роль уже не удовлетворяла, и византийские притязания у них вызывают, по меньшей мере, пренебрежение; более того, русская церковь тяготится своей зависимости от патриарха. Послание Антония к московскому князю переполнено обидами и горечью:

«За что ты показываешь пренебрежение ко мне, патриарху, и не воздаешь мне той чести, какую воздавали (прежним патриархам) твои предки, великие князья, напротив ― неуважительно относишься и ко мне и к моим людям, которых я туда посылаю, так что они не получают у вас той чести и места, какое всегда имели патриаршие люди?»

Надежды, которые не сбылись

Угроза гибели вновь заставила Константинополь вспомнить, что и православные и католики являются христианами, что у них, по большому счету, общие проблемы. Император Иоанн V (1341–1391 гг.) был готов пойти на какие угодно уступки, чтобы добиться от католического Запада эффективной и немедленной помощи.

Иоанну тем легче было исполнять все пожелания Рима, что он был воспитан матерью католичкой, Анной Савойской, только по требованию придворного церемониала перешедшей в православие. В 1369 г. Иоанн отправился в Рим и торжественно в соборе св. Петра принял католическую веру. Император признал папу главой всех христиан. В тот же день папа Урбан V пригласил новообращенного императора на обед, на котором присутствовали все кардиналы.

Эйфория от заключенного союза прошла довольно скоро. Папа ничем не смог помочь Константинополю окруженному турками, лишь некоторые западные авантюристы откликнулись на его призыв, но это была их личная инициатива, которая преломить ситуацию не могла, даже несмотря на временные успехи.

Влиятельные европейские монархи никак не отреагировали на союз папы с императором Византии. Дело в том, что престол святого Петра в XIV ст. утратил прежний авторитет: междоусобицы, сотрясавшие Европу, докатились и до него. Рубеж XIII–XIV вв. отмечен противостоянием папского престола и французского короля Филиппа IV Красивого (1285–1314 гг.). Закончился он победой Филиппа: в 1305 г. папский престол занял безвестный гасконский прелат Бертран де Го под именем Климента V. Новый папа перенес свою резиденцию из Рима в Авиньон и сделался послушным орудием французского короля. Достаточно сказать, что из 134 кардиналов итальянцев было 13, испанцев ― 5, англичан ― 2, швейцарцев ― 1, а французов ― 113.

Климент V был вынужден принести в жертву могущественный и богатейший орден тамплиеров (храмовников), ― на его богатства давно точил зубы вечно нуждавшийся в деньгах Филипп Красивый. В результате орден, который реально мог организовать крестовый поход и являлся опорой папы, был полностью разгромлен; только во Франции единовременно сожгли 54 тамплиера, аресты и пытки членов ордена начались в Англии, Испании, Италии, Германии, на Кипре. Охваченный пламенем костра великий магистр Жак де Моле проклял папу и короля, призвав их на суд божий не позднее чем через год. Так оно и случилось.

Проклятие пало на потомство Филиппа Красивого: три его сына умерли один за другим, не оставив наследников. Династия Капетингов прекратилась. Основательно потрясло и престол св. Петра.

Папский институт стремительно терял авторитет, придворный папа французского короля был не нужен остальному католическому миру. В 1376 г. Григорий XI возвращается в Рим, ― так закончилось «Авиньонское пленение пап». Григория сменил Урбан VI, избранный в 1378 г., ― но в том же году, опираясь на поддержку французского короля, часть коллегии кардиналов избрала своего папу ― Климента VII. Так, за эпохой «пленения пап» началась эпоха «великого раскола». После смерти обоих пап также были избраны два преемника: один находился в Риме, второй в Авиньоне. Католический мир терялся в догадках: какой папа настоящий?

Лишь спустя 31 год (1409 г.) в Пизе состоялся вселенский собор, избравший нового папу ― Александра V. Однако двое прежних пап отказались сложить полномочия; таким образом, добрые намерения привели к тому, что вместо двух стало три папы. В 1414–1418 гг. в Констанце проходил новый собор, еще более представительный и объявивший себя независимым от всех существующих пап. Он утвердил на престоле св. Петра Мартина V, кризис был ликвидирован. Но, пока шла борьба за папскую тиару, в возмущенной Европе зародилось новая сила ― реформация.

Принятие византийским императором католичества стало только его личным делом и не принесло пользы ни христианскому миру, ни Византии. Папство питало иллюзию, что Восточную церковь можно просто присоединить к Риму, навязав ей свои обряды. Однако тысячелетние традиции невозможно сломать росчерком пера под очередной унией. Пока папа радовался становлению императора на путь истинной веры, патриарх Константинопольский Филофей отправлял послания ко всем православным народам. Глава православной церкви призывал их не обращать внимания на действия императора и оставаться верными старому вероисповеданию.

Русь также получила рекомендации патриарха, ― их сохранилось немалое количество, написанных именно после того, как в 1369 г. византийский император принял католичество. В грамоте «К русским князьям с увещеваниями повиноваться митрополиту» (июнь 1370 г.) Филофей пишет:

«Мерность наша, хорошо и давно зная о вашей чистой вере и благочестии, которое вы изначала прияли от нашей святейшей Божией кафолической и апостольской Церкви и соблюдаете, как прияли, без повреждения, в чистоте и целости, будучи православными христианами, никогда не перестанет молиться, чтобы вы навсегда сохраняли это превосходнейшее благо и еще более преуспевали в вере в Бога и в благочестии. А все это вы будете иметь, если станете оказывать подобающее уважение, послушание и благопокорение преосвященному митрополиту киевскому и всея Руси, пречестному, во Святом Духе возлюбленному брату и сослужителю нашей мерности, которого Бог даровал вам нашими руками, и как истинные сыны Церкви, будете внимать ему и его внушениям так, как вы обязаны внимать Самому Богу».

Константинопольский патриарх зорко следит за всеми событиями, происходившими на Руси. Между ним и русской митрополией, несмотря на политические трудности и расстояние, продолжали сохраняться теснейшие связи. В очередной грамоте митрополиту Киевскому и всея Руси, Алексию, Филофей выказывает крайнюю заинтересованность в регулярных сношениях с далекой митрополией:

«Хорошо ты сделал, что послал сюда письменные донесения и своего человека: так должны делать все архиереи. Ибо твое святительство в точности знает существующие на этот предмет канонические постановления и предписания, именно ― что все поместные архиереи должны или сами приходить к патриарху и божественному и священному собору, или, когда это для них неудобно, присылать от себя грамоты и людей, донося и спрашивая, о чем нужно. Сначала божественные и священные каноны предписывали нашим архиереям приходить сюда дважды в год; потом некоторые из позднее сошедшихся святых архиереев, по вниманию к отдаленности места и человеческой немощи, постановили (сходиться на собор) однажды в год. Итак, я получил грамоту твоего святительства и похвалил тебя: делай так и впредь; а лучше, если будет удобно, приходи сам; в противном случае ― пиши, доноси и спрашивай о всем, в чем имеешь нужду, о церковных потребностях, о делах государственных, о всем, о чем хочешь: и ты сначала получишь наставление по своим недоумениям и вопросам, потом узнаешь о всех здешних делах ― церковных, государственных и царских».

Филофей состоял в переписке и с великим князем московском Дмитрием. В том же, 1370 г. патриарх отвечает на послание князя:

«Я узнал и известился о всем, что ты сообщаешь и пишешь, и возблагодарил Бога о твоем добром здравии и о том, что твои дела и правление идут хорошо. По долгу, лежащему на мне, как общем отце, свыше от Бога поставленном для всех повсюду находящихся христиан, я всегда пекусь, подвизаюсь и молю Бога о их спасении, но в особенности делаю это по отношению к вам, к находящемуся там святому народу Христову, зная, какой имеют они страх к Богу, любовь и веру. Да, я молюсь о вас и люблю вас всех предпочтительно пред другими; но всего более люблю твое благородие и молюсь о тебе, как о своем сыне, за твою любовь и дружбу к нашей мерности, за искреннюю преданность святой Божией Церкви, за благорасположение и повиновение к брату и сослужителю нашей мерности…»

Это не просто лесть; после того как сербская и болгарская церкви объявили себя независимыми от Константинополя, Московия, последняя из крупных государственных образований, продолжала хранить верность старшей сестре и принимать митрополита, назначаемого Константинопольским патриархом.

Константинопольский патриарх зорко следит за тем, чтобы на Руси соблюдались все каноны православия. Строгого выговора Филофея удостоился епископ Новгорода, украсивший свою фелонь четырьмя крестами и надменно разговаривавший с вышестоящими лицами:

«Между тем мерность наша узнала, что ты, вопреки каноническому порядку и обычаю, взял то, на что не имеешь никакого права, и также носишь на своей фелони четыре креста. И не только в этом ты виновен, но и в том, что не оказываешь надлежащего почтения, повиновения и благопокорения к преосвященному митрополиту киевскому и всея Руси,… ни к сыну моему, благороднейшему князю всея Руси кир Димитрию, но противишься и противоречишь им. Узнав о сем, мерность наша тяжело огорчилась, разгневалась и вознегодовала на тебя за то, что ты делаешь это вопреки божественных и священных канонов. Поэтому пишем и приказываем тебе, чтобы ты беспрекословно и без всяких отговорок сложил кресты со своей фелони: ибо как ты дерзнул сделать для себя таковое дело?»

Филофей активно вмешивается в русскую внешнюю политику, он даже пытается организовать нечто вроде крестового похода против Литвы. Константинопольский патриарх отлучает от церкви князей, не поддержавших московского князя; досталось и литовцам.

Персональную отлучительную грамоту патриарх отправил смоленскому князю Святославу, который выступил на стороне литовцев. Филофей строг, но он указывает путь искупления вины:

«Итак, хорошо сделал митрополит, что отлучил тебя: ибо ты совершил тяжкий грех против своей веры и своего христианства; поэтому и мерность наша имеет тебя отлученным за то злое деяние, и ты тогда только можешь получить от нас прощение, когда сознаешь, какое сделал зло, обратишься и раскаешься искренно и чистосердечно, и со слезами прибегнешь к своему митрополиту, прося у него прощения, и когда (митрополит) напишет (об этом) сюда к нашей мерности. Знай же, что отлучение удаляет и совершенно отчуждает человека от святой Божией Церкви, и умершее тело его, человека отлученного, остается неразрушимым в обличение его злого деяния. Итак, позаботься и попекись, чтобы искренно раскаяться и сознать свое прегрешение; и когда ты, вместе с митрополитом, напишешь сюда и будешь просить прощения, тогда и от нашей мерности получишь прощение и разрешение от греха и удостоишься молитв и похвал; тогда и Бог простит тебя, в чем ты согрешил пред Ним, и будет твоим Помощником в княжении и во всей жизни».

Вскоре политика Филофея по отношению к Литве переменилась до наоборот. В этом нет ничего удивительного: Византия никогда не стремилась иметь заклятых врагов, и при малейшей возможности обращала их в друзей. (Этой гибкости так не хватает нынешним государственным деятелям, и до обидного часто льется кровь там, где можно все уладить миром.) Патриарх зорко следит, чтобы конфликт не заходил слишком далеко, ― откуда нет возврата. В 1371 г. он направляет грамоту митрополиту Киевскому и всея Руси «с увещанием помириться с тверским князем Михаилом и не оставлять литовских епархий без пастырского надзора». Патриарх требует, чтобы Алексей не ограничивался Москвой, а прилагал все усилия, чтобы его влияние не ослабло и в остальных русских землях:

«Твое святительство хорошо знает, что когда мы рукополагали тебя, то рукополагали в митрополита киевского и всея Руси, ― не одной какой‑нибудь части, но всей Руси; теперь же слышу, что ты не бываешь ни в Киеве, ни в Литве, но в одной только (русской) стране, все же прочие оставил без пастырского руководства, без отеческого надзора и наставления. Это ― тяжкое (упущение) и противно преданию священных канонов. Тебе следует обозревать всю русскую землю и иметь отеческую любовь и расположение ко всем князьям, ― любить их равно и показывать к ним одинаковое расположение, благосклонность и любовь, а не так, чтобы одних из них любить, как своих сынов, а других не любить, но всех равно иметь своими сынами, всех равно любить. Тогда и они будут воздавать тебе полною и великою доброжелательностию, любовию и покорностию; а сверх того, ты получишь еще помощь от Бога. Знай также, что я написал и к великому князю литовскому, чтобы он, по старому обычаю, любил и почитал тебя, как и другие русские князья, и, когда ты отправишься в его землю, оказывал бы тебе великую честь, внимательность и любовь, так чтобы ты мог безбедно путешествовать по земле его».

Патриарх Филофей много сделал для единения Руси и возвышения Москвы. Лишь в течение июня 1370 г. им отправлено множество посланий: Дмитрию Ивановичу московскому, митрополиту Алексию, новгородскому епископу, смоленскому князю, «русским князьям, не хотевшим принять участия в войне против литовского князя», тверскому князю Михаилу… То были уроки выживания в неспокойном мире, уроки профессионала с тысячелетней историей. Обреченный и умирающий Константинополь передавал историческую эстафету Москве.

Флорентийская уния

К середине XIV в. турки отняли у Византии все земли в Малой Азии. Византия стала исключительно европейским государством; держава, по‑прежнему считавшая себя господином мира, сузилась до границ Константинополя с пригородами. Карлик неизменно мнил себя гигантом и активно пытался делать мировую политику. И самое удивительное, с его мнением продолжали считаться в разных концах планеты. Еще целых 100 лет последний осколок великого Рима любыми способами будет отодвигать неотвратимый конец. 100 лет будет стоять Константинополь в полном османском окружении; он увидит гибель тех, кто стремился оторвать кусок земли у ослабевшей и взывавшей о помощи Византии, ― судьба подарила великому городу такую непрошенную месть.

«Турки, выстроив множество кораблей, ― пишет Григора Никифор, ― не только стали нападать на острова, находящиеся на Эгейском море и за Эгейским, но стали также захватывать и грабить купеческие корабли. Они часто пускались и в Средиземное море, как будто оно принадлежало им, не встречая ни в ком сопротивления. Все это было гибельно как для латинян, так и для византийцев и еще угрожало большими опасностями в будущем».

Дальше ― больше! В марте 1354 г. турки захватили Галлиполи ― первый город на европейском берегу Дарданелл, ― именно с него начался османская атака на Европу. Константинополь, не имея сил к сопротивлению, предпочел договариваться. Иоанн VI Кантакузин (1341–1354 гг.) согласился выплачивать султану Урхану дань. Средств катастрофически не хватало, пришлось отдать туркам деньги, которые прислал великий князь Московский Симеон Гордый на ремонт храма Св. Софии. И, наконец, Иоанн Кантакузин выдал свою дочь за Урхана.

Оставив позади среди политых кровью руин пока еще цветущий Константинополь, турки продолжили покорять Балканы. Следующий турецкий султан ― Мурад I ― овладел Адрианополем и перенес в этот город свою столицу. «Великая» Сербия, еще недавно пытавшаяся овладеть Константинополем и стать полноправной преемницей Рима, свое величие похоронила на Косовом поле.

А ведь 15 июня 1389 г. сербский князь Лазарь имел все шансы на победу. Объединенное войско по численности было сопоставимо с турецким; на Косово поле вышли (кроме сербов) боснийцы, албанцы, валахи, венгры, болгары и поляки.

Во время битвы сербский патриот, Милош Обилич, притворившись перебежчиком, проник в ставку турецкого султана и, жертвуя собой, смертельно ранил кинжалом Мурада I. В стане турок возникло замешательство, но положение исправил сын султана ― Баязид, ― недаром он получит прозвище Молниеносный. Он немедленно принял командование, попутно приказав убить старшего сына султана ― Якуба. Все силы турок обрушились на фланги союзников, которые даже во время судьбоносной битвы ухитрялись ссориться между собой и враждовать. Окруженное войско потерпело страшнейшее поражение, а вместе с ним Сербия на долгие столетия попала под турецкое владычество.

Спустя четыре года турки захватили столицу Болгарии Тырново; еще один претендент в наследники Рима, пытавшийся захватить Константинополь, оказался в полной власти османов. А Константинополь продолжал стоять, хотя отныне вся Византия почти что умещалась в своей столице. По крайней мере, Баязид передал новому императору Византии Мануилу II (1391–1425 гг.) следующие рекомендации:

«Если ты хочешь исполнять мои приказания, затвори ворота города и царствуй внутри него; все же, что лежит вне города, принадлежит мне».

Словно издеваясь над Европой, Баязид Молниеносный с небрежной легкостью покорил Сербию, Болгарию, Македонию, Фессалию, Валахию, Боснию. Крестовый поход против него лишь погубил цвет французского рыцарства. От окончательной гибели Константинополь и всю Европу случайно спас другой азиатский хищник. Тимур (часто его называют Тамерланом) разбил Баязида при Анкаре в 1402 г. Гроза Европы оказался в плену; почти год Баязид Молниеносный следовал в носилках с железными решетками за хромым Тимуром, пока не умер от позора.

Со смертью Баязида турецкая угроза никуда не исчезла, и Константинополь понимал, что является чересчур лакомым куском, чтобы продолжать существовать слишком долго в окружении враждебного мира. В 1422 г. турки пытались взять византийскую столицу. Однако ромеи героически отбили приступ, а внутренние разногласия турок привели к снятию осады.

Союз с Римом был той соломинкой, которая могла спасти Византию от неминуемого конца. А спасти ее было в интересах всей Европы. Слишком поздно осознали гордые европейцы, что с гибелью презираемого осколка великого Рима нарушится баланс между Востоком и Западом. Веками Византия сдерживала попытки проложить дорогу на запад чуждым христианской цивилизации этносам. Плоды своей недальновидности европейцы пожинают и по сей день, и в особенности на Балканах.

Римская церковь имела реальную силу, она продолжала организовывать крестовые походы, хотя и не такие масштабные как первые. Папа Римский, как духовный лидер западных христиан, несмотря на периодические трудности, имел огромное влияние на жизнь и политику всей Европы.

К 30‑м годам XV в. Константинополь был подобен человеку, находящемуся на краю пропасти, ― почва рассыпается под ногами, а отступать некуда, потому что за спиной точно такая же пропасть. Турки готовились к последнему удару, и торговаться по поводу причастия ― квасным или пресным хлебом ― двум сестрам ― христианским церквям было не лучшее время.

В 1438–1439 гг. состоялся знаменитый Ферраро‑Флорентийский собор. На нем была предпринята попытка в очередной раз объединить два христианских течения. Казалось бы, Рим, как обычно, воспользуется трудностями умирающего Константинополя, чтобы окончательно избавиться от православия. Но, не тут‑то было! Возобладали принципы христианства первых веков нашей эры, с его лояльным отношением к различиям в обрядах церквей Востока и Запада. Еще несколько десятилетий назад принципиальные различия вызывали взаимные проклятия и анафемы, ― теперь же обе церкви принимали друг друга такими как есть.

«На Ферраро‑Флорентийском соборе заседали греки: император, патриарх и многие епископы, с которыми латиняне дискутировали на равных, ― приходит к выводам Вильгельм де Фрис. ― Была достигнута уния, которая вся целиком имела форму двустороннего пакта между двумя сторонами, которым принадлежали равные права ― союз двух церквей, которые прежде были разделены, их слияние в одну единую под одним общим главой, но с полным признанием их своеобразия. Никаких речей не было об отречении, об обращении в новую веру, об отпущении грехов виновным схизматикам и еретикам, об их возвращении в единый овчий двор… и т. д».

Существенным предметом раздора католиков и православных являлось то, что первые причащались пресным хлебом, а вторые ― квасным. И в этом деле никто не пострадал. «Еще мы определяем то, ― говорилось в соборном постановлении, ― что Тело Христово во истину пресуществляется как в опресночном, так и в квасном виде, и что священники могут пользоваться для служения как тем, так и другим».

Никогда еще латинская церковь не шла на такие уступки православию. Удивительное становится понятным, когда мы оценим трудности и ближайшие перспективы папства. Недавнее множество пап подорвало общеевропейское доверие к этому институту. Как следствие, начала зарождаться реформация. Наибольшее недовольство проявила Англия: все ее население ― от простолюдина до короля ― было возмущено тем, что английские деньги плотным ручьем текли во французский Авиньон ― в то время как Англия и Франция находились в состоянии Столетней войны. Предвестником реформации можно считать профессора Оксфордского университета Джон Виклифа. Он первым выступил за секуляризацию земель, принадлежащих монастырям и церкви, и его призывы благосклонно встретило английское общество. Тогда Виклиф пошел дальше: в 1379 г. он выразил сомнение в необходимости существования папы, утверждая, что Иисус Христос, а не папа римский, является главой церкви. Затем Виклиф произнес тезис, что Библия, а не церковь должна являться единственным авторитетом верующего. Его стараниями священная книга христиан в 1382–1384 гг. была переведена на английский язык и стала доступна любому смертному.

Рим объявил Джона Виклифа еретиком, но остановить реформацию было невозможно. Студенты из Чехии, обучавшиеся в Оксфорде, принесли его идеи на родину. Там еретические семена попали на благодатную почву: Чехия страдала из‑за засилья немцев и церкви, ― достаточно сказать, что Пражскому архиепископу принадлежало 900 городов и сел. Ян Гус, ставший в 1402 г. ректором Пражского университета, призвал лишить церковь земельных владений в Чехии. В 1412 г. он развернул широкую кампанию против постыдной продажи индульгенций. Смелый чех был осужден на Констанцком соборе и 6 июля 1415 г. сожжен на костре. Расправа над ним лишь разозлила Чехию и привела к целой полосе войн, получивших название гуситских.

В сравнении с Виклифом и Гусом еще недавно ненавистные православные схизматики показались Риму родными братьями. Тем более, от турецкой опасности пришла пора спасаться не только Константинополю, но и Риму.

Католики шли на все уступки православным; отстаивалось лишь верховенство папы в христианском мире и его право созывать Вселенские соборы. Главы православной церкви с огромным трудом согласились на такое положение вещей, выговорив при этом полную автономию для себя. Вслед за признанием папы главой Вселенской церкви была включена оговорка: «С сохранением привилегий и прав патриархов Востока». Однако и такая уния не устраивала многих. Подписать акт отказалось духовенство, прибывшее с патриархом Марком Эфесским. От окончательного провала унии спасло то обстоятельство, что ее яростный противник ― патриарх Иосиф ― умер во Флоренции до окончания собора.

Психологически не подготовленным к союзу с Римом оказалось низшее духовенство, монашество и православный народ, ― за несколько столетий эти категории свыклись с мыслью, что католики являются врагами православия, и свою позицию не могли сменить на противоположную за несколько дней или месяцев.

План императора по спасению государства путем союза с Римом закончился тем, чем заканчивался всегда. «Православная церковь оказывала ожесточенное сопротивление этим попыткам, ― оценивает ситуацию Диль, ― стараясь восстановить общественное мнение и разжечь народный гнев против политики императоров».

Константинопольские и восточные церковные иерархи добились своего, но при этом срубили сук, на котором сидели. Их яростное желание сохранить независимость от Рима привело к тому, что независимости возжелали восточные православные церкви, ― но уже от константинопольского патриарха. Церковь стала разваливаться на уделы, а государство семимильными шагами пошло навстречу своей гибели. Вслед за непатриотичными патриархами весь мир стремился извлечь пользу из византийских проблем.

Во Флоренции не состоялось объединение обоих христианских конфессий, но что еще хуже, ― рухнула мечта о едином православном мире, который признавал символическое главенство византийского императора и централизованную церковную власть Константинопольского патриарха.

Московская Русь стала последним крупным государством, хранившим духовную верность Константинополю. Она даже не вспоминала о данном Византией в 1380 г. обещании, что митрополиты должны назначаться только по предоставлению Великой Руси. Москва продолжала принимать митрополитов, присылаемых из Константинополя: грека Фотия сменил Исидор ― грек или эллинизированный болгарин.

Исидор являлся яростным сторонником объединения католичества и православия; и этот образованнейший человек, красноречивый, блестящий дипломат сделал для унии больше, чем любой другой православный иерарх. Еще будучи игуменом одного из константинопольских монастырей, Исидор в качестве посла участвовал в работе католического собора в Базеле в 1433 г. Здесь будущий московский митрополит выступил с пламенной речью, пропагандируя идею объединения церквей. Осуществивший ее, по мысли Исидора, «создаст грандиозный памятник, могущий соперничать с колоссом Родосским, вершина которого достигла бы небес, и блеск которого отражался бы на Востоке и Западе».

Не случайно Исидор занял пост митрополита Московского, ― таким образом византийский император надеялся, склонить русскую церковь к унии. Вопрос очень существенный, потому что Русь являлась самым богатым приходом константинопольского патриарха, именно Москва регулярно жертвовала обнищавшему Константинополю деньги на то или иное мероприятие.

Исидор прибыл в Москву 2 апреля 1437 г., а уже 8 сентября этого же года отправился в Италию для участия в объединительном Соборе. Великий князь московский Василий II Темный видимо до конца не понимал целей этого мероприятия, по крайней мере, он щедро снабдил всем необходимым отправившегося в путь Исидора вместе с многочисленной свитой из русских духовных и светских лиц (около 200 человек).

Блестящий политик почти год добирался до итальянского городка Феррары. Митрополит делал частые остановки в Твери, Новгороде, Пскове, Риге, многих германских городах; путешествие он использовал для налаживания контактов и пропаганды религиозного единства христиан.

18 августа 1438 г. Исидор прибыл в Феррару и стал одним из самых активных участников собора. В январе 1439 г. собор перебрался во Флоренцию, и здесь заседания проходили довольно трудно, обе стороны неохотно шли на жертвы, которые требовало объединение двух далеко не дружественных церквей. Даже главный инициатор союза ― византийский император ― устал от бесконечных споров и собирался уехать в Константинополь. Лишь один Исидор упрямо и энергично боролся за единение православия и католичества. Он использовал все средства: источники повествуют, как московский митрополит обрушился с грубой бранью на митрополита гераклейского за его несогласие с некоторыми пунктами унии, как он предлагал не допускать к голосованию открытых противников церковного союза, более того, Исидор требовал предать анафеме несогласных с унией.

Наконец, 5 июля 1439 г. уния была подписана. Исидора за активное содействие благому делу папа возвел в сан кардинала‑пресвитера.

Обратно в Москву митрополит возвращался все также неторопливо: через Венгрию, Польшу и Литву. Эх! Его бы медлительность пригодилась в деле воплощения унии в жизнь, но тут митрополит‑кардинал проявил непростительную поспешность. Исидор вернулся в Москву 19 марта 1441 г; здесь же перед ним несли католический крест. Во время торжественной службы в Успенском соборе, первым митрополит помянул папу, тогда как раньше этой чести удостаивался константинопольский патриарх.

Подобные выходки митрополита поставили прихожан в тупик. Впрочем, недоразумение длилось недолго. Добрые московские христиане вспомнили слова константинопольского патриарха Антония, обращенные к их великому князю Василию Ивановичу в 1393 г.: «Тех только царей отвергают христиане, которые были еретиками, неистовствовали против Церкви и вводили развращенные догматы, чуждые апостольского и отеческого учения». Через три дня после прибытия в Москву митрополит‑кардинал по приказу великого князя Василия был взят под стражу и отправлен в Чудов монастырь. Полгода Исидор провел в монашеской келье, и лишь 15 сентября 1441 г. ему удалось бежать. После недолгого пребывания в Литве незадачливый митрополит перебрался в Рим, где ему пришлось довольствоваться титулом кардинала.

В следующий раз этот неутомимый политик всплыл на международной арене необычным образом. Явственно видя приближающуюся гибель Византии, император Константин обращался к Западу с мольбами о помощи. Однако вместо желаемой помощи, в Константинополь прибыл бывший московский митрополит ― Исидор. В декабре 1452 г., то есть за пять месяцев до падения города, он повторил неудачный московский эксперимент: в Св. Софии Исидор торжественное провозгласил унию и отслужил униатскую обедню с поминовением папы. Это вызвало чуть ли не бунт среди населения Константинополя.

Ненависть к братьям‑католикам была столь высока, что среди византийцев было в ходу выражение: «Лучше турецкая чалма, чем папская тиара». Что ж, они ее получат… «Многим западным историкам представляется очевидным, что, отвергая унию, византийцы бессмысленно и упрямо шли на самоубийство, ― оценивает ситуацию историк С. Рансимен. ― Следует, однако, иметь в виду, что простой народ под влиянием монахов был глубоко и страстно предан своей вере, ее обрядам и традициям, которые считались ниспосланными свыше; измена им была смертным грехом. Это был век глубокой религиозности. Византийцы не сомневались в том, что их земная жизнь ― только прелюдия к грядущему вечному бытию. Купить себе безопасность здесь, на земле, ценой вечного спасения ― об этом не могло быть и речи. Среди них отмечалась и склонность к фатализму. Если на них надвигалась катастрофа, то это ― кара Божья за прегрешения».

Флорентийская уния не принесла православному миру ничего, кроме розни; вскоре патриархи Александрии, Иерусалима и Антиохии обнародовали акт, в котором подписание унии назвали «нечестивым делом». По‑иному они не могли поступить, так как все три патриархата оказались на территории турецкого султаната, а последний находился в состоянии войны с Западом и, естественно, не желал объединения своих врагов.

Католическая церковь на протяжении последующих столетий признавала решения Флорентийского собора, и в XIX в. папа Лев XIII в своей энциклике призывал православных к объединению на основании унии 1439 года. На условиях Флорентийского собора в конце 20‑го века на Украине возродилась униатская церковь, появилась она и в других европейских государствах.

Падение титана

Рим и Запад все же пытались спасти Византию, хотя историки утверждают, что Флорентийская уния была напрасной затеей. Другой вопрос: удачной или нет была попытка.

Папа Евгений IV организовал крестовый поход против турок с участием венгров, поляков и румын. Возглавил объединенную армию польско‑венгерский король Владислав. Однако в битве у города Варны в 1444 г. крестоносцы потерпели сокрушительное поражение, погиб и король Владислав.

Постоянную борьбу с турками вел орден госпитальеров, обосновавшийся на Родосе, но он не мог преломить ситуацию.

Отчаявшись, император Иоанн VIII (1425–1448 гг.) ― инициатор Флорентийской унии ― искал дружбы только у турецкого султана. Ему удалось ценою подарков и денежных выплат предотвращать осаду Константинополя вплоть до своей смерти. Но даже виртуозная ромейская дипломатия не могла бесконечно оттягивать смерть государства‑долгожителя.

Случилось то, чего давно ждал весь мир, при следующем и последнем императоре ― Константине XI Палеологе (1449–1453 гг.). Судьба подарила Византии на исходе ее истории правителя, о котором могло мечтать любое государство. «Честность, благородство, энергия, храбрость и любовь к родине были отличительными чертами Константина…», ― рисует его портрет А.А. Васильев.

Константин пришел, когда ничего не возможно было исправить, изменить. Население Константинополя чувствовало надвигавшуюся грозу и стремилось укрыться в глубине Европы: в Греции, Италии…; в столице ромеев исчезали целые кварталы, их место заняли поля и сады. Накануне турецкой осады в некогда величайшем городе мира с миллионным населением проживало не более 50 тысяч человек. Английский историк С. Рансимен собрал свидетельства очевидцев:

«Гонсалес де Клавихо, посетивший Константинополь в первые годы XV столетия, был поражен тем, насколько такой громадный город полон руин, и Бертрандон де ла Брокьер несколько лет спустя пришел в ужас от его заброшенности. Перо Тафур в 1437 г. писал о редком и поразительно бедном населении Константинополя. В отдельных его районах казалось, что вы находитесь в сельской местности с цветущими по весне зарослями диких роз и поющими в рощах соловьями».

Император приказал свезти в город весь хлеб, который можно было найти в окрестностях столицы; по его распоряжению ремонтировались городские стены. Однако пустота государственной казны не позволила сделать многого. Современник тех трагических событий ― византийский историк Дука ― описывает мытарства талантливого венгерского инженера:

«Задолго до того явившись в Константинополь, он объявил приближенным царя о своем искусстве, а те доложили об этом царю. Царь же назначил ему содержание, недостойное его знаний, ― но и его, сколь ничтожно и малочисленно оно было, не выдавали мастеру». Искуснейшему инженеру надоело прозябать в нищете, и он бежал к молодому турецкому султану Мехмеду II. «А тот, с любовью приняв его и оказав ему почести, дает ему и провиант и одежду, а плату такую, что если бы царь дал только четвертую ее часть, не убежал бы этот мастер из Константинополя».

Венгр не даром получал деньги: «в три месяца было сооружено и выплавлено чудище некое ― страшное и необыкновенное». Дука описывает испытание самой мощной на то время пушки:

«По всему Адрианополю было объявлено, что гул и грохот будут, как от грома небесного; это было сделано, дабы от внезапного грохота люди не онемели, а беременные женщины не разрешились преждевременно. Итак, рано утром мастер поднес огонь к пороху; когда нагрелся в бомбарде воздух, и ядро было выброшено, оно полетело, наполнив воздух тяжким шумом, окутав все дымом и мглой. Гул же распространился в длину до 100 стадий; а камень упал далеко от того места, откуда был выпущен, ― примерно в одной миле. В месте же, где он упал, образовалась яма величиной в сажень. Такова сила взрыва пороха, бросающего камень».

Соперник Константина XI двадцатиоднолетний турецкий султан Мехмед II был умен и хитер не по годам. Возраст султана ввел византийцев в заблуждение, и они тратили последние деньги, чтобы подкупить старого везиря Халиля, славившегося своим миролюбием. Создалось впечатление, что султан находится под влиянием везиря, ибо Турция стремилась заключить дружеские договоры с европейскими соседями. Европа, очарованная миролюбием султана, перестала считать турок своими врагами, а Мехмед «ночью и днем, ложась в постель и вставая, внутри своего дворца и вне его, имел одну думу и заботу, какой бы военной хитростью и с помощью каких машин овладеть Константинополем». Когда бдительность Европы была благополучно усыплена, молодой султан напрочь забыл миролюбивые советы Халиля и устремился к стенам Константинополя.

Турки выставили для войны с умирающим городом 100‑тысячную армию, оснащенную лучшей в Европе артиллерией и усиленную не знающими страха профессиональными воинами ― янычарами.

Армия защитников Константинополя была более чем скромной. Накануне император приказал своему секретарю Франдзису переписать всех способных носить оружие мужчин. В списки Франдзиса попало 4983 грека и несколько менее 2 тысяч иностранцев. Константин настолько удручен был этими цифрами, что приказал держать их в тайне от подданных.

Неверно распространенное мнение, что Запад ни оказал существенной помощи гибнущему городу. Константинополь самоотверженно защищали всегда враждовавшие между собой генуэзцы и венецианцы (им принадлежали целые кварталы здесь же, в городе). Если бы греки сражались также как итальянцы, Константинополь мог устоять. В защите города принимали участие каталонцы.

«Итак, царь Константин вместе с живущими в Галате генуэзцами, насколько была возможность, в высшей степени заботился о защите города, ибо и генуэзцы полагали, что если бы город был взят, то и их укрепление сделается пустынным, ― описывает византиец Дука действия чужестранцев. ― Поэтому еще раньше послали они в Геную письма, прося помощи: и ответили им оттуда, что на помощь Галате уже идет один корабль с 500 тяжеловооруженных. Да и венецианские торговые триремы прибыли из Мэотийского залива и реки Танаис и из Трапезунда: царь и живущие в городе венецианцы не позволили им уйти в Венецию, и они остались на случай помощи городу. Подобным же образом прибыл из Генуи некто по имени Иоанн Лонг, из рода Джустиниани, с двумя преогромными кораблями, имея на них вместе с вооруженными генуэзскими воинами и военные машины, ― многие и прекрасные, дышащие яростным духом. И был этот Иоанн муж искусный, а в схватках и в военных сражениях сомкнутым строем весьма опытный. Царь принял его с честью, и наделил его воинов жалованием, и осыпал милостями, и почтил его саном протостратора, ― и он взял на себя охрану лежащих у дворца стен».

Генуэзец Джустиниани защищал самый опасный участок, именно здесь султан сосредоточил мощные пушки «и всякие другие приспособления для разрушения стен».

К осаде Константинополя турки приступили в начале апреля 1453 г. «Итак, с этого времени латиняне вместе с Иоанном сражались героически, выходя из ворот города и стоя во внешнем укреплении и по рву, ― рассказывает византийский историк. ― Часто, выскакивая и за ров, ромеи вступали в рукопашный бой с турками, иногда отступая, иногда же захватывая пленных. Но это не приносило ромеям пользы, ибо, по правде сказать, один ромей был против двадцати турок. Как могли они лицом к лицу сражаться с турками и уцелеть?» Вылазки было решено прекратить и все силы сосредоточить на отражении турецких атак со стен.

Первая половина апреля прошла в незначительных локальных схватках; казалось, противники испытывали силы друг друга, искали слабые места. Особенно опасными для константинопольских стен были турецкие пушки. Огромные ядра вдребезги разбивали тысячелетнюю кладку. Ночью защитники наспех латали повреждения подручным материалом, но такой ремонт был ненадежен и стены с каждым новым днем продолжали сыпаться под прицельным огнем превосходных пушек султана Мехмеда.

20 апреля в первый и последний раз защитникам Константинополя улыбнулось счастье. Три генуэзских корабля и одна византийская галера, груженная зерном, нанесли огромный урон турецкому флоту и прорвались в осажденный город. Султан не смог спокойно наблюдать за подобным безобразием: он «верхом на коне устремившись в море, хотел было пересечь пучину и на коне доплыть до своих кораблей, настолько он был сердит на своих; за ним последовало и войско в военных доспехах». Командующий турецким флотом, в сущности, храбрейший человек, немедленно лишился своей должности, а его имущество было роздано янычарам, словно военная добыча. Перед этим адмирал подвергся унизительному наказанию. Он был приведен к султану, «брошен на землю и четырьмя прислужниками был растянут на земле, вождь сам своими собственными руками стал бить его, дав сто ударов золотой палкой».

Весь следующий день свирепствовала турецкая артиллерия; ее ураганный огонь буквально смел одну из башен и разрушил примыкавшую к ней стену. Если бы последовал приказ к штурму города, то участь его бы решилась 21 апреля, но султан видимо решил насладиться страхом обреченного города.

22 апреля константинопольцы в ужасе наблюдали необычное зрелище. Накануне осады они закрыли вход в городскую гавань массивной железной цепью, но теперь вражеские корабли по суше перетаскивались из Босфора в Золотой Рог в обход преграды. Венецианцы и генуэзцы пытались сжечь турецкий флот, но их постигла неудача. 40 итальянских моряков спасшихся с потопленных кораблей доплыли до турецкого берега; всех их казнили на виду у защитников Константинополя. В отместку осажденные вывели на стену 260 пленных турок и так же публично обезглавили. Началась война без милости и пощады.

Примерно в половине второго часа ночи с 28 на 29 мая 1453 г. турки пошли на решающий штурм города. К несчастью ранение выбило «из среды ромеев вождя их ― гиганта, воителя и человека». Хронист имеет в виду Джустиниани, ― генуэзца удалось перенести на корабль и вывезти из гибнущего Константинополя, но в пути военачальник скончался.

Византийцам осталось только умирать. Император мужественно разделил участь своих подданных. Последние мгновения защитников Константинополя описывает Дука:

Войско султана, «увидев бегство ромеев, в один голос завопив, вбежало за наружную стену, топча несчастных и убивая. Ворвавшись туда, они не могли вступить в ворота внутренней стены, потому что те были загорожены телами упавших и испустивших дух. Поэтому весьма многие стали входить в город со стен через их развалины, а выходящих им навстречу убивали. Царь же, отчаявшись, стоя и держа в руках меч и щит, сказал достойное скорби слово:

– Нет ли кого из христиан, чтобы снять с меня голову?

Ибо он был покинут совершенно всеми. Тогда один из турок, дав ему удар по лицу, ранил его; но и он дал турку ответный удар; другой же из турок, оказавшийся позади царя, нанес ему смертельный удар, и он упал на землю. Ибо они не знали, что это царь; но, умертвив его, оставили, как простого воина».

Множество народа искало спасение в Софийском соборе, ― ведь стены храмов служили укрытием даже для преступников. «Итак, ― повествует хронист, ― преогромный храм тот в один час сделался полным как мужчин, так и женщин: и внизу, и вверху, и в боковых пристройках, и во всяком месте толпа бесчисленная. Заперев двери на запоры, стояли, ожидая спасения. О, несчастные ромеи!» Турки сбили топорами запоры. «Когда они, вооруженные мечами, ворвались внутрь и увидели бесчисленную толпу, каждый стал вязать своего пленника, ибо не было там возражающего или не предававшего себя, как овца… Кто расскажет о плаче и криках детей, о вопле и слезах матерей, о рыданиях отцов, ― кто расскажет? Турок отыскивает себе более приятную (добычу); вот один нашел красивую монахиню, но другой, более сильный, вырывая, уже вязал ее: причина этой борьбы и захвата ― локоны, обнажившиеся груди и сосцы, поднятые от горя руки. Тогда рабыню вязали с госпожой, господина с невольником, архимандрита с привратником, нежных юношей с девами».

Величайший когда‑то город был отдан солдатам на разграбление; три дня и три ночи турки делали все, что пожелала их фантазия.

Христианский мир был потрясен падением Константинополя. Вместе со всеми шок испытала Москва; тем не менее, она была примерной ученицей Византии и постаралась извлечь максимальную пользу из печального события.

Россия. Третий Рим

Наследница Византии

Москва, при понятном стремлении к независимости (в том числе, и религиозной), не спешила рвать все нити, связывающие с Византией. Решительно отвергнув Флорентийскую унию, отправив в монастырь назначенного Константинополем митрополита, Русь продолжала поддерживать тесные связи с духовной матерью вплоть до ее падения.

После насильственного устранения униата Исидора, в 1441 г. Москва оставалась без митрополита целых семь лет. Обычно митрополит назначался из Константинополя, но на сей раз туда с просьбой было решено не обращаться, так как «не к кому было посылать: царь не таков, и патриарх не таков, иномудрствующие, к латинам приближающиеся». В то же время, избрание митрополита без одобрения патриарха означало бы разрыв многовековой связи русской церкви с константинопольским патриархатом. И вот, целых семь лет Москва думает, прежде чем навсегда отказаться от митрополитов‑греков и взять бразды церковного правления в свои, русские руки.

Подобная преданность умиравшему Константинополю вызывает удивление. Ведь Сербия и Болгария боролись за независимость всю свою историю; в том числе, добивались религиозной самостоятельности, едва приняв православие. Однако Руси не нужна сомнительная независимость ― она ею и так пользовалась в силу своей удаленности от духовного центра. У Москвы имелись более масштабные планы, ― ведь после неизбежной гибели Византии кто‑то должен принять ее духовное и политическое наследие.

Дальнейшее нахождение церкви без духовного главы грозило неприятностями и смутами, и, наконец, в 1448 г. было отдано предпочтение рязанскому епископу Ионе. Впервые на Руси был избран глава церкви, а не назначен из Константинополя, отныне и навсегда митрополиты, а затем патриархи, были русскими. И даже после этого акта Москва не хотела окончательно разрывать отношения с Константинополем. В июле 1452 г. ко двору последнего византийского императора Константина XI Палеолога отправляется посольство. С ним Василий II Темный просит Константинополь утвердить избрание Ионы митрополитом киевским и всея Руси. Оправдывая свое деяние, московский князь излагает все обстоятельства отстранения греческого митрополита Исидора, который, «покрывшись овечьей кожей, дела совершил подобно волку».

В 1454 г. был избран первый константинопольский патриарх уже после захвата Византии турками. Выбор греческого духовенства утверждал султан. Духовным отцом православных христиан стал образованнейший человек, прекрасный оратор и писатель Геннадий Схоларий. В свое время он был сторонником Флорентийской унии, однако на момент избрания Геннадий превратился в ее противника и ревностного хранителя чистоты православия (патриарх с иными взглядами был не нужен султану, целью которого стал раскол христианства). Казалось бы, такой патриарх должен удовлетворять и Москву, но той уже не было надобности ни в каком патриархе.

Русские решили, что не должны «принимать поставления ни на митрополию, ни вообще на владычество от цареградского патриарха, как живущего в области безбожных турков поганого царя». Русское стремление к самостоятельности существенно отличается от болгарского и сербского. Фактически Великое княжение Московское не объявило себя независимым от Константинополя, а переняло у него власть над православными народами. Состояние константинопольского патриархата анализирует церковный историк Александр Доброклонский: «Патриарх же с падения Константинополя все более и более беднел и слабел; он уже стал нуждаться в сторонней правительственной и экономической поддержке, поэтому обращался с просьбами к России или через своих послов, или сам лично».

Русские давно поняли связующую силу религии и надеялись, подобно Византии, распространить свою власть на прочие, исповедующие православие, народы. Пользуясь слабостью константинопольского патриарха, Москва расширяла власть национальной церкви с его согласия и благословения. Тот же церковный историк рассказывает о нехитром механизме:

«По отношению к северной митрополии при митрополите Ионе патриарх Геннадий сделал еще большую уступку: обязанный материальными пожертвованиями со стороны московского митрополита и великого князя, он дозволил на будущее время выбирать и поставлять северо‑восточного митрополита на Руси собором местных иерархов без предварительного сношения с ним. В таком духе русские епископы на Московском соборе 1459 года постановили: по смерти Ионы повиноваться только тому митрополиту, который по правилам святых апостолов и отцов будет поставлен в соборной церкви на Москве у гроба святого чудотворца Петра; при выборе преемника святого Ионы (Феодосия) так и было сделано».

Назначив себя хранителями истинного православия, русские приняли в наследство от Византии и светские притязания. Как мы помним, византийские императоры считались властителями мира, и Москве эта идея пришлась по душе. Государь стал позиционироваться как прямой и единственный наследник византийских (а до них, римских) императоров. Исходя из этих соображений, и нужно расценивать свадьбу великого князя московского с племянницей последнего византийского императора.

Триумф крови византийских императоров

Спустя 19 лет после падения Константинополя великий князь московский породнился с византийским императорским домом; в 1472 г. Софья (Зоя) Палеолог ― племянница императора Константина XI, внучка императора Мануила II ― стала женой великого князя Ивана III Васильевича(1440–1505 гг.).

Вместе с Софьей в Москву приехало множество мастеров мирового уровня. «Здесь (в Москве) жил мастер Трифон, ювелир из Катаро (город на побережье Адриатического моря), который изготовил ― и продолжал изготовлять ― много сосудов и других изделий для великого князя, ― сообщает венецианский дипломат Амброджо Контарини. ― Еще здесь жил мастер Аристотель (речь идет об Аристотеле Фьораванти(ок. 1420 – ок. 1486 гг.) ― знаменитом итальянском архитекторе и инженере, построившим Успенский собор в Кремле) из Болоньи, строитель, который строил церковь на площади. Также было здесь много греков из Константинополя, приехавших сюда вместе с деспиной». (Деспина ― супруга или дочь деспота. Так иностранцы называли Софью.)

Москва виделись для греков последним прибежищем истинного православия. Она стала для несчастных скитальцев второй родиной, все тот же орел расправил над ними крылья, ― после женитьбы на Софье Иван III принял византийского двуглавого орла в качестве великокняжеского герба. Так гибель Византии ― всеобщая печаль христианского мира ― невольно стала локомотивом, двинувшим Россию вперед, к новейшим достижениям цивилизации. Главные сдвиги, конечно, произошли в государственном строительстве.

Брак оказался на редкость плодовитым; пятеро сыновей нажила великокняжеская чета: Гавриила, Дмитрия, Георгия, Симеона и Андрея. Иван одарил их наследством еще при своей жизни. Преемником он назначил Ивана ― своего сына от предыдущей жены ― Марии. Однако Иван Иванович внезапно умирает, оставив сына Дмитрия, которому дед, согласно обычаю, и завещал княжение Московское.

И тут в вопрос престолонаследия вмешалась византийка. «Говорят, что эта Софья была очень хитрая, и по ее внушению князь делал многое, ― сообщает Сигизмунд Герберштейн. ― Передают, что, между прочим, она побудила мужа лишить монархии внука Дмитрия и поставить на его место Гавриила. Ибо по убеждению жены князь заключает Дмитрия в тюрьму и держит его там. Наконец перед смертью он повелел привести к себе Дмитрия и сказал ему:

– Дорогой внук, я согрешил пред богом и лишил тебя законного наследства. Поэтому молю тебя, отпусти мне обиду, причиненную тебе; будь свободен и пользуйся своими правами.

Растроганный этой речью, Дмитрий охотно прощает деду его вину. Но когда он вышел от него, то был схвачен по приказу дяди Гавриила и брошен в темницу. Одни полагают, что он погиб от голода и холода, а другие ― он задохнулся от дыма».

Так потомок византийских императоров (правда, по женской линии) оказался на российском престоле. Получив высшую власть, Гавриил сменил имя на Василий.

Через женское потомство великокняжеской четы византийская культура и православие проникали вглубь Европы. «У великого князя Ивана от Софьи была дочь Елена, ― продолжает рассказ Герберштейн, ― которую он выдал за Александра, великого князя литовского, который был впоследствии избран королем польским. Литовцы надеялись, что через этот брак утихнут раздоры между тем и другим государями, достигшие весьма значительных размеров, но вышло так, что раздоры эти от этого еще больше усилились. Именно в брачном договоре было положено выстроить в определенном месте Виленской крепости храм по русскому обряду и дать в провожатые невесте известных женщин и девиц одной с ней веры».

Так как великий князь литовский медлил с исполнением соглашений, то московское войско тремя отрядами вторглось на его земли. Литовцы потерпели поражение в первой же крупной битве, множество их попало в плен, в том числе знаменитый военачальник ― Константин Острожский.

С именем Ивана III связывают становление русского централизованного государства. Именно в его правление был нанесен решительный удар по северным землям, где оставались сильными свободолюбивый дух и вечевые традиции. «Этот Иван Васильевич был так счастлив, ― повествует западный хронист, ― что победил новгородцев в битве при реке Шелони и, предложив после победы определенные условия, заставил их признать себя владыкой и государем и повелел им выплатить большую сумму денег; удалился он оттуда не раньше, как поставив там своего наместника. Наконец, по истечении семи лет, он вернулся туда, вступил при помощи архиепископа Феофила в город и обратил жителей в самое жалкое рабство; он захватил золото и серебро, отнял, наконец, и все имущество граждан, так что вывез оттуда свыше трехсот хорошо нагруженных телег».

Отнюдь не Иван IV Грозный, как принято считать, а Иван III сломил могущество Новгорода. Кстати, Ивана III также именовали «Грозным», но зверствами ему не удалось сравняться с внуком, и потому Грозным он остался только для современников.

Как истинный наследник византийских императоров, Иван III предпочитал действовать чужими руками:

«Лично сам он только раз присутствовал на войне, ― свидетельствует Герберштейн, ― именно, когда подвергались захвату княжества Новгородское и Тверское; в другое время он обыкновенно никогда не бывал в сражении и все же всегда одерживал победу, так что великий Стефан, знаменитый палатин Молдавии, часто вспоминал про него на пирах, говоря, что тот, сидя дома и предаваясь сну, умножает свою державу, а сам он, ежедневно сражаясь, едва в состоянии защитить свои границы».

И еще одно направление московской экспансии откроет Иван III, которое останется лишь завершить грозному внуку:

«Иван также ставил по своей воле царей в Казани, иногда отводил их пленными, но все же, в конце концов, под старость, потерпел от них весьма сильное поражение».

Казалось бы, Ивана III можно с полным правом назвать дальновидным незаурядным правителем, однако Сигизмунд Герберштейн рисует портрет весьма недалекого человека; гордеца, упивающегося собственным могуществом:

«Для женщин он был до такой степени грозен, что если какая из них случайно попадалась ему навстречу, то от взгляда его только что не лишалась жизни. Для бедных, угнетенных более могущественными и обижаемыми ими, доступ к нему был прегражден. Во время обеда он по большей части до такой степени предавался опьянению, что его одолевал сон, причем все приглашенные были меж тем поражены страхом и молчали; по пробуждении он обыкновенно протирал глаза и тогда только начинал шутить и проявлять веселость по отношению к гостям».

Далее западный дипломат объясняет, кто помогал Ивану III блестяще управлять нарождавшейся мировой державой:

«Впрочем, как он ни был могущественен, а все же вынужден был повиноваться татарам. Именно, когда прибывали татарские послы, он выходил к ним за город навстречу и стоя выслушивал их сидящих. Супруга его, гречанка, до такой степени негодовала на это, что повторяла ежедневно, что она вышла замуж за раба татар, а потому, чтобы оставить когда‑нибудь этот рабский обычай, она уговорила мужа притвориться при прибытии татар больным».

Софьи удалось выселить татарских послов и соглядатаев за территорию Кремля, а затем, в 1480 г., в результате знаменитого стояния на Угре, Русь окончательно избавилась от позорной вассальной зависимости от Орды.

Русский историк С.М.Соловьев многие изменения на Руси связывает с появлением византийской принцессы:

«Современники заметили, что Иоанн после брака на племяннице императора византийского явился грозным государем на московском великокняжеском столе; он первый получил название Грозного, потому что явился для князей и дружины монархом, требующим беспрекословного повиновения и строго карающим за ослушание, возвысился до царственной недосягаемой высоты, перед которою боярин, князь, потомок Рюрика и Гедимина должны были благоговейно преклониться наравне с последним из подданных; по первому мановению Грозного Иоанна головы крамольных князей и бояр лежали на плахе. Современники и ближайшие потомки приписали эту перемену внушениям Софии, и мы не имеем никакого права отвергать их свидетельство».

Известно достаточно отзывов о деятельности Софьи. Примечательна беседа боярина Берсеня Беклемишева с ученым монахом Максимом Греком, имевшая место в правление сына Софьи ― Василия III:

– Как пришли сюда греки, так наша земля и замешалась; а до тех пор земля наша Русская жила в тишине и миру, ― жалуется боярин. ― Как пришла сюда мать великого князя, великая княгиня София, с вашими греками, так наша земля и замешкалась, и пришли нестроения великие, как и у вас в Цареграде при ваших царях.

Максим ответил на это:

– Господин! Мать великого князя, великая княгиня София, с обеих сторон была рода великого: по отце царского рода константинопольского, а по матери происходила от великого герцога феррарского Италийской страны.

Берсень возразил:

– Господин, какова бы она ни была, да к нашему нестроению пришла. Которая земля переставляет обычаи свои, та земля недолго стоит, а здесь у нас старые обычаи великий князь переменил; так какого добра от нас ждать? Лучше старых обычаев держаться и людей жаловать, и старых почитать; а теперь государь наш, запершись сам‑третей у постели, всякие дела делает».

Боярину не нравилось то обстоятельство, что старые княжеские и боярские роды теряли земли и влияние; московским князьям нужны только служивые люди, послушно исполняющие их волю. Точно также византийские императоры не позволяли усиливаться старым знатным родам, дабы не обрести в их лице конкурентов. Критику московский князь не приемлет, и потому Берсень Беклемишев за свой длинный язык отправился на плаху.

Иван III именует себя государем всея Руси. Пока этот титул не соответствует действительности: Псковское и Рязанское княжества будут присоединены только при его сыне, а западные и южные русские земли оказались в составе Великого княжества Литовского. Титул этот был политической программой Рюриковичей, но лишь во времена Романовых он станет реальностью.

Сын Ивана III ― Василий III (1505–1533 гг.) ― по словам хрониста, «во многом подражал отцу и сохранил в целости то, что отец ему оставил; сверх того, он присоединил к своей державе много областей не столько войною, в которой он был очень несчастлив, сколько своею ловкостью. Как отец его подчинил себе в рабство Новгород Великий, так сам он поступил с дружественным Псковом; точно так же получил он знаменитое Смоленское княжество, находившееся более ста лет под властью литовцев».

Сломил могущество феодалов также не Иван Грозный со своим бессмысленным террором, а его отец ― Василий III: «И он докончил также то, что начал его отец, а именно отнял у всех князей и других властелинов все их города и укрепления. Во всяком случае, даже родным своим братьям он не поручает крепостей, не доверяя и им. Всех одинаково гнетет он жестоким рабством…»

Власть великого князя поднялась до положения восточного владыки ― этакого всемогущего падишаха из сказок; впрочем, с не меньшим усердием расправлялся с непокорными вассалами французский король, и он желал полной власти над своими подданными («Государство ― это я»). И, конечно, по византийской традиции оба предшественника Ивана Грозного избавляются от возможных претендентов на престол. Иван III убил брата Андрея с двумя сыновьями, Василий III приказал убить двоюродного брата и держал в заточении племянника.

Великой власти почти всегда сопутствует огромная жестокость. Правление при помощи страха ― это естественно на Руси (при определенных обстоятельствах, вполне приемлемо и даже желательно). Хуже, когда этот страх вызывает самодур‑деспот, а не закон. Пока большинство боится, фавориты правителя бесстрашно расхищают богатства страны, ― периодически они сменяются и даже убивают друг друга, но справедливости никогда не знала Русь. «Я считаю его одним из самых неограниченных государей из существующих на свете, ― характеризует русского правителя Жак Маржерет, ― так как все жители страны, благородные и неблагородные, самые братья императора называют себя холопами господаря, т. е. рабами императора».

Под конец своего правления Иван III приходит к мысли, что один человек не в состоянии уследить за всем происходящим в стране, как бы он не хотел проявлять свою власть везде и по отношению ко всем. В 1497 г. был принят Судебник ― единый свод законов для Московской Руси, соединенной из множества удельных княжеств. Судебник не прижился на Руси, наместники в разных областях руководствовались чем угодно: Уставными грамотами, местными законами и, конечно же, собственным усмотрением. На Руси законов не любили всегда, и при малейшей возможности старались их не исполнять. Не потому что плохи законы или плох народ, но оттого что первый человек в государстве, которому надлежало подавать пример, презирал закон.

Великий князь, царь всегда бесконечно одинок: у него временные друзья, а родственные связи и подавно не принимаются в расчет. «Всех одинаково гнетет он жестоким рабством», ― такую форму правления избрали великие князья московские, и надо отдать должное, эффект был ошеломляющим: удивленная Европа, едва пережив шок от падения Византии, узрела на своих восточных границах невесть откуда взявшееся могучее православное государство.

Второй Рим умер ― да здравствует Третий Рим!

Москва

―

Третий Рим

Во времена Василия III и появилась знаменитая доктрина, объявившая Москву наследницей Рима и Константинополя ― наследницей единственной и последней.

Возникла она как бы случайно: в 1522 г. Николай Булев ― публицист, переводчик и личный врач Василия III ― перевел астрологический «Альманах» Штоффлера, содержавший предсказание о потопе в 1524 г. После гибели Византии подобные пророчества появлялись регулярно. Увы! Таким нестабильным было время. Конца света ждали в 1492 г., но вместо этого Христофор Колумб открыл Новый Свет.

Увлечение астрологией приобрело массовый характер, и перевод «Альманаха» не мог остаться без внимания. Псковский дьяк Михаил Мисюря‑Мунехин обратился за разъяснениями к Филофею ― просвещенному монаху Псковского Елизарова монастыря. Ответ был получен в конце 1523 или в начале 1524 года.

Филофей показал себя знатоком вопроса, его мысли поражают глубиной и последовательностью. Предрассудки, терзающие человечество и по сей день, решительно отвергаются старцем:

«А что касается семи планет и двенадцати звезд зодиака, и прочих звезд, и плохих часов, и рождения человека под какой‑то звездой, в час злой или добрый, определяющий участь, богатство или нищету, порождающий добродетели или пороки, многолетнюю жизнь или быструю смерть ― все то кощунство и басни».

Причиной падения царств Филофей называет не расположение планет, а божественную волю, которая свершается, когда народ изменяет истинной вере. Константинополь постигло наказание за Флорентийскую унию: «греческое царство разорено и не возобновится: все это случилось грехов ради наших, потому что они предали православную веру в католичество».

Труднее было объяснить, почему Рим продолжал стоять при всех своих заблуждениях, но Филофей справился и с этой задачей:

«И не удивляйся, избранник Божий, ― предупреждает старец, ― когда католики говорят: наше царство романское нерушимо пребывает, и если бы неправильно веровали, не позаботился бы о нас Господь. Не следует нам внимать прельщениям их, воистину они еретики, по своему желанию отпавшие от православной веры особенно из‑за службы с опресноками». Далее монах приходит к выводу: «… хотя великого Рима стены, и башни, и трехэтажные здания не захвачены, однако души их дьяволом захвачены из‑за опресноков».

Наконец, после пространных обоснований того, что причащаться следует квасным хлебом, но не пресным, Филофей в немногих строках излагает величайшую русскую доктрину. В послании на недосягаемую высоту возносится московский правитель; в этом, впрочем, нет ничего удивительного, так как по православным обычаям византийский император считался наместником бога на земле и стоял на ступеньку выше самых высоких отцов церкви:

«Итак,… скажем несколько слов о нынешнем преславном царствовании пресветлейшего и высокопрестольнейшего государя нашего, который во всей поднебесной единый есть христианский царь и правитель святых Божиих престолов, святой вселенской апостольской церкви, возникшей вместо римской и константинопольской и существующей в богоспасаемом граде Москве… Так знай, боголюбец и христолюбец, что все христианские царства пришли к концу и сошлись в едином царстве нашего государя, согласно пророческим книгам, это и есть римское царство; ибо два Рима пали, а третий стоит, а четвертому не бывать. Много раз и апостол Павел упоминает Рим в посланиях, в толкованиях говорится: «Рим ― весь мир».

Это уже ярко выраженные претензии на мировое господство!

Идея преемственности: Рим ― Константинополь ― Москва существовала задолго до Филофея. Старец пошел дальше и смелее, ― с учетом последних тенденций в развитии русской государственности, а именно: Московская Русь превращалась в могущественное государство, она методично собирала национальные земли и даже присоединяла территории, которые никогда не относились к Руси.

Филофей предвосхищает развитие русской державности. Великий князь московский Василий III лишь несмело примерял царскую корону: по словам Герберштейна, «почетное имя царя он употребляет в сношениях с римским императором, папой, и, как я узнал, с государем турок. Сам же он не именуется царем никем, за исключением, может быть, владыки ливонского», ― старец же упорно называет Московию царством.

Доктрина Филофея настолько превзошла свое время, что осталась практически незамеченной даже честолюбивыми адресатами ― великими князьями московскими, а затем царями. Имя псковского монаха всплыло спустя более чем 300 лет, когда в 1861–1863 гг. его сочинения были опубликованы в журнале «Православный собеседник». В ту пору Россия стала поистине вселенским многонациональным государством; она занимала 1/6 часть земного шара и, соответственно, идеи древнего старца не казались такими фантастическими и несбыточными как 3 столетия назад.

Сигизмунд Герберштейн, неоднократно бывавший в Московии I‑ой половины XVI ст., в очередной раз повторяет легенду появления варяжских князей на Руси:

«Рюрик получает княжество Новгородское и помещает свой престол в Ладоге… Синеус сел на Белом озере, а Трувор в княжестве Псковском, в городе Изборске. Русские хвалятся, что эти братья происходили от римлян, от которых повел, как он утверждает, свой род и нынешний московский государь».

Вот как! Русских уже не удовлетворяет норманнская теория, им предпочтительнее вести родословную своих правителей из далекого могущественного Рима. Впервые эта идея прозвучала в «Сказании о князьях владимирских», созданном около 1480 г. Огромное место в этом литературном памятнике занимает фигура римского императора Августа, а в конце повествования мы узнаем, что Рюрик и его братья являются потомками Августа. «Сказание о князьях владимирских» имело большую популярность и в последующих веках, ― как мы видим, Герберштейн говорит о римском происхождении русских князей, как о неоспоримом факте. Несомненно, «Сказание» оказало влияние и на автора доктрины «Москва ― третий Рим».

Что ж, идея вселенского государства имела древние корни; к мировому господству шли десятки государств и народов, и Русь ― надо признать ― избрала не худший путь.

Идея старца Филофея не отличается новизной. Еще в 1492 г. митрополит Зосима присвоил Москве титул «нового Константина града», примерно в это же время появляется любопытная «Повесть о белом клобуке». Согласно ей, римский папа Сильвестр после обращение в христианство императора Константина получил от него в дар белый клобук. Подарок обладал чудодейственной силой, и, естественно, являлся предметом огромной ценности. Когда возникла угроза падения «второго Рима», константинопольский патриарх Филофей передал реликвию новгородскому архиепископу Василию Калике(1330–1352 гг.). В заключительной части повести излагается все та же доктрина «Москва ― третий Рим»: все царства должны соединиться в русском царстве, на Руси должен появиться патриархат.

Иван Грозный не любил этой повести по вполне понятной причине: клобук‑то получил не московский митрополит, а духовное лицо ненавидимого им Новгорода. В 1564 г. он передал право ношения белого клобука московскому митрополиту, затем это стало привилегией патриархов. Петр I, ликвидировавший патриархат, отдал право ношения белого клобука всем митрополитам русской церкви.

Россия заявила о своих правах на константинопольское наследство, но сделала это как‑то несмело. Местным оставался и масштаб мышления: Русь стремительно присоединяла новые земли, но продолжала оставаться исключительно русским государством, русские были угнетающей нацией по отношению к другим народам. Россия не поняла простую вещь: когда мечтаешь о вселенском государстве, то о национальности приходится если не совсем забыть, то, сделать вид, что забыли, и незаметно отодвинуть национальный вопрос на задний план. Как мы помним, в византийском содружестве не было главенствующей нации, все народы считали себя ромеями, а мощнейшей объединительной силой стало православие.

Нынешняя Россия, похоже возвращается к византийским принципам. С конца XX в. все чаще звучит вместо «русские» «россияне» ― слово это имеет наднациональный смысл, им именуются все граждане России, независимо от национальной и религиозной принадлежности. «Россияне» сменило не прижившуюся общность «советский народ», и будем надеяться, новый термин станет тем, чем для Византии было слово «ромеи».

Увы! История учит: чтобы стать даже не вселенским, но просто процветающим государством, необходимо забыть о ленинском «праве наций на самоопределение» и вообще о всякой демократии в национальном вопросе. В этом отношении показателен пример Сингапура ― одного из самых богатых государств по доходу на душу населения.

Страна славилась пестрым этническим составом: китайцы, малайцы, индусы, в меньшем количестве ― арабы, евреи, японцы, потомки европейских эмигрантов. В религиозном отношении получалась и вовсе гремучая смесь, которой трудно ужиться под одной крышей: буддизм, даосизм, конфуцианство, ислам, христианство различных конфессий, анимизм… В 60‑е годы XX в. в стране произошло несколько крупных межнациональных конфликтов. В ответ правительство Ли Куан Ю начало проводить политику религиозной и расовой гармонии. Если охарактеризовать ее кратко, то дальновидный премьер‑министра приказал замолчать основным спорившим национальностям ― китайцам, индийцам, малайцам ― и ввел единый для всех язык ― английский. В школах запрещено носить исламские платки. Ряд национальных окраин расселили в дома с многонациональным составом. Любое расистское высказывание жестоко каралось.

Надо заметить, что законы Сингапура отличаются жестокостью (впрочем, как и всякие законы, раз и навсегда решающие проблему преступности); в этом государстве практикуется наказание палками и смертная казнь через повешение.

Принятые меры привели к тому, что с 70‑х гг. XX в. Сингапур не знает межнациональных конфликтов; уровень преступности у него один из самых низких в мире, а уровень жизни и доходы граждан ― одни из самых высоких.

Премьер‑министр Ли Куан Ю решил и проблему коррупции; поскольку Россия безуспешно борется с ней целое тысячелетие, то неплохо бы изучить опыт Сингапура. Он довольно несложен: были упрощены процедуры принятия решений, удалены всякие двусмысленности в законах в результате издания ясных и простых правил, вплоть до отмены разрешений и лицензирования. В общем, было сделано все, чтобы у чиновников не возникало поводов брать взятки, а у бизнесменов ― их давать. Одновременно были увеличены зарплаты судей до фантастических размеров, и увеличено жалование госслужащих, занимающих ответственные посты. Естественно, без всякой жалости наказывали попавшихся коррупционеров, ― даже близкие родственники премьера попали под не знающий пощады механизм.

Под дамокловым мечом

Вслед за Василием III московский трон занял Иван IV (1533–1584 гг.). Он навсегда отнял у деда прозвище «Грозный», и оспаривать его больше не появлялось желающих. «Жестокость и властолюбие византийских императоров, коварство хитроумных московских князей, темперамент и отвага литовских кондотьеров ― гремучая смесь…», ― так характеризует царя Э.Радзинский.

Великие князья давно поняли, что Русью можно править только с помощью страха; только сильный, внушающий ужас, государь может сохранить за собой трон и спасти страну от саморазрушения.

«Он применяет свою власть к духовным так же, как и к мирянам, распоряжаясь беспрепятственно и по своей воле жизнью и имуществом всех; из советников, которых он имеет, ни один не пользуется таким значением, чтобы осмелиться разногласить с ним или дать ему отпор в каком‑нибудь деле, ― рассказывает об отце Ивана Грозного, Василии III, иностранный дипломат. ― Они открыто заявляют, что воля государя есть воля божия и, что ни сделает государь, он делает по воле божией. Поэтому также они именуют его ключником и постельничим божиим; наконец, веруют, что он ― свершитель божественной воли».

Итак, почва для тирана была готова, правителя с твердой рукой всегда ждали и принимали как должное. Подчиняться суровой власти ― это многовековая русская привычка. Немцу не понять необычной русской традиции: «Неизвестно, или народ по своей загрубелости требует себе в государи тирана, или от тирании государя самый народ становится таким бесчувственным и жестоким».

И все же, когда носителем самой высокой власти является человек, а не суровый закон, ничего хорошего не получается. Рано или поздно на троне появляется безумный убийца, и начинается кровавая вакханалия, бессмысленные жертвы без числа сопровождают его правление.

Иван IV жил в суровое время, но его жестокость превзошла все разумные пределы даже в глазах деспотов. Казалось, Нерон вернулся из преисподней в сей бренный мир, ― и для своих опытов избрал Москву.

Иван Васильевич убивал всех: врагов и друзей, уничтожал чужие города и свои собственные, под его рукой, словно трава под косой, падали виновные, но еще более ― невинные. Он настолько привык к чужим смертям, что пытался их разнообразить. Его изощренный ум изо всех сил старался изобрести смерть жестокую, ему было предпочтительнее, чтобы жертва как можно дольше испытывала боль: не только физическую, но и душевную.

«Главное наслаждение царя, которого руки и сердце были обагрены кровью, ― рассказывает очевидец событий, ― заключалось в том, чтобы выдумывать новые мучения, пытки и смертные казни над теми, на которых он гневался или которых наиболее подозревал, именно над теми из своего дворянства, которые пользовались наиболее доверием и любовью его подданных. Он оказывал особенную милость свирепой военщине и разному сброду, чтобы этим оскорблять дворян и производить раздор».

Любой тиран мечтает о великих делах, о подвигах, но не всегда задуманное получается. Ливонская война стала трагедией и для Прибалтики, и для России. Шесть недель Иван IV пытался взять Ревель, но «имел небольшой успех и с потерею шести тысяч человек поторопился отступить, постыдно оставив осаду, ― описывает события англичанин Джером Горсей. ― Внезапная оттепель и наводнение больших тамошних рек были причиною, что Иван лишился при отступлении большей части своей артиллерии, добычи, багажа и, по крайней мере, 30 тысяч человек. Вне себя от ярости, взбешенный тем, что был отбит и потерял большую и лучшую часть своей армии и артиллерии, он поспешил совершить самую кровавую, жестокую резню, о какой когда‑либо слыхали. Царь прибыл в Нарву: ограбил и расхитил в городе все его богатства, имущества и товары, убивал и умерщвлял мужчин, женщин и детей и раздавал добычу своей татарской армии».

Ивану пришлось убраться на свою территорию, но крови от этого не стало литься меньше. Прежде всего, нужно найти виновных в неудачной войне. Не будет же царь сам себя наказывать? Иван Васильевич не стал мелочиться, выискивая отдельные личности, было объявлено, что Новгород и Псков, «составили заговор убить его и действовали заодно с неприятелем, чтобы уничтожить его войско…»

Псковичи и новгородцы предпочли бы, чтобы их владения посетил лютый враг, чем собственный царь. «Он убивал и умерщвлял мужчин, женщин и детей, попадавшихся его войску на пути между Новгородом и Псковом, двумя величайшими «торговыми» приморскими городами на востоке».

Пскову лишь чудом удалось избежать гибели, но Великому Новгороду была уготована печальная участь. Государь ввел в город 30 тысяч татар и 10 тысяч стрельцов, и началась ужасная резня ― до полного опустения. Затем он приказал тащить силой из окрестных деревень и городов «народ всякого звания: монахов, поселян старых и малых, купцов с их семьями, имуществом и скотом ― и гнать сплошь на поселение в обширный и разоренный Новгород, подвергая их новому роду смерти, потому что многие из них умирали от моровой язвы, возникшей от зараженного и вредного воздуха».

Жестокость была абсолютно беспочвенной. Еще в предыдущем столетии дед Ивана Грозного окончательно подчинил Новгород. В 1478 г. вечевой колокол ― символ независимости ― отвезли в Москву, и с тех пор вместо посадников городом управляли присылаемые из Москвы наместники. Более того, по подсчетам историков, за 1484–1499 гг. 87 % новгородских земель сменили владельцев: земли местных бояр перешли к московским служилым людям. Так что Иван Грозный издевался над потомками московских переселенцев.

У нового Нерона, как и у всякого антихриста, особую ненависть вызывало духовное сословие. К ненависти присоединился и меркантильный интерес, так как затратные и бессмысленные проекты Ивана IV опустошили казну. Он заметил, что церковь накопила огромные богатства, ― тотчас последовало требование все ценности передать в государственную казну.

Чтобы духовенство не вздумало проигнорировать «просьбу» царя, он устроил нечто похожее на гладиаторское представление времен Нерона (с участием первых христиан). Так описывает забавы Ивана Грозного английский дипломат:

«Царь приказал привести больших медведей, диких, свирепых и голодных, из темных погребов и клеток, хранимых нарочно на случай таких увеселений и забав,… в пространное место, обнесенное высокою стеною. Выведено было около семи главных виновников ― толстых жирных чернецов, одного за другим, с крестом и четками в одной руке, и при этом, по великой милости царя, в другой руке они держали копье в пять футов длины для своей защиты. Выпустили дикого медведя ― и тот с ревом и рычанием стал кидаться на стену с открытою пастью, заслыша жертву по чутью, приходя в большую ярость от крика и возгласов в народе, свирепо наскочил на одного чернеца и смял ему голову, туловище, внутренности, ноги и руки, как кот мышонка, растерзал и платье в куски, пока добрался до тела, крови и костей, и так сожрал первого чернеца, как свою добычу.

Медведь был застрелен пушкарями и разнесен на куски, в виде забавы. Затем вывели второго чернеца и нового медведя и остальных ― одного за другим; и так все семь были съедены поочередно, как первый. Только один, более догадливый, повернул свое копье так ловко, что, всадив его в землю, направил прямо на грудь медведю, который сам наскочил на копье; медведь был ранен, оба легли на месте; но чернец все‑таки не избежал растерзания. За свою доблесть он был причислен к святым пережившими его собратиями Троицкого монастыря. Забава эта была настолько же увеселительна для царя и зрителей, сколько ужасна и неприятна для всего сборища монахов, которые на этом месте были одновременно созваны… Из них еще семь человек были приговорены к сожжению».

Измены… измены… Тиран не может без них существовать; когда нет явного предательства, оно придумывается, ― маховик репрессий должен работать непрерывно. И снова среди жертв духовные особы…

«В то время царь был сильно занят розыском важной измены, ― рассказывает Джером Горсей, ― задуманной против него Елисеем Бомелием, новгородским епископом и некоторыми другими».

Допрос происходил таким образом, что добиться нужного признания не составляло труда. «Его (епископа) руки были затянуты назад и выворочены из суставов, ноги вывихнуты из чресел, спина и тело перерезаны проволочными плетями; и тогда он показал многое сверх того, что было написано, и что желал знать царь. Иван приказал пытавшим сжарить Бомелия. Его взяли из‑под пытки и привязали к деревянному шесту, или вертелу; его изрезанная и окровавленная спина и тело жарились и вздувались на огне до тех пор, пока они не сочли его умершим». Однако пытаемый оказался необыкновенно живучим.

Человек, которому по сану полагалась отпускать грехи, после допроса признался в таких преступлениях, что ему позавидовал бы и сам дьявол:

«Епископ новгородский был приговорен к смерти за измену, чеканку монеты и отсылку ее и других сокровищ королям польскому и шведскому, обвинен в содомском грехе, в содержании ведьм, мальчиков и животных и в других ужасных преступлениях. Все его имущество ― огромное количество лошадей, денег и сокровищ ― было конфисковано в пользу царя, а самого епископа присудили на вечное заключение в погреб…»

В XX в. точно также будут изобличать английских, немецких, польских и прочих шпионов; и священнослужители в числе первых отправятся в тюрьмы, либо в матушку‑землю. История имеет обыкновение повторяться, ― особенно для тех, кто плохо усваивает ее уроки. Спустя четыре столетия падет царская власть, но Россией будет править человек, для которого Иван Грозный станет идеалом.

В разгар опричных репрессий Иван IV назначает митрополитом Филиппа ― игумена Соловецкого монастыря, принадлежавшего к древнему боярскому роду Колычевых. Издеваться над старинными прославленными фамилиями стало излюбленным делом государя. Он ждал от Филиппа неповиновения, провоцировал его, и наконец добился желаемого. Филипп попросил отставки, потому что не мог далее служить царю, стоявшему по пояс в крови собственных подданных.

Получить увольнение от Ивана Грозного удалось скоро. Опричники возникли перед Филиппом во время службы в Успенском соборе, сорвали с него митрополичьи регалии и отвезли в захудалый монастырь. Царь повелел истребить весь род Колычевых. И только пережив всех родственников, принял смерть бывший митрополит, ― его задушил в монастыре Малюта Скуратов.

А потом маховик смерти начнет убивать тех, кто его раскручивал и питал человеческой кровью. (Все это повторится. Совсем недавно мы наблюдали неожиданные повороты в судьбах верных ленинцев и преданных партии большевиков.) На плаху пойдут главные опричники: Афанасий Вяземский, отец и сын Басмановы; преданный слуга Грозного ― дьяк Висковатый ― под пыткой признается, что тайно служил польскому королю, крымскому хану и турецкому султану.

Самое страшное было впереди. Подозрительность царя стала маниакальной, он опасался предательства даже со стороны любимого сына. (Мудрый и кроткий царевич на свою беду стяжал народную любовь.) Во время приступа ярости царь «ударил его жезлом (железным посохом) в ухо ― и так нежно, что тот заболел горячкою и на третий день умер. Царь рвал на себе бороду и волосы, как сумасшедший, плакал и убивался о потере сына».

Терпение русского народа удивляло всегда. «Одна из нравственных черт, какую я повсюду наблюдаю у русских, это быстрая покорность судьбе и готовность склониться перед неудачей, ― приходит к выводу французский дипломат Морис Палеолог в начале XX в. ― Часто даже они не ждут, чтобы был произнесен приговор рока: для них достаточно его предвидеть, чтобы тотчас ему повиноваться; они подчиняются и приспосабливаются к нему, некоторым образом, заранее».

При этом следует заметить одну закономерность: русские безропотно подчиняются силе и жестокости, а добрых правителей периодически убивают.

Иван Грозный был первым, кто на Руси официально принял царский титул ― 16 января 1547 г. его венчали в Успенском соборе легендарной шапкой Мономаха. Неограниченная власть вскружила голову преемнику византийских императоров; он осмеливался соперничать даже с Богом ― о чем свидетельствовали периодические избиения божьих слуг и экспроприация церковного имущества.

Между делом Иван Васильевич продолжил, так сказать, прием византийского наследства. Закрепив за московскими правителями царский титул, он решил обзавестись собственным патриархом. Пользуясь тяжелым положением высшего константинопольского иерарха, царь невозмутимо принялся его шантажировать. По словам Джерома Горсея, «царь отделил московскую епархию от сообщения с нею (греческой церковью) и, таким образом, лишил последнюю пособий и даней, собираемых для ее нужд, и уговорил малодушного патриарха Иеремию отказаться за патриаршество в Константинополе в пользу московской митрополии».

Собственный патриарх на Руси появился в 1589 г. ― уже после смерти Ивана Грозного.

Вот она: сильная центральная власть, с которой массы людей на разных исторических отрезках связывали свои надежды на порядок в стране и всеобщее благоденствие! Получили то, что хотели! И, тем не менее, страна катилась в пропасть. Самое интересное, ситуацию осознавал деспот и пытался ее исправить: «Царь привел к определенной и точной форме писаного закона двусмысленные и неясные обычаи и судопроизводство, предоставив каждому подданному уразуметь смысл закона и самому, без ходатая, вести тяжбу своего дела, а в важных случаях обращаться беспрепятственно к верховному суду правительства», ― рассказывает английский посланник. (Тем же способом сингапурский премьер боролся с коррупцией в XX в.!)

Но… Слишком поздно царь пытался восстановить торжество закона, слишком долго он творил беззаконие.

После великих тиранов не остается наследников, ― таково наказание, посылаемое небом. С потомством Ивана Грозного все гораздо сложнее. Да! Они все безвременно умрут, не оставив корня, как дети Александра Македонского или Юлия Цезаря, но прежде безвольное правление одного сына и имя другого сына произведут в России небывалую смуту. Страна, желавшая властную руку, от этой же руки примет разорение, а потом долгие годы будет стоять на краю гибели.

После того как Иван в порыве гнева убил старшего сына, первым в очереди к трону невольно встал Федор. Он явно не годился для роли, предназначенной судьбой. Тем не менее, Иван Грозный постарался достойно устроить его личную жизнь: он выбрал сыну невесту «из знатной, могущественной и преданной ему фамилии»; то была Ирина ― дочь Федора Ивановича Годунова. Еще один сын Ивана IV в возрасте двух лет получил в удел город Углич.

После смерти царя часть бояр прибыла в Углич, чтобы присягнуть младенцу; пожалуй, это и явилось для него приговором. В мае 1591 г. мальчика не стало. По официальной версии 10‑летний царевич сам себя смертельно ранил ножом во время игры; по неофициальной, его зарезали по приказу Бориса Годунова ― брата царицы.

Царь Федор не проявлял никакого интереса к государственным делам, и вся страна связывала надежды с рождением наследника. Федору катастрофически не везло и в этом деле: после долгих ожиданий царица разрешилась дочерью, которая вскоре умерла. В январе 1598 г. скончался царь Федор Иванович, с этим событием пришел конец династии Рюриковичей. Никого не осталось от семени Ивана Грозного, хотя царь вопреки всем законам семь раз вступал в брак. Кстати, любвеобильность и свела в могилу тирана:

«Царь и в самом деле стал страшно пухнуть, потому что он злоупотреблял собою в течение 50 лет, хвастаясь тем, что осквернил тысячу девиц и погубил тысячи своих собственных детей», ― рассказывает английский дипломат о его заслуженной кончине.

Трон оказался в руках не отличавшегося родовитостью Бориса Годунова. При всей изворотливости и коварстве ему не удалось основать собственную династию, ― добытый кровью трон не принес счастья.

В наши дни в останках царя Федора ученые обнаружили повышенное содержание ртути. Это обстоятельство позволило историкам заподозрить, что Борис поспешил расчистить себе дорогу. Но, если рассуждать логически, Годунову была невыгодна смерть царя; более того, она могла принести ему лишь неприятности. Брат царицы и так являлся полновластным правителем при слабовольном Федоре.

А вот маленький Дмитрий являлся источником постоянной опасности, для собственного спокойствия Годунову просто необходимо было уничтожить царевича. Но взяв на душу смертный грех, Борис Годунов отнюдь не решил проблему, а только умножил ее. «Никому и в голову не приходило в то время, ― пишет иноземный дипломат, ― что скоро явится призрак царевича Дмитрия, на гибель Бориса Федоровича и всей его семьи».

Увы! После правления тирана обычно начинается период небывалого своеволия; и Борис Годунов не смог преломить мировую тенденции. После смерти Александра Македонского мир погрузился на целых четыре десятка лет в полосу междоусобиц, ― полководцы делили наследство царя; после смерти Гая Юлия Цезаря римляне с новым ожесточением принялись убивать друг друга: Брут, Кассий, Секст Помпей, Антоний Клеопатра, Октавиан… Пример тирана заразителен, и каждый стремится занять его место; со смертью тирана уходит страх перед ним, а перед законом страха не было, ― откуда ему взяться, когда первое лицо государства закон не чтит. Ужас, пришедший в Россию и едва не уничтоживший русскую государственность, историки назовут Смутным временем.

Чего только не пришлось пережить стране в начале XVII в.! В 1601–1603 гг. Россию поразил страшный голод, жертвами которого стало около полумиллиона человек. Крестьяне объединялись в большие и малые разбойничьи ватаги и таким образом добывали себе пропитание. Россия напоминала пороховую бочку, когда в 1604 г. в Польше появился молодой человек и объявил себя чудесным образом спасшимся царевичем Дмитрием ― сыном Ивана Грозного.

Самозванцем стал монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев. Любопытно, что в 1600–1601 г. Борис Годунов репрессировал влиятельную русскую фамилию Романовых. Отец будущего царя ― Федор Романов ― был насильно пострижен в монахи под именем Филарета и помещен в монастырь, ― не в Чудов, но… Григорий Отрепьев побывал во многих обителях, Романов тоже не сидел постоянно в Сийском монастыре. Они могли встречаться; по крайней мере, легкость пути Лжедмитрия к российскому трону наводит на мысль, что кто‑то в Московии ― влиятельный и недовольный Борисом Годуновым ― подставил ему плечо. Есть свидетельство, что в юности Григорий Отрепьев был холопом Романовых и князя Бориса Черкасского.

Лжедмитрий I собрал отряд из поляков‑добровольцев, казаков и недовольных русских; с этими небольшими силами появился на землях Московского государства. Некоторое время он вел успешную войну, затем потерпел поражение под Добрыничами, но 13 апреля 1605 г. умер Борис Годунов. Это событие и привело к успеху сомнительную авантюру: царские войска перешли на сторону самозванца, 20 июня 1605 г. он вступил в Москву. Почти год длилось его правление, достаточно разумное, но не удовлетворившее аппетитов ни поляков, ни русских бояр, ни крестьян, ждавших избавления от голода и крепостного рабства. 17 мая 1606 г. заговорщики ворвались в Кремль, вытащили из постели Марины Мнишек мнимого сына Ивана Грозного и порубили на куски.

Русским царем стал Василий Шуйский (1606–1610 гг.) ― боярин знатный, но не пользовавшийся уважением ни одного из сословий, так как никогда не держал данного слова. И вновь поползли слухи, что царевич Дмитрий каким‑то образом остался жив. В ответ Шуйский добился от церкви провозглашения святым Дмитрия и отправил в Углич за мощами почившего юноши… Федора Романова. Ему было обещано за это патриаршество, но в последний момент Шуйский передумал и отдал высший церковный сан Гермогену. Романов, естественно, обиделся и со своим поручением справился очень плохо, потому что в смерть царевича Дмитрия Россия вновь не поверила. Против Шуйского разгорелась война под руководством Ивана Болотникова. После ее подавления объявился Лжедмитрий II, собравший под свое крыло поляков и русских, недовольных бояр и остатки разбитых отрядов Болотникова. Новый самозванец обосновался в подмосковном селе Тушино. Так в России стало два царя, две боярских думы, а патриархом у «Тушинского вора» стал отец будущего основателя царской династии ― Федор Романов (Филарет).

Фантастические события происходили на Руси еще долгое время: Москва несколько раз оказывалась в полной власти иноземцев, Марина Мнишек признает царем и своим мужем Лжедмитрия II, родит наследника, а Василий Шуйский попадет в плен к полякам и окончит свои дни в литовской тюрьме в Вильно, еще долго поляки и шведы будут делить между собой Московию…

Наконец, иноземное господство надоело всем русским, ― даже бесправным крепостным и промышлявшим разбоем. Православная церковь стала тем, чем она являлась в Византии на протяжении тысячелетия ― силой, соединившей народ в единое целое. Случилось необычное: внезапно возникло самое пестрое войско, что только могло быть; по словам русского историка, в нем «дворянин‑рабовладелец шел рядом с беглым холопом и тяглым мужиком». Весной 1611 г. ополчение осадило Москву с намерением выбросить из нее польско‑литовское войско вместе с изменниками‑боярами. Но не всеми был услышан призыв патриарха Гермогена: казаки принялись грабить дворянские усадьбы, и их хозяева, оставив осаду, устремились на защиту своих гнезд.

Новое ополчение возникло в Нижнем Новгороде. Оно учло прежние ошибки; прежде чем воевать с оккупантами, воеводы нанесли первые удары по казакам. Часть «воров» отреклась от «воровства» и присоединилась к патриотам. Самые упорные смутьяны из казаков бежали на Каспий и продолжили там разгульную жизнь. Теперь ополченцы занялись поляками, и 26 октября 1612 г. сердце России ― Московский Кремль ― вернулся под власть русских.

Первые Романовы

История появления на русском троне Романовых необычна; основателю династии ― Михаилу (1613–1645 гг.) ― не исполнилось и семнадцати лет на момент избрания царем. Он не успел проявить себя на государственном поприще до этого момента, и причину народной любви к нему понять трудно. Отец будущего царя, Федор Никитич (Филарет), «отмечался» в русской истории неоднократно, но последняя его должность при «Тушинском воре», если рассуждать логически, должна стать препятствием для карьеры сына. Но не стала.

Самое любопытное, что мальчишка‑Романов занял трон не в результате дворцовых интриг; его избрал Земский собор 1613 г. ― самый представительный в истории России, выражавший мнение всех сословий. Как говорится, умом Россию не понять. Впрочем, если присмотреться внимательнее к обстоятельствам избрания, то все покажется логичным. И в самой Москве, и на соборе были сильны позиции казачества. Оно большей частью служило «Тушинскому вору». Таким образом, даже позорное патриаршество Федора Романова сыграло положительную роль при избрании сына: Михаил Романов не мог преследовать изменников, не бросив тень при этом на отца ― невольно он стал гарантом консолидации расколотого прежде общества. Бояре и дворяне также проголосовали за малолетнего царя, надеясь сохранить свои вольности и расширить права, а, по большому счету, править за него.

Позиции царя, избранного демократическим путем, были необычайно сильны. Смута прекратилась, и никто не решился оспаривать трон.

В целом, положение страны было невероятно тяжелым: казна пуста; регулярное войско приходилось создавать заново, продолжала существовать внешняя угроза в лице шведов и поляков и внутренняя опасность в лице непримиримых казачьих отрядов. Однако правительство Михаила Романова успешно преодолевала трудности.

В 1614 г. был схвачен мятежный атаман Иван Заруцкий вместе с женой двух Лжедмитриев «царицей» Мариной Мнишек. Заруцкого отправили в Москву и здесь посадили на кол, маленького сына Марины и «Тушинского вора» повесили (чтобы ни у кого не возникло соблазна провозгласить его царем), а сама польская авантюристка умерла в заточении.

Благодаря великолепной дипломатической игре Москва обезопасила свои южные границы. Русские посланники стали частыми гостями в мусульманском Константинополе. Отправленные туда в июне 1613 г. дворянин Соловой‑Протасьев и дьяк Данилов просили султана, чтобы он «послал повеление крымскому царю идти со всею ордою в Польскую и Литовскую землю, а на Русскую землю ходить им не велел». Ответ был положительным.

Михаил Романов вел активную внешнюю политику, ее главной целью было найти союзников против Польши и Швеции, удерживавших часть русских земель. Царские послы направлялись в Персию, Крым, Австрию… Прекрасные отношения у России завязались с Голландией и Англией. Голландцы согласились стать посредниками в мирных переговорах России со Швецией.

В то время Швеция удерживала Новгород и некоторые земли русского Севера. В 1615 г. воинственный шведский король Густав II Адольф пытался захватить Псков. Несколько месяцев 16‑тысячное войско штурмовало город и обстреливало его из многочисленных пушек. Псков выстоял, а шведы поняли, что Россия на нынешнем этапе в состоянии дать отпор. По Столбовскому мирному договору (1617 г.) Швеция получила побережье Финского залива и Корелу, Новгород остался за Михаилом Федоровичем.

Россия, без передышки, из одной войны попала в другую: в 1618 г. шла труднейшая борьба с Польшей. Ценой территориальных уступок удалось заключить мир, по нему Польша вернула отца царя, который томился в плену со времен смуты. Филарет тут же был избран патриархом, и, конечно, помогал сыну управлять страной. При нем Русь наконец‑то стала руководствоваться православными ценностями, порядком призабытыми за время правления Ивана Грозного и годы великой смуты. Россия вспомнила, что она единственная свободная православная страна, последняя защита православного мира. Византийская мечта ― объединить под своим крылом все православные народы ― начала воплощаться при Михаиле Федоровиче.

В 1632 г. Россия предприняла попытку вернуть отторгнутые Польшей земли. Она оказалась неудачной; потерпевшим поражение воеводам Шеину и Измайлову отрубили головы.

При Михаиле довольно успешно развивалась промышленное производство. Под Тулой были открыты залежи железной руды. Любопытно, что ее добычу организовали несколько немецких горнорабочих, которых по просьбе «его царского величества его светлость курфюрст саксонский прислал сюда». В семи верстах от шахтовых копей возник железоделательный завод. Со временем о тульском оружейном заводе пойдет мировая слава, но уже в начале своего существования он ежегодно доставлял «его царского величества оружейной палате известное количество железных полос, несколько крупных орудий и много тысяч пудов ядер».

Не на последнем месте находилась идеология: Россия продолжала утверждать себя в правах наследницы Рима и Византии. «Главу своего, великого князя, они зовут царем, его царским величеством, и некоторые полагают, что слово это происходит от слова Caesar (Цезарь), ― рассказывает немецкий ученый‑энциклопедист Адам Олеарий, бывавший в России в конце правления Михаила Федоровича. ― И он, подобно его величеству римскому императору, имеет в государственном гербе и печати изображение двуглавого орла, хотя и с опущенными крыльями; над головами орла раньше изображалась одна, теперь же ― три короны, в обозначение, помимо русского царства, еще двух татарских, Астрахани и Казани. На груди орла висит щит, дающий изображение всадника, вонзающего копье в дракона. Этот орел был введен лишь тираном Иваном Васильевичем ― из честолюбия, так как он хвалился происхождением от крови римских императоров. Его переводчики и некоторые из немецких купцов в Москве и зовут его императором.

Они ставят своего царя весьма высоко, упоминают его имя во время собраний с величайшим почтением и боятся его весьма сильно, более даже, чем Бога».

Оказывается, русские правители превзошли византийских императоров, ― те ставили себя выше лишь патриарха, но считались наместниками Бога на земле.

При сыне Михаила Романова ― Алексее Михайловиче (1645–1676 гг.) ― мечта о вселенском государстве начала приобретать реальные очертания. Россия, отдохнувшая от смут, перешла в наступление на всех фронтах.

К середине XVII ст. на Украине разразилась национально‑освободительная война. Лидер казачества Богдан Хмельницкий понимал, что ему не удастся в одиночку сломить могущество Речи Посполитой. За помощью казаки обратились к России, которая не упустила шанс: Земский собор в Москве 1 октября 1653 г. принял решение о присоединении Украины. Решение пришлось ратифицировать очередной войной с Польшей, ― на этот раз удачной для России. По Андрусовскому перемирию 1667 г. Россия вернула Смоленск и получила Левобережную Украину вместе с Киевом. Московия собирала земли, которые прежде были единым целым ― Киевской Русью.

Еще не закончилась польская война, а России пришлось вести войну с другим традиционным противником ― Швецией. Войска Алексея Михайловича показали прекрасную боеспособность; они овладели Дерптом, Динабургом, Мариенбургом и осадили Ригу. Последний город взять не удалось. По мирному договору со Швецией России пришлось вернуть свои завоевания в Прибалтике, но в Балтийском море Россия не очень‑то и нуждалась. Для связи с Европой имелся Архангельск, на который припадало ¾ внешнеторгового оборота страны.

Русские экспортные товары были весьма примитивны: пенька, пушнина, полотно, сало, мед, воск и прочая сельскохозяйственная продукция, ― таково мнение большинства историков. Оно не совсем верное… Юрий Крижанич, посетивший Москву в середине XVII в., лестно отзывается о русских умельцах и перечисляет необычные предметы экспорта:

«Между ними есть много золотых дел мастеров и много хороших живописцев, которые, изображая лики святых, продают их потом в разные страны, валахам, молдаванам и грекам».

А вот цитата доктора русской истории Н.Д. Чечулина из книги, посвященной 300‑летию дома Романовых:

«По свидетельству иностранного наблюдателя русской экономической жизни, Кильбургера, относящемуся к 70‑м годам XVII в., ежегодно продавалось за границу более 30 тысяч аршин холста, и в один год было вывезено за границу через Архангельск 168 500 аршин грубого сукна, цена которому тогда была 5–6 коп. за аршин».

С присоединением Левобережной Украины Россия вплотную приблизилась к опасному противнику ― Османской империи. Турки вместе с крымским ханом желали прибрать к рукам бывшие владения Речи Посполитой, но Россия смогла отстоять Киев, защитить и укрепить свои южные границы.

За европейскими делами в тени остались успехи России на Востоке: без кровопролитных войн и ожесточенных столкновений Россия приступила к освоению территории, сопоставимой размерами с Европой. Важность этого мероприятия оценят лишь спустя столетия, ― когда Россия будет существовать за счет полезных ископаемых с этих земель: нефти, газа и т. д. В 1648 г. казак Семен Дежнев открыл пролив, отделяющий Азию от Америки. В середине XVII в. Ерофей Хабаров покоряет земли вдоль течения Амура. Первоначально походы немногочисленных отрядов авантюристов напоминали действия конкистадоров в Америке. Но вслед за смельчаками направлялись служивые люди, строившие на бескрайних просторах опорные пункты (остроги), на месте которых вырастут города: в 1619 г. возник Енисейский острог, в 1628 г. ― Красноярский, в 1631 ― Братский, в 1632 г. ― Якутский, в 1652 г. ― появилось Иркутское зимовье. В конце XVII в. численность русского населения в Сибири достигло 150 000 человек.

Столь значительных успехов не могло быть без продуманной внутренней политики, без консолидации общества; ведь еще недавно Русь, раздираемая на части внутренними смутами, готовилась исчезнуть с политической карты.

Второй царь из династии Романовых познал соединяющую силу православия ― самого дорогого византийского наследия. Понял он еще одну важную вещь: личный пример царя стоит больше указов и всех нравоучений. Ведь не было проку в том, что Иван Грозный бился головой о пол в церкви, а потом казнил монахов и занимался развратом.

По словам В.О. Ключевского, Алексей «был образцом набожности, того чинного, точно размеренного и твердо разученного благочестия, над которым так много и долго работало религиозное чувство древней Руси. С любым иноком мог он поспорить в искусстве молиться и поститься: в великий и успенский пост по воскресеньям, вторникам, четвергам и субботам царь кушал раз в день, и кушанье его состояло из капусты, груздей и ягод ― все без масла; по понедельникам, средам и пятницам во все посты он не ел и не пил ничего. В церкви он стоял иногда часов по пяти и по шести сряду, клал по тысяче земных поклонов, а в иные дни и по полторы тысячи». Вот такой удивительный пример православного смирения!

Неизвестно, насколько искренне заботился Алексей о спасении собственной души, но жертвенная набожность царя оказывала могучее влияние на все общество, на государственные дела. О своем духовном развитии Алексей Михайлович никогда не забывал, понимая, что в его положении легко потерять разум. Гордыня ― профессиональная болезнь властителей.

Историки единодушны в утверждении, что во времена Алексея Михайловича утвердилась абсолютная монархия, т. е. неограниченная и бесконтрольная. «Но сознание самодержавной власти в своих проявлениях смягчалось набожной кротостью, глубоким смирением царя, пытавшегося не забыть в себе человека». Ключевский очень точно сформулировал главную задачу любого самодержца: «не забыть в себе человека».

Вместе с тем Алексей Михайлович, получивший прозвище «Тишайший», не допускал никаких покушений на свою власть и манипуляций над собой. Он был великим царем и всегда помнил, что является для своих подданных вторым человеком после Бога. Патриарх Никон неверно уразумел православное смирение царя и начал добиваться независимости церковной власти от светской. В.О. Ключевский описывает один эпизод конфликта царя и патриарха:

«Однажды, в пору натянутых отношений к Никону, царь возмущаемый высокомерием патриарха, из‑за церковного обряда поссорился с ним в церкви в великую пятницу и выбранил его обычной тогда бранью московских сильных людей, не исключая и самого патриарха, обозвав Никона мужиком, … сыном».

Непомерно властолюбивый Никон в 1666 г. был лишен сана и заточен в Белозерском Ферапонтовом монастыре, в 1676 г. бывшего патриарха перевели в Кириллов монастырь, где он и умер.

Царь терпеть не мог проявлений гордыни и хвастовства со стороны своих подданных. «Кто на похвальбе ходит, всегда посрамлен бывает; таково было житейское наблюдение царя, ― рассказывает В.О. Ключевский. ― В 1660 г. князь Хованский был разбит в Литве и потерял почти всю свою двадцатитысячную армию. Царь спрашивал в думе бояр, что делать. Боярин И.Д. Милославский, тесть царя, не бывавший в походах, неожиданно заявил, что если государь пожалует его, даст ему начальство над войском, то он скоро приведет пленником самого короля польского.

– Как ты смеешь, ― закричал на него царь, ― ты, страдник, худой человечишка, хвастался своим искусством в деле ратном! Когда ты ходил с полками, какие победы показал над неприятелем?

Говоря это, царь вскочил, дал старику пощечину, надрал ему бороду и, пинками вытолкнув его из палаты, с силой захлопнул за ним двери».

Русские законы имели мало общего с христианским милосердием. Например, Адам Олеарий описывает наказание за самое распространенное преступление ― воровство:

«Если кто‑либо обвинен и уличен в воровстве, его подвергают пытке, чтобы выяснить, не украл ли он еще что‑либо; если он больше ни в чем не сознается и провинился в первый раз, то его бьют кнутом по дороге из Кремля на большую площадь; здесь палач отрезает ему одно ухо, и его на два года сажают в башню, а затем выпускают. Если он пойман будет вторично, то ему, по вышеуказанному способу, отрезают и второе ухо, а затем его уводят на прежнее пристанище, где его держат до тех пор, пока подобных личностей не наберется больше; потом их всех вместе отправляют в Сибирь».

В XVII в. велась нешуточная борьба с курением и пьянством. Лицам, замеченным в использовании нюхательного табака, вырывались ноздри. Доставалось и продавцам мерзкого зелья. «Битье кнутом в наших глазах было варварским наказанием, ― описывает еще один случай немецкий путешественник. ― Подобное наказание 24 сентября 1624 года я видел примененным к восьми мужчинам и одной женщине, нарушившим великокняжеский указ и продававшим табак и водку. Они должны были перед канцеляриею … обнажить свое тело вплоть до бедер; затем один за другим они должны были ложиться на спину слуги палача и схватывать его за шею руками. Ноги у наказуемого связывались, и их особый человек придерживал веревкою, чтобы наказуемый не мог двигаться ни вверх, ни вниз. Палач отступал позади грешника на добрых три шага назад и стегал изо всей своей силы длинным толстым кнутом так, что после каждого удара кровь обильно лилась. В конце кнута привязаны три ремешка длиною в палец, из твердой недубленой лосиной кожи; они режут, как ножи. Несколько человек таким образом (ввиду того, что преступление их велико) были забиты кнутом до смерти…

Каждому дано было от 20 до 26, а женщине 16 ударов, после чего она упала в обморок. Спины их не сохранили целой кожи даже с палец шириною; они были похожи на животных, с которых содрали кожу. После этого каждому из продавцов табаку была повешена на шею бумажка с табаком, а торговцам водкою ― бутылки; их по двое связали руками, отвели в сторону, а затем под ударами выгнали из города вон и потом опять пригнали к Кремлю».

Не все было спокойно в России во времена Алексея Михайловича Тишайшего, ― был и Медный бунт, и Соляной бунт, много хлопот доставил Степан Разин. Однако Смутное время не вернется никогда, и Россия стала уважаемой в мире страной. Жить и работать в ней стало престижно и выгодно, в Москву стремились лучшие специалисты в своих профессиях из Европы, на Русь бежали и обычные крестьяне.

В 1649 году из Москвы ко двору шведской королевы отправилось посольство. Его главной задачей было покончить с многолетним спором из‑за перебежчиков. Спор тянулся более тридцати лет, но ввиду неразберихи, было решено вернуть на историческую родину беглецов последних двух лет. «Так как на русской стороне гораздо больше оказалось шведов, ― передает итог соглашения Олеарий, ― чем русских на шведской стороне, то постановлено было, чтобы его царское величество заплатил за это сумму в 190 000 рублей…». Сумма была по тем временам огромной; ― достаточно сказать, что в Новгороде три царских кабака давали годовой доход в 2 000 рублей, а «главный торговый город Архангельск однажды в течение одного года дал невероятное количество денег, а именно триста тысяч рублей», доход же русского царя «определяется в несколько миллионов».

И далее немного информации о тех, кто служил Алексею Михайловичу:

«Его царское величество содержит также, с большими расходами, много толмачей для разных языков, а также много других слуг из немцев и иностранцев. В особенности много у него высших военных офицеров, частью оставивших свою религию и перекрестившихся; они и в мирное время получают большое вознаграждение».

Россия не была дикой и отсталой, какой ее долгое время пытались изобразить историки, чтобы возвеличить деяния Петра. По соглашению патриарха и царя была открыта греческая и латинская школа.

Особая статья ― благотворительность. Забота о людях, оказавшихся на дне жизни, в конце XVII в. была, пожалуй, более действенной, чем в начале XXI в. Этот вопрос привлек внимание и В.О. Ключевского:

«По указу царя произвели в Москве разборку нищих и убогих, питавшихся подаяниями, и действительно беспомощных поместили на казенное содержание в двух устроенных для того богадельнях, а здоровых определили на разные работы. На церковном соборе, созванном в 1681 г., царь предложил патриарху и епископам устроить такие же приюты и богадельни по всем городам, и отцы собора приняли это предложение».

Вопреки сложившемуся мнению, в XVII в. Россия прекрасно интегрировалась в европейскую жизнь и играла в ней не последнюю скрипку. «Так, русский хлеб стал одним из решающих факторов внешней политики в Западной Европе, ― приходит к выводу Ю.А. Лимонов. ― Именно благодаря его поставкам кардинал Ришелье сумел стабилизировать внутреннее положение Франции в 30‑х гг. XVII в. и потушить восстания на юге страны. Именно торговля с Московией помогла Голландской республике в первой половине XVII в. сохранить свою независимость. А лорд‑протектор Английской республики Кромвель и претендент на трон Англии и Шотландии принц Карл Стюарт, будущий король Карл II, соперничали друг с другом, стараясь заручиться поддержкой Москвы».

Почему же время правления Михаила Романова и его сына ― Алексея ― не привлекало пристального внимания историков, а поэты не прославляли в одах деяния этих царей. Да потому что никого не интересует размеренный эволюционный путь развития, человеческому воображению нужны революции, перевороты, катастрофы, кровавые войны.

Петр I и его новый порядок

Достижения Петра I (1682–1725 гг.), которые вывели Россию на совершенно новый уровень…, ― о них написано много. А если копнуть глубже, то его успехи не более чем миф. Стране нужны герои, и сыну Алексея Михайловича выпала честь занять один из пустующих мраморных постаментов. Не вполне заслуженно… Он много суетился, он искренне желал сделать страну великой и цветущей, но лишь увел с дороги, протоптанной отцом и дедом, и бросил на распутье в полном недоумении.

Идолом царь стал, как ни странно, для коммунистических лидеров. Почему? Да потому что методы Иосифа Виссарионовича и Петра Алексеевича были одинаковы: все то же презрение к человеческой жизни, безжалостный слом предыдущего фундамента и бешеная гонка за Западом, и, конечно, жажда добиться результата любой ценой. Похвально упорство в достижении цели ― как таковое, но средства не оправдывали результата. Да и она сама цель, в конечном итоге, оставалась недостигнутой.

Приходу Петра предшествовало правление его сестры ― Софьи (1682–1689 гг.). Ее регентство при малолетних братьях потерялось за великими деяниями Петра Великого, умная образованная царица представлялась обывателю интриганкой и узурпаторшей, опиравшейся на садистски настроенных стрельцов. Но оказывается, в ее правление полным ходом шли реформы, которые вели Россию к могуществу и всеобщему благоденствию. Успехи Софьи не могли не отметить даже враги; свояк Петра I ― князь Б.И. Куракин ― сообщает в своих записках:

«Правление царевны Софьи Алексеевны началось со всякою прилежностью и правосудием всем и ко удовольству народному, так что никогда такого мудрого правления в Российском государстве не было; и все государство пришло во время ее правления через семь лет в цвет великого богатства, также умножилась коммерция и всякие ремесла, и науки почали восставлять латинского и греческого языку… И торжествовала тогда довольность народная».

Фаворит Софьи и государственный деятель князь В.В. Голицын был горячим поклонником Запада. Он заводил в России новшества, которые затем припишут Петру: ввел немецкий строй в войско и отменил местничество, он посылал дворян в Европу для обучения. Голицын хотел сделать армию профессиональной: вместо не отличавшихся воинственностью рекрутов предполагалось набирать дворян, специально обучавшихся военному делу.

В бытность Голицына развернулось грандиозное строительство: в деревянной Москве возвели более трех тысяч каменных домов.

Казалось бы, именно такой помощник и нужен Петру. Но…

Задумал князь еще одно величайшее дело: освобождение крестьян от крепостной зависимости. План его отнюдь не был плох: крестьянам государство предоставляла земельные участки, а они, в свою очередь, платили бы царю ежегодный налог. Доход казны, по расчетам князя должен был удвоиться. Соответственно увеличивалось жалование дворянам, ― им выгоднее находиться на государевой службе, чем заниматься сельским хозяйством. Таким образом, все оставались в выигрыше.

Петр решил, что строить новую Россию дешевле руками рабов. При нем крепостные приписывались даже к заводам, а князя Голицына Петр лишил боярства, вотчин, поместий и сослал в Архангельский край.

Реформы шли и до Петра, но их размеренная неторопливость почему‑то не понравилась историку В.О. Ключевскому:

«Русские люди XVII в. делали шаг вперед и потом останавливались, чтобы подумать, что они сделали, не слишком ли далеко шагнули. Судорожное движение вперед и раздумье с пугливой оглядкой назад ― так можно обозначить культурную походку русского общества в XVII в.» Что ж, Россия была верна идейному предку; древние римляне руководствовались замечательным крылатым выражением «Торопись медленно», и столь же неторопливо прибрали к рукам почти весь известный им мир.

Петр, как ураган, ворвался в дом с отменным порядком, где все стояло на своих местах, лежало на своих полках. Лихорадочно он принялся размещать вещи в доме под названием Россия по своему усмотрению. Естественно, что‑то при этом сломалось, что‑то новый властитель выбросил; что‑то совершенно не к месту появлялось в этом, неспешно обновляемом столетие за столетием, доме, но Петр упрямо тащил спальный гарнитур на кухню, ― потому, что ему так хотелось.

Молодой царь пристрастился к посещениям немецкой слободы и с удивлением заметил, что там совсем другая жизнь. Он научился курить трубку, весело пьянствовать, ― с танцами и смазливой Анной Монс, заботливо подложенной немцами к нему в постель. Здесь он позабыл о своей жене ― Евдокии Лопухиной, ― о древних царских палатах, да и сама Россия стала ему ненавистной. Не в 1917 г. немцы впервые помогли устроить в России революцию, а гораздо раньше…

Вместо умудренных государственным опытом бояр, царя теперь окружали сомнительные личности. Даже историк Ключевский, не имевший намерений опорочить правление Петра и добросовестно искавший положительные его моменты, нелестно отзывается о новых друзьях царя:

«К комнатным стольникам и спальникам, к потешным конюхам и пушкарям присоединились бродяги с Кокуя. Рядом с бомбардиром «Алексашкой» Меншиковым, человеком темного происхождения, невежественным; едва умевшим подписать свое имя и фамилию, но шустрым и сметливым, а потом всемогущим «фаворитом», стал Франц Яковлевич Лефорт, авантюрист из Женевы, пустившийся за тридевять земель искать счастья и попавший в Москву, невежественный немного менее Меншикова, но человек бывалый, веселый говорун, вечно жизнерадостный, преданный друг, неутомимый кавалер в танцевальной зале, неизменный товарищ за бутылкой, мастер веселить и веселиться, устроить пир на славу с музыкой, с дамами и танцами…»

Православная церковь не могла одобрить забавы царя, и он… создал свою церковь: «Всешутейший, Всепьянейший и Сумасброднейший Собор». Проще говоря, на Русь пришел очередной антихрист и упорно требовал своей доли русской крови. Петр не упускал ни единой возможности для того, чтобы оскорбить и унизить православную церковь. Вот описание царского «Собора», составленное В.О. Ключевским:

«Он состоял под председательством небольшого шута, носившего титул князя‑папы, или всешумнейшего и всешутейшего патриарха московского, кокуйского и всея Яузы. При нем был конклав 12 кардиналов, отъявленных пьяниц и обжор, с огромным штатом таких же епископов, архимандритов и других духовных чинов, носивших прозвища, которые никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати. Петр носил в этом соборе сан протодьякона и сам сочинил для него устав… В этом уставе определены были до мельчайших подробностей чины избрания и постановления папы и рукоположения на разные степени пьяной иерархии. Первейшей заповедью ордена было напиваться каждодневно и не ложиться спать трезвым… Одним словом, это была неприличнейшая пародия церковной иерархии и церковного богослужения, казавшаяся набожным людям пагубой души, как бы вероотступлением, противление коему ― путь к венцу мученическому».

В двадцатипятилетнем возрасте царь, по свидетельству английского епископа Бернета, уже не мог обходиться без вина. Со временем Петру стал необходим напиток покрепче; и чтобы не выглядеть на чьем‑то фоне неприлично, самодержец решил споить всю страну. Он любил потчевать, как радушный хозяин, всех мало‑мальски значимых людей. «Но его хлебосольство порой становилось хуже демьяновой ухи. Привыкнув к простой водке, он требовал, чтобы ее пили и гости, не исключая дам, ― продолжает рассказывать Ключевский о привычках «великого» реформатора. ― Бывало, ужас пронимал участников и участниц торжества, когда в саду появлялись гвардейцы с ушатами сивухи, запах которой широко разносился по аллеям, причем часовым приказывалось никого не выпускать из сада. Особо назначенные для того майоры гвардии обязаны были потчевать всех за здоровье царя, и счастливым считал себя тот, кому удавалось какими‑либо путями ускользнуть из сада. Только духовные власти не отвращали лиц своих от горькой чаши и весело сидели за своими столиками; от иных далеко отдавало редькой и луком. На одном из празднеств проходившие мимо иностранцы заметили, что самые пьяные из гостей были духовные, к великому удивлению протестантского проповедника, никак не воображавшего, что это делается так грубо и открыто».

Видимо царь отбирал наиболее склонных к пороку священнослужителей, чтобы они своим примером побуждали к тому же мирян. Уничтожить православную церковь стало мечтой царя, ― она мешала ему творить беззакония и вакханалию. Еще перед своей смертью в 1690 г. патриарх Иоаким заклинал царя не общаться с «богомерзкими» иноверцами: «латины, лютеры, кальвины»; решительно выступает иерарх против «непотребных» иноземных порядков. Столь же непримирим к западным новшествам и следующий патриарх ― Адриан (1690–1700 гг.). Нравоучения настолько надоели Петру, что после смерти Адриана он упразднил сан патриарха. Затем начался откровенный грабеж монастырей. Отныне лучшими церковными землями распоряжался учрежденный Петром Монастырский приказ. Доходы с них шли не на нужды церкви, а в царскую казну. За 11 лет своего существования приказ заработал свыше 1 млн. рублей; при этом монастырские вотчины стали напоминать выжатый лимон, и Петр в 1721 г. вернул разоренные земли монастырям.

Между пьянками и поездками в Немецкую слободу Петр увлекся военным делом. Пока не было сил для настоящего противника, он довольствовался маневрами. Впрочем, кровь лилась как на войне: во время учений под Кожуховым в 1694 г., по словам князя Куракина «убито с 24 персоны пыжами и иными способами и ранено с 50».

Принято считать с подачи всеми уважаемого В.О. Ключевского, что «потешные войны» Петра помогли подготовить войско для взятия Азова. Нас интересует: какова цена вопроса?

Первый поход Петра в 1695 г. закончился неудачей. Но упорства и энергии молодому царю не занимать. Он пришел к выводу, что для взятия этой крепости необходим флот. Зимой 1695–1696 гг. ценой неимоверных усилий построили 36‑пушечный корабль «Апостол Петр» и 23 галеры. Азов был взят, но этот порт не открыл для России желанные морские просторы. Дорога вела в тупик, так как керченский пролив оставался в руках турок, не говоря уже о Босфоре и Дарданеллах.

С непонятным упорством Петр продолжал наращивать Азовский флот. К 1700 г. он состоял из 56 кораблей, но, несмотря на свою количественную внушительность, детище Петра могло испугать разве что детей. По крайней мере, голландский резидент писал, что в составе флота есть один очень хороший корабль «Предестинация», выстроенный самим Петром, затем 4–5 удовлетворительных; остальные же он считал годными лишь на дрова и для потешных огней в торжественных случаях.

Петр и сам понимал, что с Крымом и Турцией одной России тягаться не по силам, и потому в Европу отправилось так называемое, «Великое посольство» (март 1697 – июль 1698 гг.). Инкогнито под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова в посольстве участвовал царь. Больше года, словно Ричард Львиное Сердце, русский царь бродил по Европе; он учится стрелять из пушки в Кенигсберге, танцует с курфюрстинами бранденбургской и ганноверской, снимает коморку у кузнеца в Саардаме и в качестве плотника работает на частной верфи; затем Петр идет на «повышение» и плотничает на верфи Ост‑индской компании.

На Западе Петр окончательно перестал быть русским; он перенял чужую одежду, привычки, речь, и даже письма к матери подписывал именем «Petrus». Однако не стал он своим и в Европе. Впечатления английского епископа Бернета, который встретился с Петром в конце его путешествия, передает Ключевский:

«Петр одинаково поразил его своими способностями и недостатками, даже пороками, особенно грубостью, и ученый английский иерарх не совсем набожно отказывался понять неисповедимые пути провидения, вручившего такому необузданному человеку безграничную власть над столь значительною частью света».

Ключевский творил во времена Романовых, и не мог открыто назвать антихристом наиболее яркого представителя их династии, великий историк мог только намекнуть.

Россия виделась Петру отсталым дремучим краем, и царю захотелось превратить ее в Европу. Копирование ― это русская болезнь и трагедия. «Под византийским влиянием мы были холопы чужой веры, под западноевропейским стали холопами чужой мысли. (Мысль без морали ― недомыслие; мораль без мысли ― фанатизм)…», ― размышляет В.О. Ключевский.

Петр резал по живому. Он хватал с остервенелым фанатизмом без лишних рассуждений обеими руками все, что попадалось ему на глаза в Европе или Немецкой слободе. Его предшественники брали у Запада только самое лучшее, он принялся уничтожать в России все русское и тащить к себе без разбора: с полезным ― чужое, ненужное и непонятное. Ему почему‑то не понравились привычные к русскому морозу боярские шубы, и он приказал заменить их иноземными кафтанами. Шок был порядочный: ибо представить даже невозможно, чтобы римляне времен Цезаря вдруг переодели собственный сенат и консулов из тог с пурпурной каймой в галльские штаны. Одежда русских была (ни много, ни мало) частью их идеологии; западные путешественники отмечают, что она «почти сходна с греческою».

А ведь до Петра иностранцам приходилось приспосабливаться к русской одежде, традициям, обычаям. «Раньше немцы, голландцы, французы и другие иностранцы, желавшие ради службы у великого князя и торговли пребывать и жить у них, заказывали себе одежды и костюмы наподобие русских», ― рассказывает Адам Олеарий.

У России всегда были тесные контакты с Европой, и Петр не открыл для страны новые земли по примеру Колумба. Прежние цари лишь пользовались услугами западных профессионалов, но зорко следили, чтобы опасные привычки гостей не передались русским людям. О поселении иноземцев, возникшем в Москве за 200 лет до Петра, повествует все тот же немецкий ученый:

«Четвертая часть города ― Стрелецкая слобода ― лежит к югу от реки Москвы в сторону татар и окружена оградою из бревен и деревянными укреплениями. Говорят, что эта часть выстроена Василием, отцом тирана для иноземных солдат; поляков, литовцев и немцев ― и названа, по попойкам, «Налейками», от слова «Налей!». Это название появилось потому, что иноземцы более московитов занимались выпивками, и так как нельзя было надеяться, чтобы этот привычный и даже прирожденный порок можно было искоренить, то им дали полную свободу пить. Чтобы они, однако, дурным примером своим не заразили русских, то пьяной братии пришлось жить в одиночестве за рекою».

Царь заметил, что в Голландии и Англии народ больше ходит без бород, и приказал всей России побриться. Так ведь борода не мешала Леонардо да Винчи совершать грандиозные открытия и создавать бессмертные картины! Из той же Европы он позаимствовал парики, которые причиняли служивым людям лишь неудобства. Но Петр копировал слепо, не понимая ни пользы, ни вреда; он приказал русским курить и нюхать табак, ― и по сей день россияне умирают из‑за привычки, привезенной Петром из Европы.

Чудачества, да и только! Однако с каждым нововведением Петр ломал собственный народ, начиная с боярской верхушки, он делал подданных чрезвычайно податливыми, а попросту, русские окончательно превращались в рабов. Народ, видя, как летят бороды, иногда и вместе с головою, первейших людей государства, покорно гнул спину. В стране было много мест, где приходилось работать на износ. Царь любил строить, и подле каждой грандиозной стройки обосновывались столь же грандиозные кладбища. Жизнь людская перестала что‑либо стоить.

Петр расколол страну надвое: на одну сторону встали приверженцы старины, на другую ― поклонники Запада. Держать в повиновении раздвоенную страну можно было только с помощью террора. И Петр не ленился сносить головы подданных, часто ― просто так, ― для профилактики. «Великое посольство» закончилось тем, что в Москве вспыхнул заговор стрельцов. Подавили его легко; воевода Шеин произвел розыск, всех заговорщиков казнил, а прочих, случайно попавших в заварушку стрельцов, разослал по монастырям и тюрьмам. Прибывшему в Москву 25 августа 1698 г. Петру показалось мало пролитой крови. Опять же, русской кровью он желал повязать своих приближенных:

«С 30 сентября начались массовые казни, ― повествует русский историк Н.Д. Чечулин. ― В этот день повезли на телегах из Преображенского 201 стрельца. На каждой сидели по двое и держали в руках зажженные свечи. Казни продолжались весь октябрь, 17‑го в Преображенском в присутствии царя приближенные занимались тем, что рубили головы осужденным. Всех превзошел «Алексашка», будущий светлейший князь Меншиков, хвалившийся тем, что отрубил 20 голов. Всего за октябрь месяц погибло до 1000 стрельцов. 195 из них были повешены под Девичьим монастырем перед кельей Софьи, где и висели пять месяцев».

Воевал Петр много: то ему захочется к Черному морю пробиться ― поближе ко второму Риму, то окно в Европу понадобится прорубить. Воевать приходилось и Византии, ― тут энергичный царь традиции не нарушил. Однако Византия сражалась только, когда не было иного выхода, либо приобретения обещали стоить немного крови и денег. При этом она неизменно распространяла на завоеванные земли свою культуру, религию, а Петр, наоборот, всякий контакт с чужеземцами использовал, чтобы обзавестись чужими обычаями и привычками ― ненужными и вредными. Парадокс: русский царь не только не любил свою страну, ее историю, но ненавидел все русское. Если бы он мог научить крестьян говорить по‑немецки, то поменял бы и язык. Но сколько смог царь, столько и привлек в свою речь иностранных слов.

Собственно, окно в Европу давным‑давно существовало (даже не окно, а добротные двери). Имя ему ― Архангельск. Путь от этого русского города до любой европейской страны судоходен практически круглый год, так как подогревался теплым течением Гольфстрим. Порт прекрасно использовался задолго до Петра и приносил России солидный доход.

«… сам по себе город невелик, но он славится из‑за многочисленных купцов и заморской торговли. Ежегодно приезжают сюда голландские, английские и гамбургские суда с различными товарами, ― рассказывает Адам Олеарий. ― В то же самое время собираются в путь купцы по всей стране, особенно немцы из Москвы, а зимою со своим товаром на санях они вновь возвращаются отсюда домой.

Нынешний великий князь перенес сюда большую таможню; пошлины собирает воевода, живущий в местном кремле».

Торговля северным путем велась сверхактивно; шведскому королю пришлось прибегать к демпинговым мерам, чтобы не захирели торговые пути на Балтике из‑за Архангельска:

«Так как купцам эти пошлины несколько обременительны, ― продолжает рассказывать Олеарий, ― а с другой стороны, его величество король шведский желает брать лишь пошлину в 2 % при провозе товаров через Лифляндию к Нарве, то полагают, что большая часть торгового движения будет отвлечена от Архангельска и направится через Балтийское море в Лифляндию…».

От реформ и планов Петра плакала вся Россия, все ее сословия, все граждане ― от мала до велика.

«Великое посольство» не выполнило своей главной миссии: союзники для войны с Турцией не были найдены. Но, польский король намекнул: если Петру захочется повоевать со Швецией, то он не прочь подсобить. Дружить против Швеции согласились Дания и Саксония. Петр с жаром воспринял идею пробиться к Балтийскому морю. Он с поразительной скоростью создает армию по немецким лекалам. «Объявленный в ноябре 1699 г. набор дал контингент для 31 полка численностью 32 тысячи человек, ― рассказывает о подготовке к войне историк Н.Д. Чечулин. ― Эти полки были обмундированы по новому образцу в зеленые кафтаны и треугольные шляпы, вооружены фузеями и за зиму настолько обучены воинскому артикулу, что саксонский генерал Ланген доносил Августу II, что он, к удивлению своему, нашел у московского царя 40 тысяч превосходной пехоты, которая не уступит немецкой».

Восторги немца оказались преждевременными: 19 ноября 1700 г. юный шведский король Карл XII вдребезги разбил 34‑тысячную армию Петра. Хваленые иноземные наемники, собираемые царем по всей Европе, при первом же соприкосновении со шведской армией перешли на ее сторону, ― во главе с командующим герцогом де Кроа.

Петр всегда бросает страну в опасность, не оценив шансы на победу. И всегда проигрывает первое сражение. Он суетится и спешит, но где суета и спешка ― там дьявол, там нет успеха. Ему оказалось мало науки под Азовом и Нарвой; весной 1711 г. 45‑тысячная армия Петра во время так называемого Прутского похода оказалась окруженной втрое превосходившей османской армией. Путем позорных уступок (в том числе и Азова) Петру удалось избежать гибели.

Справедливости ради, нужно отметить недюжинное упорство Петра. Он завоевал устье Невы и 16 мая 1703 г. заложил Петропавловскую крепость ― основу будущей столицы России. Петр оставил России превосходный флот, который в 1714 г. разбил‑таки шведов у мыса Гангут.

Флот, пожалуй, самое лучшее, что удалось Петру. Он был прирожденным кораблестроителем, и лишь ирония судьбы сделала талантливого столяра и плотника царем. «Никакое государственное дело не могло удержать его, когда представлялся случай поработать топором на верфи, ― рассказывает Ключевский о самой большой страсти царя. ― До поздних лет, бывая в Петербурге, он не пропускал дня, чтобы не завернуть часа на два в адмиралтейство. И он достиг большого искусства в этом деле; современники считали его лучшим корабельным мастером в России».

Еще Россия должна быть благодарна Петру за Петербург. О цене его можно умолчать, поскольку истек срок давности за смерть десятков тысяч строителей, и тех, кто добывал у шведов землю для города. Народ бежал от затей Петра куда угодно: в Сибирь, за границу, на Дон. Согласно переписи 1710 г. в Смоленской губернии население уменьшилось на 20 %, в Архангелогородской и Ингерманландской ― почти на 40 % в сравнении с 1678 г.

Вдобавок ко всему, Петербургом купцы не хотели пользоваться как портом. Как уже отмечалось, Балтийское море зимой имело обыкновение покрываться льдом и делаться не судоходным; особенно страдало от сезонной напасти устье Невы. Неудобными для торговли были узкие Датские проливы: в мирное время проходящие через них суда обкладывались пошлиной, в военное ― ничто не мешало Швеции огнем береговых пушек потопить проплывающий мимо корабль. И потому еще в 1719 г. количество ввезенных товаров в Петербург было вдвое меньше количества товаров, поступивших в Архангельский порт.

Недовольный таким отношением купцов к своему детищу, Петр с 1713 г. проводил протекционистскую политику: пошлины на товары, разгружаемые в Петербурге стали намного меньше архангельских. И наконец, в 1718 г. царь издал указ, запретивший экспорт хлеба и импорт основных товаров через Архангельск.

Перепись 1710 г. показала насколько ужасно положение России. Петр осознал, что его западная ориентация ведет к тому, что России может не хватить даже на его жизнь. Как ни удивительно, после долгих лет безжалостного истребления всего, что связано с бытом, традициями отцов и дедов, ― но именно в его правление копируются основные византийские институты власти.

В 1711 г. Петр учреждает сенат ― орган, без которого мы не представляем Древнего Рима, и который затем перешел в Византию. Российский сенат первоначально обладал самыми широкими полномочиями; всем людям и учреждениям под страхом смерти приказано исполнять его указы. Но, хотя сенат стал постоянным органом, необъятною властью он обладал лишь в одном случае: когда замещал отсутствующего царя.

В 1719 г. на Руси появится еще одно римское понятие, подчеркивающее преемственность от двух великих империй ― провинция; она станет основной единицей административного управления вместо губерний.

Наконец, в 1721 г. Петр I принимает титул императора и приложение к имени ― «Великий», ― также соответствующее римской традиции.

На склоне лет Петр понял, что быть наследником Рима почетнее, чем копировать привычки кокуйских пьяниц. Следующий шаг Петра можно было бы предсказать: он подорвал авторитет православной церкви, всю ее могущественную организацию втиснул в рамки обычного приказа ― синода; он привил у своих подданных рабские привычки, а с несогласными расправился, ― и теперь мог бы попытаться по примеру Александра Македонского объявить себя богом. Не успел…

Россия, как всегда удивляла мир: восточная деспотия щеголяла в западного покроя кафтане; и, превратив основную часть граждан только что родившейся империи в самых настоящих рабов, она желала стать полноправной наследницей свободолюбивых римлян.

И еще одно замечательное изобретение Петр внедрил на русской земле в 1722 г. Это «Табель о рангах». Вышеназванным документом Россия руководствовалась вплоть до 1917 г. Суть его в том, что служебная лестница состояла из 14 ступеней, и каждый чиновник должен начинать свое продвижение по службе с самой низкой ступени: коллежского регистратора ― на гражданской службе, и прапорщика ― на военной. На самом верхнем этаже счастливцев ждала должность канцлера, либо на военной службе ― фельдмаршала, на флоте ― генерал‑адмирала.

Представители знатных родов не получали никаких привилегий при прохождении служебной лестницы. Талантливые люди из худородного дворянства могли достигнуть высших должностей в государстве.

Еще одно существенное достоинство «Табеля», что дворянское сословие получило возможность обновляться за счет притока наиболее одаренных представителей других сословий. Каждый чиновник, дослужившийся до 8 ступени по гражданской лестнице, либо получивший первый офицерский чин становился потомственным дворянином. Это тем более важно, что после репрессий и непрерывных войн многие знатные фамилии пресеклись.

Источники утверждают, что Петр заимствовал положения «Табеля о рангах» из французского, прусского, шведского и датского «росписаний чинов». Однако подобным изобретением тысячу лет успешно пользовалась Византия. Еще в IV в. император Константин реформировал чиновничью систему, введенную за столетие до него Диоклетианом. В отличие от военизированной римской должностной лестницы, византийская была разделена на гражданскую и военную. Некоторые должности отмирали, еще больше появлялась новых; но в источниках строгая чиновничья иерархия присутствует на протяжении всей византийской истории. Например, сохранился список четырех классов византийских чиновников, составленный Филофеем ― придворным императоров ЛьваVI и Константина Багрянородного. Византийская бюрократия была весьма образованной, так как претендент на государственную должность обязывался к сдаче сложного экзамена. С другой стороны, ничто не мешало получать высокое место подле императора незнатным уроженцам из провинции, ― точно так же как торговавший пирожками Александр Меншиков дорос до генералиссимуса.

Екатерина II (1762–1796 гг.) и Александр I (1801–1825 гг.)

Она принадлежала к народу, с которым у русских часто были неприязненные отношения. Славянская память хранила легенды и сказания о том, как немецкие «псы‑рыцари» рвались к Новгороду и Пскову, как пытались подмять под себя земли Западной Руси, не тронутые монгольским нашествием, а Александр Невский, давший им жестокий отпор на Чудском озере, стал на Руси святым. Ее дед по боковой линии, Фридрих Карл, был женат на сестре ненавистного шведского короля Карла XII и погиб в начале Северной войны, сражаясь за него.

Софья‑Фредерика‑Амалия родилась 21 апреля 1720 г. в Штеттине. Ее отец Христиан Август принадлежал к ангальт‑цербтскому княжескому дому, а мать вышла из голштейн‑готторпского княжеского рода. Громкие имена и титулы были почти единственным достоянием семьи. Надо заметить, что принцев и князей в Северной Германии имелось бессчетное количество, но по фактическому положению они находились на уровне русских мелкопоместных дворян. Как позже призналась российская императрица, она приехала в Петербург всего с дюжиной сорочек, да тремя‑четырьмя платьями, к тому же сшитыми на вексель, присланный из Петербурга и предназначавшийся на дорожные издержки.

По меткой характеристике В.О. Ключевского «это был запоздалый феодальный муравейник, суетливый и в большинстве бедный, донельзя переродившийся и перессорившийся, копошившийся в тесной обстановке со скудным бюджетом и с воображением, охотно улетавшим за пределы тесного родного гнезда. В этом кругу все жило надеждами на счастливый случай, расчетами на родственные связи и заграничные конъюнктуры, на желанные сплетения неожиданных обстоятельств. Потому здесь всегда сберегались в потребном запасе маленькие женихи, которые искали больших невест, и бедные невесты, тосковавшие по богатым женихам, наконец, наследники и наследницы, дожидавшиеся вакантных престолов».

Мечтают решительно все, все строят безграничные планы, но лишь единицы упорно работают над тем, чтобы самые фантастические мечты стали реальностью. И судьба благоволит им, порой даруя даже больше распростирающихся фантазий.

Множество своих красивых имен девочка, не задумываясь, сменила на привычное русскому слуху и почитаемое на новой отчизне имя – Екатерина. Под этим именем она навсегда войдет в историю и станет известной всему миру, а ее прежние, данные при рождении… – о них будут иногда лишь вспоминать историки, изучавшие появление на земном Олимпе ярчайшей звезды.

Сыграло свою роль провидение, которое удивительно и вовремя иногда случается в мировой истории. Впрочем, как справедливо утверждал один ученый: «Случай помогает подготовленному уму». И наша Екатерина сделала все, чтобы использовать в полной мере эту судьбоносную случайность.

В 1778 г. Екатерина напишет в шутку (как утверждают историки) эпитафию. Среди прочего, в ней были такие слова: «В 14 лет она составила тройной план: понравиться своему супругу, Елизавете и народу – и ничего не забыла, чтобы достигнуть в этом успеха».

Екатерине было не чуждо чувство юмора, но сведения в эпитафии вполне реальны. К новому грандиозному предприятию Екатерина готовилась со всей ответственностью, не упуская из вида и малейшей мелочи.

«Молодая принцесса нравилась при русском дворе все больше и больше, – рассказывает историк Н.Д. Чечулин. – Едва вступив на русскую землю, она каким‑то особенным чутьем сразу поняла, что ей делать. Чтобы создать себе хорошее положение на новой родине, чтобы заслужить любовь и уважение тех людей, с которыми неразрывно связывалась ее судьба, Софья‑Фредерика‑Амалия Ангальт‑Цербтская, зная, что ей предстоит стать великой русской княгиней, решила действительно стать русской не только по положению, но и во всей полноте усвоив язык и веру народа, сжившись с его жизнью, полюбив его интересы и те хорошие качества, которые в нем были, примирившись с его особенностями и недостатками. Молодая принцесса Цербтская решилась на это не по логическим рассуждениям – это решение было ей подсказано сердцем и какими‑то неясными движениями ее широкого ума; ни отец, ни тем более мать не давали ей такого совета и не были способны его дать. Того пути, на который сразу вступила пятнадцатилетняя Софья‑Фредерика‑Амалия, не заметили ни ее будущий супруг, хотя он был совершенно в том же положении, ни обе ее невестки впоследствии; они не умели или не находили нужным идти по такому пути, хотя Екатерина ясно и прямо указала его им с первых дней их пребывания в России.

Принцессе даны были учителя: для русского языка – Ададуров и для закона Божия – Симон Тодорский, который занимался одно время и с великим князем. Принцесса училась если, может быть, и не с увлечением, то с замечательной настойчивостью. Как всем немцам, русский язык ей был труден, но она из всех сил старалась усвоить его; иногда, просыпаясь по ночам, она твердила склады и русские слова – и с первых же дней ее успехи удивляли всех».

Поражает, с какой настойчивостью немецкая провинциальная принцесса желала постигнуть все русское, и вспоминается царь Петр I, который стремился уничтожить все национальное и с удовольствием пользовался каждым новым выученным немецким словом. Россия оценила старания Екатерины, она простила даже убийство мужа – потомственного царя Петра Федоровича, внука Петра Великого, и признала чужеземку императрицей. Точно также византийцы принимали императоров чужеземцев‑простолюдинов, – не только далеко не из благородных фамилий, но и с позорной биографией. Остается удивляться тому, как они появлялись на троне мировой державы, но их деяния достойны еще большего удивления. Екатерину для России также послало провидение, и страна приняла этот дар судьбы.

За время правления этой приезжей немки, Россия вышла на совершенно новый уровень. Мы помним опустение целых областей при Петре I, при Екатерине же, построено 144 новых города. «…Екатерина отвоевала у Польши и Турции земли с населением до 7 млн. душ обоего пола, так что число жителей ее империи с 19 млн. в 1762 г. возросло к 1796 г. до 36 млн., армия со 162 тыс. человек усилена до 312 тыс., а флот, в 1757 г. состоявший из 21 линейного корабля и 6 фрегатов, в 1790 г. считал в своем составе 67 линейных кораблей и 40 фрегатов, сумма государственных доходов с 16 млн. руб поднялась до 69 млн., т. е. увеличилась более чем вчетверо, успехи промышленности выразились в умножении числа фабрик с 500 до 2 тыс., успехи внешней торговли балтийской – в увеличении ввоза и вывоза с 9 млн. до 44 млн., черноморской, Екатериною и созданной, – с 390 тыс. в 1776 г. до 1900 тыс. руб. в 1796 г., рост внутреннего оборота обозначился выпуском монеты в 34 года царствования на 148 млн. руб., тогда как в 62 предшествовавших года ее выпущено было только на 97 млн», – приводит красноречивую статистику В.О. Ключевский.

Территориальные приращения в царствование Екатерины были поистине великими, причем они не стоили многих потоков крови и немыслимого напряжения сил, – как это происходило в царствование Петра I. Речь Посполитая – крупнейшее государство в Восточной Европе прекратило свое существование. Екатерина долго и планомерно подбиралась к этому колоссу, давно стоявшему на истлевшем фундаменте. Впрочем, когда дело дошло до первого раздела Речи Посполитой, Екатерина сделала хорошую мину и произнесла такие слова, обращенные к своему французскому другу Дидро: «Если бы я могла еще отказаться от раздела, я охотно бы это сделала».

Самое интересное, что Екатерина почти не лукавила. Она действительно не была заинтересована в разделе Речи Посполитой в союзе с Австрией и Пруссией – она надеялась присоединить соседнее государство к Российской империи целиком и полностью. Ко времени первого раздела (1772 г.) влияние России в Польше было преобладающим. Можно сказать, Речь Посполитая находилась в сфере влияния России, причем, это будет мягкая, щадящая характеристика отношений двух стран: сенат и король принимали решения по «рекомендациям» русского посланника, который опирался на внушительное русское войско, русские армии бродили по Польше вдоль и поперек – как требовали обстоятельства европейской политики. Но когда хитроумный прусский король Фридрих II увидел, что польский вопрос Россия в состоянии решить одна, сделал все, чтобы огромное государство было разделено на троих.

Екатерина еще пожалеет, что приобрела не все, что планировала. По словам С.М. Соловьева, «Екатерина последнее время усердно занималась древнею русскою историею; ей было тяжело, что не все русские области войдут в состав Всероссийской империи, останутся за чужими стольные города знаменитых русских князей, но она рассчитывала, что со временем можно будет выменять их у Австрии на турецкие области».

Россия стала самой уважаемой страной Европы. Ее боялись, с ней искали союза, ее просили о помощи, с ней связывали надежды на избавление от чужеземного ига. Князь А.А. Безбородко (во времена Екатерины II в его руках фактически была сосредоточена внешняя политика России, а во времена Павла I получил должность канцлера) напутствовал молодых дипломатов: «Не знаю, как будет при вас, а при нас ни одна пушка в Европе без позволения нашего выпалить не смела».

«Так изображал международное положение России со времен Петра I до Екатерины II руководитель ее внешней политики Н. Панин, хорошо знавший политическую историю Европы своего века, – пишет В.О. Ключевский. – Международная улица России по‑прежнему оставалась тесна, ограничиваясь шведскими и польскими тревогами да турецко‑татарскими опасностями: Швеция помышляла об отместке и начиналась недалеко за Петербургом; Польша стояла на Днепре; ни одного русского корабля не было на Черном море, по северному побережью его господствовали турки и татары, отнимая у России южную степь и грозя ей разбойничьими набегами. Тяжелое чувство учеников, во всем отставших от своих западных учителей, еще более удручало национальный дух. Прошло 34 года царствования Екатерины, и Польши не существовало, южная степь превратилась в Новороссию, Крым стал русскою областью, между Днепром и Днестром не осталось и пяди турецкой земли, контр‑адмирал Ушаков с черноморским флотом, в 1791 г. дравшийся с турками недалеко от Константинополя, семь лет спустя вошел в Босфор защитником Турции, а в Швеции только душевно нездоровые люди, вроде короля Густава IV, продолжали думать об отместке. Международный горизонт России раздвинулся дальше ее новых пределов, и за ними открылись ослепительные перспективы, какие со времени Петра I едва ли представлялись самому воспаленному русскому глазу: взятие Константинополя, освобождение христианских народностей Балканского полуострова, разрушение Турции, восстановление Византийской империи».

Да! У Екатерины был реальный план восстановления государства, уничтоженного турками в 1453 г. – он получил название Греческого проекта.

Вынашивалась эта грандиозная идея много лет. В 1779 г. у Екатерины родился второй внук и его назвали Константином. Имя было выбрано не случайно. Дело в том, что основателем Константинополя считался император Константин, последний император тоже носил это имя; и согласно передававшемуся из уст в уста пророчеству, восстановить Византийское государство должен государь по имени Константин. Малолетний внук Екатерины прилежно изучал греческий язык и византийскую историю, даже не подозревая, с какой целью предполагалось использовать его приобретаемые знания.

К 1781 г. обнаружилось множество общих интересов у России и Австрии; главное – у них был общий опасный враг в лице Турции. В рамках борьбы с ним и возник Греческий проект. Согласно этому плану, турки совместными усилиями России и Австрии должны быть изгнаны из Европы. На землях Бессарабии, Молдавии и Валахии планировалось создание государства, названного по имени древней римской провинции – Дакия. Возглавить Дакию должен был ни кто иной, как внук Екатерины – Константин, при условии, что он откажется от наследования российской короны. Великие князья Павел Петрович и его сын Александр, в свою очередь, должны были поклясться, что не будут претендовать на константинопольский престол. (Видимо, для того принесены такие обещания, чтобы не испугать Австрию расширением границ России на Запад.)

Дакия был лишь началом грандиозного проекта. Екатерина выражала надежду, что австрийский император Иосиф II в случае благоприятного развития войны с Турцией, «не откажется помочь… в восстановлении древнегреческой монархии на развалинах павшего варварского правления, ныне здесь господствующего, при взятии мною на себя обязательства поддерживать независимость этой восстановленной монархии от моей».

Переговоры проходили в обстановке строгой секретности, но, как всегда бывает, недостаточно секретной для пронырливых шпионов. Часть выплывшей наружу информации привела в ужас остальную Европу. Прусский король Фридрих II писал своему посланнику в Петербурге графу Герцу 2 апреля 1782 г., ссылаясь сведения, полученные из Венеции: «Продолжают поступать довольно противоречивые новости о том, что оба императорских двора уже согласовали между собой раздел завоеваний, которые они намереваются сделать. Говорят, что не только Белград, но и часть Фракии, Молдавии и Валахии должны отойти венскому двору. Я, однако, с трудом верю, чтобы императрица так плохо позаботилась о собственных интересах и была готова отдать большинство обломков Турецкой империи австрийцам, за исключением Константинополя и Адрианополя… Франция, которая также что‑то прознала об этом проекте двух императорских дворов, бьет тревогу в Турции, и в случае если этот проект будет исполняться, она, кажется, решила противиться ему всеми своими силами».

Австрийский император был вынужден поддержать Греческий проект Екатерины, дабы самому не остаться наедине с сильными врагами: Турцией и Пруссией. Сделал это он довольно неохотно и двусмысленно: «Что касается создания нового королевства Дакия с государем греческой религии и утверждением Вашего внука Константина сувереном и императором Греческой империи в Константинополе, то лишь ход войны может все решить; с моей стороны, осуществление всех Ваших замыслов не встретит затруднения, если они будут сочетаться и соединяться с тем, что я считаю достойным».

Что же помешало осуществить Греческий проект?

Во‑первых, традиционная жадность Австрии, повергнувшая в ужас Россию и Пруссию еще во время первого раздела Речи Посполитой. Теперь австрийцы желали получить обширнейшие территории на Балканах с выходом к Адриатике, а именно: город Хотин для прикрытия Галиции и Буковины, часть Валахии, Северную Сербию с Белградом, часть Боснии и Герцеговины, и даже венецианские владения Истрию и Далмацию. Венеции предполагалось компенсировать отнятые земли за счет полуострова Морея, островов Кипр, Крит и ряда других из Греческого архипелага.

Венецианцам едва ли понравились бы подобные манипуляции с их владениями, а ведь Венецию Россия всегда считала союзницей в борьбе с турками. К тому же, Россия позиционировала себя, как освободительница православных народов, а они из‑под власти турецкой лишь переходили под власть австрийскую – также не совсем родственную им в религиозном отношении.

Во‑вторых, страх перед остальной Европой, на глазах которой пришлось бы отрывать жирные ее куски. Не стоит излагать все тонкости тогдашней международной ситуации; отметим, что главный страх Австрии доставляла ее давняя соперница – Пруссия. И он не был безосновательным. Австрия потребовала от России, чтобы та держала в Польше вдоль Вислы и Варты корпус из 40 тысяч человек, готовый атаковать владения короля Пруссии. Сама же обещала выставить для совместных действий против турок от 60 до 80 тысяч солдат. Обещать – еще не значит выставить. Получалось, что Россия основную нагрузку в Греческом проекте брала на себя, а важнейшие дивиденды в случае успеха доставались Австрии.

В‑третьих, союзников отвлекали другие дела (впрочем, немаловажные). В 1783 г. Россия присоединила Крым – последний осколок Золотой Орды и недавний вассал Турции доставлял ей много неприятностей не одно столетие. В том же году был заключен, так называемый, Георгиевский трактат с Восточной Грузией, направленный против Ирана и Турции. Так Россия подбиралась к новому властителю Византийских земель с других сторон, не дожидаясь сомнительной помощи Австрии.

В 1787 г. Турция решилась на ответные шаги: в ультимативной форме она потребовала от России признания своих прав на Грузию и допуска османских консулов в Крым. Разразилась новая русско‑турецкая война (1787–1791 гг.).

У шведов также было много претензий к России. Летом 1788 г. хвастливый Густав III решил, что пришел его звездный час и напал на русские земли. Он надеялся овладеть Эстляндией, Лифляндией, Курляндией, и даже Петербургом. Ничего не завоевав и потерпев поражение в Финляндии, Густав III в 1790 г. был вынужден заключить мир. Россия показала, что способна вести одновременно две войны со своими старыми противниками и побеждать.

Гений Суворова и талант Ушакова не оставили туркам ни единого шанса на победу. А вот союзники – австрийцы – повели себя не лучшим образом. После смерти императора Иосифа II его брат и преемник Леопольд II в августе 1790 г. заключил мир с Турцией. Аппетиты Австрии оказались несоизмеримы с возможностями и желанием воевать. Чтобы сгладить вину, новый австрийский император предложил Екатерине свое посредничество в деле заключения мира с турками. Русская императрица отказалась от подобной помощи. И было затем героическое взятие Измаила, были удачные сражения на Кавказе и успешные действия русского флота. Турки сами запросили мира, который и был подписан в Яссах 29 декабря 1791 г. Согласно ему Россия присоединила Очаков с прилегающей областью, Турция признала Крым за Россией и ее протекторат над Грузией.

Вслед за этим продолжилось решение польского вопроса, вылившееся во второй и третий (1793 и 1795 гг.) Речи Посполитой.

О Греческом проекте Екатерина мечтала до конца своих дней, но воплотить его не хватило жизни.

Екатерина видела, что сын Павел не тот человек, который сможет вести гигантский корабль по имени Россия, а потому готовила к принятию трона любимого внука Александра. Он из вежливости уступил трон отцу, но очередной дворцовый переворот довольно скоро исполнил желание покойной императрицы.

Мы долго руководствовались эпитетами великого русского поэта, давшего весьма нелестную оценку Александру:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда.

Надо принять во внимание, что у императора и поэта были весьма натянутые отношения. Впрочем, любой настоящий поэт ругает власть, а тьма сочинителей, поющих дифирамбы властителю, в ту же тьму и уходят, прожив, впрочем, безбедную жизнь.

Оставим на совести поэта некоторые черты характера и внешности, но вот лукавство подмечено им неспроста. Пожалуй, в чертах Александра присутствовало то самое византийское коварство, которое, мягко маневрируя между препятствиями, позволяло добиваться в нужный момент намеченной цели.

Дипломатом он стал в раннем детстве, потому что самые близкие его родственники – бабушка и отец – всегда находились в состоянии или вражды или неприязни. Юному Александру приходилось по факту рождения находить общий язык с враждующими сторонами.

Наполеон – тонкий знаток человеческих душ, безошибочно выбиравший себе соратников, во время битв угадывавший поведение противника – не до конца понимал характер Александра. В беседе с австрийским дипломатом князем Меттернихом он признается:

«В Императоре Александре есть большая сила очарования, которую испытывает всякий при встрече с ним. Если бы я сам был способен отдаться непосредственно личным впечатлениям, то я привязался бы к нему от всей души, но наряду с его высоким интеллектом и умением очаровывать всех окружающих, в нем есть еще что‑то, чего я даже но сумею точно определить. Поясняя свою мысль, я мог бы еще сказать, что это «что‑то» заключалось в том, что во всем и всегда ему не хватало чего‑нибудь. Страннее всего то, что вы никогда бы не могли заранее определить, чего ему не хватит в данный определенный момент, так как это «что‑то» всегда являлось новым, неожидаемым и противоречивым».

Александр продолжил внешнюю политику Екатерины; ему удалось завершить многие дела, начатые бабушкой. 12 сентября 1801 г. манифест императора объявил, что Восточная Грузия вошла в состав России, царствовавшая династия Багратидов низлагалась. В 1803–1804 гг. к империи Александра была присоединена и Западная Грузия. Действия России затронули интересы Ирана в Закавказье, и это привело к войне между государствами. По праву победителя Александр в 1804–1806 гг. присоединил к России большинство ханств Северного Азербайджана.

Россия, окрепшая во время царствования Екатерины, теперь все чаще мечтала о столице православных христиан – Константинополе. И не только мечтала, но целенаправленно подбиралась к заветным местам. Биограф дома Романовых Н.Д. Чечулин напишет в главе «Внешняя политика Александра I до Отечественной войны»:

«До Екатерины восточный вопрос для русских был вопросом национально‑религиозным: на Черном море мы ничего не имели и желали изгнать турок из Европы. Со времен Екатерины Россия заняла совершенно исключительное положение. Русские консулы играли роль губернаторов в Турции, Черное море считалось морем закрытым, по которому плавали только турецкие и русские суда. В Архипелаге мы имели острова, и Дарданельский пролив был открыт для прохода русских военных кораблей».

Однако на известные проливы претендовала далеко не только Россия, и ей пришлось активно вмешаться в европейские дела, чтобы отстоять свое право на византийское наследие. Она еще некоторое время колебалась: принять сторону выскочки Наполеона, либо выступить с остальной Европой против него. Последнее казалось предпочтительнее, но 20 ноября 1805 г. солнце над Аустерлицем взошло для Наполеона.

И в трудные дни Александра не покидала византийская мечта. В 1806 г. русское правительство ведет переговоры со славянскими народами, подвластными Турции: болгарами, сербами, боснийцами и герцеговинцами; как пишет историк «Александр дал слово маленькой республике Семи Островов, что он не положит сабли своей в ножны, пока не добьется их самостоятельности».

Потом был Тильзитский мир в 1807 г. По мнению историков условия его были унизительными для России, в основном потому, что Россия была вынуждена присоединиться к континентальной блокаде Англии. Что ж, некоторые русские купцы действительно пострадали, но в большей степени блокада принесла неприятностей Лондону. Учитывая, что на тот момент Александр больше всего мечтал о Константинополе, то главным соперником была как раз Англия с самым мощным в мире флотом.

Н.Д. Чечулин считает, что Тильзитский мир был выгоден Александру (с учетом его далеко идущих планов) не меньше чем Наполеону:

«Никто из русских не был свидетелем беседы двух императоров; мог ли Александр полагать, что унижается пред Наполеоном, если рассчитывал через несколько месяцев осуществить грезы Екатерины – стать господином Константинополя и Дарданелл. Честолюбие, желание славы в гораздо большей степени руководило Александром, чем мечта об освобождении народов. Его любимая сестра, Екатерина Павловна, с которой он был особенно откровенен, первоначально вовсе не пришла в негодование от Тильзита; она соглашалась примириться с этим миром, если границами России будут, как утверждают городские слухи, Висла и Дунай, ибо тогда Россия станет неприступна и недоступна! У Александра в кармане уже был договор, в котором границами назначались Торнео и Дунай и были обещаны Босфор и Дарданеллы. Александр рассчитывал на завоевания в Турции, эти успехи примирили бы русское общество и народ с Тильзитом. Вопрос сводился к тому, можно ли было поверить Наполеону?»

Советники Александра единодушно твердили, что корсиканцу нельзя доверять, но Александр упрямо надеялся, вопреки здравому смыслу, что Наполеон поможет ему овладеть заветным Константинополем. Слишком велико было желание Александра исполнить заветную мечту бабушки и всего православного мира. В такой ситуации человеком управляют чувства, а не логическое мышление.

Увы! Глазами, затемненными миражом по имени Константинополь, Александр не заметил простую вещь: французский император являлся не тем человеком, который удовлетворился бы большей частью Западной Европы. Наполеон был из когорты Македонского, Цезаря, Чингисхана: ему был нужен весь мир, и делить планету корсиканец ни с кем не собирался.

Время шло, а «союзник» не только не торопился исполнить обязательства, но даже не вспоминал о них хотя бы ради приличия. Расстроенный Александр настоял на личной встрече с Наполеоном, которая состоялась в сентябре 1808 г. в Эрфурте. Результат ее нетрудно предугадать. «Здесь (в Эрфурте) Александр убедился, что он обманут Наполеоном, – пишет Н.Д. Чечулин, – что Наполеон и не помышлял о походе в Индию через Турцию, что Тильзитом Наполеон воспользовался для завоевания Испании. С этого времени Наполеон, как человек, утратил всякое доверие Александра…»

Александр не отказался от своих целей, он поменял лишь пути их достижения. В Эрфурте они с Наполеоном договорились, что Россия имеет право домогаться на севере всей Финляндии, на юге – княжеств Молдавии и Валахии. К чему Александр и приступил.

Оставшаяся часть Финляндии была отвоевана у Швеции и присоединена к завоеванной при Петре и Елизавете части; о чем возвестил манифест 11 декабря 1811 г.

В результате очередной войны с Турцией (1806–1812 гг.) к России отошла Бессарабия. Когда‑то на ее территории Екатерина планировала создать буферное государство – Дакию. Теперь присоединенная территория получила скромный статус Бессарабской области в составе Российской империи.

Победа над Наполеоном принесла России новое крупное приобретение: согласно решению Венского конгресса (1815 г.) она получила герцогство Варшавское.

В последующий период наступательное движение России будет сдерживать не столько противодействие внешнеполитических сил, сколько внутреннее рабское положение собственного народа, которому ничего не перепадало от блестящих побед и великих приобретений. Во время Отечественной войны 1812 г. сражались плечом к плечу господа и крестьяне, они в равной степени участвовали в изгнании ненавистного врага и отдавали за это жизни. Но вот опасный враг побежден, и народ‑победитель вновь оказался в рабском ярме. Энтузиазм подавляющей части населения угас. Идеального государства не получилось, отчасти по той причине, что если все граждане трудятся на общий успех, то все и рассчитывают получить хотя бы частичку его.

Характеризуя правление Екатерины II, русский историк В.В. Андреев писал:

«Славолюбивая от природы, она знала, в чем состоит истинная слава. Екатерина любила распространять добро и счастье вокруг себя, и желавших этого добра и счастья столпилось столько сотен тысяч вокруг нее, что миллионы, стоявшие позади их, вовсе не видали лучей этого солнца, светившего немногим, а Екатерина не была настолько гениальна, чтобы возвыситься над уровнем окружавшей ее толпы, и дать солнцу ее добрых намерений и гуманности светить всем».

Крепостничество

Эта своеобразная форма рабства появилась на Руси давно. Не будем выяснять причины этого явления… Впрочем, простое и понятное объяснение напрашивается сразу: всегда был соблазн получить бесплатную рабочую силу, и, в конце концов, сильные и слабые граждане разделились на господ и рабов. Так жила вся Европа, а в России, по определению, сильный человек не мог быть добрым: либо сам угнетай, либо тебя уничтожат. Как ни странно, образованные умы не слишком‑то и задумывались над скотским положением своего народа до войны 1812 г.

«Глубокая юридическая и нравственная пропасть лежала между древнерусским барином и его холопом: последний был для первого по закону не лицом, а простою вещью, ― описывает ситуацию русский историк В.О. Ключевский. ― Следуя исконному туземному обычаю, а может быть, и греко‑римскому праву, не вменявшему в преступление смерти раба от побоев господина, русское законодательство еще в XIV в. провозглашало, что если господин «огрешится», неудачным ударом убьет своего холопа или холопку, за это его не подвергать суду и ответственности. Церковь долго и напрасно вопияла против такого отношения к крепостным людям».

В одном можно не согласиться с русским историком: Рим более всего ценил свободу собственных граждан, и законодательство и традиция не могли допустить даже возможности того, чтобы гражданин стал рабом гражданина. Разучившиеся работать плебеи жили подачками государства, иногда, в трудные для города времена, умирали от голода на его улицах, но умирали с сознанием того, что они свободные граждане великого Рима. Никто не мог сделать обреченных сограждан своими рабами, хотя бы для того чтобы их спасти.

Крепостничество пришло в Россию из феодальной Европы; из считавшихся при Петре I передовыми Англии, Франции, Испании приползло в Россию рабство с его совершенно диким «правом первой ночи» ― символом полной зависимости крестьянина от сеньора. (Такой мерзостью брезговали даже римские рабовладельцы). И если испанский король еще в XV указом запрещал сеньорам проводить первую ночь с женами своих крестьян, то в России подобные случаи встречаются в XIX в.

Позиция русской церкви в крепостном вопросе была двоякой. Она не только «вопияла» против такого отношения к людям, но и сама являлась крепостником. Монастырям принадлежало множество деревень…

Историки, классифицирующие русское государство, как монархию восточного типа, подразумевают, что эта разновидность рабства должна была достаться России от Византии. Последняя, в свою очередь, многое брала у восточных цивилизаций ― с их традиционной покорностью господину. Но подчинение ― не есть рабство, и арабский Восток был далек от мысли превратить своих крестьян в рабов.

У византийцев действительно часть сельского населения находилась в некоторой зависимости от крупных землевладельцев. Как и во всем мире, последние стремились прибрать к рукам наделы мелких собственников, и беднякам ничего не оставалось, как трудиться уже на чужом поле.

Однако императоры воспринимали это не как благо, но как беду. Юстиниан в своих новеллах выказывает озабоченность тем, что граждане попадают в личную и имущественную зависимость отнюдь не от государства, которое лишается своих налогоплательщиков и воинов. Высшие власти Византии всеми доступными средствами пытаются остановить процесс и даже повернуть его вспять. Некоторые исследователи считают, что после реформ, предпринятых в VIII в. императорами‑иконоборцами, произошло полное уничтожение крепостной зависимости. С появлением на троне слабых императоров, усиливался произвол крупных земельных собственников. Тем не менее, верховная власть всеми способами старалась увеличить число свободных землепользователей.

Одним из путей исправления ситуации явилось создание воинских участков. (Свободных и относительно процветающих собственников столетие за столетием взращивал Рим, Россия искала и находила опору самодержавию в казачестве.)

Византия еще в VIII в. осознала порочность складывающейся системы землепользования, Россия придет к подобным выводам лишь в XIX в. Не все было хорошо и в Византии, но государство понимало зло и боролось с ним.

Шарль Диль, исследуя земельные отношения Византии IX и X вв., обратил внимание на слой так называемых париков, живших в государственных имениях, в имениях крупных светских владельцев, а также на землях церквей и монастырей. Близкими им по положению были группы варваров, осевшие в империи и получившие земельные наделы для обработки. Французский историк выделил следующие общие черты в положении париков: «люди обосновались на не принадлежащей им земле, которую они обрабатывают; они прикреплены к этой земле и не имеют права ее покинуть; с другой стороны, землевладелец не может удалить их с земли. Парики не платят земельного налога, который вносится землевладельцем. Но на них лежат довольно тяжелые повинности, перечисляемые во многих императорских указах. Они пользуются некоторыми привилегиями на основе специального права париков и порой оказываются в лучшем положении, чем свободные крестьяне». В любом случае византийским крепостным не грозило массовое обезземеливание по примеру английских, они не знали позорного права первой ночи и не подвергались жестоким истязаниям со стороны собственников земли, ― они оставались людьми, а не говорящими орудиями.

Лично свободные мелкие земельные собственники существовали на протяжении всей истории Византии, вплоть до ее падения в 1453 г. Императоры прилагали все усилия, чтобы их сохранить и увеличить, ибо закабаление крестьян не только подрывало экономическую мощь центральной власти, но и политическую: крупные землевладельцы пытались приобрести статус государства в государстве. Картина нам знакомая по средневековой Европе, но только Византии удалось избежать дробления на уделы.

Пока существовала Византия, крепостничество не могло пустить прочные корни и на русской земле. Лишь в 1497 г. Судебник Ивана III ограничивает право перехода крестьян от одного феодала к другому Юрьевым днем. Почти через 100 лет ― 1581 г. ― будет отменен и Юрьев день. Каждый царь, следующий за Иваном III, что‑то делал для превращения крестьян в рабов; и Русь пришла к своему позору: несколько столетий людей продавали, словно вещи, меняли на борзых и проигрывали в карты.

Русские мужики отличались удивительным терпением. Это они отразили нашествие Наполеона, вернули Западной Европе независимость и… опять очутились в жестоком рабстве. Великая победа сыграла злую шутку в судьбе русского крестьянина, ибо убедила царя и его окружение, что менять ничего не стоит.

Позорное состояние героев заставило задуматься часть совестливого дворянства. Но декабристское движение было успешно разгромлено, а внутренняя политика стала руководствоваться теорией «официальной народности». Изложивший ее в 1832 г. С.С. Уваров пытался подать крепостное право, как совершенно естественное явление, жизненно необходимое России. Лишь поражение в Крымской войне (1853–1856 гг.) показало, что страна, стоящая двумя ногами в диком рабстве не может противостоять государствам, находящимся на ступеньку выше в общественно‑экономическом развитии. Увы! Даже патриотизм, всегда спасавший Россию, не смог преломить ситуацию. А ведь он имел место и в этой войне; только один факт: героическая оборона Севастополя длилась 349 дней.

России несказанно повезло с царем‑реформатором. 19 февраля 1961 г. Александр II (1855–1881 гг.) отменил крепостное право. Он постарался устроить так, чтобы и волки были сыты и овцы целы: крестьяне освобождались с землей, а дворяне получали денежную компенсацию.

Неутомимый царь за два десятилетия превратил Россию в передовое европейское государство. Изменения пришли во все сферы: активно проводилась военная реформа, затем последовала реформа народного и высшего образования, земская и судебная реформы, была ограничена цензура… Преобразования происходили отнюдь не с колоссальным напряжением сил и огромными жертвами, как во времена Петра Алексеевича или Ивана Грозного, наоборот, они улучшили положение всех сословий России. То были реформы для граждан, а не за счет граждан и непонятно для кого, как бывало прежде и еще будет в истории России.

Либеральный император даже собирался поделиться самодержавной властью. Министр внутренних дел Лорис‑Меликов подготовил проект о привлечении представителей общества к рассмотрению некоторых государственных вопросов. В общем, Александр II взял курс на конституционную монархию. Проект Лорис‑Меликова он одобрил и вынес на обсуждение на заседании Совета Министров. Оно должно было состояться 4 марта 1881 г.

1 марта 1881 г. в карету Александра II, которая направлялась к Зимнему дворцу, полетела бомба. Ее бросил народоволец Рысаков. Бомба взорвалась возле кареты; несколько человек было ранено взрывом, но император не пострадал. Это было шестое покушение на него, и Александр успел привыкнуть к тому, что его постоянно пытаются убить. Он покинул карету без тени страха на лице и приблизился к месту взрыва. На вопрос окруживших офицеров, не ранен ли он, Александр ответил: «Слава Богу, я уцелел, но вот…». Император указал на корчившихся от боли раненых; даже в минуту смертельной опасности он продолжал заботиться о своих подданных. Более того, император пытается спасти неудачника‑террориста от суда Линча. В это время другой член «Народной воли» Гриневицкий бросает бомбу прямо под ноги императора. Александра II с оторванными до колен ногами привезли в Зимний дворец, но через несколько часов самый гуманнейший из русских царей скончался от потери крови.

Парадокс. Римляне убивали тиранов, русские уничтожают лучших из лучших, а отечественные тираны умирают своей смертью. Зачем же народовольцам убивать императора, сделавшего столько добра России и ее гражданам??? Тем более Россия встала на путь демократизации. Пожалуй, тут все просто: император отнимал «хлеб» у революционеров, своими реформами он лишал их деятельность всякого смысла. И еще, как всякого гениального человека, Александра не могла минуть банальная зависть и ненависть ― глупые, беспричинные чувства в России нашли питательную среду, и со временем они вырастут до невероятных размеров. Эти чувства в конечном итоге оставят Россию без элиты, ― погибнут, либо будут вынуждены бежать все, кто отличается от толпы.

Добро в России наказуемо

Николая II (1894–1917 гг.) ― последнего русского императора ― ругают все, кому не лень; не способный к управлению, неудачливый ― самые вежливые прилагательные, что прикладывают к имени расстрелянного русского царя. А ведь он провел реформы, которых и по сей день добиваются демократы многих стран мира. 17 октября 1905 г. царь подписал Манифест, провозгласивший «незыблемые основы гражданской свободы» и образование законодательного органа ― Думы. Удивительно! Сегодняшнее российское правительство обвиняют в тоталитаризме, а Николая, лишь немного поделившегося своей самодержавной властью, называют мягкотелым.

При своей политической осторожности и миролюбии, император был проницательным человеком. «Я имею всегда одну цель перед собой: благо родины», ― писал Николай Столыпину, и ради этого блага, он был готов пожертвовать своими принципами, изменить свои привычки. Он желал войны с Германией до победного конца, но не затем, чтобы обрести славу, ― уже в ноябре 1914 г. он предвидел возможность Второй мировой войны.

«Самое главное, что мы должны установить, это ― уничтожение германского милитаризма, конец того кошмара, в котором Германия нас держит вот уже больше сорока лет, ― произнес Николай в беседе с французским посланником. ― Нужно отнять у германского народа всякую возможность реванша. Если мы дадим себя разжалобить ― это будет новая война через немного времени».

Николай II был не похож Ивана Грозного или Петра Алексеевича. Русской бедой стало то, что трон достался просто замечательному человеку. «Император меня встречает со свойственной ему приветливостью, радушно и немного застенчиво», ― рассказывает французский посланник. Застенчивость ― для царя это уже слишком…

Россияне принимали только тех царей, что секли их розгами и рубили головы; добрых царей принято на Руси убивать. Желание царя улучшить жизнь подданных воспринималось как слабость; его Манифест явился маленьким камешком в горах, вызвавшим лавину.

О добром царе всегда мечтали на Руси, его образ мы находим в сказках, но русскому человеку всегда мало, когда дают.

Во времена Николая II государство развивалось, увеличивалась экономическая мощь и росло благосостояние населения. Но… Следуя традиции советской истории, принято сосредотачиваться исключительно на проблемах того времени. Бесспорно, они были ― большие и малые, как у любого государства, но они решались. На правление Николая приходится деятельность блестящих государственных мужей: Столыпина, Витте, Победоносцева; а ведь одна из главнейших задач государя (президента) ― найти хороших помощников.

Николаю II ставят в вину хозяйничанье Распутина в императорском дворце. Старец сей обладал огромной магнетической силой, и он был необходим российскому императору, но совершенно для других целей, нежели управление государством. Дело в том, что сын императора ― Алексей ― был поражен неизлечимой болезнью ― гемофилией. Периодически царевич испытывал невыносимые боли, и ни один доктор не мог ему помочь. Только у Распутина с помощью гипноза или другого необыкновенного способа получалось облегчить муки Алексея. Распутин мог остановить кровь, которая не сворачивалась,… даже на расстоянии. Ради сына, которого император безумно любил, приходилось терпеть выходки взбалмошного пророка.

Весьма нечестно возлагать на последнего императора ответственность за давку на Ходынском поле, за неудачи в Русско‑Японской войне, за Кровавое воскресение. Можно, конечно, спросить с давно почившего мученика за некоторые неудачи в 1‑й Мировой войне. Николай II действительно принял на себя верховное главнокомандование в августе 1915 г. Император решился на этот шаг в сложнейший для России момент, когда война велась на ее территории, многие солдаты воевали без винтовок ― их не хватало, в войсках место традиционного патриотизма заняли паника и страх, а общие потери русских составили около 1,5 млн. человек.

Император решился на этот поступок, потому что чувствовал себя обязанным быть с армией и народом, потому что Отечество находилось в опасности. Члены императорской семьи и лучшие люди последовали примеру царя; княжны шли служить сестрами милосердия в действующую армию, и холеными руками стирали окровавленные солдатские бинты. Николай II обновил военное и гражданское руководство. Хотя и медленно, однако положение начало улучшаться. Значительно увеличился выпуск снарядов и винтовок, столь необходимых действующей армии. В ноябре 1915 г. русская армия перешла в наступление в Курляндии. В следующем году Россия успешно сражается с Турцией, а на Западном фронте ― знаменитый Брусиловский прорыв.

Страна выстояла, на горизонте замаячила новая Византия: почти реальными стали планы объединения православных народов под эгидой Москвы.

Да! Россия даже обрадовалась, когда 29 октября 1914 г. турецкие корабли совершили нападение на одесский порт. Особенно сильный взрыв эмоций произошел в Москве; по словам очевидца, «в опьяняющей атмосфере Кремля пробудились вновь все романтические утопии славянофильства,… идея провиденциальной мировой миссии России возбуждает в эти дни умы москвичей». Один только император не потерял голову, получив повод для войны.

Министр иностранных дел Сазонов среди всеобщей эйфории произнес в разговоре с французским послом Морисом Палеологом:

– Его величество решил не отвлекать ни одного человека с германского фронта. Прежде всего нам нужно победить Германию. Поражение Германии неизбежно повлечет за собою гибель Турции. Итак, мы ограничимся возможно меньшей завесой против нападений турецких армий и флота.

Все же Николаю II пришлось учитывать настроение общества. Публичный ответ на турецкую агрессию последовал через несколько дней. Вот запись в дневнике французского посла, сделанная 2 ноября 1914 г.:

«Император Николай обратился с манифестом к своему народу:

«…Предводимый германцами турецкий флот осмелился вероломно напасть на наше Черноморское побережье… Вместе со всем народом русским мы непреклонно верим, что нынешнее безрассудное вмешательство Турции в военные действия только ускорит роковой для нее ход событий и откроет России путь к разрешению завещанных ей предками исторических задач на берегах Черного моря».

Я (Морис Палеолог) спрашиваю Сазонова, что значит эта последняя фраза, как будто извлеченная из сивиллиных книг.

– Мы будем принуждены, ― отвечает он, ― заставить Турцию дорого заплатить за ее теперешнее затмение… Нам нужно получить прочные гарантии по отношению к Босфору. Что касается Константинополя, то я лично не желал бы изгнания из него турок. Я бы ограничился тем, что оставил бы им старый византийский город с большим огородом вокруг. Но не более».

Любопытно, что в 1914 г., когда русская армия несла огромнейшие потери на германском фронте, общество будоражат мечты о Константинополе. Под 27 декабря 1914 г. в дневнике Мориса Палеолога имеется следующая запись:

«Все лица, которые приближались к императору в Москве, говорили ему о Константинополе и все высказывались одинаково: «Приобретение проливов представляет собой для империи жизненный интерес и превосходит все территориальные выгоды, которые Россия могла бы получить в ущерб Германии или Австрии… Объявление Босфора и Дарданелл нейтральными было бы решением неполным, не настоящим, чреватым опасностями в будущем… Константинополь должен быть русским городом… Черное море должно стать русским озером»…

Французский фабрикант, который приехал из Харькова и Одессы, передает мне, что там иначе не говорят».

Россию настолько захватил византийский мираж, что общественное мнение равнодушно восприняло потерю Восточной Пруссии, и даже во время германского наступления только возрос аппетит в отношении турецких владений. Царь все больше сближался с подданными в восточном вопросе. 3 марта 1915 г. он объявил французскому послу: «Я радикально разрешу проблему Константинополя и проливов… Город Константинополь и Южная Фракия должны быть присоединены к моей империи. Впрочем, я допущу для управления городом особый режим, который бы принял во внимание иностранные интересы…»

Англия согласилась с планами Николая II, теперь он добивался одобрения Франции. Казалось бы, не время заниматься проливами в Средиземном море, но, с другой стороны, византийская мечта отвлекала общество от поражений на главном фронте.

В 1916 г. Николай II, учитывая настроения своих подданных, повел широкомасштабное наступление на Турцию. Война с этим противником складывалась для России удачно. Русская армия, действовавшая на Кавказе, в феврале овладела Эрзерумом. 5 апреля 1916 г. новый грандиозный успех ― пал древний Трапезунд (Трабзон). Город этот основали греки в 7 в. до н. э., с 63 г. до н. э. он становится одним из важнейших городов римской провинции Понт и Вифиния, а с 5‑го по начало 13‑го в. Трапезунд находится в составе Византии. Когда в 1204 г. крестоносцы захватили Константинополь, Трапезунд объявил себя столицей Византийской империи. Побывав во власти двух Римов, город покорился и Риму Третьему. Русские археологи не могли упустить такой шанс; вокруг шли бои а группа историков во главе с академиком Федором Ивановичем Успенским окунулась в византийский мир. Здесь, в древних церквях, переделанных в мечети, сохранились останки византийских императоров… Успенский не собирался надолго задерживаться в Трапезунде, он надеялся вскоре приступить к раскопкам в Константинополе.

Захват Трапезунда заставил Англию и Францию подписать соглашение с Россией о передачи ей после войны Босфора и Дарданелл. Заветная мечта ― Константинополь ― как никогда был близок к России. Военная операция по захвату проливов планировалась на 1917 г.

И тут случилась катастрофа, которая стерла с лица земли ту Россию, которую знал весь мир. Уинстон Черчилль ― один из столпов мировой политики ― с болью и состраданием даст оценку произошедшему:

«Несомненно, что ни к одной стране судьба не была столь жестока, как к России. Ее корабль пошел на дно, когда был виден порт».

Да! Страна устала от войны. Но оставалось только взять победу. Появление большевиков, обещавших чудесным образом мир, было выгодно лишь обреченной Германии. Эта страна не всегда побеждала на полях сражений, но во все времена на должном уровне вела тайную войну. Вот запись в дневнике Мориса Палеолога от 21 января 1915 г.:

«Мирная пропаганда, которую Германия так деятельно ведет в Петрограде, свирепствует также в армиях на фронте. В нескольких пунктах захвачены прокламации, составленные на русском языке, подстрекающие солдат не сражаться больше и утверждающие, что император Николай, в своем отеческом сердце, вполне склонен к мысли о мире».

И кто в России продолжил дело немецких пропагандистов и агитаторов? Правильно! Есть такая партия…

Германия на протяжении всей войны искала способы нейтрализовать Россию, рассорить ее с остальными союзниками. И партия Ленина выполнила главнейшую задачу германской дипломатии.

Большевики заключили позорный мир, пожертвовав огромнейшими территориями, но отдохнуть от битв России не довелось. Гражданская война по определению более ужасная, чем война с внешним противником, ― а в России она носила характер гиперкатастрофы. У Германии, благодаря великолепному мирному договору с большевистской Россией, остались силы для последующего реванша.

«Я вижу Россию революционную, к которой с пренебрежением стали относиться союзники и для которой у них не нашлось даже места во время мирных переговоров, ― с горечью вспоминает генерал П.Г. Курлов, успевший послужить трем русским императорам. ― Я вижу Россию разоренную, залитую кровью и как бы вычеркнутую из списка не только великих, но и просто цивилизованных государств».

«Россия

―

не западная страна и не будет ею никогда»

Французский посланник и личный друг президента Пуанкаре, Морис Палеолог, любил беседовать с разными людьми. Он непременно заносил в дневник самое интересное из личных встреч. Запись, сделанная 27 января 1915 г. не потеряла актуальности и сегодня, ― спустя почти 100 лет. Собеседником француза стал «почтенный и симпатичный Куломзин, статс‑секретарь, кавалер знаменитого ордена Святого Андрея». Возраст этого служаки приближался к восьмидесяти годам. Состарившийся на самых высоких должностях, он сохранил ясность ума, и, как говорит Палеолог, был полон опыта, благоразумия и доброты.

Разговор зашел о внутренней политике. Представитель французской республики боялся потерять Россию, как союзника в войне, и проявлял интерес ко всем сторонам жизни приютившей его страны и к ее перспективам:

«Я не скрываю от него (Куломзина), что обеспокоен недовольством, которое обнаруживается со всех сторон, во всех классах общества. Он мне жалуется, что состояние общественного мнения также его заботит и что реформы необходимы; но он прибавляет с уверенностью, которая меня поражает:

– Но реформы, о которых я думаю и для изложения которых потребовалось бы слишком много времени, не имеют ничего общего с теми, которых требуют наши конституционалисты‑демократы Думы и еще менее ― простите мою откровенность ― с теми, которые так настоятельно нам рекомендуют некоторые публицисты Запада. Россия ― не западная страна и не будет ею никогда. Весь наш национальный характер противоречит вашим политическим методам. Реформы, о которых я думаю, внушаются, напротив, двумя принципами, которые являются столпами нашего нынешнего режима и которые надо поддерживать во что бы то ни стало: это ― самодержавие и православие… Не теряйте никогда из виду того, что император получил свою власть от самого Бога, через миропомазание, и что он не только глава русского государства, но еще и верховный правитель православной церкви, высочайший властелин святейшего синода. Разделение власти гражданской и церковной, которое кажется вам естественным во Франции, ― невозможно у нас: оно было бы противно всему нашему историческому развитию. Царизм и православие связаны друг с другом неразрывными узами, узами божественного права. Царь также не может отказаться от абсолютизма, как отречься от православной веры… Вне самодержавия и православия остается только место для революции. А под революцией я подразумеваю анархию, полное разрушение России. У нас революция может быть только разрушительной и анархической».

Еще одно любопытное интервью Морис Палеолог взял 13 ноября 1915 г. у князя В. Среди прочего эта таинственная особа произнесла:

«Русский народ самый покорный из всех, когда им сурово повелевают; но он неспособен управлять сам собою. Как только у него ослабляют узду, он впадает в анархию. Вся наша история доказывает это. Он нуждается в повелителе, в неограниченном повелителе: он идет прямо только тогда, когда он чувствует над своей головой железный кулак. Малейшая свобода его опьяняет. Вы не измените его природы: есть люди, которые бывают пьяны после того, как выпили один стакан вина. Может быть, это происходит у нас от долгого татарского владычества. Но это так. Нами никогда не будут управлять по английским методам… Нет, никогда парламентаризм не укоренится у нас».

Для Николая II примером служил не Петр I, а отец этого самодержца ― Алексей Михайлович, заботившийся о сохранении древних русских традиций. Но чужая культура, чуждые идеи все глубже и глубже вторгались в русскую жизнь. Ими заражалось ближайшее окружение царя, а также русская интеллигенция, всегда готовая впитывать новые веяния, словно губка. Большая часть ее склонялась к западной либеральной модели государства, меньшая ― окунулось в новомодное течение ― марксизм. Ко всему русскому образованные умы относились как к просроченному продукту ― с плохо скрываемым презрением. Все жаждали реформ, не понимая, что желают собственной гибели. (И в советское время реформы будут приносить больше вреда, чем пользы; достанется и отцам‑преобразователям. Хрущевская оттепель приведет к смене лидера, а горбачевская перестройка, кроме того, к распаду империи и концу социалистического лагеря. Не правильно понимает русский народ всякое послабление!)

В России всегда случалось то, чего больше всего боялись. Российский крест во все времена был тяжел, ― его мог нести только необыкновенно мужественный народ. К власти пришли люди, которые прикрываясь марксистскими идеями, обещали построить самое справедливое общество. Минует 13 лет после Октябрьского переворота, и Ортега‑и‑Гассет даст следующую оценку этому событию:

«В каждом историческом камуфляже два слоя: глубинный ― подлинный, основной; и поверхностный ― мнимый, случайный. Москва прикрывается тонкой пленкой европейских идей ― марксизмом, созданным в Европе применительно к европейским делам и проблемам. Под этой пленкой ― народ, который отличается от Европы не только этнически, но, что еще важнее, по возрасту; народ еще не перебродивший, молодой. Если бы марксизм победил в России, где нет никакой индустрии, это было бы величайшим парадоксом, какой только может случиться с марксизмом. Но этого парадокса нет, так как нет победы. Россия настолько же марксистская, насколько германцы Священной Римской империи были римлянами».

Карл Маркс, видимо, не единожды перевернулся в гробу, наблюдая из иного мира, как мир реальный обходится с его учением. Он исключал всякую возможность, что призрак коммунизма, бродивший по Европе, окажется в России. Главный теоретик коммунистов предполагал, что переход к новой формации осуществится только после победы капитализма во всем мире. И уж никак невозможна пролетарская революция в одной отдельно взятой стране.

Социализм не пришел, его силой притащили в кандалах и под винтовочными стволами в Россию, а потом социализм строили в странах, где феодализм полностью не победил первобытнообщинный строй; за социализм сражались банды латиноамериканских наркобаронов, монгольские пастухи, китайские крестьяне… кто угодно, но не только не сознательный пролетариат, как полагалось по марксистскому учению. Один из биографов Маркса метко заметил: «Участь его трудов показывает, как, стремясь к самой лучшей мечте, можно стать основоположником самого худшего варварства…»

После катастрофы. Четвертый Рим

Это конец, но не гибель

«И сказал Господь: вопль Содомский и Гоморрский, велик он, и грех их, тяжел он весьма;

…

И подошел Авраам и сказал: неужели Ты погубишь праведного с нечестивым?

Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем?

…

Господь сказал: если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу все место сие.

…

Авраам сказал: да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять? Он сказал: не истреблю ради десяти».

(Библия, Бытие, гл.18.)

Третьего Рима не стало. Российская империя погибла в огне гражданской войны. К власти пришли люди, которые ничего общего не имели с прежней Россией; они методично и последовательно уничтожали все, что напоминало о тысячелетней истории.

Прежде всего, большевики поспешили избавиться от главного столпа, на котором стояла Россия, и который с тех пор стал именоваться опиумом народа. Задуманное удалось поразительно легко. И дело не только в том, что русские люди, как обычно, приняли силу (большевики ведь свою агитацию подкрепляли маузером, и, не задумываясь, пускали его в ход). Огромную помощь безбожной власти оказал… русский царь Петр I Великий.

2 декабря 1915 г. в дневнике Мориса Палеолога появился любопытный диалог. Французский посол обсуждал с неким крупным землевладельцем С. проблему полной дискредитации русского духовенства в народных массах:

«После минутного раздумья С. мне ответил:

– Это ― вина, непростительная вина Петра Великого.

– Каким же образом?

– Вы знаете, Петр Великий упразднил престол московского патриарха и заменил его побочным учреждением ― святейшим синодом; его целью, которой он не скрывал, было ― поработить православную церковь. Он успел в этом даже слишком хорошо. При таком деспотическом решении церковь не только потеряла независимость и влияние; она теперь задыхается в тисках бюрократизма; день ото дня жизнь от нее отлетает. Народ все больше смотрит на священников, как на правительственных чиновников, на полицейских, и с презрением от них отходит. Со своей стороны духовенство становится замкнутой кастой, без чувства чести, без образования, без соприкосновения с великими течениями нашего века. В то же время высшие классы обращаются к религиозному равнодушию, а иные души, охваченные аскетическими или мистическими чувствами, ищут для них удовлетворения в сектантских заблуждениях. Скоро от официальной церкви останется только ее формализм, ее обрядность, ее пышные церемонии, ее несравненные песнопения: она будет телом без души».

Потому так легко удалось закрыть церкви, сделать православную страну крупнейшим в мире очагом атеизма, ― как ни странно, народ был готов к таким переменам. Все же, адский план не был реализован в чистом виде, кое‑где народ защитил свои храмы, многие церкви спасла их древность ― Советскому Союзу, не хотелось выглядеть варварской страной перед лицом мирового сообщества, подобно афганским талибам, расстрелявшим из танков статуи Буды.

Но вот пришла настоящая опасность, и о Боге вспомнили даже те, кто взрывал или приказывал взрывать храмы. Когда немецко‑фашистские войска стояли у ворот Москвы, самолет со святой иконой облетел город по кругу. И наследница Рима и Константинополя выстояла. В ней нашлось десять праведников.

Даже немцы, презирающие и славян, и православие, понимали огромную силу религии. На оккупированной территории они разрешали открывать храмы. Эффект был потрясающим и чудовищным: более миллиона граждан Советского Союза встало на сторону врага, с которым у них не могло быть ничего общего. Предатели не разделяли человеконенавистническую идеологию новых хозяев, ― то была нестандартная (как и все порывы русской души) форма протеста. Урок не пойдет впрок советской власти, с мазохистским упорством она упрямо наступала на те же грабли. На освобожденных территориях церкви вновь станут использоваться не по назначению: лучшим для них вариантом будет музей атеизма, а многочисленным деревенским церквям уготована судьба стать хранилищами колхозного зерна.

Страна шла вперед, напрягая последние силы для восстановления разрушенной многими войнами экономики… индустриализация, коллективизация… Были успехи, но обещанное светлое будущее так и не стало настоящим.

Господь добр, он всегда дает шанс. Вопреки знаменитому пророчеству Филофея, Москва не погибла с концом Третьего Рима. На его руинах встал Четвертый Рим. Ругая и проклиная имперскую политику царской России, Советский Союз, сам того не сознавая, широко и часто использовал византийский опыт.

Вселенская империя по‑большевистски

О всемирном государстве рабочих и крестьян большевики мечтали не менее страстно, чем Александр Македонский о власти над миром. Идеи эти имели мало общего с византийской мечтой о вселенской империи, план объединения всех жителей планеты в коммунистическое сообщество принадлежал Марксу. Но тем не менее…

Большевистские лидеры, при всем своей ненависти к Византии, пошли византийским путем. Вместо связывавшего народы православия, появился лозунг: «Пролетарии всех стран соединяйтесь».

Широкомасштабные планы Ленина не были столь утопичны, как могло показаться на первый взгляд. Европу до предела измучила мировая война, многим народам выпало не меньше испытаний, чем русскому. Но только русский народ одинаково склонен к двум крайностям: к слепому повиновению при жестокой власти и к бунту при либеральном правительстве. Увы! Европейские народы более разумно пользовались свободами, и не спешили пускать в ход ружье, коль оно завелось в доме; не спешили идти отнимать силой кусок хлеба у соседа, а предпочитали заработать. Ленин не сделал поправку на чужой менталитет, и просчитался.

Справедливости ради, заметим, что октябрьский переворот в России стал катализатором для горячих голов на Западе. В марте 1919 г. социал‑демократы пришли к власти в Венгрии. Впоследствии они объединились с коммунистами и принялись строить государство по модели Советской России.

7 апреля 1919 г. Советской Республикой провозглашается Бавария, а спустя пять дней все правительственные органы оказываются под контролем коммунистов. Тотчас последовала национализация банков, заводов, фабрик.

«Когда‑то церковь говорила: «Свет с востока», ― восторженно писал в апреле 1919 г. Лев Троцкий. ― В нашу эпоху с востока началась революция. Из России она перешла в Венгрию, из Венгрии в Баварию и, нет сомнения, пойдет дальше на запад Европы».

Радость была непродолжительной. После национализации помещичьих земель и устройства совхозов в Венгерской Советской Республике начался голод. Недовольны были и крестьяне, не получившие земли, и рабочие, оставшиеся без хлеба. В таких условиях войска Румынии и Чехословакии без особого труда в августе 1919 г. оккупировали Венгрию и передали власть адмиралу Хорти. Еще короче была история Советской Баварии; 1 мая Мюнхен после непродолжительного сопротивления пал.

Большевистская Россия не смогла оказать помощь советским очагам за границей. У нее самой пролетарии не соединялись, а наоборот. Непрочно стоящая на ногах республика была вынуждена провозгласить право наций на самоопределение. В те времена обещалось много и многим, но на практике исполнялся минимум. Первыми воспользовались ситуацией Финляндия и Польша. Стали независимыми Литва, Латвия, Эстония. В 1920 г. Советская Россия протянула братскую руку помощи польским пролетариям, но те эту руку откусили по самый локоть. По Рижскому миру (1921 г.) Россия была вынуждена уступить своей бывшей провинции Западную Беларусь и Западную Украину.

26 января 1924 г. на Всероссийском съезде Советов Сталин еще делал ставку на мировую революцию. В речи, посвященной почившему вождю пролетариата, имелась такая фраза:

«Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам укреплять и расширять союз республик. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы выполним с честью и эту твою заповедь».

Но уже в следующем, 1925 г., был обнародован «гениальный» вывод Сталина о возможности построения социализма в отдельно взятой стране. Пришлось творчески развивать учение Маркса, когда стало ясно, что никакой мировой революции не будет. И еще: прежняя теория мешала налаживать отношения с капиталистическим окружением. Это отнюдь не отказ от намерений распространить свое влияние на весь мир, ― Советская Россия в силу обстоятельств была вынуждена затаиться. Однако лозунг «Пролетарии всех стран соединяйтесь» продолжал красоваться на гербе Советского Союза; до 1943 г. существовала пятая колонна Москвы ― Коминтерн.

Двуликий Янус, похоже, переселился из Рима в Москву, но и он не справлялся со своими обязанностями, потому что здесь думали одно, говорили другое, а делали третье.

Со временем большевистские вожди поняли то, что византийцы познали полторы тысячи лет назад: широкие права национальным анклавам ― это бомба с заведенным часовым механизмом. Византийцы, независимо от национальной принадлежности, гордо именовали себя ромеями, т. е., римлянами. А истоки такой политики можно найти в Библии: «Нет эллина, и нет римлянина…» Поэтому, несмотря на образование Союза Советских Социалистических Республик, национальная политика на деле была необычайно жестокой. Неблагонадежные нации, как крымские татары или чеченцы, меняли свое место жительства на необъятных просторах, как карты в колоде. Показательные переселения дали нужный эффект ― остальные народы молчали из опасений за свою судьбу. Несмотря на то, что каждая республика де‑юре могла выйти из состава Советского Союза, даже заикнуться об этом ни у кого не возникало мысли.

Большевистские лидеры, при всей своей ненависти к Византии, шли именно византийским путем. В многонациональной стране вводилось наднациональное понятие ― советский народ. Идея вполне достойная, но средства достижения оставляли желать лучшего, ибо все мы знаем, что стало с этой придуманной общностью в конце горбачевской перестройки.

С 1939 г. Россия начала прирастать территориально, и ей помогали в этом деле внешние союзники. Только ставка была не на мистическую мировую революцию, и даже не на марионеточный Коммунистический Интернационал; коммунизм пошел на союз со злейшим врагом человечества ― фашизмом. Возмущенный Л. Троцкий написал гневную статью по этому поводу: «Сталин ― интендант Гитлера». Особенно возмутило изгнанника, что советско‑германский договор ратифицирован сталинским парламентом в тот день, когда Германия вторглась в пределы Польши.

Троцкий наглядно представил деградацию внешней политики Советской России:

«При Чичерине, как министре иностранных дел ленинского правительства, советская внешняя политика действительно имела своей задачей международное торжество социализма, стремясь попутно использовать противоречия между великими державами в целях безопасности советской республики. При Литвинове программа мировой революции уступила место заботе о статус‑кво при помощи системы «коллективной безопасности»… Литвинова сменил Молотов, который не связан ничем, кроме обнаженных интересов правящей касты. Политика Чичерина, т. е. по существу политика Ленина, давно уже объявлена политикой романтизма. Политика Литвинова считалась некоторое время политикой реализма. Политика Сталина‑Молотова есть политика обнаженного цинизма».

Польшу Сталин и Гитлер разделили по‑братски. Сталину досталась Западная Беларусь и Западная Украина.

Советский Союз вошел во вкус, и следующим этапом явилась война с Финляндией. Она не стала легкой прогулкой, а результат не стоил колоссальных жертв, поэтому в советское время о Зимней войне предпочитали либо не вспоминать, либо вспоминать без подробностей. Неудачу с Финляндией Советская Россия возместила присоединением Прибалтийских стран.

Гитлер любезно позволял занимать понравившиеся территории. Но немецкий философ Кант предупреждал: «Не принимай благодеяний, без которых ты можешь обойтись». В результате граница СССР передвинулась к новой германской границе. Но оборонительные сооружения ― так называемая «линия Сталина» ― остались далеко позади, а новых построить не успели, не смогли, да и не считали нужным строить. Вплоть до 22 июня 1941 г. Германия считалась другом; и даже когда на советские города сыпались бомбы, в порту Гамбурга разгружались российские суда с пшеницей.

Самое интересное, что весь мир знал о планах Гитлера; и еще в 1939 г. Троцкий писал:

«Напомним, что вскоре после мюнхенского соглашения секретарь Коминтерна Димитров огласил ― несомненно, по поручению Сталина ― точный календарь будущих завоевательных операций Гитлера. Оккупация Польши приходится в этом плане на осень 1939 г. Дальше следует: Югославия, Румыния, Болгария, Франция, Бельгия… Наконец, осенью 1941 г. Германия должна открыть наступление против Советского Союза».

После самой кровавой войны в мировой истории появился наконец‑то социалистический лагерь. Социализм принес в Европу штык советского солдата, затем он будет расти вширь с помощью автомата Калашникова и щедрых пожертвований Советского Союза на мировую революцию. При необходимости, советские танки помогали братским странам не свернуть с пути к светлому будущему. Так было в Венгрии, Чехословакии…, последний раз интернациональная помощь долго, но безуспешно оказывалась Афганистану.

И.В. Сталин стал последним российским правителем, кто попытался предъявить права на византийское наследство. В марте 1945 года СССР денонсировал советско‑турецкий договор от 25 декабря 1925 г.,… а с подписанием нового договора возникли проблемы. У Советского Союза появился ряд территориальных претензий к южному соседу. В частности он требовал вернуть отторгнутые Турцией по договору 1921 г. земли в Закавказье. Нарком иностранных дел В.М. Молотов выразил советскую точку зрения, согласно которой при разграничении территорий за основу должна быть принята граница между Россией и Турцией по состоянию на 1878 год: то есть, к Советскому Союзу должны были отойти: бывшая Карсская область, юг Батумской области и Сурмалинский уезд бывшей Эриванской губернии. Но главное, Сталин желал иметь на Босфоре и Дарданеллах свою военно‑морскую базу.

Турецкий вопрос зашел настолько далеко, что был вынесен на Потсдамскую конференцию союзников, проходившую в июле – августе 1945 г. Он разбирался 22 июля 1945 г. Черчилль первым начал тему с того, что выказал беспокойство по поводу назревающего конфликта:

«Несомненно, Турция весьма встревожена концентрацией болгарских и советских войск в Болгарии, а также продолжающимися нападками на нее в советской печати и по радио и, конечно, тем оборотом, который приняли переговоры, состоявшиеся между турецким послом в СССР и г‑ном Молотовым. Во время этих переговоров было упомянуто об изменении восточной границы Турции, а также о советской базе в проливах».

Сталин поручил Молотову высказать претензии. Среди прочего, тот произнес:

«…в некоторых частях мы считаем границу между СССР и Турцией несправедливой. Действительно, в 1921 году от Советской Армении и Советской Грузии Турцией была отторгнута территория – это известная территория областей Карса, Артвина и Ардагана. Вот карта отторгнутой турками территории. (Передает карту.) Поэтому мною было заявлено, что для того, чтобы заключить союзный договор, следует урегулировать вопрос об отторгнутой от Грузии и Армении территории, вернуть им эту территорию обратно».

Затем Молотов аргументировал, почему Советский Союз должен иметь контроль над Босфором и Дарданеллами и передал письменное обоснование участникам конференции.

Удивленный Черчилль долго пытался вникнуть в суть претензий Советского Союза:

«В связи с переданной запиской возникают совсем другие вопросы. Речь идет о русской базе в проливах, а также о том, что никто не может иметь отношение к вопросу о Дарданеллах и Босфоре и проходе через них, кроме Турции и Советского Союза. Я уверен, что Турция никогда не согласится на это».

Молотов: «Такие договоры между Турцией и Россией существовали и раньше».

Черчилль: «По которым Россия получала укрепленную базу в проливах?»

Молотов: «По которым вопрос о проходе через проливы решался только Турцией и Россией. Это – договор 1805 года и Ункяр‑Искелесийский договор 1833 года».

Озадаченному Черчиллю потребовалось время, чтобы разобраться с претензиями Советского Союза. На следующий день обсуждение турецкого вопроса продолжилось. Ответ союзников не обрадовал Сталина; Трумэн вынес следующий вердикт:

«Что касается территориального вопроса, то он касается только Советского Союза и Турции и должен быть решен между ними».

Сталин пытался уменьшить требования относительно проливов:

«Вы считаете, что военно‑морская база в проливах неприемлема. Хорошо, тогда дайте нам какую‑либо другую базу, где русский флот мог бы ремонтироваться, экипироваться и где он мог бы совместно со своими союзниками отстаивать права России».

Но американцы и англичане не могли позволить Советскому Союзу контролировать стратегические проливы ни в какой форме.

Давление на Турцию со стороны Советского Союза продолжалось вплоть до смерти Сталина. Чтобы обезопасить себя от территориальных притязаний соседа, в 1952 г. Турция вступила в НАТО. Лишь 30 мая 1953 г. Министерство иностранных дел СССР выступило с заявлением, которое позволило нормализовать отношения между государствами:

«Во имя сохранения добрососедских отношений и укрепления мира и безопасности правительства Армении и Грузии сочли возможным отказаться от своих территориальных претензий к Турции.

Что же касается вопроса о проливах, то Советское правительство пересмотрело свое прежнее мнение по этому поводу и считает возможным обеспечение безопасности СССР со стороны проливов на условиях, одинаково приемлемых как для СССР, так и для Турции.

Таким образом, Советское правительство заявляет, что Советский Союз не имеет никаких территориальных претензий к Турции».

Последняя точка в претензиях России на материальное наследство Византии поставлена, но духовным наследием Россия пользуется, и будет продолжать пользоваться вечно.

О бедности православных христиан

Россия с поразительной легкомысленностью выбирает себе ориентиры, ― как для оценки достижений, так и в качестве маяка своих мечтаний и надежд. 1913 год ― его всегда вспоминали, когда нужно было подчеркнуть прогресс народного хозяйства, образования… за годы советской власти. Сравнивали долго, забывая, что за окном 1977 год, а не 1914.

Не стало Советского Союза, немного посмеялись над статистикой социалистических достижений и принялись завистливо поглядывать на сытый, относительно благополучный Запад. Теперь принято равняться на него и ревностно выискивать собственные недостатки, мешающие быть похожими на добропорядочных бюргеров Тюрингии и снобов с берегов Туманного Альбиона. Среди виновных оказалась и православная церковь, ― та, которую семьдесят лет пыталась изничтожить прежняя власть. Теперь сильнейший когда‑то стимул русского единства и могущества объявили обузой: мол, согласно последним исследованиям, православные живут хуже и беднее представителей других конфессий.

А. Кончаловский пытается обвинить Византию в нынешней плохой жизни россиян:

«Мало кто сомневается, что религия является одним из определяющих факторов формирования национальной культуры и ментальности. Но мало кто признает, что крестьянское сознание в странах юго‑восточной Европы и России сохранилось из‑за византийского наследия. Можно без труда обнаружить, что в странах Восточного христианства буржуазия, как политический и экономический класс начала складываться по крайней мере на пять веков позже, чем в Западной Европе».

Далее в статье А. Кончаловского «Русская ментальность и мировой цивилизационный процесс» приводится сравнительный анализ конфессий (со ссылкой на авторитетную в мире структуру). Православие признано никуда не годной религией:

«При сравнительной характеристике трех основных христианских конфессий в Европе, согласно индексу человеческого развития ООН (самая развитая страна ― 1, самая отсталая ― 162), показатели таковы:

протестантские страны ― 9.2

католические ― 17.4

православные ― 62.6»

Возможно это так, если сравнивать Россию, весь 20‑й век искавшую короткий путь к всеобщему благоденствию, или Сербию, разорванную на части и разбомбленную НАТОвскими самолетами, ― с протестантско‑англиканско‑католической Европой. Однако существует множество мусульманских стран, в земле которых не оказалась нефти… (Странно, что ООН выясняло материальный достаток только христиан, а другие религии ее не интересовали, по крайней мере, в статье А.Кончаловского? Кому потребовалось доказать ущербность православия?)

Богатой трудно назвать католическую латинскую Америку; не богаче православных держав и Африка. Вряд ли католическая Гаити живет лучше православной Греции. Кому вообще пришло в голову искать причинно‑следственную связь между материальным достатком народов и религиозной принадлежностью их?

Разве что, из времени Гая Юлия Цезаря можно вспомнить пример, когда религия способствовала вырождению и гибели многочисленного народа ― некогда хозяина Европы. У галлов самым уважаемым сословием были жрецы (друиды). По традиции все захваченное в бою полагалось приносить в жертву богу войны. Всю добычу галлы сносили в определенные места, там она и хранилась целыми кучами разнообразных предметов, которыми народ не имел права пользоваться. Если кто осмеливался не сдать трофеи либо унести какую‑то вещь из святилища, того ожидала мучительная казнь. Не имея ни малейшей заинтересованности в войнах, галлы разучились сражаться и стали легкой добычей германцев, а потом алчного Цезаря. Все добро, столетиями копившееся в святилищах, перекочевало в его обоз.

Православная церковь никогда не заставляла жертвовать все мало‑мальски ценное, как в свое время поступали галльские жрецы. Даже положенной десятины церковь не требует, тогда как баптисты ее платят в обязательном порядке, а в Германии и ныне считается обычным явлением ― отдавать церкви десятую часть своих доходов.

Другой пример из далекой истории не оставляет камня на камне от теории материальной ущербности православных, ― речь идет о православной Византии. Государство ромеев долгие столетия считалось самой богатой страной на планете. Из Константинополя по всему миру расходилась привычка к роскоши, королевские дома Европы получали с берегов Босфора все то, что отличает первейших людей государства от простых смертных: изысканные одеяния, титулы, предметы повседневного обихода и элементы церемониала византийского дворца. Византия экспортировала на аскетический Запад желание существовать комфортно и нашла своих постоянных клиентов, но однажды Запад захотел получить все сразу и бесплатно ― в 1204 г. крестоносцы «случайно» захватили Константинополь. Добыча была грандиозной: из награбленной церковной утвари (которая бралась крестоносцами с известной долей стыдливости) почти каждый, даже самый захудалый, европейский храм что‑то получил; некоторые вещи уникальны и бесценны ― вроде Туринской плащаницы.

Удивительно, что после крестовой агрессии и мрачных десятилетий Латинской империи, возвышенный дух ромеев не угас. Жажда прекрасного так велика была в Византии, что даже на пороге своей гибели ромеи продолжали создавать шедевры, непревзойденные по красоте, утонченности и материальной ценности. Шарль Диль удивляется необыкновенному возрождению византийского искусства в XIV в.:

«Это было живое искусство, продолжавшее развиваться на протяжении столетий, способное к новым поискам и открытиям: в архитектуре оно создало новые типы церковных зданий, увенчанных куполами, великолепно украшенных мозаикой или фресками, где византийская живопись, передавая темы священной иконографии, сумела создать замечательные композиции; оно произвело предметы изящной и утонченной роскоши, прекрасные пурпурные ткани, отличавшиеся блеском красок, секрет производства которых Византия ревниво охраняла; миниатюры, украшающие знаменитые рукописи; тонко выточенные изделия из слоновой кости, бронзовые изделия, оправленные в серебро, эмаль переливающихся оттенков, изделия из драгоценных металлов. Все это придавало особый блеск византийской культуре, без сомнения, одной из самых ярких и, может быть, единственной, которую в течение долгого времени знали средние века».

После рассуждений французского историка разве можно считать представителей православной конфессии бедными и неспособными к саморазвитию?

Наоборот, прогресс общества неразрывно связан с церковью. Развитие архитектуры началось с грандиозного церковного строительства,… живопись, скульптура, книги… ― в общем, все поступательное движение страны зависело от церкви. Византийцы не жалели денег на церковь, и от этого не становились беднее. С принятием христианства и Русь сделала гигантский рывок в своем развитии; в течение следующих десятилетий она стояла на одной доске с прочими европейскими странами.

После 70‑и лет немыслимых гонений бессмысленно рассуждать о бедности православных; бессмысленно потому, что все православные привычки и традиции искоренялись беспощадным образом, потому что мышление народа перестало быть православным.

В прежние времена любая деревня, даже самая маленькая и бедная, считала своим долгом построить церковь. Отказывая себе в самом необходимом, крестьяне возводили храм, ― и такой, чтобы не хуже чем у других. Ставили церкви полководцы, победившие в битве; купцы, совершившие выгодную сделку, цари и помещики жертвовали монастырям земли и денежные средства. Богатая церковь ― богатая страна. Ныне часто приходится слышать рассуждения о поповской жадности, а жалкое имущество церкви вызывает зависть и осуждение обывателя, ― слишком долго у народа вырабатывали ненависть к богатым, но не к собственному богатству. Люди разучились радоваться успеху ближнего и стали ненавидеть все, что блестит не в их кармане, ― пусть даже это будет золото из церковного реквизита. Пожертвование в нынешнее время воспринимается как глупость, если оное не является ловким рекламным ходом. И удивительное дело: огромнейшая страна с богатейшими недрами имеет бедных граждан ― и таковых в стране большинство.

Не в православии нужно искать причину бедности, а в душах православных. Кроме благотворительности и жертвенности еще одна хорошая черта отличала православных россиян ― чувство благодарности. В июне 2010 г. в новостях промелькнул интересный материал о памятнике царю‑освободителю Александру II в селе Белый Ключ Ульяновской области.

Памятник состоял из двухметровой чугунной статуи императора и двуглавого орла на массивном мраморном постаменте. Его стоимость согласно архивным сведениям составляла 3200 рублей, ― в те времена на такие деньги можно было купить 400 коров. Сумма не казалась бы столь значимой, если б сооружение производилось за счет государства… Но, нет… Деньги собрали крестьяне села Белый Ключ и поставили на полосе своей земли, в благодарность Александру II за отмену крепостного права.

После Февральской революции 1917 г. статую прославленного российского императора‑реформатора низвергли, ее части растащили по крестьянским дворам. Мраморный постамент стоял до конца 60‑х гг. XX ст., пока случайно проезжавшее районное начальство его не заметило и не приказало сбросить в болото. Ныне решено восстановить памятник к 150‑летнему юбилею отмены крепостного права. Специалисты из Комитета по культурному наследию достали плиты из болота, нашлись и многие части памятника, не достает лишь самого главного ― головы императора… Время собирать камни.

Различие в уровне жизни россиян и большинства обитателей Европы существенное, и причины тому находят разные. Имеет место утверждение, что разные конфессии неодинаково относятся к богатству и пониманию блага: в православии, мол, земная жизнь есть подготовка к жизни небесной, и церковь негативно относится к накопительству и различного рода благам; протестантизм, напротив, богатство не считает грехом.

Начнем с того, что и у православия, и у протестантизма, и у католичества должно быть единым отношение к богатству. Все три христианских течения руководствуются одной священной книгой ― Библией, а в ней достаточно ясно освящен этот вопрос.

Отметим сразу, что ни в какой части Библии мы не найдем утверждения, что богатство ― есть грех. С другой стороны, стремление человека к накопительству, к тому, чтобы обрести денег больше чем у других любой ценой, ― это уже грех. Когда золото становится идолом, в сердце человека не остается места для Бога. С экранов телевизоров, со страниц газет мы получаем курьезную информацию, как богатые мира сего тратят огромные деньги на совершенно ненужные вещи. (Например, одна жительница США израсходовала 4 миллиона долларов на пластические операции, ― на то, чтобы изменить облик, данный ей Богом). О таких случаях в народе говорят: «С жиру бесятся». «Бесятся» от слова «бес», ― он всегда находится около больших денег, здесь ему легче завладеть душой человека.

Библия предостерегает христиан от поклонения золоту (маммоне), советует заботиться о душе, а не о материальных вещах, и даже призывает не волноваться о хлебе насущном:

«Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне.

Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело ― одежды?

Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их…» (Евангелие от Матвея).

А вот строки из первого послания святого апостола Павла к Тимофею:

«Имея пропитание и одежду, будем довольны тем.

А желающие обогащаться впадают в искушение и в сеть и во многие безрассудные и вредные похоти, которые погружают людей в бедствие и пагубу;

Ибо корень всех зол есть сребролюбие, которому предавшись, некоторые уклонились от веры и сами себя подвергли многим скорбям».

На первый взгляд апостол Павел негативно относится к богатству. Но обратим внимание на то, что греховным он считает не само серебро, а сребролюбие, что затмевает человеку остальной мир.

Далее Павел вновь касается интересующей нас темы:

«Богатых в настоящем веке увещевай, чтобы они не высоко думали о себе и уповали не на богатство неверное, но на Бога живого, дающего нам всё обильно для наслаждения;

Чтобы они благодетельствовали, богатели добрыми делами, были щедры и общительны.

Собирая себе сокровище, доброе основание для будущего, чтобы достигнуть вечной жизни».

И здесь апостол Павел ничего не имеет против богатства; он лишь предупреждает, что не следует связывать сокровенные надежды с богатством, ибо оно никому не даст спасения. Вместе с тем, Павел призывает состоятельных людей заниматься благотворительностью, ― это, кстати, в дореволюционной России считалось богоугодным делом и получило повсеместное распространение.

Как ни удивительно, но Библия поощряет отнюдь не бедность, а совсем даже наоборот… Ведь в отличие от богатства, лень считается одним из семи главных грехов. И еще: человек обязан реализовать таланты, данные ему Богом. Иначе Бог отнимет таланты и отдаст тому, кто ежедневно стремится их совершенствовать и умножать. Когда Бог желает наказать ― он отнимает разум, ― это утверждение более чем верно. Мы часто бывали свидетелями, как люди с прекрасными задатками опускались на дно жизни, становились скучными, неинтересными, ― когда прекращали заботиться о своем интеллектуальном и духовном развитии (их материальное положение также не имело никаких оснований для роста).

В общем, надо трудиться, совершенствоваться, искать свое предназначение в этой жизни…, а если при этом, как и положено настоящему христианину, не лениться, не потреблять чрезмерно спиртных напитков, не вести аморальный образ жизни…, то христианин любой конфессии просто обречен быть обеспеченным человеком.

При этом не следует работать исключительно ради денег. Актуальна одна современная притча:

Миллионера, который не получил свое состояние по наследству, не выиграл в популярную лотерею, а нажил исключительно собственным трудом, спросили:

– Сколько часов в сутки вы работаете?

– О чем вы говорите?! ― воскликнул он. ― Я не работал в своей жизни и одного часа. Я всегда занимался любимым делом.

Естественно, что у богатого больше соблазнов, чем у бедного; а ведь богатство дается не просто так, ― оно накладывает определенные обязанности на его обладателя. И что самое страшное для очень небедного человека: он должен быть готовым отказаться от всего, что имел, чтобы спасти свою душу.

«Иисус сказал ему, если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.

Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение.

Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Божие.

И еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие.

Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись?

А Иисус, воззрев, сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно». (Евангелие от Матвея).

В общем, любой человек ― богатый или бедный ― имеет грехи, и спасение каждого зависит от воли Бога.

И в древности и сейчас библейский призыв воспринимается буквально. Первые христиане продавали свое имущество и делили между членами общины. В средние века так часто поступали святые. Например, св. Рох, живший в XIV ст. во Франции, свое богатейшее наследство роздал бедным, а сам, как нищий, бродил по миру остаток жизни.

Идеальное государство: реальность или утопия?

Как только на земле стали возникать государственные объединения, философы и политики принялись искать лучший их вариант. Греческий философ‑идеалист Платон посвятил этой проблеме труд «Государство». Искал всеобщее благо ученик и последователь Платона ― Аристотель. В свою очередь, ученик Аристотеля ― Александр Македонский ― пытался превратить планету в единое государство, где бы исчезли границы, существовали единые законы, прекратились войны. Ему удалось завоевать множество земель; казалось, мечта была близка к осуществлению, но после его смерти военачальники превратили царство Александра в арену жестоких междоусобиц, продолжавшихся более четырех десятков лет.

Все добрые намерения заканчивались со смертью очередного правителя, а иногда раньше. И, тем не менее, французские энциклопедисты пришли к выводу, что большим по территории странам предпочтительнее монархическая форма правления (т. е., это относится и к России). Авторитет французских просветителей настолько велик, что и сегодня все повторяют их выводы, не особенно вникая в нюансы.

В июле 2010 г. автор этих строк участвовал в ток‑шоу «Юлий Цезарь» на 5‑м федеральном телеканале; «Суд времени» пытался выяснить: был ли Цезарь могильщиком республики и плохим человеком или же он стал спасителем Рима, предложившим ему лучшее государственное устройство.

Я предчувствовал поражение нашей команды, но результат голосования ошеломил: 84 % сидящих в зале дали Цезарю «добро» на уничтожение республики и только 16 % сказали, что лучше бы этого Гай Юлий не делал.

Хотелось крикнуть: опомнитесь люди! Осознайте цену Цезаря! Плутарх приводит данные переписи населения до начала гражданской войны и после нее:

«Прежде насчитывалось 320 тысяч человек, а теперь осталось всего 150 тысяч».

Погиб каждый второй римлянин (притом, что обе стороны пытались щадить граждан; неримляне уничтожались без всякой пощады ― их счет шел на миллионы).

Защитники Цезаря долго рассуждали, что единоличная власть на тот момент была лучше, и важно только не сделать шаг по направлению к тирании. Одумайтесь, граждане! Сама по себе монархическая власть ― это рулетка (в нее выиграть невозможно, иначе бы закрылись казино по всему миру). Процент удачи чрезвычайно мал! Из нескольких десятков римских императоров, «хороших» можно пересчитать по пальцам одной руки. За Цезарем пришел хитрый, коварный и жестокий Октавиан, а потом, словно из рога изобилия, посыпались подлецы и ничтожества: калигулы, клавдии, нероны… Древние греки рано поняли подобную закономерность; более того, они подвергали остракизму (то есть изгоняли на чужбину) самых популярных и любимых политических деятелей, чтобы у них не возникло соблазна установить деспотию.

Законы и их строгое соблюдение, а не Цезари, спасают государство. Частое нарушение законов погубило римскую республику, а потом и сам Рим. А ведь законы были замечательные: жесткие… нет… жестокие… даже слишком. Вспоминается «Манлиев правеж», когда консул‑отец убивает сына за то, что он без приказа напал на врага и победил его. Беда, что римляне научились их нарушать, но не факт, что единоличная власть вернет им привычку чтить закон. И, конечно, этого не сделал Цезарь, сломавший все римские традиции, не считавшийся ни с кем, и не с чем.

Мера суровости предписания зависит от менталитета народа. Например, в Швейцарских Альпах стоит табличка с одной надписью на трех языках:

на английском: «Не рвите, пожалуйста, цветы»;

на французском: «Оставьте горам их цветы»;

и по‑немецки: «Рвать цветы строго запрещается».

Суровые законы держатся не на страхе, а на привычке их соблюдать, которая превращается в традицию. И всегда приятнее подчиняться самому суровому закону, чем капризам непредсказуемого правителя.

В государстве монголов верховным правителем являлся закон, и всемогущий Чингисхан был первым, кто безоговорочно ему подчинялся.

История повторяется и бьет по тем, кто не усваивает ее уроки. Вспомним, что Москва ― это Третий Рим; вспомним, что в жилах русских течет немало крови от создателей самого сурового закона ― Ясы Чингисхана. Вывод напрашивается сам ― не верь, Россия, тем, кто говорит: в стране мало демократии, тем, кто навязал мораторий на смертную казнь. С другой стороны, мы убедились, что глупо возлагать надежды на сильную центральную (читай, президентскую) власть. Если народ собирается существовать и процветать не только ближайшее десятилетие, то отдавать свою судьбу он должен отнюдь не в руки Цезаря.

«Мир не изменился за последние две тысячи лет! ― воскликнул бы Воланд, окажись он на ток‑шоу «Юлий Цезарь». Все также народ мечтает о добром и сильном царе, который все исправит, выведет страну из кризиса, всех облагодетельствует… Конечно! Проще помечтать, чем самому что‑то сделать если не для страны, то для себя и своей семьи. Римляне отдали Цезарю каждого второго гражданина, но их тела давно истлели и никак не отвлекают своим дурным запахом голосующих за Цезаря сегодня.

«Да будет выслушана и другая сторона, ― гласит один из принципов римского правосудия. Попробуем быть объективными и мы: ведь необходимость в единоличной власти периодически испытывает любое государство, и не случайно у нее так много сторонников. Да! Признаем и мы: иногда тирания не только желательна, она необходима государству, как страждущему глоток воды в пустыне.

Издержки демократии мы часто наблюдали в римской истории; и самый яркий образец ― битва при Каннах. Тогда римлян вели в бой два консула, у которых сложились отношения друг с другом примерно как у собаки с кошкой, причем в день знаменитой битвы легионами командовал консул, не выделявшийся военными способностями. Результатом стало жесточайшее поражение, какого не знала ни предшествующая, ни последующая римская история.

Древние римляне понимали простые вещи (о них прекрасно знали греки): царская власть своей непредсказуемостью может поставить государство на край гибели; опять же, никому не хотелось терпеть безумные выходки тиранов. Они изобрели не самую худшую форму верховной власти: двух консулов, сменяющихся ежегодно. И вновь недоработка… «Однако скоро стало ясно, что при определенных обстоятельствах ради безопасности государства управление должно находиться в одних руках, у человека, который в течение некоторого времени обладает неограниченной властью и решения которого не могут быть обжалованы ни в одном органе», ― таковы выводы Уильяма Смита ― автора словаря греческих и римских древностей.

Первый диктатор был назначен в 501 г. до н. э., через девять лет после изгнания царей и установления власти консулов.

Народ, хотя и понимал необходимость чрезвычайной власти, но всегда относился к ней настороженно. Диктатор назначался консулами по решению сената на срок 6 месяцев в момент крайней опасности для государства. Однако настолько велика была подозрительность и даже ненависть римлян к должности диктатора, что все счастливцы слагали с себя полномочия гораздо раньше срока ― обычно после победы над врагом.

Самым знаменитым обладателем исключительной должности был Марк Фурий Камилл: в 403 г. до н. э. он был цензором, 6 раз становился трибуном с консульской властью, и, наконец, 5 раз занимал диктаторскую должность. Его почитали как национального героя и «второго основателя Рима».

В первый раз в должности диктатора Камилл взял этрусский город Вейи, который римляне осаждали 9 лет. Несмотря на всеобщую радость, сограждане заметили, что Камилл во время триумфа «проехал по Риму в колеснице, заложенной четверкой белых коней. Ни один полководец, ни до, ни после него, этого не делал, ибо такую упряжку считают святынею, отданною во владение царю и родителю богов».

Разгневанные римляне обвинили своего героя в присвоении добычи, присудили ему крупный штраф (не было принято во внимание, что Камилл накануне потерял одного из своих сыновей). Обиженный герой отправился в добровольное изгнание.

Его талант потребовался, когда Рим оказался в руках галлов, ― Капитолий стал последним пристанищем римлян и их органов власти. На сей раз Камилл строго соблюдал все формальности: «он сказал, что согласиться не прежде, чем граждане на Капитолии вынесут законное постановление».

Легитимизация диктатора затянулась: один храбрый воин проник через захваченный галлами Рим в Капитолий, там собравшийся сенат утвердил Камилла в должности диктатора, и затем гонец все тем же труднейшим путем понес весть вновь назначенному диктатору.

Пока совершалась процедура, у осажденных закончились продукты, и они вступили в переговоры с галлами. Военный трибун Сульпиций и вождь галлов Бренн пришли к соглашению, что завоеватели покинут город за выкуп в тысячу фунтов золота. Во время взвешивания галлы повели себя недобросовестно: они, сначала потихоньку, а потом и открыто наклоняли чашу весов. Римляне пытались возмущаться, на что Бренн отстегнул меч и бросил его на чашу с гирями:

– Горе побежденным! ― произнес галл знаменитые слова.

Как раз в это время у ворот Рима появился Камилл с войском. Он приказал убрать весы и золото, заявив при этом, «что у римлян искони заведено спасать отечество железом, а не золотом».

Камилл отвоевал Рим, разблокировал Капитолий после семимесячной осады и, наученный горьким опытом, пытался сложить с себя диктаторские полномочия. Однако сенат не разрешал этого делать, так как обстановка в стране была неспокойной. И такой парадокс был характерен для республиканского Рима: когда от единоличной власти пытались избавиться как отрицательный персонаж от ладана… Такой была власть закона и сила традиции в продолжении более чем четырехсот лет.

Диктаторская должность была ликвидирована в 44 г. до н. э. Марком Антонием. И наступила императорская эра ― где власть фактически ограничивалась лишь совестью правителя, которой катастрофически не хватало.

А как обстояло дело с высшей властью во Втором Риме? Любопытный момент: казалось бы, исследователи выяснили все подробности византийской жизни, но технология появления императоров так и осталась до конца неясной. Слишком уж различными были пути замещения престола. Императорами становились личности, казалось бы, менее всего достойные трона. Еще страннее было то, что эти случайные, часто необразованные простолюдины фантастическими деяниями поднимали империю на новый, более высокий уровень.

Прагматичные историки не могли допустить, что императоров византийцы вымаливали у Бога, и принимали всех, что посылало небо. Русские цари тоже считались помазанниками Божьими, но это всего лишь дань традиции, и всерьез подобное словосочетание не воспринималось. Только византийцы сумели постичь простую истину, что все известные земные способы замещения трона не гарантировали хорошего правителя. Впрочем, фатализм не мешал им при обустройстве империи руководствоваться разумом, а не ждать очередных чудес с неба. У них были и плохие императоры, потому что Бог не только помогает, но и учит. В конце концов, каждый народ имеет такого правителя, которого заслуживает.

Вот как описал византийское отношение к власти Андре Гийу:

«Все, что приходит свыше, зависит только от Бога, все, что происходит на земле ― от императора, единственного управителя земного дома ― византийского государства. Высшая магистратура, которую осуществляет император, не может быть выборной, потому что может привести на трон худшего из кандидатов, потому что народ не умеет выбирать, не может стать решающей и линия родства, потому что власть могут получить люди к ней неспособные и просто невежественные. Император, как пчелиная матка, получает власть по своему естественному происхождению, а значит, от Бога».

Западноевропейские государства со строгой феодальной иерархией и наследственной королевской властью удивлялись византийской императорской чехарде. Однако демократизация императорской власти и стала одним из важных факторов, обеспечивших Второму Риму необычайную живучесть. Обратимся еще раз к Андре Гийу:

«В Византийской империи в течение долгого времени доступ к власти был связан не с происхождением человека, а с качествами его личности, и скромное происхождение не было проблемой для успешного человека. Скорее наоборот, так как, например, можно было добиться славы, будучи выходцем из нижайших слоев. Не один император со скромным прошлым взошел на престол: Михаил II был необразованным наемником, сделавшим карьеру в армии, он был приговорен к смерти императором Львом V Армянином за мятеж, и его казнь была отложена из‑за празднования Нового года (802 г.). Василий I был крестьянином, а затем объездчиком лошадей на службе у знатного вельможи. Роман I Лакапин был также выходцем из крестьян, Михаил IV, до того как стать императором, был меняльщиком денег, как и один из его братьев, Никий, два других его брата были знахарями, а одна из сестер вышла замуж за конопатчика в порту Константинополя, ее же сын стал императором Михаилом V».

В XX в. человечество вдоволь посмеялась над принципами византийского общежития, ученые умы доказали полную непригодность консульской власти в Риме. На 1/6 части суши и вовсе было объявлено, что Бога нет, а человек сам кузнец своего счастья. На остальной части планеты все меньше уповали на Небо. Но оказалось, что человек не выковал себе счастья, а нажил одни только неприятности.

В XX в. человечество узнало, что такое истинная демократия, каждый дееспособный человек получил право избирать себе власть. Однако еще в 1930 г. испанский социолог Хосе Ортега‑и‑Гассет в книге «Восстание масс» призывал не радоваться такому положению вещей:

«Так как массы, по определению, не должны и не могут управлять даже собственной судьбой, не говоря уж о целом обществе, из этого следует, что Европа переживает сейчас самый тяжелый кризис, какой только может постигнуть народ, нацию и культуру. Такие кризисы уже не раз бывали в истории; их признаки и последствия известны. Имя также известно ― это восстание масс».

«Чушь какая‑то!» ― воскликнет борец за демократию. Однако… Именно эта самая демократия породила Муссолини; никто иной, как добропорядочные избиратели вручили власть Гитлеру. Книга Ортеги‑и‑Гассета оказалась пророческой, но, к сожалению, она не стала колоколом, издающим звон в момент наивысшей опасности.

Чем же опасна демократизация общества?

С ней коренным образом меняется значение человека «общего типа» ― имеющего общность вкусов, интересов, образа жизни, ― который и есть подавляющее большинство общества. Среднестатистические граждане ничем между собой не связаны, и, тем не менее, похожи, как братья: они «такие, как все», у них «все, как у других». Если раньше основная масса народа существовала где‑то на периферии, то теперь она в центре всех происходящих в обществе процессов. Количество переросло в качество, толпа, состоящая из обычных заурядных индивидов, почувствовала себя неодолимой силой.

Кроме серого однообразного большинства в обществе есть и меньшинство ― личности в силу врожденных или приобретенных качеств не похожие на толпу. Отличия могут выражаться в чем угодно: уровне интеллекта, состоятельности, цвете кожи, разрезе глаз, языке или даже диалекте, ― вплоть до предпочтения нетрадиционного секса. Идеальное общество ― это когда большинство и меньшинство мирно сосуществуют.

В одно, прекрасное не для всех, время массам начинает не нравиться, что рядом живут люди, которые чем‑то отличаются. Что будет далее? Ортега‑и‑Гассет в 1930 г. чувствовал дыхание неведомого зверя, который окажется германским фашизмом:

«Поэтому я полагаю ― предвосхищая то, что мы увидим далее, ― что политические события последних лет означают не что иное, как политическое господство масс. Старая демократия была закалена значительной дозой либерализма и преклонением перед законом. Служение этим принципам обязывает человека к строгой самодисциплине. Под защитой либеральных принципов и правовых норм меньшинства могли жить и действовать. Демократия и закон были нераздельны. Сегодня же мы присутствуем при триумфе гипердемократии, когда массы действуют непосредственно, помимо закона, навязывая всему обществу свою волю и свои вкусы».

На постсоветском пространстве мы наблюдаем то, чего боялся в свое время испанский социолог. Законы с легкостью меняются под очередного президента на внеочередном референдуме, и появляется очередной «Отец народа», «цветные революции» свергают законно избранных президентов, ― и это стало нормальным явлением. Подобные шалости граждане дружно одобрят, если их немного подкормить ― пусть даже обещаниями. Увы! Позабыта замечательная фраза: «Не хлебом единым жив человек». Нетрудно предугадать, что наступит потом, особенно если читать «Восстание масс» и немного знать историю XX в.

В.В. Путин, видимо, был знаком с процессом, и потому оставил без внимания «просьбы трудящихся» занять президентский пост на третий нелегитимный срок. Он остался у власти в качестве премьера, потому что страна на данном этапе нуждалась в сильном лидере, но закона не нарушил. Чтобы не допустить гипердемократии, США не меняют своей Конституции последние 200 лет (ограничиваются лишь поправками) и держат в рабочем состоянии электрический стул. Последнее изобретение необходимо в любом обществе, призабывшем христианские принципы: если не мораль, так страх не позволит Каину поднять руку на Авеля.

Вернемся опять к испанскому социологу. Не правда ли, ощущение такое, что этим словам не 70 лет, а 7 дней?

«Но для нынешних дней характерно, что вульгарные, мещанские души, сознающие свою посредственность, смело заявляют свое право на вульгарность, и, причем, повсюду. Как говорят в Америке, «выделяться неприлично». Масса давит все непохожее, особое, личностное, избранное.

Кто выглядит не так, «как все», кто думает не так, «как все», тот подвергается риску стать изгоем…

Вот страшный факт нашего времени, и я пишу о нем, не скрывая грубого зла, связанного с ним».

Кто‑то может не согласиться: сегодня выбор есть. Есть… Но кое в чем рамки выбора уменьшаются с паническим постоянством. Слишком упрямые рекомендации звучат со всех сторон: что кушать, на чем ездить, какие окна вставлять в квартиру, что смотреть по телевизору, что читать…

Например, одна солидная федеральная организация рекомендует книжным магазинам под тему «История, культура, искусство» отводить всего лишь 5 % площадей. (С точки зрения рентабельности.) Недалеко и до 0 %. Прочие СМИ, формирующие читательское мнение, дружно вопят о падении спроса (и даже провале) на литературу категории «non fiction». Массовому человеку остается только отметить, что историческую литературу читать не модно, а вместо нее взять чтиво, любезно рекламируемое в метро и троллейбусах. И никто никогда не узнает, что человечество многие тысячелетия ходит по одним и тем же граблям.

Если история еще кое‑как входит в рекомендательный список, то философии и вовсе не нашлось места. А ведь Ортега‑и‑Гассет предрекал: единственное, что может спасти Европу ― подлинная философия. От нее ученый хотел немногого: чтобы наука объясняла человеку массы: «хочет он этого или нет ― самой природой своей призван искать высший авторитет». Иначе будет полный хаос; парадокс ― хаос придет, когда люди станут слишком свободными, когда станет слишком много демократии. «Для господство философии вовсе не нужно, чтобы философы правили, ― писал социолог, ― как требовал в свое время Платон; не нужно также, чтобы правители философствовали, как требовалось впоследствии. Оба требования в основе неверны. Для господства философии достаточно существовать, т. е. ― чтобы философы были философами. За последние сто лет философы занимаются чем угодно, только не философией ― они стали политиками, педагогами, литераторами или учеными». Сегодня философ вынужден разгружать вагоны, чтобы в свободное от работы время заниматься философией.

Государству сегодня нужно, чтобы человек как можно меньше думал, больше развлекался, согласно своим узкоспециализированным знаниям нажимал кнопки, получал зарплату…, в общем, был предсказуемым и покорным. Государство и человек оказываются в положении бездушных механизмов. Наивно полагать, что сведение к «0» всякой общественной инициативы обеспечит стабильность. Джин заталкивается в бутылку, но он непременно оттуда выскочит, как только государство перестанет удовлетворять все капризы масс.

«Это стремление кончится плохо, ― предрекал испанский социолог. ― Творческие стремления общества будут все больше подавляться вмешательством государства; новые семена не смогут приносить плодов. Общество будет жить для государства, человек для правительственной машины. И так как само государство в конце концов только машина, существование и поддержание которой зависит от машиниста, то, высосав все соки из общества, обескровленное, оно само умрет смертью ржавой машины, более отвратительной, чем смерть живого существа».

«…это ― истинное новшество. Такого еще не бывало в истории, ― рассказывает о восстании масс Ортега‑и‑Гассет. И чуть призадумавшись, ученый опровергает собственную мысль. ― Если мы хотим найти что‑либо подобное, мы должны отойти от нашей эпохи, углубиться в мир, в корне отличный от нашего, обратиться к древности, к античному миру в период его упадка. История Римской империи есть, в сущности, история ее гибели, история восстания и господства масс, которые поглотили и уничтожили ведущее меньшинство, чтобы самим занять его место».

Оставит ли нынешнее общество своим членам возможность порыться в памяти человечества?

Не обойдем вниманием еще один знаковый момент. Описывая восстание масс в Риме, их неудержимое стремление в центр, Ортега‑и‑Гассет замечает: «Трагическим в этом процессе было то, что одновременно с переполнением центра шло обезлюдение, запустение окраин, приведшее к роковому концу Империи».

Что касается Рима, надо заметить, мечта поселиться в нем не носила характер эпидемии: ветераны охотно принимали участок земли в провинции и селились там, аристократы предпочитали приморские виллы, активно заселялись римлянами и завоеванные земли. Император Август даже принял ряд законов, чтобы препятствовать оттоку граждан из столицы.

Однако обратим внимание на нынешнюю Москву. Желание россиян попасть в пределы МКАД, не считаясь с массой житейских неудобств, становится поистине пугающим. Если бы испанский социолог мог увидеть сегодняшний город, претендующий на право называться преемником Рима… Вероятнее всего, он бы произнес: «Это конец!»

Еще в XVIII в. было заявлено, что каждый человек в силу своего рождения должен обладать основными политическими правами. Свобода, Равенство, Братство! За эти идеалы долго и упорно сражались. Их добились, но как только идеал становится действительностью, он неизбежно теряет благородный ореол. «Равенство прав ― благородная идея демократии ― выродилась на практике в удовлетворение аппетитов и подсознательных вожделений», ― приходит к выводу ученый. Видел бы он, что в XXI в. французы творили на улицах своих городов, когда пришло время логичной пенсионной реформы!

Выводы о том, что демократия портит людей, актуальны и по сей день, хотя словам Ортеги‑и‑Гассета семь десятков лет:

«У равноправия был один смысл ― вырвать человеческие души из внутреннего рабства, внедрить в них собственное достоинство и независимость. Разве не к тому стремились, чтобы средний человек почувствовал себя господином, хозяином своей жизни? И вот это исполнилось. Почему же сейчас жалуются все те, кто тридцать лет назад был либералом, демократом, прогрессистом? Если вы хотите, чтобы средний, заурядный человек превратился в господина, нечего удивляться, что он распоясался, что он требует развлечений, что он решительно заявляет свою волю, что он отказывается кому‑либо помогать или служить, никого не хочет слушаться, что он полон забот о самом себе, своих развлечениях, своей одежде ― ведь это все присуще психологии господина».

Оказывается, нельзя терять бдительности, даже когда страна прочно стоит на демократических рельсах; в один миг неведомый стрелочник может перевести движение совсем на другой путь, и большинство с удовольствием помчится в новое светлое будущее, выбрасывая из вагонов непохожих и перемалывая колесами меньшинство. Толпа идет за тем, кто говорит ее языком, ― это одна из самых больших опасностей демократии. Накануне прихода к власти Гитлера Ортега‑и‑Гассет предупреждал:

«Все наши материальные достижения могут исчезнуть, ибо надвигается грозная проблема, от решения которой зависит судьба Европы… Господство в обществе попало в руки людей определенного типа, которым не дороги основы цивилизации ― не какой‑нибудь определенной формы ее, но всякой цивилизации вообще. Этих людей интересуют наркотики, автомобили, что‑то еще; но это лишь подчеркивает полное равнодушие к цивилизации как таковой. Ведь эти вещи ― лишь продукты цивилизации, и страсть, с которой новый владыка жизни им отдается, подтверждает его полное безразличие к тем основным принципам, которые дали возможность их создать».

А ведь эта проблема висит над сегодняшней Россией. Большинство ее населения интересуют исключительно материальные блага. Любитель хорошей жизни, владыка голоса на избирательном участке с легкостью поддержит партию или особу, ― потенциального врага этой самой цивилизации. Человек толпы ненавидит всех, кто ведет цивилизацию вперед, потому что они его умнее; ненавидит тех, кто дает ему работу и зарплату, потому что они богаче его. В результате, его поддержкой с легкостью воспользуется очередной Цезарь, обещающий уничтожить всех, кого ненавидит человек толпы.

Самое парадоксальное, что изгоями и чужаками толпа считает то меньшинство, на котором и держится мир. Цивилизация ― это не природное, а искусственное образование, и ее нужно постоянно поддерживать в рабочем состоянии. Уберешь ненавистную большинству верхушку, ― этих продажных политиков, вшивых интеллигентов (как их любят называть люди, не отягощенные знаниями), заботящихся только о своей прибыли капиталистов, ― и мир превратится в хаос. Толпа, желающая оставить на земле людей по своему подобию ― остальных извести любым способом, готовит себе страшный конец.

По словам Ортеги‑и‑Гассета, большевизм и фашизм ― два новых политических явления XX в. ― «представляют собой два ярких примера существенного регресса. Эти движения, типичные для человека массы, управляются, как всегда, людьми посредственными, несовременными, с короткой памятью, без исторического чутья, которые с самого начала ведут себя так, словно уже стали прошлым, влились в первобытную фауну.

Вопрос не в том, быть или не быть коммунистом и большевиком. Я не обсуждаю веры, я просто не понимаю, считаю анахронизмом, что коммунист 1917 года производит революцию, тождественную тем, какие уже бывали, ни в малой мере не улучшая их, не исправляя ошибок. Поэтому все происходящее в России не представляет исторического интереса; что‑что, но это не переход к новой жизни. Наоборот, это монотонное повторение прошлого, трафарет, революционный шаблон, и до такой степени, что нет ни одного шаблонного изречения о революциях, которое не нашло бы печального подтверждения: «Революция пожирает собственных детей», «Революцию начинают умеренные, продолжают крайние, завершает реставрация» и т. д.»

Можно лишь дополнить, что в России реставрация затянулась; в России все процессы имеют обыкновение тянуться долго и болезненно, принося дополнительные страдания народу, ― будь‑то революция, война или обычные реформы.

События XX в. жестоки, но стали ли они уроками? Мир по‑прежнему не понял, что с либерализмом надо обходиться крайне осторожно: лучше завинтить гайку в колесе до упора, чем отпустить на несколько витков и продолжать движение.

В качестве избирателя мы имеем того самого среднего человека, ― как и прежде в его руках судьба страны, Европы, мира. Испанский социолог детально разбирает характерные черты «заурядного» человека, ставшего хозяином жизни. Выводы неутешительные:

Возник портрет, который «напомнил нам о некоторых недочеловеческих типах, таких как избалованный ребенок и мятежный дикарь, то есть варвар. (Нормальный дикарь, наоборот, крайне послушен внешнему авторитету ― религии, табу, социальным традициям, обычаям)». Таков плод борьбы либералов многих поколений; за несколько десятилетий он отнюдь не стал лучше. Наоборот. Последствия большевизма и фашизма с успехом забываются средним человеком, а значит мир становится все более открытым для новых кровавых экспериментов.

И еще несколько «дружеских шаржей» Ортеги‑и‑Гассета на массового представителя демократического общества:

«Цивилизация XIX века поставила среднего, заурядного человека в совершенно новые условия. Он очутился в мире сверхизобилия, где ему предоставлены неограниченные возможности. Он видит вокруг чудесные машины, благодетельную медицину, заботливое государство, всевозможные удобства и привилегии. С другой стороны, он не имеет понятия о том, каких трудов и жертв стоили эти достижения, эти инструменты, эта медицина, их изобретение и производство; он не подозревает о том, насколько сложна и хрупка организация самого государства; и потому не ощущает никакой благодарности и не признает за собой почти никаких обязанностей».

Кого напоминает это описание? Да ведь перед нами плебей времен поздней римской республики! Требующий хлеба и зрелищ, не работающий ― потому что работа ― удел рабов, ничего не умеющий, кроме как продать свой голос на выборах, но твердо убежденный, что государство обязано о нем заботиться. Да! Это портрет древнего бездельника накануне гибели республики! Он ее и погубил.

Конец света будет

Прогнозы вещь неблагодарная. Мы ругаем, на чем свет стоит, синоптиков, неверно предсказывающих погоду на следующий день. И не перестаем слушать их прогнозы. Человек непременно желает знать будущее, и даже будучи сотни раз обманутым, он, затаив дыхание, выслушивает очередное пророчество.

Не переведутся и предсказатели: их профессия неблагодарная, но, в то же время, высокодоходная. Они кормились при любом правящем доме, и нынче своим особым чутьем находят того, кто имеет достаточное количество денежных знаков и готов платить за их не тяжкий труд. Впрочем, он бывает опасным… Английскому королю Иоанну Безземельному один ясновидящий предрек кончину в следующем году. Обреченный король долго готовился к смерти, но после благополучного празднования очередного Нового Года, Иоанн, не менее живой, чем накануне его, приказал содрать кожу с незадачливого прорицателя.

С тех пор наказание стало гораздо мягче, а прогнозы один другого страшнее. Органы массовой информации переполнены сообщениями о грядущем конце света. Это событие воспринимается как неизбежное; вопрос в том, когда и что явится причиной гибели Земли и землян.

Нефть ― один из самых необходимых сырьевых продуктов для человечества… на сегодняшний день. Из‑за черного золота совершаются государственные перевороты и ведутся войны, от колебаний цены на нее зависит соотношение основных мировых валют (а российского рубля в большей степени), в деловых новостях непременно указывается ее цена на основных биржах. На волне популярности этого ископаемого получи человечество невеселый прогноз! Уже скоро ее потребление превысит производство, а это приведет к глобальному упадку мировой экономики. И произойдет это скорее, чем ожидают миллионы автолюбителей, выбирающих сегодня железного друга в автосалонах. Как утверждают предсказатели от экономики, с ее острой нехваткой человечество столкнется в 2015 г. Однако сильно переживать не стоит, ― прогресс не стоит на месте, решит он и проблему черного золота (в Бразилии машины давно работают на спирту).

Много нервных клеток стоит человечеству проблема глобального потепления. Особенно волнуются жители приморских стран: ведь именитые ученые предрекают таяние «шапок» Южного и Северного полюсов (собственно, утонуть должна вся земля со временем, но они‑то пойдут ко дну первыми).

Но вот окончилось самое жаркое лето за последние 100 лет ― лето 2010 г. И что мы читаем в сентябре? Оказывается, метеорологи предполагают, что зима 2010–2011 гг. может стать одной из самых суровых в Европе за последнее тысячелетие. Причина в том, что теплому атлантическому течению ― Гольфстриму ― надоело обогревать старушку‑Европу. Скорость движения вод Гольфстрима за несколько лет снизилась в два раза, и теперь оно не в состоянии компенсировать поступающий из Арктики холод. «Если Гольфстрим полностью исчезнет, то Европу ждет ледниковый период, а в Скандинавии возможно образование крупного ледника», ― приходит к выводу польский ученый. Мерзнуть не очень хочется, но, похоже, эта неприятность отменяет предыдущую катастрофу: всемирный потоп откладывается, а если зимой станет совсем невмоготу, в магазинах готовой одежды появятся брюки, рубашки и галстуки с электрическим подогревом.

Новой причины будущей катастрофы долго искать не нужно. В очередной ленте новостей профессор микробиологии Франк Феннер из Австралии заявляет, что человечеству осталось не более 100 лет. Австралиец не приводит сложных астрологических выкладок, не ссылается на древние пророческие книги; его выводы просты, понятны, а оттого, вызывают доверие читателей. Он считает, что главной угрозой земной цивилизации является слишком большая численность населения, которая продолжает расти, и, соответственно, поднимается уровень потребления. В поисках средств для жизни человечество проявляло излишнее усердие, ― это привело к многочисленным экологическим катастрофам, а в ближайшем будущем станет причиной резкого изменения климата.

«Уже сейчас, когда население Земли близится к 7 миллиардам, во многих местах планеты наблюдается нехватка воды и пищи, ― статья передает основные тезисы Франка Феннера. ― При сохранении современных темпов прироста населения острая нехватка ресурсов приведет к военным конфликтам, которые только усугубят проблему голода из‑за уничтожения плодородных земель и ускорят изменение климата из‑за неконтролируемых выбросов парниковых газов и уничтожения лесов. Знаменитый микробиолог считает, что исправить ситуацию уже невозможно, и человечеству следует готовиться к худшему сценарию».

С экологией, и впрямь, дела неважные. Авария на нефтяной скважине в Мексиканском заливе (22 апреля 2010 г.) показала, как мало нужно, чтобы отравить мировой океан (некоторые наблюдатели считают, что катастрофа еще более «затормозила» упоминаемый выше Гольфстрим). Летом 2010 г. Москва задыхалась от дыма горящих болот, осушенных в свое время по воле «партии и советского народа».

Но, будем надеяться на лучшее: скважину, в конце концов, заделали, пожароопасные подмосковные болота подвергнут затоплению, а мир всерьез занялся экологией. С едой вопрос тоже решится. В новостях промелькнуло сообщение, что ученые собираются спасать человечество от голодной смерти с помощью трансгенных продуктов. Они рассчитывают это сделать с помощью африканского злака сорго. С помощью генной инженерии выводится новый сорт этого растения, который будет содержать все необходимые человеку вещества, минералы и витамины. Пока обыватели и журналисты спорят о пользе и вреде генетически измененных продуктов, Билл Гейтс уже вложил в проект супереды 20 миллионов долларов.

Россию подобные проблемы и вовсе не должны беспокоить. Но перспективы у нее не радужные, ― даже при наличии огромных запасов нефти и необъятных посевных площадей. Лежат они в другой плоскости. Проблема в жизненных силах, которые нужно питать точно так же, как электромобиль, ― так, как православие питало Византию, как оно учило смотреть в будущее без страха, а не искать гены, ответственные за продолжительность жизни.

Еще одна беда России – она та же, что и у добропорядочной Европы: старение нации и сокращение доли коренного населения. Число эмигрантов и их потомков уже в ближайшее время количественно превзойдет тех, кто считает себя настоящими французам, немцами… в общем, представителями титульной нации. Сейчас в Германии проживает 15 миллионов мусульман.

Франция первой ощутила неумолимо надвигающуюся катастрофу в лице эмигрантов, которым чужда местная христианская культура и ценности европейской демократии. Сотни пылающих автомобилей на улицах красивейших европейских городов красноречиво дали понять перспективу. Вслед за Францией многие соседи пытаются запретить ношение паранджи в общественных местах. Франция пошла еще дальше: летом 2010 г. она начала массовую депортацию цыган, прибывших из Румынии и Болгарии. Страна нарушила и права человека и законы Европейского Союза о свободном перемещении граждан внутри его, но не собирается прекращать высылку нежелательных лиц.

Пусть австралийского профессора не беспокоит и рост численности населения России. Его нет. А это крайне опасно для страны. Сокращение рождаемости, рост числа абортов, количественное и качественное увеличение пороков общества, ― в общем, ситуация, когда человек живет только сегодняшним днем. В итоге получается, что сегодняшняя Россия ― это Рим и Константинополь накануне своей гибели.

Наиболее вероятную причину катастрофы нашей цивилизации давным‑давно описал Ортега‑и‑Гассет:

«Цивилизация по мере своего развития становится все сложнее и напряженнее. Проблемы, которые она ставит перед нами, невероятно запутаны. Людей, способных решать эти проблемы, становится все меньше. Послевоенный период ― разительный тому пример. Восстановить Европу нелегко, и рядовой европеец, по‑видимому, не сможет с этим справиться. Дело не в недостатке средств, дело в недостатке голов.

Несоответствие между сложностью проблемы и наличными средствами будет все обостряться до тех пор, пока не найдут выхода; вот основная трагедия нашей эпохи. Благодаря здоровым и плодотворным принципам, на которых построена наша цивилизация, она все время повышает свою производительность и количественно, и качественно, так что уже превосходит потребительскую способность нормального человека ― вероятно впервые за всю историю цивилизации. Все прежние цивилизации погибали от несовершенства начал, на которых они были построены. Теперь европейская цивилизация шатается по обратной причине.

… в наши дни сам человек не выдерживает. Он не в состоянии идти в ногу со своей собственной цивилизацией. Жутко становится, когда слышишь, как сравнительно образованные люди рассуждают на повседневные темы. Словно крестьяне, которые заскорузлыми пальцами пытаются взять со стола иголку, они подходят к политическим и социальным вопросам сегодняшнего дня с тем самым запасом идей и методов, какие применялись 200 лет назад для решения вопросов, в 200 раз более простых».

Как ни парадоксально, но избыток материальных благ, а не их недостаток, грозит погубить нашу цивилизацию. Недавний финансовый кризис только подтвердил выводы испанского социолога: человечество не в состоянии купить то, что произвело. Непроданные товары давят на мировую экономику; ситуация напоминает восточную сказку про падишаха, которому мало было золота до тех пор, пока оно не засыпало скрягу с головой.

Интенсивность сегодняшней жизни возросло многократно, и сама человеческая жизнь проходит за мгновенья. Огромное количество людей не успевает вписаться в бешеный ритм и оказывается за бортом. В наш цивилизованный век поражает наличие огромнейшей армии бездомных, детей‑беспризорников, алкоголизация страны принимает ужасающие масштабы. Еще недавно наркомания считалась чужой болезнью, но сейчас, по информации института им. Сербского, от наркотиков ежегодно умирает более 100 тысяч россиян. Они не успевают освоить правила игры, и спасение ищут в приближении своей смерти.

Еще одно удивительное явление мы наблюдаем в наши дни: преуспевающий бизнесмен бежит с семьей из столицы в тайгу, популярная актриса исчезает на несколько лет, а затем вместе с детьми обнаруживается на диком пляже Индийского океана, актер бросает работу на пике карьеры и селится в глухой деревне… Они бегут с корабля, который мчится навстречу айсбергу. Трудно даже представить, что будет с земной цивилизацией, если прогресс будет продолжаться нынешними темпами. Несмотря на все достижения, мировой финансовый кризис 2009 г. явился полной неожиданностью, и никто не смог его предотвратить.

Впрочем, главную причину социальных бедствий нужно искать не в интенсивности жизни, и не во внезапно нахлынувшем кризисе. Утрата духовности губит нас; причем, это болезнь не только России, которая в XX в. подверглась всем ударам по шкале социальных землетрясений, благополучный Запад постигла та же болезнь. Как ни странно, повышение жизненного уровня ведет к падению нравственности. Человек имеет все возможности превратить свою земную жизнь в рай (в его понимании), ему незачем заботиться о своей духовной составляющей. Вначале свобода от всяких моральных норм, полное духовное раскрепощение вызывает восторг. Но вот запретный плод съеден, и далее наступает пустота. Все чаще случаются техногенные и природные катастрофы, а с ними приходит к человеку сегодняшнему неуверенность в дне завтрашнем; хозяин жизни не понимает: для чего он живет, в чем смысл его существования. «Ибо жить ― значит делать что‑то определенное, выполнять задание; и в той мере, в какой мы уклоняемся от этого, мы опустошаем нашу жизнь, ― анализирует изменения в человеке толпы Ортега‑и‑Гассет.― Вскоре люди взвоют, как бесчисленное множество псов, требуя властителя, который налагал бы обязанности и задания».

Так когда будет конец света? Этого не знает никто, и только шарлатаны могут называть реальные цифры. Конец света наступит внезапно ― таков самый точный прогноз. Но у человечества есть выбор: либо его приблизить, либо отодвинуть на неопределенное время. Бог дал человеку широчайшую свободу выбора, и только от человека зависит будущее планеты. А все предполагаемые причины катастрофы можно устранить.

Россию задуматься о будущем обязывает почтенный возраст: со времен крещения Руси прошло 1022 года. Возраст старческий, близкий к критическому. Напомним, что Рим просуществовал 1229 лет: основан в 753 г. до н. э. ― в 476 г. н. э. был свергнут последний император; Византия продержалась 1058 лет: с 395 г. по 1453 г.

Наше сегодня

Византии было дело до всего, даже самый маленький и далекий народ удостаивался ее внимания. В XXI в. Россия, кажется, проснулась и по примеру далекой матери стремится везде обозначить свое присутствие. Она отнимает одну позицию за другой у мирового диктатора ― США. В воздухе витают планы уничтожения всем надоевшего доллара; проекты перехода на национальные валюты, казалось бы, вот‑вот осуществятся. Крепнут связи с поднимающимися гигантами: Китаем, Индией, Бразилией. Но вот рубль укрепился и стабилизировался, и можно прекратить кусать доллар (оказывается, его никто и не собирался пока сваливать). Америка стала покладистее, теперь можно и с ней пообщаться: российский президент с аппетитом поедает гамбургеры с первым чернокожим Президентом США. Это по‑византийски!!! Не пытаться наживать врагов, и уживаться со всеми!

Стали интереснее новостные программы: Россия перестала плыть по течению и теперь с любопытством смотрит по сторонам. Страна защищает свои геополитические интересы (и довольно успешно) на пространстве от Северного полюса до Южного; более того, Россия не удовлетворяется сиюминутной выгодой, а заботится о далекой перспективе.

Сегодня мир потихоньку выбирается из финансового кризиса. Заработали на полную мощь фабрики и заводы, институты и лаборатории изощряются в изобретениях, которые способны удивить, восхитить потребителя с возрастающей покупательской способностью. Красочная реклама направит в нужное русло интересы добропорядочных обывателей. Ее механизмы тоже совершенствуются, лишь человек никак не растет вместе с техническим прогрессом. Более того, сегодня мы наблюдаем поразительное оболванивание личности. Нынешний человек появляется на свет, чтобы заработать денег, купить требуемое количество материальных благ, (если повезет) насладиться жизнью и уйти в никуда.

Несколько десятков лет назад мы удивлялись, как американские школьники могут не знать: кто и с кем воевал во Вторую мировую войну; некоторые столицей своей страны вместо Вашингтона называли Нью‑Йорк. Увы! Сегодня познаниями начинают удивлять школьники республик, появившихся на развалинах Советского Союза. Хуже всего то, что узость интересов человека нынешнего стало нормой, и вся жизнь построена так, чтобы человек не имел ни желания, ни возможности развиваться.

Каждое лето я стараюсь найти две недели на поездку в Крым. Отдых у моря ни с чем не сравнишь, и ничем не заменишь. Кроме моря, солнца и богатого йодом воздуха, Крым имеет колоссальное множество неповторимых исторических памятников. Какие только народы не прошли по его горам и равнинам: скифы, греки, римляне, византийцы, печенеги, славяне, татары, армяне… На каждом шагу здесь памятники различных цивилизаций и народов. Каждый раз я путешествовал по новому маршруту в этом огромном музее под открытым небом. Можно целый день бродить среди раскиданных на десятки километров остатков крепостных сооружений Кафы – столицы генуэзских владений в Крыму (ныне это Феодосия); еще один выдающийся памятник архитектуры мирового масштаба ― генуэзская крепость в Судаке ― по ее величине и сохранности нет равных оборонительных сооружений на просторах СНГ. В Севастополе невозможно не посетить остатки древнегреческого города Херсонеса; берег моря здесь буквально усеян черепками разбитых античных амфор. Чисто случайно забрел на прекрасно сохранившееся воинское кладбище времен Крымской войны (1853–1856 гг.) и героической обороны Севастополя. Мраморные монументы, созданные на века и тысячелетия, с перечислением погибших свидетельствовали о том, что старая Россия бережно хранила память о своих героях. Познавательной оказалась поездка в Керчь, с посещением руин Пантикапея ― столицы античного Боспорского царства, а также византийского храма Иоанна Предтечи (X в.), скифского царского кургана и аджимушкайских каменоломен ― памятника недавней войны.

В 2010 г. я решил не изменять традиции и, обосновавшись на отдых в Судаке, стал планировать экскурсии по окрестностям. У представителя местной турфирмы я получил распечатку 56 экскурсионных маршрутов и занялся выбором наиболее интересных. После недолгих колебаний остановился на поездке в Чобан‑Куле ― к средневековой башне (ее построили знаменитые генуэзские феодалы‑разбойники братья ди Гуаско), и здесь же: посещение остатков римского укрепления I в. до н. э. Что может быть интереснее??? Оказалось, я выбрал невозможное: этого маршрута не существует уже два года, так как иссяк поток желающих туристов. Вместо него появилось множество экскурсий в совхозы, производящие вина ― с последующей дегустацией. Зачем мне знать процесс производства вина, если я не занимаюсь промышленным шпионажем и не собираюсь производить сей напиток в огромных масштабах? Зачем тратить день драгоценного отдыха на получение информации, которая мне нужна как телеге пятое колесо? Но, к сожалению, народ проголосовал гривнами, и результаты «референдума» не в пользу исторических памятников.

Народу неинтересно, какая сила привела римского легионера на берег Крыма, а его брат в это время строил крепость в Англии или на территории Туниса (тогда ― римская провинция Африка). Поразительно, куда мог завести великий римский дух! У человека нынешнего неизмеримо больше возможностей, чем у римлян, но желание познавать мир почему‑то ограничивается посещением дегустационного зала. Не постичь там силу и мощь римского духа, когда‑то покорившего мир; не найти там национальной идеи, способной объединить народ, который в свою очередь сделает великой свою страну. «Истина в вине», ― это всего лишь латинская шутка. Бутылка с пьянящей жидкостью может объединить, сделать братьями троих человек, но только на время, пока не станет сухим ее дно. Возникает вопрос: куда идем?

Вспомнились слова одного философа: «Человек силен и велик настолько, насколько силен и велик идеал, который он несет в душе». Мелкие идеалы, мечты, желания могут родить только серое ничтожество.

Кажется, все страны заняты выведением безликого массового человека с узким кругом интересов. Таким человеком легко управлять, но в определенный момент именно он поднимет на щите очередного Гитлера, Наполеона, Цезаря, Сталина, и мир займется выяснением в кровавой бойне: чей серый человек лучше.

Часто доводилось слышать, что отдыхать в Крыму не престижно, не интересно. Говорили даже те, кто никогда там не был. Толпа ― она всегда заблуждается. Как ни прискорбно, в России сейчас нет гражданского общества, ― есть большая толпа в 140 миллионов человек. И не она избирает президента и определяет путь развития страны, ― это делает телевизор. Пожалуй, даже бесполезно рассуждать: какая форма правления больше подходит России ― демократия западного типа или ей необходима жесткая рука. Не поможет ничто, пока люди не захотят стать людьми.

Сегодняшнего человека нельзя назвать человеком разумным. Он не интересуется прошлым, не задумывается над будущим, и даже текущие проблемы он не может решить без посторонней помощи. Новый вид, рожденный техническим прогрессом, можно назвать человеком беспомощным. Ему требуется помощь психоаналитика, чтобы решить текущие затруднения, ― целые стаи ясновидящих, предсказателей и прочих шарлатанов решают: что ему делать завтра. Он разучился отдыхать: над его развлечением трудятся специально обученные люди. Человек беспомощный в своей жизни осваивает одну операцию, за которую ему платят деньги, которые, в свою очередь, он должен потратить так, как советует реклама. Попади современный человек на необитаемый остров, и ему придет конец раньше, чем появится Пятница… Если, конечно, с ним не окажется книги Даниэля Дефо с историей о Робинзоне Крузо… Хотя вряд ли ― сегодня рекомендуется читать совсем другую литературу.

Но еще не все потеряно, несмотря на пережитые катастрофы и потрясения, которые достались России за последнее столетие. Ведь, что не убивает – делает сильнее. Пережитые испытания и трудности делаю мудрее, опытнее – и человека и страну. Недаром старец Филофей предрекал, что Москва будет последней защитницей православия, защитницей духовности. При всем желании большинства населения достичь западного уровня жизни, России стоит подумать: а надо ли это? Запад еще ближе подошел к краю пропасти.

На католическом сайте попалась на глаза статья: «Российские католики заинтересованы в сильном православии». Генеральный секретарь Конференции Католических Епископов России ксендз Игорь Ковалевский признал, что в силу своей малочисленности католическая община России может развиваться только опираясь на православную церковь. Что ж, такое заявление могут только приветствовать христиане мира, ― это благой шаг навстречу родственной церкви. Остается надеяться, что католическая церковь поддержит православную сестру в традиционно католических странах, где положение церквей обратное. А там… впереди… возможно и получится настоящее единение христианского мира – то, что не удалось в свое время Константинополю и Риму.

Вместе с тем католический священник признал, что Европа сегодня требует повторной евангелизации, поскольку постепенно теряет свои христианские корни: «Это очень серьезная проблема, главный вызов современной европейской культуры ― ее антирелигиозность».

Заключение

Византийская империя погибла, ― рухнула закономерно и предсказуемо, ибо нет на земле вечных империй. Однако ее живое дыхание мы чувствуем и сейчас; опыт Византии будет востребован столько, сколько будет стоять мир. И сегодня и завтра будут актуальны выводы крупнейшего знатока византийской истории ― Шарля Диля:

«Так погибла Византийская империя после тысячелетнего периода своего славного существования. В течение веков она была оплотом христианства против ислама, защитницей культуры против варварства, воспитательницей славянского Востока, и ее влияние широко распространялось не только на Востоке, но и на Западе. Даже тогда, когда Византия пала и перестала существовать как государственный организм, она продолжала оказывать и оказывает еще и поныне могучее воздействие на весь восточный мир. От окраин Греции до глубин России все народы Восточной Европы ― турки и греки, сербы и болгары, румыны и русские ― сохранили живую память о традициях исчезнувшей Византии.

Вот почему эта древняя история, довольно плохо известная в наши дни, несколько забытая, вопреки общераспространенному мнению никак не может быть названа мертвой историей. Ее глубокие следы можно обнаружить и в идейных течениях и в политических планах. Именно поэтому византийская культура заслуживает внимания в двух отношениях: для нас интересно и то, чем она была сама по себе, и то, что она вносит в историю нашего времени».

Каким по счету Римом можно назвать нынешнюю Россию? Пятым? Ведь империей являлся Советский Союз ― с его непомерными амбициями и необъятной территорией. Нет, отдадим должное старцу Филофею… Советский Союз был проектом, ведущим в аппендикс. Россия выбралась из этой ловушки, не без потерь, и пытается вернуться в рамки Третьего Рима.

А как же разговоры об обреченности планеты, прогнозы скорого краха России. Так ведь им вторая тысяча лет. В Древнем Риме практически каждое поколение ругала молодежь, констатировало падение нравов и обещало скорую гибель государства. В 1930 г. точно такие же прогнозы приходилось слышать со всех сторон Хосе Ортега‑и‑Гассету. И он приложил немало усилий, «чтобы опровергнуть те жалобы и вздохи по поводу упадка (в особенности на Западе), которые наводнили последнее десятилетие… Но можно ли тогда говорить об упадке Запада? Ни в коем случае. Ведь это упадок относительный, частичный, захватывающий лишь второстепенные элементы истории, культуру и нации. Есть только один вид абсолютного упадка ― убывание жизненной силы; и существует он лишь тогда, когда мы его ощущаем».

Убывание жизненной силы можно почувствовать в сравнении, оценить по силе ностальгии по так называемому «золотому веку», по восхищению идеалами прошлого времени. Единичные старческие вздохи, что «при Брежневе было лучше», вызывают лишь улыбку. Россияне смотрят не в прошлое, но в будущее, а значит, не будем законченными пессимистами и мы.

«Москва – Третий Рим» – доктрина слишком привлекательная, чтобы кануть в безвестность. Могут и должны меняться лишь пути ее реализации… В римском сенате почетное право первым высказаться имел принцепс – старейший из бывших цензоров. 21 декабря 2011 г. состоялось первое заседание Государственной Думы, его открыл самый пожилой из парламентариев – 87‑летний бывший секретарь ЦК КПСС Владимир Долгих. Традиция, однако…

Content

Геннадий Левицкий
Византийский путь России

Предисловие

Византия и Русь. Второй Рим

Вечный Рим: жизнь после смерти

Русские под Константинополем

Вселенская империя

Неизвестные крестоносцы

Искусные ловцы душ

Альковная дипломатия

Князь Владимир

Византийское содружество

Брат на брата

Византия и Русь в 1054 году

Владимир Мономах

Русский след византийского авантюриста

Время катастроф

Яса Чингисхана

Католичество и православие

Денежный мешок

Тучи сгущаются над Византией

Надежды, которые не сбылись

Флорентийская уния

Падение титана

Россия. Третий Рим

Наследница Византии

Триумф крови византийских императоров

Под дамокловым мечом

Первые Романовы

Петр I и его новый порядок

Екатерина II (1762–1796 гг.) и Александр I (1801–1825 гг.)

Крепостничество

Добро в России наказуемо

После катастрофы. Четвертый Рим

Это конец, но не гибель

Вселенская империя по‑большевистски

О бедности православных христиан

Идеальное государство: реальность или утопия?

Конец света будет

Наше сегодня

Заключение